/ / Language: Русский / Genre:adv_history, / Series: Секрет Жермены

Секрет Жермены

Луи Буссенар

В книгу популярного французского писателя Луи Буссенара (1847–1910) вошел впервые переведенный на русский язык авантюрный роман «Секрет Жермены», напоминающий по увлекательности произведения Э. Сю.

rufr С.Пестель9984448d-1eb7-102e-8c85-03b37944e8c0 adv_history Louis Boussenard Le Secret de Germaine fr Roland doc2fb, FictionBook Editor Release 2.5 2010-10-01 OCR Roland 07afd5dd-1eb8-102e-8c85-03b37944e8c0 2 Собрание романов.– Секрет Жермены: Роман Ладомир Москва 1994 5-86218-002-8

Луи Анри Буссенар

Секрет Жермены

Часть первая

ЖЕРТВА

ГЛАВА 1

– До свидания, мадемуазель Артемиз![1]

– Не лучше ли пожелать доброго утра, ведь скоро уже час пополуночи. О Господи! Как быстро бежит время!

– Вам кажется быстро, мадемуазель? – сказала Жермена, подавляя зевоту. – Однако день был очень долгим, мы работали восемнадцать часов.

– Вы недовольны? Два франка пятьдесят сантимов[2] в день и полтора за сверхурочные – четыре франка! Где вам столько заплатят?

– Я не жалуюсь, – еле слышно произнесла Жермена.

Она представила, как далеко идти от авеню Оперы до пересечения улицы Поше с кольцевым бульваром, а ведь в восемь надо быть снова здесь… Не выспаться…

– Вот, возьмите сорок су на извозчика. Надеюсь, мадам Лион не побранит меня.

– Благодарю и до свиданья, мадемуазель.

– До свиданья, Жермена.

В то время как работница, несмотря на усталость, быстро спускалась по лестнице со второго этажа, где располагались портнихи мадам Лион, старшая мастерица, мадемуазель Артемиз, думала об этой девушке.

Мадемуазель Артемиз, претенциозная тридцатилетняя девица, худая и плоскогрудая, он пыталась исправлять недостатки фигуры с помощью толщинок из ваты, шила себе экстравагантные платья, нещадно злоупотребляла косметикой – напрасные усилия. Было легко представить, как через десять лет она иссохнет, превратится в типичную продавщицу где-нибудь в лавке поношенной одежды.

«Как она глупа, эта Жермена, – в какой уж раз думала Артемиз, поглядев той вслед, – будь я на ее месте, у меня… Лошади, экипажи, бриллианты, тысячи франков на расходы… А девчонка предпочитает жить в мансарде[3], таскаться через весь город в мастерскую при любой погоде, завтракать порцией жареной картошки на два су, гнуть спину до полуночи, не знать никаких развлечений. А ведь в эту Золушку взаправду, кажется, влюблен граф Мондье. Не далее как вчера он говорил, что не пожалел бы миллиона ради обладания ею. В самом деле, непростительно быть такой красавицей и в то же время дурой! Скажите на милость, экая добродетель!»

А Жермена быстрой, легкой походкой шла по асфальту пустынных улиц, думая о том, как ждет мать, как встретит ласковым словом и нежным поцелуем. Думала о младших сестрах Берте и Марии, те, наверное, уже спят, умаявшись. А завтра восьмое октября, срок уплаты за квартиру, тяжелый день для бедных людей. Собрала ли мама эти жалкие монеты?

Бедная мама! Зимой она разносит по квартирам горячий хлеб, весной торгует с тележки овощами и еще ведет все домашнее хозяйство – стряпает, стирает, чинит одежду, чистит платья и обувь, в каких ее девочки ходят в школу или на работу. Хорошо, что она, Жермена, может приносить в дом хоть что-то, несмотря на то, что ей бывает очень трудно. Вот и сейчас она старается идти побыстрее и сэкономит гроши, данные ей на извозчика. Целых четыре франка, да еще сорок су. Как будет им рада бедная мама!

Запоздалые прохожие смотрели в лицо, оглядывались, отпускали пошлые остроты. Пусть. Да, ей восемнадцать, и она красива, и сколько она слышала предложений… Правда, почему-то не о замужестве, нет, а о другом, постыдном и циничном. Она противопоставляет равнодушие и не демонстрирует оскорбленной невинности, подобно богатым, прикрывающимся личиной высокомерия и приличия, сидя в гнездышке, устланном пухом из крыльев ангела-хранителя.

Целомудренность, так же как и порочность, иногда бывает врожденным качеством души, и тогда она непобедима.

Но одного из ее поклонников, кажется, ничто не могло заставить лишиться надежды на успех – графа Мондье.

Очень богатый, пожилой, сорокапятилетний вдовец, отец прелестной девушки, любимой заказчицы мадам Лион, был, как он уверял, без ума от Жермены. Она уже боялась порывов его страсти, его преследований. Его настойчивые взгляды, то умоляющие, то дерзкие, пугали ее, щедрые обещания оставляли равнодушной. Хотя нет, все-таки льстили, но ведь это не любовь, это вовсе другое, грязное, омерзительное.

Слава Богу, сегодня она избавилась от старого ловеласа[4], он каждый день поджидал на выходе из мастерской, чтобы выразить восхищение, пригласить куда-то. Но в такой поздний час граф изволит почивать, смешливо подумала она и почти сейчас же услышала его низкий, слегка дрожащий от возбуждения голос:

– Жермена!

Девушка обернулась, увидев в отчаянии, что на улице ни души. Граф властно взял ее за руку.

– Жермена, выслушайте меня! – сказал он, отбрасывая сигару. – Надо ли тысячный раз повторять, как я люблю вас? Еще и еще говорить, что я положу мое состояние к вашим ногам, обеспечу счастливую жизнь вам и близким?

– Оставьте меня в покое!

– Хорошо! – все более возбужденно продолжал граф. – Есть еще одно, чего я пока не предлагал – моего имени! Жермена, хотите ли стать графиней Мондье? Хотите быть моей женой?

– Но, месье, почему бы вам не начать с этого, – сказала она спокойно, хотя что-то дрогнуло в ней.

– Вы меня победили, Жермена. Я не могу жить без вас!

Девушка инстинктивно почувствовала фальшь в тоне поклонника и холодно ответила:

– Я… Быть графиней?.. Такое случается только в романах.

– Жермена! Я говорю искренне, клянусь вам!

– Если вы любите настолько, что хотите жениться, то почему же делали столько бесчестных предложений?.. Почему пытались купить меня как продажную девку?

Взбешенный тем, что его разгадали, Мондье резко сменил тон:

– Коли так, прощайте! Вернее, до свиданья и пеняйте на себя за то, что может случиться.

Он повернулся и пошел к легкой двухместной карете, ждавшей на углу.

Перепуганная Жермена бросилась бежать по улице Клиши и, задохнувшись, вся в поту, остановилась около улицы Лакруа. Через десять минут она могла быть уже в безопасности. Девушка уже добежала до улицы Поше, пустынной и грязной, застроенной серыми домами. Оставалось пересечь улицу Эпинет, и ночное путешествие по Парижу закончено.

Метрах в двухстах от своего дома она встретила крытую повозку, что потихоньку двигалась вдоль улицы. Возница, казалось, дремал на козлах.

Когда девушка поравнялась с экипажем, кучер остановил лошадь, спрыгнул на землю и открыл дверцу, будто приехав по назначению. С ошеломляющей быстротой он втолкнул Жермену в экипаж.

Вырываясь, она закричала:

– Помогите!.. Убивают!..

В этот момент бедняжка увидала вдали огонек велосипеда, подскакивающий по неровной мостовой, и услышала позвякивание велосипедного звонка.

Жермена снова отчаянно крикнула:

– Помогите!

Кучер грязно выругался, захлопнул дверцу, тронул вожжами, бормоча:

– Проклятая девка! С такой нелегко справиться. Желаю удовольствия хозяину.

ГЛАВА 2

Крик девушки услышал одинокий велосипедист.

«Да ведь это голос Жермены! – мгновенно сообразил он. – Скорее в погоню!»

Экипаж с грохотом несся по улице и уже приближался к бульварному шоссе.

Что есть мочи нажимая на педали, владелец двухколесной машины мчался за ним, но крупную породистую лошадь догнать не удавалось, все время оставалась дистанция в сто пятьдесят – двести метров.

Так и мелькали старинные ворота, мосты, редкие фонари, особняки богачей, темные витрины магазинов, фонтаны… Карета сворачивала в переулки, снова оказывалась на широких улицах, случайные прохожие шарахались, не обращая внимания на призывы велосипедиста:

– На помощь!.. Спасите!.. Остановите экипаж!..

Напрасная надежда. Экипаж вихрем пронесся мимо стражи, призванной задерживать выезжающих из города. Стражник даже протянул было руку, чтобы остановить велосипедиста, кричавшего что-то невразумительное, но и тут поленился.

Было уже два часа ночи.

Когда миновали мост, молодой человек опять хотел позвать на помощь, но возница направил экипаж по окраине и оставил в стороне последние строения.

Выехали на проселочную дорогу, здесь никаких прохожих вообще не предвиделось.

Кучер придержал лошадь, вынул револьвер и стал ждать. Затем хладнокровно прицелился в фигуру, едва освещенную фонариком, и выстрелил. Велосипедист не смог удержаться и вскрикнул. В ответ раздался жалобный вопль из кареты.

– Получил свое, – сказал возница с отвратительным смехом. – Патрон, может быть, его прикончить?

– Поезжай! – приказал из экипажа повелительный голос.

Отважный велосипедист, раненный в левое плечо, не упал и продолжал следовать за экипажем.

«Пусть я умру, – твердил он себе, – но узнаю, куда повезли Жермену эти бандиты. Я хочу непременно выжить, чтобы спасти ее или отомстить».

Ему казалось, что гонка продолжалась очень долго, когда он почувствовал: по левую сторону течет река, вероятно, Сена, тянуло влагой и запахами береговой растительности.

С каким удовольствием погрузился бы он сейчас в прохладную воду, чтобы снять усталость и обмыть рану. Но надо было во что бы то ни стало ехать, дабы не потерять негодяев из виду.

Наконец экипаж остановился у низких строений, сгруппированных около высокого дома на косогоре.

Молодой человек слез с велосипеда, прислонил его к кусту и сам в полном изнеможении прилег. Со скрежетом отворились решетчатые ворота, и похитители въехали на просторный двор. Раздался бешеный лай собак. Кучер спрыгнул с козел и позвал:

– Бамбош!

– Тута, – ответил дурашливым голосом парень, стоявший у ограды.

– Малый, за нами кто-то увязался от самого Парижа. Возьми-ка Турка и Сибиллу и пройдись посмотреть, не скрывается ли он поблизости.

– Ладно, папаша, а если найду, что с ним сделать?

– Сделай, чтоб не отсвечивал. Лезет не в свое дело, хозяин этого не любит.

Тот, кого назвали Бамбошем, свистнул и позвал:

– Турка, Сибилла, ко мне! Взы… Взы… Ищите, собачки мои, ищите.

Огромные псы с колючими ошейниками ринулись вдоль реки. Скоро они учуяли посторонний запах и рыча побежали к кусту, где спрятался обессиленный велосипедист.

– Пиль, Турок!.. Пиль, Сибилла!

Молодой человек не мог отбиваться от злобных собак. Он упал и напоролся на шипы ошейника. Собаки принялись рвать на нем одежду, клыками терзать тело. Слабо вскрикнув, несчастный потерял сознание.

Бамбош, решив, что тот умер, нагнулся и проговорил своим противным голосом: «Ты готов… А?.. Так тебе следует исчезнуть, любезный». При этих словах парень взвалил неизвестного себе на плечо и спокойно бросил тело в Сену – глубина ее в этом месте доходила до четырех метров.

Кучер, отдав жестокое приказание Бамбошу, сказал в открытую дверцу экипажа веселым и подобострастным тоном:

– Осмелюсь, хозяин, предложить передать девицу мне на руки, она, должно быть, сейчас в очень растрепанных чувствах.

Ответа не последовало, зато показалась Жермена. Неподвижную, обмотанную пледом, девушку вынес на вытянутых руках тот, кого Бамбош и кучер называли хозяином Он направился к темному большому зданию среди маленьких домиков.

Миновав прихожую, коридор, вошел в комнату, убранную с известной роскошью, посередине был богато накрытый стол с яствами и винами.

Навстречу поднялась со стула мерзкого вида старуха, низко поклонилась и принялась расточать похвалы красоте девушки.

– Выйдите, мадам Башю, – приказал хозяин, – если вы мне понадобитесь, я позову.

– Всегда к вашим услугам, граф, – сказала та, изобразив на физиономии улыбочку.

Мондье положил добычу на диван и принялся торопливо расстегивать на ней одежду. Потом долго, с жадностью разглядывал прекрасное тело, лежавшее совершенно обнаженным.

Граф сказал прерывающимся от желания шепотом:

– Наконец она здесь. Когда очнется, уже будет моей и ей волей-неволей придется покориться.

Он схватил Жермену в объятия, прижался к бесчувственным губам жадным ртом и унес в альков[5], закрытый плотными занавесями.

ГЛАВА 3

В октябре 1888 года вдова Роллен, мать Жермены, Берты и Марии, жила в пятом этаже в квартирке из двух комнат и кухонки в старом доме на улице Поше.

Четыре года назад семья потеряла мужа и отца, мастера на фабрике пианино фирмы «Вольф и Плейель»

Жермене было тогда четырнадцать. Берте – двенадцать и Марии – десять лет За время болезни кормильца истратили все скромные сбережения, вдова осталась без средств к существованию. Ценой неусыпных трудов она сумела поднять на ноги трех дочерей. Теперь плохие дни остались позади и семья могла, не терпя больших лишений, сводить концы с концами.

Жермена работала в ателье, Берта занималась швейной работой дома, Мария ей помогала. Трудились очень усердно и не жаловались, считая, что такова участь всех бедных людей.

И чувствовали себя счастливыми, как может быть счастливой та семья непритязательных тружеников, где царят мир и любовь.

Минувшей зимой в мансарде над квартирой мадам Роллен поселился восемнадцатилетний юноша – Жан Робер, хорошо сложенный; с приятным выразительным лицом, весьма порядочный и всегда веселый.

Он был найденышем. Морозным вечером его обнаружили полуживым на ступенях театра «Бобино», и впоследствии товарищи дали ему прозвище Бобино, что мальчику понравилось. Подружившись с семьей мадам Роллен, он постоянно по-соседски оказывал вдове услуги. Встретив ее около дома, идущую с ведром к водопроводной колонке, выхватывал ведро из рук и мигом приносил полное на пятый этаж. Поднимал туда же вязанку дров или корзину с высушенным бельем. Ставил под навес ручную тележку, увидав, что мадам Роллен совершенно без ног возвращается после распродажи овощей. Учил девочек милым песенкам, показывая мелодию верным и приятным голосом, рассказывал интересные новости, иногда угощал фунтиком жареных каштанов, дарил дешевый журнальчик или букетик цветов. При этом не отказывался от заботы со стороны семьи Роллен: от мелкой починки рабочей куртки, от небольшой уборки в мансарде, от чистки бензином воротника.

Он любил трех девушек как сестер, но шутя иногда называл Берту будущей женой и с явной нежностью смотрел на милое личико. При этом и мадам Роллен снисходительно улыбалась и думала: «А почему бы и нет! Через три-четыре года он станет очень хорошей партией для дочки, честный, работящий, совсем не гуляка и владеет прекрасным ремеслом».

Жан Робер, по прозванию Бобино, работал в типографии «Молодая республика». Мастер высокой квалификации, он занимался версткой газетного листа и по праву гордился этой специальностью, приличным заработком, часть которого откладывалась для исполнения заветной мечты – покупки велосипеда. Ради этого Бобино отказывал себе в маленьких удовольствиях – рюмочке перед завтраком, хорошем табаке, в покупке книг, в обновлении одежды. И как же он радовался, когда наконец мечта осуществилась. Молодой человек как гонщик летел в типографию на новенькой машине! Он так гордился приобретением, что, кажется, сам президент Франции и все монархи мира уже не возвышались над ним. Было необыкновенно приятно нестись с ветерком, и Жан даже жалел, что типография находится не на другом конце города и он не успевает достаточно насладиться быстрой ездой за время пути.

ГЛАВА 4

Ночь на восьмое октября, такая долгая для Жермены, тянулась еще более томительно для ее матери, с нетерпением ожидавшей возвращения дочки. Мадам Роллен не ложилась, она все время прислушивалась, ожидая услышать звонок в дверь, голос Жермены, отвечающей консьержке, а потом ее легкие шаги по лестнице. После двух часов беспокойство начало расти с каждой минутой, и, когда будильник пробил три часа, тревога дошла до предела.

– Еще не вернулась? – послышался сонный голос Берты из соседней комнаты, где она спала вместе с Марией.

– Нет, девочка, – ответила ей мать, чуть не заплакав.

– Я не слышала, чтобы вернулся Жан.

– Да, ведь правда, – равнодушно сказала женщина, всецело поглощенная мыслью о дочери.

И в самом деле, почему надо беспокоиться о Бобино, ведь он мужчина! А Жермена – восемнадцатилетняя девушка и такая красивая… Идет так поздно и так издалека по Парижу, полному опасных ночных прохожих.

У мадам Роллен оставалась последняя надежда, что Жермену до утра задержали на работе. Есть у нее совесть, у мадам Лион, так изводить молоденьких трудолюбивых бедняжек? И несчастная мать дала себе слово запретить Жермене сверхурочные часы.

Решив пойти рано утром в мастерскую, мадам Роллен легла, но заснуть не смогла ни на минуту. В половине седьмого встала и, как всегда, постучала Бобино, чтобы разбудить, однако против обыкновения молодого человека не оказалось дома. Она очень удивилась. Поцеловала девочек и сказала:

– Больше не могу ждать… Побегу к мадам Лион. Если Жермена придет раньше меня, скажите, что я скоро вернусь.

Берта и Мария сделали все необходимое по хозяйству и с тяжелым сердцем сели за работу.

Пробило десять, потом одиннадцать, наконец, полдень. Скромный завтрак семьи остыл. Девушки даже не решались говорить между собой, боясь разрыдаться.

Раздался звонок в дверь.

– Это они! – Берта бросилась открывать.

Но вошла консьержка спросить плату за квартиру. Берта достала семьдесят франков мелкой монетой, дала их ей и вежливо сказала:

– Мадам Жозеф, напрасно вы трудились подниматься за ними, я бы принесла чуть позже.

Консьержку, разумеется, распирало желание поговорить, но Берта учтиво проводила ее до дверей.

И снова они сидели в тяжелом ожидании, когда в дверь опять постучали, появился мужчина в черной форменной одежде с золотыми пуговицами, на околыше фуражки сияли буквы: О. и Б., что означало, – и это знали все парижане, – «Общественная благотворительность».

Пришелец поклонился с печальным и смущенным видом, отказался присесть и нерешительно спросил:

– Я не ошибся?.. Мадам Роллен… Это здесь?

– Да, месье. Что вам угодно?

– Я – служащий «Общественной благотворительности», Послан по поручению директора госпиталя Ларибуазьер.

– Госпиталя Ларибуазьер… – в недоумении и страхе повторила Берта.

– Да, мои девочки, – сказал незнакомец, испытывая искреннее сострадание. – Я должен вам… Будьте мужественны, милые… Известие тяжелое.

– Сестра!.. Жермена!.. – вскричали в один голос обе. – Поскорее, что с ней?!

– Весть не о сестре, – сказал служащий, он уже догадывался о цепочке несчастий, – а о вашей маме.

– Мама! – Берта пошатнулась.

– Мужайтесь, дети мои, – повторил служащий, поддерживая Берту. – Маму сбила лошадь. Директор госпиталя послал меня сообщить об этом несчастье и разрешит вам повидаться с ней.

– Но она не умрет?! Мама!.. Нет, это невозможно… Она не умрет! Скажите, ведь она ранена не серьезно?..

Человек сказал просто:

– Едем скорее!

В ателье мадам Роллен заставили долго ждать, наконец вышла старшая мастерица мадемуазель Артемиз. Она показалась в дверях, словно министр, одолеваемый просителями.

– Здравствуйте, мадам, – сказала девица обычным неприятным голосом. – Что случилось? В чем дело?

– Мадемуазель, моя дочь не вернулась домой… Я подумала, ее задержали здесь… Я пришла…

– Жермена ушла в час ночи, – прервала ее Артемиз. – Я ей дала два франка на извозчика.

– Ушла! В час ночи, – проговорила совершенно ошеломленная женщина. – Вы точно уверены?

– Да за кого вы меня принимаете? – ответила первая мастерица и зло добавила: – Она, наверное, кого-нибудь встретила по дороге… Этого давно следовало ожидать, такая хорошенькая девушка. Не беспокойтесь, найдется.

– Вы лжете! – возмущенно воскликнула мадам Роллен. – Моя дочь не такая, и, если она не вернулась домой, значит, произошло несчастье.

– Я лгу! – чуть ли не взвизгнула первая мастерица. – Сделайте милость уйти отсюда, и поскорее. Больше ноги Жермены не будет в нашем ателье, к тому же она наверняка нашла работу, которая лучше оплачивается.

Вдова, вся в слезах, вышла. У вокзала Сен-Лазар она не успела посторониться от тяжелого фургона, ее сшибло грудью лошади. Возчик не мог остановить тройку, и упавшей переехало колесами ноги, раздробив бедренные кости. Несчастная только и кричала:

– Мои дети! Мои бедные дети!

Ее тут же отвезли на «скорой помощи» в госпиталь Ларибуазьер, находящийся поблизости, сразу положили на стол. Обе ноги пришлось отнять. Операция прошла благополучно, но доктор считал положение пострадавшей безнадежным. Больную поместили в одноместной палате. Она тяжело страдала, чувствуя, что умирает, и только просила, чтобы ей дали попрощаться с детьми.

Директор госпиталя, уважая последнее желание умирающей, послал на улицу Поше служащего «Общественной благотворительности».

Спустя два часа вдова Роллен скончалась, призывая надрывающим душу криком Жермену и глядя с невыразимым страданием и любовью на двух сироток, оставшихся без всякой опоры в жизни и без средств к существованию.

ГЛАВА 5

Жермена медленно очнулась с чувством разбитости во всем теле и сильнейшей головной болью.

Она смутно припоминала, как вышла из ателье, как ее преследовали, как грубо схватили и похитили…

Потом ей неотчетливо представилось: при каждом ударе сердца в ушах отдавался колесный стук: чьи-то сильные руки держали ее в неподвижности, а рот заткнули так, что она едва могла дышать. Постепенно тарахтенье экипажа затихло, а может быть, девушка перестала слышать, потому что ей вдруг показалось, что она задохнулась. Бедняжка почувствовала, будто умирает…

Эти обрывки пронеслись в памяти мгновенно, и теперь она видела себя в постели обнаженною и с распущенными волосами. Комната заполнена ярким светом, и почти рядом, на низком диване, сидел мужчина и смотрел на нее с восхищением и страстью, но вместе с тем с явной насмешливостью и сытым чувством удовлетворенности. Мужчина был хорошо и тщательно одет, ростом, вероятно, выше среднего, широкий в плечах, с красивыми тонкими руками. Лоб блестел едва приметной залысиной, под густыми бровями светились серые глаза, лицо украшал горбатый нос, похожий на клюв хищной птицы, мелкие острые зубы, расставленные чуть редковато, были приоткрыты в полуулыбке. Физиономию, в общем, следовало охарактеризовать как выразительную и подвижную. Мужчине перевалило за сорок, хотя на смуглом лице почти не встречались морщины и седина едва пробивалась в густой короткой бородке. Крепкая худощавая фигура словно излучала незаурядную физическую силу.

Придя окончательно в себя и тщательно разглядев его, Жермена с гневом воскликнула:

– Граф де Мондье… Подлец!

Граф, видимо, ожидал бурных слез, попреков, угроз, а быть может, просьб – словом, всего, чего можно услышать от девицы, лишенной невинности. Ему не впервой, он держал себя спокойно: расчесывал густую бородку перламутровой гребеночкой и приготовлял банальные утешения, какие обычно говорят в подобных обстоятельствах.

Но эта девчонка оказалась забавной штучкой. Как была, голышом, она встала и подошла к графу. В замешательстве он поднялся с дивана.

«Преступник, похитивший мою честь! Опозоривший меня на всю жизнь!» – примерно это ожидал услышать он и приготовился ответить нечто вроде: «Ну что же! Пусть так. Но я люблю вас, люблю так, что готов на преступление! Люблю так, как вас еще никто не любил и никогда не полюбит! Безумная страсть уже сама по себе извиняет мой поступок»

Но его жертва сказала тихо и почти спокойно:

– Я не из того дерева, из какого делают мучениц[6], и я отомщу. Берегитесь, граф Мондье!

– Бейте меня! Презирайте! – неожиданно для себя заговорил он. – Но выслушайте!

Все еще стоя лицом к нему – прекрасная грудь, великолепно сформированный живот, ослепительно золотистый треугольник ниже, – она поглядела с презрением, повернулась, спокойно пошла туда, где осталась одежда.

Граф все-таки продолжал:

– Моя молодость была бурной, я много увлекался и думал, что любовь мне известна, но, увидев вас, был поражен в самое сердце, я полюбил так сильно, как может только уже стареющий мужчина, любовью, не знающей границ, любовью, потрясающей душу. Я стал вашим рабом! Должен ли я еще добавить о том, как подействовало на меня ваше упорное сопротивление, упорный отказ принять все мое состояние, которое я готов был положить к вашим ногам. Знаю, вы бедны, но вы оставались гордой и тем еще сильнее распаляли мое желание. Я забыл о своем достоинстве, я, как мальчишка, униженно следил за каждым вашим шагом, молил вас о любви…

Кажется, она совсем не слушала эти банальные речи. Словно каждое утро ей приходилось проделывать это перед мужчиной, натянула и закрепила круглыми резинками чулки, надела панталоны, нижнюю юбку, платье, застегнулась на все пуговицы.

Граф смотрел жадными глазами, но с места не тронулся.

Затем Жермена привела в порядок густые длинные волосы, приблизилась к накрытому столу, попробовала что-то… и вдруг, быстро схватив нож, как дикий зверек бросилась к графу и вонзила клинок в грудь насильнику.

К ее великому удивлению, граф не упал, а рассмеялся.

– Черт побери, малютка, да вы, оказывается, героиня! Имейте в виду, в случае неудачи подобные действия становятся смешными. Должен вам сказать, я принял меры предосторожности: лезвия серебряные и закруглены на концах. В похвалу вам скажу только: удар был мастерский.

Жермена, видя, как ее предают здесь даже предметы, швырнула согнутый в дугу нож и упала на диван.

Как человек опытный, граф знал, что время лечит даже самое глубокое отчаяние и усмиряет любую непримиримую ненависть. Он тихонько вышел и запер за собой дверь.

В соседней комнате Мондье застал мамашу Башю, дремлющую на стуле. При появлении хозяина толстуха поднялась.

– Мамаша Башю, вы отвечаете головой за эту особу, – сказал он повелительно.

– Господину графу хорошо известно, как мы ему преданы: я сама, Бамбош и мой муж, этот старый пьяница Лишамор[7].

– Помните, одного моего слова достаточно, чтобы Бамбош и твой муж были гильотинированы, а ты пожизненно окажешься в тюрьме.

– Мы будем хорошо наблюдать, господин граф. Кроме того, наши собаки – настоящие звери. Решетки на окнах прочны, а замки на дверях надежны.

– Ладно! Будете относиться к девушке с самым глубоким почтением, выполнять все желания, но только ни в коем случае не давайте возможности выходить из дому и вообще всякое сношение с внешним миром ей воспрещено категорически.

– Все сделаем, как приказываете, господин граф.

– Приду завтра вечером. Прощайте. Да, забыл сказать еще об одном важном: не спускайте с нее глаз. Как бы она чего-нибудь над собой не сделала. Бамбош и ваш муж пусть по очереди сидят в соседней комнате, чтобы в случае надобности помочь вам с ней справиться. Повторяю: не спускайте с нее глаз!

– Все поняла, господин граф, будем начеку, и даю честное слово – птичка полюбит вас как безумная! Как все те, кого вы привозили сюда.

…Жермена долго рыдала, оставшись наконец одна в запертой комнате, горько оплакивала свою утраченную честь, свою погубленную, как ей казалось, жизнь, с ужасом представляла себе, в каком смертельном беспокойстве находятся сейчас мать и сестры; плакала от ненависти к графу, строила планы побега и мести обидчику – все они оказывались неосуществимыми…

Очнулась несчастная от тяжких дум, услышав жирное покашливание и сонное дыхание мадам Башю. Подняла глаза и сквозь слезы увидела одутловатую и красную харю пьяницы с губастым лиловым ртом, от которого несло перегаром, и с пучком сальных от старой помады полуседых волос, покрытых перхотью. Безобразная голова сидела на морщинистой шее, а ниже шло бесформенное тело с огромным животом и ноги, похожие на столбы, а толстопалые руки сверкали перстнями с разноцветными драгоценными камнями.

При виде пакостной твари, обнажившей в мерзкой улыбочке зеленоватые пеньки зубов, Жермена почувствовала отвращение и новый ужас.

Это чудовище сочло нужным обратиться к ней со словами ободрения.

– Не горюйте так, моя милочка, – сказала мамаша Башю, стараясь сделать понежнее тембр пропитого голоса. – К чему лить слезы молоденькой девушке! Вы испортите ваши глазки, расстроите здоровье. Лучше покушайте и выпейте что-нибудь.

– Я ничего не хочу! – резко оборвала пленница.

– Будьте же благоразумны! Посмотрите, совсем светло, и вы, должно быть, очень проголодались, – продолжала та, раздвигая шторы и обнажив при этом решетки на окнах.

Жермена действительно совсем обессилела. Старуха права, следовало хоть что-нибудь съесть, чтобы подкрепиться, хотя бы для того, чтобы в случае необходимости суметь оказать сопротивление, а оно вполне может потребоваться. Бедняжка взяла грушу и кусочек хлеба, а к мясным яствам не прикоснулась. Налила стакан воды, но пить не стала: побоялась, что туда подсыпано снотворное.

Старуха поняла это движение и сказала все с той же подленькой улыбочкой:

– Не бойтесь, в воду ничего не добавили, хотите попробую? Но лучше отведайте винца. Прямо бархатное!

Откупорив бутылку, она наполнила стакан и выпила залпом. Тогда Жермена отхлебнула несколько глотков, вино придало ей бодрости. Уступая неодолимой потребности в отдыхе, всегда наступающей после тяжелых переживаний, девушка села на диван. Она долго оставалась в мучительном полусне, потом сразу очнулась и снова, с ясностью осознав случившееся, принялась упорно обдумывать побег.

Вид мамаши Башю, развалившейся как свинья на одном из диванов, напомнил пленнице о том, что ее сторожат. Но Жермена не очень боялась и побороться с мегерой, лишь бы убежать.

Она сложила в несколько слоев салфетку, накинула на рот старухе и завязала сзади крепким узлом. Опешившая, полузадохнувшаяся мамаша Башю сопротивлялась. Но нежные руки работящей девушки имели крепкие мускулы. Схватив лапы старухи, она скрутила их и связала жгутом из другой салфетки, затем порылась в кармане фартука экономки, достала ключи и очутилась в другой комнате. Ободренная успехом, Жермена открыла вторую дверь в коридор. Но она не знала о предосторожностях, предпринятых графом, и вскрикнула от удивления и гнева, встретив на пути молодого человека среднего роста, внушительного вида и настроенного явно решительно. На столе перед ним возвышалась бутыль, опорожненная на три четверти. Он вскочил и проговорил хриплым голосом городского подонка:

– Видно, деточка решила сбежать. За это господин граф перерезал бы нам шею, потому что он очень дорожит девочкой. Пошли, красотка, надо вернуться домой.

Не унижая себя мольбами, Жермена схватила за горлышко увесистую бутылку и изо всех сил ударила стража по лбу. Тот упал, почти потеряв сознание, однако успел нажать на кнопку, и по всему дому раздался трезвон. Залаяли собаки. Послышались быстрые шаги, вбежал человек, красный от выпитого, но вполне понимающий, что произошло, и, как это бывает с привычными пьяницами, готовый к решительному действию.

– Что случилось, Бамбош? – спросил он, задвигая дверной засов. И, видя, что у малого по лицу течет кровь, добавил: – Ты ранен?

Бамбош глубоко вздохнул и сказал притворно жалобно:

– Да, папаша Лишамор. Оглоушен дамочкой, у нее тяжелая ручка. Прямо искры полетели из глаз!

– А моя женушка?

Лишамор, услышав астматический хрип, кинулся в другую комнату. Он увидел полузадушенную старуху с посиневшим лицом и сорвал с нее повязку. Все трое настолько беспрекословно подчинились воле графа, что и в его отсутствие никто не посмел даже выразить возмущение Жермене.

Разве что Бамбош пробормотал, подмигнув:

– Сильна девка! Когда граф от нее откажется, мне будет нелегко с ней справиться.

– Мадемуазель, будьте благоразумны, – мрачно сказал Лишамор. – Знайте, что бегство совершенно невозможно.

– Да, моя детка, – заключила, уже оправившись от нападения, мамаша Башю. – Раз господин граф желает вам добра, не надо душить нас. Между нами говоря, вы уж не так несчастны, и многие хотели бы очутиться на вашем месте. Примиритесь с обстоятельствами.

– Никогда! – отрезала Жермена.

ГЛАВА 6

Терзаемая мыслью о матери и сестрах, под постоянным надзором сторожей, Жермена провела ужасный день.

Мамаша Башю, не получая ни слова в ответ на сладкие речи, в конце концов умолкла, занялась приготовлением изысканной трапезы и, когда пришло время еды, сказала девушке:

– Милочка, если вы не желаете раскрыть рта, чтобы поговорить со мной, то, может быть, сделаете это ради обеда.

Стыдясь, что не в силах выдержать голодовку, Жермена все-таки перекусила, но от питья окончательно отказалась.

– Красавица моя, вижу, вы продолжаете относиться с недоверием к напиткам, – сладенько уговаривала мамаша Башю. – Честное слово, вино совершенно безвредное. Чтобы вас успокоить, я опять первой его отведаю.

Жермена неуверенно кивнула и, видя, что старуха выпила полный стакан, немножко налила себе. Сотерн[8] показался слегка горьковатым, но ей редко приходилось пить и только самое дешевое, она подумала, что дорогие напитки непременно имеют определенный привкус.

Примерно через час ее непреодолимо повлекло ко сну.

Мамаша Башю уже вовсю храпела в соседней комнате.

В момент, когда Жермена задремывала, ей вспомнилась неудержимая хитрая улыбочка мамаши Башю, смотревшей, как Жермена пила. И она в страхе подумала, что мерзавка опять подсыпала наркотик и выпила сама, чтобы ее обмануть. Ей-то ничего не грозит, если она проспит часок-другой. А мне…

– Господи! Спаси! Помоги мне!

Но Бог не внял. Через какое-то время вошел граф. Напрягая душевные силы, она старалась вырваться из каталепсии[9], закричать, хотя бы застонать. Как часто бывает в подобном состоянии, бедняжка чувствовала и понимала происходящее, но тело оставалось недвижимым.

Страстные поцелуи, нежные слова, объятия графа она восприняла без сопротивления, как мертвая.

Кончив насиловать беззащитное тело, Мондье удалился, испытывая садистское наслаждение от вида слез неподвижной жертвы.

– Еще несколько таких сеансов, и я приручу тебя, красавица, – сказал он напоследок.

Жермена вновь погрузилась в сон. Когда она очнулась, свечи уже догорели, и в комнате было бы темно, если бы через щели в плотных шторах снаружи не пробивался свет: солнце уже встало. Из соседней комнаты по-прежнему доносился храп старухи.

«Лучше умереть, чем терпеть такое существование, – решила пленница, вспоминая последние слова графа. – Бежать! Спастись хотя бы ценой жизни! Господи! Чем я прегрешила пред тобой…»

Пользуясь тем, что старуха спит, девушка открыла окно и хорошенько осмотрела пустой тихий двор.

Она заметила, что решетчатые ворота заперты лишь на задвижку и что высота подоконника над землей не столь велика, прыгнуть не страшно, но снаружи оконные проемы заделаны решетками из пяти прутьев немалой толщины.

Конечно, их ни погнуть, ни выломать. Терпеливо и внимательно она принялась обследовать стержни на всех пяти окнах, пробуя раскачать их или хотя бы повернуть в гнезде. Ей посчастливилось. Одна железяка чуть пошатывалась. Видимо, разрушился цемент, укреплявший ее. Жермена взяла один из серебряных ножей, предавших ее, когда пыталась убить графа, и терпеливо начала скрести у основания решетки. Почти сразу отвалился большой кусок цемента и обнажился конец прута: по всей вероятности, каменщики небрежно зацементировали треснувшую кладку. Казалось, что стержень закреплен прочно, хотя на самом деле его держала только штукатурка. Удалось сдвинуть железяку в сторону, теперь можно было пролезть. Вместо веревки она воспользовалась классическим приспособлением – жгутом из простыни, закрепленным за соседний прут.

К несчастью, она не подумала о собаках. Два огромных пса ходили вокруг дома, по временам останавливаясь и принюхиваясь.

Увидав Жермену, они принялись рычать и царапать стену под окном. Беглянка, однако, не растерялась. Схватив со стола блюдо с жареным мясом, она выкинула лакомство за окно. Собаки смолкли.

Воспользовавшись моментом затишья, Жермена сотворила крестное знамение и выпрыгнула.

Собаки, с жадностью накинувшиеся на брошенную им приманку, зарычали и оскалили зубы. Колеблясь между долгом и соблазном, они поспешно глотали куски мяса.

Девушка понеслась к воротам в надежде успеть пробежать эти сто метров. Она преодолевала заросли сорняков и кучи камней запущенного двора, до ворот, кажется приоткрытых, оставалось не более половины расстояния. Она уже думала, что побег удался, как вдруг, оскользнувшись на мокрой траве, упала с разбега. Собаки бросились, готовые ее разорвать. Беглянка вскочила, псы настигли ее. Не помня себя Жермена успела-таки выбежать наружу и помчалась к близкой реке. Зверюги вцепились в несчастную, она почувствовала сильнейшую боль.

Собрав все силы, судорожным движением девушка освободилась на мгновение от зверей и, обезумев от боли и страха, кинулась в Сену.

ГЛАВА 7

Прекрасным октябрьским утром, ясным и лучезарным, но уже напоминающим о приближении печальных зимних дней, легкая лодочка тихо плыла по Сене между селом Фретт и местечком Д'Эрбле.

В суденышке сидели двое любителей ранних прогулок. Один греб, другой лениво шевелил рулем.

Пройдя мимо длинного острова, заросшего ивами и тополями, лодка остановилась.

Гребец легко выпрыгнул на берег, привязал лодчонку к стволу ивы, поросшему мхом, и сказал товарищу:

– Приехали.

Он вытащил из лодки мольберт, холст на подрамнике, упакованный в бумагу, ящик с красками и складной стульчик. Прошел шагов двадцать прочь от воды и минут через пять уже выдавливал краски на палитру.

– А ты, князь, что же, останешься торчать там? – спросил он весело. – Нечего киснуть! Вылезай и иди ко мне.

Спутник, зевая, потянулся, достал из рундука[10] свернутый и стянутый ремнями мех и побрел по мокрой траве, делая смешные движения, словно кошка, что боится намочить лапки.

Художник смеялся, глядя, как его приятель расстилает огромную шкуру бурого медведя и укладывается с таким видом, будто устал до изнеможения.

– Ох! Я больше не в состоянии двинуться, – сказал он нежным приятным голосом, совершенно не соответствовавшим могучему телосложению. – Право, Морис, ты делаешь со мной все, что вздумается. Вот заставил в шесть утра выехать на прогулку, разве не глупость?

Художник рассмеялся в ответ.

– Дорогой мой, ты говоришь как пресыщенный или как дикарь. Лучше открой глаза, посмотри, какая красота вокруг! Солнце так чудесно освещает рыжие стволы деревьев, сверкают бриллианты росы на травах, а какое богатство красок, смягченных воздушной перспективой. Ну как, князь Мишель? Тебе это ничего не говорит?

Молодой человек рассеянно глянул на пейзаж, потом на картину, набросанную на холсте друга, чиркнул зажигалкой, закурил и сказал:

– Решительно, твоя картина мне нравится больше.

– Ты льстишь и сам не понимаешь, что говоришь. Все же твои слова приятны, хотя ты ничего не смыслишь в живописи. Завтра я закончу работу и подарю тебе.

– Благодарю, дорогой Морис.

– Ты принимаешь?

– Нет. Твоя картина стоит пять тысяч франков как одна копейка – я ведь знаю, – и мне нечем заплатить. А дорогие подарки не принимаю, я не женщина. Будут деньги – другое дело, с удовольствием.

– Ты что, на мели?

– Совершенно. Когда ты меня сегодня встретил в четыре утра, я только что купил штаны за двести тысяч франков.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Проиграл в карты двести тысяч франков и еще четыреста под честное слово графу Мондье.

– Четыреста тысяч!

– На это не потребовалось много времени. Мондье пришел в клуб в два часа утра с лицом счастливого человека. Я подумал, что отыграюсь на нем, и продулся…

– И это все твои долги?

– А! Еще есть тысяч на двенадцать или на пятнадцать разным поставщикам, это мелочи…

– Итак, ты оказался при пиковом интересе.

– Не беда! Найду какого-нибудь еврея, тот одолжит мне любую сумму. Только придется из-за этого съездить в Россию, чтобы достать поручительство. На все это уйдет несколько недель.

– У тебя там должно быть большое состояние.

– Миллионов двадцать, наверное, еще осталось.

– Черт возьми! Изрядно! И ты все промотаешь.

– Возможно. Если бы только это меня забавляло…

– Значит, ты всегда скучаешь?

– Так скучаю, что хочется покончить с собой.

– Честное слово, ты меня поражаешь. Красив как Антиной[11], могуч как Милон Кротонский[12]. Господь знает как богат. Все женщины готовы тебя любить, все мужчины тебе завидуют, тебе двадцать три года, ты свободен как ветер… Ты – князь Михаил Березов – известнейший род… И ты скучаешь?

– Неизлечимо! И умру от этого. Я был всегда таким. Вспомни годы, которые мы провели в училище Святой Варвары.

– Правду говоришь, тебя там называли медведем.

– Так вот, с тех пор мое душевное состояние только ухудшилось.

– Это потому, что ты ничем не занят Отдайся чему-нибудь. Попробуй! Стань художником. Военным. Исследователем-путешественником.

– Слишком поздно.

– Займись чем угодно, только уйди от этой идиотской жизни, называемой светской, где полно распутниц, проходимцев, молодых бездельников, проматывающих состояния своих жен.

– Ты прав, Морис. Но для этого мне нужно было бы иметь цель в жизни, а у меня ее нет. Я думаю, это потому, что все на свете продается, а мне нечего желать.

При этих словах русский, будто устав от долгой речи, растянулся на медвежьей шкуре и начал следить за колечками дыма от папиросы, в то время как его друг ловил краткий момент, когда краски пейзажа загорелись под лучами солнца, выглянувшего из тумана на горизонте.

Молодые люди были совершенно не похожи друг на друга, разве только возрастом: они были одногодки.

Сыну офицера, погибшего под Седаном, Морису Вандолю пришлось пережить бедность в годы детства, а затем и молодости, подобно многим юношам так называемых свободных профессий.

Несмотря на то, что вдове Вандоль пришлось растить сына на скудную пенсию за мужа, она не решилась сделать из него ремесленника или торговца. Его приняли стипендиатом в знаменитое училище Святой Варвары как сына бывшего выпускника. Он проявил там большие способности и продолжил образование в Школе изящных искусств; рано отступил от академической рутины и пошел по собственному творческому пути, отчего его талант быстро развился; Морис стал почти знаменитым, в то время как его сокурсники все еще занимались писанием устаревших академических картин на древнегреческие, древнеримские и библейские сюжеты.

Начало его творческого пути было трудным, но потом пришел успех. Морис нашел свой путь в искусстве, но не почил на лаврах, как часто бывает с художниками, рано достигшими известности. Он работал со страстью.

Среднего роста, хорошо сложенный, сильный и ловкий, Морис любил заниматься разными видами спорта; красивый лицом, с каштановыми волосами и бородкой и с живыми серыми глазами, всегда веселый и очень остроумный, он был, как говорится, душой общества и притом весьма любящим сыном.

Совсем другим был Мишель Березов, его товарищ по училищу Святой Варвары. Они сохранили дружбу, несмотря на полное несходство характеров и образа жизни.

Князь был одним из тех великанов славянского племени с белой кожей, темными волосами, черными глазами и прекрасными чертами лица, у кого под наружной апатичностью скрываются железная воля и неукротимая энергия, хотя проявляются они только под воздействием сильного удара судьбы.

Мишель вел в Париже пустую жизнь богатого, ничем не занятого иностранца, принадлежа к тому исключительному кругу людей, что бывают на посольских приемах, на ужинах известных камелий[13], в великосветских клубах, на театральных премьерах, на бегах, но кому малодоступны гостиные здешней старой аристократии…

Морис, выйдя из дома ночью, чтобы ехать писать восход солнца на Сене около местечка Д'Эрбле, встретился с Мишелем около клуба, где тот убивал время за карточной игрой. Как все ничем не занятые люди, князь боялся одиночества, Морис позвал его с собой, и тот согласился под предлогом, что ему рано еще возвращаться домой. Экипаж Березова довез их к домику рыбака, здесь Морис держал свою лодку.

ГЛАВА 8

Князь, утомленный ночью за карточной игрой, уже засыпал, растянувшись на медвежьей шкуре, когда послышался остервенелый лай собак на другом берегу и вслед за ним отчаянный крик женщины. Одновременно друзья увидели девушку, всю растрепанную, с трудом отбивавшуюся от двух огромных псов.

Князь Мишель вскочил, Морис оставил палитру, оба помчались туда.

Женщина, обезумев от боли и страха, кинулась в реку, а собаки с диким рычанием бросились вслед. Не скинув одежды, князь мигом очутился в воде, крикнув Морису:

– Плыви на лодке, я поспею раньше тебя.

Мишель Березов плыл с необычайной быстротой.

Атлетическое тело неслось вперед при каждом взмахе могучих рук. Пока Морис успел сесть в лодку, князь был уже в пятидесяти метрах от берега.

Несчастная женщина уже начала тонуть, но собаки, не желая упустить жертву, вытащили ее на поверхность. Они норовили кусаться, но вода, вливаясь в пасти, не давала разжать челюсти. Псы старались подтолкнуть добычу к берегу, чтобы там растерзать. Напуганные окриками князя, звери отпустили девушку и, увидав врага, нацелились на него.

Мишель выхватил из ножен, носимых на поясе брюк, черкесский кинжал – это оружие сокрушает железо, – и одним взмахом перерезал шею ближайшему от него животному. Двумя взмахами рук он подплыл ко второй собаке и вспорол ей брюхо.

Расправа заняла не больше двадцати секунд, но женщина за это время исчезла под водой. Спасатель спрятал кинжал, набрал воздух в легкие и нырнул в окровавленную воду. Через некоторое время, – Морис, успевший подплыть в лодке, дрожал за его жизнь, – князь выплыл метрах в тридцати ниже по течению. Но руки его были пусты…

– Ты устал, давай я нырну вместо тебя, – предложил Морис.

– Нет, я сам, – сказал князь, он ничего не мог делать наполовину. Мишель опять нырнул и почти тут же выскочил на поверхность, держа в руках неподвижное тело.

Морис принял его из рук Березова, положил на дно лодки, помог другу перелезть через борт и взялся за весла.

Причалили к острову. Князь моментально завернул девушку в медвежью шкуру, а Морис собрал свои рисовальные принадлежности.

Оба не умели делать искусственное дыхание, оставалось поспешить к людям и уповать на волю Божию.

– Как она красива! – сказал Мишель.

– В самом деле, я, кажется, еще не видел подобного совершенства.

– И по одежде видно, что она бедна.

– Вот для тебя и нашлась цель в жизни – заняться этой девушкой. Она бедна, красива, несчастна…

– Ты все шутишь, друг мой…

Видя, что Мишель дрожит, Морис сказал:

– С тебя течет вода, как с морского бога, бедная девушка промокла и без сознания, надо поскорее что-то предпринять. Как полагаешь? А? Мы не можем ведь обратиться за помощью в подозрительный дом, откуда она убежала.

– Лучше поплыли к твоему рыбаку. Мы там будем через десять минут.

– Это мысль! Папаша Моген даст тебе во что переодеться, а его жена уложит в постель незнакомку.

– Поехали!

– Садись на весла и жми вовсю!

ГЛАВА 9

Князь Мишель заработал веслами так, что через считанные минуты они добрались до жилища знакомого рыбака.

Жермена не пришла в сознание, однако на щеках появился слабый румянец, с лица исчезла мертвенная бледность. Было понятно, что искусственное дыхание не понадобится.

Супруги Моген, хлебосольные и добросердечные, какими часто бывают обитатели речных и морских берегов, в момент перевернули весь дом, чтобы помочь гостям. Жена взбила тюфяк, согрела простыни и одеяла и уложила девушку, а муж принял двух друзей, сказав им:

– Предоставьте девушку заботам моей старухи. Она лучше всех врачей знает, как надо выхаживать утонувших. Скольких она уже оживила с тех пор, как мы здесь живем!.. Вот… Не дальше, как запрошлой ночью я закинул сеть и знаете, что выловил?.. Христианскую душу! Парень был очень плох. Весь искусан собаками этого негодяя Аишамора!

– Две огромных псины в ошейниках с шипами… Те самые, что едва не разорвали нашу бедняжку.

– Да, господа, честное слово Могена, хорошо сделает тот, кто пристрелит зверюг…

– Они больше никого не укусят, папаша Моген, – смеясь сказал Морис. – Мой друг, что находится перед вами, сейчас саданул их кинжалом. Они послужат прекрасной кормежкой для сомов.

– Тут что-то подозрительное: двое утонувших в одном и том же месте за сорок восемь часов, и оба искусаны собаками Лишамора, – сказал папаша Моген. – Ну, полиция разберется. А пока я вам расскажу про того, кто попал в мою сеть. Привез его к себе, старуха привела мальчика в чувство. С большим трудом удалось, семь потов спустила, пока его растирала. Наконец очнулся и начал бормотать какие-то слова, о каком-то своем велосипеде, который ему было жалко, звал женщину или девушку по имени Жермена. В конце концов я завернул его в одеяло и отвез в Пуасси, где сдал в госпиталь. Вот какая история.

Увидев наконец, что двое гостей дрожат от холода, рыбак сказал:

– Пока старуха занимается там с барышней, разрешите предложить своего лекарства. Бутылочку винца, сахарок в кастрюлечку, быстро вскипятить на огоньке, нет лучшего снадобья. У меня как раз есть бутылочка аржантейльского, и вы мне скажете, каково оно. А потом и позавтракаем. Я приготовлю отменный матлот[14].– И старик, который ни о чем не забывал, крикнул громким голосом: – Жена! Как там больная?

– Ей полегче, стала согреваться, но у нее началась лихорадка.

– Спасите ее; милая женщина! Спасите! И жизнь ваша будет обеспечена… – крикнул князь с такой горячностью, что даже сам удивился.

– Вы очень великодушны, месье, но мы и из сострадания, как велит Господь, сделаем все, что в наших силах, – сказал Моген.

– Мне можно на нее взглянуть?

– Немного погодя, когда я ее приодену, – ответила хозяйка.

Пока готовился матлот, друзья расспрашивали рыбака о подозрительном доме, вблизи которого за двое суток оказались утонувшие и откуда, судя по всему, бежала несчастная женщина.

– Вот все, что я о нем знаю, – сказал рыбак. – Мужа прозвали Лишамор, не просыхает все двадцать четыре часа в сутки. Настоящее его имя Кастане, говорят, он гасконец, вроде бы образованный, учился на адвоката или на кюре[15], точно не знаю. Лет пятнадцать назад связался с мамашей Башю, со стервой, каких мало, простите за выражение. Содержат кабачок, чтоб не сказать притончик, куда приходят разные темные личности со всей округи. Местные из каменоломни тоже их навещают, потому что Лишамор охотно дает вино в кредит. У этой парочки с шестилетнего возраста живет мальчишка, они его неизвестно где подобрали. Зовут Бамбош. Пройдоха вырос первостатейный.

– Надо будет нам с тобой как-нибудь заглянуть туда, – сказал Морис другу.

– Я как раз хотел это предложить.

– Только будьте осторожны, место подозрительное, – сказал рыбак. – Хоть иногда и заглядывают хорошо одетые господа.

– Вот как!

– Да, подкатывают с шиком на собственных, видно, лошадях, в богатых экипажах и останавливаются около старого дома, вроде замка, который выстроен на косогоре. Говорят, что внутри там все шикарно: ковры, мебель, посуда. Как во дворце. Но это только говорят, потому что никто из местных туда и носа не может сунуть. Лишамор, мамаша Башю и Бамбош никому о том ни слова не рассказывают и подходить к тому дому опасно. Иногда оттуда люди слышали крики о помощи, жалобы или, наоборот, песни, звуки кутежа.

– Все очень странно, – в задумчивости сказал князь. – И мне еще больше захотелось заглянуть в этот дом.

– А что вы думаете об этом, папаша Моген? – спросил рыбака Морис, зная, что старик никогда не соврет.

– Похоже, что кабачок внизу служит местом сборищ для всяких подонков, а замок – притоном для богатых бездельников.

– Они могут быть сообщниками.

– Похоже, гнездо бандитов. Особенно судя по тому, что произошло в последние двое суток!

Разговор прервался, вошла запыхавшаяся от работы мамаша Моген и сказала:

– Сударь, мне кажется, что опасности от утопления больше нет, дамочка пришла в себя, но принялась бредить и ведет себя как сумасшедшая. Посмотрите, у нее такой вид, что страшно делается…

Действительно, лицо больной временами сильно краснело и рот сводило судорогой, она размахивала руками, прекрасные голубые глаза темнели, и порой расширялись как от ужаса, взгляд блуждал, с полураскрытых губ слетали нечленораздельные звуки.

Князь тихонько взял ее руку и, почувствовав, какая она горячая, сказал другу:

– Нельзя оставлять ее здесь, она очень сильно больна.

– Что же делать? – спросил Морис.

– Перевезти ко мне, где ее будут лечить лучшие доктора Парижа.

– А как мы это сделаем?

– Сейчас увидишь. Папаша Моген, где ближайшая телеграфная станция?

– В Эрбле.

– Вы можете туда сходить?

– Побегу со всех ног.

– Дайте мне, пожалуйста, бумагу, перо и чернила.

– У нас это есть, как у городских.

Князь быстро набросал:

«Владиславу, дом Березова, авеню Ош, Париж. Запряги в ландо Баяра и Мазепу, поезжай как можно скорее по авеню Гранд-Арме, через перекресток Курбвуа, дальше Безон, Лафретти. Прибыв в Валь, спроси дом рыбака Могена. Привези для меня сменную одежду. Торопись. Жду.

Князь Березов».

– Мы точно по этому пути ехали с тобой утром? – спросил он Мориса.

– Точно. Но почему ты не велишь прислать экипаж с тем кучером, который привез нас сюда? Он же знает дорогу.

– Друг мой, тот малый – парижанин, болтун и любопытный. Он захочет все высмотреть и разузнать, а Владислав – мужик… Мой верный и преданный раб и, если я прикажу, будет глух и нем, он человек долга, а кроме того, он меня любит, что для слуги редко.

– Прекрасно! Случившееся требует соблюдения тайны и в отношении супругов Моген.

Прошло четыре часа тревожного ожидания, состояние Жермены все ухудшалось. Князь и Морис не отходили от нее в надежде, что она проронит хоть какое-нибудь разборчивое слово, по какому можно узнать хотя бы ее имя и где ее дом.

Ничего не удавалось. Больная в бреду как будто отбивалась от кого-то, ее мучило непонятное страшное видение, с ее губ срывались неразборчивые жалобы, и все это усиливало ее лихорадочное состояние.

Наконец послышался бешеный топот лошадей и громкий стук колес. Друзья выбежали на дорогу как раз в тот момент, когда роскошный экипаж остановился около домика рыбака. Человек на козлах, среднего роста, но необыкновенно широкоплечий и мускулистый, улыбнулся князю с ласковой простотой давнего слуги. На нем была красная шелковая рубаха, схваченная пояском, черные бархатные штаны, заправленные в сапоги, и небольшая фетровая шляпа с загнутыми полями. Он был по типу внешности казак – маленькие живые глаза, широкий вздернутый нос и высокие скулы, длинные волосы и огромная борода, что веером спускалась на грудь.

– Ты что-то поздно приехал, Владислав.

– Батюшка барин, час с четвертью, как получил депешу… Мигом собрался, а уж гнал не жалеючи.

– Хорошо! Хоть вовсе загони их, а через три четверти часа мы должны быть возле дома.

– Слушаю, батюшка барин. Загоню, коли велишь, но поспеем.

Моген с женой быстро постелили в ландо матрас и одеяло, а князь принес на руках Жермену и осторожно положил ее в экипаж. И, прощаясь с добрыми людьми, спросил Мориса:

– Есть при тебе деньги?

– Не очень много, четыре или пять стофранковых.

– Давай сюда.

Потом, обращаясь к папаше Могену, сказал:

– Примите как благодарность за все ваши хлопоты, это только аванс, потом будет еще.

Рыбак не хотел брать, но князь, крепко пожав загрубелую руку, сказал:

– Сделайте одолжение, не отказывайтесь, мы скоро увидимся.

Морис сел рядом с кучером, князь – в кузов около Жермены. Владислав щелкнул языком, и пара чистокровных понеслась в Париж. Когда экипаж выехал на проезжую дорогу, из-за куста выскочил какой-то человек, погнался за ним, вцепился руками сзади в рессоры, нырнул под днище, прочно ухватившись там за скобы.

Через три четверти часа кони, роняя хлопья пены, тяжело дыша – бока вздымались и опадали, – остановились у подъезда дома князя на улице Ош. Бешеная езда стоила хозяину двух отменных лошадей, но выиграл он двадцать пять минут, что могли спасти жизнь неизвестной ему девушки. Мишель послал гонцов за врачами, а Морис простился, сказав, что придет завтра.

Князь, взволнованный и совершенно преображенный, признался другу:

– Теперь, Морис, я не буду плыть по течению, снедаемый скукой, у меня есть в жизни цель – вылечить это дитя, такое прекрасное и такое, судя по всему, несчастное, спасти его, быть может, отомстить за него…

Человек, что прицепился к экипажу и выдержал под ним весь путь до Парижа, незаметно выскочил в нескольких шагах от конечного пункта. Он потянулся, потопал ногами, чтобы размяться и, обратившись к груму[16],– тот вышел из ближних ворот, – спросил об имени хозяина особняка по соседству.

– Князь Березов, русский, известный богач, – ответил грум.

– А… Очень хорошо, благодарю вас. – И проворный соглядатай неспешно удалился, словно гуляя.

«Теперь я знаю, где она и как имя того, кто ею интересуется, – думал Бамбош, сын кабатчика. – Доложу обо всем графу насчет бегства. Он крепко обозлится, видать, малютка его здорово прихватила. Лишамору, мамаше Башю и мне, понятно, не поздоровится. Но я теперь знаю средство, чтоб его умилостивить».

ГЛАВА 10

Состояние Жермены ухудшалось. За первыми симптомами, что так напугали князя и заставили его как можно скорее перевезти больную к себе, последовали другие, еще более серьезные.

Два врача, спешно вызванные, качали головами и ничего определенного не говорили, что у медиков обычно равносильно признанию в бессилии.

Оба доктора – профессора Медицинской академии, один – крупный специалист по внутренним болезням, а другой хотя и молодой, но уже известный научными трудами в области клинической медицины – сразу определили, какой жестокий недуг поразил пациентку. Доктор Ригаль прошептал слово менингит[17], доктор Перрье согласился, а князь, не зная, что это слово почти равносильно смертному приговору, все спрашивал и спрашивал дрожащим голосом:

– Вы ведь спасете ее, господа?! Спасете? Не правда ли?

– Мы сделаем все, что может медицина. Согласны с этим, Перрье?

– Разумеется. Но врачебный долг обязывает предупредить вас, что болезнь очень серьезна, князь, и состояние больной почти безнадежно.

Мишель побледнел.

– Она вам близкий человек, не так ли? – спросил Ригаль.

– Вчера я совсем не знал ее, но сегодня кажется: если она умрет, я тоже умру.

– Можете ли вы хотя бы сказать, каково ее положение в обществе, основная профессия, образ жизни?.. Может быть, вам известно, при каких обстоятельствах, вероятно трагичных, начался у нее тяжкий недуг? Все это имеет большое значение, вы, конечно, понимаете не хуже нас.

Князь в коротких словах рассказал о встрече с Жерменой и добавил:

– Больше я о ней ничего не знаю. Ничего решительно!

– Вы сказали, ее платье хорошо сшито, но из дешевой ткани, – заметил профессор Перрье. – Можно предположить, что она работает в каком-нибудь ателье. На такую же мысль наводят многочисленные уколы иголкой на пальцах.

– У нее следы собачьих укусов на теле, – заметил доктор Ригаль, – но самое большее, что могло произойти от них, – это сильный испуг и, как следствие, сжатие сосудов головного мозга.

– Следует учесть, что она тонула, – добавил коллега. – Важно было бы знать, как задолго перед утоплением она поела.

Поскольку любой врач всегда в какой-то степени бывает криминалистом, профессор с живостью сказал:

– Кто знает, не стала ли она жертвой преступления? Князь, могу я попросить вас выйти на минутку, нам необходимо остаться одним.

Мишель покорно повиновался.

– Можете войти, – позвал Перрье через короткое время. – Бедная девушка подверглась бесчестью, – печально сказал профессор. – Следы совсем недавно совершенного насилия.

– Какая подлость!.. – вскричал с гневом русский.

– И один этот факт насилия уже может быть причиной ее болезни, – сказал Ригаль.

Врачи предписали режим и удалились, сказав, что станут по очереди навещать больную, сколько потребуется.

Для князя, что стал участником драмы, началась новая жизнь. Он замкнул двери для всех, кроме своего друга и поверенного Мориса Вандоля. Отказался от всех развлечений: клубов, театра, бегов и других удовольствий. Заняв под большие проценты крупную сумму, расплатился с долгами, в том числе и с карточным долгом графу Мондье. Мишель поселился в комнате рядом с той, где лежала Жермена. Сто раз на дню он отрывался от книги, которую рассеянно читал, и, тихонько ступая по ковру, подходил к постели больной.

Монахиня, что дежурила возле нее, – девушка с бледным лицом, кроткими глазами, полными милосердия и веры, – со словами сострадания на устах поднимала голову Проникнутый великим почтением к ее неиссякаемому терпению и самоотверженности, князь тихонька спрашивал:

– Ничего нового, матушка?

– Ничего нового, месье.

Расстроенный, он подходил, иногда осторожно брал горячую руку, щупал беспорядочное биение пульса и отправлялся к себе, не в силах видеть блуждающий взгляд Жермены и слышать ее неразборчивые слова. Молодой человек испытывал почти физические страдания, когда слышал, как девушка иногда стонет от нестерпимой боли в мозгу.

Морис Вандоль приходил каждый день и подолгу сидел с другом. Князь Березов совершенно переродился. События внешнего мира его не интересовали, он всей душой сосредоточился на Жермене.

Продолжительность болей в мозге при менингите бывает разной. Иногда они длятся несколько дней или даже всего несколько часов, но порой продолжаются очень долго, от их продолжительности не зависит возможность и срок выздоровления.

Жермена все время находилась между жизнью и смертью и невыносимо страдала.

Так продолжалось восемнадцать дней. На девятнадцатый случился приступ, от которого она чуть не умерла. Но зато в первый раз можно было понять ее слова.

– Пощадите!.. Сжальтесь!.. Я вам ничего плохого не сделала!.. Мама!.. Пощадите… Моя бедная мамочка!.. Граф… Подлец!.. Это он!.. Мондье!.. Сжальтесь!.. Сжальтесь над бедной Жерменой!..

Наклонясь над изголовьем умирающей, Мишель Березов с болью прислушивался. Он узнал наконец, что девушку зовут Жерменой… Уловив проблеск сознания в ее взгляде, тихо спросил:

– Граф… Какой?

– Мондье[18]… Мондье… Он… Ох…

Мишель подумал, что она воскликнула: «Мой Бог!» – и подумал: она не поняла, жестоко было бы продолжать спрашивать.

Это он не понял ее слов… Скольких несчастий не произошло бы, догадайся он тогда.

Ночью Жермене стало еще хуже, если только это было возможно, и князь в страхе послал Владислава за докторами. Едва дворецкий удалился, у Жермены началось сильнейшее кровотечение из носа. Больная слабела с каждой минутой, и Мишель с ужасом ждал последнего вздоха.

Доктор Перрье вошел в тот момент, когда князь в отчаянии воскликнул:

– Она погибла!

– Она спасена, – радостно сказал доктор. – Если не будет непредвиденных осложнений, я отвечаю за ее жизнь.

ГЛАВА 11

Бамбош – тот, кто встречал графа с похищенной Жерменой возле кабачка Лишамора, дежурил затем возле ее комнаты и, наконец, под кузовом ландо добрался к дому князя Березова, – был вполне законченным мерзавцем. Не играя пока никаких крупных ролей, он вполне мог бы не уступить самым закоренелым и знаменитым преступникам в жестокости, хитрости, ловкости и полном отсутствии любых нравственных устоев.

– Ему всего восемнадцать, а он уже законченный бандит, – с гордостью говорили между собой мамаша Башю и Лишамор, радуясь и за себя: ведь это они выработали и развили в приблудном ребенке, их приемном сыне, самые преступные инстинкты.

Бамбош возрастал во зле, как другие возрастают в добре, и редко дурные примеры, подаваемые постоянно, и дурные принципы, внушаемые старательно и последовательно, не находили столь благодатной почвы.

Кастане, прозванный Лишамором, желая подготовить ребенка, в ком он заметил редкие способности, к жестоким битвам жизни, начал с того, что дал ему довольно основательное образование. Когда мальчишка восставал против учения, отлынивал и ворчал, что ему надоело, – «папаша» отвешивал подопечному несколько здоровенных тумаков, неизменно повторяя:

– Сынок! Я мечтаю о твоей блестящей карьере. Ты станешь работать в большом свете и сделаешься важным господином, почти по-настоящему важным. Для этого надо уметь влезать в разные шкуры: иногда понадобится быть и биржевиком, и атташе при посольстве, и офицером иностранной армии и при всех обстоятельствах держаться джентльменом. Уменье себя вести в обществе и образование необходимы для этого, и я тебя всему обучу.

Смышленый Бамбош вник и перестал отлынивать от учения. Бывший преподаватель Императорского лицея, хоть и весьма образованный, но подверженный многим грязным порокам, Кастане очутился за порогом университета, скатился на дно, сделался содержателем подозрительного заведения и сообщником шайки разбойников. Но Бамбоша обучил английскому, немецкому и итальянскому, немного греческому и латыни, чтобы понимать и уметь вставить, где надо, цитату, дал достаточные знания из физики и химии. Бамбош усваивал все с необычайной легкостью. Также по настоянию учителя старательно работал он над почерком: требовалось уметь подделывать любой чужой. Часто бумажка с фальшивой подписью дает гораздо больше, чем удар ножом или доза яда.

Это еще не все. Бамбош, ловкий и проворный как обезьяна, сильный как атлет, настойчиво тренировал свое тело. Бывший учитель фехтования, опустившийся до уровня каменотеса из-за пьянства, обучил его искусству владения шпагой и стрельбе, сделав воспитанника опасным противником.

Подонки, посещавшие кабачок Лишамора, научили мальчишку драке ногами, карманному воровству, передергиванию в картах и разговору на арго[19].

Когда Бамбош подрос, он самостоятельно занялся стрельбой из пистолета и достиг исключительной меткости.

– Этот чертов мальчишка далеко пойдет! – с восхищением говорил Лишамор.

– Да, папаша, вы меня богато воспитали, – соглашался Бамбош. Он правильно писал по-французски, но говорить предпочитал на жаргоне. – Благодаря вам я буду шикарным вором. Вором-аристократом. Пусть только случай подвернется, и вы увидите, на что способен ваш приемыш и ученик.

Вот краткий портрет этого героя. Роста выше среднего, недурен, хотя черты лица не отличались выразительностью. Светлый шатен, круглолицый, небольшой рот с хорошими зубами, прямой нос, карие глаза. А в общем, внешность была какой-то стертой, неприметной. Это оказалось очень удобным для гримирования и переодевания. За обычным телосложением скрывалась большая мускульная сила, а за невыразительной физиономией – весьма тонкий ум, рано развившиеся дурные наклонности и огромное честолюбие. Он был незаметен и потому особенно опасен.

…Узнав, что Жермена, наверное, умирающая, находится в доме князя Березова, Бамбош решил, как уже сказано, предупредить графа Мондье. Это было лучшим из того, что он мог теперь рделать, учитывая, что строгий приказ графа семейство Лишамора не сумело исполнить.

Граф жил близ площади Карусель в маленьком уединенном особнячке, перед ним находился двор, а сзади – сад. Дом имел два выхода: один, главный, на площадь, а второй, низкий и незаметный, на бульвар. У этого выхода и позвонил Бамбош.

Ему открыл слуга без ливреи и, обменявшись с ним условным знаком, пропустил. Они миновали садик, обнесенный высокими стенами, и вошли в холл. Бамбош, как человек хорошо знакомый с расположением комнат, остановился здесь.

Граф уже позавтракал и, затянувшись утренней сигарой, особенно приятной для настоящих любителей-курильщиков, просматривал газеты.

Бамбош вошел в комнату без доклада, почтительно поклонился графу; тот приветствовал слугу такими словами:

– А! Это ты, мошенник.

– К вашим услугам, месье.

– Почему явился без приказания?

– Я пришел известить, что малютка сбежала…

Граф вскочил и бросился с кулаками. Бамбош спокойно выдержал удар, холодно посмотрел на хозяина.

– Не бейте, это ничего не даст. А потом, должен сказать, я решил больше не ходить у вас на поводу! Можете командовать Лишамором и старухой Башю. Но не мной.

Граф сдержался, услышав такую дерзость.

– Не играй в подобные игры, мальчуган. Другие пробовали и обожглись.

– Я не играю, а лишь говорю, что со мной надо обходиться достойно и оценивать мои услуги тоже по достоинству.

– Как ты смеешь, негодяй, говорить о вознаграждении, когда Жермена сбежала! – заорал граф, приходя в бешенство.

– Хозяин, поверьте мне, никто в этом не виноват, – сказал Бамбош с удивительным спокойствием. – Мы все предусмотрели, только не знали, что один прут в решетке держался непрочно; кстати, окна вы сами проверяли.

– И Жермена убежала во двор через окно… А собаки?

– Они сделали все как надо и умерли.

– А она? Что с ней дальше?..

– Она бросилась в воду, и ее спасли двое мужчин и отвезли в Париж в экипаже, запряженном парой чистокровных лошадей. Вот все, что я могу пока сказать.

– Значит, она для меня потеряна… И она разболтает…

Бамбош молчал, как будто обдумывая ответ. Наконец он проговорил с расстановкой:

– А если я ее найду для вас?

– Ты! Ты сможешь это сделать?

– Да, но при одном условии…

Граф презрительно ответил:

– Повторяю, не играй в эти игры!

– Патрон, если играть, то с открытыми картами. Что касается Жермены, в ней мое спасение, мой успех, потому что вы очень за нее держитесь, а вернуть девчонку в ваши руки могу только я. Я вам необходим. Но я скромен в моих требованиях. Вытащите меня из Эрбле, где я прозябаю, возьмите служить вашим тайным делам, о которых я подозреваю. Будете иметь во мне преданного помощника, поскольку я честолюбив и жаден до удовольствий, какими наслаждаются люди, меня не стоящие. Для начала я верну Жермену, и по тому, как буду действовать, вы сможете судить, действительно ли я на что-то способен… Если хотите, это будет экзамен.

Граф посмотрел на Бамбоша гораздо внимательнее, чем прежде, и, удивленный умом, правильностью речи, умением выражать мысли, ответил:

– Согласен. Верни Жермену, и я открою тебе путь к богатству. Где она сейчас?

– Вы узнаете, но сначала прошу написать под мою диктовку письмо, оно даст возможность приступить к делу.

– Не понимаю.

– И все-таки пишите и постепенно все узнаете. Это развлечет вас.

Бамбош диктовал:

«Дорогой князь, весьма рекомендую подателя сего, в том случае, если вам нужен честный, усердный и сообразительный слуга, умеющий грамотно и толково писать по-французски. Немного меньше чем секретарь и немного больше чем лакей. Он прибыл из моих бургундских земель, я желаю ему добра и рассчитываю на вашу любезную помощь в подыскании для него местечка. Примите, дорогой князь, уверения в моей сердечной преданности вам.

Граф де Мондье».

– Датируйте, пожалуйста, это письмо позавчерашним числом, и вот адрес: «Его сиятельству[20] князю Березову в собственный дом. Париж».

– Князь Березов!.. Почему?.. – спросил заинтригованный граф.

– Потому что он вспорол животы моим прекрасным собакам, выловил из реки Жермену, привез в свой дом, где она сейчас и находится.

– Проклятье!.. Он… Князь Мишель!.. Но как, черт возьми, ты об этом узнал?!

– Это мой маленький секрет. Я был в какой-то мере виноват в недосмотре и считал себя обязанным исправить дело, – скромно сказал Бамбош.

– Это хорошо, мой мальчик. Добейся успеха и ты будешь хорошо вознагражден.

– Я на это рассчитываю, патрон!

– Нужны тебе деньги?

– Тысяча франков, чтобы прилично одеться, подкупить слугу в доме князя или устроить так, чтобы его выгнали, освободив для меня место, – сказал Бамбош, дивясь собственному нахальству: сумму запросил изрядную.

– Отлично! Вот тебе десять луидоров[21].

– Благодарю, патрон, вы скоро будете иметь от меня известия.

Бамбош переоделся во все новое в одном из магазинов и отправился в район, где жил Березов. По дороге он заглянул в питейное заведение, куда ходили слуги князя поиграть в бильярд или в карты. Бамбош выдал себя за слугу, ищущего место, и намекнул, что имеет рекомендации к Березову.

– А, это русский, чей дом недалеко отсюда, – сказал кучер, красный от выпивки. – Там было хорошо служить, только он, случалось, бил свою челядь.

– Вы говорите о нем в прошедшем времени, он что, умер?

– Хуже того Разорился. Дотла. Сидит без сантима, гол как сокол. Вот как раз идет помощник его камердинера[22]. Что нового в доме, Жозеф?

– Не спрашивайте! Никого не принимает, сам никуда не выходит Нищета, полная нищета! Вот получу жалованье за месяц, и до свидания!

Бамбош заплатил за общую выпивку, потом предложил кинуть карты. Разумеется, он проиграл Короче, сделал все, что следовало, и под конец напоил месье Жозефа в лоск Когда после бессонной ночи Жозеф, еле волоча ноги, явился в дом Березова, управитель Владислав его немедленно рассчитал и выгнал вон.

Через некоторое время Бамбош представился князю, был сразу принят на службу благодаря рекомендации Мондье.

Теперь он мог оповещать графа обо всем, что касалось Жермены, о ее болезни, о том, каким вниманием и уходом она окружена, и о сердечном участии, что проявлял князь к ее судьбе. Каждое донесение заканчивалось обещанием начать действовать в нужный момент.

Момент настал, когда Бамбош известил Мондье, что против ожидания Жермена спасена.

«Ага, князь Березов, – ликовал граф, – теперь девица досталась нам обоим, и ты даже не подозреваешь, какой опасный подарочек поднесла тебе судьба»

ГЛАВА 12

Жермена, бледная, исхудавшая, несколько часов лежала неподвижно, не в силах произнести хотя бы слово или сделать малейший жест. Недуг, мучивший ее несколько недель, наконец был побежден кризисом, чуть не убившим больную. Теперь голова ее как будто опустела, а тело совершенно обессилело. Она казалась бы мертвой, если бы не тревожное выражение глаз, они одни оставались живыми. Понемногу мысли ее начали проясняться при виде окружающей обстановки.

Открыв глаза, Жермена увидела, что лежит на широкой постели с богатыми драпировками; на стенах висят прекрасные картины в золотых рамах; в комнате расставлена дорогая мебель. На какой-то момент это ее испугало, потому что напомнило ту поддельную роскошь, среди какой она очнулась там, в проклятом доме. Но приветливое лицо и ласковая улыбка монахини рассеяли ее тревогу. Медленно подняв слабую руку, больная коснулась пальцами сиделки и сказала еле слышно:

– Спасибо!

– Не говорите, дитя мое. Вы были очень плохи, но теперь спасены… Ни о чем не беспокойтесь, берегите силы, чтобы жить.

Жермена поняла, но все-таки сказала:

– Мама!

– Вы ее скоро увидите, а пока слушайтесь меня, дорогая, – остановила девушку монахиня с мягкой повелительностью.

Тотчас Жермена канула в тот глубокий целительный сон, что приходит к больным после тяжелого кризиса. Она проспала десять часов и вновь пробудилась. Монахини не было, у изголовья сидел высокий мужчина и смотрел на нее с невыразимой нежностью. Бледное лицо с тонкими, но мужественными чертами, тревожный взгляд больших черных глаз поражали ее во время кратких моментов просветления сознания в ее бредовом состоянии. Она поняла, что этот человек, так же как и монахиня, не отходили от ее постели в часы страданий, и почувствовала себя в безопасности.

– Дитя мое, – сказал незнакомец необыкновенно приятным, каким-то музыкальным голосом, – в состоянии ли вы слушать меня и ответить на некоторые касающиеся вас вопросы? Я ваш преданный друг, и позднее вы узнаете, при каких обстоятельствах я им стал.

Жермена думала совсем о другом, она спросила дрожащим от слабости голосом:

– Мама… сестры… Берта… Мария…

– Меня зовут Мишель Березов, – вновь заговорил неизвестный. – Вас лечили в моем доме, я не знал ни как вас зовут, ни где ваш дом и не мог ничего сообщить вашим близким.

– Я была очень больна? И долго?

– Три недели.

– Три недели!.. О Господи!.. Бедная мама! Месье, умоляю вас, дайте ей знать. Беспокойство убьет ее. Мадам Роллен, улица Поше, номер… Мое имя Жермена.

– Я хочу лично известить ее о вашем выздоровлении.

О! Благодарю вас… Моя признательность вам…

– Успокойтесь, ради Бога, – прервал ее князь. – Вы еще слишком слабы. Берегите силы для свидания с родными. Надеюсь, вы скоро увидитесь.

Мишель позвонил, велел подавать экипаж и вышел, а на его место дежурить около больной села монахиня.

Когда князь собирался выйти из дому, помощник камердинера, нанятый по рекомендации графа Мондье, подал на подносе конверт с надписью «срочно». Молодой человек пробежал глазами письмо, чуть побледнел, смял листок и сунул в карман. Там было всего несколько строчек, но они испугали бы всякого менее мужественного человека.

«Князь!

Неизвестный, который пока еще не враг вам, советует не заниматься больше Жерменочкой. Ему она очень дорога, а вам безразлична. Не старайтесь проникнуть в тайны ее жизни. В противном случае с вами, с ней и с ее близкими произойдут большие несчастья. Автор этих строк обладает огромной властью. Для него не существует никаких предрассудков, а жизнь человека он ценит в сантим и ни перед чем не останавливается.

Понявшему привет!»

Спускаясь по лестнице, Мишель размышлял: «Этот мерзавец не знает меня, я тоже ни перед чем не остановлюсь. Спасение Жермены и отмщение за нее для меня не прихоть, а исполнение долга. Посмотрим, кто окажется сильнее».

Молодой человек сел в ландо, камердинер посмотрел вслед безразличным взглядом и услышал, как тот сказал кучеру: «Улица Поше!»

Когда князь выехал за ворота, новый камердинер не спеша удалился из дому, направился в тот ресторанчик, где неделю назад накачал допьяна слугу, на чье место и был принят. Судя по тому, с каким вниманием хозяин кабачка относился к вошедшему, месье Жан, – Бамбош назвался этим именем, распространенным среди людей его званья, – числился уважаемым клиентом. Молодой человек примерно его возраста, одетый в форму служащего беговых конюшен, с заколкой в форме подковы на галстуке и с двумя лихими начесами на висках сидел за столиком перед недопитой бутылкой.

– Привет Бам… Жан! – сказал он вошедшему.

– Привет, Брадесанду[23].

– Выпьешь стаканчик?

– Пожалуй.

Чокнулись, и Бамбош быстро сказал парню в форме:

– Беги к хозяину, и быстро! Я должен с ним встретиться сегодня вечером, непременно… Девчонка говорила с князем… Он поехал на улицу Поше. Точно! Скоро будет взрыв.

– Не бойся, – ответил малый по кличке Брадесанду, – хозяин принял меры.

– Тем лучше, а ты поторапливайся!

– Бегу. Однако, знаешь, мне надоело сидеть здесь на посту.

– Ты что, жалуешься, ты, кто больше всего любит безделье!

– Я не отказываюсь, но мне скучно и не хватает удовольствий.

– Ба! Как только дело будет сделано, патрон тебя сделает букмекером[24] на скачках. Действуй быстро.

На улице Поше, чтобы побыстрее расположить к себе консьержку, князь сунул ей в руку несколько монет и сразу спросил:

– Мадам Роллен живет здесь, не так ли?

– Вы хотели сказать, покойная мадам Роллен, месье.

– Как! Она умерла? – воскликнул русский, у него прямо в глазах потемнело.

– Вот уже три недели, в госпитале Ларибуазьер, как раз в тот день, когда пропала ее дочь Жермена. – И консьержка во всех подробностях рассказала гостю о гибели квартирантки.

Мишель с ужасом думал, какой удар нанесет это известие Жермене. Он поспешил спросить:

– А могу ли я видеть сестер Жермены, девиц Берту и Марию?

– Бог мой, дорогой месье, вам решительно не везет! Как раз сегодня утром за ними приехали, чтобы отвезти их к Жермене, она ведь, бедняжка, нашлась.

– За ними приехали? А кто приехал? – спросил князь, побледнев.

– Симпатичный старый священник, похожий на деревенского кюре.

– Можете ли вы хотя бы сказать, когда они вернутся?

– К сожалению…

– Он сказал, куда их везет, сообщил свой адрес?

– Не говорил. Малютки были так счастливы, а он так торопил…

У князя возникло смутное подозрение, он вспомнил сегодняшнее письмо и подумал, что оно имеет отношение к случившемуся, и отъезд девушек похож на похищение.

А что, если этот священник просто-напросто участник банды?

– Как только девицы Роллен вернутся или вы о них узнаете что-нибудь, известите, пожалуйста, меня. Вот мой адрес.

Консьержка рассыпалась в благодарностях, сказала, что исполнит все в точности, и даже сочла нужным добавить:

– Одновременно с Жерменой исчез еще один жилец. Порядочный молодой человек по имени Бобино, рабочий типографии. Об этом в квартале немного посплетничали, но совершенно зря. Между ним и Жерменой ничего не было. Скорее он был неравнодушен к Берте, ее сестре.

– Вы говорите, что молодой человек не вернулся с тех же пор?

– Даже не прислал никаких известий о себе, что меня очень удивляет.

Князь, еще более озадаченный, медленно поехал домой, с ужасом думая о том, как скажет Жермене о смерти матери, отъезде сестер и странном исчезновении скромного друга Бобино, кого решил непременно отыскать.

Бамбош, чье отсутствие дома не заметили, вернулся, прошел на чердак и наладил там подслушивающее устройство. Слова князя доносились совершенно отчетливо, и, хотя Жермена говорила очень слабым голосом.

Бамбош вполне улавливал и ее речь. А ведь механизм этого домашнего прибора был чрезвычайно простым, даже примитивным. Отверстие трубочки выходило в комнату Жермены, его маскировала штофная[25] обивка комнаты, звук проходил свободно.

Жермена, увидав Мишеля, сразу заметила, что он расстроен, хотя тот изо всех сил старался казаться спокойным.

– Прошу вас, расскажите!

Хотя она говорила слабым голосом, Бамбош улавливал все.

– Я не мог повидать вашу мать… Она больна. Только не волнуйтесь, пожалуйста.

– Больна! О Боже! Бедная мама! Кто же ухаживает за ней?

– Она в приюте для выздоравливающих, – говорил молодой человек, стараясь оттянуть время, чтобы постепенно подготовить больную к тяжелому известию.

– Больна, и меня нет около нее! – рыдая сказала Жермена. – А сестры? Вы их видели? Дорогие мои, бедненькие, они-то как?

– Мне действительно не повезло. Представьте себе, их увезли, чтобы они побыли около матери. Думаю, вернутся дня через два. Консьержка ничего не могла мне сказать.

– В нашем доме у нас был друг, милый молодой человек Жан Робер, по прозванию Бобино… Юноша неравнодушен к Берте, он-то наверное знает.

– Его как раз нет сейчас в Париже, – пробормотал князь, совсем растерявшись.

– Как, и его тоже? Месье, вы от меня что-то скрываете! Мама больна, сестры уехали, Бобино нет, я похищена… Что все это значит, Господи? Говорите, умоляю вас! Вы такой добрый, так преданно обо мне заботитесь… Я, кажется, узнаю руку негодяя, который… От него всего можно ждать.

– Кто он, назовите его имя!

Не решаясь и не имея сил ответить, бедняжка разрыдалась.

«Если она сейчас заговорит, патрон погорел», – подумал подслушивающий Бамбош.

Но Жермена молчала. Князь, опасаясь повторного приступа болезни, не настаивал. К тому же он был даже рад прекращению разговора, ведь ему пришлось бы придумывать новые объяснения и, совсем запутавшись, он мог сказать неосторожное слово. Совершенно разбитая происшедшим разговором, Жермена сказала тихонько:

– Завтра я вам все скажу.

И впала в сонное оцепененье.

«А ты, мой князь, должен завтра быть мертв, – сказал себе Бамбош, бросая трубку акустического устройства. – В твоей смерти наше спасение, и ты приговорен»

ГЛАВА 13

Легко догадаться, что Брадесанду тоже состоял в услужении у графа Мондье. В его обязанности входило сидеть то в том, то в другом кабачке поблизости от дома Березова и ждать Бамбоша, который передавал ему для графа сведения обо всем происходившем у русского князя. Брадесанду быстро исполнил поручение Бамбоша. Тот ночью, наняв экипаж, понесся на площадь Карусель, где его с нетерпением ждал патрон.

Войдя в комнату графа, Бамбош крайне удивился, увидев пожилого священника в потертой сутане[26], по виду скромного и доброго. На вид ему было лет шестьдесят, руки у него дрожали, он то и дело нюхал табак и громко сморкался в большой носовой платок.

На минуту нахальный малый растерялся при виде почтенной особы. Старческим, немного дрожащим голосом священник предложил ему сесть, поправил очки в роговой оправе и спросил, зачем он пришел.

– Прошу прощенья, но у меня дело не к вам, господин кюре. Мне необходимо видеть графа Мондье.

– Я пользуюсь его полным доверием, говорите со мной как с ним самим.

– Извините, господин кюре, – решительно сказал Бамбош. – Раз его нет, я подожду.

– Вы же видите, я занимаю его комнату, у меня ключи от всех ящиков. Я его заменяю во всем и для всех. Я принимаю всех, кто его посещает по делу.

– Я еще раз говорю: нет! – забыв о вежливости, заговорил Бамбош. – Будь вы его брат, отец или дедушка, черт меня забери, если я скажу хоть слово!

Тут священник расхохотался и выпрямился. Руки его перестали дрожать, он стянул с головы седой парик, сорвал очки, скинул сутану, и Бамбош, совершенно ошеломленный, захлопал в ладоши.

– Провалиться мне! Это вы, патрон! Ну и ловки же!

– А ты молодец, Бамбош, – ответил граф, надевая халат. – Ты верен и умеешь молчать, я вознагражу за это.

– Здорово вы маскируетесь, патрон. И так естественно.

– Да, это один из моих маленьких фокусов. Благодаря ему сегодня удалось увезти сестер Жермены. Двух заложниц. Я воспользуюсь ими, когда потребуется укротить князя и заманить Жермену куда мне заблагорассудится. Теперь расскажи, что нового там?

– Дела плохи, патрон.

– Рассказывай.

– Так вот, малютка заговорила. Простак князь делает все, что она захочет. Сегодня он ездил на улицу Поше.

– Слишком поздно, раз клетка уже пуста.

– Вы приняли правильные меры предосторожности.

– Жермена все сказала князю?

– Нет. Даже не назвала вашего имени.

– Прекрасно!

– Но завтра она должна дополнить признания. Сказать, кто ее похитил и все прочее.

– Ни к чему, чтобы он это знал.

– Я того же мнения.

– Для этого есть только одно средство…

– Убрать князя.

– Прекрасно! Мы хорошо понимаем друг друга. Берешься сделать это?

– Да!

– Не побоишься, не поколеблешься?

– Вы же знаете, что я не постеснялся с Бобино, типографом, пропавшим в один день с Жерменой.

– Верно говоришь.

При этих словах Мондье открыл сейф, взял из него пригоршню золотых и дал Бамбошу.

– Это тебе на развлечения.

– Спасибо, патрон! Одна радость работать на вас!

Затем граф достал флакон с притертой пробкой. Там содержалась жидкость, прозрачная, как дистиллированная вода. Мондье сказал:

– Здесь достаточно, чтобы отправить на тот свет четверых, таких же здоровых, как князь, причем смерть наступит без конвульсий, без агонии. Жидкость не имеет ни вкуса, ни запаха, никаких признаков, по коим можно заподозрить, что это сильнейший яд. Человек засыпает и больше не просыпается, и нет никакого противоядия.

– Да, но существует вскрытие, экспертиза судебной медицины, химический анализ. Все они занимаются исследованием внутренностей покойного, и в результате виновника смерти гильотинируют, – возразил Бамбош.

Граф пожал плечами.

– Это относится к ядам, изобретенным в цивилизованном обществе, они обязательно оставляют какие-то следы. А дикари в этом смысле посильнее ученых. Вот, например, южноамериканские индейцы используют кураре и мауак. Укол иглой, колючкой или древесной щепкой, смазанной кураре, и человек умирает мгновенно, как от пули, попавшей в самое сердце. Капля мауака в стакане воды убивает как полный стакан раствора мышьяка! Притом в теле, в крови – решительно никаких признаков отравления, анализы ничего не показывают.

Бамбош смотрел на флакон с восхищением и страхом. Граф продолжал:

– Этот сосуд содержит уйму смертельных доз, разведенных в дистиллированной воде. Ты добавишь сегодня вечером, самое позднее завтра утром, всю эту жидкость в питье, какое обычно употребляет князь, и через пять минут после того, как он выпьет, мы от Мишеля Березова избавимся навсегда.

– Сделаю все, как вы приказали, – без колебаний сказал Бамбош.

Он возвращался в дом князя, размышляя, как добиться, чтобы враг непременно выпил отраву.

«Не могу же я насильно влить ему питье в рот, как собачонке, – думал он. – Надо сделать так, чтобы у него не возникло подозрения».

Мысль о преступности замысла нисколько не смущала мерзавца. Бамбош принадлежал к новому поколению негодяев, чьи жестокость и развращенность намного превосходили злодейские качества прежних преступников. Для нынешних молодых преступность – как бы естественное состояние. Они действуют совершенно спокойно. Убить человека для них почти то же, что раздавить насекомое или свернуть шею птенцу. Бамбош уничтожил бы князя не задумываясь, если бы при этом не рисковал собой. Он был по натуре трусом, этот наглец.

Дойдя до улицы Ош, он прищелкнул пальцами, сказав себе: «Самые простые средства всегда оказываются самыми лучшими… Я, кажется, придумал…»

Развлекаясь в обществе богатых бездельников, князь выпивал много шампанского и изысканных вин, без конца курил дорогие сигары. После этого у него все горело внутри и мучила жажда, дома он заглушал ее водой, не прикасаясь к спиртному. С тех пор, как под его попечением оказалась больная Жермена, молодой человек почти никуда не выходил, вел жизнь едва ли не аскета, но привычка потреблять много воды его не оставляла. Днем он почти все время проводил в курительной. Навещая больную, Мишель шел через комнату, служившую библиотекой и гостиной. Там, посередине, на столике, покрытом дорогой восточной тканью, на большом хрустальном подносе всегда стоял питьевой прибор: графин, полный прозрачной воды, стакан, сахарница, ложечка и бутылочки с разными сиропами. Воду предварительно пропускали через фарфоровые фильтры, чтобы туда не попала не только соринка, но и никакие микробы, или, по-иному, бактерии[27], которых все так боятся с тех пор, как их открыли; при этом большинство не догадывается, что этих крохотных убийц невозможно «выловить» никакими фильтрами, что доказал великий ученый Луи Пастер.

Бамбош по обязанностям своей службы имел сюда доступ. Парень сказал себе: «Вот куда я налью яд». И вот он заявился, чтоб якобы помешать дрова в камине; без малейшего колебания влил в графин смертельный яд и спокойно удалился, бормоча себе под нос: «Как только князь захочет пить, ему придет каюк».

Не миновало и пяти минут, как Мишель, выйдя из курительной, стал на цыпочках пробираться через гостиную, чтобы узнать у монахини, спит ли Жермена. Проходя мимо графина, он почти машинально протянул руку, чтобы налить в стакан воды…

ГЛАВА 14

В поезде, что прибывает в двенадцать часов пятьдесят минут на парижский вокзал Сен-Лазар, находился человек, по-видимому, жаждавший поскорее доехать. Ему казалось, будто кондуктор слишком долго держит состав на остановках, что вообще состав двигается медленнее, чем следовало, хотя все это совершенно не соответствовало действительности. Пассажир прямо кипел от нетерпения, сидя между двумя тучными скотопромышленниками, – те мирно беседовали о делах своей профессии.

Спешивший выделялся привлекательной внешностью. У него было одно из тех лиц, какие сразу располагают к себе. Взгляд широко открытых серых глаз был прям и честен, в них светился живой ум, а порой загорался огонь решительности. Прямой тонкий нос с нервно вздрагивающими ноздрями, хорошо очерченные улыбчивые губы, оттененные тоненькими юношескими усиками, концы их он в нетерпении теребил рукой, светло-каштановые, почти белокурые, волосы крутыми завитками спускались на мускулистую шею. Незнакомец выглядел очень молодо, лет двадцати, то есть находился в возрасте, когда голова полна счастливыми мечтаниями, а сердце готово к беспредельной любви и преданности. Одет он был очень скромно, чтоб не сказать бедно. Костюм из синей ткани, очень чистенький, но поношенный и в нескольких местах порванный, однако тщательно заштукованный. На лице и руках молодого человека виднелись шрамы, зажившие, похоже, совсем недавно.

Миновав Батиньольский тоннель, поезд дал оглушительный свисток и наконец остановился под стеклянными сводами вокзала.

Молодой человек бросился к выходу, в один момент открыл дверь и выскочил на платформу. Расталкивая всех, пробежал сквозь толпу, сунул контролеру билет и заторопился дальше по улице Амстердам, но мысль, пришедшая в голову, заставила его умерить скорость. Он подумал: «Чего доброго, любой полицейский примет меня за вора или за сумасшедшего и обязательно задержит».

Ясно, что юноша был коренным парижанином и хорошо знал обычаи столичных стражей порядка. И он, совладав с собой, пошел дальше спокойным шагом.

То, что перед нами настоящий парижанин, замечалось и по тому, как он ловко лавировал между движущимися экипажами, переходя площадь, и по тому, какой уверенной походкой шел по улицам родного города. Прибывший двигался упругим гимнастическим шагом, высоко неся голову, развернув плечи и расправив грудь. И с нежностью смотрел на окружающее: на газовые фонари, на ручейки у тротуаров, уносившие всякий мусор, на вывески и витрины магазинов, на знакомые серые дома, на уличных разносчиков.

Идя по направлению к бульвару Батиньоль, он думал: «Как глупо! Трех недель не прошло, пока меня здесь не было, а кажется, будто возвращаюсь из кругосветного путешествия. Право, никогда не думал, что можно так любить родной город! Париж, конечно, прекрасен, ему нет равного… Притом здесь живут те, кто так мне дорог. Поспешим к ним!»

Незнакомец быстро пересек улицу Клиши и вышел на улицу Поше. Вдруг он остановился и с веселой усмешкой подумал: «И впрямь не могу унять волнения в сердце, и ноги стали как ватные. Я превратился в актера реальной мелодрамы. Я должен действовать. А почему бы и нет? Ведь это жизнь».

Юноша прошел мимо табачной лавки и ступил в коридор, где пахло простой, но вкуснейшей пищей – мясом, тушенным с луком.

– Здравствуйте, мадам Жозеф!

Консьержка, что готовила на печурке аппетитнейшее блюдо, подняла голову и воскликнула, протягивая руки:

– Бобино! Милый мой мальчик! Это вы!..

– Я самый, собственной персоной, мам Жозеф…

Они расцеловались, ведь мадам Жозеф была в том возрасте, когда ей можно было без стеснения по-матерински облобызать молодого человека. И она заговорила, не переводя духу:

– Бог мой, откуда вы явились, мой мальчик? Так долго не давали о себе знать. Я уже думала, Господи, прости, что вы умерли. У вас шрамы на лице, как будто следы укусов. Но вид у вас прекрасный. Однако вы, должно быть, голодны. Садитесь сюда, мы сейчас вместе позавтракаем, правда, мой мальчик? Не смущайтесь. Я вас и винцом угощу, красненьким… за двадцать пять су. Вы как будто одеревенели, рассказывайте же скорее.

Бобино не удавалось и слова вставить, наконец он сказал:

– Из Пуасси.

– Из Пуасси! Но там ведь тюрьма, неужели?.. О! Я уверена, что вы ни в чем не виноваты.

– Но там есть и госпиталь…

– Ах, мой Бог!

– И я из него вышел…

– Боже мой, несчастный случай… и эти шрамы…

– Да, мадам Жозеф, несчастный случай, от него я чуть не испустил дух…

– Кушайте и рассказывайте все, как было, мое бедное дитя.

Добрая женщина в один миг поставила два прибора, щедро наполнила тарелки едой, налила вино в стаканы и первой принялась с аппетитом есть, ожидая в то же время с нетерпеливым любопытством рассказа.

Бобино, конечно, был голоден, он с удовольствием жадно проглотил несколько кусков рагу, запив изрядным стаканом вина, и не в силах больше выносить терзающее беспокойство, не очень вежливо ответил вопросом на вопрос:

– Только одно позвольте спросить, мам Жозеф.

– Да, конечно, мой мальчик.

– Как поживает мадам Роллен? И Жермена… Есть ли о ней известия? И Мария? И Берта?

– Ах! Мой милый. Вы ничего не знаете… Конечно, вы не можете ничего знать… Большие несчастья… Очень большие несчастья.

Бобино напряг все силы, чтобы выдержать еще неведомый удар. Консьержка вновь заговорила:

– Ох… Ох… Ох… бедненький! Мадам Роллен… скончалась… В госпитале… Обе ноги раздробило… Отнять пришлось… А потом она, несчастная мученица, отдала Богу душу…

– Боже мой, – почти прохрипел Бобино, – какой ужас… А Жермена?..

– Уехала… ее увезли… исчезла… той же ночью, что и вы, и не отыскалась с тех пор… У нас в квартале болтали, но я руку дам на отсечение, все одно вранье.

– Вранье, конечно… Жермена не виновна, и те, кто говорил про нее гадости, – дрянные людишки. Но вы ничего не сказали о Берте и Марии. Малышки, в какой растерянности они, наверное, сейчас. Одни, без матери! Без старшей сестры… И меня с ними не было.

– Как? Вы не знаете?

– Что? Что… Прошу вас!.. Да скажите же мне все, Дорогая мадам Жозеф!

– Так вот: бедную мадам Роллен похоронили, Жермена исчезла, бедняжки кое-как жили одни, грустные. Все время ждали известий от старшей сестры или от вас. Так прошло недели две, а может, три, и вдруг за ними приехал старый священник. Наверное, его послали какие-то сердобольные люди, чтобы позаботиться о них, устроить куда-нибудь, найти работу…

– А после?.. – спросил Бобино, задыхаясь от волнения.

– Так вот… они уехали со священником в его повозке.

Слезы стояли в глазах Бобино, когда он слушал это повествование; юноша воскликнул:

– Уехали! Вот так просто… не сказав куда…

– Дорогие малютки ведь сами не знали, куда их везут. Обещали написать, сообщить адрес. Ничего не потеряно, ведь они отбыли совсем недавно. Да вы кушайте! Кушайте! Выпейте… Вы же мужчина. Рано приходить в отчаяние, не надо портить себе кровь!

– Вы правы, мам Жозеф. Надо решить, как действовать. Но есть я уже не могу, всякий аппетит пропал. Умерла!.. Дорогая мадам Роллен умерла! Знаете, надо быть таким сиротой, не знать родителей, как я, чтобы оценить доброе отношение к тебе. Его мне всю жизнь недоставало. Я привязался к мадам Роллен, полюбил добрую женщину, она меня называла сыном, а я ее – мамой… Я нашел у нее семейный уголок, меня обласкали и пригрели, я встретил бескорыстную дружбу, какую не купишь за любые деньги. О! Мадам Роллен. О! Моя дорогая мадам Роллен, – повторял юноша, с каждой минутой все острее понимая свою утрату.

И мадам Жозеф утирала фартуком глаза, вздыхала и, полная сочувствия, свойственного простым женщинам, искала, чем бы утешить гостя.

– И это все, что вам известно, мам?

– Да! То есть нет!.. Боже мой, безмозглая моя голова! Не в упрек вам, но вы так меня взволновали, что я забыла о самом главном. Не далее как позавчера приезжал господин из высокого общества, из настоящего высшего света. Уж я-то в этом разбираюсь. Князь. Настоящий князь.

– Князь? – спросил Бобино с недоверием.

– Да, совершенно доподлинный. Вот его визитная карточка. Князь Мишель Березов, авеню Ош.

– Русский, – сказал типограф.

– Вы правильно догадались, я-то об этом и не подумала. Он мне дал много луидоров, чтобы я ему поведала о мадам Роллен, о Жермене, о ее сестрах. Похоже, он очень интересовался всей семьей и был очень опечален моим рассказом…

– Русский… Князь… – повторял Бобино в совершенном недоумении.

– Да. Сбруя на его лошадях блестела, как витрина ювелира, а карета… такую только в музее Тюильри можно увидеть. Еще я забыла сказать. Он спрашивал меня о вас, о том, есть ли о вас известия.

– Известия?.. Обо мне?..

– Да. Похоже, он вас знает, он сказал: «Честный молодой человек по прозвищу Бобино». Но вас не было, и я не могла ему объяснить, где вы. Тогда он дал визитную карточку и сказал, уезжая, дескать, как только я хоть малость узнаю о вас или о девочках, чтобы сейчас же бежала к нему.

– Значит, он нам друг!

– О! Я в этом уверена так же, как в том, что в один прекрасный день умру.

– Все это, право, очень странно. Богатые бездельники не имеют обыкновения интересоваться судьбой бедняков, таких, как мы. Но, может быть, это исключение, которое, как известно, только подтверждает правило! Мам, я бегу сейчас же на авеню Ош, узнать, зачем мы потребовались этому князю, да еще русскому.

– Прежде чем идти к князю, вам следовало бы приодеться. Поднимитесь к себе, наденьте свой выходной костюм.

– Я и так хорош, милая мам Жозеф. Это моя рабочая одежда, и я ее нисколько не стыжусь.

– Подождите, выпейте хоть кофейку, я мигом приготовлю.

– Нет, мам, благодарю вас, но я бегу немедленно.

– Ну, как вам угодно. Вернетесь, расскажете обо всем, что там произойдет, – сказала консьержка. Доброе сердце не мешало ей быть любопытной: качество вполне профессиональное.

Бобино добрался до авеню Ош самым коротким путем скорее, чем можно было доехать на извозчике. Швейцар остановил его у порога аристократического жилища. Но Бобино был не из тех, кто легко приходит в замешательство, и на него не производили впечатление лакеи с галунами. И, к счастью, он прихватил визитную карточку князя. Самоуверенно посмотрев на швейцара, от чего тот даже несколько смутился, Бобино сунул карточку князя ему под нос и сказал тоном, не терпящим возражений:

– У меня срочное дело, касающееся князя лично.

Окинув презрительным взглядом одежду пришедшего, швейцар молча указал на маленькую служебную дверь: мол, не велика персона, чтобы проходить через парадные двери. Во дворе юноша столкнулся с бегущим навстречу человеком с длинными волосами и огромной бородой, одетым в длинную розовую шелковую рубаху и черные плисовые штаны, заправленные в мягкие сапоги. Человек спросил:

– Что вам надо?

– Я пришел с улицы Поше, меня зовут Бобино, у меня дело к князю.

Человек радостно улыбнулся и сказал:

– Вы желанный гость. Идите скорее туда, – и, показав на парадную дверь, сам побежал дальше.

Видя, в каком волнении находился бородатый, Бобино подумал, что в доме, наверное, произошло какое-то несчастье, и поспешил в указанном направлении.

Рабочий парень не имел даже малейшего представления о роскоши, с какой пришлось встретиться в хоромах князя: пушистые ковры, роскошные драпировки, бронзовые статуи со светильниками, экзотические растения, великолепные цветы в вазах… Типограф нисколько, однако, не оробел. Когда он поднимался по парадной лестнице, с ним столкнулся бежавший опрометью к выходу лакей в ливрее и тоже спросил, зачем он идет, но, не ожидая ответа, поспешил дальше. Интонация голоса лакея показалась Бобино почему-то знакомой.

Уже поднявшись наверх, к распахнутой настежь двустворчатой двери, Бобино услышал, как в дальней комнате передвинули мебель, потом кто-то застонал и вслед за тем раздались взволнованные голоса.

ГЛАВА 15

Князь Березов налил воды из графина, куда Бамбош влил яд. Он уже поднес стакан к губам, но тут вошла монахиня, три недели находившаяся около Жермены; ей хотелось хоть малость освежиться после душного тепла в комнате больной.

Князь чувствовал к сиделке огромную благодарность и относился к ней с большой почтительностью. Увидев, что та протянула руку к графину, он моментально поставил свой стакан на поднос и подал ей.

– Там, вероятно, слишком жарко натоплено, сестра. Мне думается, достаточно было бы калорифера, а огонь в камине надо велеть погасить.

– Я того же мнения, – сказала сиделка, принимая стакан из рук князя.

Она быстро опустошила стакан.

Едва женщина успела допить последний глоток, как на ее лице, всегда таком спокойном, появилось странное выражение, точно его свело судорогой. К бледным щекам прихлынула кровь, яблоки глаз широко раскрылись и начали вращаться.

На лице появился ужас, она несколько раз глубоко вздохнула, потом покачнулась и выдавила прерывающимся голосом:

– Я умираю!.. Господи, сжалься над рабой Твоей!

Перепуганный князь бросился к ней, поддержал, усадил в кресло, думая, что это обморок или спазм сосудов, постарался успокоить, бессвязно произнося обычные бессмысленные слова:

– Все будет хорошо… все пройдет… успокойтесь, сестра! Вода, наверно, была слишком холодной…

Она вскрикнула, попыталась подняться и вновь упала в кресло.

Теряя голову, князь стал звать на помощь и нажимать на разные электрические звонки, отчего по дому начался трезвон.

Первым прибежал Владислав, за ним Бамбош и другие слуги.

– Доктора!.. Скорее доктора!.. Все равно какого, – приказывал князь. – Беги, Владислав! Зови быстрее… за любую цену!.. И вы, Жан, тоже бегите! Ищите врача!

Владислав опрометью понесся с лестницы, за ним побежал Бамбош, в совершенном бешенстве твердя про себя: «Точно! У него есть веревка повешенного…[28] Это он должен был скопытиться, а вместо него монашка выпила зелье. Промах!.. Надо смываться».

Как раз тут и появился в доме Бобино.

Увидев явно умирающую монахиню с лицом белее ее головного платка, не менее бледного князя и за полуоткрытой дверью следующей комнаты, на постели, Жермену, что звала на помощь слабым голосом, парень осмелился-таки сказать князю:

– Я тот, кого вы разыскиваете, Жан Робер по прозванию Бобино, друг Жермены и ее сестер…

Мишель протянул руку.

– Спасибо, что пришли. Помогите… Я совсем потерял голову…

Жермена услышала знакомый голос человека и позвала:

– Бобино… Жан… Дорогой Жан…

– Жермена!.. Дорогая мадемуазель Жермена!..

– Что у нас?.. Что с мамой?.. Где сестры?.. И здесь – что случилось?..

– Жермена, крепитесь! Я вынужден… Дело в том, что все несчастья сразу!.. Мадам Роллен…

– Мама больна?.. Да говорите же скорей!..

Князь, поддерживая голову умирающей монахини, сделал Бобино незаметный знак; боясь, что тот неосторожно скажет о смерти мадам Роллен и желая помешать ему, Мишель сказал:

– И с бедной милой сестрицей сделался обморок. Только ради Бога! Успокойтесь, Жермена! – И еле слышно попросил Бобино: – А вы подойдите к ней, успокойте, только ни в коем случае не говорите, что мать ее умерла.

Как ни тихо сказал он это, Жермена, с обостренной чуткостью больного человека, все-таки услышала. И закричала так, что мужчины испугались:

– Mама! Мама умерла!.. У меня больше нет мамы! Ни у сестренок… Берта!.. Мария!.. С кем они теперь?! О! Бог несправедлив, за что он так карает невинных?! Мама!.. Мамочка моя!..

В этот момент пришел Владислав с доктором, первым попавшимся, кого дворецкий застал дома.

Пока вконец перепуганный князь суетился у постели Жермены, опасаясь, что у бедняжки снова начнется обострение болезни, врач увидел, как сестра-монахиня содрогнулась в последний раз и замерла, вытянувшись в кресле.

– Она скончалась, – сказал он, посмотрев на помутневшие глаза.

Жермена услышала, что сказал лекарь, и закричала:

– Умерла!.. И она умерла!.. Я, наверное, проклята Богом!..

В нескольких словах князь, по-прежнему не подозревавший отравления, рассказал доктору о том, как все произошло.

Медик, пожилой, небольшого роста, с крючковатым носом и с маленькими глазами за толстыми стеклами очков, тонкими губами и аккуратной седой бородкой, с огромным выпуклым лбом и лысой головой, внимательно выслушал князя.

Когда хозяин дома закончил наконец бессвязные объяснения, то и дело прерываемые горестными возгласами Жермены, врач приподнял веки покойницы, сжал губы и проговорил:

– Вы не могли бы предположить, отчего погибла эта молодая особа?

– Нет. Может быть, кровоизлияние в мозг?

– Она отравлена, – заключил доктор.

– Отравлена! – воскликнул Мишель.

Услышав эти слова, Жермена снова разрыдалась.

– Отравлена!.. Она… святая женщина…

– Но это невозможно!.. Она ничего не пила, кроме воды из этого… как его, да, графина… из стакана, я ей подал…

– Значит, кто-то влил сюда смертельный яд…

– Я один пью из этого графина, и несчастная лишь по совершенной случайности…

– Значит, яд предназначался вам.

– Доктор, простите, вы не могли ошибиться?

– Посмотрите, – ответил врач, – как расширены зрачки. И еще более странное обстоятельство обращает на себя внимание: она умерла только что, тело еще теплое, но уже совершенно окостенело.

Врач взял графин, налил в горсть немного воды, понюхал, попробовал кончиком языка и заключил:

– Никакого запаха, вкус чуть-чуть сладковатый, но вы бы этого не заметили и приняли бы смертельную дозу, как эта жертва.

Князь покачал головой, все еще сомневаясь.

Чтобы убедить его, доктор спросил:

– Есть ли у вас в доме животное, которым вы не очень дорожите, чтобы произвести решающий опыт?

– Да, есть, собака.

– Большая?

– Огромный дог.

– Если можно, прикажите доставить его сюда.

– Владислав, приведи Стронга.

Мужик, до смерти напуганный тем, что любимому барину угрожала такая опасность, побежал и вскоре вернулся, ведя за ошейник очень крупную собаку грозного вида.

Доктор сказал князю:

– Возьмите три кусочка сахара и пропитайте водой из этого вашего сосуда. Так, а теперь угостите, пожалуйста, ими вашего пса.

Князь сделал, как велел доктор. Дог обнюхал лакомство, завилял хвостом и с наслаждением сгрыз все три куска.

Не прошло и десяти секунд, как псина раскрыла пасть, словно почувствовав нечто неприятное внутри, глубоко вздохнула, отрывисто и придушенно взлаяла, сделала несколько неверных шагов и упала на ковер в судорогах, очень скоро вытянувшись мертвой.

Вопреки своему бесстрашию, Мишель вскрикнул в удивлении и ужасе. Разом издали вопли Жермена, Владислав и Бобино, они видели из других комнат страшную сцену.

– Теперь вы убедились? – спокойно спросил доктор. – Но ветеринар, если бы его позвали, наверняка констатировал бы кровоизлияние в мозг, да и доктор, на чьей обязанности лежит удостоверение смерти, поставил бы монахине тот же диагноз.

– А вы сами, почему вы подумали о другой причине?..

– Я – иное дело, я всю жизнь интересовался токсикологией и, увидав умершую, сразу заподозрил преступление. Что касается до природы яда, то он, пожалуй, похож на тот, каким пользуются индейцы бассейна Амазонки[29], где я бывал во дни моей молодости. Я не предполагал, что в Париже кто-либо может иметь сей страшный яд. Теперь мне остается только покинуть вас, сожалея, что не смог ничем помочь.

– Но вы оказали огромную услугу тем, что с удивительной прозорливостью открыли подлое покушение на мою жизнь, – сказал князь.

Он достал бумажник и, вынув тысячефранковую купюру, вручил врачу, совершенно ошарашенному столь щедрым вознаграждением. Поблагодарив, тот сказал:

– Мой визит даже при хорошей оплате стоит не больше луидора, но я принимаю с благодарностью, я беден.

И, привычный исследовать тайны человеческих судеб, добавил:

– Прежде чем уйти, разрешите дать совет… Мне уже скоро шестьдесят, поэтому, полагаю, мне это дозволительно. Не доверяйте никому и ничему… Люди, хотевшие вас убить, несомненно могущественны, если сумели безнаказанно проникнуть сюда. Теперь о жертве преступления. Советую вызвать врача, удостоверяющего смерть, он поставит диагноз «инсульт» и не заподозрит отравления. Иначе начнутся вскрытие, дознание, следствие, примутся вызывать вас в суд, влезать в вашу личную жизнь и, вдобавок, все это может очень навредить общине, где состояла покойная.

– Вы правы, доктор, совершенно правы. Премного вам благодарен и надеюсь увидеться с вами при менее трагических обстоятельствах.

– Всегда к вашим услугам, – сказал тот, откланиваясь.

Пока князь говорил с доктором, Бобино рассказывал Жермене все, что узнал о смерти ее матери, и о том, как увезли ее сестер.

Девушка долго плакала, но слезы облегчили страдание, она постепенно успокоилась и стала думать, как найти сестер, как отомстить обидчику, принесшему столько несчастий.

Березов, радуясь, что видит ее так решительно настроенной после пережитых событий, какие любую, менее стойкую, женщину могли бы сломить, попросил Бобино не оставлять Жермену, пока он сам будет заниматься делами, связанными с несчастной жертвой.

Вместе с Владиславом князь перенес покойную на кровать, накрыл простыней и вложил в ее руки крест; велел прибрать в комнате, как наводят порядок там, где лежит усопший, и хотел отправиться известить настоятельницу монастыря, но, вспомнив о зловещем письме, полученном два дня назад, не решился оставить Жермену без своего присмотра или на попечении Бобино и Владислава.

Он написал настоятельнице, сообщая о трагедии, однако не упомянул об отравлении. Потом позвонил.

Явился камердинер, и, несмотря на выдержанность хорошо обученного слуги, отскочил при виде дога: тот лежал с разинутой пастью, из нее вытекала слюна.

– Пришлите двух рабочих с конюшни убрать собаку и вызовите ко мне Жана.

– Ваше сиятельство, Жан убежал из дому и не возвратился.

У Мишеля сразу закралось подозрение, он сказал себе: «Похоже, этот Жан – сообщник… Все-таки какие мы идиоты, что принимаем на службу первого попавшегося… и допускаем их до личных услуг!..»

И русский холодно сказал первому камердинеру:

– Возьмите извозчика и отвезите письмо.

ГЛАВА 16

Судя по содержанию письма, полученного князем Березовым два дня назад, враги не собирались успокаиваться на содеянном. Следовало принять меры против нападения, что он немедленно и сделал: закрыл дом для посетителей и строго-настрого приказал швейцару не впускать никого без его разрешения; опасаясь отравы, заставил слуг пробовать в его присутствии пищу и напитки, подаваемые к столу.

Челядь не чувствовала за собой вины и без обиды восприняла приказание, сочтя его пустой прихотью хозяина, тем более что никто из них, кроме Владислава, не знал о причине смерти монахини.

Приняв пока что меры против отравления, Мишель по рекомендации профессоров медицины рассчитывал увезти Жермену на юг Франции или даже в Италию, как только она достаточно окрепнет.

Гроб с телом монахини на катафалке доставили в ее обитель, где и предали земле. Церемония была тихой и скромной, как подобало положению и соответствовало духовному облику простой, преданной служению Богу и ближним девушки.

Князь покрыл гроб цветами, Жермена горячо молилась об упокоении чистой души, а Бобино, никому не известный, бросил горсть земли на могильный холмик той, что с добротой и преданностью ухаживала за его другом – Жерменой.

В одной из газет появилось коротенькое извещение о внезапной кончине никому не ведомой служительницы Бога, она не привлекла ничьего, в том числе полиции, внимания.

Обычная жизнь в доме Березова стала понемногу налаживаться.

Тяжелые переживания, посыпавшиеся одно за другим на едва окрепший организм, не свалили Жермену с ног. Как бывает с сильными натурами, они способствовали пробуждению энергии девушки.

По ее же словам, с жестокой откровенностью высказанным графу Мондье, она была сделана не из того дерева, из которого творят изображения святых.

Теперь она неотступно думала о мерзавце, что подло обесчестил ее, стал причиной смерти ее матери, похитил ее сестер, покушался на жизнь человека, спасшего ее от гибели, и, несомненно, убил невинную. Он должен получить воздаяние за преступления, и месть непременно станет ужасной!

До сих пор стыд и душевная боль замыкали ее уста, и у нее не было сил назвать даже имя негодяя.

Но князь, оставаясь с нею наедине, проявлял дружескую нежность и врожденный такт и незаметно подвел ее к этому разговору. Жермена, чувствуя неодолимое желание излить душу в исповеди, еще усиливаемое лихорадочным состоянием, наконец дрогнула.

Она поведала о том, как ее преследовал богатый человек, с какой страстью домогался, угрожал ей, был взбешен сопротивлением и наконец совершил гнусное насилие.

Потрясенный, негодующий Мишель молча слушал, сжимая кулаки, пока наконец, не в состоянии дольше сдерживаться, не проговорил сдавленным от гнева голосом:

– Имя этого мерзавца!.. Его имя… назовите, Жермена… прошу вас!

– Граф де Мондье, – ответила она чуть слышно. Казалось, ненавистное имя жгло ей язык.

Мишель встал во весь свой гигантский рост, дрожа от негодования. Это был страшный гнев человека Севера, того, кто распаляется нескоро, но, дойдя до накала, становится ужасен.

– Человек из этого милейшего света, к которому и я принадлежу. Один из тех, чьей руки я касался… Если бы вы знали, как я его презираю и как ненавижу этот гнусный свет, из которого исходят грязь, бесстыдство и преступление… Значит, ваш палач – Мондье… Граф де Мондье!.. Так я клянусь, Жермена, что не узнаю покоя, пока не отомщу. Мне нужна жизнь этого человека!.. Это так же верно, как то, что я люблю вас!

Жермена слегка вскрикнула, отчего пыл молодого человека угас.

– Ах! Вот чего я боялась! – сказала она с горечью. – Вы будете говорить мне о любви… Мне!

– Но почему же я не смею сказать вам об этом?

– Умоляю вас…

– Позвольте мне сказать, как и почему я люблю вас… а после… да, после вы будете судить… вы увидите…

– Но я… Разве могу вам ответить взаимностью… Смеет ли любить та, кого преступник лишил чести… Разве я не погибла навеки?!

– Кто посмеет упрекнуть вас за то, что вы стали жертвой злодейства! Моя несчастная, моя дорогая невинная мученица! Разве для всякого человека, имеющего сердце, вы не самое невинное, не самое чистое существо на свете?

Жермена горько улыбнулась.

Несколько успокоившись при мысли о мщении, Мишель продолжал говорить, глядя на Жермену с нежностью и состраданием.

– До встречи с вами у меня не было цели в жизни, я прозябал. Сознавая свою бесполезность, я смертельно скучал в компании кутил, прохвостов, развратников и распутных женщин. Я не хочу знакомить вас с моментами разгульной жизни, даже самыми невинными. Достаточно признаться, что я не раз хладнокровно обдумывал, как покончить с собой, развязаться с жизнью, от которой тупеет ум, опустошается душа, сердце умирает и человеческое достоинство гибнет. А мне ведь нет и двадцати четырех лет!

– Покончить с собой… когда ваша жизнь так легка… когда вы можете любоваться, пользоваться всем, что несет в себе добро, красоту, массу удовольствий! Когда не угнетает, как нас, бедняков, нужда… – прервала Жермена.

– Позднее вы поймете, когда узнаете меня лучше. Но послушайте: моя жизнь перевернулась, когда я вас увидел. Этот момент определил мое будущее, пробудил душу, заставил биться мое сердце… Я увидел вас, и я вас полюбил! Может быть, трагические обстоятельства нашей встречи стали причиной мгновенного возникновения страстного чувства, что завладело мной навсегда.

– И вы их упорно от меня скрывали… Я вам обязана не только тем, что вы с такой заботой, вниманием и преданностью выходили меня, избавили от ужасной болезни, но ведь до этого вы спасли меня от чудовищных собак, чуть не растерзавших меня… я это точно знаю… вырвали из лап неминуемой смерти в реке, куда я бросилась…

– Мой друг, который стал мне особенно дорог с того дня, помогал мне выручить вас, – скромно заметил князь, – и он скоро расскажет вам историю во всех подробностях.

– Все равно большую часть дела и самую опасную совершили вы! Это мне хорошо известно… Так будьте добры ко мне и дальше – не говорите мне о любви… Согласны вы на это? Если бы вы только знали, как я страдаю! Как болит у меня душа! Я, кажется, никогда не смогу перестать оплакивать маму! Мне представляется, что сердце мое умерло и пережитое оскорбление убило во мне способность любить… Простите, что я говорю вам это… Вам, кто был моим единственным другом в мои горькие дни… но я должна сказать всю правду… я не могу… не имею права подавать вам надежду.

– Скажите мне, по крайней мере, что вы никого другого не любите и у меня есть надежда разбудить, вернуть к жизни ваше сердце.

– О! В этом я могу вам поклясться! Я не люблю и никогда никого не любила! Я стану любить вас как сестра… и это чувство я отдаю вам безусловно так же, как и мою безграничную преданность вам. Знаете, в моем сердце не могут жить одновременно ненависть и любовь. Позднее… когда я отомщу… когда заживет рана, нанесенная обидой… когда я забуду… Тогда я, может быть, смогу любить.

– Пусть свершится все по вашей воле, Жермена.

– Вы будете для меня как брат?

Князь тяжело вздохнул и сказал:

– Я сделаюсь вашим братом и стану ждать. Моя любовь возникла, увы! между двух могил, и она останется единственной в моей жизни. Она никогда не угаснет.

– Благодарю!.. О, благодарю вас! – воскликнула девушка, взяв обе руки князя в свои и горячо их сжимая.

Молодой человек долго смотрел на нее с обожанием, и, может быть, никогда еще подобное чувство не обращалось на столь достойный предмет. Охваченная сильным душевным порывом, Жермена была в этот момент воистину прекрасна.

Глаза ее, большие, бархатистые, темно-синие, бездонные, смотрели с необычайной добротой и ласковостью, а порой в них мерцал огонь, и тогда приветливость и нежность уступали место выражению неукротимой энергии, почти жестокости.

Волосы, тонкие как шелк, слегка вьющиеся и густые, иссиня-черные, доходили почти до колен. Они прекрасно оттеняли лилейную белизну нежной и чистой кожи. Рот с молочно-белыми зубами красиво сочетался с прямым и тонким носом и округлым волевым подбородком, украшенным очаровательной ямочкой.

Красоту ее нельзя было назвать классической. Она не была ни греческой, ни римской, ни андалузской. Это была красота парижанки. Такое определение как будто бы ни о чем не говорит, но в действительности оно означает многое. Парижанка никогда не бывает похожа на тех величавых, торжественных, безупречно-правильно сложенных кукол, кого американцы и англичане называют «записными красавицами».

Жермена, парижанка до кончиков ее розовых ногтей, обладала качеством, какого совершенно лишены эти богини, чья жизнь проходит в нудном соблюдении установленных правил.

Девушка обладала очарованием, чудным даром, что нельзя приобрести ни за какие сокровища, а парижанка обладает им от природы в высшей степени. Она очаровательно смеется, плачет, танцует, поет, ходит, оживляется или грустит; очаровательно одевается как в хлопчатые ткани, так и в дорогие шелка, равно очаровательна, когда ее украшает скромный букетик фиалок и когда на ней бриллиантовое ожерелье; всегда остается женщиной, по преимуществу единственной, настоящей! Простая работница и светская дама равно наделены этой национальной чертой, ее безуспешно пытаются приобрести иностранки.

Жермена не только являла это очарование, у нее было еще и большое природное изящество – в поведении, в манерах, в беседе, в линиях фигуры… И вполне понятно, почему она с первого взгляда произвела на князя Березова ошеломляющее впечатление.

После решительного разговора они оба долго молчали. Жермена заговорила первая.

– Месье… мой друг, – начала она, не зная, как обратиться к русскому.

– Я вас зову Жермена. Называйте меня Мишелем. Хотите?

– Мишель… Хорошее имя… Я попробую.

– Ведь я – ваш брат.

– Так вот, Мишель, не считаете ли вы, что надо что-то предпринять, чтобы найти моих сестер?

– Да, разумеется. И я жду возвращения Бобино, чтобы начать действовать.

– А где он, этот добрый друг?

– Он отправился покупать у лучшего фабриканта велосипед.

– Он с ума сошел! Он думает ехать сейчас на велосипеде?

– Не смейтесь. Мы с ним поговорили о том, где могут находиться ваши сестры, после того, как их увез священник… несомненно ложный священник.

– И вы считаете, что это место…

– То, где были заперты вы сами, – тихо сказал князь.

Жермена проговорила:

– Вы правы, это возможно. Но этот… этот человек мог найти для них и другое укрытие.

– Это и надо узнать. Во-первых, граф думает, что Бобино мертв. Во-вторых, считает, что вы не знаете, в каком месте находится его дом.

– И я действительно понятия не имею, но вам и вашему другу художнику, конечно, это известно.

– Разумеется, но Мондье вряд ли придет в голову, что мы будем искать именно там. Наконец, если граф надеется меня уничтожить, хотя я думаю лишить его такого удовольствия, он может воображать, будто я не предприму никаких шагов.

– А Бобино?

– Как раз к этому мы сейчас подходим. Он силен, ловок, хитер и, к тому же, несомненно храбр. Он поедет по дороге, ему уже известной по столь горестной причине. И устроится жить у рыбака Могена.

– Но почему на велосипеде?

– В экипаже у него оказался бы нескромный свидетель – кучер, а идти пешком слишком долго и он может не успеть.

– Это правда.

– Вот почему я предложил ему купить велосипед и дал взаймы; наш друг очень горд и просто взять деньги не соглашался. Он поехал покупать…

Раздался звонок у входной двери.

– Вот, наверное, и он… Я ведь для всех закрыл свои двери, кроме как для ваших врачей, Мориса Вандоля и Бобино.

Князь приоткрыл окно, чтобы посмотреть во двор, действительно ли приехал друг на стальном коне.

Как раз в этот момент из окна нижнего этажа дома напротив, находившегося метрах в ста от жилища князя раздался выстрел, и князь Мишель, глухо вскрикнув, отпрянул и упал около постели смертельно испуганной Жермены.

ГЛАВА 17

Убедившись, что смерть миновала князя и поразила монахиню, Бамбош выбежал из дома минутой позже Владислава.

Но, вместо того чтобы мчаться за врачом, как Владислав, он бросился в лавочку, где Брадесанду, попивая винцо, раскладывал бесконечные пасьянсы.

– Плати быстро, и бежим! – без предисловий выпалил Бамбош.

– Что случилось?

– Вместо того, кого надо было убрать, убрал другого.

– Промахнулся, что ли?

– И хозяин мой лопнет от злости. Ну, пошли… быстро!..

Брадесанду расплатился.

– Я готов, – сказал он. – Но ты без шапки. Схватишь насморк, и, что хуже, будут обращать внимание прохожие. Необходим какой-нибудь колпак…

– Одолжу у кого-нибудь из посетителей, на вешалке полно шляп, а ты давай свой плащ, а то я в ливрее, меня сразу засекут.

– Плащ мне самому нужен, вечером иду в гости.

– Куда это?

– На улицу Элер. Там справляет новоселье Регина Фейдартишо[30], и я приглашен.

– Ты хорошо одеваешься, и у тебя хорошие знакомства.

– Регина дружит с Андреа, и Андреа меня ей представила… Там будут крупно играть, а я никогда не проигрываю, ты ведь знаешь.

– Значит, у тебя все по-прежнему с Андреа… с прекрасной дочкой мамаши Башю…

– Ее барон де Мальтаверн совершенно на мели и не стесняется водить дружбу со мной. Кроме того, ведь я букмекер, бываю всюду, и господа из большого света мною не брезгуют.

– Хватит болтать, быстрее давай накидку, и уж раз ты ею дорожишь, то проводи меня до патрона, там что-нибудь найдется из верхней одежды.

Оба проходимца переоделись тут же, в питейном зале. Бамбош облачился в плащ дружка, схватил с вешалки чью-то фетровую шляпу, и они отправились на площадь Карусель.

У потайного входа в дом графа Бамбош вернул дружку одежду, они распрощались, и верный слуга предстал перед хозяином, человеком темным, хотя и всем известным в кругу бездельников, называемом «большим светом».

Граф де Мондье и в сорок пять лет еще оставался весьма привлекательным мужчиной. Он выглядел скорее усталым, чем постаревшим. Глаза не утратили блеска, волосы не поредели, и зубы хорошо сохранились. Благодаря постоянным физическим упражнениям у него не было брюшка, щеки не обвисли и под подбородком не образовалось складок. Он еще сохранил и спортивную форму, мог хорошо ездить верхом, фехтовать, быстро ходить, во всем этом не уступая многим, тем, кто был на десять лет моложе.

Он был непременным участником великосветских праздников, увеселительных прогулок и даже оргий; когда требовалось, мог кутить до утра. Он изрядно пил и переходил от одного любовного свидания к другому, не вредя своему здоровью и с полным успехом.

Соучастники всех забав говорили про него:

«Этот Мондье поразителен! Мы все более или менее сдали, а ему хоть бы что!.. Свеж и силен, как тридцатилетний».

Наследник знатной фамилии и большого состояния, Мондье не отказывал себе в любых прихотях и пользовался уважением у людей своего сословия.

Ему ничего не стоило истратить на пустяки или проиграть пятьдесят луидоров, и он никогда не требовал возвратить долг, хотя сам щепетильно возвращал в срок куда как меньшие суммы. Он интересовался красивыми безделушками и лошадьми, понимая в них толк, и охотно выступал свидетелем или судьею в спорах чести.

Граф Мондье – вдовец, но так давно, что никто не помнил графиню, как говорили, умершую родами за границей через десять месяцев после свадьбы, шестнадцать или семнадцать лет назад.

Было также известно, что у него прелестная дочь, мадемуазель Сюзанна, которую граф боготворил. В скором времени девице предстояло выйти в свет, а пока она жила очень уединенно, под присмотром дальней родственницы, во флигеле возле отцовского дома, и ее время от времени видели на прогулке с графом Мондье, но он никогда никого ей не представлял.

Зато сам граф уходил из дому и возвращался когда ему вздумается, иногда вдруг надолго исчезал. В подобных случаях дом его запирали, а мадемуазель с родственницей отправлялись погостить в монастырь Визитации[31], где девица воспитывалась до пятнадцати лет.

В такие дни графу не доставляли почту. Письма, книги, газеты, журналы скапливались у привратницы, которая на все вопросы неизменно отвечала: «Граф путешествует».

Вернувшись из отлучки, что обычно продолжалась не менее шести недель, но редко больше трех месяцев, Мондье неожиданно появлялся в чьем-нибудь салоне слегка загоревший, слегка изголодавшийся по наслаждениям и счастливый, как человек, радующийся возвращению в привычную жизнь большого света, от которой был на время оторван.

Мадемуазель Сюзанна и ее воспитательница и родственница мадам Шарме возвращались из монастыря; жизнь дома входила в обычную колею, столь разную для каждого из его обитателей.

Граф с нетерпением ждал Бамбоша.

По выражению лица он сразу понял, что произошла неудача.

– Ты промахнулся.

– Увы! Да, хозяин. Правда, напиток был высшего качества, доказательство тому – смерть монахини, которая его выпила.

Граф в бешенстве выругался и закричал:

– Бесполезный труп!.. Полиция поднята на ноги… Князь предупрежден об опасности… И Жермена все ему скажет!..

– Уж в этом можете быть уверены. Потому я и прибежал сразу после катастрофы…

– Правильно сделал. Через каких-нибудь четверть часа проклятый Березов может свалиться мне на голову… Надо торопиться. Подожди меня пять минут.

Князь подошел к флигелю, откуда неслись звуки прекрасно исполняемой музыки.

Когда он переступил порог, мелодия смолкла. Девушка, одетая в белое и розовое, с радостной приветливостью поспешно встала.

Она была скорее миловидной, чем красивой: рыжеватая блондинка, среднего, даже небольшого роста, пропорционально и изящно сложенная. Выражение лица было нежным и добрым, но немного робким, как у людей, которые редко бывают в обществе.

– Ах! Какая неожиданная радость! – воскликнула мадемуазель. – Добрый день, папа!

Сюзанна подставила лоб, отец нежно поцеловал, и она спросила ласково:

– Вы пришли, чтобы пригласить меня обедать? И проведете со мной вечер? Сегодня дают оперу Сегюра[32] с участием Селье, Гросс, Розой, Карон… О!.. Это будет великолепно!.. Я мечтала, что вы меня на нее сведете.

Лицо графа расцвело от проявления детской нежности прелестного создания, но тут же он нахмурился, помрачнел и, стараясь как только мог смягчить интонацию голоса, обычно жесткую и повелительную, проговорил:

– Увы, дорогая моя девочка! Мечты почти всегда обманчивы.

– Так я вас не увижу сегодня вечером? – спросила она чуть не плача.

– Ни сегодня вечером, ни завтра, к сожалению.

– Вы уезжаете?

– Да, через три минуты.

– Ах, Боже мой!.. Опять…

– У меня в жизни ведь часто случаются неотложные дела, тем более неприятные, что они разлучают меня с тобой.

– Не надолго? Правда?

– Не знаю. Зависит от обстоятельств. А ты, как я уеду, тут же отправляйся погостить в монастырь.

– Чго ж делать, раз так надо.

– Может быть, тебе там не нравится? – вдруг спросил граф.

– Да нет… Иногда скучно бывает, и затворничество меня тяготит больше всего потому, что я не вижу вас.

Граф опять нежно улыбнулся, тронутый словами дочери, и проговорил слегка дрогнувшим голосом:

– Значит, ты очень любишь своего отца?

– Просто обожаю, потому что он – лучший из отцов! – воскликнула Сюзанна. – Самый лучший! Но у него есть один большой недостаток.

– Какой?

– Он редко со мной бывает.

Это было сказано принужденно веселым тоном, но граф услышал нотки огорчения. Мондье подумал, что надо как-то утешить дочь, однако, посмотрев на часы, тут же вспомнил: Березов!.. Жермена!.. Бамбош!.. Неудавшееся преступление… Надо готовиться к другому!.. Бежать…

И любящий отец, трепетавший за свою дочь, искавший для нее самого надежного убежища за стенами монастыря, этот нежный отец, считавший совершенно обычным делом обесчестить любую девушку, вздохнул, взял в обе руки очаровательную головку Сюзанны, поцеловал и удалился, сказав:

– Ты ведь тотчас же поедешь в монастырь, не правда ли? Слышишь? Сейчас. Прощай, дорогая!

– Прощай, дорогой, любимый папа!

Ровно через пять минут граф был уже в комнате. Он быстро сложил в чемодан заранее подготовленные и упакованные бумаги, дал чемодан в руки Бамбошу и позвонил.

Явился слуга и вопросительно посмотрел на хозяина. Граф сказал, не вдаваясь в объяснения:

– Я уезжаю, стереги дом.

– Месье может быть спокоен и положиться на меня, – ответил слуга.

На площади граф с Бамбошем взяли извозчика.

– На Северный вокзал!

Пробыв некоторое время там, они покинули помещение, возле бульвара сели на другого извозчика и отправились на шоссе д'Антен к тем домам, что отделяют улицу Прованс от улицы Жубер. Там граф вышел первым и сказал Бамбошу:

– Пусть этот извозчик отвезет тебя до улицы Трините, там его отпустишь и доберешься пешком с чемоданом до улицы Прованс, дом два, спросишь месье Тьери.

– Понял, патрон.

Затем граф, как бы прогуливаясь по улице Жубер, добрался до ее середины, позвонил в дом весьма скромного вида и поднялся на четвертый этаж, как человек, хорошо знакомый с местом.

Пятнадцать минут спустя Бамбош спрашивал у консьержки в доме два по улице Прованс:

– Скажите, я могу увидеть месье Тьери?

– Третий этаж, дверь направо.

Молодой человек быстро поднялся и позвонил. Открыл довольно тучный человек, ни о чем не спрашивая, сказал:

– Прошу вас.

Они миновали две комнаты, обставленные во вкусе зажиточного буржуа, и остановились в третьей, служившем одновременно рабочим кабинетом и гостиной.

Бамбош с острым любопытством уставился на неизвестного, одетого в просторный кашемировый[33] халат. Парень несомненно никогда не видал раньше этого крепко сложенного полноватого господина в очках с золотой оправой, со спокойным благодушным лицом, обрамленным пышными седеющими бакенбардами и густыми седыми волосами, зачесанными хохолком, как у покойного месье Тьера[34]. Перстень и запонки с крупными бриллиантами, высокий воротничок и белый галстук вокруг шеи… в общем, вид старого провинциального нотариуса или рантье[35] образца 1860 года.

Бамбош стоял в замешательстве, не зная, как следует ему себя вести, как заговорить, поскольку хозяин к нему не обращался. И вдруг он услышал два слова, поразившие его словно выстрел из пистолета над самым ухом:

– Садись, Бамбош.

Эти слова незнакомец произнес голосом графа.

Полное преображение, совершившееся за каких-нибудь пятнадцать минут, совершенно потрясло графского прихвостня.

Изумление Бамбоша понравилось графу Мондье, польстило его самолюбию, и он сказал добродушным тоном:

– Да, это я.

– Черт возьми!.. Это потрясающе… Право, вы сильны, патрон!

– Хотя бы для того, чтобы исправлять ошибки учеников.

– Вы насчет князя… Я старался как только мог… Мы его еще подловим!..

Непременно. Только думаю, что в его лице мы имеем дело с сильным противником. Вот почему я так постарался замести свой след и заставить думать, будто уехал надолго.

– Я получил хороший урок и не забуду его!

– Необходимо, чтобы через два дня проклятый русский был мертв!

– Каким образом, патрон?.. Скажите… Я исполню.

– Что ты делаешь сегодня вечером, Бамбош?

– Ничего особенного… Жду ваших приказаний. Если бы я был свободен, то пошел бы с моим приятелем Брадесанду на празднование новоселья к одной дамочке высокого полета – к Регине Фейдартишо.

– Сливки полусвета… Модная кокотка… Он хорошо устроился, твой приятель. Андреа – по кличке Рыжая, его подруга, парня ведет куда следует. Насколько мне известно, Андреа содержит барон Ги де Мальтаверн… а он живет на авеню Бокур, позади дома Березова, фасад княжеского особняка украшает улицу Ош.

– Черт!.. Мне пришла мысль!

– Надо узнать, не выходят ли окна дома Ги в сад дома Березова?

– Точно знаю, что выходят, – сказал Бамбош. – Все лакеи дома Березова потешаются, слушая сцены, какие закатывает барону Андреа – достойная дочь дражайшей мамаши Башю, которую она покинула там… в грязной питейной Лишамора, моего приемного отца.

Ответ Бамбоша тотчас зародил в мозгу графа, столь способном ко всякого рода комбинациям, смелый план действий. Подумав еще немного, он сказал:

– У тебя еще есть время, чтобы достать парадный костюм вместо ливреи, она, должно быть, очень тебе неудобна.

– Это правда. Быть лакеем – не мое призвание.

– Когда оденешься как джентльмен, возвращайся сюда, я сам отведу тебя в дом Регины и представлю дамам… Кстати, ты пойдешь к Андреа и скажешь ей, что она должна при любых условиях, живая или мертвая, быть на этой вечеринке у Регины и непременно привести туда Ги де Мальтаверна. Если она станет колебаться, скажи ей просто. «Это приказ!»

ГЛАВА 18

Барон Ги де Мальтаверн был совершенно разорившимся дворянином.

Достигнув тридцатипятилетнего возраста, он уже успел промотать состояния двух дядьев и одного двоюродного брата, в общей сложности около трех миллионов. По смерти родителей барон унаследовал родовой замок, окруженный зарослями вереска и дрока к югу от устья Луары. Не найдя серьезного покупателя на имение, он его заложил, перезаложил и в конце концов промотал и остался гол как сокол.

Веселый транжир, преследуемый кредиторами, он делал все возможное и невозможное, чтобы сохранить видимость былого богатства, и уже чувствовал себя на краю пропасти, которая вместе с состоянием готова была поглотить и его личное достоинство. Он скатился на дно общества, был совершенно не способен удержать копейку в кармане, всегда обуреваемый неодолимой потребностью сейчас же все истратить, совершенно безразлично на что.

Он терял тысячи и тысячи на бегах, где разные жульнические компании его постоянно обставляли.

Кроме азартных игр, где Мальтаверн пустил на ветер большую часть состояния, он тратил крупные деньги на самые безрассудные причуды, среди коих на первом месте были любовные похождения с женщинами полусвета.

Наконец, уже на склоне лет, он влюбился в модную кокотку, красавицу Андреа, и пустил на нее остатки своего состояния. Она вертела поклонником как хотела, изменяла ему, презирая барона в глубине души и ненавидя.

Обогатившись за его счет, Рыжая вела свободный образ жизни и, не стесняясь, открыто унижала разоренного любовника, уже несколько месяцев жившего неизвестно на что и готового прибегнуть к любому нечистоплотному способу добывания средств.

Поговаривали, что он вытягивал звонкую монету у богатых иностранцев, водя их по увеселительным местам, и не брезговал нечистой игрой в карты.

Но говорить об этом открыто все побаивались, поскольку барон был записным дуэлистом[36] и в совершенстве владел шпагой и пистолетом.

У него состоялось много поединков, и все окончились плохо для его соперников.

Грехи барона были вполне обычными для людей его общества, поэтому даже наиболее строгие судьи относились к Ги де Мальтаверну снисходительно и сочувствовали его бедственному положению.

При всем этом гуляка и мот был весьма представителен и недурен собой: горбатый нос хищной птицы, холодные глаза игрока и дуэлиста, маленькие черные усики, загнутые кверху, остренькие зубы, открытый лоб, хорошо вылепленная, гордо посаженная голова, стройная мускулистая фигура, широкая в плечах, узкая в бедрах, с выпуклой грудью; он был весьма неглуп, умел удачно сострить, в глубине души наивный, как ребенок, и одновременно развращенный, словно каторжник.

Андреа быстро раскусила его до конца и помыкала им как хотела. От былой роскоши барону оставался дом, записанный на имя камердинера; пара лошадей с экипажем, а также верховая лошадь числились у кучера. Это было все, что он не продавал, не закладывал и оплачивал наличными за счет долгов, полагая не без основания, что иметь собственных лошадей чрезвычайно важно для престижа в обществе.

Андреа жила неподалеку на улице Курсель, являясь на холостяцкую квартиру Мальтаверна когда ей вздумается, и широко пользовалась его упряжкой.

В тот вечер, когда дама из полусвета, по прозвищу Фейдартишо, праздновала новоселье, погода стояла ужасная.

Ги де Мальтаверн позавтракал дома и пребывал в обществе трех щеголей. Двое из них были уже немолодыми, потрепанными физически и утратившими свежесть души, но сохранившими элегантность. Имена их еще появлялись в репортажах модных журналов. Это были: виконт[37] де Франкорвиль и неразлучный с ним Жан де Бежен, которого называли «маленький маркиз», хотя он и не имел никакого титула.

Третьим был юнец из провинции, совсем еще глупенький, неожиданно получивший большое состояние в наследство, служа перед тем мелким чиновником в префектуре[38].

Носил он совсем обыкновенное имя – Дезире Мутон, стыдился его и своей некрасивой фамилии, старался заставить забыть о своей простонародности, вытворяя разные великосветские глупости.

Он приехал в столицу поучиться хорошим манерам и попал в руки Мальтаверна.

Ги щипал его как гуся и, несмотря на то, что Мутон оказался скуп, как старый прокурор, тот не смел пикнуть и совершал по указанию наставника нелепейшие траты, ибо барон уверял, что нувориш[39] создаст этим себе положение в свете.

– Вы глупы, как провинциал, толсты, как уездный буржуа, совершенно незнакомы с хорошими манерами, – говорил Ги серьезным тоном. – Надо похудеть, мой дружок, приобрести оригинальность, быть как мы!..

Под предлогом заставить Мутона похудеть его снова и снова толкали на всякие дурацкие поступки, и он безропотно, с полной серьезностью покорялся, думая, что таким путем приобретет шик и репутацию эксцентричного человека…

Чтобы убить оставшееся до вечера время, сели после завтрака за игру в карты, разумеется, с большими ставками.

Потом пришло время выпить и Ги постарался как следует накачать Мутона, чтобы сделать его вполне послушным на предстоящей вечеринке.

Было решено, что они вчетвером отправятся к знаменитой даме полусвета и Мутон оставит часть перышек из своих крыльев в ее салоне, где собирается шикарное общество.

Но было еще неизвестно, останутся ли они там обедать. Ги и двое друзей получили приглашения, а Мутона, который еще пребывал в нижних слоях общества, звали только на вечеринку, однако барон рассчитывал пристроить и своего подопечного, хотя число мест за столом было очень ограниченно, и предназначались они лишь для нескольких крупных финансистов, политиков и самых близких из светских кутил.

Обдумывая это дело, друзья продолжали выпивать.

На улице шел мелкий дождик со снегом, и тротуар покрывался ледяной корочкой. Уже давно стемнело.

Явилась горничная от Андреа и сказала: хозяйка велела передать барону, что она готова и просит его распорядиться запрягать лошадей.

Ги заворчал: пусть, мол, мадам сама наймет извозчика, но горничная запротестовала, говоря, что, если сказать это мадам, она закатит такую сцену… такую сцену!..

Приходя все в большее замешательство, Ги забормотал, дескать, лошади его больны, и закончил так:

– Передай мадам, что Баяр кашляет, а Принц хромает и по такой погоде их совершенно невозможно запрячь.

Через несколько минут Андреа в вечернем туалете явилась сама, и Ги совсем растерялся.

Рыжая была совершенно великолепна, ее глаза цвета морской воды пылали гневом, огненные волосы были взлохмачены, полные губы сжались, и грудь античной богини высоко вздымалась.

Выставляя напоказ прелесть обнаженных бело-розовых плеч, мадам надвигалась на Ги, ступая по полу, усеянному окурками, среди луж пролитого вина, не обращая внимания на то, что может попортить свой туалет, стоивший не одну тысячу, а барон пятился от нее и чувствовал себя очень неудобно.

Вдруг она крикнула голосом, задрожавшим от злости:

– Ты прикажешь сейчас же запрягать. Да!

– Но я ведь сказал твоей служанке, что они нездоровы.

– Что? Боишься, твои клячи сдохнут!

– Но… моя дорогая…

– Твоя дорогая… которой ты предпочитаешь пару дрянных лошадей! Да мне стоит только знак подать, и первый же идиот целую конюшню предоставит в мое распоряжение… Хотя бы вот этот! – сказала она, указав на Дезире Мутона, смотревшего на нее с восхищением, – Ведь правда, ты не стал бы торговаться, как этот нищий Ги?

Виконт де Франкорвиль и маркиз де Бежен потешались вовсю.

Дезире Мутон, которому красивая девка не стесняясь дала кличку Бычьей Мухи, не смел слова проронить. С одной стороны, он был в восхищении от Андреа, а с другой, очень боялся своего грозного друга, барона де Мальтаверна.

Ги продолжал самым нежным тоном уговаривать:

– Клянусь тебе, деточка, я совершенно не виноват.

– Кончай трепаться!.. Звони!

Ги покорно нажал кнопку. Появился лакей.

– Идите на конюшню и положите в карету мех и грелку, – приказала Андреа. Лакей молча вышел.

Рыжая подошла, еще вся пылая, к подносу, налила себе немного абсента[40], чуть разбавила водой, закурила папиросу и стала ждать, понемногу потягивая зеленоватый напиток.

Через пять минут лакей доложил:

– Мадам, ваше приказание исполнено, все готово.

– Благодарю, господин, как вас там… Теперь возьмите зонтик и проводите меня до конюшни, на дворе идет дождь. А ты, Ги, распорядись, чтобы запрягали, ты слышал и понял?.. А?.. И не заставляй меня повторять, иначе… ты знаешь, что я хочу сказать…

При этих словах она удалилась в сопровождении лакея, затем в окна было видно, как лакей, держа над госпожой зонт, подвел Андреа к карете, раскрыл дверцу. Мадам уселась, поставила ноги на грелку, завернулась в мех и принялась ждать.

Ги де Мальтаверн тоже покинул комнату в сопровождении друзей, в беспокойстве ворча себе под нос:

– Чертова баба, будто не знает, что кучер по такой погоде ни за что не выведет лошадей из конюшни, потому что лошади – это мой залог ему за мои долги.

Стоя у кареты, барон снова попытался убедить Андреа. На его уговоры та ответила непристойной бранью.

Подумав, она вдруг радостно выпалила, как будто ее только что озарила счастливая мысль:

– Уж если ты так жалеешь своих кляч, впрягайся в карету сам вместе с твоими лакированными бычками, вот этими, которые лупятся на меня глазами вареной рыбы. Быстро!.. Беритесь за оглобли, толкайте сзади колымагу… и рысью!.. Много найдется стоящих дороже вас, которым приходится и потяжелее тащить.

Маркизик и виконт, сильно подвыпившие, закричали:

– Браво!.. Хорошо придумано!

Ги тоже принял предложение с восторгом. Он был рад умилостивить таким способом красотку и одновременно поберечь своих лошадок, да еще и совершить нечто такое, о чем наверняка напишут в модных парижских газетах: «Эко Де Пари», «Фигаро», «Голуа» и «Жиль Блаз».

Обратись к Дезире Мутону, барон сказал:

– Я думал, каким манером привести вас к обеду в доме Регины, вот путь и найден.

Рыжая крикнула из кареты:

– А ну! Везите, аристократы, знаете, ведь я жду! Быстро!.. На рысях!..

– Она уморительна!.. – прокудахтали маркизик и виконт.

– Мутон, дорогой, берись за оглобли, – скомандовал барон, включаясь в игру.

Чувство достоинства провинциала было задето, он смутно понимал, что бабенка заставляет их делать что-то унизительное. Дезире глупо высказался:

– Изображать из себя лошадь!.. О!.. Нет! Я бы предпочел что-нибудь другое.

Ги насмешливо ответил:

– Вы доверили нам свое воспитание и не имеете права рассуждать. Слушайтесь!

– Но разве так принято поступать? – спросил провинциальный увалень, которого Андреа так непочтительно назвала Бычьей Мухой.

– Милорд д'Арсуй и распутники конца Империи[41] не такое еще проделывали… Не сомневайтесь! Уверяю вас, это очень элегантный поступок.

Андреа теряла терпение, она высунулась из дверки и крикнула голосом уличной торговки:

– Ну! Живо! Вас стегануть, что ли?..

Мутон встал меж оглобель, маркиз взялся за левую, виконт за правую постромки, Ги толкал сзади, и экипаж тронулся, а лакеи хохотали и злорадствовали, глядя из окон на то, как унижают их хозяев.

Выехали на авеню. Четыре богача, закутанные в меховые пальто, согнувши спины, тащили экипаж, и полы их шуб волочились по грязи.

Цилиндры аристократов поливал дождь, они бежали по лужам, со смехом обдавая друг друга с ног до головы грязной водой.

Мальтаверн, Франкорвиль, Бежен и Мутон веселились как блаженненькие, шутили и смеялись, называли себя именами лошадей, пощелкивали языками, как бы поощряя друг друга, выкрикивали разные кучерские словечки и в то же время испытывая какое-то извращенное наслаждение от непристойных окриков Рыжей, – та поносила их с увлечением и уменьем, как настоящая уличная девка.

В понуканиях и окриках дочь мамаши Башю вымещала на богачах все обиды и унижения, перенесенные от них и им подобных девушками, которых они развратили и унизили.

– Удивительная!.. Поразительная… С огоньком женщина!.. – задыхаясь от усилий, бормотали четыре лакированных бычка, слушая, как их поносит Андреа.

Миновав авеню Ош, экипаж поехал по улице Бальзака, с немалой скоростью спускаясь под гору; он немного замедлил ход на Елисейских полях[42], а потом снова ускорил его на улице Галилея.

Когда экипаж выбрался на улицу Элер, люди-лошади были с ног до головы покрыты грязью, и все извозчики, стоявшие в ожидании пассажиров, встретили их потоком издевательств. Наконец они прибыли к дому Регины и свернули в подворотню.

Но, вместо того чтобы остановиться у стеклянной двери, в которую входили первые приглашенные, друзья двинулись дальше и вкатили в зимний сад. Четверо, наверное сговорившись во время пути, изо всех сил побежали вперед.

Купе[43] въехало в огромный холл со стеклянной крышей, уставленный экзотическими растениями и цветущим кустарником, где прогуливались, разговаривали и флиртовали мужчины и женщины в нарядных туалетах, ожидая часа обеда.

Без сомнения, слон, ворвавшийся в посудную лавку, не произвел бы такого ошеломляющего впечатления, как этот экипаж с зажженными фонарями, весь покрытый грязью, пронесшийся мимо кресел, диванов, кадок с цветами и статуй и остановившийся посреди холла.

О! Честное слово, это был великолепный выход на сцену, совершенно великолепный!

Он всех удивил, взволновал, наделал много шума и вызвал зависть. Многие искренне пожалели, что не им пришла в голову столь блестящая мысль.

Один известный политический деятель, любезно открыв дверцу экипажа, подал руку Андреа, и на нее обратились взоры ста пар восхищенных глаз.

Привлеченная шумом, появилась хозяйка дома и скорчилась от смеха, изо всех сил стараясь его сдержать.

Она сердечно пожимала руку Андреа, и та, великолепная как никогда прежде, указала кончиком веера на четверку мужчин и горделиво заявила:

– Моя конюшня…

ГЛАВА 19

В этом обществе, состоявшем из политиков сомнительной репутации, темных финансистов, распутников, прохвостов и женщин легкого поведения, душевное состояние было у всех более или менее развинченным и неврастеничным. Наверное, это способствовало шумному успеху Ги, виконта Франкорвиля, псевдомаркиза Бежена, Дезире Мутона и особенно Андреа.

Этот успех был необычайным, доходившим до абсурда.

Дезире Мутона приняли с распростертыми объятьями. Все женщины нашли его очень симпатичным, а когда под сурдинку распространили сведения о размерах его состояния, и все мужчины прониклись к нему уважением.

Нет смысла подробно рассказывать про обед, данный по случаю новоселья в доме, подаренном стареющей куртизанке ее идиотом-любовником.

В начале пир был чрезмерно чопорным, как всегда бывает у такого рода женщин, ни в чем не знающих меры, все доводящих до крайности.

Но под действием крепких вин, лившихся рекой, началось шумное веселье, постепенно перешедшее во всеобщий разгул, и торжественная трапеза начала походить на попойку в кабаке.

Когда прием, на котором присутствовали только избранные приглашенные, окончился, в дом повалили гости второго разбора.

Объявив сначала о нескольких незначительных лицах, выездной лакей назвал подряд два имени:

– Месье Тьери!.. Месье де Шамбое!..

И граф Мондье, неузнаваемый под личиной рантье с улицы Жубер, вошел вместе с Бамбошем, – граф придумал называть своего наперсника – Бернаром де Шамбое.

Граф, вернее в данном случае месье Тьери, потому что никто не узнал его в новом облике блистательного кутилы из высшего общества, подошел, сопровождаемый Бамбошем, засвидетельствовать почтение хозяйке дома.

– Вот неожиданность! Дядюшка! – воскликнула та, подавая ему руку, затянутую в перчатку до самого плеча… – Как поживаете? Очень мило с вашей стороны прийти ко мне…

– Мое почтение прекрасной даме! Ваш праздник поистине великолепен… Разрешите представить вам моего племянника Бернара де Шамбое… этого милого молодого человека, впервые увидевшего свет. Маленького дикаря, приехавшего с севера Франции.

– Ну конечно… рада видеть вас у себя, месье!

Бамбош низко поклонился, покраснел и пробормотал:

– Мадам!..

Он побоялся произнести какую-нибудь неловкую любезность и благоразумно замолчал.

К ним подошла Андреа, она сделала Бамбошу незаметный знак, подала месье Тьери руку и, так же как Регина, сказала:

– Здравствуйте, дядюшка!

Затем еще семь-восемь дам полусвета самого высокого полета, бесцеремонно оставив своих собеседников, поспешно подошли с радостными лицами и с разнообразными интонациями произнесли сладкими голосами:

– Это дядюшка!.. Здравствуйте, дядюшка!..

И месье Тьери ласково пожимал ручки, затянутые в перчатки, и заглядывал исподтишка за широкие декольте горящим глазом петуха, озирающего своих курочек. Он без сомнения играл в этом обществе какую-то темную роль, о которой не знал даже Бамбош.

Многие мужчины, иные весьма заметные здесь, носящие разные звания и титулы, называли графа дядюшкой, совершенно непонятно почему, и он принимал это как должное.

Пока дядюшка свободно, словно по улице, расхаживал среди гостей, Бамбоша охватило необычайное волнение.

Перенесенный вдруг, без подготовки, из грязного кабачка, где жила чета Лишамора и мамаши Башю, он попал в свет, о котором имел представление только по копеечным романам.

Молодой человек бросал горящие и острые как кинжалы взгляды на женщин, этих пожирательниц состояний и чести, вампиров, ради кого мужчины разоряют семьи, пятнают доброе имя, теряют голову, идут на преступление, кончают самоубийством.

Смелые декольте, волнующий запах духов, несущийся от их волос и разгоряченной кожи, блеск драгоценных камней в прическах, на руках и на обнаженных шеях, шелка, подчеркивающие безупречные формы тел, безумная роскошь ковров и драпировок, картин, статуй и тысяч дорогих безделушек – все, о чем он не имел никакого понятия в своей нищей юности, давало теперь яркое представление о жизни, совершенно неизвестной ему прежде. Он не видел ее темной стороны и был погружен душой и телом в ее радости, в вихрь ее удовольствий.

«Эта роскошь будет у меня! Я буду иметь этих женщин. Я заставлю вертеться вокруг меня этих мужчин… Этот свет станет теперь моим!..»

Чья – то рука легла на плечо, он обернулся и увидел Брадесанду, великолепно выглядевшего во фраке. Тот спокойно держал себя среди гостей, как букмекер на работе.

– Ты называешься Бернар де Шамбое… Хорошее имя… Меня зовут Петер Фог… Английское имя… Оно мне очень подходит… Ты понимаешь, я становлюсь известным на бегах.

Бамбош опомнился при виде товарища. Тому был непонятен охвативший друга огонь желаний. Бамбош ответил равнодушным тоном, чтобы скрыть волнение, решавшее всю его дальнейшую судьбу:

– Здесь очень шикарно… Знаешь, я бы охотно всегда так жил.

– Да, какой-то торговец шерстью, не знаю откудова приехавший, подарил все это Регине. Она добрая девка, не гордячка и хорошо устроилась.

– Все эти женщины так на меня действуют, у меня прямо темно в глазах, я бы хотел всех их иметь.

– А! Тебя влечет к женщинам… Это твое дело… Я люблю только даму пик и лошадок… На других мне наплевать!

Дядюшка, освободившись наконец от приветствий дам полусвета и от лакированных бычков, подошел к Бамбошу, того только что покинул Брадесанду, он же Петер Фог.

– Ну, мой мальчик, как тебе все здесь нравится?

– Клянусь! Патрон…

– Зови меня дядюшкой, как все эти одурелые потаскухи и лакированные бычки.

– Я нахожу все ослепительным, сказочным, чудесным…

– Не обольщайся, малыш! Знаешь, драгоценности здесь фальшивые и протухшее мясо скрыто под кружевами, а за роскошью прячется нищета. Ты воображаешь, будто все эти ручки, которые ко мне тянулись, все рожицы, что мне улыбались, все умильные взоры, обращенные ко мне, объясняются расположением дамочек к моей особе…

– По крайней мере, они все были вам так рады, что я подумал…

– Все это ради денег, которые я им одалживаю под сто процентов в месяц с правом пользоваться их особами, когда мне захочется. Да, мой мальчик, все знают здесь, что дядюшка большой сластолюбец, известный развратник, который зарится только на самых хорошеньких, самых шикарных. Дядюшка, месье Тьери, собирает со всех этих дамочек гораздо больше того, что тратит на них граф Мондье, и должен тебе признаться, что из графа и дядюшки большинство девиц предпочитает вовсе не щедрого дворянина. Двойная жизнь и есть моя настоящая жизнь, кроме той ее части, о которой ты не знаешь.

Бамбош был совершенно потрясен новым воплощением своего учителя. Он безгранично восхищался изобретательностью загадочного человека, его обдуманной, изощренной развратностью, способностью в разных обличиях удовлетворять свою ненасытную похоть.

Дядюшка, в свою очередь, позволил Бамбошу еще три часа наслаждаться собственным новым положением, представив его разным женщинам и призывая их в недвусмысленных выражениях к благосклонности к нему. После чего сказал:

– Мы ведь пришли сюда, чтобы работать. Не правда ли, мой мальчик? Так начнем же.

Посмотрев на отошедшего от игорного стола джентльмена после того как тот совершенно продулся, граф позвал:

– Месье де Мальтаверн!

– Что вам угодно, дядюшка?

– Не будете ли вы так добры уделить мне пять минут для частного разговора? При этом мы сделаем исключение для моего племянника Бернара де Шамбое, которого я вам представлял. Побеседуем втроем.

– К вашим услугам, дядюшка.

– Так как дело очень серьезное, давайте поищем уединенное местечко.

Они поднялись в комнату, куда никто наверняка не зашел бы: в ней были свалены разные старые стулья, ненужные занавеси и другой хлам.

Граф Мондье в обличии месье Тьери без всяких предисловий сказал:

– Господин барон де Мальтаверн, один человек мне очень мешает.

– Смею надеяться, это не я.

– Нет, разумеется, не вы. Зато вот он мешает мне до такой степени, что я рассчитываю именно на вас, чтобы от него избавиться.

Ги отшатнулся и воскликнул:

– Вы хотите заставить меня убить кого-то?!

– Да, и очень скоро.

– Вы с ума сошли.

– Совсем нет. Тот, кого я приговорил к смерти и которого должны убить вы, – князь Березов. Надо, чтобы он умер завтра или послезавтра самое позднее. Вам известно, что вчера у него в доме скоропостижно скончалась монахиня… выпила яд, предназначенный для него. Это мой племянник, который здесь перед вами, дал маху…

– И вы спокойно рассказываете… Значит вы мерзавец… бандит… убийца…

– Да! А вы станете моим сообщником… Нашим сообщником.

– Довольно, месье!.. Если это шутка, то очень дурного вкуса и вы слишком ее затянули!

– Я никогда не шучу, когда речь идет о серьезных вещах.

– Итак, вы говорите серьезно?

– Совершенно серьезно.

– Тогда разрешите мне удалиться… присутствие убийц…

Дядюшка прервал смехом возмущенную тираду:

– Мальчик мой, вы глупы…

– Вы называете меня «мой мальчик»… меня?..

– Месье де Мальтаверн, может быть, вам хочется отдохнуть в Гвиане?[44]

– Что вы хотите этим сказать?

– Да, там есть очень хороший пляж, его часто посещают каторжане, когда судьи посылают их жить в этот благодатный край для поправки здоровья… Для безопасности так называемого общества… Публика довольно разнообразная… Вы будете там представителем высшего общества…

Ги де Мальтаверн почувствовал себя не совсем комфортно: совесть его трудно было назвать безупречно чистой, а чертов дядюшка смотрел на него весьма проницательными глазами через очки в золотой оправе.

Все же барон гордо выпрямился и проговорил:

– А если я откажусь от вашего предложения?

– Скажите правильнее, от приказания, – проговорил дядюшка голосом, какого Мальтаверн до сих пор у него не знал.

– Пусть приказания, я не стану препираться из-за выражений.

– Тогда, к великому сожалению, я вынужден буду послать прокурору Республики гербовые бумаги, называемые ордерами, подписанные бароном Мальтаверном и адресованные господину Тьери, которого здешние дамы называют дядюшкой.

– А затем? – спросил барон бледнея.

– Бумаги, переданные вами господину Тьери…

– Они фальшивые!

– Совершенно верно. И подлог совершили вы… мой мальчик. А учинивших подлог отправляют на каторгу.

– Обязательства были оплачены в срок.

– Деньгами, нечестно выигранными в карты. Это, конечно, не имеет значения, но я принял меры предосторожности и сфотографировал бумаги, и если у вас остались оригиналы, то у меня имеются фотокопии, которые любое должностное лицо признает равнозначными оригиналу. Это еще не все; я располагаю кучей документов, которые, если их обнародовать, окажутся весьма опасны для вас. Поэтому не протестуйте и слушайтесь. Ваша судьба у меня в руках.

Бамбош, очень заинтересованный, не пропустил ни одного слова из разговора. Он восхищался своим хозяином, о двойственности персоны которого знал, может быть, только он один. «Каков человек!.. С таким учителем я далеко пойду!»

Ги де Мальтаверн проговорил голосом, дрожавшим от бессильного гнева:

– Так что я должен делать?

– Рад, что вы образумились, вы послужите мне не без пользы для себя.

– Еще раз спрашиваю, что я должен делать? – спросил Ги, для него этот разговор, да еще в присутствии третьего лица, был настоящей пыткой.

– А вот что: когда кончится это празднество, вы пойдете с моим племянником Бернаром де Шамбое к вам домой и поселите его у себя. Будете его кормить, поить и снабжать папиросами. Устроите его в удобной комнатке с окнами, выходящими на дом Березова. Остальное будет его делом.

– Это все?

– Может быть. Если же мой племянник снова промахнется – надо и это предусмотреть, – тогда вы придете на помощь. Ведь вы не боитесь дуэли со шпагой или с пистолетами? Решительно ни с кем не боитесь драться?

– Ни с кем, – мрачно подтвердил барон.

– Тогда дело обстоит просто: спровоцируйте Березова на поединок и уложите его.

– Я должен ему пятьсот луидоров, проигранных в карты под честное слово. Он не станет со мной драться.

Дядюшка достал бумажник, вынул из него десять купюр по тысяче франков и протянул их барону.

– Вот вам, чтобы уплатить долг, – сказал он холодно. – Если ухлопаете князя, столько же будет и для вас.

Понимая, что деваться ему некуда, Мальтаверн взял ассигнации, положил в карман и склонил голову, то ли в знак согласия, то ли чтобы скрыть выражение стыда на лице.

– Вот и прекрасно! – сказал дядюшка насмешливо.

После чего он встал, показав этим, что разговор окончен, и спустился в гостиную, где играли в карты, а вскоре совсем исчез из виду Бамбоша и барона, им-то предстояло не расставаться до конца праздника.

В три часа утра они вместе пришли пешком на авеню Бокур, и Ги разместил нового знакомца, покорный неколебимой воле Дядюшки.

Бамбош лег, проспал непробудно до девяти, позавтракал изрядным куском холодной говядины, запив бутылкой шабли и решил, что такая жизнь – очень приятная штука.

Вскоре к нему явился хозяин дома, завернутый в мягкий кашемировый халат, и два злоумышленника, поладившие между собой как два вора на ярмарке, пожали друг другу руки, словно старые друзья.

Как спортсмен, Ги был большим любителем оружия. Бамбош тоже знал в нем толк. Он внимательно осмотрел имевшуюся у барона коллекцию и выбрал себе очень удобный короткоствольный карабин; приложил к плечу, попробовал затвор, удовлетворенно пощелкал языком и сказал:

– Калибр девять с половиной миллиметров, немного слабовато.

Ги возразил:

– При длинном патроне поражает цель на расстоянии полутора сотен метров и пробивает насквозь двух человек, стоящих один в затылок другому. Оценили? Вы стрелок?

– Довольно неплохой.

– Тогда вы должны попасть в десятисантимовую монету с расстояния ста шагов.

– Возможно, но надо попробовать – карабин-то незнакомый.

– Разумеется! У меня есть глухой коридорчик, не очень длинный, метров сорок…

– Это все, что надо, сведите меня, пожалуйста, туда.

– Охотно.

Барон ничего не приукрасил, расхваливая карабин. А Бамбош действительно показал себя превосходным стрелком. Он с первого выстрела всадил пулю в середину белого кружка. Чтобы доказать, что удача не случайна, он раз за разом трижды попал в пробитое отверстие.

– Превосходно! – сказал Ги. – А теперь что вы будете делать?

– Почищу карабин, заряжу его и сяду подстерегать.

– Кого подстерегать… откуда?

– Князя Березова. Он частенько открывает окно… вон то, третье налево… Как только высунется… Бац… И черт меня забери, если я с первого же выстрела не заработаю обещанную премию в десять тысяч.

– А если промахнетесь или только раните?

– Промахнуться не могу, вы в этом убедились, а если раню… Тогда вам придется ждать, когда он выздоровеет, чтобы устроить с ним дуэль и убить его шпагой или из пистолета. Но не бойтесь, мне достаточно увидеть кончик его носа, и князь готов!

При этих словах Бамбош открыл окно и уселся подстерегать. А Ги, вооружившись великолепным биноклем, решил понаблюдать, как все произойдет.

Прошло три четверти часа, и князь выглянул во двор, загородив мощной фигурой весь оконный проем. Бамбош прицелился туда, а Ги увидел князя в бинокль так четко, как будто был рядом с ним. В кармашке домашней куртки Березова торчал белый платок, уголок его четко вырисовывался на месте чуть выше сердца.

В тот момент, когда раздался выстрел, Ги увидел, что князь конвульсивно схватился за сердце и упал.

ГЛАВА 20

Жермена думала, что князь, поглядев в окно, скажет: «Бобино приехал на новом велосипеде».

Звук выстрела едва дошел до ее слуха, он был ослаблен расстоянием и его легко можно было принять за хлопок двери или падение на пол какого-то предмета. Поэтому никакой мысли о преступлении у девушки сначала не возникло.

Она испугалась, лишь услышав, как хрипло вскрикнул Мишель, и пришла в совершенный ужас, увидав, что он зашатался и рухнул на ковер.

Жермена громко закричала и попыталась вскочить с постели, но она была еще слишком слаба и, бессильно опрокинувшись на подушки, принялась звать на помощь и окликать упавшего.

– Мишель!.. Что с вами?.. Ответьте мне!.. Мишель! Друг мой! Это я, Жермена! – И девушка снова закричала сколько было сил. Во дворе откликнулись мужские голоса, послышались быстрые шаги, к ней спешили на помощь.

Первым прибежал Владислав и завыл, как водится у русских:

– Убили моего хозяина!.. Будь я проклят, что не уберег его!..

Дворецкий[45] бросился к князю, охватил его руками, поднял, увидал отверстие в его одежде и заплакал, причитая:

– Очнись, батюшка мой! Открой свои глазыньки!.. Ведь ты не умер!.. Не хочу, чтобы ты умирал!..

Жермена, рыдая и заливаясь слезами, повторяла одно и то же:

– Мишель!.. Мой Мишель… Мой друг!..

Вбежал Бобино, он задыхался, был бледен и в совершенном расстройстве. Юноша воскликнул:

– Боже мой!.. Еще один покойник!.. И это он! Жермена, что случилось?! Как это произошло?! Отвечайте скорей!..

Но Жермена задыхалась от рыданий и не могла вымолвить ни слова. Бобино старался привести ее в чувство, а Владислав укладывал поудобнее на ковре князя. Мишель очнулся после того, как ему полили на лицо холодной воды.

– Он жив! – заревел дворецкий.

– Он жив! – как эхо повторил Бобино, мечась между находившейся в обмороке Жерменой и князем, которого считал уже мертвым.

Князь вздохнул и посмотрел наконец вокруг себя, не в состоянии ничего понять: почему он лежит на полу, Жермена в таком ужасном состоянии, а Владислав весь в слезах.

Мишель дышал, но прерывисто, что-то мешало ему. Он сорвал с себя жилет и пластрон[46] рубашки. На груди, как раз против сердца, виднелось лиловатое пятнышко, просто синяк размером с монетку.

Владислав осмотрел накрахмаленный пластрон, он был совершенно цел, а из нагрудного кармашка куртки вывалился простреленный насквозь, туго набитый бумажник, в золотой застежке которого застряла расплющенная пуля. Она выпала на ковер как раз в тот момент, когда князь пришел в себя и смог заговорить.

Его первая мысль, первое слово были обращены к Жермене:

– Детка моя… Сестра моя дорогая… Со мной ничего не случилось… Очнитесь!

– Она вас слышит, князь. Скажите ей еще что-нибудь, ей от этого лучше делается.

– Жермена, узнаете меня?.. Это я, Мишель… а это Бобино, наш друг, а это Владислав.

С помощью дворецкого Мишель наконец встал на ноги. Затем, еще совсем слабый, слегка пошатываясь, сел на край постели Жермены, взял ее руки в свои и заговорил ласково, будто с ребенком. Девушка постепенно пришла в себя и конечно захотела узнать, что произошло.

Он рассказал ей, по крайней мере, то, что сам знал или предполагал.

Его пытались убить, выстрел был очень метким, в самое сердце, но, откуда была пущена пуля, точно определить невозможно: в домах напротив пятьдесят или шестьдесят окон.

Если бы не бумажник, Мишель был бы сражен наповал, но и контузия от удара пули была так сильна, что он упал замертво. Все обошлось, слава Богу, хотя он еще чувствует боль в груди, но это скоро пройдет.

– Вы говорите, скоро пройдет… Я тоже на это надеюсь и от всей души этого желаю, – сказала Жермена. – Но это уже второе покушение… Враги не сложили оружия. Нам надо уезжать… Друг мой, умоляю вас, давайте поскорее уберемся отсюда. Я уже достаточно окрепла.

– Вы же знаете, что прежде мы должны найти ваших сестер.

– Боже мой! Простите, я на минуту о них забыла, я как с ума сошла…

– Успокойтесь, Жермена. Мы будем бдительны, как никогда прежде, а Бобино отправится на поиски.

– Сейчас и поеду, я готов приняться за дело.

– Подождите минутку. – И князь направился в свою комнату, достал из сейфа пачку банкнотов, положил кинжал и пистолет. – Возьмите, – сказал он, подавая типографу деньги, – это главное орудие войны. Я их не считал, тратьте все, если не хватит, попросите еще.

Бобино спокойно принял ассигнации и, тоже не считая, положил во внутренний карман.

Затем князь передал ему револьвер и кинжал и сказал:

– Этот кинжал из крепчайшей стали, им можно перерубить любое английское оружие. Он верный друг, который не изменит своему хозяину. А теперь, мой дорогой, попрощаемся. Вы идете на трудное дело, на пути встретится много преград, но ведь вы из тех, кто не останавливается ни перед чем, когда ему светит впереди счастье выполнения долга.

– Вы хорошо сказали, князь Мишель! Да, я сделаю все, что будет в моих силах, а что касается опасностей, ну… буду держать ухо востро. Я попался один раз… теперь буду умнее. До свидания, Жермена!

– До свидания, дорогой Жан, до свидания, мой Бобино.

– До скорого, мой храбрый друг.

Юноша пересек двор, ведя за руль своего нового железного коня. Он проходил через ворота, когда увидел, что к ним подошел какой-то человек и спорит со швейцаром.

– …Я вам говорю, что у меня дело к князю, он меня сейчас ждет.

– Должен вам заметить, месье, что князь никого не принимает, решительно никого.

– Но вы меня хорошо знаете…

– Мне известно, что месье – барон де Мальтаверн.

– Один из друзей вашего хозяина.

– Я знаю, но у меня приказ…

– Вы говорите как на военной службе.

– Да, месье, я служил верно и честно, – ответил швейцар, поглядев на свидетельство о награждении воинской медалью, висевшее на стене сторожевой будки в рамке черного дерева.

– Так вот, мой приход касается дела чести…

– Князь должен драться на дуэли?..

– Может быть!.. Я его секундант. Повторяю: он меня ждет и точность, с которой вы исполняете приказ, может причинить ему большое несчастье. Поэтому пропустите меня.

Бобино тихо вышел на мостовую и сел на велосипед. Дальше слушать разговор он считал неделикатным; да и швейцар лучше знает, как надо поступить.

Прыгнув в седло, юноша быстро покатил кратчайшим путем к Аньерским воротам. В это время швейцар звонил в дом князя, чтобы спросить, можно ли впустить посетителя.

ГЛАВА 21

Бобино отправился на поиски Берты и Марии по той дороге, где он проезжал больше месяца назад, когда мерзавец похитил Жермену и скрыл ее в мрачном доме на берегу Сены.

Сколько драматических событий прошло с тех пор! Сколько страшных, невероятных и тем не менее вполне реальных приключений пришлось пережить!

Его, Бобино, истерзанного собаками, бросили в реку, и он был чудесным образом спасен добрым рыбаком Могеном, с которым скоро должен увидеться.

После исчезновения Жермены трагически скончалась милая мамаша Роллен, ее он любил как родную мать. Увезли неизвестно куда двух девушек; чудесным образом была спасена Жермена. Участие в ее судьбе князя, покушение на него; выздоровление Жермены…

Можно было потерять голову. И за всем этим скрывалась, видимо, преступная рука какого-то одного могущественного врага.

Бобино, с ранних лет напичканный грошовой литературой, чувствовал себя действующим лицом драмы, подобной тем, какие он читал у любимых авторов и начинал думать, что в жизни все может случиться, даже невероятное… особенно невероятное.

В его кармане лежал черкесский кинжал, что мог срезать гвозди, как бритва – волосы; крупнокалиберный револьвер «бульдог», стрелявший как пушка; пачка банкнот на сумму, какую он не мог бы заработать и за четыре года; он ехал на новом велосипеде, ценою в восемьсот франков.

Наконец, он стал другом князя… настоящего князя! Красивого, высокого и сильного, как герой из романа… великодушного… такого великодушного, каких уже не бывает в наш мелочный торгашеский век.

Как истинное дитя Парижа, Бобино не преклонялся перед титулами, расшитыми мундирами, орденами и прочими знаками величия и знатности, и восхищался князем не потому, что Мишель Березов принадлежал к высшей аристократии России. На жалованные грамоты, на княжеские короны и всякие гербы типографскому рабочему французской столицы, независимому, скептическому, склонному к насмешке и знающему себе цену, было в достаточной мере наплевать. Но в лице князя Березова он встретил такого простого, обходительного и сердечного человека, противника светских условностей, что типограф сказал себе: «Это – брат!.. У него на копейку нет ничего из аристо… Такой человек мне по душе: что он любит Жермену… это совсем не глупо… Она его достойна. Если и она его любит… еще лучше! Из них выйдет прекрасная пара, когда господин кюре их обвенчает…»

Так размышляя о бурных событиях, оторвавших его от работы в типографии, он в опьянении скоростью езды катил на велосипеде.

Как и в первый раз, обогнув Аржантейль, юноша свернул налево и поехал по дороге к ля Фретт.

Впереди него не спеша двигался экипаж, возница дремал на козлах.

Бобино делал примерно двадцать пять километров в час, он быстро нагнал упряжку и некоторое время ехал следом за ней.

Несмотря на холод, дверцы там были открыты и оттуда слышались взрывы смеха и, похоже, звуки поцелуев.

Бобино весело улыбнулся. Красивому малому были не чужды такие радости, и ему захотелось взглянуть на счастливчиков.

Он обошел карету слева и некоторое время двигался вровень с ней.

Повозка была просторная. В ней действительно разместилась явно влюбленная парочка.

Она была великолепна: рыжеволосая, пышнотелая, очень соблазнительная, огромные глаза цвета моря, странные, покоряющие; маленький алый ротик, чуть подкрашенный, прямо созданный для поцелуев, для веселья и для порочных наслаждений! Одета шикарно, не только по моде, но даже впереди моды, женщина казалась одной из тех, кому подражают в туалетах.

Он был менее интересен. Наряжен уж слишком броско. Красивый малый, но вульгарный. Толстощекий, толстогубый, с широкими бровями. Кольца на обеих руках, руки широкие, короткопалые, ногти холеные. На груди увесистая цепочка от часов, какую носят люди без вкуса, меж бровей на нос спускался локон, выбившийся из-под шляпы.

В момент, когда Бобино проезжал мимо, молодые люди взасос целовались. Они подняли глаза при звуке звонка велосипеда, но не разъяли губы. Их взгляды встретились, Бобино понимающе улыбнулся влюбленным, и парочка принялась лобызаться с еще большим увлечением, как люди, которые для того и поехали кататься и кому незачем зря терять время.

Они веселым хохотом приветствовали велосипедиста, а он, нажав на педали, поскорее проехал вперед. Через двадцать минут Жан Робер прибыл к рыбаку Могену.

Супруги как раз садились за стол есть чудесный матлот, его так хорошо умела готовить жена Могена, что традиционное блюдо никогда не надоедало мужу.

– Здравствуйте, месье и мадам, – сказал Бобино, входя и ведя за собой велосипед.

– Здравствуйте, месье, – ответили супруги, подняв вилки и глядя на пришедшего удивленными глазами.

– Вы меня не узнаете?

– Честное слово, нет.

– Я вас тоже не узнаю, – сказал Бобино, прислоняя велосипед к стене. – Но это ничего не значит, потому что я вас люблю как своих отца и мать.

Хозяева совсем опешили.

– Да, как моих родителей, потому что вам я обязан жизнью. Я тот, кого вы выловили из реки в одиннадцать часов вечера в прошлом месяце и кого своими стараниями мадам Моген привела в чувство и выходила. Я друг Жермены и также друг князя Березова, о чем говорю вам не без гордости.

Супруги вскочили и начали его обнимать и целовать, восклицая:

– Милое наше дитя, мы так рады тебя видеть!.. Садитесь с нами, ешьте, пейте! Будьте как у себя дома!

Обрадованный такой сердечной встречей, Бобино расчувствовался до слез, как бывает с людьми, никогда не видавшими родителей, когда они встречают столь сердечное гостеприимство. Он сел за стол, не зная с чего начать разговор, он, парижанин, который, кажется, никогда не лез за словом в карман.

Мадам Моген закидала его вопросами с такой поспешностью, что слова летели у нее изо рта одно через другое, путаясь между собой.

– А там как идут дела? Князь нам писал… Какой хороший человек, совсем не гордый, такой же простой, как мы с вами… Он зовет нас друзьями… присылает всякие вещи… совсем новую лодку… такие снасти, что прямо не знаешь, куда их положить! Правду я говорю, Моген?

– Такие подарки, что я до сих пор в изумлении.

– И всякие драгоценности… часы, ожерелья, браслеты… для моих толстых рук… Я никогда не решусь надеть все это золото и украшения… Но скажи, сынок… мадемуазель Жермена… как она?..

Бобино наконец смог прорваться сквозь поток восторженных слов.

– Она поправилась. Очень сильно болела. Князь несколько раз думал, что бедняжка вот-вот умрет. Но слава Богу, всё обошлось.

– Вот и хорошо! Мы так рады, так рады! Как будто она – наше родное дитя.

– Жермена, князь Мишель и я, мы все – ваши искренние друзья.

– Видишь, наши чувства взаимны, сынок. Но скажи нам, какому счастливому случаю мы обязаны твоим сегодняшним посещением?

– Прежде всего мне хотелось высказать вам свою горячую благодарность. Вы меня спасли!.. Я по гроб жизни буду вам признателен!

Глубоко тронутые, рыбак и его жена крепко пожали руки юноши.

– А еще, возможно, что мне придется просить вас о помощи в одном очень сложном деле, страшном деле, оно касается князя, Жермены, ее сестер и меня.

– Будем рады помочь вам.

– Спасибо вам от всего сердца! Но прежде, чтобы вы знали, о какой помощи я буду просить, надо рассказать все, что мне известно об этой жестокой истории. Князь просил об этом, так что, пожалуйста, выслушайте.

И парижанин, успевший хорошо подкрепиться за гостеприимным столом, поведал как мог все, что произошло с того дня, когда он, совершенно бессильный и безоружный, наблюдал, как похищали Жермену.

Когда он сказал рыбакам, что приехал выручать сестер Жермены, Моген ответил:

– Возможно, что они их спрятали в каком-нибудь закоулке этого проклятого бандитского притона. Может быть, и где-нибудь в другом месте. Это трудно узнать. Во всяком случае, мы будем делать все, что в наших силах. Правильно я сказал, мать?

– Правильно, муженек!

– Сделаем все, что сможем, немного, наверное, потому что нас недолюбливают в том доме.

– Раз там торгуют вином, у меня есть все основания туда войти, – сказал Бобино. – Наверное, туда шляется одна шпана.

– Да нет, заглядывают и хорошие парни, они работяги, но им постоянно хочется выпить из-за тяжелой работы – обжигают известь, от которой у них всегда горит внутри. Мы пойдем вместе, как будто ты рыбак-любитель, которого я учу. К вам отнесутся с доверием, если вы приедете с человеком из здешних мест, и нам, может быть, удастся разговориться с кем-нибудь из посетителей.

В этот момент экипаж с двумя влюбленными, обогнавший Бобино на дороге между Аржантейлем и ля Фретт, подъехал к дому рыбака и как будто собрался остановиться.

Сидевшая в повозке женщина выглянула из дверцы и сказала кучеру несколько вульгарным голосом:

– Кати дальше!

Она увидала Могена, помахала ему ручкой и снова откинулась на сиденье.

– Красивая девка! – оценивающе заметил Бобино. – Я видел, как она по дороге целовалась со своим любезным.

– Красивая… Но гулящая! – ответил Моген. – Ее мать – мамаша Башю, жена Лишамора. Мерзавка, продавшая дочь старым богачам, которые ее развратили, когда ей было двенадцать или тринадцать лет… Так-то вот… Теперь девица, кажется, живет в роскоши… кокотка высокого полета… Похоже, она здорово мстит за себя… разоряет дураков, бьет их по морде, наставляет им рога… в общем, радостно видеть! Там ее зовут Андреа Рыжая.

– Слышал это имя, – заметил Бобино. – Что касается ее спутника, он мне показался… – И парень сделал выразительный жест, как будто приглаживая завитки на висках[47].

– Вы угадали, – смеясь ответил Моген. – Он иногда появляется здесь вместе с Андреа, когда она приезжает в кабачок Лишамора, чтобы позлить маменьку. Его зовут Альфред, красавчик Альфред. Ему дали здесь прозвище Брадесанду, потому что малый любит выпить на дармовщинку.

– Давайте пойдем сегодня вечерком в это милое общество, отец.

– Пойдем, если нужно.

ГЛАВА 22

В экипаже действительно были возлюбленная разорившегося барона Мальтаверна и ее сердечный друг букмекер Петер Фог, более известный под именем Брадесанду.

После вечера, где ее появление имело такой шумный успех, Андреа не захотела возвращаться домой. Она была перевозбуждена большим количеством выпитого шампанского, и ее потянуло прогуляться куда-нибудь за город. Поехать далеко-далеко… чтобы вырваться из Парижа, повидать поля, деревья, проселочные дороги; удрать подальше от уличного шума и от людей так называемого шикарного общества. Она сказала о своем желании красавчику Альфреду и, поскольку в этот день на ипподроме не было никаких спортивных соревнований, он охотно согласился сопровождать подружку.

Они позавтракали в ресторанчике, наняли двухместную легкую карету и решили проехаться к родителям Андреа.

О! В этом не было ничего сентиментального. Даже простыми родственными чувствами нельзя было бы объяснить этот вояж[48] к поэтическим берегам Сены, где Морис Вандоль нашел мотив одной из лучших своих картин.

Скорее всего Андреа повлекло туда чувство, подобное тому, что заставляет перелетных птиц возвращаться каждый год издалека к своему гнезду.

С Рыжей плохо обращался отчим, родная мать торговала ею, но она любила уголок, где родилась и росла, как будто встречаясь там со своим ранним, еще неисковерканным детством. Еще по дороге даже пустяки напоминали ей о тех счастливых днях детства и многие обычные уголки казались красивыми, а зимний холод несказанно приятным.

Они доехали до заржавленной решетки, возле нее огромные собаки чуть не разорвали Жермену.

Альфред вышел первым, подал руку спутнице, и, разодетая как на бал, она явилась в грязный кабак, темный от копоти, провонявший испарениями алкоголя и заплеванный курящими и жующими табак.

Старикашка с лицом, которое хотелось назвать мордой, багровый от неумеренного потребления спиртного, сидел за прилавком цвета винного осадка или засохшей крови, тупо помаргивая глазами в мелких красных прожилках, то и дело вытирая слюнявый рот и щеки, заросшие полуседой щетиной, дрожащими от пьянства руками, неожиданно белыми и довольно ухоженными.

Хмельной клиент рассчитывался с хозяином, причиталось пятнадцать су. Выпивоха сказал:

– Денег нет ни сантима, запиши на доску, старина Лишамор, дня через два получка, тогда расплачусь.

– Как хочешь, Горжю, ты всегда аккуратно платишь, я тебе верю.

Лишамор мелком на доске вывел сумму и фамилию греческими буквами! И все прочие записи были на том же языке, от тех, кто не имел университетского образования, какого удостоился Лишамор, это было надежно зашифровано.

– Вот неожиданность!.. Андреа… – проговорил кабатчик пропитым голосом.

– Здравствуй, Лиш! – ответила красавица.

Видя, что она без отвращения подставляет ему тугие соблазнительные щеки, старый пьяница дважды со смаком их поцеловал, потом с игривой улыбочкой подмигнул красавчику Альфреду и пожал ему руку. Владелец заведения был рад неожиданному появлению таких гостей, оно произвело должное впечатление на тридцать или сорок пропойц, сидевших за столами.

Андреа заговорила на языке своего детства:

– Как дела, старик? Где мать?

– Кормит малюток.

– Каких еще малюток?

Лишамор моментально прикусил язык, поняв, что проболтался.

– Я спрашиваю, что за малютки? – повторила Андреа. Ей бы и в голову не пришло настаивать, если бы Лишамор не замолчал, вместо того чтобы сразу ответить.

– Козочек… Хорошеньких беленьких козляточек… Она их поит из соски.

– Ну и прекрасно, ты почему-то вечно из всего делаешь секреты.

Минуты через две-три пришла мамаша Башю с корзинкой, где лежали глиняный горшок и две тарелки. Увидав дочь, она шумно залотошила:

– Наконец-то ты приехала, моя рыженькая, моя дорогая!.. Так долго не навещала мамочку!..

– И не приносила ей денежек… хочешь сказать, старая выжига. Нечего нежничать…

– Бог мой! Что такое?.. Какую сцену ты собираешься мне устроить?!

– Никакой! Приготовь-ка нам матлот, да поживей.

– Мигом, мигом, моя девочка, сейчас пошлю старика к рыбаку Могену.

– А вот и он сам идет с каким-то типом, который обогнал нас по дороге на велосипеде. Да, скажи-ка, мам, а где твоя соска?

– Какая соска?

– Да та, из какой ты поишь маленьких белых козочек…

Тут в зал вошли Моген и Бобино. Их удивило, как Лишамор старается заставить Андреа замолчать и одновременно подает знаки жене, чтобы та не отвечала дочери.

Андреа нарочно, наперекор Лишамору, продолжала спрашивать.

– Старик Лиш сказал, что ты кормила из соски маленьких козочек, а ты как будто ничего не понимаешь. У тебя в корзине горшок, две тарелки. Что же, здесь теперь кормят скотину с вилок?

Моген, услышав это, многозначительно посмотрел в глаза Бобино, и тот еле сдерживал волнение. Они сели за столик, делая вид, что разговор этот вроде пустой и их никак не касается, но у обоих сердце так и билось, каждому одновременно подумалось, что они напали на след.

Мамаша Башю увильнула от ответа дочери, благо был повод: заговорила с Могеном насчет рыбы для матлота.

– Удачное совпадение. Я как раз подъехал к вам с товарищем на лодке, и у нас там навалом еще живых щук, карпов и угрей. Я отберу для вас самых лучших, мадам Башю, и лишнего не запрошу.

Андреа знала рыбака с детства, у нее связывались с ним лучшие воспоминания. Когда она была маленькой, Моген часто брал ее в лодку и при ней вытягивал сети и верши, из них вываливалось множество трепещущих рыбин. Ловля рыбы ее очень занимала.

Она подошла поздороваться, пожала руку, улыбнулась Бобино и сказала Лишамору, чтобы он поставил им выпить.

Чокнулись, приветствуя друг друга, потом Моген отдал долг вежливости и в свою очередь угостил. Выпили еще по одной: Брадесанду, увидав, что Бобино не собирается ухаживать за его подружкой, перестал смотреть на него косо.

Сходив к лодке, Моген принес мамаше Башю сетку рыбы. Ее было столько, что хватило бы накормить десять человек, и вся отборная; все присутствующие пришли в восхищение, и мамаша Башю, может быть впервые, не стала спорить о цене и сделала комплимент, сказав, что месье Моген никогда не просил лишнего.

Андреа, любившая посидеть в славной компании, пригласила Могена к обеду, она знала его веселый нрав. Не забыла Рыжая и Бобино, улыбкой и остроумными словечками он ей очень понравился.

Старуха Башю, умевшая великолепно готовить, сделала такой матлот, что от его запаха даже у моряков, избалованных рыбными блюдами, разгорелся аппетит.

Уселись в углу питейного зала, сдвинув несколько столиков. Места и еды хватало человек на двенадцать, и, чтобы добро не пропало, Лишамор вежливо позвал еще нескольких клиентов кабака, самых избранных негодяев, от которых попахивало каторгой. Они не заставили долго упрашивать.

Андреа пришла в восторг, изображая хозяйку дома и чувствуя себя свободно в обстановке грязного кабака, где особенно ослепительно выглядела ее блистательная красота. Она была добрая девка и ничуть не важничала, обходилась со всеми просто, даже чрезмерно просто и была щедра до расточительности. Звала Брадесанду – мой муженек, Могена – мой старик, а Бобино – мой маленький; дружески разговаривала с приглашенными, смотревшими на нее как на существо высшей породы. Ела она с прекрасным аппетитом, не испорченным зваными ужинами, пила вовсю н веселела все больше и больше. Понемножку Рыжая разнежничалась, как бывает с простыми людьми после основательной выпивки, и принялась говорить о птичках, о цветочках, о бабочках, отдавшись сусальным восторгам жительницы городских предместий.

Лишамор напивался старательно. Его лицо и нос стали красными как рубин, глаза окончательно налились кровью. Ему вспомнились обрывки его педагогических знаний, он произносил слова, ученость коих повергала всех в изумление, руки перестали дрожать, язык не заплетался; в общем, он превращался в странное существо, еще более страшное и отвратительное, чем просто пьяный содержатель грязного кабака, ибо в нем проявлялись черты некогда высокообразованного, а теперь совершенно опустившегося человека.

Мамаша Башю вся раскисала, по мере того как накачивалась вином, глаза ее то и дело смежались, и, поднося ложку к усатому рту, она обливалась соусом.

Все говорили враз и уже переставали слушать и понимать друг друга.

Брадесанду, обладавший красивым голосом, предложил спеть и завел нечто патриотическое. Ему дружно аплодировали.

Андреа, делавшаяся все более и более сентиментальной, с надрывом, покачивая в такт головой, пролепетала куплет какой-то до невозможности глупенькой песенки, и пьяницы слушали, раскрыв рты и роняя слезы. Песенка называлась «Гнездо маленькой птички», и бандюги, которым не раз приходилось спокойно пырнуть ножом своего ближнего, плакали о птенчике, унесенном из гнезда кошкой, о горе несчастных пташек-родителей. Припев начинался так: «Оставьте детей их матери…»

Эти слова подхватывали хором, и мамаша Башю, басистый голос которой ревел словно офиклейд[49], плакала как Магдалина о родителях, нашедших в опустевшем гнезде только несколько перышек.

Андреа, гораздо менее пьяная, чем изображала, украдкой наблюдала за старухой и думала под аплодисменты, последовавшие за песней: «И эта отвратительная старая негодяйка продала меня – свою дочь!.. Она, видите ли, способна расчувствоваться!.. А мне совсем не хотелось блудить! Я мечтала со временем выйти замуж за хорошего работящего парня, я любила бы его и нарожала кучу маленьких. Но я была мила… слишком мила, наверное… и Лишамор, бывший богатый человек, мой отчим, попытался меня развратить, но потом решил, что лучше и выгодней нажиться на моей хорошенькой мордочке!..»

Теперь Бобино отчебучивал что-то смешное, но песенка его не рассеяла тяжелых мыслей женщины, предавшейся горьким воспоминаниям.

Она думала: «Я уверена, что мои, с позволения сказать, родители опять замышляют какое-то грязное дело. Старуха замялась, когда я спросила про маленьких козочек. Что еще за козочки, питающиеся из соски? Кто знает! Может быть, какие-то несчастные девочки, которых готовят для прихоти развратного аристократа…»

Вечеринка закончилась вполне мирно, все разошлись с пожеланиями в скором времени встретиться еще раз.

Бобино и Моген вернулись домой за полночь, довольные тем, что так легко проникли в центр событий. Они на все лады истолковывали темные словечки, вырвавшиеся у двух пьяниц-хозяев. Бобино был почти убежден, что «маленькие» – это Берта и Мария… Веришь всегда тому, чему хочется верить.

Моген тоже надеялся, что их ждет удача. Он всей душой включился в происшествие: старик всегда стремился помочь находящемуся в беде и был готов идти на любое действие ради этого.

Андреа отважно продолжала пить в компании отчима.

Мамаша Башю уже давно совсем осоловела и храпела в закоулочке, а дочь зорко наблюдала за ней, желая во что бы то ни стало проникнуть в затеянную здесь махинацию.

Едва забрезжил свет, Андреа встала из-за стола, как следует ополоснула лицо холодной водой и, почувствовав себя совершенно освеженной, решила: «Вместо того чтобы возвращаться в Париж, останусь здесь и все выслежу… Мне не доверяют, и потому я еще сильнее хочу знать, что же они скрывают».

ГЛАВА 23

В то время, когда в кабаке Лишамора все, кроме Андреа, были погружены в сон после ночной гульбы, две хорошенькие девушки, почти еще дети, сидя в глубоком подземелье, горько плакали и по временам вскрикивали в испуге.

Огромный подвал с очень высокими сводами, подпертыми толстыми столбами, ряды которых терялись в отдалении, был, вероятно, заброшенной каменоломней. Местами через узкие пробоины днем сюда проникал жалкий свет. Стены источали сырость, а с потолка падали холодные капли, монотонно шлепаясь в лужи.

Одну из неглубоких ниш занимало нечто вроде убогого жилища: кое-как сколоченный топчан, на нем солома, тоненький матрасик и два одеяла; рядом две табуретки и глиняная ночная посуда. Горела свеча. Вот и все.

Даже сильному духом взрослому человеку было бы тяжело здесь находиться. А совсем юные девушки в постоянном страхе, возраставшем с каждым днем, пребывали тут уже вторую неделю.

Чисто одетые и хорошенькие, несмотря на запуганное выражение лиц, они сидели на краю постели обнявшись.

– Берта! – иногда вскрикивала меньшая. – Берта!.. Там… Еще одна… Она бежит к нам… Я вижу ее глаза, гляди… Там…

– Мария! Миленькая моя!.. Умоляю!.. Не пугайся так… Будь мужественнее!

– Мне страшно! Я никогда не смогу…

– Мне ведь тоже страшно… О, Боже мой!

Бедняжки вскакивали и бежали в полумраке по лужам, но, испугавшись тьмы, возвращались на прежнее место.

Огромные крысы вылезали изо всех щелей, жадные и смелые, они бегали по нищенской постели, искали остатки пищи и грызли их рядом с девочками.

И более смелому человеку было бы тяжко переносить постоянное соприкосновение с отвратительными животными, так что легко понять, в каком неодолимом ужасе пребывали молоденькие сестры. Они горячо молили Бога о помощи, но спасение не приходило.

Время тянулось невероятно долго… О наступлении ночи они узнавали по тому, что исчезали последние отблески света, проникавшие через щели в стенах.

Сальная свеча сгорала быстро – огарок тут же пожирали крысы – наступала полная тьма, и девушки уже не могли спасаться от прикосновений отвратительных животных, что бегали прямо по ним и иногда кусали их.

Когда настало утро, к обычным мучениям добавилось еще испытание голодом. Отвратительная женщина обычно приносила им пищу дважды в день, рано утром и вечером, когда начинало темнеть.

Старуха уже давно должна была бы прийти, но ее все еще не было. Крысы, не получая пищи, которую им давали девушки, хоть на короткое время как бы откупаясь, становились все нахальнее, и бедняжкам еле удавалось их отгонять.

Чтобы заглушить пустоту в желудке, узницы попили воды и снова в тревоге стали ждать.

Может быть, их решили уморить голодом?

За что такие несчастья выпали на долю сирот, у которых умерла мать, исчезла старшая сестра, и они, покинутые всеми, почти погибают в подземелье?

Кто подумает о них? Кто встревожится оттого, что они пропали?

Если бы они принадлежали к правящему классу, к семье богачей, какой бы шум подняли политические деятели, всполошилась бы пресса, была бы поднята на ноги полиция.

Но ведь пропали всего-навсего две девушки из народа, из того самого народа, что поставляет трудовые руки, пушечное мясо и плоть для наслаждений.

Кто думает о солдате, упавшем ничком за кустом?

Кто подумает о двух девчоночках, уехавших из дома восемь дней назад и не вернувшихся?

Послышался астматический кашель, затем хрипящее дыхание и звук ключа, поворачиваемого в замке. Дверь медленно открылась, скрежеща заржавленными петлями, и показалась расплывшаяся туша, одетая в юбку, покрытую жирными пятнами.

Мамаша Башю, еле очухавшаяся ото сна после большой выпивки, еще более отвратительная, чем всегда, предстала перед пленницами, кашляя, отплевываясь и произнося всякие угрозы и ругательства, вооруженная острым кухонным ножом на случай, если девушки попытаются силой вырваться из подвала.

Она об этом предупредила их с первого же дня «Кошечки мои, если попробуете сбежать, я вас прирежу как цыплят, а мой муженек привяжет камни к ногам и бросит вас в Сену. Так и знайте!»

Берта и Мария вполне верили и не пытались бежать.

Но в этот день их терпение оказалось на пределе, они думали: лучше смерть, чем такая жизнь, и надо постараться вырваться из этого ада. Сестры готовились броситься на Башю, не обращая внимания на ее нож, скрутить негодяйку и бежать куда Бог выведет, как вдруг увидели в проеме двери прекрасную даму, смотревшую на них с бесконечным состраданием.

Первым их побуждением было кинуться к незнакомке, умоляя о помощи, но та из-за спины ведьмы сделала выразительный знак, чтобы они молчали, и поспешно отодвинулась в сторону.

Дама успела сделать это вовремя, потому что Башю обернулась, заметив, как девочки на что-то смотрят и выражение их лиц меняется.

Старуха проворчала:

– Чудно, как будто кто-то есть сзади меня. Да и мне померещилось вроде. Пили целую ночь, голова совсем в тумане, все время что-то кажется. – И тетка, поскорее поставив около постели еду, пошла к дверям; ей повсюду мерещились странные образы, как бывает после перепоя. Захлопнув за собой дверь, она повернула в замке ключ на два оборота.

Взволнованные видением, сестры бросились в объятия друг к другу.

– Ты видела, Мария?..

– Да!.. Прекрасную даму!..

– Значит, и ты… А я думала, мне почудилось…

– Как она красива!

– И какое у нее доброе лицо!

– Она подала нам знак…

– Она вернется!.. Как хочется снова ее увидеть!.. Говорить с ней… Просить освободить нас.

– Но дверь заперта, и она очень крепкая.

– Мне кажется, что дама найдет способ проникнуть сюда.

– Да! Ведь она пришла ради нас, если спряталась, чтобы старуха не увидала.

Девочки принялись за еду, полные надежды на чудесную помощь неизвестной, чутко прислушиваясь и вздрагивая при малейшем звуке.

Наконец свершилось! Дверь отворилась, и в проеме как сверхъестественное видение явилась прекрасная дама.

– Вот она! – воскликнула Берта.

– Не снится ли это нам…

– Нет, мои девочки, не снится! – ответил приятный голос. – Объясните, мои милые, кто вы и почему вас здесь заперли? Ответь ты, старшая, но сначала скажите, как вас зовут.

– Меня зовут Берта Роллен, а это моя сестра Мария.

«Здесь в округе нет никого с такой фамилией», – подумала Андреа.

– Продолжай, милая.

– Месяц назад исчезла наша старшая сестра Жермена, на другой день после этого попала под колеса фургона мама… Ей раздробило ноги… Их ампутировали в госпитале… И она умерла.

Рыдания, вызванные тяжелым воспоминанием, заставили Берту замолчать, Мария тоже заплакала.

Сердце Андреа было глубоко тронуто печальным рассказом, у нее потекли слезы.

Положив руки на плечи девочек, чтобы ободрить их, она спросила:

– А после что было?

– После мы одни жили дома и ждали Жермену. Она не возвращалась, а к нам приехал старый священник и объявил, что наша сестричка в деревне, где поправляется после болезни и хочет нас повидать. Сказал, что может нас к ней отвезти, и мы доверились одежде кюре, его благодушному виду, поехали. Он привез нас в дом на берегу реки, где нас накормили, а потом мы уснули и очнулись в этом подвале.

– И давно это случилось?

– Восемь дней тому назад, мадам, – сказала Мария.

Андреа слушала, и вместе с глубокой жалостью к девочкам в ней зрели возмущение и злоба против мерзавцев. Да, мерзавец Лишамор и негодяйка Башю способны на любые подлости. Ради кого они действовали? Может быть, опять в интересах старого распутника Мондье!.. Я ничего не смогу сделать для этих несчастных… Граф видит все.„Знает все… Он все может. Он убьет меня без всякой жалости…

Ее молчание сначала удивило сестер, потом напугало; они подумали: наверное, незнакомка ничего не может сделать, чтобы нас спасти.

Андреа долго смотрела на них. Взгляд ее был так нежен, будто она вкладывала в него все тепло души. «Прекрасная дама» думала: «Из этих милых созданий сделают гулящих девок, как сделали из меня… Они такие хорошенькие… Но этому не бывать!.. Если даже меня убьют…»

Девушки, ободренные ласковостью взгляда, сжали ее руки, умоляя:

– О мадам, вы поможете нам выбраться отсюда?! Ведь мы умрем здесь!.. Мы никому не сделали зла…

– Да, я уведу вас отсюда. К сожалению, у меня нет другой власти, кроме силы моего желания. И если там наверху есть сообщники здешних негодяев – мы пропали. Но я все-таки попытаюсь найти какой-нибудь способ… В кабак к этим мерзавцам заходят и порядочные работяги, они защитят нас. Пошли! Следуйте за мной – и чтобы бесшумно.

– Мадам! – остановила ее Берта. – Одно слово, одно только слово. Я догадываюсь, что вы подвергаете себя большой опасности ради нас… Скажите ваше имя, чтобы мы знали, кого благословлять каждый день за благодеяние.

– Может быть, опасность для меня даже больше, чем ты думаешь. Позднее ты это поймешь. А мое имя… Ты хочешь знать его?

– Да, мадам, и сестра тоже.

– Я не могу им гордиться, право. Меня зовут Андреа, а в кругу, который тебе не должен быть знаком, – Андреа Рыжая.

Красавица помолчала немного, потом добавила:

– Вы, наверное, подумаете, что я не заслуживаю такого презрительного прозвища, раз я способна делать добро несчастным. Нет, я кличку получила не зря, но только от людей, глубоко мною презираемых… А теперь пошли!

Лишамор и старуха Башю своим шушуканьем и неловкими хитростями разожгли любопытство и подозрительность Андреа до такой степени, что ей захотелось любой ценой проникнуть в их тайну.

Когда все повалились после многочасового пьянства, она только притворилась спящей и проследила, как старуха, еле очухавшись, пошла за провизией к подвалу. Прокравшись следом за ней, дочь видела, что мать спустилась затем ко входу в старую каменоломню.

Ребенком Андреа играла там в прятки, поэтому смогла без труда проследовать за старухой до того места, где, как оказалось, были спрятаны девушки.

Когда через приоткрытую дверь Рыжая увидала молоденьких, трогательных, хорошеньких девочек, ее охватила неистовая злоба против мерзавцев, похитивших несчастных. Она тут же решила непременно спасти их. Тогда-то она и подала знак, чтобы девочки не показали виду, что заметили ее. Те, кажется, поняли.

Андреа очень ловко уложила камешек под низ двери, и, когда старуха, уходя, закрывала ее и повернула ключ, она не заметила, что дверь затворилась не совсем плотно и язычок замка не вошел в паз. Идя по лестнице, Башю ворчала:

– Они опять на запоре… А этой стерве, моей дочери, хотелось сунуть нос в наши дела, она что-то заподозрила…

Андреа слышала эти слова и думала: «Не будь ты мне матерью, я бы сейчас тебе такое устроила! Но хоть ты и мразь последняя и никому ничего, кроме зла, не делала и мною торговала, ты все-таки моя мать, и я не могу… Ну все равно!.. Хорошо посмеется тот, кто будет смеяться последним».

Не желая ничем рисковать, Андреа поднялась вслед за матерью, убедилась что та ничего не заметила, посмотрела, что делается в кабаке.

Там собрались четверо или пятеро. Лишамор спал, старуха принялась готовить завтрак.

За столиками уже сидели Бобино и Моген, как люди, жаждавшие опохмелиться после вчерашней выпивки.

Андреа подумала, что они помогут, если понадобится защитить бедняжек.

И она пошла за Бертой и Марией, совершенно не зная о том, какое участие уже принимает в их судьбе Бобино.

Пока Андреа спускалась за девочками и вела их к кабаку, прошло минут пятнадцать.

Первым, кого увидела Берта, входя в питейный зал, был Бобино, сидевший за столиком перед глиняной кружкой с вином.

Совершенно обезумев, девочка бросилась к старшему другу, восклицая:

– Жан!.. Это я, Берта… Это Мария со мной…

Бобино вскочил, как будто мина разорвалась под его стулом.

– Берта! Друг мой… Дорогая моя…

– А Жермена? – перебила она.

– Спасена… Все хорошо… пошли со мной.

– Да, благодарю, мой друг, но прежде мы должны поблагодарить мадам, она была так добра и выручила нас…

Андреа, радуясь, что сделала доброе дело, подошла, счастливо улыбаясь.

– Хорошо, мои детки, хорошо… мы еще увидимся, а сейчас скорее уходите с вашим другом, нужно торопиться.

– Надо, чтобы я дал им разрешение, – послышался грубый голос из-за спины пораженной Андреа.

Она обернулась и воскликнула в ужасе:

– Бамбош! Это ты, мерзавец!

– Хорошими делами ты занимаешься, милая моя!.. Хозяин будет очень доволен!.. Но я не дал бы и двух су за твою голову, хоть она и очень красива.

Бамбош, придя в отсутствие Андреа, сидел за столиком с Брадесанду; он подозревал, что Рыжая узнала, где спрятаны сестры Жермены, и занята их освобождением. Он выпивал, играя в карты с дружком, и встал в тот момент, когда Бобино встретился с Бертой и они благодарили Андреа.

Бобино и Моген старались поскорее увести девушек, предвидя, что сейчас начнется заваруха.

Они уже были у выхода, когда Бамбош закричал:

– Ко мне, Брадесанду!.. Ко мне… Это приказ…

Два негодяя бросились к двери, и Бамбош, вытаскивая из кармана длинный нож, крикнул:

– Дурачье, я пущу вам кровь, если вы не оставите девчонок!

– Мы еще посмотрим!.. – сказали Бобино и Моген, решительно заслоняя Берту и Марию.

ГЛАВА 24

Ги де Мальтаверн, уговорив швейцара пропустить его, пересек двор, намереваясь войти в пышные покои князя Березова.

На его звонок к двери спустился Владислав, чтобы спровадить посетителя, нарушившего запрет.

Но Ги был не из тех, кто повинуется прислуге. К тому же у него был свой план, он как раз и рассчитывал воспользоваться запретами подчиненных, чтобы вызвать князя на дуэль.

Владислав очень вежливо, но решительно сказал, что князь никого не принимает и настаивать бесполезно.

Ги, напротив, принялся действовать все решительнее, говоря, что уважаемый… э-э… уважаемое доверенное лицо доставит хозяину большие неприятности своим отказом пропустить к нему.

– Его сиятельство велели никого не допускать, – настойчиво повторял слуга очень мягким тоном славянина, но тем не менее с определенной решительностью.

– Может быть, он нездоров? – спросил барон. – Я не утомлю князя долгим визитом.

– Нет, сударь, он здоров, но занят очень серьезным делом.

– Во всяком случае, надеюсь, у него найдутся несколько минут, чтобы получить деньги, которые я ему должен, десять тысяч франков.

– Вы можете, господин барон, передать их его сиятельству через мое посредство.

;– Не могу, ваш господин вправе счесть такой поступок невежливым, и будет трудно возразить.

– И все-таки, господин…

– Друг мой, пойми меня правильно, ты же не хочешь, чтобы князь был оскорблен.

– Разумеется, не хочу.

– Так вот, ты оскорбишь князя таким поступком и заставишь также меня оскорбить его.

В общем, он так запутал своими словами Владислава, что тот его пропустил. Барон пошел через холл как человек, хорошо знающий дом. Выездной лакей ограничился лишь тем, что нажал звонок, предупреждая камердинера о посетителе, и Мальтаверн свободно ступил во внутренние апартаменты, сказав встретившему его слуге:

– Доложите его сиятельству о моем приходе, князь ждет меня.

Слуга открыл последнюю дверь и объявил:

– Господин барон де Мальтаверн!

Мишель Березов слышал все звонки, понял, что его запрет на посещение нарушен, и был совершенно взбешен. Как раз на это и рассчитывал барон, проявляя настойчивость.

– Дорогой мой! К вам, оказывается, очень трудно проникнуть, – сказал он без всяких предисловий.

– Я об этом хорошо знаю, поскольку сам отдал категорическое распоряжение никого не принимать.

– Даже близких друзей… Таких как я… кто всегда имел к вам свободный доступ!

– Распоряжение касается и лично меня?

– Дорогой Ги, вы становитесь нескромным! – сказал князь спокойным тоном, но при этом даже губы его побелели.

– Ваши слова довольно невежливы, дорогой.

– А нескромных я беру за какую-нибудь часть их особы и…

При этих словах князь схватил барона за кисть руки, повернул его, подвел к лестнице и добавил:

– Я все еще поступаю с вами как с другом, иначе я спустил бы вас с лестницы. Надеюсь, вы сойдете с нее сами.

– Князь Березов, вы ответите мне за оскорбление, которого я никак не заслужил своим поведением.

– Убирайтесь, или я вас сейчас убью! – закричал Мишель совершенно вне себя.

– Осторожнее, князь, осторожнее! – насмешливо произнес Ги, – вы забываете, что мы живем во Франции и принадлежим к одному кругу людей. Так вы можете обращаться только с вашими слугами… Через два часа я пришлю к вам секундантов, они переговорят с вашими, и мы встретимся в другом месте.

– Черт подери! Где хотите, когда хотите и с каким угодно оружием, а пока убирайтесь вон!

Добившись своего, Ги насмешливо поклонился и сказал со злобной усмешкой:

– До скорой приятной встречи!

Князь не ответил и пошел к Жермене, заставив себя улыбаться, чтобы у нее не возникло и тени тревоги.

Жермена, ничего не заподозрив, как обычно ласково встретила его.

В это время барон, спускаясь по лестнице, думал: «Он забыл о десяти тысячах франков!.. Он будет со мной драться, я убью его и получу еще столько же. Выгодное дельце!»

Князь, со своей стороны, думал: «Теперь мне придется драться. Месяц тому назад это меня позабавило бы… Может быть, я даже позволил бы ему убить меня… Но теперь я должен жить, я горячо, страстно люблю самую красивую, самую честную и самую совершенную из женщин. Я буду защищаться! Необходимо скрыть от Жермены все и позаботиться об обеспечении ее жизни на случай, если произойдет несчастье».

Князь пошел в свои комнаты и позвал к себе Владислава.

Дворецкий хотел объяснить хозяину, как все произошло, и попросить прощения, но тот остановил его, сказав:

– Незачем толковать об этом… Произошло, что должно было произойти. Завтра после полудня я, вероятно, буду драться с бароном на дуэли.

– Господи! Это я во всем виноват.

– Молчи и не перебивай меня. Ты поедешь сейчас к Морису Вандолю и привезешь его сюда.

– Это все? Барин…

– Это все, но привези его непременно.

По счастью, Морис Вандоль оказался у себя. Он тут же приехал к другу, и тот сразу ему объяснил:

– У меня вышла дурацкая история с этим кретином Мальтаверном, и я рассчитываю иметь тебя своим секундантом.

– И правильно делаешь, – сказал Морис, крепко пожимая руку. – А кто будет вторым секундантом?

– Мой соотечественник, атташе при посольстве, которого ты наверняка встречал у меня, Серж Роксиков.

– Отлично. А условия дуэли?

– Я оскорбил барона, и право предлагать условия – за ним. Я приму все, что он предложит.

– Значит, дело серьезное?

– Пустяк. Ги ворвался ко мне, несмотря на запрет, и я выпроводил его не совсем вежливо.

– И это все?

– Все! Тебе понятно – я хочу, чтобы Жермену не тревожили. Ее здоровью необходимо спокойствие. Нельзя, чтобы ко мне как прежде заявлялись кому вздумается и в любое время дня и ночи, отчего мой дом превращался в проходной двор… Кстати, для тебя исключение: хочешь повидать мою дорогую больную?

– Благодарю, но только не сегодня. Я должен поскорее встретиться с твоим вторым секундантом.

– Ты прав, ступай, и спасибо тебе от всего сердца, мой друг!

Не прошло и двух часов, как лакей подал князю на подносе две визитные карточки: на одной стояло имя виконта де Франкорвиля, на другой – маркиза де Бежена.

(Ввиду сложившихся обстоятельств князь отменил приказ никого не пропускать.)

Мишель тут же принял двух хлыщей, явившихся с серьезными, подобающими случаю выражениями лиц.

Князь приветствовал их со слегка надменной вежливостью и сказал:

– Господа, догадываюсь о цели вашего визита. Ведь вы прибыли по поручению барона де Мальтаверна?

– Да, князь, – ответил псевдомаркиз. – Наш друг поручил просить у вас сатисфакции[50] в связи с печальной неприятностью, произошедшей между вами.

– Действительно весьма печальной, по крайней мере, в том, что касается меня… – заметил Мишель.

– Этими словами вы подтверждаете согласие на дуэль? – с поспешностью спросил маркиз де Бежен.

Князь добавил:

– Я предоставил все полномочия моим друзьям, господам Морису Вандолю и Сержу Роксикову. Господин Роксиков живет при Русском посольстве на улице Гренобль, семьдесят девять, и вы сейчас застанете его у себя вместе с господином Вандолем. Желаю успеха.

Франкорвиль и Бежен поднялись и, церемонно откланявшись, с важностью удалились.

Когда они уселись в экипаж, торжественное выражение слетело с их лиц.

– Ты видел, как этот северный медведь себя держал? – сказал Бежен.

– Посмотрим, что получится у него. Он вроде неважно стреляет.

– Тогда Ги собьет с него спесь!

– И хорошо сделает! Я буду очень рад, когда один из этих иностранцев, кичащихся своим богатством, знатностью и успехом у женщин, получит хороший урок.

Встреча в Русском посольстве заняла не более пяти минут. Секунданты расстались, договорившись об условиях дуэли.

Художник и секретарь посольства отправились к Березову.

– Так вы договорились? – спросил Мишель.

– Да. Встречаетесь завтра в три часа в Багателль, – ответил Морис.

– Очень хорошо.

– Деретесь на шпагах.

– Правильно! Чуть не забыл спросить тебя о выбранном оружии. А теперь, друзья, если хотите сделать мне большое удовольствие, отобедайте со мной.

– Вы непременно хотите этого, мой друг? – спросил секретарь посольства.

– Совершенно обязательно! Мы пообедаем очень легко, как полагается накануне сражения, и вы рано уйдете. Я буду счастлив, мой милый Серж, представить тебя особе, с которой Морис уже знаком, и прошу позаботиться о ней в случае, если со мной произойдет несчастье.

– Хорошо! Но зачем эти черные мысли! – остановил его Вандоль.

– Это не черные мысли, а нормальная предусмотрительность трезвомыслящего человека. Всегда надо предвидеть худшее.

– Правильно, я с тобой вполне согласен. Истинная храбрость не исключает трезвость учета обстоятельств, – сказал Серж.

У Жермены и Мориса с момента ее спасения установились дружеские отношения. Кроме того, художник постоянно навещал ее во время болезни, и она видела его у своей постели с тех пор, как стала приходить в себя. Девушка встретила его очень сердечно и также с большой приветливостью отнеслась к Сержу Роксикову, как к соотечественнику и другу Мишеля.

Обед был таким, каким и следовало быть: очень хорошо приготовленным и беззаботным.

Жермена ела с большим аппетитом, как водится у выздоравливающих, а трое друзей изощрялись в остроумии и сумели развеселить ее.

Разошлись рано, предварительно договорившись в комнате Мишеля о завтрашнем дне во всех подробностях.

В девять Мишель пожелал Жермене покойной ночи. Она ласково погладила его руку и сказала:

– Желаю и вам покоя, дорогой мой большой брат Мишель! Спасибо за все ваши заботы… Я чувствую себя лучше… гораздо лучше и благодаря вам счастлива…

– Доброй ночи, моя дорогая сестра Жермена, – говорил князь, целуя исхудавшую белую руку. – Вам не за что меня благодарить, это я вам всем обязан. Будьте счастливы, как вы того заслуживаете. До завтра, Жермена!

В своей комнате князь некоторое время ходил взад и вперед, закурил папиросу, сел и задумался.

Подумав с четверть часа, он открыл секретер, где хранил ценные документы, взял чистый лист и начал писать красивым твердым почерком, очень разборчивым, каким российский император повелел составлять бумаги всем дипломатам, военным и гражданским чиновникам.

«Мое завещание

Последняя воля напрасно прожившего свою жизнь человека, которому, может быть, вскоре придется расстаться с земным существованием.

Завтра мне предстоит драться на дуэли с одним из моих бывших соучастников в развлечениях и, признаюсь честно, дуэль, последствием коей может стать смерть одного из нас, имеет совершенно ничтожный повод, в возникновении которого виновен только я.

Если я умру, я получу заслуженную расплату за мою несдержанность и пожалею о жизни, хотя она и кажется мне тяжелой, ненавистной и в высшей степени скучной.

Так как я богат, очень богат, я буду иметь счастье обеспечить жизнь единственного во всем мире существа, любимого мною.

Я говорю о Жермене Роллен, живущей в настоящее время в моем доме, о той, кого моя смерть может сделать совершенно беззащитной и нищей.

Молодая особа, заслуживающая всяческого уважения своей добродетельностью, мужеством и пережитыми несчастьями, не связана со мной никакими формальными узами. Но я люблю ее безмерно, хотя она не испытывает ко мне ничего, кроме дружеского расположения.

У меня нет наследников, кроме совсем далеких родных, которые к тому же все очень богаты. Они унаследуют в России то, что принадлежит мне там и что я не имею права по нашим законам завещать иностранцу. Поэтому я не могу завещать Жермене Роллен свои российские владения, деньги, сокровища.

Но меня утешает, что я имею полное право оставить ей мой дом в Париже на авеню Ош со всем находящимся в нем имуществом: мебелью, произведениями искусства, украшениями, богатой конюшней, экипажами и т. д.

Четыреста тысяч франков во французской валюте, находящихся в моем домашнем сейфе, и еще девяносто четыре тысячи франков золотом и ассигнациями.

Сумма в размере четырехсот девяносто четырех тысяч франков получена мною в результате займа в банке «Апервейер и К», законно гарантированного моим имуществом в России.

Эти деньги я также завещаю Жермене Роллен, что позволит ей дать приданое ее сестрам Берте и Марии и помочь основать собственное дело Жану Роберу Бобино.

Я хочу, чтобы последний сочетался браком с Бертой Роллен и назвал своего первенца в мою память Mишелем.

Мои два друга, Морис Вандоль и Серж Роксиков, будут моими душеприказчиками.

Прошу их принять на память обо мне мое оружие и мои драгоценности и разделить их между собой.

Моему верному слуге Владиславу завещаю подмосковное имение на р. Клязьме. Владислав сумеет сделать его более ценным, хотя оно и теперь приносит доход больше шестидесяти тысяч рублей серебром в год.

Ведя бесполезную жизнь, я поощрял к безделью других. Это я понял, к сожалению, очень поздно, чтобы иметь время исправиться; понял, что человек не создан для того, чтобы бессмысленно тратить деньги, заработанные тяжелым трудом других.

Но сейчас не время философствовать и строить теории, и я кончаю мое завещание следующими словами:

Я умираю, исповедуя православную христианскую веру, которой всю жизнь был привержен. Прошу прощения у людей, для которых не сделал ничего полезного, и молю Господа простить мне, что я так бессмысленно прожил жизнь, дарованную Создателем.

Написано в Париже 6/18 ноября одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года.

Мишель Березов».

Он спокойно перечитал написанное, нашел, что слишком холодно сказал обо всем, касающемся Жермены, подумал было переделать, потом решил, что все главное выразил. «Завещание обеспечивает независимость женщине, которую я люблю, – размышлял Мишель. – И это самое важное. А теперь надо употребить остаток ночи, чтобы как следует выспаться. Кто знает! Может быть, это моя последняя ночь».

Князь позвонил камердинеру, тщательно совершил свой туалет, лег, взял книжку, прочел страниц пятьдесят и спокойно уснул, так, как будто ему не предстояла завтра схватка с опаснейшим дуэлистом Парижа.

Русский встал бодрым и свежим, когда было уже светло.

С аппетитом позавтракав, он велел заложить ландо, сказал, что уезжает часа на два по делам, позвал Владислава и просил быть особенно внимательным к Жермене.

У мужика глаза были заплаканы и лицо осунулось. Дворецкий плакал всю ночь, считая себя виноватым в предстоящей дуэли.

Князь утешал его с бесконечной добротой и на прощание пожал руку как равному.

Увидав, что секунданты стоят у его подъезда, Мишель пошел навстречу, предложил сесть с ним в ландо, так, словно им предстояла прогулка в Булонский лес[51].

Поехали медленно, впереди было достаточно времени, чтобы не опоздать.

– А как Жермена? – спросил Морис.

– Она ничего не подозревает. Кстати, вот мое завещание, вы с Сержем его исполните в случае моей смерти.

– Принимаю конверт со всем, что в нем содержится, но с надеждой вернуть его тебе нераспечатанным.

– Почему нет с нами врача? – заметил Серж.

– Доктор Перрье должен быть на месте встречи одновременно с нами, – отвечал Морис.

Без четверти три они подошли к постоянно полуоткрытой калитке двора пустующего богатого особняка сэра Ричарда Уоллеса; в эту калитку часто входят маленькие группы мужчин, одетых в черные костюмы, чтобы обменяться ударами шпаг или пистолетными выстрелами. Привратник пускает их за умеренную плату во двор, окруженный высокими стенами, где они могут свободно убивать друг друга, не опасаясь досадного вмешательства полиции, всегда готовой сорвать мзду с нарушителей закона.

Друзья приехали первыми. Вслед за ними в экипаже, запряженном взмыленной лошадью, примчался доктор Перрье и потом явился Ги де Мальтаверн со своими секундантами и своим доктором.

Сторож проводил восьмерых на укромную площадку, посыпанную песком, здесь Ги в прошлом году убил молодого человека – наследника знатной и богатой семьи.

Сторож, бывший сержант гвардии с медалями за службу, глазами знатока смотрел на поединки, испытывая истинное наслаждение, когда видел, как один из дерущихся ловким ударом шпаги повергает противника на песок. Отставной сержант видел Ги на поединках уже раза три и подумал, что противнику его туго придется с таким бойцом.

Секунданты поручили бывшему гвардейцу нести на место дуэли оружие князя и барона, и тот, гордо подняв голову, исполнил ответственное дело. Затем он вынул шпаги из ножен и держал их попарно под правой и под левой рукой как человек, хорошо знакомый с дуэльными правилами.

Морис и Франкорвиль разыграли в орел или решку, кому руководить схваткой. Жребий выпал на Мориса.

Кинули жребий во второй раз: кому выбирать оружие. Досталось Франкорвилю. Следовательно, соперники должны были драться на шпагах Мальтаверна. Это давало ему большое преимущество, ибо таким образом барон получал оружие, с которым его рука свыклась.

Пока шли приготовления к дуэли, Ги де Мальтаверн и Мишель Березов спокойно курили. Первый – гаванскую сигару, второй, как всегда, – русскую папироску.

Оба держались совершенно спокойно, так, как будто бы их не касалась предстоящая драма.

Вандоль сравнил длину шпаг, и, поскольку они оказались совершенно одинаковой длины, Морис был готов отдать Мишелю свою, а Франкорвиль свою барону.

Соперники сбросили верхнюю одежду и собирались принять оружие, но тут вмешался доктор Перрье. Он открыл пузырек с карболовой кислотой.

– Минуточку, господа, подождите, пожалуйста, – сказал он секундантам. – Разрешите мне продезинфицировать оружие.

Доктор смочил карболкой пучок корпии[52] и тщательно протер им лезвия.

– Теперь они обеззаражены, и раны, нанесенные ими, будут чистыми и скорее заживут.

Тогда вот Мишель и Ги почувствовали волнение, которое испытывают все готовящиеся к сражению, даже самые храбрые.

Морис развел соперников на должное расстояние и, быстро отойдя в сторону, скомандовал:

– Начинайте, господа!

ГЛАВА 25

А в кабачке Лишамора развертывалась другая драма.

Андреа, не ожидавшая, что Бобино встанет на защиту девочек, и, видя, что завязывается поножовщина, старалась заставить своего ухажера, красавчика Альфреда, не подчиниться команде Бамбоша. Она крикнула, подбежав к группе, где стояли Бобино, Моген и девочки:

– Альфред, не вмешивайся не в свое дело! Выпусти девочек! Слышишь, что я говорю!

Брадесанду заколебался, но взбешенный Бамбош злобно потрясал оружием и кричал:

– Шеф скрутит тебя в веревочку… слушайся… черт тебя подери! А с тобой, Рыжая, будут другие счеты… отойди, а то я тебя пырну!

Моген был безоружен, Бобино подал ему пистолет князя, сказав:

– Стреляйте, только если положение станет безнадежным. Тут шесть зарядов, они могут нас спасти.

Бобино – с черкесским кинжалом у пояса – держался спокойно, как будто ему предстояла забавная игра. Он сказал Андреа:

– Вам угрожают, мадам, идите сюда, к нам.

– Мадам, пожалуйста, наши друзья вас защитят, ведь правда, Жан? – звала и Берта.

Вне себя от злости Андреа кричала:

– Благодарю вас, мои милые, но я не боюсь этой падали! У вас оружие… Ударьте по ним смело! Я тоже буду действовать!

Она схватила бутылку и бросила в лицо Бамбоша. Тот увернулся, посудина разбилась о стену. Полетели вторая, третья литровки; одна ударила Бамбошу в руку, выбив нож. Бобино, великодушный до наивности, видя противника беспомощным, спрятал свой кинжал в ножны и сказал:

– Знаешь, парень, не дури, пропусти нас, и чтобы без подвоха, а то я тебя сломаю как спичку! А вы, папаша Моген, глядите в оба и первому, кто полезет к нам, размозжите башку.

Брадесанду, увидав у рыбака револьвер, пробормотал:

– Ножичек – куда ни шло, но пистолетик – это похуже…

– Смелей, Брадесанду!.. Смелей, Лишамор, и ты, мамаша Башю… действуйте!.. – подзадоривал Бамбош.

Он, уверенный в своей силе, ловкости и умении драться, приготовился к страшному бою ногами. Наклониться, чтобы поднять нож, он боялся, зная, что может получить башмаком в морду.

Подготовка к схватке завершалась. Лишамор вооружился вилами, Башю – резаком, Андреа – опять бутылкой. Парни явно собирались обойтись без ножей.

Бобино – среднего роста, худощавый, с тонкими чертами лица и маленькими усиками, выглядел восемнадцатилетним юнцом. Но руки и ноги его казались стальными, плечи были широки, бедра узки. Необычайно подвижный и горячий он был одновременно и очень сильным – мог свободно нести груз в пятьсот фунтов.

Бамбош, более коренастый, казался крепче его, был очень уверен в своей мощи и ловкости; он отличался жестокостью, для него убить человека было все равно, что раздавить жука.

Драка между такими противниками обещала стать беспощадной.

Начал ее Бобино, зная, что первый удар всегда сильно действует на противника, дает ему почувствовать, с кем имеет дело.

Крепким точным движением он саданул Бамбоша ногой в бок. Тот взвыл, но тотчас оправился и весомо ответил; Бобино парировал.

Удар следовал за ударом. Бамбош норовил использовать какой-нибудь предательский воровской прием, такой, что сразу калечит противника или убивает его.

Но Бобино в это утро был ловок как бес, упреждал все хитрости и сам жестоко разил противника, чьи силы начали истощаться. Стало казаться, что обыкновенный парижский парень вот-вот измотает врага вконец и, возможно, добьет.

Видя, что скоро его одолеют, Бамбош отскочил и крикнул глазевшим из-за столиков пьяницам:

– Сто франков каждому, кто поможет мне хотя бы вышвырнуть вон этих типов.

– Как, заплатишь, Лишамор?

– Да заплачу… Надо их выкинуть… Бамбош прав.

Пятеро пропойц переглянулись между собой, договорились и встали на подмогу.

Андреа попробовала оттащить Брадесанду в сторону, но тот заорал:

– Катись ты к… Не мешай… Я не хочу, чтобы шеф меня изничтожил, я за Бамбоша, и смерть чужакам!

– Подлецы! Трусы! Семеро против двоих! – кричала в негодовании Андреа. – Хоть я только женщина, но сделаю что смогу!

Она бросилась к Лишамору, выхватила у него вилы и держаком так хватила старика, что тот упал, заливаясь кровью.

Затем вернулась к красавчику Альфреду и, направив вилы ему в лицо, сказала:

– Дрянь, паршивец, я с тобой спала, а ты на моих друзей прешь, да еще с ножом!.. Вот я сейчас причешу твою морду!

Брадесанду, боясь, что она сейчас и впрямь выколет ему глаза, поскорее отступил. Вдогонку Андреа саданула бывшего любовника вилами в зад. Потрясая своим оружием, она кричала:

– Еще один выбыл… Кто следующий?!

Но дверь все еще оставалась недоступной для Бобино и девушек.

Бамбош сплотил возле выхода нанятых пьяниц и сам, подняв наконец свой нож, встал у порога, измученный и обозленный, с твердым намерением покончить дело.

Наемники его, за неимением ножей, хватали бутылки и швыряли в Могена и Бобино.

Могену угодило в голову, он пошатнулся и чуть не упал. В ответ он пальнул из пистолета, но, не умея толком пользоваться им, слишком резко спустил курок, отчего ствол вскинуло кверху и пуля лишь разбила стекло скверно намалеванной картины на стене. Однако выстрел с дымом и огненной вспышкой испугал пьяниц, они попятились. Такие типы охотно хватаются за ножи, но боятся огнестрельного оружия.

Бобино воспользовался их замешательством и, выхватив из ножен кинжал, подскочил к двери. Один из пропойц подставил ему предательскую подножку. Но типограф не растерялся, упав на одно колено, он оперся о землю рукой, развернулся и наотмашь полоснул негодяя кинжалом. Тот рухнул с распоротым брюхом. Кишки вывалились.

Берта и Мария закричали при виде такого ужасного зрелища.

– Браво, малыш! Здорово вдарил… Ты настоящий мужчина! – крикнула Андреа.

Рыбак снова выстрелил, случилась осечка, и он в досаде заворчал:

– Черт побери! Точно меня околдовали.

Бобино едва успел подсказать:

– Стреляй понизу… по коленкам! – как к ним обоим с поднятым ножом и с табуреткой вместо щита подскочил Бамбош. Его поддерживали четверо наемников, и храбрецы чуть было не оказались подавленными численным превосходством противника.

Берта, видя, что друзья в опасности, забыла о страхе и принялась кидать во врагов осколки бутылок, не думая о том, что может порезать себе руки. Она крикнула сестре:

– Делай как я, а то мы пропали!

И Мария повиновалась.

В кабаке творилось нечто неописуемое: раненный вилами в зад Альфред орал громче всех, пьяница с распоротым животом хрипел, старуха Башю клохтала над Лишамором, стараясь привести его в чувство, летели бутылочные осколки, грохотали опрокидываемые столы. Рассвирепевшая Андреа, восхищенная и растроганная храбростью девушек, кричала им:

– Браво! Мои миленькие, вы прямо душки!..

Моген снова выстрелил два раза подряд и произвел великий грохот. Совет Бобино оказался правильным. Пуля попала в одного из пьяниц, и он взвыл, тряся окровавленной рукой.

Осколком бутылки Бамбоша ударило в глаз, он выронил табуретку, Бобино подхватил ее и со всей силы треснул противника – тот повалился.

Вот тогда Андреа, воспользовавшись замешательством врагов, подбежала к двери, открыла настежь и крикнула девочкам, Бобино и Могену:

– Бегите скорее!

К радости своей, они увидели, что на улице уже совсем светло.

– Ты права, дочь моя, – сказал рыбак. – Скорее к лодке!

– А как же вы, мадам? – спросил Бобино у Андреа.

– Обо мне не беспокойтесь! Со мной здесь не сладят. Торопитесь!

Переговариваясь, Бобино, Моген, Берта, Мария и Андреа выбежали на дорогу, а затем, перейдя через нее, – и к берегу, где покачивалась привязанная лодка.

Побежденный Бамбош в бешенстве утирал кровь, лившуюся по лицу, ругался последними словами и, сжимая кулаки, грозил:

– Мы еще встретимся! Я тогда по кускам сорву все мясо с костей этого гада! А с проклятыми девчонками сделаю еще похуже! Клянусь! Слово Бамбоша!

Пока Моген отвязывал лодку, Бобино уговаривал Андреа ехать с ними.

– Спасибо, месье, но, уверяю вас, они ничего не могут мне сделать.

– Скажите, по крайней мере, где мы сможем с вами встретиться. Подобная услуга достойна бесконечной благодарности, и мы всегда будем чувствовать себя в долгу перед вами, мадам.

– Спасибо! Понимаю, вы из тех, кто не забывает добро. Если хотите сделать мне приятное, так пусть девочки меня поцелуют. И я буду вознаграждена даже больше, чем следует.

– О мадам! – И девушки бросились обнимать и целовать грешницу. Она заключила их в объятия, и лицо ее просияло. Женщина прошептала:

– Все-таки хорошо, когда делаешь что-то порядочное.

Прощаясь с обоими мужчинами, Андреа сказала: А живу я на улице Курсель… Если понадобится, смело приходите. Я пользуюсь некоторым влиянием, и, если вам будут досаждать, я помогу… С Богом…

Рыжая смотрела, как поплыла по тихой реке лодка, и видела, как улыбались друг другу Берта и Бобино, держась за руки, и была счастлива их счастьем. Она думала: «Сегодня же вечером уеду в Париж, вернусь к обычной жизни, – увы! – единственно возможной для меня. Я не могу делать ничего другого… И у меня, наверное, не хватит мужества захотеть научиться… Ах!.. Если бы кто-нибудь меня любил!»

Два часа спустя Бобино, Берта и Мария сели в поезд, сдав в багаж дорогой велосипед.

В Париже они наняли извозчика и поехали в дом князя Березова. Они приблизились к воротам, когда лошади тихим шагом ввозили во двор ландо.

Хотя Бобино ничего не знал о дуэли князя с бароном де Мальтаверном, его охватило предчувствие несчастья.

Как только Вандоль сказал: «Начинайте, господа», противники сделали выпад.

Мишель Березов произвел его очень элегантно, в классическом стиле, не горячась, но уверенно, и опытный сторож подумал: «Молодой человек знает приемы, а огромный рост дает ему определенное преимущество».

Старый дуэлист, искушенный в хитростях боя, Ги де Мальтаверн начал, отступив и вытянув вперед руку, и бывший инструктор фехтования удивился: «Черт возьми! Какой странный маневр».

Князь увидел, что барон поставил себя вне досягаемости, и, еще не горячась, стал атаковать противника.

Ги, тоже совершенно спокойно, словно они тренировались в спортивном зале, отразил атаку прямым ударом.

Мишель направил шпагу прямо в лицо противнику, тот отклонился всем корпусом.

«Странная у барона метода», – подумал сторож.

Как человек предусмотрительный, Мальтаверн почти никогда не фехтовал со знакомыми, чтобы не открывать своих секретов, поэтому они оставались никому не известными. Но он был истинным фанатиком и ежедневно занимался дома со старым армейским инструктором, а после уроков упражнялся один в разных хитрых приемах подобно тому, как скрипач-виртуоз ежедневно играет упражнения на скрипке. Ги стал настоящим виртуозом боя холодным оружием.

Князь Березов, годами гораздо моложе Мальтаверна, разумеется, не мог иметь его опыта. Он фехтовал хорошо только потому, что, как все люди его общества, занимался разными видами спорта.

С первого взгляда можно было бы подумать, что сошлись бойцы равной силы, какое-то время и секунданты и доктор так и полагали.

Ги скрывал свою игру, действуя как бы очень просто, для того чтобы в решительный момент нанести смертельный удар. Надо сказать, что он был необычайно вынослив и двигался с большой скоростью и легкостью благодаря своей худобе и натренированности.

А очень высокий, атлетически сложенный, с мощной мускулатурой князь утомлялся быстрее, чем его противник, у которого каждая мышца была как пучок скрипичных струн.

Сначала Мишелю не приходило в голову, что с ним ведут хитрую игру, стараются ослабить его внимание, чтобы уловить удобный момент для последнего удара. Березов обманывался хитрыми маневрами барона и раз за разом, безрезультатно нанося мощные удары, разгорячался, несмотря на свежесть воздуха, и лоб его покрылся крупными каплями пота.

По условиям дуэли непрерывный бой продолжался не более пяти минут. В конце этого срока Морис объявил остановку, подняв палку. Бойцы опустили шпаги в ожидании команды о возобновлении борьбы. Через две минуты Вандоль скомандовал:

– Продолжайте, господа!

Видя неуязвимость барона, Мишель стал действовать осмотрительнее, тем более что чувствовал, как начал всерьез утомляться.

Пять минут – в общем, небольшой срок, но он долог, если в течение всего этого отрезка времени человек непрерывно с силой атакует; особенно если действовать приходится в городской обуви и на площадке, покрытой песком, а не на дощатом полу.

За двухминутный перерыв Мишель почти не отдохнул, а Ги начал лишь чуть-чуть быстрее дышать. Но оба оставались пока без единой царапины.

Барон начал атаковать, но очень осторожно, все время обманывая противника и секундантов как бы нечаянными промахами.

Только старый солдат, наблюдая за боем, замечал неладное и думал: «Странно, этот атакует как ученик, а отражает удары на уровне самого опытного фехтовальщика, а другой теряет силы в атаках и не замечает, что все его удары немедленно парируются. Честное слово, надо быть очень искусным бойцом, чтобы действовать по видимости неумело, а на самом деле так опасно. Но чего он добивается? Похоже, что хочет вконец измотать противника, чтобы потом убить».

Князь все больше выдыхался, его атаки замедлились и движения стали тяжелее. Может быть, он уже понимал, что барон ведет с ним хитрую игру.

Морис Вандоль и Серж Роксиков нервничали. Первый был хорошим фехтовальщиком; не понимая всех хитростей барона, он чувствовал неладное и очень волновался за друга.

Вскоре взгляд барона стал пристальным и неподвижным, он сжал брови, стиснул зубы, и на лице мелькала иногда нехорошая улыбка.

Кончалась четвертая минута боя. Вандоль смотрел на часы, и сердце его сжималось от страха за друга, но до перерыва оставалось еще шестьдесят секунд.

Мишель думал. «Этот человек спровоцировал меня на дуэль, хотя формально виноват, конечно, я. Да, но люди нашего круга не ведут себя столь бесцеремонно, он ведь буквально вломился ко мне в дом… А фехтует бесподобно… Он сейчас играет со мной… с намерением убить. Но кому он служит этим? Мондье… Это рука графа Мондье, а этот лишь шпага… Жермена!.. Возлюбленная моя!..»

Мысли, которые здесь так пространно изложены, проносились с невероятной быстротою и с необычайной ясностью.

Князь вспомнил монахиню, отравленную вместо него, вспомнил выстрел в окно, когда был в комнате Жермены, и сейчас видел перед собой Ги де Мальтаверна, человека бесчестного, способного на любую подлость. Видел его сатанинскую улыбку за гардой[53] его шпаги.

Чувство усталости охватывало князя сильнее по мере того, как правда яснее вставала перед его мысленным взором.

Душа Мишеля как бы раздвоилась. Ему представилось, что он около своей возлюбленной, она смотрит ясными глазами и говорит мелодичным голосом, звук коего приятнее самой сладостной музыки. И в то же время русский видел перед собой лицо великосветского убийцы, намеренного покончить с ним по всем правилам дуэльного кодекса.

Вдруг Березов ощутил сильный холод в груди около сердца, заметил Мальтаверна совсем близко, увидел взъерошенные усики обозленного кота, руку, сжимающую эфес, в нескольких сантиметрах от его собственной груди, почувствовал, как острие шпаги входит в легкое, минуя ребра, и касается сердца.

Морис Вандоль, Роксиков и доктор Перрье бросились к Мишелю и поддержали его, а сторож ворчал втихомолку:

– Вот вам чисто обделанное убийство! Будь я на месте этого бандита, я ранил хотя бы в плечо, в руку…

Мишель не падал, но чувствовал, как постепенно, потихоньку все в нем замирает; он думал, что это конец, и он больше не увидит Жермену. Горячая сладковатая жидкость наполнила ему рот, и он сплюнул кровью. У него еще хватило силы взять за руки Мориса и Сержа и сказать:

– Завещание!.. Жермена!.. Прощай!..

Затем он побледнел, вздрогнул и замер в неподвижности.

Тогда Ги, который хладнокровно, с дьявольской хитростью подготовил убийство и нанес смертельный удар обессилевшему сопернику, зная, что действует наверняка, подошел к доктору Перрье. Разбойник изобразил на лице огорчение. Он пробормотал тихо, как будто впал в большое горе:

– Господа… Ведь все произошло в установленных правилах…

– Да, месье, – сказал с горьким чувством Морис.

Ги продолжал:

– Я страшно огорчен… Прямо в отчаянии… Бедный Мишель… Друг… Никогда не можешь быть хозяином своей шпаги… Доктор, я надеюсь, он выздоровеет?..

Никому не пришло в голову, что под видом сочувствия и сожаления по поводу нечаянного удара скрывается злобное торжество наемного убийцы.

– Я еще не знаю, месье, но надеюсь и, во всяком случае, сделаю все, что будет в моих возможностях, – сказал врач.

Ги поклонился, его секунданты тоже раскланялись, и они направились к экипажу.

Граф Франкорвиль и маркиз Бежен торжествовали. Едва сели в ландо и лошади побежали, оба кинулись поздравлять барона. Как все светские люди, охочие до скандала, они предвкушали, что за шум поднимется в газетах и создастся лично для них реклама по поводу сенсационной дуэли.

А там, на поле боя, два врача старались помочь раненому, состояние его казалось безнадежным. Князь был без сознания и бел как мрамор.

Мишеля тихонько положили на землю навзничь, и доктор Перрье осторожно извлек из раны шпагу, она пронзила грудь насквозь и вышла сзади на десять сантиметров. Спереди виднелось отверстие размером раза в два больше укуса пиявки, оттуда вытекло немного розоватых капель. Такая рана гораздо опаснее страшных на вид широких кровавых полос от сабельных ударов. В таком случае, как у Березова, могло произойти мгновенное смертельное внутреннее кровоизлияние.

Перрье пощупал пульс, нахмурился и сказал коллеге:

– Надо немедленно сделать подкожное впрыскивание эфира.

Он достал из походной аптечки шприц и пузырек с притертой пробкой, наполнил цилиндр эфиром и, быстро воткнув иглу в верхнюю часть бедра, сделал впрыскивание.

Почти сразу князь приоткрыл глаза, и в них промелькнул проблеск сознания. Он хотел что-то сказать, но кровь потекла изо рта.

Вандолю, совершенно подавленному и не менее бледному, чем его друг, показалось, что Мишель произнес имя Жермены и одновременно из последних сил пожал руку Мориса, как бы напоминая, чтобы он не оставил девушку.

– Не говорите! Не напрягайтесь! – решительно приказал доктор. – Сейчас отвезем вас домой…

– Дайте мне силы, чтобы увидеть ее, – прошептал раненый доктору Перрье.

– Не только чтобы увидать, но чтобы жить с нею долгие годы, – сказал доктор, показывая жестом, чтобы князь молчал.

Мишель грустно улыбнулся, будто хотел сказать, что не верит надежде доктора. Он думал: «Через пять минут я умру».

Оба секунданта предположили то же самое, и привратник сада в подобном не сомневался. Ему было жаль красивого молодого человека, но он считал, что такая смерть для мужчины прекрасна.

Предотвратив с помощью инъекции мгновенную смерть, часто наступающую после такой травмы, доктор приступил к перевязке.

Сделав два тампона из ваты, пропитанной раствором карболки, доктор приложил их к входному и выходному отверстиям раны, сверху сделал компрессы и закрепил все бинтом. Потом Мишеля одели и осторожно положили на сиденье в ландо. Доктора сели на противоположную скамейку, а секунданты поехали на упряжке врача, и оба экипажа тихонько двинулись к дому князя Березова.

По дороге медик все время держал руку на пульсе Мишеля и, почувствовав его ослабление, сделал вторую инъекцию, заменив эфир кофеином, сказав:

– Если опять случится обморок, придется снова ввести эфир. Исключительно крепкий организм больного позволяет применять большие дозы.

Мишель снова как бы ожил, порозовел, глаза заблестели, и он даже захотел сесть, но доктор решительно удержал его и сказал строго:

– Хотите умереть, тогда делайте то, что я запрещаю.

– Вы даете мне жизнь, – еле слышно прошептал князь и прибавил умоляюще: – Перрье… Друг мой… Еще раз… Укол…

– Нет, князь, мой дорогой большой ребенок, погодите! – строго сказал врач.

– Обещаете вы… довезти меня… еще живого…

– Клянусь в этом! – сказал доктор, очень взволнованный, несмотря на видимое спокойствие.

– Спасибо!.. Увидеть ее в последний раз… и умереть…

– Как можно позже!.. А теперь молчите! Иначе я ни за что не отвечаю.

Впрыскивание кофеина сразу после инъекции эфира возымело гораздо более сильное и длительное действие. Во время переезда пульс оставался хорошим и, несмотря на большую слабость, больной дышал свободнее. Жизнь висела на ниточке, но все-таки он жил.

Ландо, ехавшее теперь по приказанию доктора быстро, снова замедлило ход и свернуло в ворота дома Березова именно в ту минуту, когда к ним подъехал экипаж, где сидели Бобино и сестры Жермены. Их извозчик остановился одновременно с ландо и с экипажем секундантов Мишеля.

Бобино быстро соскочил наземь и, подойдя к ландо, увидел князя, совершенно бледного, неподвижно лежащего на сиденье, и напротив него двух незнакомых ему людей.

Подавив невольный крик ужаса, юноша обратился к старшему из спутников, на чьей груди он увидел ленточку ордена Почетного легиона, сказав:

– Месье, князь удостоил меня своей дружбой… Я везу ему приятное известие… Я так спешил…

– Мой друг, – сказал Перрье, – если известие хорошее, так сообщите его князю. Он ранен, и приятная новость поможет ему лучше всяких лекарств.

Тогда Бобино сказал:

– Князь, месье Мишель, вы узнаете меня?

При звуке этого голоса, такого молодого, звонкого, с чисто парижской интонацией, Березов слабо улыбнулся и прошептал:

– Бобино!.. А девочки… Где они?..

– Спасены… Свободны… Я их привез… Они здесь, в экипаже…

Огромная радость осветила лицо русского, и, несмотря на запрет доктора, он сказал:

– Спасибо, друг! Жермена будет счастлива, и я смогу умереть спокойно.

– Умереть!.. Это мы еще посмотрим!.. Мы вас выходим… Правду я говорю? – обратился Бобино к доктору, предлагая помощь, чтобы перенести раненого в дом.

Увидав Берту и Марию, таких миленьких, таких испуганных и смущенных, князь снова улыбнулся.

Девушки, видя столь красивого, доброго и как будто умирающего человека, совершенно онемели и готовы были расплакаться.

Прибежали слуги, людей собралось более чем достаточно, чтобы доставить князя в его покои.

С присущим ему тактом Бобино понял, что надо пойти вперед и повести девушек поскорее к Жермене, чтобы смягчить неожиданным счастливым свиданием предстоящий тотчас тяжелый удар.

Бобино в двух словах объяснил это князю, и тот счастливо улыбнулся, несмотря на то, что ему казалось, будто он умирает, и в знак согласия кивнул.

Ведя за собой девушек, Бобино поднялся в первый этаж и направился через анфиладу прямо к спальне Жермены. Тихонько приоткрыв дверь, он увидел больную сидящей на постели и сказал:

– Жермена! Приготовьтесь к большой радости и одновременно к трудному известию! Берта!.. Мария… обнимите вашу сестру!

ГЛАВА 26

При виде сестер Жермена так обрадовалась, что даже не обратила внимания на слова Бобино о скверном известии. Радость настолько потрясла ее сердце, что это было похоже на страдание. Она заключила в объятия сестренок и зарыдала, не в силах вымолвить слова.

Первое, что смогла выговорить Жермена, было:

– О мама!.. Наша бедная мама!..

И теперь уже все трое заплакали.

У Бобино тоже текли слезы, он не стыдился их. Юноша, не имевший родной семьи, понимал, какую утрату понесли девушки со смертью чудесной женщины, любящей и мужественной. Прожив несколько месяцев в близкой дружбе с девочками, он видел, как хорошо мадам Роллен воспитывает дочерей, уча их труду – главной добродетели человека, и какие сокровища любви кроются в ее сердце. Он искренне оплакивал ее, проявлявшую к нему материнскую заботу и нежность.

Несколько минут прошло в этих общих излияниях души, одновременно и горьких и сладостных.

– Мы никогда больше не расстанемся с тобой, правда, Жермена? – говорила Мария, нежно обнимая старшую сестру.

А Берта, держа руку Бобино, благодарила:

– Ты дал нам счастье… Мы этого никогда не забудем!

– Нет, моя дорогая, – сказала Жермена, – нет, мы никогда не расстанемся, князь мне сказал…

Жермена вдруг осеклась и спросила:

– Но где же он, почему его нет с нами?.. Он должен быть здесь… Это ему мы всем обязаны… Ведь правда, Жан?

– Да, да! Мы ему всем обязаны, и я тоже каждый день благословляю его!

– Где он?.. Он уходил из дома… А теперь слышно, как подъехал экипаж, наверное, он вернулся, – наперебой говорили сестры.

Бобино опустил голову, мучительно думая, как ему поосторожнее рассказать о случившемся. Наконец, не выдержав, он, как говорится, зажал сердце в кулак и выпалил:

– С ним произошел несчастный случай…

– Ох, Господи!..

– К счастью, не очень серьезный…

– Что с ним?! Он умер?..

– Нет!

– Поклянитесь мне в этом! Поклянитесь! – воскликнула Жермена совершенно вне себя.

– Я только что говорил с ним.

– Так он ранен?!

Послышались шаги. Это несли князя.

Жермена, конечно, хотела немедленно узнать правду и, поверив в свои силы, попросила Бобино:

– Друг мой, выйдите на минутку, я должна одеться, чтобы идти к нему.

– Что вы задумали? Разве вы в состоянии?!

– Да, в состоянии. Мое место там… около него. Это его сейчас пронесли… раненого… может быть умирающего!.. Я буду за ним ухаживать, я его выхожу… спасу Пожалуйста, делайте, что я вам сказала.

Бобино послушался и пошел к двери, где едва не столкнулся с доктором.

Жермена чувствовала к врачу бесконечную благодарность, очень его любила и доверяла ему, но она не оставила своего намерения и сказала Перрье:

– Я узнала, что с князем произошло несчастье…

– Дитя мое, успокойтесь, прошу вас! – сказал врач, встревоженный видом ее горящих глаз и покрасневшего лица.

– Но я хочу за ним ухаживать!

– Вы будете за ним ухаживать, вы его увидите.

– Сейчас, сию минуту!

– Не сию минуту, а после перевязки.

– Вы мне позволяете?

– Даю в этом слово! Позволяю. Он и сам то и дело просит о встрече с вами, и лучшее, что я могу сделать, – это позволить вам увидеться, но только на минуту.

– Но я ни на сколько не хочу его оставлять, ни днем, ни ночью.

– Вы будете делать то, что я вам скажу, что велит здравый рассудок.

– Но мой долг требует…

– Вы ведь верите мне?

– О да! Вполне верю и благодарна вам за все!

– Так вот, вы сможете видеть его когда захотите, но при условии… Не переутомляться самой и не утомлять его. Кроме того, ему вообще можно видеть только самых близких, нужен полный покой. Эти милые крошки помогут ухаживать за ним.

– …Мои сестры, доктор…

– Я знаю их историю… Они останутся с вами.

– Доктор! Ради Бога! Скажите только!..

– Спрашивайте, дитя мое.

– Что с ним?

Перрье, видя, что Жермене можно сказать правду, не счел нужным скрывать ее.

– Он получил ранение шпагой.

– Он дрался на дуэли?.. С кем? – спросила она, и сердце ее сжалось.

– С бароном де Мальтаверном. Светский человек, вам не известный.

С проницательностью, свойственной женщинам, Жермена подумала: «Может быть, через него действовал тот бандит!»

– Так вы будете меня слушаться?

– Да, доктор.

– Итак, через час вы увидите князя.

Доктор возвратился к больному, напомнил, как он должен себя вести, и взял обещание слушаться.

Когда прошел час, показавшийся обоим молодым людям нескончаемым, Жермена поднялась с постели и, опираясь на сестер, добралась в спальню Мишеля.

При виде той, кого он так любил, Мишель вдруг покрылся румянцем. Князю хотелось протянуть руку, поговорить… Но доктор не напрасно остался при встрече. Он сделал повелительный знак и сказал:

– Князь Мишель! Я велю вам не делать ни малейшего жеста и не произносить ни одного слова! Если хотите жить – слушайтесь!

Князь вздохнул и показал глазами, что покоряется.

Жермена сказала:

– Мне хотелось поскорее показать этих девочек их благодетелю… Они вместе со мной будут вашими сиделками, внимательными, преданными и… любящими. Вы увидите… мы будем хорошо за вами ухаживать… Хоть вы и богаты, но не знаете радости семейного очага… Мы постараемся создать хотя бы его подобие…

Больной чувствовал блаженный покой, часто наступающий после сильных физических потрясений, и ему казалось, что он слышит какую-то далекую нежную мелодию.

Мишель ощущал себя как бы в том почти неуловимом состоянии, когда человек уже не спит, но еще и не совсем проснулся. Он знал, что рядом его возлюбленная и она дает его душе ровную и тихую радость… Доктор с обычной мягкостью прекратил их свидание.

– Мы договорились, мадемуазель, что вы будете как можно чаще видеть князя, но не забывайте о том, что сами вы еще не вполне здоровы. Следует соблюдать все предосторожности, потому что ваша болезнь может повториться и сделаться смертельной. Вы это понимаете?

– Да, доктор, да, мой дорогой спаситель!

– Что же касается режима больного, то он очень прост: стакан сухого шампанского через каждый час.

Мишель улыбнулся.

– Вам кажется смешным, что в качестве лекарства я прописываю наш национальный напиток? Это лучшее средство против вашего недуга.

Затем доктор направился к своему коллеге и к секундантам – те скромно удалились в другие комнаты, когда пришла Жермена.

Морис Вандоль и Серж Роксиков, испуганные и опечаленные, едва решились расспрашивать доктора, боясь услышать, что их друг безнадежен. Перрье успокоил их:

– Видите, мои дорогие, шпаги были абсолютно обеззаражены, рана чиста и, наверное, заживет без осложнений. Может быть, начнется легкое воспаление плевры[54] с образованием экссудата[55] с кровью, но с этой болезнью я в состоянии справиться. Итак, у вашего друга восемьдесят шансов из ста на излечение. Но необходимо, чтобы князь сам твердо верил, что выздоровеет, иначе он может наделать глупостей.

Удивленные и чрезвычайно обрадованные тем, что сказал доктор, молодые люди сердечно поблагодарили его и, конечно, спросили, можно ли будет видеться с другом каждый день.

– Да, но при непременном условии – чтобы он не говорил. Ваши посещения должны быть кратки, и вы не будете передавать ему разные светские сплетни. Душевный покой нужен князю не меньше, чем покой физический. Я сам буду навещать пациента два раза в день.

Затем доктор вернулся к раненому, проверил пульс, убедился, что жара нет, сказал Жермене, чтобы она дала больному первую порцию шампанского, и еще раз настоятельно предписал молчание и полную неподвижность.

Жизнь в доме Березова пошла совсем по-новому.

Владислав, совершенно напрасно считавший себя виноватым в случившемся, пользуясь своим правом дворецкого, превратил особняк в неприступную крепость.

Уже давно получив от хозяина полномочия по управлению слугами, он уволил разом тех, кто не внушал ему доверия. Оставил только одного русского кучера. Камердинеру и выездному лакею выдал расчет за два месяца и приказал немедленно выехать. Владислав совершенно резонно считал, что все эти люди могут быть подкуплены.

Он призвал слесаря и велел укрепить решетки на окнах, К ночи во двор спускали собак и сажали огромного дога на цепь в прихожей.

Условились, что ночью Владислав и Бобино начнут по очереди дежурить возле больного и оказывать все необходимые услуги.

Была также решена проблема снабжения осажденной крепости: Владислав и Бобино будут – также поочередно – ходить за провизией. Оба, в соответствии с умением каждого, станут готовить простую пищу для здоровых, что же касается князя, то его питание не доставляло забот: пока доктор не изменит диеты, требовалось только шампанское с добавками разных тонизирующих средств, смотря по обстоятельствам: кола, кока, хинин и тому подобное.

Кучера посадили на место швейцара, строго приказав не впускать в дом никого, кроме доктора Перрье, Мориса Вандоля и Сержа Роксикова.

Теперь князю и его близким, по рассуждению верного слуги, не грозили ни покушения, ни вызовы на дуэль. И в доме, похожем чуть ли не на крепость, добрый мужик с надеждой и нетерпением ждал выздоровления хозяина.

Во внешнем мире никто не знал, что происходит за стенами у Березова. Дуэль наделала много шума в светском обществе, о ней писали в газетах и журналах, ее передавали со слов секундантов Мальтаверна, очень охочих до интервью.

Поскольку поединок происходил с соблюдением всех правил и князь, хотя и тяжело раненный, не умер, государственные органы в дело не вмешивались.

Репортеры, осаждавшие ворота, неизменно уходили с пустыми блокнотами, так как русский, сидя в будке швейцара, не отпирал калитку и отвечал всем назойливым посетителям на своем языке нечто совсем непонятное, но весьма выразительное.

Барон де Мальтаверн очень вежливо пришел справиться о здоровье соперника и на этот раз не попытался прорваться к нему, а только оставил визитную карточку.

Уже на другой день после дуэли состояние князя оставалось ровным, температура не поднялась.

Прошло двое суток, и благодаря умелому лечению доктора Перрье, благодаря полному покою и нежным заботам окружающих князю сделалось заметно лучше. Его очень укрепляли шампанское и настойка колы, она влияла просто чудодейственно.

Не случилось даже того, чего особенно боялся доктор– проникновения крови в плевру. Короче говоря, страшная рана – шпага прошла насквозь через всю грудную клетку – через пятнадцать дней зажила без всяких осложнений.

И Жермена, ее сестры, Бобино и Мишель Березов, над кем так долго тяготели несчастья, начинали надеяться на благополучие в будущем.

ГЛАВА 27

Граф де Мондье вдруг исчез: великосветский бандит принял обличье прозаичного месье Тьери, Дядюшки, как его называли дамы полусвета, но он вовсе не утих, не сошел со сцены.

Преступное обладание Жерменой, похищенной и изнасилованной им, решительно свело графа с ума.

Насильственное, да еще вдобавок наспех, кое-как обладание ею не только не успокоило страстного желания, а, напротив, еще больше его разожгло.

Похитив девушку, Мондье не оценил силы характера Жермены. Он рассчитывал, что та постепенно привыкнет, смирится со своим положением, как это происходило уже не с одной.

Но Жермене удалось убежать, а, настигаемая погоней, она предпочла броситься в Сену, с риском утонуть, чем остаться во власти палачей.

Чудесным образом спасенная князем Березовым и его другом Морисом Вандолем, она обрела покровителя – молодого, красивого, богатого и сильного, и по всем меркам могла не бояться прежнего преследователя.

Но граф де Мондье был не из тех, кто легко отступает. Захваченный любовной страстью сильнее прежнего, мучаясь ревностью, он был готов на любые преступления ради того, чтобы вновь завладеть девушкой.

Прежде всего требовалось устранить главное препятствие – князя Березова.

Обладая властью тем более страшной, что о ней никто не подозревал, тайный бандит, скрывавшийся под маской светского человека, Мондье действовал решительно и жестоко.

Он похитил двух младших сестренок, сделал их своими заложницами в расчете, что Жермена сдастся ради спасения девочек; правда, еще при условии, если она лишится могущественного и мужественного защитника – князя Березова.

Мондье ловко и, казалось ему, беспроигрышно организовал отравление князя, но вместо того случайным образом оказалась убита монахиня, ухаживавшая за больной Жерменой.

Второе покушение также не удалось. Меткая пуля Бамбоша, попав в грудь князя, была амортизирована толстым бумажником с металлическим запором, лежавшим в кармане обреченного на гибель.

Не теряя времени граф принудил барона Мальтаверна– безнравственного кутилу и непобедимого бретера[56], попавшего к нему в кабалу, драться с Березовым на дуэли и убить его. Барон добросовестно сделал все, что мог, но князь остался жив благодаря искусству врача.

Едва узнав, что князь Мишель согласился на дуэль, граф тут же послал Бамбоша наблюдать за кабаком Лишамора, где были спрятаны сестры Жермены.

Мондье намеревался затем сам поехать в Валь, чтобы воздействовать на девчонок, заставить их написать старшей сестре отчаянное письмо с просьбой поскорее приехать за ними. Таким манером граф рассчитывал очень просто захватить Жермену снова в плен. Мерзавец правильно предполагал, что она сдастся, когда князя не станет, а ее сестрам будет грозить опасность бесчестья, а может быть, даже смерть.

Можно себе представить, в какую граф пришел ярость, когда Бамбош явился к нему на улицу Прованс с завязанной щекой, разбитой во время драки в кабачке Лишамора.

Негодяй не рассчитывал на хороший прием у графа, приполз с видом собаки, которая знает, что будет бита хозяином за провинность.

Скрывая злобу, хозяин велел ему сесть и спокойно сказал:

– Говори, ничего не боясь.

– Дела плохи, очень плохи, патрон, – проговорил верный слуга с усилием.

– Поэтому ты и должен говорить, ничего не скрывая.

– Патрон, сестры Жермены уехали оттуда.

Граф позеленел:

– Мои заложницы! Мы разбиты, черт тебя подери, Бамбош. Но как это произошло? У вас там были люди, а проклятых девчонок прочно заперли в подземелье.

– Во всем виновата Андреа. Это она устроила все или почти все.

– Не может быть!

– Да, она. Она открыла подземелье, чуть не до смерти оглушила Лишамора, проткнула вилами зад Брадесанду и вообще орудовала не хуже мужика.

– Но ты… парни, сидевшие в кабаке… вы-то что делали?

– Старались изо всех сил. Но в зале очутились двое очень решительных и хорошо вооруженных. Один из них Моген, рыбак, другой какой-то неизвестный мне парнишка… Его несомненно послал князь, посмотреть, что делается у Лишамора, вот так же, как вы меня отправили. Парнишка не калека. Исколотил меня ногами, одним махом распорол кинжалом живот одному из моих дружков и в конце концов с помощью стервы Андреа увел девчонок. Они теперь, должно быть, в доме Березова. Вот и все, кроме незначительных подробностей.

Бамбош, ожидавший сильной взбучки, был удивлен тем, что граф молчал, о чем-то думал, опустив голову.

– Ничего не бойся, мой мальчик, – неожиданно сказал Мондье, вернее месье Тьери. – Я знаю, ты сделал все, что мог, и я тебя вознагражу так, словно тебе все удалось. Не всегда все получается, даже при хороших возможностях. Не хватает еще того, чтобы проклятый русский выжил. Всякое бывает на этом свете…

– А теперь что же делать?

– Ждать, как будут развертываться события, и пользоваться ими в своих интересах, умело их направляя… Бамбош!

– Слушаю, патрон.

– Тебе нравится общество, куда я тебя приводил однажды?

– О да! Как бы мне хотелось жить такой жизнью! – сказал прохвост, и глаза его загорелись алчностью.

– Однако это общество лишь карикатура на настоящее. Мужчины, может быть, еще ничего, но женщины… бывшие пастушки, прислуги, прачки, гувернантки или кухарки, которым повезло и они попали в мир содержанок. Я тебя введу в свет, где бывает настоящая женщина!.. Ты увидишь, какова она. Она может быть не лучше кокотки, часто выглядит и поступает даже хуже, но через нее ты сможешь сделать карьеру, стать богатым… если будешь меня слушаться.

– О патрон!.. От ваших слов у меня все внутри загорается и в глазах темнеет.

– Ты быстро пресытишься.

– Но пока это меня очень прельщает.

– Вполне естественно, и я помогу тебе удовлетворить желание. Истинный Бог, парнишка, ты мне нравишься! Ты хитер как обезьяна, испорчен как целый исправительный дом, недурен собой, очень умен. С моей помощью ты достигнешь успеха, ручаюсь. Ты будешь моей правой рукой, а когда я устранюсь от дел, ты их унаследуешь.

– Вы слишком добры ко мне! А пока… какие вы даете приказания?

– Сидеть на месте и, я тебе уже сказал, ждать, как будут разворачиваться события.

– Как! Вы даже не хотите отомстить рыбаку Могену и этой стерве Андреа, из-за которой мы погорели?

– Делать это сейчас было бы верхом глупости. Надо дать им всем подышать спокойно после всех происшествий.

– По крайней мере, надеюсь, вы позволите мне разделаться с мразью, что лупил меня ногами; кажется, он ухажер старшей из сестер Жермены и сейчас живет, наверное, в доме Березова.

– Не трогай его пока! Слышишь, что я говорю! Пусть все они перестанут что-либо подозревать. А насчет мести, то это блюдо надо всегда есть только холодным. Увидишь сам…

– Так что я должен делать в точности?

– Наблюдать за домом Березова. Смотреть, кто в него входит, кто выходит, знать, как чувствует себя князь, лучше ему или хуже, выздоравливает или умирает. И действовать по обстоятельствам. Пока будешь жить здесь в ожидании новых приказаний. Не очень долго, потому что я намерен увезти тебя в путешествие.

– Далеко?

– Отучись от привычки спрашивать! Пока я не научу тебя некоторым приемам гримирования, способам быстро менять свое лицо.

– Всегда и во всем к вашим услугам, патрон!

…Березов быстро поправлялся. Ему уже позволили говорить и есть более питательные кушанья, силы возвращались к русскому князю.

Живя так, будто дом находился за сто миль от Парижа, вдали от мерзких сплетен, от шума и дикой злобы так называемого света, что так долго держал его в плену, Мишель чувствовал себя родившимся заново, тем более что рядом постоянно была любимая женщина, первая, кого он любил.

Отсутствие посторонних, которое прежде его угнетало, теперь казалось очень приятным, и он вполне одобрял действия Владислава, сделавшего особняк похожим на осажденную крепость. Спокойствие и безопасность всех обитателей дома были обеспечены, и эти условия способствовали быстрому выздоровлению князя.

На двенадцатый день он уже смог встать и пройтись по своей комнате, а на семнадцатый доктор сказал, что пациент почти здоров, рана полностью зарубцевалась.

Период выздоровления прошел для Мишеля как сладостный сон.

Если бы не ранение, от которого он чуть не умер, молодой русский, возможно, не узнал бы радости духовного сближения с любимой, позволяющей надеяться на полное супружеское единение в будущем. То, что прежде казалось ему невозможным и пугающим, теперь представлялось главной целью человеческого существования.

Жермена выздоровела, сестры ее были спасены, сам он был молод, красив, богат и совершенно свободен в своих действиях и мог надеяться, что Жермена полюбит его не только благодарной сестринской любовью.

Представляя себе будущее, Мишель думал: «О! Как она будет меня любить!»

Часть вторая

НЕНАВИСТЬ

ГЛАВА 1

К середине января князь поправился, но еще испытывал некоторое недомогание и слабость, и доктор считал, что не худо бы поехать в страну, где воздух теплее и суше, чем в это время в Париже. Для Жермены это было бы тоже полезно после стольких перенесенных тревог и тяжелой болезни. Наконец, Мишель чувствовал себя неспокойно в столице, где он и близкие пережили не одно покушение на его жизнь, и опасался, что враги не остановятся на этом. Хотелось дать отдых душе, не ожидать поминутно новых нападений и преследований жестокого и сильного врага, не запираться в четырех стенах из страха перед каким-нибудь новым злодеянием.

Березов поделился намерениями и планами с Жерменой, та возражала, говоря, что ей и сестрам пора бы найти работу и не сидеть на чужой шее, но Мишель только рукой махнул и с широтой русской натуры сказал ласково, но решительно:

– Незачем об этом сейчас толковать, всем троим надо сперва поправиться как следует, а потом уж будет видно, что делать дальше.

Решили отправиться в Неаполь.

Мишель хотел пригласить и Бобино, он мог быть весьма полезен в путешествии, к тому же князь очень полюбил смышленого, изворотливого и вместе с тем доброго и великодушного юношу, уже не раз проявившего себя с самой лучшей стороны. Князь сказал:

– Мой дорогой, мы едем в Италию.

Бобино подумал, что под словом «мы» подразумеваются сам хозяин дома и Жермена с сестрами; мысль эта его огорчила, что сразу уловил Березов и добавил:

– Я имею в виду, конечно, и вас, Бобино.

– Очень вам признателен, князь, но я не вижу, чем теперь, когда вы вместе и в общем здоровы, смогу быть полезен. Негоже жить за чужой счет, пусть даже очень богатого человека, я привык зарабатывать на жизнь своим трудом. Мне пора вернуться в типографию, где товарищи, наверное, уже думают, что я загулял, – говорил Бобино.

Березов стал его прямо-таки умолять, юноша продолжал отказываться и, только когда начала упрашивать Жермена, сдался.

– Ладно, я согласен, но с условием – не больше чем на год. Если за это время ничего не случится, я возвращаюсь к своей работе.

– Слава Богу, договорились. Только и я ставлю условие: не называть меня князем. Пускай обращаются так светские люди, для кого чины и звания превыше всего. В чем тут моя заслуга? Разве я сделал что-нибудь, чтобы оказаться князем? Не больше, чем вы для положения найденыша. И в чем, по сути, разница между вами и мной? Ведь не титулами, не богатством определяются качества человека. Вы умный, работящий, благородный, порядочный, мы почти одного возраста, так будем жить как два добрых товарища.

Бобино выглядел бесконечно растроганным.

– Наш писатель граф Толстой считает, – продолжал Березов, – что люди равны, каждый должен сам себя обслуживать, и подтверждал теорию практикой. Наш князь Кропоткин[57] пожертвовал титулом, состоянием и почестями за идею демократии: за проповедь этого учения он терпел бедность, тюрьму и ссылку. Я, конечно, не чета им, я не в силах переменить образ жизни. Но хотя бы в малом… Договоримся: будем говорить друг другу ты, обращаться только по имени.

Бобино воскликнул:

– Господи! Если бы все были такими, как вы, насколько меньше горя осталось бы на несчастной земле!

С этого дня безродный, бедный парижский типограф и русский князь – архимиллионер стали побратимами.

Мишель сказал Бобино:

– Неизвестно, что может случиться за год, когда мы будем жить вместе, и надо, чтобы мы внешне не отличались друг от друга, чтобы и ты выглядел…

– Как князь?

– Вот ты опять… – остановил его Березов.

– Мишель, это в последний раз; я вам… тебе обещаю.

– Пойди, пожалуйста, к моему портному и закажи все необходимое, потом – к моему сапожнику, к моему перчаточнику. А через три дня мы без всякого шума отправимся в путь.

– Значит, я должен нарядиться аристократом… еще одна уступка…

Через три дня Бобино вошел в комнату Березова, одетый с иголочки. Он выглядел настоящим джентльменом.

Берта пришла в полный восторг и если не полюбила его еще сильнее, то все-таки очень им любовалась. Березов был весьма удивлен и доволен тем, как свободно, с изяществом держится молодой человек в новом обличии, и похвалил его.

Но Бобино было все-таки неудобно и почти стыдно участвовать в маскараде, это казалось почти изменой рабочему званию, которым он очень дорожил.

И юноша сказал серьезно и даже с некой суровостью:

– Но ты помнишь, Мишель, о чем уговорились: через триста шестьдесят пять дней я снимаю этот и ему подобные наряды и надеваю свою рабочую блузу.

– Нет, днем позже, – сказал русский.

– Торгуешься? Да еще из-за пустяка.

– Ты забываешь, что этот год високосный, а договоры надо соблюдать со всей точностью, – улыбаясь, заметил Мишель.

На другой день пятеро уехали, сторожить дом остался верный дворецкий Владислав. Приняли все предосторожности: тайное присутствие врагов князь все время чувствовал.

Багаж отправили заранее, а сами отбыли ночью.

Из любви к комфорту и чтобы избежать нежелательного соседства, Березов взял билеты на все места в купе.

Он не напрасно позаботился об этом: в момент отправления поезда некий чуть не опоздавший пассажир настойчиво пытался устроиться у них. Потребовалось вмешательство кондуктора, чтобы помешать постороннему сесть в купе, где оставалось три свободных, но заранее оплаченных места.

Березов и Бобино почувствовали беспокойство, хотя вторгавшегося совершенно не знали.

Инцидент не имел последствий, и они ехали с большой приятностью. Через три дня, без всяких приключений, прибыли в Неаполь. Все успокоились и не подозревали о том, какие новые катастрофы их ожидают.

ГЛАВА 2

Березов тратил деньги не считая. Разместились в прекрасных меблированных комнатах с окнами на площадь Умберто, с видом на Национальный парк, Неаполитанский залив и Везувий[58].

Чтобы всех развлечь и заставить позабыть прошлые неприятности, Мишель возил своих близких по всем достопримечательным местам города и окрестностей. В его планы входило путешествие по древним, красивейшим городам Италии. Заодно князь рассчитывал таким образом отвязаться от врагов, запутать след, если к дружной пятерке парижан приставят соглядатаев.

Впрочем, Березов уже почти не беспокоился. После неприятного, но незначительного и, быть может, случайного инцидента на железной дороге ничто больше не вызывало подозрений. Каждый день они куда-нибудь ездили, иногда довольно далеко за город, нередко возвращаясь за полночь.

За короткий срок в Неаполе завелись кое-какие знакомства.

За табльдотом[59], где чаще всего обедали, разговорились с молодым французом, неким месье де Шамбое, он тоже путешествовал по Италии для собственного удовольствия и хорошо знал страну. В частности, по его советам они побывали в Сорренто[60], в Лазурном гроте, в Помпеях и на Везувии.

Тот же месье Шамбое предложил показать им монастырь Камальдолей[61], чрезвычайно интересное, по его словам, место. Князь согласился, но не назначил дня поездки.

Однажды, когда они сидели у себя в одной из комнат за утренним чаем, к ним позвонили, и, так как слуги по обыкновению не было на месте, Бобино пошел открыть дверь и увидел долговязого худого бритого детину с синеватыми щеками; несмотря на то, что пришедший был тщательно выбрит, корни волос просвечивали сквозь кожу. На темном лице сверкали мрачные глаза. Вообще выглядел он настоящим бандитом. Это был слуга месье Шамбое, про него хозяин как-то говорил, что, несмотря на страшный вид, человек это очень честный, преданный и верный. «Он как бульдог перегрызет горло всякому, кто попытается тронуть меня, – похвастался Шамбое. – Не зря же я заказал ему столь изящную ливрейную форму».

Войдя, лакей как заведенный выпалил:

– Месье послал меня к месье, чтобы спросить месье, не желает ли месье зайти поговорить с месье.

Бобино и в образе джентльмена не утратил любви к юмору, он сунул большие пальцы в жилетные кармашки, с уморительным видом присвистнул, глядя на посланца, и сказал:

– Выражаетесь вы очень изысканно, но немного непонятно. Я совсем запутался во всех этих «месье». Давай-ка почистим фразу и попробуем оба понять, о чем речь; наверное, так: месье, твой хозяин, просит месье, то есть меня, чтобы месье, опять-таки я, сказал тебе, что месье, значит, снова я, изволил пойти с тобой к месье, твоему хозяину… Уф-ф…

– Месье понял, – сказал лакей с прежним невозмутимым видом.

– Не без труда, даже вспотел, – со вздохом сказал Бобино. – А ведь можно было выразиться просто: «Месье хочет вас видеть». Где же он сейчас?

– Внизу, в своем экипаже.

Бобино спустился и увидал месье де Шамбое в роскошном ландо, запряженном парой прекрасных гнедых лошадей.

Читатель, наверное, помнит, что Шамбое – это не кто иной как Бамбош, правая рука графа Мондье. Но ни Березов, ни Бобино не узнали бандита в его новом обличье: перед Мишелем этот безупречно элегантный человек, лакей Жан, едва мелькнул в день, когда отравили несчастную монахиню, а Бобино видел его только во время драки в пивной Лишамора, драка же – не самое лучшее место для запоминания.

Бамбош действительно стал неузнаваем: одетый с безупречным вкусом, говорящий как образованный человек из общества, он держал себя с некоторой мягкой застенчивостью, но очень естественно и был изысканно вежлив. Мерзавец успел хорошо усвоить уроки своего страшного учителя.

Де Шамбое выскочил из экипажа и, дружески пожимая руку Бобино, сказал:

– Извините, пожалуйста, за беспокойство, но не угодно ли вам, князю и девицам проехаться со мной в монастырь Камальдолей? Погода, как видите, прекрасная, воздух такой легкий, экскурсия получится очаровательная. Отправимся когда вы пожелаете, я отошлю кучера и буду править сам. И для всех вас в экипаже при этом хватит места. Посоветуйтесь с князем и постарайтесь убедить, чтобы он согласился ехать сейчас, без приготовлений. Импровизированные удовольствия всегда бывают самыми приятными.

В этот день, несмотря на зимнее время, погода была действительно великолепна.

Но общей экскурсии не суждено было состояться: Берта простудилась на легком морозце. Мария не хотела оставлять сестру. После ласковых препирательств – Жермена и мужчины считали неделикатным отправиться без младших, тем более поездку вполне можно было перенести, – все-таки сошлись на том, что не следует во что бы то ни стало держаться всегда впятером, каждый волен поступать по своему усмотрению и не лишать себя удовольствия, если это не причиняет неудобств другим.

Вскоре князь и Жермена сидели в ландо, напротив них разместились Бобино и де Шамбое, а лакей устроился на козлах рядом с кучером. Лошади побежали шибко, и девушки помахали из окна, прощаясь с путешественниками.

До монастыря Камальдолей от Неаполя на лошади два часа езды. Дорога идет все время в гору, сначала меж красивых загородных вилл, потом густым лесом.

Осмотрели храм с красивой живописью, потом три ряда келий, большинство их пустовало; полюбовались из обширного сада чудесной панорамой гор, холмов, долины, селений и видом на Везувий.

Месье де Шамбое давал пространные пояснения обо всем, что они осматривали.

В монастыре находилось много посетителей, большинство уже собирались в обратный путь, а Шамбое так увлекся достопримечательностями, что возвращался то к одной, то к другой, еще раз приглашая рассмотреть и полюбоваться их красотой.

Наконец князь сказал:

– Пора бы возвращаться, чтобы успеть приехать засветло.

– Не беспокойтесь, лошади у меня хорошие, дорога пойдет теперь все время под гору, и через полтора часа будем в Неаполе.

Между тем все посетители уже отбыли, наши герои оставались последними.

– Надо скорее ехать, – сказал Мишель, уже не на шутку обеспокоенный.

Начали искать ландо, но оно куда-то исчезло. Шамбое обозлился и принялся во весь голос звать своих слуг.

– Негодяи, наверное, где-то выпивают, – говорил он, все более распаляясь. – Презренная порода эти лакеи!

Наконец какой-то монах сказал, что слуги ускакали в ближайшее селенье подковать лошадь, уехали довольно давно и вот-вот должны бы вернуться.

Ночь быстро надвигалась, на горизонте показались облака и свет над кратером Везувия становился все ярче на темном фоне неба.

Жермена говорила с беспокойством:

– Как это неприятно… Мы вернемся поздно… Сестры будут очень встревожены… Нам предстоит ехать в темноте… Через лес… Говорят, в этих местах встречаются разбойники… Я очень волнуюсь.

– Разбойники! Да вы изволите шутить, мадемуазель! Разбойники существуют в наше время только в романах, здешние места очень спокойны, а кроме того, господа, вероятно, имеют при себе оружие, – сказал Шамбое, как бы спрашивая об этом.

– Разумеется, я вооружен! – сказал Мишель.

– Пусть попробуют напасть! – добавил Бобино.

Наконец возвратилось ландо.

Шамбое разругал слуг, пригрозил уменьшить жалованье, если они еще раз сыграют подобную шуточку. Те униженно извинялись, говорили, что кузнец не мог скорее подковать лошадь, как нарочно, у него было много клиентов, пришлось дожидаться…

Но время шло, и Шамбое оборвал длинное объяснение.

К вечеру сильно посвежело, в ландо подняли верх, зажгли фонари.

Шамбое приказал кучеру ехать кратчайшим путем и поскорее.

Дорога шла большим лесом, сделалось совсем темно, только изредка показывалась луна, пробираясь сквозь быстро движущиеся облака. Огромные деревья отбрасывали длинные тени, похожие на груды сцепившихся скелетов.

Жермена прижималась к Мишелю, изредка взглядывая в окошко. Шамбое не умолкая говорил, стараясь развлечь спутников; рассказывал о своих путешествиях, спрашивал Мишеля о России, допытывался у Жермены, понравился ли ей Неаполь.

Они ехали минут сорок, когда кучер вдруг несколько раз щелкнул кнутом на какой-то странный манер. Лошади побежали зигзагом, экипаж накренился у края откоса. Произошел толчок, кучер выругался, и дверца ландо задребезжала от сотрясения. Экипаж, перевернувшись, полетел в овраг вместе с лошадьми, отчаянно брыкавшими ногами, пассажиров сильно встряхнуло, однако не ранило, рытвина оказалась неглубокой.

Мишель старался защитить от ударов Жермену, а Бобино попытался выскочить, чтобы им помочь. Он уже вылезал из кузова, когда почувствовал, что его схватили сзади за ворот, и увидел, что упряжка окружена дюжиной людей в масках. Он услыхал, как Жермена закричала:

– Разбойники!.. Боже!.. На нас напали разбойники!

Действительно, это были они, подоспевшие к тому моменту, когда случилась авария; похоже, бандиты подстерегали на дороге. На некоторых были костюмы неаполитанцев, другие одеты во французское платье. На всех – черные маски и много оружия: за поясом ножи и револьверы, за плечом карабины.

Жермена продолжала кричать:

– Помогите!.. Помогите!.. Мы погибли!..

Мишель заслонил ее своей гигантской фигурой и зарядил пистолет. Бобино вырвался из рук схватившего его разбойника и отчаянно и умело бил того ногами. Затем вывернулся наконец и изо всей силы ударил головой в живот негодяя, тот повалился и остался лежать. Наконец отважному типографу удалось выхватить револьвер и выстрелами в упор уложить двоих. Такой же результат получился от стрельбы Мишеля.

Из двенадцати нападавших осталось семеро – отличный результат! Эти оставшиеся в живых, обозленные до крайней степени, орали:

– Убить их!.. Всех убить! – и целились в отважную группу, где стояли Жермена, Мишель и Бобино.

– Брать живыми! Живыми, черт подери! – скомандовал по-французски сильный повелительный голос.

Березов снова поднял пистолет. В тот миг, когда он собирался спустить курок в третий раз, над головой взвилось нечто вроде черного облака, и Мишель вмиг оказался с макушки до ступней опутанным сетью.

Тщетно он пытался вырваться из прочных тонких веревок, оказать сопротивление: сеть бросила опытная рука. Оставалось только кричать, и князь взывал:

– Бобино, спасай Жермену!.. Спасай! Бегите!..

Жермена продолжала отчаянно взывать о помощи, а бандиты не решались подойти, видя, что ее защищает смелый Бобино.

– О Мишель! Все кончено!.. Мой спаситель!.. Мой друг!..

– Бегите оба! Бегите скорей! – кричал Мишель.

Бобино метко расправился еще с двоими, попытавшимися приблизиться к Жермене.

Пользуясь возней уцелевших налетчиков – они поднимали и ставили на колеса ландо, укладывали в него опутанного Мишеля, – Бобино схватил Жермену в охапку, перескочил через овраг, бросился в густую заросль, сделал несколько шагов наугад и затаился за кустом. Луна, к счастью, скрылась, что уберегло их на какое-то время от преследования.

Жермена тихо плакала, бессвязно говорила, что лучше умереть, раз ее повсюду преследуют несчастья. Бобино просил ее замолчать. Он очень волновался, начав понимать, что нападение произошло не случайно, припоминая, как странно вел себя Шамбое, который со своими слугами исчез именно в минуту опасности.

У Бобино оставался в револьвере единственный патрон, было страшно думать, как сопротивляться, если бандиты их обнаружат.

Вдвоем ощупью сделали несколько шагов, чтобы забраться поглубже в чащу, но сухие ветки трещали под ногами, пришлось остановиться, чтобы этот звук их не выдал.

Увидев углубление в земле, укрытое кустарником,

Бобино забрался туда вместе с Жерменой, надеясь, что бандиты не смогут их найти.

А разбойники шарили по лесу, громко и скверно ругаясь. По звукам и крикам стало понятно, что подняли ландо и впрягли лошадей. Наконец послышался стук колес и топот копыт. Экипаж, как обоим показалось, покатил в сторону монастыря. Несомненно, увозили Мишеля.

После этого какой-то тип и с ним еще трое прошли совсем близко от их укрытия. Один сказал на чистом французском:

– Ну, вы и храбрецы-молодцы, чтоб вам пусто было! Вот это побоище! Упустили двоих, а нас было двенадцать против двух мужчин и одной женщины. Хорошо же вы работаете! Двоих надо найти, они не могли уйти далеко. А ну! Быстро! Обыщите весь этот угол. Только чтобы женщина не получила ни единой царапины! Поняли? А мужика можете убить как собаку.

Бобино почувствовал, что разбойники совсем рядом. Он положил палец на курок револьвера, а левой рукой зажал рот Жермене, которая не могла подавить еле слышные рыдания.

ГЛАВА 3

Уезжая, Мишель обещал оставшимся девушкам вернуться к пяти. До назначенного срока оставалось еще полчаса, а сестры, соскучившись сидеть одни, уже смотрели в окно, поджидая путешественников.

В половине шестого барышни начали беспокоиться, тревога росла с каждой минутой, они начали думать, что со старшими случилось несчастье. Вскоре наступило отчаяние.

Нет сомнения! Экипаж свалился в пропасть, или напали разбойники и всех убили. Они плакали, не зная, что им делать, и не смея выйти из комнат, посоветоваться хоть с кем-нибудь. Одни, в чужой стране!.. Что с ними теперь будет?! И какая беда произошла с остальными?

Наконец в восемь часов возвратились Жермена и Бобино.

– А где Мишель?!

У Бобино щека была в крови, на шее большая царапина, у Жермены глаза заплаканы. Оба мокрые, в грязи, платье изорвано, в волосах запутались сухие листья и колючки.

Жермена упала в кресло, восклицая:

– Боже мой! Боже мой!.. Этому не будет конца… Рок нас преследует!

– Что случилось?.. Какое новое несчастье?.. Где Мишель? – спрашивали сестры.

– Схвачен бандитами… Увезен… Мы все чуть не погибли!

Все три сестры зарыдали, а Бобино старался ободрить их, говорил, что не надо впадать в отчаяние, он все сделает, чтобы выручить Мишеля.

– Друг мой! – говорила Жермена типографу. – Надо его непременно найти, любой ценой выручить, а то они убьют его!

О страшном событии уже узнал весь отель. Пришел хозяин в сопровождении нескольких постояльцев, всем не терпелось услышать, что и как произошло.

Бобино рассказал с самого начала, завершив тем, как они с Жерменой крались по придорожной канаве, пока не добрались до чьей-то виллы, просили о помощи, но их не пустили и даже пригрозили, что будут стрелять будто в воров. Пошли дальше, и наконец один кузнец на повозке доставил французов в Неаполь.

Пока Бобино говорил, Жермена не раз прерывала:

– Спасите князя! Спасите! Умоляю вас!.. Может быть, его сейчас мучают… Убивают!..

Она обращалась сразу ко всем, кто находился в комнате, а быть может, к Богу, или же твердила почти бессознательно.

Бобино сказал:

– Я иду во французское консульство.

– Оно открыто для посетителей только с десяти до четырех, – сказал владелец отеля.

– Тут особый случай, найдется же там хоть кто-нибудь, не оставят соотечественника в беде, до утра так далеко, – отвечал юноша.

Кто-то догадался спросить:

– А как же месье Шамбое и его слуга, что с ними?

– Ничего не знаю! Их, наверное, схватили разбойники с самого начала. В темноте ничего не было видно, а потом мы с князем больше всего думали о том, как защитить Жермену.

Наконец любопытствующие ушли. Бобино заказал обед для сестер, настояв, чтобы они хоть немного подкрепились; сам же наспех отхлебнул немного бульона, выпил стакан бордо[62] и побежал в консульство.

Над роскошным зданием развевался трехцветный флаг, все окна ярко светились, и сквозь стекла долетали звуки вальса.

«Идет бал, тем лучше, – подумал Бобино, – значит, я наверняка застану консула».

Швейцар в парадной ливрее встретил посетителя очень вежливо, решив, что он из числа приглашенных, но, когда Бобино сказал о необходимости сейчас же повидаться с консулом по весьма важному делу, служитель принял надменный вид и сухо заявил:

– Господина консула сейчас нельзя видеть, он не может оставить гостей.

– А секретарь?

– Господин секретарь занят тем же.

– Но есть же здесь хоть какой-нибудь дежурный чиновник, с кем можно поговорить?

– Все находятся на официальном вечере, приказано никого не беспокоить. И вообще, в неприемные часы консульство закрыто для посетителей. Приходите завтра к десяти.

– Но завтра может быть поздно. Пока господин консул танцует, бандиты с большой дороги нападают на французов.

В продолжение разговора Бобино слышал звуки музыки, смех и даже – или ему показалось? – шарканье бальных туфель по паркету. Швейцар же принимал все более и более начальственный вид и надвигался на нежданного просителя с намерением выпроводить, повторяя:

– Я ничего не могу поделать… Завтра в десять… Завтра в десять…

Бобино хотелось смазать по бритой физиономии, но он понимал, что не сделает этого, здесь не кабак папаши Лишамора. Все-таки задор парижского гамена[63] в нем взыграл, и он, встав перед швейцаром, выпалил:

– Ты всего-навсего хам в ливрее и можешь передать своему хозяину, что он ничем не отличается от тебя!

Пока швейцар приходил в себя от неслыханной наглости, Бобино попросту удрал. У него уже созрел другой план: обратиться в Российское консульство, поскольку Березов был русским.

У прохожего он спросил адрес и через несколько минут звонил в нужную дверь, и служащий, выслушав краткое объяснение, очень любезно ответил:

– Господин консул сейчас на торжественном приеме у французского коллеги, но дело очень серьезное, я сейчас пошлю туда, а вы пока посидите, пожалуйста, здесь.

Через четверть часа консул прибыл.

Выслушав рассказ, он, как человек серьезно заинтересованный делом и готовый помочь, озабоченно сказал:

– Вот незадача! В столь поздний час неудобно беспокоить начальника городской полиции. Однако надо действовать немедленно.

Подумав, он спросил:

– Вы точно помните место, где на вас напали?

– Прекрасно помню!

– Я сейчас же снаряжу группу хорошо вооруженных людей, и вы поедете вместе с ними. Они отправятся туда под видом обыкновенных путешественников. Весьма возможно, что разбойники еще там, поджидают новые жертвы. Вас будет много, и вы сумеете захватить кого-нибудь из бандитов. По-моему, это лучшее, что мы сейчас можем сделать, а завтра начнем действовать в зависимости от результатов. Подготовьтесь, пожалуйста, я сейчас отдам распоряжение собрать отряд.

Бобино побежал в гостиницу, наскоро поведал девушкам о своих визитах, добавил, что вернется не раньше утра, зарядил револьвер, взял запас патронов.

Прощаясь, Жермена говорила плача:

– Привезите, ради Бога, его и берегите себя!

Перед подъездом консульства уже стояла фура, запряженная тройкой лошадей, под дугой коренника[64] громко зазвенел колокольчик. На крышу фуры[65] в качестве приманки для грабителей уложили всякие сундуки и чемоданы. Внутри сидел отряд добровольцев из работников посольства, они смотрели на экспедицию как на интересное развлечение. Бобино поместился с ними.

Представитель царского правительства, накинув поверх вечернего костюма меховую шубу – а русские, похоже, не расстаются с нею даже на юге – отдавал последние распоряжения.

Фура тронулась, и тут консул вдруг решил тоже поехать туда. Все удивились и начали почтительно отговаривать. Бобино присоединился:

– Нет, нет, господин консул! Это невозможно! С вами может произойти несчастье.

– Не в большей мере, чем с вами, – возразил храбрый русский, улыбаясь. – И мне очень хочется дать взбучку бандитам…

Он послал одного из служителей за ружьем, когда тот принес, консул сел со всеми в фуру и крикнул:

– Поезжай! И быстро!

Фура с грохотом понеслась, и никому не пришло бы в голову, что в ней сидел вооруженный отряд, готовый сражаться за своего соотечественника.

Часа через полтора Бобино, все время наблюдавший за дорогой, доложил:

– Вот мы подъехали к месту, оно метрах в ста отсюда.

Дали знать кучеру, тот остановил упряжку. Лошади звенели бубенчиками; таким образом разбойники могли услышать, что едут путешественники.

ГЛАВА 4

Тем временем князь Березов был уже гораздо ближе к Неаполю, чем предполагал Бобино.

Сняв сеть, русского крепко связали, всунули кляп в рот, затянули сложенный в несколько слоев платок на глазах и везли неведомо куда.

Он почувствовал, что повозка поднималась в гору, потом свернула налево на проселочную дорогу, стук колес и копыт стал глуше на мягком грунте. Затем опять изменили направление и двигались, вероятно, лесом – ветки деревьев то и дело стучали по верху возка. Задыхаясь на подъеме, кони тянулись шагом и наконец остановились.

Мишель ощутил, как чьи-то сильные руки подняли его за плечи и за ноги. Несли сначала через кусты, потом по канаве, устланной опавшей листвой, от нее тянуло сыростью и прелью. Остановились, открылась железная дверь и стукнула со звоном о стену. После долго шли по каменным плитам какого-то коридора, открыли еще одну массивную, похоже, деревянную дверь, за ней каменный пол сменился паркетным. Еще дверь, и звук шагов разбойников приглушило толстым ковром.

Сквозь повязку на глазах Березов ощутил яркий свет. Мягкий диван принял измученное тело. Руки и ноги оставили связанными, но вынули кляп изо рта и сняли с глаз повязку.

Мишель увидел, что находится в большой комнате, обитой красивыми тканями и обставленной прекрасной мебелью по последней парижской моде. В камине жарко пылали приятно пахнущие поленья.

На большом открытом рояле, казалось, только что кто-то играл.

Блестели зеркала с изысканными украшениями, стояли ширмы черного дерева, инкрустированные медью и перламутром. Под потолком висела хрустальная люстра, в углу стоял торшер с подставкой из малахита, и к стенам были прикреплены причудливые бра[66] изысканной формы в виде маленьких тюльпанов.

Чего-то не хватало в этом великолепном помещении. Чего? Князь напрягся и понял: окон.

Если это был притон разбойников, то, несомненно, самый современный.

Не у кого было спросить, куда его привезли, да и вряд ли последовал бы ответ.

Через некоторое время вошел высокий лакей в полумаске. Он церемонно спросил:

– Месье просит спросить месье, не желает ли месье, чтобы ему развязали ноги и руки?

Березов удивился такому обилию «месье», запутавшему в свое время и Бобино, но без труда понял смысл: ему предлагают снять путы. И ответил:

– Ничего, естественно, не имею против.

Тогда слуга добавил:

– При условии, что месье не произведет никаких насильственных действий.

– О! Это я вам обещаю, поскольку они были бы совершенно бесполезны.

Слуга перерезал веревки, от них уже давно затекли и посинели руки и ноги. Мишель вздохнул с облегчением и спросил:

Можешь ли сказать, кто этот месье, пославшийтебя? Вероятно, твой хозяин и предводитель шайки бандитов?

Но лакей в ливрее удалился, ничего не ответив, вслед за ним снова поднялась портьера, явился человек без маски и твердым голосом произнес:

– Это я! Граф Мондье!

Мишель даже привскочил от удивления, не в состоянии поверить глазам.

– Вы?! Это вы – Мондье? Решительно, Италия страна неожиданностей… Не всегда приятных. Но я еще сомневаюсь… Ведь могут же существовать и два мерзавца так похожих друг на друга.

С презрительной усмешкой граф подошел ближе и сказал:

– Я действительно граф Мондье собственной персоной. Князь Березов, посмотрите на меня… Теперь вы узнаете?

– Узнаю… – медленно произнес Мишель. – Негодяй, что изнасиловал юную девушку, вполне может быть и разбойником с большой дороги. Это отлично дополняет характеристику подлеца, с которым я встречался в Париже. Так вы и грабитель? Не так ли?

– Надо жить! – с лукавством ответил Мондье, сев на некотором расстоянии от князя.

– При случае и убиваете?

– При случае… как, например, с вами. Вообще, я довожу любое дело до конца и за все расплачиваюсь собственной персоной. Знаете ли, в обществе столько убийц и воров, о чьем существовании не подозревают и кто даже не рискует своей шкурой.

Слушая эти слова, произносимые жестоким и насмешливым тоном, Березов почувствовал, как сердце сжимается; он понимал, что погиб. Но молодой человек был храбр и, глядя большими честными и добрыми глазами прямо в глаза противника, отозвался просто:

– Я знаю, что меня ждет… Ладно, убивайте… Я не боюсь смерти.

– Это самое я и намерен сделать через несколько минут, потому что вы мне очень мешаете. Однако вы слишком торопитесь; дайте мне насладиться победой.

В этот страшный миг, когда уже ничего не могло спасти, когда чудо казалось невозможным, милый облик Жермены предстал перед князем. Он подумал, что никогда больше ее не увидит, и воспринял это как мужественный человек, но хотелось знать, удалось ли ей убежать от разбойников, и князь спросил:

– А Жермена?.. – И в голосе его невольно прозвучала мольба.

– Жермена сейчас в отеле с сестрами и Бобино. Да, нам не удалось ее захватить, но, по зрелому размышлению, я решил, что это даже к лучшему. Мне было бы неудобно предстать перед ней в качестве разбойника. Она никогда мне этого не простила бы. А то, что я некогда овладел ею отчасти насильственным манером… Это лишь доказательство любви, такое женщины всегда прощают… Она будет моей, когда я этого захочу… Да, князь Мишель, вы нарвались на того, кто сильнее вас! Помните вы человека, что ворвался в ваше купе, когда вы уезжали из Парижа?.. Это был я, изменивший наружность до неузнаваемости. Я следил за вами до Марселя и там, как и вы, сел на пароход, отплывающий в Неаполь. Я бы следовал за вами до края света, но, на мое счастье, вы остановились в этом городе… Поскольку вам предстоит умереть, я могу рассказать. Я каждый год приезжаю сюда на два-три зимних месяца, чтобы совершать дела, о которых вы теперь знаете. Мы сейчас в недоступном подземелье – как видите, оно прекрасно устроено. Никто не сможет найти вход в него. Это разбойничье гнездо графа Мондье, синьора Гаэтано, как меня именуют в здешнем обществе. Наверху, в нескольких метрах отсюда, стоит моя вилла, одна из тех, какими вы любовались по дороге в монастырь. Я принимаю тут все высшее общество, всех богачей, титулованных особ и тех, кто, как говорится, в моде. Никому из них в страшном сне не привидится, что я предводитель бандитов, о чьих подвигах население округи рассказывает с ужасом и восхищением столько страшных историй…

Мишель, видя перед собой столь преступную сильную личность, был в изумлении. Оно сочеталось с ужасом при мысли о судьбе Жермены, ее сестер и Бобино. Князь со страхом думал о том, как они будут спасаться от этого человека, соединившего в себе невероятную хитрость с нечеловеческой жестокостью.

А Мондье продолжал с холодной насмешливостью:

– Когда я увидел, в каком отеле вы остановились, я поместил рядом с вами своего подручного Бамбоша, известного в обществе под именем месье де Шамбое. Он хорошо сыграл свою роль, если благодаря ему вы попали мне в когти… Я устроил в отеле еще двух своих слуг, и потому всякий час вашей жизни сделался мне известен. Я буду всегда знать и о том, что делает Жермена. Будет легко захватить ее, когда мне станет угодно, но прежде я хочу управиться с Бобино и с вами. С мальчишкой я разделаюсь завтра, а вас убью сейчас.

Вынув пистолет, Мондье прицелился в князя.

Тот не шевельнулся.

Мондье опустил револьвер и спросил:

– Может быть, вы хотите помолиться перед смертью?

– Нисколько! – с презрением ответил Березов. – Я никому не сделал зла, и, если существует справедливость Божья, я буду прощен, как все, кто не совершил вольного греха. Но позвольте заметить, что, убив меня, вы совершите глупость, от которой сами же и пострадаете.

– Каким это образом? – спросил бандит.

– Жермена меня любит, – сказал князь, хотя был твердо убежден, что это не так. – Она любит одного меня, и, если я умру, она будет всю жизнь носить по мне траур и никогда не выйдет замуж; она почти наверняка умрет с горя. Убив меня, вы убьете и ее.

Мондье счел, что князь сказал правду, и задумался.

«Это вполне возможно, – размышлял он. – Она может отравиться, утопиться, вскрыть себе вены, и тогда… к чему все, что я сделал?.. Но я хочу ее!.. Она будет, должна быть моей!.. Но как этого достигнуть?.. Каким путем?..»

Видя, что Мондье в нерешительности, Мишель решил, что граф сдается, что ему представилось глупым бессмысленное убийство двоих. Березов воспользовался этими действительными или воображаемыми колебаниями противника, чтобы предложить своего рода сделку. Он сказал:

– Если вы согласились со мной, зачем тогда вам надо мучить, постоянно пугать ее преследованиями? Этим вы только усиливаете ее ненависть… Предлагаю вам деловое решение. Вы явно нуждаетесь в деньгах… иначе зачем вам заниматься разбоем? Я дам любую сумму, какую вы назначите, только оставьте в покое Жермену, откажитесь от нее. Вы знаете, что я богат. По моему требованию, заверенному консулом его величества царя, Петербургский банк переведет мне телеграфно столько, сколько я укажу, в банк Неаполя. Вы получите целое состояние, вам не придется заниматься разбоем, что и опасно и тяжело. Вы сможете жить широко… Но повторяю: перестаньте преследовать Жермену!

Мондье молча бросал на Березова злобные взгляды. Любовь князя к Жермене разжигала страсть графа с еще большей силой и мучила жестокой ревностью. Но Мондье все отчетливее понимал, что, если между ним и Жерменой встанет убийство, особенно убийство князя, он навсегда ее потеряет. И граф искал другого пути к достижению цели.

Предложение откупиться ему понравилось. Деньги, конечно, приятная вещь, особенно когда сами идут в руки. Но ему непременно нужна была и Жермена, счастливая, улыбающаяся, забывшая князя.

Мондье почувствовал, что главное для него – убить ее любовь к Березову. Хорошо бы при этом еще и получить от богача кругленькую сумму, минуя при этом участие правительственных учреждений. Но как добиться и того и другого?

Вдруг лицо его засияло: кажется, он нашел некий адский способ, вполне его достойный и беспроигрышный.

Подумав еще немного, он почти приятельски сказал:

– Вы правы, Жермена никогда меня не полюбит… Это приводит меня в отчаяние, но тут я бессилен. В самом деле, зачем становиться виновником ее смерти? Я слишком ее люблю и поэтому предпочту знать, что она счастлива с другим, нежели причинить ей хотя бы малейшее зло. Но я вправе ожидать большого, очень большого вознаграждения. Вы сами это предложили. Однако я предлагаю иной способ передачи денег, минуя консульство, – зачем нам впутывать власти в это сугубо личное дело? Вы мне даете миллион. Много, но я знаю, что вам это под силу. Вы приготовите телеграмму, а я немедленно отправлю ее в Петербург, с тем чтобы ваш банкир известил своего коллегу в Неаполе о выдаче указанной суммы по чеку на предъявителя с вашего здешнего счета. Вот и все, очень просто, зачем тут вмешательство консула? Сделка совершится между нами двоими, без посредников. Деньги получу лично я. А взамен через шесть дней вы окажетесь на свободе. Я оговариваю этот срок, потому что мне надо принять некоторые меры, чтобы обеспечить собственную безопасность. Затем вас отвезут ночью на то самое место, где вы были схвачены, вы увидитесь с Жерменой, и я перестану вас обоих беспокоить. Согласны с таким планом?

Березов не стал спорить о сумме. Он был готов отдать все, что имел, и зарабатывать на жизнь собственным трудом, лишь бы обеспечить спокойствие Жермене. Миллион – это не слишком дорогая плата за счастье любимой.

И притом он сам освободится, встретится с нею, и – князь чувствовал – рано или поздно ее сердце будет принадлежать ему. И для всего этого надо всего лишь много денег и немного терпения!

– Клянетесь ли вы мне честью, что все будет так, как вы обещаете?

Мондье ответил резким высокомерным тоном:

– Я клянусь в этом… Даю честное слово джентльмена и бандита… Да, именно так. Ведь у нарушителей законов тоже имеются свои правила чести…

Березов вынул из кармана чековую книжку, сел и подписал чек на один миллион. Потом заготовил текст телеграммы своему петербургскому банкиру и передал то и другое Мондье, сказав:

– Я уступил вам во всем, но всегда помните, на каких условиях. Если вы нарушите клятву, то имейте в виду, что, как я ни бессилен сейчас, всегда найдется тот, кто отомстит за меня.

– Ничего не опасайтесь, – ответил Мондье со странной улыбкой. – О чем договорились, о том договорились, через восемь дней вы будете с Жерменой.

И мошенник оставил князя одного.

Поднимаясь по лестнице, Мондье с торжеством думал о том, сколь блестящая мысль пришла ему в голову.

«Да!.. Мысль превосходная… Все получится, как я задумал… Я в этом уверен… Я освобожусь от Березова и получу Жермену и ее сердце… Жермену и ее любовь!»

ГЛАВА 5

Покинув пленника, Мондье зашел в соседнюю комнату, где находился Пьер, приставленный сторожить Мишеля.

Это был тот самый человек, что приходил передать приглашение совершить экскурсию в монастырь Камальдолей, а затем сидел на козлах рядом с кучером ландо Шамбое, вернее Бамбоша. Он состоял кем-то вроде нижнего чина в разбойничьей организации, испытывал безграничное уважение к своему прямому начальнику и был ему абсолютно, фанатически предан, а по отношению к Мондье это был тот верный раб-слуга прежних времен, каких уже нет ныне.

После того как дверь комнаты, где находился Березов, крепко заперли, Мондье позвал Пьера с собой. Миновав несколько роскошных подземных помещений, соединенных потайными дверями, они оказались в прекрасном зимнем саду, полном редких экзотических растений.

Отсюда был вход в несекретный жилой дом. Вилла Мондье отличалась небывалой роскошью.

В двухэтажном с мансардой строении, кроме спальных, были большая и малая гостиные, столовая, комната для карточной игры, курительная, библиотека, рабочий кабинет и просторная кухня. Словом, все, что мог бы желать иметь самый требовательный богатый человек.

На конюшне стояли шесть чистокровных лошадей и в каретном сарае три экипажа с гербами графа Мондье.

В мансарде и в помещениях для слуг разместилась многочисленная прислуга, она составляла ядро разбойничьей шайки, руководимой Мондье, остальная ее часть жила в лесах или даже в городе под видом нищих, рабочих и буржуа, в зависимости от распоряжения хозяина, а также от их способностей и знаний. Шайка была организована по образу настоящей воинской части: в ней были лейтенанты, капралы[67] и рядовые. Все они подчинялись строгим требованиям дисциплины и признавали неограниченную власть своего предводителя, имевшего над ними право жизни и смерти. В зависимости от звания и успехов по службе бандиты получали соответственное жалованье и долю из награбленного. Их связывали между собой общие преступления, нерушимое правило: один за всех, все за одного, готовность по первому знаку предводителя убить не только ослушника, но даже проявившего нерешительность в действиях.

Все это делало бандитов безупречно преданными и храбрыми. Они обожали своего главаря, не прощавшего малейшего нарушения и одновременно проявлявшего истинно разбойничью щедрость в вознаграждении за службу.

Когда Мондье уезжал, негодяи отдыхали, рассеиваясь по разным местам, или «работали» на себя. При возвращении хозяина на зимний сезон по первому сигналу члены банды собирались и занимали положенные им места, зная, что в эти месяцы под началом патрона они больше всего заработают, а после всех прибыльных операций их ждут великолепные пирушки. Разбойники восхищались умом и ловкостью предводителя, умевшего сочетать грабеж с принадлежностью к высшему обществу. Это позволяло Мондье организовывать самые выгодные операции, заманивать в ловушки богачей, с кем он общался и был осведомлен об их средствах, привычках и характерах. Первыми попадались в сети ближайшие его друзья.

Наиболее преданными графу, хотя и не самыми ловкими и сообразительными, были лакей Пьер и кучер Лоран, они служили уже больше пятнадцати лет, знали часть тайн хозяина, никогда их не выдавали, оставаясь немы как евнухи гаремов и готовы на все по первому знаку патрона – даже на доброе дело.

С этого года Мондье присоединил к ним Бамбоша, образовалось очень опасное трио, ведь слуги графа имели возможность проникать во все слои общества.

Бамбош достиг наконец вершины своих желаний: он участвовал в роскошных пиршествах, встречался с очаровательными женщинами, кошелек его никогда не пустовал. Правда, иногда приходилось «работать» – рисковать своей шкурой, но нельзя же все обрести, ничем не жертвуя. К тому же Бамбош ничего не имел против участия в рискованных авантюрах. Он был по природе бойцом.

Рабочий кабинет Мондье являл собой прекрасную комнату, где соблюдался строгий порядок, такой, что совершенно невозможно было догадаться о роде занятий хозяина.

Наряду с прочим, в ящиках стола и в шкафах хранились тщательно разложенные по карточным папкам точные планы города и окрестностей и подробные сведения о состояниях и образе жизни многих жителей.

Мондье развалился в кресле и сказал Пьеру:

– Позови Бамбоша и приходи обратно.

– Всех убитых убрали? – спросил граф, когда приближенный явился.

– Да, патрон. Я их перевез в подземелье, там и похоронят этой ночью.

– А раненые?

– Хирург прибыл и скоро начнет штопать их шкуры… Парням лихо досталось, не очень приятно иметь дело с типами, подобными моему неприятелю Бобино.

– Все будет хорошо оплачено и с процентами… Бедным ребятам придется с месяц проваляться в больнице… Но они не останутся внакладе, получат свою долю и от всех Дел, которые проведем во время их болезни.

Да, весьма недурно наладил свою деятельность знатный парижанин – великосветский кутила, ставший еще и грабителем. Его банда имела подземный дворец, собственную больницу с хирургом и даже особое тайное кладбище, где убитых убийц хоронили рядом с их жертвами.

– Дорого же обошлась нам эта экспедиция, – сказал Мондье.

– Надеюсь, вы заставите князя хорошо расплатиться, – ответил Бамбош.

– Я потребовал и, по сути, уже получил от него миллион, – сказал граф.

– Великолепно! А он заплатит? Не надует?

– В этом я уверен. Кроме того, я принял все меры к тому, чтобы не допустить обмана.

Бамбош, пришедший сначала в восторг, вдруг задумался и замолк.

– Почему ты вдруг приуныл? – спросил Мондье. – О чем ты задумался?

– Мне пришло в голову, патрон, что, получив миллион, вы перестанете заниматься «делами», и тогда прощай хорошие экспедиции на большой дороге! Прощай легкая добыча счастливых бандитов! Прощай красивая жизнь, которую я едва успел отведать!

Граф рассмеялся.

– Успокойся, малыш! Миллион – немалый кусок, но его не надолго хватит при большом аппетите! Мне надо пополнить свою казну, уже почти пустую… Оплатить сполна услуги наших парней и обеспечить твою особу, мой милый негодяй. Подумаешь… миллион! Да мы еще много их получим, если черт, наш покровитель, нам поможет!

– В добрый час! А то я уже вправду боялся… Выходит, миллион только начало, и мы еще не один такой вытянем из милейшего князя Березова! Ведь вы его не выпустите?

– Через восемь дней он будет свободен.

– Патрон! Вы смеетесь надо мной… Лишиться такого баснословно богатого пленника, не вытряхнув из него целую гору золота?! А Жермена?.. Вы возвратите ей своего соперника… такого опасного? Разве вы больше не любите эту прекрасную особу?

– Люблю больше прежнего.

– Тогда я ничего не понимаю!

– Я хочу вернуть князя к ней именно потому, что люблю ее. Или я непростительно ошибаюсь, или Березов сделает все для того, чтобы Жермена полюбила меня. Сначала он к ней охладеет, а потом возненавидит.

– Вот это здорово. Только, извините, а это в самом деле возможно, вы уверены?

– Да, Бамбош. Князь даже вдалеке останется в моем полном повиновении, будет думать, говорить, желать, действовать так, как захочу я, станет марионеткой, управляемой моими руками.

– Патрон!.. Скажи такое кто другой, я бы подумал, что надо мной смеются!

– Известно ли тебе о гипнотизме, Бамбош?

– Очень мало… только понаслышке.

– В наше время о нем почти не знают, но в древности им занимались много, и я последовал примеру далеких предшественников. Тем более что кое-кто из современных ученых его как бы заново открыл, и не только сами они этим воспользовались. Гипнотизмом объясняется много странных вещей, а позднее он, несомненно, откроет людям секрет жизни… секрет любви… Твердо верю в силу внушения. Я не новичок в этом деле и вообще не берусь за то, чего не умею. Проведя много испытаний, я убедился в своих способностях, которые теперь хочу испробовать на князе Мишеле. Уверен, что опыт удастся. Сегодня же вечером попробую Березова усыпить.

– И вы думаете, он вам позволит добровольно?

– О! – воскликнул Мондье. – Я знаю способы… Способы безошибочные… Вот увидишь!

– Ничего большего сейчас не желаю, мне это представляется очень занимательным!

– Покорение воли одного человека другому – зрелище поинтереснее любого спектакля. Когда мой подопытный будет усыплен и не чувствителен ни к чему – ни к физической боли, ни к душевным потрясениям, станет игрушкой в моих руках и моим рабом душой, тогда я сделаю все, что мне будет угодно. Я заставлю его разлюбить Жермену, сделаю своим другом, твоим другом…

– Тысяча чертей!

– И все это только силой моей воли…

– Но если он не поддастся внушению? – спросил Бамбош, восхищенный услышанным, но не вполне доверяющий ему.

– Я сначала попробую, поработаю над ним семь дней, сделаю подвластным гипнозу, послушным, вполне покорным. Ты будешь присутствовать при всех опытах и сам все увидишь.

– Черт подери! Это было бы очень выгодно уметь так покорять людей. Я бы тогда внушал хорошеньким дамочкам отдаваться мне, а богатым старикам – подписывать на мое имя дарственные и завещания.

Слуга пришел доложить, что господину графу подано кушать. Мондье приказал Пьеру отнести еду и князю и прошел с Бамбошем в столовую, где их ждал изысканный ужин.

В десять часов они еще сидели за ликерами и курили сигары, когда кто-то попросил разрешения поговорить с графом.

Это был один из его людей, прибежавший доложить, что русский посол собственной персоной вместе с Бобино и отрядом вооруженных людей направился туда, где был совершен налет на князя, – в надежде напасть на группу разбойников.

Мондье рассмеялся.

– Как наивны эти добрые люди! Вообразили, будто мы станем их там дожидаться! Пусть позабавятся, разыскивая нас, а у меня сейчас дело более важное, чем обезвреживать дураков-мстителей. Приказываю, чтобы, начиная с этого часа, повсюду было полное спокойствие семь дней.

Посланец почтительно поклонился и вышел.

Через несколько минут вернулся Пьер.

– Господин граф, пленник не пожелал есть, он, наверное, боится, что его отравят.

– Он отказывается от пищи, тем хуже для него. Когда очень проголодается, сам попросит. К тому же мне совсем не надо, чтобы он слишком насыщался. Чем меньше он будет есть, тем более раздражимым станет и, следовательно, легче поддастся моему опыту. Пойди к нему, Пьер, прихвати смирительную рубашку и веревку, мы явимся вслед за тобой.

Мондье предложил Бамбошу еще по стаканчику, сказав:

– Мне надо еще поднять тонус.

Выпили с удовольствием.

– А теперь идем, Бамбош. Я в прекрасном состоянии, из меня просто исходят флюиды![68] Или я самонадеянно ошибаюсь, или ты увидишь нечто совершенно удивительное.

Сказав это, он повел Бамбоша к пленнику.

Березов действительно имел основания опасаться, что Мондье, получив чек и телеграмму, захочет дать ему яду, и поэтому решительно отказался от весьма изысканных блюд.

– Князь, неужели вы мне не доверяете до такой степени? – спросил граф, войдя. – Но это просто нелепо, извините! Теперь, когда мы с вами поладили, вы мой гость и с вами будут обходиться в соответствии с этим положением и вашим высоким достоинством. Если бы не вынужденная необходимость принять некоторые меры предосторожности до получения выкупа, вы были бы уже свободны. Забудьте, пожалуйста, о том, что я работаю на большой дороге, и смотрите на меня как на старого друга, который пришел вас поразвлечь, ведь мы принадлежим к одному кругу, и вам не в чем меня упрекнуть, кроме маленьких грешков.

Березов не смог спокойно принять слова Мондье и ответить в соответствующем духе. Он сказал:

– Ваша шутка весьма сомнительного вкуса, месье, и если в вас еще осталось что-нибудь от воспитанного человека, какого я встречал в обществе, то прошу не говорить со мной в подобном тоне.

Мондье улыбнулся, но видно было, что он с трудом сдержал гнев.

В свою очередь Бамбош тоже захотел вступить в разговор:

– Нет, дорогой князь, над вами никто не смеется. Доказательством тому служит, что мы с графом пришли сюда как ваши истинные, хорошо воспитанные друзья.

Мишель сейчас впервые внимательно рассмотрел этого бойкого малого и нашел его вульгарным, увидел, что это едва отесанный выскочка, и горько пожалел о том, с какой легкостью иногда принимают в порядочное общество подобных авантюристов, неизвестно откуда явившихся.

Князь смерил нахала презрительным взглядом и сказал:

– Мальчик, я могу ошибиться, принять фальшивую монету за подлинную, на время счесть равным себе лакея-выскочку, каким вы, мне кажется, являетесь, но для меня сейчас нет сомнения: вы просто обыкновенный мерзавец, почему и прошу избавить меня от вашего общества.

Спокойно-оскорбительные слова задели Бамбоша сильнее, чем если бы он получил пощечину. Он разразился безудержным словесным потоком.

– Что у меня нет свидетельства о благородном происхождении… пусть так!.. Что меня не воспитывали в аристократическом пансионате мадам де Бассанвилль, верно… что я мерзавец… ладно, охотно признаю и это… но что я обыкновенный негодяй… с этим я никак не согласен и докажу почему. Думаете, было легко топить Бобино против кабачка Лишамора, проследить вас от дома рыбака Могена до вашего особняка в Париже, войти к вам и жить под видом лакея, отравить воду, которую вы должны были выпить и спаслись только чудом, выстрелить вам в грудь из карабина и, наконец, примазаться к вашей компании здесь, заманить вас как дурака в ловушку, привезти в монастырь Камальдолей и отдать в руки наших людей, чтобы здесь из вас выкачали миллион, и, наверное, не последний? Если все это вы считаете обыкновенным делом, вы дьявольски требовательны.

– Молодец, Бамбош! У тебя развито профессиональное честолюбие, ты далеко пойдешь! – одобрительно произнес Мондье.

Бесчестные слова бандита, хвастающегося своими преступлениями как подвигами, вывели князя из состояния презрительного спокойствия. Его охватило страшное бешенство славянина, заставившее забыть о том, что он один против трех сильных людей, наверняка хорошо вооруженных и безусловно способных спокойно убить любого.

Мишель видел перед собой только палача Жермены, виновника смерти бедной монахини, подлеца, причинившего многим столько горя.

Князь глухо вскрикнул, вскочил, бросился на оторопевшего Бамбоша, схватил за горло, швырнул под ноги и воскликнул:

– Будь что будет, пусть другие меня убьют, но тебя-то я прикончу, скотина!

Все произошло так быстро, что опешившие Мондье и Пьер не успели его остановить. Бамбош уже хрипел, весь посинев, но тут двое опамятовались и пришли подельнику на помощь.

Когда Бамбош уже бился в судорогах, а Березов, сдавив ему горло, нажимал на грудь коленом и оказался обращенным спиной к Пьеру, тот выхватил нож и нацелился всадить его князю между лопатками, Мондье крикнул:

– Не убивать! Не увечить!

Тогда бандит навалился на Мишеля и крепко придавил к полу. Князь, отпустив при этом Бамбоша, моментально схватился с Пьером, пытаясь выбраться из-под него, но тот, чрезвычайно сильный, не поддался. В это время Бамбош успел вздохнуть и зубами впился князю в икры, а Мондье, мигом сделав петлю из шелкового шнура от портьеры, связал пленнику ноги.

Русский богатырь отбивался от троих, но не мог сладить. В это время Пьер вскочил и отработанным приемом набросил на противника смирительную рубашку.

Когда Березова связали, Мондье, все время сохранявший спокойствие и хладнокровие, приказал посадить князя в кресло. Из предосторожности Пьер привязал спеленатого к высокой деревянной спинке веревкой так, что пленник лишился возможности двигаться.

Граф прервал мрачное молчание, сопровождавшее эти приготовления, сказав:

– А теперь начнем забавляться.

Бамбош хрипел и отплевывался, ругаясь:

– Проклятый казак, ты мне заплатишь за это и подороже, чем на рынке!

Видя мрачное спокойствие графа, глаза Бамбоша, полные ненависти, и зверскую физиономию слуги, Мишель думал: «Они сейчас начнут как-нибудь особенно жестоко меня мучить, может быть, на всю жизнь изуродуют».

Он как молитву повторял про себя милое имя Жермены и ждал, прямо глядя на графа.

К его великому удивлению, граф воскликнул:

– Отлично! Вот то, что нам надо. Спокойно, не шевелитесь, как говорят фотографы.

Он сел против Мишеля, почти касаясь его колен своими. Потом уставился в глаза князя острым, каким-то проникающим вглубь взором. Естественно, молодой человек не понял намерений негодяя и нарочно не отводил взгляда, как бы скрещивая незримые шпаги.

Так продолжалось минут пять: ни один, ни другой, казалось, не брал верх в этой то ли странной дуэли, то ли детской игре в гляделки.

Мишель начал слегка розоветь, а Мондье, наоборот, – бледнеть. Но вот князь почувствовал некую смутную неловкость, еще не понимая ее причины.

– Что вы от меня хотите? – наконец спросил он бандита, продолжавшего спокойно, уверенно смотреть русскому в глаза.

– Усыпить вас.

Березов засмеялся.

– А!.. Сеанс гипноза, – сказал он. – Предупреждаю, вы зря тратите время… Меня уже пытались усыплять, но безуспешно. Я совершенно не поддаюсь так называемым флюидам… А потом… зачем это вам?

– Чтобы позабавиться.

– Значит, вам это не удастся.

– Ошибаетесь, ваши глаза уже начали блуждать… Веки тяжелеют… Вас скоро охватит сон… Вы заснете… Спите!.. Спите… Спите… Я так хочу!

С большим усилием Мишель перебарывал уже одолевавший его сон. «Нет, я не засну, – подумал он, – я не хочу засыпать, я не засну».

Он напряг все душевные силы, чтобы не поддаться упорному, властному взгляду.

Мондье продолжал настойчиво повторять:

– Спите… Спите… Спите… Я этого хочу!

Березов мучительно сопротивлялся, хотел представиться невосприимчивым, но чувствовал, что его осиливает дремота, и с ужасом думал: если я засну, я стану послушным инструментом в руках мерзавца, и он воспользуется этим и злоупотребит моей волей, вернее, безволием.

– Можете продолжать так до бесконечности, ничего у вас не выйдет, – говорил князь, лишь бы не молчать, не поддаться этому властному сильному взору, непонятному воздействию; говорил, отгоняя дрему, говорил, чтобы говорить, и понимал: кажется, этот негодяй его уже одолел. – Можете забавляться, как балаганный фокусник, на меня это не действует.

А сам думал: «Неужели я впаду в этот таинственный сон, я же видел, как Мондье погружал в забытье своих карточных партнеров, и в беспомощном состоянии те проигрывали ему крупные суммы… Неужели Мондье действительно обладает такой безграничной гипнотической силой, что она распространяется не только на частные случаи вроде игры в покер[69], но и на многое другое…»

Чувствуя, что упорно повторяемый призыв Мондье «спите» действует на него все сильнее, Березов подумал, что резкая физическая боль может его отрезвить, закусил язык и плюнул графу в лицо набравшейся во рту кровью. Мондье отшатнулся и на какое-то время отвел глаза.

Мишель вздохнул свободнее и подумал: да, с помощью боли он сможет устранить действие гипноза.

Мондье не горячась вытер лицо, сказал Пьеру:

– Завяжи ему рот, – и продолжал воздействовать на своего врага со все возрастающей энергией.

«Не дурак ли я, – подумал Мишель, – ведь мне только стоит закрыть глаза, и я избегну его змеиного взгляда, который меня мучает».

Видя, что Мишель опустил веки, Мондье прошептал:

– Вот теперь он в моей воле!

Граф стал тихонько нажимать на глазные яблоки князя, все время повторяя:

– Вы спите… Вы спите…

Так продолжалось минут пять. Потом Мондье знаком показал Пьеру, чтобы тот снял со рта князя платок, и спросил:

– Вы спите, князь?

К удивлению молчаливых зрителей Пьера и Бамбоша, князь глухим голосом ответил:

– Да.

– Теперь он в моих руках! – с торжествующей улыбкой воскликнул бандит. – Дело было трудным, это животное меня измучило. Пьер! Подай бордо и бисквит! Твое здоровье, Бамбош!

– За ваше, патрон! – сказал Бамбош, чокаясь. – А теперь что вы будете делать?

– Увидишь! И будь готов к самым ошеломляющим неожиданностям.

Распив бутылку вина, негодяи подошли к связанному Березову.

– Вы продолжаете спать? – спросил Мондье.

– Да, – ответил князь невнятно.

– Вы будете меня слушаться?

Князь не откликнулся, тогда Мондье настойчиво проговорил:

– Вы будете меня слушаться, или я вас прожгу насквозь раскаленным Железом.

Пленник все молчал, граф положил ему на руку палец.

Князь застонал, как будто его действительно обожгли нагретым добела металлом.

– Вы делаете мне больно, вы меня мучаете…

– Будете вы слушаться?

– Да!..

– Пьер, развяжите его.

Когда Мишеля освободили от пут, он принялся тереть здоровой рукой ту, которую считал обожженной, со лба текли крупные капли пота, и на лице выражалось страдание.

Бандит сказал просто:

– Все прошло, ожог зажил… Вы больше не чувствуете боли.

И в тот же миг лицо князя успокоилось, он вздохнул с облегчением и замер в неподвижности.

– А теперь откройте глаза, встаньте и подойдите к камину, – резко приказал Мондье.

Князь повиновался; взгляд его был сумрачен и, казалось, ни на что не смотрел. Пошатываясь, нерешительным шагом, он приблизился к камину…

Мондье приказал повернуться, князь покорно сделал это и оказался лицом к лицу с Бамбошем.

– Вы знаете этого молодого человека? – спросил гипнотизер.

– Да… Это Бамбош… мерзавец… месье де Шамбое… плут из шайки… хорошего общества… – ответил русский, глухо и нерешительно.

– Правильно… Негодяй, который отравил монахиню, хотел убить вас… ваш близкий друг… вы его любите… уважаете… – говорил Мондье.

– Нет!..

– Да… Так надо… Я хочу, чтобы он был вашим другом… Чтобы вы его уважали… Я хочу, чтобы вы о нем отзывались наилучшим образом, когда вернетесь в свет, и относились к нему с большой симпатией… Так надо…

– Я согласен… Месье де Шамбое – мой друг…

– Пожмите ему руку.

Неожиданно князь запротестовал, заявив:

– Я не желаю!

– Слушайтесь, черт возьми!.. Раскаленное железо!.. Дайте раскаленное железо! – резко выкрикнул Мондье и легонько коснулся кисти Березова.

Застонав от боли, Мишель стал умолять о пощаде.

Совсем укрощенный, он ответил на рукопожатие Бамбоша и проговорил:

– Вы молодец… Я вас люблю… и очень уважаю…

– Не правда ли, было очень забавно, когда я отравил монахиню? – спросил обнаглевший негодяй.

– Да, очень забавно, – ответил как эхо князь, теперь уже абсолютно лишенный своей воли и подчиненный воздействию жестокого, страшного врага.

– На сегодня довольно, – сказал Мондье, – завтра продолжим упражнения. Князь Березов! Когда проснетесь, вы вспомните о моих приказаниях и будете их выполнять, при этом вы забудете о том, что получили их от меня. Вы не станете пытаться бежать, и вам предстоит засыпать по первому моему распоряжению.

С удручающей покорностью Мишель согласился:

– Да, я буду слушаться.

– Вы проснетесь, когда пробьет полночь.

– Да.

– Пьер, останешься сторожить до утра. Я еще не вполне уверен в князе, чтобы оставить его одного. Пошли, Бамбош.

ГЛАВА 6

На другой день, после полудня, «упражнения», по циничному выражению Мондье, возобновились.

К великому удивлению Бамбоша, князь встретил его и Мондье почти дружески, хотя и произвел для этого видимое усилие над собой.

Казалось, он, как ему приказал Мондье, забыл то, что делали с ним накануне, примирился с обществом людей, тех, о ком хорошо знал, что они бандиты.

Но Мондье было отлично известно, что после одного сеанса действие гипноза не может быть сильным и длительным. При этом он видел и другое: вчерашнего воздействия вполне достаточно, чтобы легко усыпить князя снова. Он приказал Березову сесть, и тот без возражений занял кресло. Еще не глядя гипнотизируемому в глаза, граф заговорил о том, как приятно вздремнуть, и почти дружески сказал:

– Князь, я вижу вам очень хочется спать, вы зеваете во весь рот! Не стесняйтесь, дорогой… спите! Спите, говорю вам!

Мишель бессознательно воспротивился приказанию. Может быть, ему смутно вспомнилось происходившее накануне, но Мондье одним пронзительным взглядом пригвоздил его к месту.

– Спите! – сказал он повелительно. – Спите!.. Я так хочу!

– Я сплю, – покорно ответил князь.

– Как?.. Уже застрелен? – цинично спросил Бамбош.

– Ты же видишь, мой мальчик. Этот силач, что мог бы выпустить кишки нам обоим и как спичку переломить Пьера, стал теперь в моих руках слаб, точно ребенок, и я могу заставить его быть слепым, глухим, немым и нечувствительным к боли. Можешь попробовать.

Бамбош со злобным смехом взял острый стилет[70] и собирался воткнуть его в подушечку пальца князя, зная, что это одно из чувствительных мест.

– Подожди, – остановил его Мондье и сказал: – Князь, вы нечувствительны к физической боли…

Бамбош проткнул палец насквозь, и Березов никак не отреагировал.

– Совершенно необычайно… удивительно!.. – сказал негодяй, не веря своим глазам.

Потекла кровь, Мондье приказал Пьеру перевязать рану и сказал Мишелю:

– Когда проснетесь, вы ничего не почувствуете, это простой укол… – Помолчав, граф пояснил своим: – А теперь, когда он уснул достаточно глубоко, чтобы подчиниться всем моим внушениям, займемся серьезными делами… Березов, садитесь за стол и пишите то, что я вам буду диктовать.

Распоряжение было выполнено беспрекословно и точно.

– «Моя дорогая Жермена», – начал граф.

При этих словах князь встрепенулся и лицо его осветилось улыбкой. Он зашептал как во сне:

– Жермена!.. О! Жермена…

– Пишите! – приказал Мондье. – «Моя дорогая Жермена… я долгое время думал, что люблю вас…»

– Да, я люблю ее, – сказал Мишель. – О да!..

– Нет, вы ее не любите… Это неправда… – жестоко прервал преступник. – Вы не можете ее любить, я этого не желаю… Это невозможно…

Он продолжал диктовать, а князь покорно писал:

«Но чувство, которое я к вам питаю, на самом деле – чисто братское. Другой человек вас любит истинно и верно: он достоин вас, он очень богат и имеет все, чтобы сделать вас счастливой. Любите же и вы его, выходите замуж и забудьте меня.

Ваш преданный друг, Мишель Березов».

Когда это весьма странное письмо было закончено, бандит продиктовал несчастному завещание, по которому тот оставлял в наследство графу Мондье все свое имущество и обеспечивал Бамбошу ренту в пятнадцать тысяч в год, а все прежние распоряжения аннулировал.

– Совершенно чудесно! – воскликнул Бамбош в полном восторге.

– Да, это уже сильно, но скоро ты увидишь еще кое-что покрепче!

Обратившись к Мишелю, граф распорядился:

– Когда я вас разбужу, вы скажете, что не любите Жермену, что вы будете просить ее примириться со мной и выйти за меня замуж. Потом, поскольку ваша жизнь станет совершенно бесполезной и бессмысленной, возьмете из этого вот шкафа револьвер и застрелитесь. Слушайтесь меня, я так хочу, так надо. Когда проснетесь, вы забудете, что это я приказал, вы все сделаете так, как будто это ваши собственные мысли. А теперь – проснитесь!

Но князь почему-то не очнулся сразу, Мондье сильно подул ему в глаза и тот вздрогнул, потянулся, удивленно посмотрел вокруг.

Бамбош и Мондье отошли на другой конец комнаты и шепотом переговаривались.

– Значит, он сейчас застрелится? – спросил Бамбош, по-детски радовавшийся тому, что получит по завещанию такое богатство.

– Нет, потому что револьвер не заряжен. Надо, чтобы самоубийство выглядело как добровольный акт, он покончит с жизнью в тот час, когда я назначу, а сейчас будет только репетиция.

В это время Мишель тер себе глаза, проводил рукой по лбу и смотрел вокруг с измученным видом.

Он был словно в раздумье, несколько раз вставал, опять садился, наконец принял какое-то решение, стоившее ему душевной борьбы, пошатываясь направился к Мондье.

Князь двигался очень медленно, как бы нехотя повинуясь чьему-то приказу.

Бандиты с тревогой наблюдали. Мондье был не вполне уверен в полноценном действии гипноза и со второго сеанса.

Когда Мишель встал перед Мондье, на лице молодого человека изобразилось мучительное колебание… Чувствовалось, что он хочет что-то сказать, но не может решиться. Наконец он заговорил спотыкаясь и будто подыскивая слова:

– Граф де Мондье, это правда… Я не люблю Жермену… Я обещаю… Да, обещаю склонить ее выйти за вас замуж…

– Хорошо! Очень хорошо, князь, меньшего я от вас и не ожидал. Мы всегда были друзьями, и между нами не должно быть никаких недоразумений. И я рассчитываю на вашу помощь в моей женитьбе на Жермене.

Но несчастный молодой человек уже не слушал его, он весь был поглощен мыслью о самоубийстве и шел к шкафу, где на фоне гранатового бархата висело разнообразное оружие. Осмотрев коллекцию, он взял револьвер, повертел в руках, уронил, поднял и, тяжело вздохнув, сел в кресло. Какое-то время он смотрел на кольт[71], как бы не зная, что с ним делать, потом решительно приложил дуло к груди и нажал курок, тот щелкнул, и князь потерял сознание. Он был столь измучен насилием над чувствами, мыслями и волей, что воспринял холостой выстрел как настоящий. Оружие выпало из руки, и Березов погрузился в глубокий, как после тяжелого труда, сон.

Когда долгое время спустя Мишель очнулся, он был в комнате один: электрические лампочки ярко горели, и на столе красовалась даже на вид вкусная пища и бутылка выдержанного вина.

Голодный князь с удовольствием принялся за еду, ничего уже не опасаясь, потому что в его сознании реальное причудливо смешалось с воображаемым, внушенным Мондье.

Сила внушения подействовала так, что молодой человек уже не удивлялся отсутствию ненависти и презрения к Мондье и Бамбошу.

Он совершенно не понимал, отчего произошла перемена и сумятица в его мыслях, ведь Мондье каждый раз с напором твердил: «Вы не будете помнить, что эти мысли внушены мною». Увидав на столе письмо к Жермене, намеренно оставленное графом на виду, Мишель его прочел и нашел совершенно естественным. Несколько раз проглядев строки, от которых три дня назад он подскочил бы в удивлении, князь прошептал:

– Как странно… Значит, я любил Жермену… Да нет… она моя сестра, мой друг… Я всегда звал ее сестричкой… Это Мондье в нее влюблен… Раз он любит, так пусть женится…

В тот же день Березова оставили в покое, лишь назавтра в то же время пришли Мондье и Бамбош. Графу достаточно было провести перед лицом князя рукой и сказать: «Спите!», чтобы тот немедленно впал в забытье. И гипнотизер повторил в прежнем порядке все ранее данные приказания:

– Напишите, что не любите Жермену… Напишите завещание на мое имя… Застрелитесь… Клянитесь расположить ко мне Жермену. Запомните: ваш друг Бобино – дрянь, он обворовывает вас и смеется над вами, его надо прогнать… Наконец вы совершите бессмысленные поступки и будете считать себя сумасшедшим… Потому что вы и есть умалишенный, дорогой князь, да, умалишенный, и в припадке безумия вы застрёлитесь, когда я вам прикажу. Если кто-либо усыпит вас, я приказываю не говорить в беспамятстве того, что вы знаете обо мне… Вы никогда не сболтнете о том, какие приказания я вам давал… Вы об этом ничего не будете знать!.. Я так хочу!.. Так надо! Вы поняли, князь?.. Вы ничего не будете знать! Клянитесь!

Березов, совершенно подчинившийся гипнотическому воздействию, покорно повторил:

– Да, я убью себя, когда вы прикажете… Зачем мне жить?.. Я убью себя… убью!

Чтобы окончательно закрепить в сознании Мишеля действие гипноза, Мондье повторял сеансы по нескольку раз в день. На четвертые сутки князь начал ощущать действие воли Мондье на расстоянии.

Шестым утром, уезжая по делам, Мондье сказал Бамбошу, что усыпит Березова, находясь сам в городе и, к великому удивлению графского любимчика, князь лег и закрыл глаза в назначенный час.

Во время каждого сеанса граф настойчиво повторял:

– Вы не скажете, что это именно я вам внушил… Находясь под гипнозом другого лица, вы ничего не сообщите обо мне ни в состоянии сна, ни после пробуждения. Не реже двух раз в неделю будете извещать меня, где находитесь, что делаете, и явитесь ко мне по первому приказанию. Вы клянетесь в этом?

– Клянусь! – поспешно отвечал Березов.

– Вы всегда будете моим другом, не так ли?

– Да, я ваш друг и всегда буду им.

– Очень хорошо, дорогой князь! Завтра вы встретитесь с Жерменой и с ее сестрами. Для них и для Бобино вы будете лишенным рассудка.

– Да.

– А теперь проснитесь.

Князь Березов тут же встрепенулся, дружески пожал руки обоим бандитам и заговорил самым сердечным тоном с людьми, подчинившими себе его волю, превратившими красивого, мужественного и умного человека в род машины, не способной мыслить, чувствовать, совершать осознанные поступки!

На другой день, когда стемнело, Мондье распорядился, чтобы князя отвезли к первым домам Неаполя. Предварительно граф внушил: идти оттуда прямо в свой отель.

ГЛАВА 7

Экспедиция русского консула, с которой ездил Бобино, как уже известно, не дала никаких результатов, но консул сказал, что назавтра встретится с начальником неаполитанской полиции и заставит его мобилизовать на это дело своих карабинеров[72].

Верный данному слову, в особенности если оно касалось соотечественника, консул с Бобино в качестве основного свидетеля были у главного городского полицейского чуть не спозаранок.

Пока он говорил, а затем Бобино рассказывал, как исчезли князь Березов, месье де Шамбое и его слуги, полицейский не к месту улыбался. Походило на то, будто страж порядка испытывал некую странную гордость, точно и сам разбой, и ловкость бандитов составляли частицу славы его страны.

А выслушав, он сказал, что не может поверить в похищение ландо злоумышленниками.

– Разбойниками? А вы точно уверены, что это были разбойники? – вопрошал он. – У нас много толкуют о такого рода преступниках, но говорят больше всего об этом иностранцы. Лично мне бандиты встречались очень редко… Иногда бывает, что группы нищих зарабатывают на пропитание, запугивая прохожих. А некоторые называют это грабежом.

Удивленный таким объяснением, консул возразил довольно резко:

– Мне кажется, что те, кто останавливает экипажи, стреляет в путешественников, захватывает их, чтобы потребовать кошелька или жизни, это и есть настоящие разбойники, но отнюдь не безобидные попрошайки.

– Согласен с вами, – ответил начальник полиции. – Но я располагаю статистическими данными о происшествиях, подобных тому, о каком вы рассказываете, и доложу вам, что они случаются не чаще, нежели крушения на железной дороге или встречи с бешеной собакой.

– Будь по-вашему. Однако я веду речь не о положении с разбоем вообще, а о конкретном случае: четыре человека, в числе которых один русский подданный, были захвачены настоящими бандитами, и я требую, чтобы вы немедленно организовали розыск пропавших и поимку преступников.

– Вы позволите дать вам хороший совет? – посмеиваясь спросил начальник полиции.

– Что ж, пожалуйста, – ответил представитель русского государства.

– Не беспокойтесь об исчезнувших господах… Они скоро вернутся сами целыми и невредимыми… А разбойники… вернее те, кого вы зовете разбойниками… люди не злые… я в этом уверен… они лишь стребуют маленький выкуп… несколько серебряных лир[73]… сущие пустяки… и пленники вернутся здоровыми и веселыми, довольные тем, что смогут без конца рассказывать о своем приключении в опереточном стиле.

– Похоже, он получает свою долю от преступников и смеется над нами, – шепнул Бобино консулу.

– Нет, я этого так не оставлю, – твердо сказал представитель России. – Я требую немедленных мер, иначе мне придется доложить правительству его императорского величества.

Начальник полиции нахмурился и завилял. Он сказал:

– Не стоит, господин консул, разжигать из рядового дела дипломатический конфликт. Я сейчас же займусь этим и сделаю все от меня зависящее.

И попросил Бобино снова изложить показания и собственноручно их записал, благодарил, давал заверения и обещания.

В результате карабинеры обыскали неаполитанские леса километров на сорок в округе, но, разумеется, никого не поймали и не нашли. Что было, впрочем, в порядке вещей.

Тем временем три сестры с ума сходили от беспокойства.

Особенно, конечно, пребывала в смертельном страхе за судьбу князя и несказанно страдала Жермена. Она целыми днями плакала, а по ночам не могла спать.

Зато Бобино все-таки надеялся, что разбойники, вопреки тому, что говорил этот пройдоха начальник полиции, возьмут с князя большой выкуп и – тут уже подтверждал и полицейский – отпустят его, как только получат деньги.

Утром, на восьмой день после исчезновения Мишеля, в коридоре отеля раздался шум и громкие голоса. Кто-то произнес имя князя Березова, потом в их прихожей затрещал звонок, и Жермена в радости закричала:

– Это он!.. Это он!.. Это Мишель!

Она сама побежала открывать и упала в его объятия. Он говорил, обнимая ее:

– Да, это я… Это я, Жермена! Друзья! Не беспокойтесь обо мне больше! Я вернулся живым и здоровым!

Жермена, плача от радости, допытывалась, как он себя чувствует, не ранен ли. Она смотрела страстным взглядом, засыпая вопросами:

– Что с вами делали?.. Вам не причиняли боль?.. Где вы находились столько дней? Я умирала от страха за вас! Мы должны скорее уехать из этого противного места!

Сестры тоже допытывались, только более робко, а Бобино, светясь милой улыбкой, порывался, в свою очередь, вставить слово в общий хор радостных и тревожных слов.

А князь, здороваясь со всеми, рассеянно пожал Бобино руку и не выказывал к нему п