/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Исторический роман

Замужем за незнакомцем

Луиза Аллен

Каллум и Даниэль — братья-близнецы. София Лэнгли обручена с Даниэлем, но он погибает в кораблекрушении. Она надевает траур, не надеясь больше обрести любовь. Но в один прекрасный день на ее горизонте появляется Каллум. Он изменился — стал равнодушным и самовлюбленным незнакомцем, но София, увидев его после долгой разлуки, испытала странный трепет. Ее эмоции не имеют ничего общего с той целомудренной нежностью, которую она чувствовала к Даниэлю. Теперь в ней проснулась страсть. Что же касается Каллума, то у него свои виды на Софию. Им движет холодный расчет — желание произвести на свет наследника старинного рода Чаттертонов. Каллум предлагает девушке сделку — замужество. Страсть и расчет вступают в поединок.

Луиза Аллен

Замужем за незнакомцем

Пролог

Хартфордшир, 1799 г.

— Я люблю Даниэля и буду ждать его возвращения, а потом выйду за него замуж! — София Лэнгли вызывающе посмотрела на Кэла. Ее маленькая грудь — когда только она успела у нее появиться — приподнималась и опускалась в вырезе старомодного платья, нос, по обыкновению, был вымазан углем.

— Послушай, это просто смешно. Вы оба слишком молоды.

Кэл подавил внезапное желание схватить ее, приподнять, как маленького худого котенка, на которого она была похожа, и встряхнуть как следует, чтобы привести ее в чувство. Он не мог понять, почему его брат-близнец обратил внимание на одну из дочек их соседа — мелкопоместного дворянина, вот на эту худышку, совсем еще ребенка.

— Ты не понимаешь меня. Впрочем, ты меня и раньше никогда не замечал, а когда приезжаешь к нам, то не обращаешь на меня внимания. А теперь вдруг решаешь, что для меня лучше. Мне уже семнадцать, а Даниэлю столько же, сколько тебе. — Она с возмущением смотрела на него, слегка прищурив голубые глаза — безусловно, самое большое украшение ее внешности.

Он оставил этот детский лепет без ответа. Ну да, ей семнадцать и три дня, а ему восемнадцать, и он на десять минут старше своего брата-близнеца. Но в свои восемнадцать он был мужчиной и не вступал в перепалку с девушками.

— Почему ты считаешь, что я тебя не замечал? Мы всегда играли вместе, когда были детьми.

Она фыркнула. Он понял, что это означает. Она вечно крутилась около них, и они ее терпели, иногда брали в качестве принимающего игрока в крикете или когда надо было изобразить девушку, которую спасают от дракона, сарацинов или французов, но это никогда не делало ее полноправным участником игры.

— Мы оба уезжаем далеко и надолго. Ты вырастешь и встретишь подходящего молодого человека, влюбишься в него и выйдешь замуж.

Он пожалел о своих словах — это было бестактно. Она резко выпрямилась. Худенькая и высокая, она теперь достигала его подбородка.

— Ты просто высокомерный воображала. И как ты только можешь быть близнецом такого замечательного человека, как Даниэль, просто не понимаю, Каллум Чаттертон! Я люблю Даниэля и клянусь, что все равно выйду за него, а тебе желаю влюбиться по уши в девушку, которая разобьет твое сердце!

Она повернулась и хотела выйти, гордо подняв голову, но споткнулась о край ковра, и эффект был испорчен. Он рассмеялся, и она вышла, сердито захлопнув за собой дверь. Кэл покачал головой и пошел возобновить прерванные сборы перед отъездом в Индию.

Глава 1

Хартфордшир,

5 сентября 1809 г.

— Это от Каллума Чаттертона. — София Лэнгли подняла глаза от листка бумаги, лежавшего на столе рядом с чашкой. Ее мать замерла удивленно, не донеся до рта тост. — Он пишет, что заедет сегодня вечером.

— Значит, он вернулся… — озабоченно сдвинула брови миссис Лэнгли. — Я думала, он не появится в Холле до марта.

— Да, он вернулся.

Она не могла понять, зачем этот человек, брат Даниэля, хочет приехать сюда спустя шесть месяцев после гибели ее жениха. Лорд Флэмборо мало о нем рассказывал — интересно, почему?

Уилл Чаттертон, граф Флэмборо, старший брат близнецов, был их ближайшим соседом, хорошим другом, слишком хорошим, подсказывала ей совесть, и именно он принес весть о гибели Даниэля. Ее жених погиб при крушении судна, которое везло братьев из Индии после десяти лет пребывания в этой стране. Они служили в Восточной Индийской компании. Уилл заботился о ней, пока она была невестой его брата, а теперь он ничего им не должен, раз Даниэль погиб.

София взглянула на руку без обручального кольца, выглядывавшую из узкого манжета ее утреннего пеньюара темно-зеленого цвета. Она носила черное три месяца и только что перешла на полутраур. При этом до сих пор чувствовала себя лицемеркой, когда при встрече с ней друзья сочувственно вздыхали по поводу ее утраты, всячески выражая свою симпатию.

Когда после похорон огласили завещание, оказалось, что Даниэль в нем даже не упомянул о своей невесте. Этого не ожидали ни Каллум, который когда-то пытался отговорить ее от обручения, ни сам граф, который, как она подозревала, был тоже не в восторге от той поспешной помолвки. Десять лет ожидания — и ничего.

Каллум, долгое время находившийся в состоянии потрясения после гибели брата, попытался объяснить это беспечностью Даниэля и нежеланием вообще думать о том, что он когда-то умрет, что свойственно молодости, а не тем, что не любил невесту.

Но ее сердце подсказывало правду: Даниэль ее разлюбил. Она поняла это давно, как и то, что и ее сердце тоже охладело. Поэтому в душе была уверена: поскольку любви не было — он ничем ей не был обязан. Она не имела права на его наследство. Сама виновата, что оказалась в таком положении, надо было иметь мужество и честно признаться ему и самой себе в этом и разорвать помолвку, а не ждать долгие десять лет. Она давно могла бы выйти замуж и таким образом обеспечить и себя, и своих мать и брата. Может быть, еще не все потеряно, и она все-таки обретет свое счастье или, во всяком случае, семью. В ней шевельнулась надежда.

Наверное, и граф, и Каллум выделили бы ей долю из наследства Даниэля, заикнись она об этом, но просить не позволяли гордость и чувство вины. Это она настояла на помолвке, которая была ошибкой юности, а они пытались удержать их от этого шага.

Уилл регулярно наносил им визиты. Выражал сочувствие, пытался помочь — одолжил своего садовника, предлагал к их услугам свой экипаж, присылал овощи и фрукты из сада, но, поскольку она решительно отказывалась от его помощи, визиты становились все реже. Она всячески пыталась скрыть их бедственное положение, и до сих пор ей это удавалось. Но количество присланных счетов росло, а вежливые поначалу кредиторы становились все настойчивее. И София понимала, что подходит к черте, когда придется принять решение о своей дальнейшей судьбе.

— Может быть, он все-таки хочет выделить тебе часть доли Даниэля, — сказала миссис Лэнгли, делая вид, что это ее мало волнует.

— Не вижу причин для этого — он мне ничем не обязан. К тому же он по закону наследования не имеет на это права, — терпеливо объяснила София матери. — Владение он наследовал без права передачи и теперь не может расстаться даже с малой его частью. К тому же у него впереди карьера и женитьба, надо думать о себе. Он, вероятно, скоро женится, тем более если не собирается возвращаться в Индию.

— Да, ты права. — Мать вздохнула. — Ну что ж, скоро наш милый Марк закончит учебу, будет посвящен в духовный сан, ему дадут приход, и все будет хорошо.

София не стала ее разубеждать. Марк, не имея влиятельного покровителя, вряд ли найдет себе приход с жалованьем достаточным, чтобы содержать себя, мать и сестру, да еще расплатиться с долгами. У него, к сожалению, нет ни энергии, ни особенных способностей, чтобы найти хорошее место самостоятельно; все, на что он может рассчитывать, — место викария в каком-нибудь промышленном городке или в сельской глуши. Ей придется теперь позаботиться и об этом.

Стараясь не думать больше о неприятностях, она заставила себя сосредоточиться на письме. Оно было кратким, написано твердым мужским почерком. Уведомляя без объяснений о визите, Каллум Чаттертон адресовал письмо именно ей, а не маме, заметила она вдруг, и был уверен, что она сможет его принять сегодня.

София поспешно сгребла всю почту, чтобы мать не успела заметить возросшее количество счетов. Откуда же их столько берется? Ведь она делает все возможное, старается изо всех сил экономить и хватается за любую возможность сократить расходы.

— Просмотрю потом, — сказала она с наигранной беспечностью в голосе. — Интересно, каким стал Каллум? — После его возвращения из Индии они почти не разговаривали.

София поднялась в спальню, заперла почту в своем письменном бюро и с облегчением вздохнула. Рано или поздно придется поставить мать в известность, насколько плохи их дела, но не сейчас. Еще месяц она подождет, а, потом напишет в Лондон, в агентство по найму. Они уже уволили своего ливрейного лакея, и это было потрясением для миссис Лэнгли, которая остро переживала постепенную потерю статуса семьи. Известие о том, что ее дочь собирается сама зарабатывать себе на жизнь, вызовет у нее настоящую истерику.

Спальня была светлой, просто обставленной, отделанной бело-розовым муслином. Девичья комната. «Но я уже не девочка, — думала она. — Мне двадцать шесть. Я старая дева без всякой надежды выйти замуж. Подходящих женихов за милю не видно».

Если бы она вовремя осознала последствия, когда поняла, что больше не влюблена в Даниэля! Надо было сразу ему написать, объяснить все, и они бы мирно разорвали помолвку, это не вызвало бы в обществе ни скандала, ни толков. Тем более что все были удивлены, когда ее отец позволил ей обручиться в столь раннем возрасте и с перспективой отъезда жениха на долгие годы.

Она была слишком пассивной и мирилась со своим неопределенным положением столько лет. Разумеется, за десять лет она изменилась — выросла, созрела, стала независимой и деловой, по мнению матери. Но что может сделать девушка, когда она и не старая дева, и не жена? Она много за это время узнала, имела собственное мнение, свои интересы и свои мечты.

За десять лет ожидания она, конечно, не раз задумывалась о том, что время летит. Но это ее не огорчало, она терпеливо ждала, вела хозяйство и училась. Однако сейчас, думая о прошлом, она начинала сомневаться, испытывая иногда укол совести, — а было ли это терпением и смирением? Возможно, это был эгоизм, она просто наслаждалась спокойной жизнью, ждала будущего, как неизбежного, и ничего не искала. Друзья иногда выражали ей сочувствие по поводу ее вынужденного одиночества, восхищались ее стойкостью, удивлялись, что она никогда не жаловалась. Ее выручало увлечение рисованием: все свое свободное время, всю свою энергию она вкладывала в совершенствование своих художественных навыков.

На столе лежал раскрытый альбом для набросков, и на первой странице был ее автопортрет, который она нарисовала несколько дней назад. София смотрела на себя критическим взглядом, оценивая свою внешность. Вывод был явно не в ее пользу, но она никогда и не обольщалась. За годы отсутствия Даниэля она выросла — вытянулась, но не приобрела округлых форм, оставалась скорее худой, и ее корсаж так и не заполнился заманчивыми выпуклостями. Рост, пожалуй, превышал норму, принятую считаться модной, нос слегка длинноват, рот большой. Но глаза были ничего. Ими она осталась довольна. Они стали темнее, приобрели еще более красивый, темно-голубой оттенок, а возможно, так казалось из-за черных ресниц и волос, которые тоже потемнели, и она превратилась из темной шатенки в брюнетку. София перевернула страницу и стала рассматривать портрет мужчины. Когда она получила известие о скором возвращении Даниэля, она решила нарисовать его, изучив вначале эскиз, который сделала до отъезда братьев в Индию. Это был неважный рисунок — теперь она видела это. Но на его основе можно было изобразить мужчину двадцати семи лет, в которого он превратился со временем. К этому моменту она уже твердо знала, что больше не влюблена в него, но тем не менее продолжала считать, что ее будущее предопределено: Даниэль приедет, женится на ней и даст ей положение в обществе. Его семья, занимавшая высокие посты в Восточной Индийской компании, сможет погасить долги, заставить замолчать всех кредиторов. Когда произошла трагедия и домой вернулся один Каллум, она была слегка потрясена, впервые увидев его после долгого отсутствия. До того как он покинул имение и уехал в Лондон, они встречались всего несколько раз, но все же она заметила: его сходство с нарисованным ею портретом погибшего жениха было поразительным. Он возмужал, избавился от юношеской угловатости, у него была сильная мужская стройная фигура, твердый взгляд карих глаз, в глубине которых пряталась боль и таился опыт, приобретенный за годы; волевой рот. Только волнистые густые каштановые волосы были прежними, непокорная прядь падала на лоб, как и у Даниэля.

София вспомнила, как накануне отъезда в Индию он пытался отговорить ее от преждевременной помолвки. И снова ее кольнули угрызения совести. Как ни странно, но в ее памяти часто всплывали проницательные карие глаза, окидывающие ее оценивающим взглядом. Вывод был не в ее пользу, она это прекрасно понимала. Естественно, что он потом и не думал о ней. Вспомнила она и свою клятву: «Я люблю Даниэля и выйду за него».

Но когда она рисовала портрет жениха, пытаясь представить, каким он стал, ей вдруг пришло в голову: когда он вернется, она честно признается ему: «Я больше не люблю тебя и не хочу выходить за тебя». Потрясенная этой мыслью, она как будто освободилась от тесного кокона и бабочкой выпорхнула на свободу в полный опасности, но прекрасный мир.

И тут же одернула себя. Это всего лишь сон, мечта. Не может леди взять и покинуть джентльмен, с которым обручена. Это будет с ее стороны черной неблагодарностью, особенно после стольких лет ожидания. Никто ведь не ждет браков по любви, любовь не является обязательным условием… И ни одна хорошая дочь не станет пренебрегать долгом, вдруг заявив, что, раз больше нет любви, она не станет выходить замуж. Нет, она не отбросит годы ожидания и не отвергнет союз, который может обеспечить семью и, кроме того, она не останется старой девой в двадцать шесть лет без всякой надежды на новый брак. Каким бы мужчиной ни стал Даниэль, святым или грешником, выйти за него — ее долг.

Неожиданно трагедия оборвала его жизнь, и тем самым освободила ее единственно приемлемым для общества способом, но оставив в еще большем Душевном смятении.

В ее голове зародилась опасная идея: что, если ей начать зарабатывать, используя свой талант — не преподавать девочкам уроки рисования, а по-настоящему — продавать свои картины, предлагая их в Картинные галереи? Ее сердце учащенно билось, но теперь не от любви к мужчине — оно трепетало, когда она брала карандаш, чтобы воплотить свое видение в рисунок, вдохнуть в него жизнь. Она даже мечтала про себя: каким-то образом предложить услуги в качестве художественного оформителя книжному издательству; например знаменитому Джону Мюррею или Мистеру Аккерману, известному издателю.

Пока это оставалось только мечтаниями. Она понимала их нереальность и напоминала себе: Леди не зарабатывают таким образом, коммерция не для них, и, кроме скандала, она ничего не приобретет. После этого перед ней закроются все двери.

София бросила пачку счетов на стол и принялась расхаживать по комнате. Но и это не помогло, потому что ее взгляд то и дело натыкался на сундук с приданым. Он был полон постельного белья, каждый предмет, каждая простыня, наволочка, полотенце имело в нижнем углу вышитый фамильный герб семьи Даниэля. Там было нижнее белье, носовые платки, ночные рубашки и саше, перчатки и прочее. Десять лет ушло на сборы этого сундука, каждая вещь была расшита кружевами или украшена вышивкой, все собрано по непременному списку приданого, предлагаемому известным дамским журналом.

Это было похоже на странную игру из мира фантазии. Собирать десять лет приданое и остаться у разбитого корыта. Дорого обошлась ошибка, совершенная в юности, но теперь сама жизнь расставила все по своим местам. Придется быть самостоятельной и рассчитывать только на себя. София винила только себя. Чего она ждала все эти годы? Почему не разорвала помолвку, тяготившую и ее, и наверняка Дэна, и не нашла себе другого мужа? Тогда не оказалась бы сейчас в положении старой девы, без надежды на замужество. Будь у нее муж, не пришлось бы ей со страхом каждое утро ждать почту.

София села за стол и задумалась. Нельзя игнорировать то бедственное положение, в котором они оказались, это только усугубит ситуацию. Умолять Уилла, лорда Флэмборо, помочь им, выделить небольшую часть состояния Даниэля? Но это означает пожертвовать своей независимостью, уважением к себе, пренебречь своей гордостью. Попытаться зарабатывать на жизнь ремеслом художника — тогда жди скандала в обществе, даже друзья не поймут ее, не простят такой экстравагантности. Все от нее отвернутся.

— Мистер Чаттертон, добрый вечер. — Она положила альбом рядом с собой на садовую скамейку и мимо цветочных клумб поспешила ему навстречу.

София заранее вышла в маленький садик перед домом, притворяясь, что срезает цветы. Иначе ей самой пришлось бы открывать ему дверь, потому что, кроме кухарки, в доме теперь была единственная служанка, которой приходилось делать всю работу по дому.

— Мисс Лэнгли. — Каллум спрыгнул с лошади, перекинул удила через забор и вошел в калитку. Он снял шляпу и без улыбки, с серьезным выражением лица взял в свои руки ее протянутую руку. — Надеюсь, у вас все в порядке.

— Все хорошо, благодарю. — Она так широко улыбнулась, словно надеялась отвлечь его внимание от своего старенького, выцветшего от многих стирок домашнего платья. — Ты выглядишь по-другому, гораздо лучше, с тех пор как я видела тебя последний раз.

Последний, раз они виделись полгода назад, перед его отъездом в Лондон. Загар, приобретенный за долгие годы пребывания в Индии и во время недавнего морского путешествия, уже немного побледнел, лицо было спокойным, его больше не искажала страдальческая гримаса, в глазах не было прежней боли, и София вдруг заметила, что он очень привлекательный мужчина. И теперь, когда он стоял так близко и все его внимание было обращено на нее, она вдруг почувствовала волнение, пульс участился, и она поняла, что краснеет. Скорей всего, это потому, что ей нечасто приходилось встречаться с мужчинами.

Каллум, наверное, считает ее полным ничтожеством, хотя, разумеется, никогда этого не покажет.

— Да, для меня это было тяжелое время, — признался он, — но я его пережил и сейчас способен с благодарностью вспоминать все хорошее, что было в прошлом, и думать о будущем.

Она заметила, что он все еще удерживает ее руку, но почему-то ей не хочется ее отнимать…

— Я рада, что боль уходит и душевная рана постепенно затягивается. Потерять брата — для любого тяжелая утрата, но лишиться брата-близнеца…

— Да, но не все это понимают, и я благодарен тебе за сочувствие. — Он положил ее руку на свой согнутый локоть. — Летний домик все еще стоит?

— Летний домик? О да, разумеется. — Ее удивила неожиданная перемена темы, и она не выказала неудовольствия, когда он повел ее вокруг дома. — Как странно, что ты помнишь о нем. Мы с Даниэлем любили там прятаться, сидели и думали, что родители не догадываются, где мы.

Домик стоял на прежнем месте, только немного обветшал. Двери были увиты мелкими желтыми розами. Когда-то она собиралась украсить ими свадебный наряд.

Двери были не заперты. Она открыла их и вошла, он последовал за ней, и они оказались в небольшом пыльном помещении.

— Он выглядит не таким уж романтичным, каким когда-то нам казался. Прости, но здесь много пауков и прочих мелких тварей.

— Я до сих пор не устаю удивляться после Индии, какие маленькие в Англии насекомые. — И он как будто нехотя улыбнулся. Это была первая улыбка, которую она увидела на его лице. — Мы можем присесть и поговорить?

— О, разумеется. Я прикажу сейчас подать сюда что-нибудь прохладительное. И может быть, надо позвать маму?

— Благодарю, не надо никого звать. — Каллум поставил два стула рядом, смел пыль с сидений своим платком, положил на одно из них свою шляпу и хлыст и подождал, пока она сядет. — Ты ведь не считаешь, что тебе нужна дуэнья?

— Нет, конечно. Я знаю тебя так давно, что ты мне почти как брат.

Он приподнял бровь:

— Уверяю тебя, София, что мои чувства к тебе никогда не были братскими.

Его слова смутили ее. Он стоял рядом, и она вдруг ощутила неловкость от его близости в столь тесном помещении.

— Как поживает граф?

— Благодарю. Он здоров. Кажется, вы давно с ним не виделись?

Она действительно избегала Уилла, тяготилась его участием, а главное, боялась, что в какой-то момент не выдержит и проявит слабость, попросив о помощи. Хотя, возможно, и он сам, обнаружив, в каком бедственном положении находятся Лэнгли, сочтет долгом чести им помочь…

— Он был так добр… — пробормотала она. — Ты был все это время в Лондоне. Уехал сразу…

— После похорон. Да, мне предложили руководящую должность в Восточной Индийской компании на Лиденхолл-стрит. Придется много работать, и это поможет мне скорее забыть свое горе. Тем более что работа мне нравится.

— Я рада за тебя, — вежливо отозвалась она, не понимая, какое отношение это имеет к ней, хотя она была действительно рада, что он выздоравливает после трагедии. — Как приятно, что твои способности оценили по заслугам.

Он уже не был тем мальчиком, который играл в крикет на лужайках Флэмборо-Холл, как и тем молодым человеком, устремленным на карьеру и предвкушавшим поездку в Индию.

— Спасибо. Я купил дом на Хаф-Мун-стрит. Очень фешенебельный район. Рядом с парком Сент-Джеймс.

— Вот как?

— И теперь в новой жизни мне не хватает одного. — Он рассеянно огляделся вокруг — было видно, что его мысли далеки от этого ветхого пыльного помещения.

— И?.. — подбодрила она его, не зная причины его заминки.

— Жены. — Каллум Чаттертон вдруг повернулся, глядя ей прямо в глаза. Ни следа нерешительности.

Она снова смутилась под его пристальным, изучающим взглядом.

— Жены, — повторил он. — И я спрашиваю, окажешь ли ты мне такую честь, София?

Глава 2

— Я? — От удивления она приоткрыла рот, и ее лицо приобрело комическое, глуповатое выражение. Кажется, и его удивила такая реакция и заставила усомниться, не ошибся ли он в этой умной, уверенной в себе женщине, которую встретил полгода назад по приезде из Индии. Опомнившись от удивления, она наконец закрыла рот и серьезно спросила:

— Почему вы хотите жениться на мне, лорд Чаттертон?

О нет, он не ошибся: она, безусловно, обладала такими качествами, как интеллект и храбрость. А София уже пришла в себя, встревоженная, удивленная его неожиданным предложением, но не позволила себе показать свое волнение. Он вспомнил, как впервые увидел ее после возвращения из Индии. Тогда ему было не до нее — он недавно пережил кораблекрушение, провел в воде долгие часы, полные отчаяния, голос его охрип от крика — он звал брата, которого унесло в море.

София упала в обморок, узнав ужасную весть, но быстро пришла в себя и ухаживала за матерью, которая время от времени впадала в истерику. А он был настолько погружен в собственные страдания, что не мог оказать ей поддержку и выразить сочувствие, но машинально отметил ее способность сдерживать эмоции, сохраняя внешнюю благопристойность и благоразумие.

Он почти ничего не рассказывал о случившемся и был благодарен ей, что она не стала его упрекать и обвинять в том, что он не смог спасти брата и ее жениха.

— Я был на палубе, а Даниэль в одной из шлюпок: помогал спускаться в нее женщинам, — кратко объяснял он тогда. — Огромная волна накрыла всех и унесла в открытое море. Я не смог его найти.

— И ты прыгнул в воду? Ты пытался спасти его? — спрашивала она, и он видел ужас в ее глазах. И снова перед ним предстала жуткая картина: огромные волны бушующего моря, темнота, скрип шпангоутов и крики тонущих…

— Разумеется. — Он смотрел на нее невидящим взглядом. — А как, по-твоему, я мог еще поступить?

Она протянула руку и погладила его по щеке, теплые пальцы будто обожгли кожу, ставшую вдруг ледяной.

— Тебе надо согреться, иначе ты заболеешь.

Недели спустя, когда ледяной холод внутри начал растапливаться, он вспоминал ее прикосновение и желание утешить его, заботу о нем, хотя она и сама нуждалась в тот момент в утешении и сочувствии.

Постепенно воспоминания о той страшной ночи блекли, он заново учился жить, смирившись с потерей.

Кэл понимал, в каком тяжелом положении оказалась София после смерти жениха. Он настойчиво просил Дана, когда сам приводил в порядок свои бумаги, сделать то же самое и переделать завещание, упомянув там невесту, но тот отмахнулся — у него еще будет для этого время. Впрочем, он обещал брату, что займется этим. И добавил, что не собирается умирать, к чему тогда спешить с завещанием? Он избежал тех тропических болезней, которые поджидают европейцев в Индии, не был укушен, ужален, съеден дикими животными — так о чем Кэл так волнуется? В крайнем случае, если с ним что-то случится, брат позаботится о Софии, он уверен в этом.

— Разумеется, я о ней позабочусь, — говорил Кэл. — Как о своей собственной сестре или невесте, клянусь. И все-таки…

Но Дан так и не навел порядок в делах, не притронулся к завещанию и впоследствии. Да и он, вернувшись один, к сожалению, ничем не помог Софии. Он был слишком погружен в собственное горе, рядом с ним образовалась черная дыра — место, которое занимал погибший брат. Но когда он пришел в себя, совесть напомнила о Софии.

Кэл вглядывался в молодую женщину, стоявшую перед ним в своем стареньком застиранном платьице и смотревшую на него настороженно темно-голубыми глазами. Она выросла, превратилась в женщину, но все еще оставалась тоненькой и бледной.

— Когда я впервые почувствовал, что снова живу, то заглянул в будущее и решил, мне надо жениться. Мне скоро двадцать восемь. Я не могу в одиночку вести дом, включая приемы, визиты, и уделять время карьере. И жена… Это вполне логично.

Хотя он и знал, что с женой будет скучновато после тех месяцев бесконечной череды женщин, которыми пытался согреть свою постель, скоротать бессонные длинные ночи, когда он боялся уснуть, чтобы не погрузиться в кошмар.

— Я все понимаю. — В ее глазах мелькнул лукавый огонек. — Но почему я? Ты — брат графа, ты живешь в Лондоне, там полно молодых леди, которые хотят замуж, ты для них выгодный жених, так что выбор у тебя огромный. И прости за прямоту, но они моложе, и у них впереди больше лет, когда они будут способны подарить тебе наследников. Ведь ты думаешь о наследниках, не правда ли?

Ему нравились ее откровенность и прямота, и он ответил ей так же честно:

— Я не хочу всех этих прелюдий, ухаживаний, долгих обручений, а мы могли бы обойтись без этого.

Она немного покраснела, ее губы искривились в легкой усмешке. Слава богу, она обладала чувством юмора.

— И все же я повторяю вопрос, — настаивала София, снова став серьезной и сдвинув задумчиво брови. — Почему ты хочешь жениться именно на мне? Сезон, правда, закончился, но я уверена, что ты найдешь жену в Лондоне, если захочешь.

— Во-первых, ты мне подходишь. И во-вторых, это мой долг перед братом, — признался он. — Даниэль хотел бы этого. Я обещал ему исполнить его волю, но потом ушел в свои переживания и забыл об обещании.

А ведь Даниэль любил эту женщину, хотя относился к ней легкомысленно.

— Что? — возмутилась она, прервав его мысли. — Ну уж нет! Произошел несчастный случай, трагедия, и никто мне ничего не должен. И я не жду ни от кого помощи и уж тем более чтобы ты на мне женился, Каллум Чаттертон! Ты никогда не интересовался мной, ни в детстве, ни в юности.

Она вскочила, щеки ее пылали, в глазах сверкало негодование. Он не двигался с места и не делал попыток успокоить ее. Кэл понимал, что ее гордость уязвлена, и еще он заметил, что в своем возмущении она очень похорошела. Пожалуй, он был слишком прямолинеен и нечаянно оскорбил ее.

— Но я честен с тобой и предлагаю тебе, скажем так, брак по расчету.

— Очень благородно с твоей стороны.

Его восхищало ее самообладание, ее сдержанность. У нее было чувство достоинства и храбрость. И вдруг он заметил, что гнев в ее глазах сменился неуверенностью.

— Давай уточним. Ты имеешь в виду, что в брак не входит постель?

— Ну почему же, разумеется, я хочу разделить с тобой постель и заниматься с тобой любовью, София.

Ее голубые глаза расширились. Она настолько целомудренна? Это только подхлестнуло его интерес. До сих пор он имел дело с искушенными женщинами, и невинная жена принесет разнообразие и оживит чувства.

Она взяла себя в руки:

— Прости, но я не считаю для себя возможным принять столь лестное предложение.

— А я-то думал, что у тебя больше здравого смысла и ты не ждешь от меня романтической чепухи, — сухо заметил он. — Говорить тебе о чувствах, которых я не испытываю, было бы лицемерием, я не жду подобных изъявлений и от тебя. Так что давай будем честны до конца. Ты ведь не давала обета целомудрия? — Она нахмурилась. — Тогда за кого ты собираешься выходить замуж? За местного сквайра? Кюре? Вместо такой жалкой участи ты можешь стать невесткой графа и жить обеспеченной жизнью, которую я могу тебе предложить.

— Давай пока оставим в покое ту выгоду, которую я могу извлечь из брака с тобой. — Она отвернулась, глядя на запущенный сад. — Тебе всего двадцать семь. Зачем тебе невеста без состояния, связей, старая дева? Чтобы успокоить свою совесть? Подумай, любая с готовностью согреет твою постель.

Он стал очень серьезным.

— В твоем лице я обрету жену с элегантными манерами, умную, обладающую храбрым сердцем и большим самообладанием, — сказал Кэл. Он видел только ее щеку, которая стала пунцовой, как пион, и понимал, что преувеличил. Тем более что сейчас она была далеко не элегантна в своем старом платье. — И я буду удовлетворен и спокоен, что поступил так, как хотел бы от меня брат. — Он помолчал. Что ж, она заслуживает полной откровенности. — Я не ищу в браке любви. И не льщу себя надеждой, что способен на такие чувства вообще. После того кораблекрушения какая-то часть меня умерла вместе с Даном. Ты меня знаешь с детства и понимаешь: потеряв брата, я лишился частицы себя. Я не смогу полностью отдаться чувству и полюбить — ни женщину, ни даже своего старшего брата.

Она подошла к двери и остановилась, ухватившись рукой за косяк, как будто боялась упасть. Но молчала.

— С тобой, — продолжал он, — учитывая твою зрелость и нашу общую потерю, я могу надеяться, что брак будет приемлем. Не уверен, что это будет так, женись я на девушке, которая грезит о первой любви и нежных чувствах.

Она не отвечала.

Сколько еще он собирается ее мучить, напоминая вновь и вновь о ее потерянных мечтах и упущенных годах, вертелось у нее в голове.

А Кэл вспоминал, как десять лет назад она дала слово ждать Дана. И она ждала. Была верна клятве, которую дала в тот далекий день в 1799-м, когда он предпринял неуклюжую попытку отговорить ее не обручаться с Даном, не делать ошибки. Что ж, его опасения были не напрасны и подтверждены прошедшими годами.

Дану давно следовало вернуться и жениться на Софии, если уж он не хотел рисковать ее здоровьем, увозя в Индию. У нее были бы положение в обществе, состояние, может быть, дети, даже если бы он приехал домой на время, а такая возможность существовала. Значит, не было глубокого чувства. У Дана было одно желание — как можно дольше сохранить свою свободу, и полное отсутствие чувства ответственности за кого бы то ни было, кроме брата. Кэл мог заставить его вернуться и выполнить долг перед невестой, но не сделал этого, потому что тоже был эгоистом, не хотел делить брата с женой и детьми.

Он женится на Софии, если она примет его предложение, потому что это будет правильным и честным поступком. Но он не станет утешать ее, собирать осколки ее разбитых мечтаний — слишком жива еще его собственная боль от потери брата.

В любом случае сама жизнь подсказывает необходимость жениться. На нем лежит ответственность за два наследных владения, пока они находятся под опекой. Но женитьба требует обязательных процедур, которые заранее вызывают у него тоску: придется ухаживать, выполнять все светские формальности, притворяться и объясняться в любви.

С Софией все легче и проще, и это сразу решит и его, и ее проблемы.

Было бы намного легче, окажись он способным на эмоции, но они его покинули, оставив темный провал в душе, образовавшийся от непрерывных страданий и сожалений. Он утратил способность к сопереживанию и сочувствию. Впрочем, он может понять боль своего брата, Уилла, но не Софии. В остальном же он вернулся к жизни: много работал и добился определенных успехов, ум его оставался острым, ожили прежние амбиции. Он уже планировал будущее, с удовольствием проводил время в обществе друзей и коллег, с аппетитом ел, следил за собой, собирался создать свой собственный семейный очаг, оставив в прошлом холостяцкие утехи.

София все еще стояла у двери, и вдруг солнце позолотило ее волосы, и сквозь тонкую ткань платья проступили очертания ее фигуры. Потом она обернулась, и в ее взгляде он увидел неуверенность и настороженность, которой раньше не было. И вдруг неожиданно его охватило желание, кровь зашумела в ушах.

— Ну как, София? — Он приблизился к ней, подол ее юбки коснулся его ботинок. — Назначим дату?

— Мистер Чаттертон, Каллум, я не могу выйти за тебя.

Она не стала вдаваться в пространные объяснения, обошлась этой короткой фразой. Не стала говорить о том, что у него не должно быть никакого чувства долга перед братом. Ведь она не любила Дана и испытывала сейчас глубокое чувство вины и стыда за тот необдуманный поступок в юности. Дан тоже не любил ее, хотя, как джентльмен, не мог первый разорвать помолвку, а она чего-то ждала, тянула время и не рискнула объясниться.

— Я понимаю твои чувства к Даниэлю, они делают тебе честь, но мешают принять решение. — Каллум говорил деловым тоном, как будто обсуждал цены на чай. — И все же я стану тебе хорошим мужем, поверь. Я уже решил, что остаюсь в Англии, тебе не придется жить в нездоровом климате или терпеть долгие расставания.

Он считает, что она не может переступить через любовь к его брату. Откуда ему было знать, как непостоянна она была в чувствах? Да, она поклялась когда-то, что будет вечно любить Даниэля. И какой вывод он должен сделать теперь? Конечно, она не станет сейчас разубеждать его и удивлять неожиданным заявлением, что, оказывается, не любила Дана. Это нанесет ему еще одну рану, когда не до конца затянулась прежняя. Он продолжал что-то говорить, но она не слушала его, думая о своем, и теперь спохватилась и с трудом сосредоточила внимание.

— Мне нужна жена такая, как ты: понимающая, благоразумная… хорошо меня понимающая! Мы можем тихо, без всякой шумихи пожениться, получив разрешение.

Он все обдумал.

— Ты все продумал, — у нее пересохло во рту, — как это предусмотрительно! Но что касается моего благоразумия и дружеского отношения, должна признаться, я в себе сомневаюсь… Понятия не имею, насколько у меня хватит ума и терпения.

Все в ней кричало: «Не спорь с ним, тебе нужен муж!» Разве не об этом думала она бессонными ночами, перебирая возможные выходы из сложившегося положения. Ее охватывала паника при одной мысли о кредиторах, о том, что нет ни одного человека на свете, кто может оплатить их долги. Пройдет бог знает сколько времени, прежде чем она сможет из жалких денег, которые платят гувернантке, сэкономить нужную сумму. Скорей всего, никогда. Но выйти за мужчину, который предлагает ей брак по холодному расчету, из чувства долга…

— Я не могу выйти за тебя, потому что ты делаешь предложение под влиянием минутного порыва, сочувствия и долга.

— Я никогда не совершаю серьезных поступков, повинуясь импульсу.

Он, кажется, впервые сделал попытку улыбнуться, губы его искривились.

— Тем более по доброте душевной, — вызывающе бросила она.

— Похоже, мне не свойственны такие порывы, — подтвердил он, и вдруг она ощутила на себе его взгляд, мужской, оценивающий.

Кажется, он был уверен в себе и не ожидал отказа. Она прикусила нижнюю губу, сдерживая свой гнев. Она ведет себя неблагоразумно, но ведь никто, кроме нее самой, не может решать ее судьбу.

— Значит, мои чувства по отношению к твоему брату тебя мало трогают?

— Возможно.

Кажется, он не хочет углубляться в эту тему. Вполне вероятно, она ему настолько безразлична, что его совсем не беспокоит, любит ли она еще Дана. По его мнению, брак не обязательно означает глубокую физическую привязанность двух людей.

София отвела взгляд от его широких плеч, длинных сильных ног, невольно подумав: да, этот человек очень привлекателен. И все же это не причина выходить за него, тем более что он не испытывает к ней влечения и вряд ли будет испытывать в будущем. Жена всего лишь теплое тело в постели, исполняет покорно супружеский долг и производит детей.

Похоже, она выдержала смотр, хотя и не заставила его загореться желанием.

Это был еще худший вариант, чем в случае с Даниэлем. Холодный расчет. Она напомнила себе, что Каллум по своему воспитанию и своему профессиональному интересу — торговец. Он и брак рассматривает как деловую сделку, как контракт.

— У тебя ведь финансовые проблемы. Разве я не прав?

Лучше отвечать честно, спрятав подальше свою гордость.

— Да, у нас долги. Их так много, что нам не справиться. Я хотела найти себе работу гувернантки или компаньонки.

— Я этого ожидал, хотя и не думал, что дела обстоят так плохо. Не волнуйся, я позабочусь об этом.

Она извлекала из сделки большую выгоду, чем он, потому что приносила в жертву только себя и не считала, что стоит многого. Это был ответ на ее ночные мольбы. Но почему тогда внутренний голос в ней протестует? Это блестящая партия, любая молодая, воспитанная, образованная девушка мечтает о таком женихе, как Каллум. Любая ухватилась бы за этот шанс и возблагодарила судьбу, потому что второго такого могло и не быть.

Но она была другой. В браке ей хотелось встретить любовь, понимание и дружбу. Сердце подсказывало, что надо отказаться вежливо, но твердо и положить конец этому унижению, но голова и трезвый расчет удерживали от необдуманного, поспешного решения.

— Я должна подумать, — услышала она свои слова.

— Но о чем тут думать? — Он, кажется, был неподдельно удивлен ее сопротивлением и уклончивым ответом. — Это касается твоей матери? Ты ведь думала о том, что с ней будет, когда вернется Дан? Наверняка есть родственники, которые составят ей компанию.

— Ну, пожалуй, кузина Летисия будет счастлива переехать сюда, она всегда об этом мечтала.

Каллум кивнул:

— Прекрасно.

— И все-таки я не могу понять, как ты можешь так спокойно относиться к тому, что я была помолвлена с твоим братом? — София протянула к нему руки, как будто пытаясь проникнуть через стеклянную стену, которую он воздвиг между ними. — Я не буду напоминать тебе о Даниэле?

Он смотрел на ее руки, но не торопился взять их.

— Я уже все сказал тебе о своих чувствах. Я преодолел свою скорбь и надеюсь, что не настолько глуп, чтобы ревновать к твоим чувствам. Если ты скажешь, что не можешь выйти за меня только из-за своей любви к нему… — Фраза повисла в воздухе — он оставил ей лазейку для отхода.

И чем бы эта ложь обернулась для всех них? Несчастьем для нее, матери и для Марка тоже. София покачала головой:

— Нет, это не так. Я знаю, что он… Я уже смирилась с его уходом, это было неожиданно, больно, и мне нужно время, чтобы забыть обо всем.

— Время не на твоей стороне. Ты ведь не вдова с его детьми.

Он сказал это так обыденно и с такой холодностью, что до нее не сразу дошел смысл сказанного, и только спустя некоторое время она осознала: ведь он предупреждает, что это ее последний шанс иметь детей, она никогда не станет матерью, если упустит его.

А он продолжал, не замечая ее смятения:

— Думаю, тебе поможет принять решение вот что: разумеется, у меня есть дом в Лондоне, но, кроме него, еще два поместья в сельской местности. Я покажу их тебе, ты сама выберешь, куда захочешь переехать, если нам вдруг не понравится городская жизнь. Давай съездим туда и решим, где станем жить сами, а что можем сдать в аренду.

— Выберем, где будет жить? — Как все быстро он решил за нее. — Но Лонг-Веллинг был всегда твоим, не так ли?

— Им занимался мой отец, потом Уилл. Я ведь, как ты знаешь, был в Индии, а вернувшись, полгода провел в Лондоне. Ни к одному дому я не привязан, и оба свободны.

Свой дом, в котором она станет жить с этим человеком… Внутренний голос нашептывал, искушая, что ей будет уютно в его сильных объятиях, что он будет надежной опорой. И она наконец сможет испытать физическую близость с мужчиной. Он даст ей детей. Надежность. Но правильный ли это будет выбор?

— Вижу, тебе нужно время подумать. — Она вдруг очнулась и увидела, что он собрался уходить — уже взял шляпу, хлыст и перчатки, — а она даже не заметила. — Я вернусь завтра утром. До свидания, София.

— До свидания, Каллум…

— О, кажется, я кое-что забыл. — Он наклонился и поцеловал ее, коротко, но сильно прижавшись губами к ее губам — Ты этого хотела?

— Я не знаю. — Она смотрела на него, с трудом удерживаясь, чтобы не провести по губам языком — ей хотелось ощутить его поцелуй на вкус. — Я сама не понимаю, чего хочу. И что должна делать. Своим неожиданным предложением ты перевернул весь мой мир.

— Превосходно. — И он, не оглядываясь, зашагал через лужайку.

Она наконец уступила своему желанию и быстро облизала губы. Вкус был незнакомый, чужой и тревожный, с привкусом кофе. «Превосходно? Ах ты, упрямый, самоуверенный, невозможный человек! Ты, кажется, и не слушал меня».

Глава 3

На следующее утро, сидя в большой гостиной с окнами на улицу, она пыталась разобраться в своих запутанных мыслях. Можно было негодовать на Каллума за то, что он решил все за нее. Но ведь нельзя отрицать и тот факт, что он прав, хотя ей трудно было в этом признаться самой себе. Она испытывала уважение к его чувству долга перед погибшим братом. И сознавала, что у нее есть свой долг — перед семьей, и лучше всего принять такое выгодное предложение. Решиться на этот брак.

Если бы у них были деньги! Мысли о безвыходности их положения день и ночь крутились в ее голове. После смерти отца торговцы поначалу были терпеливы и не требовали оплаты счетов. К тому же она была помолвлена с сыном графа. Но за последние шесть месяцев положение изменилось — они узнали о том, что произошло, и свадьбе не бывать, поскольку жених погиб. Правда, они надеялись, что она выйдет удачно замуж и влиятельная семья ее мужа оплатит долги. Но если она откажет Каллуму, за кого ей выходить?

Местное окружение не давало выбора: несколько мелких фермеров-землевладельцев, гораздо старше ее, викарий, пара вдовцов, но ни один из них еще не проявил к ней интереса. Брак с Каллумом откроет ей сразу все двери, и мир распахнется, охотно принимая ее. Мать будет счастлива.

И еще одна мысль тревожила ее — она находила Каллума Чаттертона очень привлекательным. Мало того, ее влекло к нему. Все вместе — и долг перед семьей, и неясное чувство физического влечения — кричало: «Соглашайся!» Но сердце и голос разума говорили «нет», он руководствуется холодным расчетом и долгом, он не испытывает к ней никаких чувств. Скрип гравия под окном вывел ее из раздумья, оставив в такой же нерешительности, как и раньше. Она так и не пришла ни к какому выводу.

— Мистер Чаттертон, — доложила служанка и, впустив Каллума, закрыла дверь.

В кожаных бриджах, сапогах и куртке для верховой езды он выглядел стопроцентным английским сельским джентльменом, возможно, этому способствовал оставшийся темный загар. В золотисто-карих глазах притаились искорки — это был охотник, а она — добыча. Хотя ради ее же блага, разумеется, но добыча.

— Доброе утро, София. Я приехал в коляске, поедем прокатимся? Погода чудесная, и на природе мы сможем поговорить свободнее и откровеннее, чем здесь, рискуя каждую минуту быть прерванными. Ты посмотришь оба дома.

«Ну же, не будь лицемеркой. Ты так и не решишь ничего, сидя в этой гостиной».

— Очень хорошо. Пойду возьму шляпку.

Когда они покидали дом, она сказала служанке:

— Я уезжаю на прогулку с мистером Чаттертоном, Люси. Не хочу беспокоить маму, скажешь ей потом, когда она спросит. Я, возможно, не приеду к обеду, если на обратном пути мистер Чаттертон решит заехать в Холл.

— Хорошо, мисс Лэнгли. — В глазах служанки плескалось любопытство. — Я не стану ее беспокоить.

«О боже, она, наверное, считает, что способствует моей любовной интрижке. Я бы сама хотела знать, что между нами происходит на самом деле. Может быть, не надо было вселять в него надежду? Но ведь я хочу выйти замуж и иметь детей. Если мужчина стоит моего уважения и нравится мне, не считаю, что навязываюсь ему в жены».

Она слабела перед его натиском и чувствовала это. Разумеется, она прекрасно видит и ценит достоинства Каллума Чаттертона. Он храбр и умен, успешно делает карьеру, при этом много работает, обладает твердым характером. Но нравится ли он ей настолько, чтобы выйти за него? Что скрыто за его непроницаемым панцирем, сквозь который пробивается лишь искорка чувственности? Может быть, он всегда был таким же холодным, лишенным эмоций и рассудительным сверх меры. Он сам признался, что не может сочувствовать другим. «Кажется, я хочу его. И безусловно, в нем нуждаюсь. Но может быть, не как в муже?»

Каллум уже ждал ее, стоя около двухместной коляски, запряженной парой лошадей. Она не увидела позади грума. Десять миль до Веллингфорда в открытом экипаже вдвоем с мужчиной — это будет немедленно всеми замечено.

— Может быть, ты считаешь для себя неприличным ехать без сопровождения, со мной вдвоем? — Наверное, он увидел сомнение на ее лице. — В Индии это было бы в порядке вещей, если мужчина уже представлен семье. Уверен, что твоя мать мне вполне доверяет, — добавил он, и она впервые увидела на его лице настоящую улыбку.

— Конечно, — согласилась она, и он подал руку, помогая ей сесть. — Мама одобрит любого мужчину, который сейчас проявит ко мне интерес, не говоря уже о таком кавалере, как ты, — добавила она и увидела, как на его лице промелькнуло выражение удовольствия.

Вчера она не была откровенна с матерью, когда та расспрашивала, зачем приезжал Каллум. Он заехал узнать о самочувствии Софии, просто визит вежливости, заверила она ее. Но теперь София почувствовала вину перед матерью.

Каллум передал ей поводья, обошел экипаж и сел рядом. Она отдала ему поводья, стараясь не дотронуться до его рук. Ей никак не удавалось выбросить из головы мысль о возможной физической близости. Эта мысль возникала всякий раз, когда она смотрела на него. А уж дотрагиваться…

— Ты уверен, что хочешь остаться в Англии? — спросила она, когда они выехали на дорогу, ведущую в Веллингфорд.

— Я не был уверен в этом, когда мы покидали Индию, но сейчас уже закрепил свое положение здесь. Один из директоров компании возвращался вместе с нами, мы разговорились, обсуждали и мою дальнейшую карьеру. Он тоже выжил в катастрофе, и именно ему я обязан теперь своим положением.

— Думаю, ты это заслужил. Я рада, что ты останешься в Англии. Мне бы не хотелось воспитывать и растить детей в жарком климате Индии. Я много слышала о редких тропических болезнях, которые подстерегают там европейцев.

Она долгое время убеждала себя, что именно это являлось причиной того, что она не настаивала на браке с Даниэлем, довольствуясь многие годы положением невесты. Но потом поняла, что это было не так.

— О, так мы уже говорим о детях? — И она, задержав взгляд на его губах, снова увидела его улыбку, правда мимолетную. София поспешно отвела глаза в сторону. — Я могу считать это многообещающим началом?

— Не обязательно. — Он слишком быстро перешел к основному вопросу, и ей это не понравилось. — Я просто взвешиваю все аспекты твоего предложения.

— Значит, если я не вернусь в Индию, ты за меня выходишь, а если решу снова вернуться туда, то не выйдешь!

— Каллум Чаттертон, перестань меня дразнить! Я ничего подобного не говорила, и это не предмет торга.

— Ладно, тогда давай внесем ясность. Мне нужен наследник. Мне хотелось бы иметь несколько детей, по правде говоря. Но я не жду, что ты станешь жить в Индии и воспитывать там детей.

— А я не хочу жить отдельно от мужа, который будет оставлять меня одну на длительные сроки.

— Это для меня лестно, — весело сказал он, и она, как в детстве, толкнула его локтем в бок.

— Я не это имела в виду.

— Ну, ну… А я уж собрался сказать, что не стану покидать Англию без твоего одобрения. Видишь, какой я покладистый, и ты это скоро оценишь.

— Уже оценила, благодарю вас, сэр, — пробормотала она, и снова на его лице промелькнула легкая улыбка.

— А вот и поворот на Веллингфорд-Виллидж.

Этот дом — родовое наследство Даниэля. Здесь она стала бы жить, если бы Дан вернулся и она вышла за него замуж, подумала вдруг София.

— Я не был здесь много лет. Понятия не имею, почему бабушка оставила его Даниэлю, а тот, другой, — мне. Она сама жила здесь, а моя тетка Доротея, сестра бабушки, жила в Лонг-Веллинге. Тот дом сдавался до недавних пор, и, наверное, оба дома требуют ремонта. Но я не очень в этом разбираюсь.

— Краски и ткани подобрать легко. Важно, чтобы тебе понравилось.

Ее сердце забилось от такой перспективы. Наконец иметь собственный загородный дом, старинное поместье. «Я выхожу за мужчину, а не за дом, — одернула она себя. — Любой дом можно изменить, а вот такого упрямого и прямолинейного мужа, как Каллум Чаттертон, вряд ли. Впрочем, надо думать об этом браке с точки зрения любви или даже привязанности. Это брак по расчету, удобный для обеих сторон. И придется привыкать к нему».

— Смотри, вон и он.

Каллум направил лошадей вверх, на гребень небольшого холма. Перед ними открылась красивая зеленая долина. Поля чередовались с небольшими рощами, а буковый лес венчал противоположный холм. Дымок поднимался из деревенских труб, а на склоне, прямо перед ними, стоял красивый кирпичный дом.

— Ну, что ты думаешь?

— Он выглядит таким… — София поискала слово, — чопорным и аккуратным. И на удивление симметричный.

Два окна по обеим сторонам входной двери, пять окон этажом выше и еще пять выглядывали из-под парапета на крыше. Подъездная дорога шла вокруг большой цветочной клумбы. Подсобные постройки располагались с обеих сторон дома, тоже с продуманной симметрией. Настоящий кукольный домик или домик, нарисованный ребенком.

— Тебе не нравится? — Каллум, наклонив голову набок, с любопытством наблюдал за выражением ее лица. — Для меня-то после Индии все выглядит как-то странно и непривычно. За исключением, конечно, родового гнезда — Холла, там я всегда чувствую себя дома.

— Может, посмотрим его изнутри?

— А это будет не слишком вызывающе? — спросил Кэл с самым серьезным видом, но она понимала, что он над ней посмеивается.

— Семь бед — один ответ. Поездка с тобой вдвоем в открытом экипаже — это уже легкомыслие, а войти в пустой дом одной, с мужчиной, разумеется, и вовсе предосудительно. Но я все-таки рискну — очень уж хочется взглянуть, как там внутри. По крайней мере, смогу потом посоветовать тебе кое-что, если ты затеешь ремонт дома. Твоего дома.

Каллум пустил лошадей шагом, они спустились с холма, проехали по деревенской улице, вызвав немало любопытных взглядов, и поднялись по дороге на соседний холм, спускающийся к воротам.

Вблизи впечатление изменилось. Издалека аккуратное и безупречно симметричное строение тонуло в запущенном саду, дорога заросла сорняками, окна давно не мыты. Каллум подъехал к пустой конюшне, привязал лошадей и, предложив спутнице руку, повел ее к входной двери.

— Последние жильцы съехали два месяца назад, — объяснил он. — Уилл не стал его сдавать, ждет, когда я сделаю выбор.

— Это похоже на вторжение. Оказавшись в холле, София огляделась и вздохнула. — Мне так и кажется, кто-то сейчас выйдет и спросит, что мы здесь делаем.

— У меня такое же впечатление. — Кэл широко распахнул обе створки дверей. — Странно, правда? Когда здесь жила бабушка, дом казался таким уютным и гостеприимным. Комнаты очень хороших пропорций, с прекрасным видом из окон.

София последовала за ним:

— Надо осмотреть кухню и помещения для слуг.

Все выглядело очень неплохо. К ее немалому облегчению, Каллум не повел ее смотреть спальни.

— Очень хороший дом, — сказала она, когда они вернулись в передний холл.

— Но тебе не нравится.

— Разве во мне дело? — Она отвела глаза, чтобы избежать его испытующего взгляда. — А тебе?

— Не очень. Он немного… Угрюмый. Не представляю себе нашу жизнь здесь.

— А какие дома в Индии, на что они похожи? — спросила она, когда они направились к конюшне, — ей хотелось увести разговор от обсуждения брака.

— Европейцы живут в одноэтажных длинных строениях, называемых бунгало, с широкими тенистыми верандами с обеих сторон. На этих верандах они проводят обычно много времени. Когда я разбирался в тяжбах, то всегда сидел на веранде, а просители собирались во дворе передо мной. А по вечерам на верандах сидят за долгими беседами и прохладительными напитками.

Широкие окна прикрыты легкими жалюзи, пропускающими воздух, — продолжал он рассказ, — и легкий бриз гуляет в каждой комнате. На потолке огромный вентилятор, его приводит в движение специальный слуга. Он сидит в коридоре и дергает за веревку пальцами ног. Двери ванной выходят прямо на улицу, водонос может вносить туда воду с улицы, а потом уносить использованную. Кухни стоят отдельно — из-за жары и риска пожара. Слуги там очень дешевы, и поэтому европейцы быстро привыкают к ленивому образу жизни, — добавил он.

Вряд ли сам Каллум способен вести праздную жизнь. Сейчас, выздоровев после потрясения, он казался ей сгустком энергии. Или это было вызвано его нетерпением, подстрекаемым ее нерешительностью.

— Только подай знак, и тебя отнесут куда пожелаешь. Ты протягиваешь руку за стаканом, и кто-то тут же вкладывает его тебе в руку. Ты что-то забыл, и, увидев твою недовольную гримасу, слуга бежит за этой вещью с таким видом, будто виноват он, а не ты. Некоторые мэмсахибы — жены европейцев — постоянно бранят своих поваров, требуют, чтобы они готовили английские блюда. Лучше сразу привыкнуть к индийской кухне — это все упрощает.

— Значит, тебе понадобится индийская кухня и в Англии? — спросила София и подумала, до чего будет сложно объяснять несговорчивой английской кухарке или самонадеянному французскому повару, как готовить экзотические блюда, о которых и она сама не имела представления. «О чем ты думаешь? — одернула она себя. — Это не твоя проблема. Пока не твоя».

— Я всегда могу нанять себе повара-индийца, если захочу, — ответил он.

— Разумеется, — вежливо согласилась она и вдруг заметила в его глазах огонек, как будто он прочел ее мысли. — Ты снова дразнишь меня? Думаешь, я примеряю к себе твои возможные причуды?

— Причуды? Но приготовление пищи — одна из важнейших сторон жизни. Почти самая важная.

— А что важнее? — спросила она. — О нет, не отвечай. Я уже поняла.

— Не представляю, о чем ты подумала, — невинно отозвался он. Слава богу, он обладал чувством юмора, даже если использовал его лишь для того, чтобы ее поддразнивать.

Она вспоминала, какими были братья десять лет назад. Даниэль часто смеялся и шутил. Он ничего не принимал всерьез, разве что тогда, когда они оставались вместе. Каллум, вырастая, становился серьезнее, спокойнее. И делался более скрытным. А может, просто не хотел вмешиваться в дела брата.

Он и не вмешивался в их роман до того последнего дня, когда перед отъездом пытался отговорить ее от обручения. Почему он сделал это? В тот момент она была слишком возмущена его вмешательством, слишком расстроена отъездом Даниэля, чтобы задуматься над словами Каллума. Он был настойчив и, видимо, руководствовался интересами более легкомысленного брата. Любовь долго не продлилась — во всяком случае, с ее стороны. О чувствах Даниэля она могла только предполагать.

София отогнала воспоминания, снова вернулась в реальность и увидела, что они едут по лесной дороге, начинавшейся позади дома.

— Как здесь красиво и таинственно! — сказала она, когда после солнечного света они въехали в густую тень. По сторонам стояли огромные буки, их гладкие серые стволы поднимались вверх, как колонны у входа в кафедральный собор. Многочисленные тропинки вели в глубь леса.

— Мне захотелось взглянуть, что здесь осталось с тех времен, когда я бывал тут ребенком.

Дорога стала шире и, свернув направо, вывела их на открытое пространство. Слева открывался вид на долину, оттуда мощеная дорога выводила к главному шоссе. Справа стоял дом. Он напоминал некий живой организм, накрепко связанный с окружающей природой, как будто корнями врос в землю… Дом из мягкого розового кирпича украшала отделка из белого камня, возможно украденного из руин какого-нибудь замка. Тут и там виднелись остатки дубовых рам, погнутых временем. Крыша из шиферной плитки со множеством каминных труб заросла мхом.

— Какая прелесть! — восхищенно воскликнула София и, не отдавая себе отчета, взяла Каллума за руку, на мгновение их пальцы переплелись. Как жаль, что руки были в перчатках! Ей захотелось ощутить его кожу, узнать, теплая она или холодная, почувствовать, как бьется пульс. Она легонько пожала его пальцы, чтобы он разделил с ней восхищение.

— Мне он тоже нравится. Я его смутно помню, мы сюда редко приезжали, потому что тетя Летисия часто ссорилась с бабушкой и вообще была немного эксцентричной. — Он освободил пальцы, спрыгнул на землю и привязал поводья к дереву. — Пойдем взглянем, что внутри? Так же ли он приветлив, как снаружи.

— Ты тоже почувствовал это? — Это был добрый знак — им обоим нравилось одно и то же. «Я опять думаю о возможном союзе с ним как о решенном деле. Слишком быстро. Надо еще подумать. После этих девяти лет он для меня незнакомец».

Кэл подошел к ней, приподнял, обняв за талию, и она слегка задохнулась, увидев вблизи его потемневшие глаза. Потом он медленно опустил ее на землю, и ее туфли скользнули по его сапогам, а кромка платья задержалась на его бедрах. Сердце громко забилось, и она не могла решить, вызвано это ее нервами или влечением.

— Я уже стою, — напомнила она, потому что его рука все еще лежала на ее талии. Его большие пальцы слегка касались ее груди, и незнакомая дрожь пронизала ее тело. — Хотя не очень в этом уверена, потому что с тех пор, как ты снова появился в моей жизни, я не чувствую под ногами твердую землю, — призналась она, и он, засмеявшись, отпустил ее.

Кэл отпер двери огромным старым ключом, лежавшим под камнем у тропинки, и отступил, давая ей войти первой. В доме, вопреки их ожиданиям, воздух был не спертый и не затхлый, там пахло старым деревом, чуть уловимым запахом лаванды и воска. Половицы скрипели под ногами.

И вдруг Софии стало спокойно и хорошо.

— Как мне нравится здесь, — повторила она, стоя в холле. — Такое впечатление, что дом радуется нам, обнимает нас, и от этого становится тепло и уютно. — Это прозвучало наивно, по-детски, но он не засмеялся, только взглянул немного скептически.

— Возможно. Он действительно как живой. Как корабль, вставший на якорь. — И добавил тихо: — Пойдем дальше?

Они бродили по старому дому, заглядывали в комнаты, раздвигали старые шторы, заглядывали в шкафы, ящики. Нашли потайную лестницу — она вела в какую-то комнату. Потом вышли в коридор, заглянули на кухню и увидели лестницу в подвал.

София схватила его за руку, вглядываясь в темноту:

— Ты не боишься туда спускаться? Помнишь, как мы играли в прятки в Холле? Я залезла тогда в винный погреб, а вы сделали вид, что не можете меня найти, и заперли меня там.

— А когда мы тебя освободили, помнишь, в чем ты нас обвинила? В том, что мы оставили тебя на съедение огромным волосатым паукам, которые жили среди древних скелетов, висевших на цепях.

— Я так и сказала — о скелетах? — София решительно оттащила его от лестницы, ведущей в подвал, и закрыла туда дверь.

— Нет, ты не сказала: ты кричала, потом швырнула бутылку лучшего папиного портвейна в голову Дана.

— А ты ее поймал.

— Разумеется. — Они немного помолчали, как будто что-то недосказанное повисло в воздухе — намек на большее, чем детские проделки. Каллум спас портвейн, а главное — спас брата от серьезной травмы головы, а ее от последующих страданий и угрызений совести. — Раз ты мне не позволила обследовать подвал, я предлагаю тебе подняться осмотреть спальни.

— Зачем?

— Взглянуть и оценить, в каком они состоянии.

— Но в Веллингфорде ты не осматривал спальни.

— Мы оба решили, что тот дом нам не понравился, зачем тогда осматривать спальни? — Он склонил голову набок и смотрел на нее, будто изучая. — Ты мне не доверяешь?

— Нет, — честно прозвучало в ответ.

— Моя милая София, если бы я собирался здесь тебя соблазнить, я мог сделать попытку в гостиной на софе, на кухонном столе, где угодно.

— Разве это было бы удобно? — Необычные и будоражившие воображение картинки немедленно промелькнули перед ней, а он, приподняв темную бровь, уже шагнул к ней, но София предупреждающим жестом выбросила вперед обе руки. — О нет, ты не так понял мои слова. Это был не вызов. Хорошо, пойдем посмотрим, что там наверху.

Они вошли в огромную спальню. В центре стояла королевских размеров кровать под пологом, на четырех столбиках, из почерневшего старого резного дерева. Она была такая высокая, что забираться на нее надо было со специального стула.

— Ну и как тебе спальня? — Каллум остановился посреди комнаты, глядя ей в глаза.

— Она восхитительна, — призналась София, — я бы хотела для себя такую. Но не могу же я выйти за мужчину, потому что влюбилась в дом.

— Но это все-таки одна из причин, способных склонить чашу весов в мою сторону. Конечно, должны быть причины и более веские. Ты не разрешила бы мне тебя соблазнить в гостиной и на кухне, а как насчет спальни с такой внушительной постелью?

— Но ты же не станешь этого делать.

— Разве? — Он бросил перчатки и шляпу на комод и направился к ней.

— Но джентльмен не может так поступить. Он никогда не позволит себе соблазнить целомудренную леди. — Она старалась говорить спокойно, собрав все свое самообладание.

— Нет, если бы не собирался на ней жениться.

Она загородилась стулом, ухватившись за его спинку.

— Но я еще не согласилась на твое предложение.

— Верно. А как насчет поцелуя? Ты не против поцелуя, София?

— Пожалуй, не против, — храбро заявила она, и он растерянно моргнул, не ожидая такого ответа. — Не надо смотреть на меня так, будто ты потрясен. А если мне любопытно? Мне двадцать шесть, и меня не целовали по крайней мере в течение последних десяти лет. И перспектива поцелуя с красивым джентльменом, да еще таким опытным, меня заинтриговала.

— Ты всегда так прямолинейна?

— Надеюсь.

Конечно, это неприлично и неблагоразумно позволять Каллуму целовать себя. Ведь она даже не обручена с ним. Но все же ей этого хотелось, во всяком случае — последние часы.

Частично это было любопытство, как она уже призналась. Но и, конечно, сам Каллум привлекал ее. Несмотря на их легкую, хотя и двусмысленную перепалку, он был для нее закрыт. И не собирался открывать перед ней свою душу. Впрочем, София была уверена, что он станет хорошим мужем, и, если исключить моменты, когда ей хотелось его стукнуть, она чувствовала, что с ним будет легко. Может быть, дело тут в их общем детстве.

Закусив губу, она взглянула на застывшего в ожидании Каллума. Он терпеливо ждал, что она решит, — настоящий кот, подстерегающий мышь у ее норки.

— Может быть, мы устраним сначала это препятствие. — Он показал на шляпку, и она неловкими пальцами начала развязывать ленты. — Если ты собираешься замуж, то должна знать, что будущий муж захочет тебя поцеловать.

Она отвернулась, не находя слов и не зная, что ответить. Смелость ее исчезла, она чувствовала себя потрясенной настолько, что потеряла остроту зрения — так бывало, когда во время лихорадки у нее поднималась температура: его лицо было близко, но черты расплывались.

— Но если ты чувствуешь неловкость и передумала…

— Нет, я хочу, чтобы ты меня поцеловал. — Ока положила шляпку на комод. — Это всего лишь поцелуй. Немного преждевременно, но не то, чего стоит бояться. И это просто смешно — в моем возрасте не испытать настоящего поцелуя. Но этим и ограничимся.

— Я ждал, что ты это скажешь.

Она не успела понять, шутит он или, наоборот, серьезен, потому что он уже обнял ее и прижал к себе.

Глава 4

Это было необыкновенно приятное чувство — находиться в объятиях Каллума Чаттертона. Какая-то часть ее протестовала против такой близости с мужчиной, но было поздно, да и невозможно сопротивляться, оказавшись тесно к нему прижатой. Он приподнял пальцем ее подбородок, заглядывая в глаза. Что ж, она сама напросилась.

Он был необыкновенно хорош вблизи, еще лучше, чем она думала: теперь София близко видела красивые очертания губ, карие с зеленоватым оттенком глаза. Это был уже не хорошенький юноша, а красивый мужчина. Нос с горбинкой, волевое лицо с несколькими шрамами и легким загаром, который придавал его внешности некую экзотичность.

Он спокойно предоставил ей разглядывать себя, потом наклонил голову и прижался губами к ее губам. Она чуть не подпрыгнула от чувства неловкости и стыда, когда почувствовала, как его язык настойчиво проникает внутрь. Может быть, это нормально? Но она была так потрясена, что пошатнулась, словно земля ушла из-под ног, и сейчас же его руки сжали ее сильнее, удерживая уверенно и решительно.

Она могла теперь ощутить поцелуй на вкус, но, пожалуй, больше всего ее смутил исходивший от него запах — смесь чистой кожи, свежевыглаженной одежды, хорошего мыла, сандалового дерева, сквозь который пробивался другой, незнакомый и опасный — дразнящий мускусный запах, заглушаемый ароматом благовоний.

Он продолжал крепко держать ее, и ей стало немного страшно, инстинкт подсказывал, что надо сопротивляться: она напряглась, поняла всю безуспешность попытки и прекратила сопротивление. Он был слишком силен, а поцелуй тем временем становился все настойчивее, и теперь она просто сдалась и предоставила ему свободу действий. И вдруг поняла, что сама прижимается к нему, рот ее раскрывается и ее язык охотно встречается и соединяется с его языком. Тело, охваченное незнакомым желанием, требовало продолжения, появилось чувство тянущей боли внизу живота, оно заставляло вжиматься в него, как будто это могло ослабить ее боль. Его рука обхватила ее грудь и начала смело ласкать через тонкую ткань. Желание и томление пронзили ее с такой силой, что она застонала.

«Это больше, чем я ожидала. Гораздо больше», — промелькнуло в голове и сразу исчезло. Остался только этот мужчина, за которого она, возможно, выйдет замуж. Если выйдет. А потом и эта мысль исчезла, потому что София растворилась в поцелуе, целиком отдаваясь непреодолимому влечению, охватившему все ее существо, тому чувству, что заставляло ее прижиматься к его телу. Так вот что значит настоящий поцелуй. Он поглотил ее целиком.

— София?

Она очнулась. Оказывается, он уже прервал поцелуй. Но сколько времени она простояла перед ним в полуобморочном состоянии? Что теперь он подумает о ней? Ей захотелось убежать и спрятаться, так стало стыдно.

— Тебя целовали раньше?

Она растерянно моргнула, постепенно приходя в себя, наконец, размытые черты его лица сфокусировались. Кажется, он был очень доволен собой и даже забавлялся ее растерянностью: потрясением старой девы от первого полноценного поцелуя.

— Вот так — еще нет. — Хорошо, что язык ей повиновался, и ей удалось выговорить это, хотя и с легким затруднением.

— Дан никогда…

— Разумеется, нет. Мы целовались, это было иначе. Мы держались за руки и целовались, но легко и невинно. Однажды он дотронулся до моей груди…

Она почувствовала, что неудержимо краснеет. И вдруг ей захотелось, чтобы он поцеловал ее вновь и снова дотронулся до нее. Кажется, он понял это. Наверное, ему жаль ее, бедную старую деву, которую никто не целовал, как никому не нужную.

Постепенно сердце стало биться ровно. И хотя у Софии не было опыта, она поняла, что он возбудился. Что же он теперь о ней думает? Что она отчаянно изголодалась по мужской ласке или просто потенциальная распутница, которая отвечала на поцелуй со всей страстью… дрожа от его прикосновения.

И София вдруг разозлилась и на него, и на себя. Как глупо она себя вела, показывая свою слабость и неопытность, непростительную в ее возрасте и смешную! Как далеко она могла зайти, если бы он не прервал поцелуя?

— София, с тобой все в порядке? — как будто издалека услышала она его голос.

— Нет. Не думаю. Что ты со мной сделал?

— Поцеловал тебя. Между нами возникло взаимное притяжение. — Он, кажется, не скрывал, что это обстоятельство его немало позабавило и удивило. — Это называется физическим влечением, если угодно — страстью, ничего необычного.

— Ничего необычного… — передразнила она. — Я, очевидно, наивна и несведуща, не похожа на тех женщин, с которыми ты имел дело, поэтому и не поняла. — И добавила с горечью: — Но я не хотела страсти.

Я просто хотела приличного поцелуя. А ты обошелся со мной нечестно, в сущности, подверг насилию, — прошипела она с ненавистью и вдруг хлестнула его по лицу, сильно, словно хотела стереть понимающую ухмылку с красивого лица. Она была тоненькой, но высокой и не хрупкой и вложила все свое смятение в пощечину, которая заставила его пошатнуться, что она и заметила с удовлетворением.

Он потрогал щеку:

— Поцелуя в приличной манере? Нет, это был поцелуй, которым обмениваются любовники. Или женатые пары. Если бы я хотел овладеть тобой, мы бы оказались сейчас в этой постели.

Не слушая более, она повернулась и поспешила вниз, на воздух, на солнце. Придется еще полчаса сидеть рядом с ним, чувствуя тепло его тела, вспоминая свое влечение к нему. И видеть, что он ухмыляется, думая, как раздразнил эту старую девственницу, довел до такого жалкого состояния.

Лошади подняли голову и нетерпеливо переступили, увидев ее, и это заставило Софию задуматься. А может, не стоит все это терпеть? Она уже правила одноконной коляской. Справится и с парой лошадей. Они казались хорошо вышколены и, вероятно, будут послушны.

Она подбежала к коляске, распутала поводья, уселась на место кучера. Немного запуталась в двух парах поводьев, но потом вспомнила, как держал их Каллум.

— Какого дьявола ты делаешь? — Он вышел из дома и теперь спешил к ней через лужайку. — София!

— Уезжаю. — Она прищелкнула языком, и лошади тронулись с места.

Каллум уже бежал к ней. Она легонько шлепнула по спинам лошадей поводьями, они послушно затрусили и вдруг разом перешли в легкий галоп. Коляска понеслась по проселочной дороге, она слышала позади крики, но все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы не перевернуться. Теперь дорога, слава богу, пошла вверх. Перевалив через вершину холма, лошади перешли на равномерную рысь. Она больше не осмеливалась их подгонять. Теперь можно было спокойно подумать о том, что произошло. Он не должен был так ее целовать. «Но ведь сначала спросил ее разрешения», — пробивался сквозь ее праведный гнев тонкий голосок разума. Это ошибка, не надо было соглашаться, тем более что она совершенно бесстыдно отреагировала на такой поцелуй. Хуже того, ей хотелось большего.

Слабая улыбка тронула ее губы. София сделала открытие — оказывается, до сих пор она себя не знала. И теперь была напугана своей страстностью. Его брат никогда не вызывал в ней такого влечения, такого желания раствориться в нем. Она не в силах была контролировать себя. Вспоминая их объятия с Даниэлем, она не могла припомнить, чтобы стонала от наслаждения под его руками. Те джентльмены, которых она встречала на скромных вечерах, никогда не делали попыток ее соблазнить. Она уже ехала по деревенской улице, а ее тело все еще помнило его прикосновение и жаждало большего. Она пыталась игнорировать его голос. Хотеть большего означало полностью сдаться на милость мистера Чаттертона.

Что за странная женщина! Он остановился на вершине холма, оглядывая местность и деревенскую дорогу внизу, и с облегчением отметил, что нигде не видно перевернутого экипажа. С удовлетворением он отметил и то, что, хотя пробежал милю, дыхание не сбилось. После похорон он уехал в Лондон и, выйдя из летаргии, в которую погрузился после катастрофы, занялся боксом, фехтованием, верховой ездой.

И сексом. Все это помогло ему быстрее залечить раны, внесло в жизнь равновесие и вернуло силы.

Каллум снова оглядел дорогу. Если она так далеко уехала, значит, справилась с парой и сможет самостоятельно добраться домой. Он специально выбрал спокойных, хорошо выученных лошадей, потому что хотел все внимание сосредоточить на Софии. Теперь можно больше не беспокоиться, что она сломает шею только потому, что он ее поцеловал. Она оказалась настолько невинной, что настоящий поцелуй потряс ее, отсюда и такая реакция.

Он совсем не хотел ее оскорбить. Продолжая думать о Софии и о том, что произошло, Каллум направился к деревенскому постоялому двору. Действительно, что произошло? Он хотел уговорить ее, дать понять поцелуем, что брак с ним не так уж страшен. А когда она затрепетала в его объятиях и он почувствовал этот ответный порыв, сам несколько потерял контроль и позволил себе больше, чем намеревался. Ему могло польстить, как она отреагировала на его объятия, если бы не сознание, что у нее это было впервые и поэтому новизна ощущения ее потрясла. Но надо признать, что он и сам не остался равнодушным. Возбуждение до сих пор не покидало его при воспоминании о том, как близко и податливо было ее тело. Возбуждение оказалось таким сильным, что превратилось в навязчивое желание, — ему нужна была женщина. Но не любая. Эта женщина. Он хотел Софию Лэнгли и хотел ее сильно.

Стоя на постоялом дворе, он пробормотал по-индийски: «Глупец или еще хуже».

— Сэр? — Из конюшни вышел конюх, глядя на него в недоумении и не понимая, что делает здесь джентльмен.

— Я не тебе! — Каллум опомнился и сменил тон. — Мне нужна лошадь, чтобы добраться до Флэмборо-Холл. Потом грум пригонит ее вам назад.

Конюх ничего не мог понять и продолжал подозрительно смотреть на него: почему джентльмен вдруг оказался у них — пеший, в таком виде и, скорей всего, без денег в кармане? Хочет взять лошадь — не экипаж, а лошадь.

Каллум медленно ехал домой и думал, что пытался быть с Софией честным. Он не хотел и не имел права полюбить, чтобы потом не рисковать. Именно не рисковать, потому что нельзя быть ни в чем уверенным в этой жизни: он уже потерял близкого человека и не хочет потерять вновь. А она, интересно, понимает разницу между страстью, физическим влечением и настоящей привязанностью? Он не хотел делать ей больно, не хотел и разбить ей сердце второй раз — ведь она уже потеряла жениха. И все же… Скупая улыбка тронула уголки рта при воспоминании, с какой страстью она отдавалась его поцелую и объятиям.

Ясно было: несмотря на полное отсутствие опыта, она чувствовала себя в его объятиях просто великолепно.

* * *

Он все еще предавался этим приятным мыслям, когда подъехал к Холлу и бросил поводья подбежавшему груму.

— Я взял лошадь в «Черном лебеде», в деревне Лонг-Веллинг. Пусть кто-нибудь отгонит ее обратно.

— Конечно, сэр. Мисс Лэнгли была здесь и вернула экипаж, сэр. Уилкинс повез ее домой.

— А! Она выиграла наше пари! — весело рассмеялся Кэл. — Надеюсь, вы с Уилкинсом будете молчать о моем проигрыше?

Он вошел в кабинет Уилла, его тело все еще было полно воспоминаний, довольно интригующих и только временно укрощенных длительной физической нагрузкой.

— Вот и ты! Как дела? — Уилл поднялся ему навстречу, отложив в сторону перо, лицо его просветлело. — Ты выглядишь гораздо лучше, даже появился румянец на щеках. София сказала «да»?

Уилл с энтузиазмом встретил идею брата жениться на Софии. Кэл подозревал, что старший брат всегда беспокоился о семье Лэнгли, даже хотел помочь им, но не смог, натолкнувшись на стену вежливого отказа.

Кэл невольно устремил взгляд на портрет над камином — три брата вместе. И посередине Дан, именно его любила София. Потом спохватился, что Уилл все еще ждет ответа.

— Сначала она сказала: «Возможно». Потом мы поехали осмотреть дома, и нам больше понравился тот, что в Лонг-Веллинге. Потом кое-что произошло, и теперь я не знаю, что будет дальше.

— Что произошло? — Уилл вопросительно поднял бровь.

— Ничего особенного, — спокойно ответил он на вопросительный взгляд брата, — но тем не менее она выйдет за меня, хочет она того или нет. — И снова взглянул на портрет. Дан улыбался, и этого было достаточно, чтобы вызвать в памяти эффект присутствия: показалось, что брат слушает сейчас их разговор. И снова Кэл ощутил внутри зияющую пустоту. Надо постараться не думать об этом. — Я ей дал время подумать. У нее есть ночь, завтра утром узнаю ответ.

Он не сказал, что его так и подмывало сейчас же ехать к Лэнгли и все выяснить, но годы, проведенные в Индии, где он занимался торговыми контрактами, приучили его к терпению: он прекрасно знал, как важно сделать паузу и заставить партнера беспокоиться. Кончится тем, что он сам предложит то, от чего раньше отказывался. Так и с Софией: сейчас она рассержена и смущена, но к утру опомнится — сделка состоится.

«Мне нужен наследник, и я хочу нескольких детей», — сказал он ей, но, пока эти слова не слетели с языка, он не осознавал, насколько глубоко было его желание иметь свою семью, не только наследника. И она говорила о детях так, что можно было подумать: она тоже к этому готова. Он снова взглянул на портрет. Жена и дети. Новые заложники судьбы.

Молчание прервал Уилл:

— София заслужила счастья.

— Разумеется, — согласился Кэл. Он постарается, чтобы она была довольна им, если только не станет требовать любви.

София в нетерпении расхаживала по спальне. Потом присела на край кровати. «Я скажу «нет», — решила она. Это ужасно: он заставил ее почувствовать, что она просто перезрелая девица, которая мечтает о любви и жаждет ее. Но ему она безразлична. Он играет с ней, и она покорно позволила вести эту игру. Разумеется, его самого этот поцелуй никак не тронул. Мистер Чаттертон прекрасно знал, что делает. В постели он не разочарует женщину, у него накопился огромный опыт, и его искусство в любви очевидно.

Мужчина, если любит женщину, будет тронут ее неопытностью, признателен ей за невинность и попытается хранить ей верность. Но это будет брак не по любви, а по расчету, и при таких обстоятельствах жене придется смириться с тем, что у мужа будут любовницы.

Но это несправедливо. А разве сама жизнь справедлива? Она больше не молоденькая девушка, которая грезит о сказочном принце, но все же откажет ему: он слишком задел ее самолюбие, заставил испытать унижение. Хуже всего, она сама вдруг возжелала его любви так страстно, что это невозможно было скрыть. Хотя были моменты, когда ей нравилось просто быть с ним рядом — с ним легко и просто. Он может заставить ее полюбить себя, потом наступит разочарование, потому что сам Каллум не собирается подпускать ее близко, он не раскроет перед ней душу. Он напомнил ей о Даниэле, о тех далеких счастливых годах и ее неспокойной совести.

София распахнула окно и, положив локти на подоконник, вздрогнула, когда холодный ветер ворвался в комнату. Но он охладил ее разгоряченную голову, и сразу наступило отрезвление. Она может негодовать, проклинать и строить планы мести по поводу Каллума Чаттертона и его отношения к ней. Но невозможно скрыть от самой себя, что благодаря ему ей удалось лучше разобраться в себе. Оказывается, она натура страстная, эмоции дремали в ней, до сих пор не разбуженные и никому не интересные.

Она ему откажет. Но если даже найдет работу, ей никогда не выплатить долги и не сделать жизнь матери относительно комфортной. Придется продать дом, отдать долги и осесть где-нибудь в глуши всем вместе, там, где найдет приход Марк. Если же она выйдет за Чаттертона, весь мир распахнется перед ней, откроются возможности для Марка, а ее мать будет совершенно счастлива, не потеряв, а повысив свой статус, она обзаведется собственной семьей и детьми.

И найти другую, такую же блестящую партию в ее возрасте здесь, в глуши, без всяких связей и без выездов в свет невозможно.

София вернулась в комнату, взяла альбом и стала рисовать. Изобразила внутреннее убранство церкви, длинный проход по центру, и там, на дальнем конце, у алтаря, стоит мужчина и ждет ее, черты лица неопределенны.

— Миссис Каллум Чаттертон! — произнесла она. — Кажется, мне надо привыкать к этому имени.

Глава 5

К трем часам следующего дня София с трудом сдерживалась, чтобы не метаться по гостиной, как животное, запертое в клетке. Где же Каллум? Никаких признаков — ни его самого, ни записки, ничего. Может, он передумал после вчерашнего инцидента и ее пощечины? Она оскорбила его да еще взяла лошадей и оставила его в лесу, что было глупо. Разумеется, он решил, что долг долгом, но с него довольно. Когда часы отбили еще полчаса, она не выдержала:

— Пойду прогуляюсь, мама. — София засунула в корзинку незаконченное рукоделие, надела деревенскую соломенную шляпку и выбежала из гостиной. Затем вышла из ворот, сама не зная, куда направиться.

Тропинка вела через поле в лес. Не глядя по сторонам, поскольку мимо дома почти никто не ездил, она шагнула вперед и слишком поздно услышала дробный стук копыт мчавшейся лошади. Всадник натянул удила, отворачивая в сторону, но лошадь все-таки задела ее, и от этого толчка София отлетела в сторону и с размаху шлепнулась прямо в грязь на обочине. Ошеломленная, в шляпке, съехавшей на глаза, она сидела, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать. На ней было лучшее платье, она надела его сегодня специально, ожидая окончательного предложения руки и сердца. Ей было больно, сердце бешено колотилось, и она чуть не плакала.

Ее подняли с земли знакомые сильные руки.

— Какого дьявола?! Ты смотришь, куда идешь? Я мог тебя убить! — Кэл был разъярен и напуган не меньше ее.

— Вы слишком быстро ездите, мистер Чаттертон, — ответила она с вызовом. — Не можете удержать свою лошадь, как и свое вожделение?

Глаза его прищурились, рот превратился в сердитую линию, вид у него был такой, что она вдруг испугалась.

— Куда ты шла?

— Просто гуляла, с твоего позволения. — Он все еще крепко держал ее выше локтя. — Ты не можешь меня отпустить?

Он игнорировал ее просьбу:

— Почему ты не дождалась меня?

— Ждать вас, мистер Чаттертон? Почему я должна была вас ждать? Надеюсь, вы не собирались совершить новое нападение на мою невинность в моем собственном доме? — Она не понимала, почему вдруг этот мужчина вызвал в ней вчера такой вихрь неведомых ранее желаний.

Да, так было и, похоже, происходит снова, она близка к тому состоянию, когда таяла вчера от его прикосновения.

— Ты должна была ждать меня, чтобы уладить дело окончательно и обговорить приготовления к нашей помолвке. — Он уже успокоился, голос звучал деловито и ровно. Кажется, она вообще не способна заставить его повысить голос, выказать какие-либо эмоции, даже когда он сердит.

— О, так ты все еще собираешься на мне жениться?

«Слава Богу».

— Вы собираетесь еще долго меня провоцировать, мисс Лэнгли?

— Да, собираюсь. — Она вздернула подбородок. «Я могу выйти за него, и при этом не обязательно он должен мне нравиться».

— И чего же ты добиваешься, хотел бы я знать? — Голос его стал вдруг вкрадчивым, и по его глазам стало ясно: он прекрасно понял, что она чувствует. Глаза его сузились, и губы искривились в усмешке.

— Хочу увидеть подлинные чувства! — вспыхнула она. — Не холодный расчет, не чувства долга, не кратковременное вожделение и не сарказм. Хочу знать правду. Вы действительно хотите жениться на мне, мистер Чаттертон? Я должна вам напомнить то, что говорила раньше: у нас значительные долги, и мой брат не в состоянии их покрыть в ближайшем будущем.

Вопрос повис в теплом воздухе. Каллум улыбнулся:

— Да, я хочу жениться на тебе, София. Я считаю, это будет верным решением. И мы сможем с тобой поладить. Не стану притворяться, что влюблен в тебя, не буду обещать, что когда-нибудь полюблю. И не спрашиваю тебя, любишь ли ты меня, потому что прекрасно понимаю: невозможно сразу изменить своим чувствам и забыть прежнюю любовь. Но в любом случае я считаю, что любовь — это проходящее чувство. Но я постараюсь быть хорошим мужем. И я все знаю о ваших долгах.

При упоминании о Даниэле София почувствовала укол совести. Лучше думать о том, какие чувства Каллум вызвал в ней вчера. Стыдно, но сегодня она чувствует то же самое. Так хочется коснуться его, почувствовать под рукой сильные мышцы, вдохнуть снова такой опасный и влекущий запах его кожи и ощутить вкус его губ. Она выйдет за него и будет вознаграждена в своих желаниях при исполнении супружеского долга. Значит, ее толкают на этот брак не только нужда и страх за будущее семьи, и она правильно поступает, потому что существуют и другие причины.

София отвернулась, чтобы лицо не выдало ее, но он схватил ее за плечо, заставил повернуться и посмотреть ему в глаза, одновременно развязывая спутавшиеся ленты и снимая с нее шляпку. Потом осторожно коснулся ее волос, и она закрыла глаза, чувствуя запах кожаной сбруи, лошади и еще тот, который означал теперь — Каллум.

— Я хочу жениться на тебе, София Лэнгли, потому что считаю, что так будет лучше для нас обоих. И еще я хочу жениться на тебе, потому что обещал своему брату позаботиться о тебе, если с ним что-нибудь случится. И я верю: ты знаешь, что выйдешь за меня, и поэтому злишься, тебе не нравится, что кто-то диктует, как тебе поступать, а обстоятельства подталкивают к этому браку. И еще потому, что я был вчера груб.

— Я… — Он, кажется, идеально подвел итог. Какой умный и понимающий. — Мне даже нечего добавить, сэр.

— Я так и думал. Этого я и добивался. Теперь ты можешь сказать «да», — предложил он.

— Да. Да, я выйду за тебя, — сказала она и испытала странное чувство, будто сдавалась на милость победителя. Смешанное чувство облегчения и страха.

— Превосходно. — Он склонился к ней, и она закрыла глаза. Кэл поцеловал ее, легко коснувшись губами щеки.

У нее невольно вырвался возглас удивления и разочарования, хотя его сильные руки все еще были на ее плечах. Открыв глаза, она увидела близко его глаза и прочитала в них довольную усмешку. «Он знает, что я жду его поцелуя. Как унизительно».

— Позже, София, — пробормотал он.

— Ты знаешь, как меня поддразнить. — Ей стало вдруг смешно. В это время позади них раздался шорох, но он не отпускал ее. — Чем дольше ожидание, тем больше вознаграждение, — тихо произнес он.

— София Грейс Миранда Лэнгли!

— Мама!

Какой ужас! Она представила картину глазами матери: дочь стоит без шляпки в объятиях мужчины посреди дороги, на виду, в любой момент кто-нибудь может ее увидеть, — платье в грязи, волосы спутаны.

— Слава Создателю! — воскликнула миссис Лэнгли. — Прекрасная новость!

— Мама?

— Идите оба в дом, пока кто-нибудь не показался на дороге. — Она хлопнула в ладоши и расставила руки, будто загоняя цыплят.

Каллум с поклоном подал Софии ее старую соломенную шляпку, взял поводья, перекинутые через забор, надел шляпу, которую, оказывается, и не выпускал из рук, и открыл перед ней калитку. Элегантный, серьезный и нисколько не смущенный.

Если бы он сейчас скривил губы в своей усмешке, она могла бы… Но нет, он не сделает такой ошибки. Не станет омрачать свой триумф.

— Благодарю вас, мистер Чаттертон, — благовоспитанно поблагодарила она.

— Готов вам услужить всегда, мисс Лэнгли.

— Я упала, — объяснила она матери. — Пойду переоденусь. — И она бросилась наверх, предоставив ему самому преподнести новость матери. По крайней мере, не придется присутствовать при экзальтированных восклицаниях, ярких выражениях восторга, которые последуют за этим, но наверняка уже ослабеют, когда она вернется в гостиную.

— Вот и ты, наконец! — После довольно долгого отсутствия София спустилась вниз — в свежем платье, причесанная, обретя вновь присущее ей самообладание. При виде дочери мать просияла лучезарной улыбкой. — Ну, теперь надо многое обсудить, ведь приготовления к свадьбе требуют серьезного отношения. Впрочем, у нас впереди по крайней мере месяц или больше, — заявила миссис Лэнгли.

— Я собираюсь жениться через две недели, — сказал Каллум вежливо, но твердо.

— Но тогда времени просто не остается! — удивилась даже София.

— Мне казалось, у тебя были годы, чтобы подготовиться, — Он слегка приподнял бровь и продолжал, не дожидаясь ее ответа: — Завтра я еду в Лондон, меня ждут неотложные дела в компании. Заодно надо приготовить дом к твоему появлению. Я поговорю с дворецким и попрошу его подыскать тебе горничную. Потом сделаю необходимые покупки.

И вернусь в Холл на свадьбу.

Миссис Лэнгли лишь молча заглянула в его глаза и поняла, что спорить бесполезно: в них не было и намека на колебание, его длинные пальцы не дрожали — никакого волнения.

— Это твой брак, твое будущее, а ты говоришь о нем так спокойно. Как можно быть таким равнодушным?

Но, как будто не слыша ее, он продолжал невозмутимо:

— Свадьба будет простой и, в силу печальных обстоятельств, без шумного сборища. Шесть месяцев прошло, но София еще в полутрауре, поэтому не будет никаких объявлений и писем с приглашениями. Впрочем, я не хочу, чтобы пошли слухи, поэтому обойдемся небольшим количеством гостей и нашей многочисленной родней с моей стороны. Две недели — достаточный срок для переезда сюда вашей кузины, миссис Лэнгли? София сказала, что это для вас приемлемая компания.

— Да, дорогая Летисия приедет в любое время и будет в восторге. Но свадебное платье Софии…

— Она может купить все, что нужно, в Лондоне.

— Как романтично, — пробормотала София и по тому, как снова приподнялась его бровь, поняла, что он услышал. И уже громко сказала: — А если мне не понравится твой дом в Лондоне или слуги? — «Ах ты, невыносимый, равнодушный и самоуверенный человек». И добавила с отчаянием: — Но мне понравился дом в Лонг-Веллинге.

Во всяком случае, недалеко жили ее немногочисленные друзья в любимом городке Сент-Элбанс. Что она будет делать совсем одна в Лондоне, имея только номинального мужа, которого будет видеть лишь время от времени.

— Мой бизнес требует моего присутствия в Лондоне, — сказал он не терпящим возражений тоном, как о деле давно решенном. — А дом в Лонг-Веллинге сначала надо привести в порядок. Потребуется время, прежде чем мы сможем пользоваться им как загородным поместьем. Если тебе не понравится мой лондонский дом, мы переедем в другой. Если прислуга тебя не устроит, мы наберем новый штат, который тебя устроит.

«Но мы не можем заменить друг друга, если нам не понравится быть вместе. Интересно, с Даниэлем было бы то же самое? Он был бы для меня таким же незнакомцем, как Каллум, плюс еще разочарование, потому что наша любовь давно испарилась, ее убило время и расстояние. Что ж, по крайней мере, сейчас не существует иллюзий — все предельно ясно».

— И ты не станешь возражать? — Ей стало любопытно, как далеко она может зайти в своих капризах, испытывая его терпение, если только ему не все безразлично — и она, и дом, и все, что связано с браком.

— Домом и прислугой будешь распоряжаться ты, — заявил он.

Скорее всего, ее ждет одиночество в браке. «Хватит, София, — одернула она себя. — Придержи свой язык и смири свой характер. В Лондоне будут званые ужины, балы, приемы гостей, потом начнется сезон, откроются музеи, театры, библиотеки. Весь Лондон будет к твоим услугам, ты давно мечтала об этом. А друзья скоро появятся».

Она была еще под впечатлением вчерашнего происшествия и сегодняшнего смешного падения, поэтому несколько утратила способность к сопротивлению. Да и последние месяцы непрерывного беспокойства по поводу кредиторов сыграли свою роль.

— Все это чудесно, — вежливо улыбнулась она.

Кэл посмотрел на нее внимательно, но промолчал. Потом отдал легкий поклон в ее сторону, видимо в знак благодарности за то, что она перестала спорить и они пришли к соглашению. Но на его условиях. Что им движет? Мимолетный каприз, желание овладеть ею или просто упрямство в достижении цели? Что ж, он добился своего.

Улыбка замерла на ее губах. Он сидел напротив, опустив глаза, и она не могла прочитать в них, о чем он думает. Но вот его взгляд устремился на нее, и в заблестевших карих глазах она вновь прочитала то же неприкрытое вожделение, какое она заметила в Лонг-Веллинге. Что ж, взаимное влечение и станет основой их брака. София вздрогнула.

Хор мальчиков с невинными, чисто отмытыми лицами, обращенными к витражам на восточной стене церкви, исполнил последнюю строку гимна и затих. И ангелы сразу превратились в обыкновенных веснушчатых деревенских мальчишек, которые подталкивали локтями друг друга, стоя на хорах церкви.

А под белыми одеяниями в их карманах, скорее всего, спрятана мышь или рогатка, весело подумал Кэл, наблюдая за ними. Естественное стремление шалить с трудом сдерживалось в стенах церкви. Рядом с ним кашлянул Уилл, а София закрыла сборник церковных гимнов.

Через минуту они покинут свои места рядом с алтарем, пройдут по проходу и пожмут руку викарию, который их обвенчает в ближайшие три дня.

«А мы с Уиллом сегодня вечером напьемся», — подумал Кэл. Он устал и не просто устал, был вымотан после сумасшедших дней, бессонных ночей и многих миль, проведенных в дороге между Лондоном и Холлом.

Сейчас больше всего на свете ему хотелось выспаться и скорее покончить с этой свадьбой. Он сделал все, что от него требовалось. Компания работает отлично, он занимает высокий пост, получает вдвое больше, чем в Индии. Он вложит хорошие деньги в дело, с выгодой для себя, и теперь от него требовалось лишь соблюдение интересов компании.

Он произвел перестановку в доме, расположенном в фешенебельном районе Мейфэр, чтобы достойно принять хозяйку. Рента была высокой, в два раза больше, чем в Сити, но они собирались войти в высшие лондонские круги, и тут уж не стоило мелочиться. Он дал карт-бланш своему деловитому дворецкому в выборе горничной для госпожи и, отдав все необходимые распоряжения, вернулся сюда и вынужден был выдерживать утомительные обсуждения с миссис Лэнгли по поводу будущей свадьбы.

Каллум шел по дорожке церковного двора, слыша рядом шелест шелка, потом взглянул на Софию, молчаливую, в своем платье цвета лаванды. Он придержал калитку, пропустив ее, потом предложил ей свою согнутую в локте руку, и так они стояли в ожидании экипажа. Мимо проходили с поздравлениями прихожане, они пожимали им руки и вежливо выслушивали общее мнение о том, какой ужасной трагедией для семьи была гибель его брата и что это благословление свыше, что он утешит теперь мисс Лэнгли, которая нашла силы отложить свою скорбь, чтобы выйти за него.

Никому, кажется, и в голову не приходило, что она выходит не за того брата, с которым была помолвлена. Они считали, что это вполне логичное решение. Никто не осуждал ее, наоборот, отойдя подальше и думая, что их не слышат, они говорили, как мило с его стороны жениться на бедняжке мисс Лэнгли и тем самым спасти ее от участи старой девы.

Он был уверен, что она слышит эти шепотки за спиной. София высоко держала голову, щеки ее пылали, и глаза сверкали, но не от обиды и досады, а скорее от гнева.

— Не обращай на них внимания, — посоветовал он, когда наконец они двинулись к экипажу.

— Не хочу, чтобы меня жалели, — отозвалась она.

— Ерунда, они просто ревнуют, — проговорил он весело. — Во всяком случае, леди. Они все хотели бы выйти за меня.

— Почему, невыносимый ты человек? — Она искоса взглянула на него. — Ты шутишь?

— Разумеется, нет. Если прислушаешься, то узнаешь сама. Я сын графа, а у Уилла пока нет наследника. Я, должно быть, богат, как набоб, потому что работаю в Восточной Индийской компании, и, если послушать миссис Уитли, у меня сильные икры. А ты что думаешь по этому поводу?

— Что твои бриджи слишком тесные, — вернула она, — а миссис Уитли просто глупа.

— Но она обладает удивительными способностями к флирту.

Прошлой ночью чета Уитли была среди гостей Уилла, и у Кэла случился с ней интересный эпизод в оранжерее. Леди выказала и опыт, и громадное желание его продемонстрировать, но, даже несмотря на вынужденное воздержание в ожидании Софии, он не чувствовал в себе желания пойти навстречу желаниям этой леди среди пальм Уилла.

Пока он вспоминал прелести Аманды Уитли, София хранила молчание. И вдруг она спросила:

— Правильно ли мы поступаем? Неужели Даниэль действительно одобрил бы наши действия?

— Ты имеешь в виду то, что выходишь за меня? — уточнил он. Да, он считал любовь брата и Софии ребячеством. Но Даниэль сделал предложение, и оно было принято. И он не мог разорвать помолвку, разве что ценой бесчестия. А теперь он унаследовал его обязательство. — Дан посчитал бы, что это лучший выход. Тем более он просил о тебе позаботиться, и я выполняю его просьбу.

Несмотря на свою усталость и желание покончить с этой канителью, Кэл в душе вполне примирился с этим браком, хотя не мог понять почему. Может быть, просто устал от холостяцкой жизни. Что ни говори, приятно иметь свой дом, семью, налаженный быт, а не какое-то место, куда иногда заходишь.

София глубже просунула руку под его локоть.

— Иногда мне кажется это неправильным, а иногда я смотрю на тебя и понимаю, что ты потерял не просто брата, а близнеца, а это не одно и то же. Это все равно что потерять часть себя.

— Скажи, в твоем представлении мы с ним совершенно одинаковы? — спросил он, подсаживая ее в коляску. Внешнее сходство было у них поразительным. Иногда он смотрел на себя в зеркало и видел перед собой Дана. Но все, кто знал их, никогда не ошибались.

— Понятия не имею. — Она села и разгладила юбки своего унылого платья. — У меня только воспоминания да еще рисунки, и то и другое многолетней давности. Вы оба изменились, стали мужчинами.

— И какие же у тебя воспоминания? — Он сам был влюблен в юности, очень давно, но потом любви не испытал. И не знал, какие чувства она до сих пор испытывает к брату. Ему захотелось услышать, как она говорит о Даниэле. Уилл остановился на дороге, чтобы поговорить с фермерами, и у них было несколько минут для разговора наедине.

— С ним было легко и весело, он всегда был ровен и никогда ничего не принимал всерьез, он был добрый. — Голос ее дрогнул, но потом окреп. — Он был… романтичен и очень мил. Мы иногда убегали и часами сидели в летнем домике, но он никогда… не делал попыток воспользоваться ситуацией. И я всегда знала, что, когда он рядом, его мысли не витают где-то еще. Исключением был ты. Он никогда не забывал о тебе.

— Ты заметила? — Его поразило, что кто-то может так хорошо понимать, что испытывают близнецы.

— Конечно, я это замечала. И раньше, когда мы были детьми, и позже, когда были влюблены. — Эти простые слова тронули его до глубины души. А она продолжала: — Он мог иногда нахмуриться и спросить вдруг: что там сейчас происходит с Кэлом? Или вдруг его настроение менялось, но это не имело никакого отношения к тому, что мы делали, о чем говорили, и я сразу понимала, что он думает о тебе. И с тобой происходило то же самое? — Кэл кивнул. — Прости. Я понимаю, больно было потерять его, рвалась ваша связь. И тебе стало очень одиноко, я думаю.

— Ты так хорошо понимаешь меня? — Он проглотил комок в горле, глаза затуманились. Никто, даже Уилл, не мог понять то чувство одиночества и пустоты, которое возникло в его душе после гибели Дана. Но время лечит, хотя и медленно, и он старался держать себя в руках, не расслабляться. Хотя иногда чувство потери пронзало его, и еще не перестали мучить эти кошмарные сны… — Да, я стал одинок.

Она отвернулась, глядя в окно, но ее рука нашла его пальцы и крепко сжала их.

— Хотела бы я знать, как могу помочь тебе. — София еще раз пожала и отпустила его руку.

Он видел, как она закусила губу.

— Ты не ревновала, когда я увез его от тебя?

— Нет, я знала, что он будет рядом, как только я захочу.

Каллум никогда не принимал всерьез их любовь, считая это ошибкой юности, и ревновать к этому легкомыслию не собирался.

Почему он не взял ее за руку? Ведь они уже обручены. И Кэл, будто услышав ее мысли, взял ее маленькую руку в перчатке, и она исчезла в его огромной ладони. София сидела очень тихо, и он понимал: ей сейчас спокойно рядом с ним, и, оказывается, ему это приятно. И вдруг он проговорил:

— Я тоже был влюблен. Или думал, что люблю. Но у меня не хватало смелости даже подойти к ней, не то чтобы заговорить.

— Кто была та девушка? — Она с интересом и симпатией смотрела на него. — Ты потом скучал по ней?

— Я быстро оправился, буквально через несколько недель. Ее звали Миранда, и теперь она замужем за влиятельным и богатым дворянином, правда, невысокого звания. И уже мать целого выводка. Уилл рассказывал.

— Что там обо мне? — Граф влез в карету.

— Так, деревенские сплетни, — ответил ему брат.

— Можете высадить меня в конце дороги, — сказала она, когда экипаж покатил к Холлу, и освободила руку. — Приятно в такую погоду пройтись пешком.

— Но завтра ты ужинаешь с нами, — напомнил Уилл. — Соберется наша родня, они жаждут познакомиться с тобой перед свадьбой.

— О, разумеется.

Кажется, она не в восторге от предстоявшего знакомства, но старается не показать виду, размышлял Каллум. Ему нужна жена, которая сможет быть хозяйкой на званых вечерах и достойно выглядеть на светских приемах. Она с характером. Надо будет приглядеть за ней завтра, чтобы все прошло гладко. Его головная боль усиливалась, ему хотелось поскорее лечь и отдохнуть.

Глава 6

По выражению его глаз София заметила, что ему не понравилось отсутствие энтузиазма с ее стороны, хотя лицо Кэла оставалось бесстрастным. Его настроение от приподнятого и почти нежного вдруг сменилось раздражением, и София сразу ощутила, как холодок коснулся ее сердца. Разговаривая с ним о его погибшем брате, выражая понимание и сочувствие, она, наверное, снова его обманывала. Ведь вряд ли он считал бы себя обязанным жениться на ней, если бы знал, что она давно разлюбила Дана.

Но… жребий брошен, она согласилась стать его женой, и, честно говоря, передумывать ей не хотелось. Трудно сказать, что было тому причиной: огромное облегчение от того, что финансовые трудности ее семьи будут наконец разрешены, или ее просто физически влекло к этому умному, сдержанному и замкнутому в своих страданиях человеку. Но она подозревала, что с ним будет нелегко.

— Расскажите обо всех, кого я увижу. — Она пыталась изобразить живейший интерес, чтобы сгладить впечатление, если им показалось, что она не в восторге от встречи с будущими родственниками. — Я попытаюсь запомнить их всех.

— Будут две тетушки с мужьями, много взрослых отпрысков с женами, один дядя — вдовец, парочка незамужних кузин по линии бабушки, два крестника нашего отца, — перечислял Уилл. — Публика самая разношерстная, — подытожил он. — Стоит внимания леди Атертон, тетя Кларисса, очень утонченная особа. Ты обязательно будешь встречаться с ней в Лондоне в светских гостиных. Она или моя невеста, леди Джулия Грей, дадут тебе рекомендации в дамское общество и представят тебя в следующем сезоне. Да, будут еще сестры Хибберт, кузины, забавная пара синих чулок.

Он продолжал представлять родственников, пока у Софии не закружилась голова. Понимая, что никогда не сможет их всех запомнить, она отвлеклась и стала думать о своем, но потом спохватилась, услышав конец фразы: «…крестник Доналд Мастерсон. Но это, вероятно, преувеличение».

— О, без сомнения, — откликнулась она, хотя понятия не имела, что сказал Уилл об этом крестнике, мистере Мастерсоне.

Ее страхи не оправдались, и когда София с миссис Лэнгли прибыли на следующий вечер в Холл, она сразу оказалась в окружении молодых родственников. Кажется, их больше всех остальных заинтересовала ее особа. Наверное, не могли понять, почему выбор Каллума, такого завидного жениха, пал на нее. Они ждали романтического объяснения.

Уилл поддерживал разговор с пожилыми мужчинами, незамужние кузины исчезли в библиотеке, а матроны погрузились в обсуждение семейных сплетен. Каллум стоял в одиночестве у горящего камина под портретом трех братьев, как будто специально подчеркивая тот факт, что одного больше нет с ними.

Софии хотелось подойти к нему, взять за руку и постоять рядом, но тот человек, который вчера так доверчиво разговаривал с ней в экипаже, превратился снова в замкнутого и отстраненного Каллума Чаттертона, и его сдержанность заставила ее передумать.

— Где находится ваш дом в Лондоне? — спросила какая-то молодая родственница. Миссис Ламберт, вспомнила София.

— На Хаф-Мун-стрит. Но боюсь, я плохо знаю Лондон.

— Прекрасное место, — одобрила миссис Ламберт. — И сколько в нем комнат?

— Понятия не имею.

— Не приставай к бедной девушке, Фелиция, дорогая. — Высокий, довольно мрачного вида молодой человек и оказался тем загадочным мистером Мастерсоном. Впрочем, почему загадочным? Просто она пропустила мимо ушей то, что говорил о нем Уилл в воскресенье утром.

— Все случилось так быстро…

София приветливо улыбнулась, не зная толком, как себя вести.

— Но ведь для вас это не имеет большого значения, тот брат или другой, не так ли? — Он каким-то образом увлек ее в сторону от всех, и она опомнилась, только оказавшись с ним вдвоем в уютной нише.

— Нет, мистер Мастерсон, конечно имеет! Хотя Каллум и Дан — близнецы, но они совершенно разные.

— Итак, Каллум — на втором месте. Как смело с вашей стороны выйти за человека, практически незнакомца, мисс Лэнгли.

— Я бы так не сказала… Впрочем, сравнения неуместны, мистер Мастерсон. Невозможно вернуть прошлое. Мы счастливы, и, надеюсь, наши семьи тоже.

Этот молодой мистер Мастерсон, кажется, был бестактен и дерзок, но после чопорных родственниц и их приторных голосов внес свежую струю, как глоток кислого лимонада после большого количества сладкого.

Он только улыбнулся в ответ на ее горячность.

— Я не родственник хозяина дома, мисс Лэнгли, просто крестник покойного графа. Но вы, во всяком случае, можете быть уверены в моем одобрении.

Это прозвучало как-то двусмысленно, и она выдавила улыбку, собираясь прервать разговор, и в это время в дверях гостиной появился дворецкий.

— Простите, кажется, нам пора.

Каллум пересек комнату и, предложив ей руку, повел в столовую, и Мастерсон исчез.

— Наверное, приятно, когда вместе собирается вся семья, — неуверенно проговорила София.

— Не очень, — ответил Каллум, даже не понижая голоса. — Не забывай, я не видел большинство этих людей десять лет, да и в прошлом мы не были близки.

— О, а я надеялась, что они станут гостями в нашем лондонском доме, и уже начала заводить здесь связи.

— И напрасно. В основном это деревенские мыши, а не городские. Ты расстроена этим обстоятельством?

— Чуть-чуть, — призналась она. — Но надеюсь, ты представишь меня городским мышам, прежде чем отдать крысам?

Эта шутка все-таки заставила его улыбнуться, но тут же лицо его снова стало бесстрастным.

Ужин был официальным. Она немного поговорила с Каллумом, надеясь восстановить близость, возникшую между ними в воскресенье, но, не добившись результата, повернулась к лорду Атертону, дяде, сидевшему по другую сторону от нее.

— И что вы думаете по поводу нового назначения Чаттертона? — спросил он.

— Боюсь, я ничего в этом не понимаю, — призналась она. — У нас еще не было времени обсудить этот вопрос.

Как мало она знала! Только адрес своего нового дома, но понятия не имела, сколько там комнат, какая там прислуга. Она знала, что Каллум получил какой-то пост, обсуждение этой новости заставляет родственников одобрительно кивать, но чем он занимается, остается для нее загадкой. Какая роль предназначена ей самой в его жизни? Она не знала, богат он или нет. Дом в таком районе стоил больших денег, но Каллум вполне мог потратить все средства, чтобы соответствовать своей новой должности. И не надо забывать о долгах ее семьи. Ей придется быть благоразумной и бережливой, ведя хозяйство.

Разговор, к ее облегчению, принял другое русло. Лорд Атертон стал описывать ей свою последнюю поездку в Эдинбург. Наконец она смогла проявить себя, тема ее интересовала, и они беседовали, пока леди Атертон, которая сегодня играла роль хозяйки, не поднялась из-за стола. Дамы удалились в гостиную.

Там, как она и ожидала, продолжались вежливые, но настойчивые и утомительные расспросы. София терпеливо рассказывала о своей семье и о себе: что была обручена совсем юной, что вскоре после отъезда Даниэля в Индию умер ее отец… Она мало была знакома с семьей Даниэля, может быть, потому, что Уилл не был женат, а холостой граф не устраивал семейных приемов, где она могла бы познакомиться с родственниками.

Удовлетворив свое любопытство по поводу ее семьи, леди перешли к ее способностям управлять большим домом. Потом к личным отношениям и чувствам к братьям Чаттертон — это становилось уже невыносимо. Они напоминали стайку скворцов, клюющих со всех сторон свою жертву. Ей вдруг ужасно захотелось, чтобы у нее в руках оказался ее альбом для рисования и она могла бы изобразить их такими, как видит сейчас, — качающиеся перья в прическах, алчные глаза и острые носы. София подавила желание пойти и достать из своего ридикюля блокнот и карандаш, забиться куда-нибудь в нишу и, выглядывая из-за шторы, сделать наброски, как часто делала раньше на званых ужинах.

— Да, я уверена, что мы поступаем правильно, — говорила она тем временем, сжав зубы, в ответ на довольно откровенный вопрос, которая задала одна из пожилых сестер Хибберт. К ее облегчению, в это время к дамам присоединились джентльмены.

— А где Каллум? — спросила леди Атертон. — Мне хотелось узнать побольше о доме, в который он собирается привести невесту. Бедняжка София ничего не знает.

— У него заболела голова, — объяснил отсутствие брата Уилл. — Он просит его извинить.

София сомневалась, что причина в этом. По-видимому, он просто сбежал от назойливых родственников, горевших любопытством, придумав этот слабый предлог, чтобы соблюсти светские приличия. Мог бы прежде предупредить ее. Ей стало не по себе, ее охватила досада, когда миссис Ламберт послала ей сочувствующий взгляд.

— Здесь прекрасные сады и оранжерея, — заметил мистер Мастерсон, принимая из ее рук чашку чаю. Сейчас он уже не казался ей слишком опасным и назойливым. Наверное, досада и возмущение, вызванные уходом Каллума, сделали его в ее глазах более привлекательным.

— Да, новые террасы выходят на южную часть парка, и виды просто восхитительны, — согласилась она.

— Я совсем забыл, что вы знаете Холл куда лучше меня. — Он взглянул в окно. — Еще светло, а здесь становится душно. Может быть, вы покажете мне террасы?

Наверное, это не очень прилично, но она устала от дамских расспросов. София обожала сады и, хотя последнее время отклоняла приглашения Уилла, раньше часто приходила сюда и рисовала, когда пребывание дома и мысли о кредиторах становились невыносимыми.

— Конечно.

Она взяла свою шаль со спинки стула, и они вышли на террасу.

— Как свежо. Лето кончается, — заметила она.

— Вам холодно? — Он предложил ей согнутую в локте руку, и они стали прохаживаться по террасе.

— Нет, что вы, мистер Мастерсон, погода прекрасная, ни ветерка. Смотрите, вот здесь кончается старая терраса…

— Прошу вас, просто Доналд. Мы теперь почти родственники, не так ли?

— Доналд, — повторила она — подобный переход показался ей несколько преждевременным, но София не хотела показаться чванливой. — Граф продолжил старую террасу, чтобы любоваться отсюда озером.

— А это очаровательное здание? — Он указал на небольшое, похожее на маленький греческий храм строение в дальнем конце большой лужайки. И вдруг дотронулся до ее пальцев. Она замерла, но, поскольку дальнейших вольностей не последовало, отнесла свой испуг на счет своих провинциальных манер.

— Небольшая беседка. Идеальное место, где можно уютно устроиться с книгой.

— Давайте пройдемся туда. — И не успела она опомниться, как он уже решительно зашагал через лужайку. Из освещенных окон падали на траву полосы света, отчего тени казались гуще.

— Сейчас мало что можно увидеть, очень быстро темнеет, — пробормотала она.

Но Доналд и не думал останавливаться, пока они не оказались внутри беседки, скрытые от посторонних глаз с одной стороны стеной, с другой — спинкой высокой скамьи, и теперь были невидимы со стороны дома.

— Очаровательно, — сказал он, поворачиваясь к ней. В тесном пространстве они оказались так близко друг к другу, что носки ее туфель касались его башмаков. — Просто идеальное местечко для флирта.

— Я не расположена к флирту. — Сердце у нее испуганно забилось, но она пыталась сохранить самообладание. Кажется, дело было не в том, что она провинциальна или наивна. — Послушайте, мистер Мастерсон… Доналд, нам пора возвращаться, — с отчаянием в голосе произнесла она и подумала: хотелось бы ей вместо него видеть перед собой Каллума и принимать его ухаживания.

— Вы не любите флиртовать, мисс Лэнгли?

Доналд стоял, преграждая ей путь к отходу, но не делал пока никаких движений, чтобы не вспугнуть ее. Конечно, светская дама могла бы с небрежным смехом отвергнуть его ухаживания и даже высмеять его. Но такого опыта у нее не было, и все же она нашла, как ей показалось, удачный выход из положения:

— Понятия не имею, что такое флирт, мистер Мастерсон. И не собираюсь учиться!

— Так, значит, наш Каллум нашел себе правильную девушку? — Теперь он поддразнивал ее, и она поняла, что обида на Каллума завела ее в ловушку.

— Надеюсь, что это так!

— Значит, мне не на что надеяться, кроме мимолетного поцелуя в сумерках? — вкрадчиво пробормотал он.

— Вы, сэр, просто грубиян! — София старалась держаться с достоинством. Она приняла холодный вид, боясь, что, выдав свою панику, подхлестнет его охотничий инстинкт.

— Можно я просто коснусь ваших губ? — Он взял ее за руку и оказался теперь в опасной близости, его темные глаза улыбались.

— Разумеется, нет. Нет! — Она попыталась выдернуть руку, но Мастерсон только ухмылялся, она видела полоску белых зубов в полумраке беседки, и вдруг он нагнулся, и его губы скользнули по ее губам.

— Отпусти ее!

— О небеса! — Прижав руку ко рту, София отступила на шаг от Мастерсона. Вдруг осознав, как выглядит эта сцена со стороны, она повернулась и увидела стоящего у входа в беседку Каллума. Его лицо было в тени, но она просто физически чувствовала исходившую от него ярость. И как ни странно, испытала одновременно радость, облегчение и восхищение.

— Просто небольшой флирт между кузенами, — с развязным смехом проговорил Мастерсон. Но его лицо стало настороженным.

— Но ты — не ее кузен, — сказал Каллум, входя в беседку. Она увидела близко от себя его лицо, и от волнения у нее сжало горло — уж очень у него был убийственно спокойный вид.

— Я не хочу, чтобы ты вернулся в дом с разбитым носом, это вызовет слухи. — И он шагнул к Мастерсону.

— Попытайся.

— Каллум, послушай, ничего не произошло… — начала она, но он не слышал ее. София невольно окинула взглядом их обоих — Мастерсон был выше Кэла примерно на дюйм.

Руки Каллума были опущены. Конечно же он не станет драться из-за такого пустяка. Мастерсон поднял руки, приняв оборонительную стойку, и через мгновение отлетел и растянулся на мраморном полу.

— Вставай. — Каллум поднял его и держал за воротник.

Доналд вдруг замахнулся, Каллум пригнулся, уходя от удара, и снова ударил. На этот раз Мастерсон упал, сильно стукнувшись головой о мраморный пол.

— Ты больше не приблизишься к мисс Лэнгли и не сделаешь попыток с ней флиртовать. Если я тебя увижу ближе чем на расстоянии шести футов от нее, я сломаю тебе руку. — Каллум отряхнул одежду и выжидающе посмотрел на Мастерсона. Тот не двигался, он даже закрыл глаза, потом отозвался легким стоном.

— София? — позвал Каллум.

— Да, да, я иду, но нельзя же оставить его в таком состоянии. — Она понимала, что ее слова — жалкий лепет ребенка. — Что, если у него сотрясение?

— Я выживу, — сказал вдруг Мастерсон, открыв один глаз. — Уходите и оставьте меня в покое. Я должен собрать остатки своего достоинства.

Подобрав юбки, она чуть не бегом устремилась из беседки к дому, чувствуя, что Каллум следует за ней по пятам, храня зловещее молчание.

— Каллум, прости меня. Я не знала, что нельзя оставаться с ним наедине. Мы просто разговаривали, зашли в беседку, там было так тесно… Назови это безобидным флиртом.

— Но Уилл тебе ясно дал понять, что Мастерсон — негодяй.

Он взял ее под руку и повел к боковой двери дома.

— Вчера в экипаже? Прости, но я задумалась и не слышала, что он говорил. — Объяснение выглядело смешно, хотя это было правдой. София остановилась. — Я уже просила прощения. И я не собиралась с ним флиртовать — ни с ним, ни с кем-либо другим, и это произошло потому, что ты бросил меня.

— Я тебя оставил в окружении моей семьи. Решил, что среди многочисленных родственников ты находишься в безопасности. Но что тебя заставило идти с ним в беседку, да еще в темноте? — Таким тоном разговаривала с ней обычно мать, когда была недовольна поведением дочери.

— Просто я не привыкла иметь дело с такими бессовестными кавалерами, — оправдывалась она. — Да и флиртовать тоже не умею.

— А я-то думал, что женюсь на взрослой, умеющей за себя постоять женщине, а не на зеленой неопытной девчонке, которая не умеет себя вести.

В его голосе звучала нескрываемая ирония.

— Но ты прекрасно знал, что у меня нет никакого женского опыта, я не бывала в светском обществе. И до тебя не оставалась наедине с мужчинами.

Он прищурился.

Она попыталась протянуть ветвь мира:

— Ты был просто великолепен.

Но явная лесть не возымела действия и не смягчила его. Она вдруг со стыдом ощутила, что ее влечет его властность и суровость. Ей захотелось его поцеловать. Нет, она хотела, чтобы он поцеловал ее, обнял с такой же силой и страстью, с какой только что дрался. Или чтобы он проявил наконец к ней какие-то чувства и дал понять, что она принадлежит ему.

— И не нашел ничего умнее, чем разбить ему нос, — отозвался он, пожав плечами. — Сейчас я пошлю за экипажем, и тебя отвезут домой. Завтра его здесь не будет.

— Но мне хотелось пофлиртовать, — вдруг сказала она, желая его разозлить. Он остановился. Она видела его лицо, освещенное фонарем, висевшим у входа в дом. — До тех пор, разумеется, пока он не захотел поцеловать меня. Но я бы предпочитала, чтобы на его месте был ты, — почти жалобно добавила она.

— Ты хочешь, чтобы я с тобой флиртовал? — удивился он.

— Мне хочется, чтобы за мной ухаживали, а не набрасывались на меня, когда я того не ожидаю. Покажется, ты не знаешь, что такое ухаживать.

София увидела, как он замер на месте, словно цапля у воды, и взгляд у него был такой же — неподвижный. «Какой у него усталый вид», — подумала она. Тени под глазами, тонкие морщинки около глаз, которые она впервые заметила.

— Но это было бы нелогично.

— Я хочу поскорее забыть мистера Мастерсона. Я помолвлена с тобой, и сегодня такой приятный вечер. — Она хотела добавить: «Я и не собиралась с ним флиртовать, если бы ты обратил на меня внимание, а не бросил одну», но сдержалась.

Снова похоже на детский лепет.

— Но я не отказываюсь поухаживать за тобой сейчас, хочу, чтобы ты забыла этот неприятный эпизод. И если настаиваешь… Подожди меня здесь пару минут.

Он скрылся в доме. Никто не мог обвинить мистера Чаттертона в потворстве романтическим чувствам и безумствам ради страсти. Он даже не был с ней галантен. Каллум ударил Мастерсона потому, что тот покусился на его невесту, а не потому, что хотел спасти леди из лап негодяя. Или потому, что сам хотел бы целовать ее. Она читала в романах или как-то слышала от подруг, что ярость, в которую впадает джентльмен, когда защищает честь леди, будит в нем непреодолимое чувство страсти к жертве.

— Вот. — Каллум снова появился на террасе с двумя бокалами шампанского и протянул ей один. — Лучший сорт из коллекции Уилла, оно поможет изгнать воспоминания о Доналде. И смыть его поцелуй, потому что я не хочу ощутить его вкус на твоих губах.

— Благодарю. — Она взяла бокал и выпила залпом. — Какое практичное решение, мистер Чаттертон. Никто не заподозрит вас в способности к страстным порывам.

Сад немного поплыл перед ее глазами.

— Мне очень жаль, что я разочаровал тебя, София. Но ты, по-видимому, забыла тот полдень в Лонг-Веллинге?

— Ты имеешь в виду тот всепожирающий поцелуй? Он был рассчитан на то, чтобы подчинить меня и заставить согласиться выйти за тебя замуж. А я говорю о таком сближении, когда люди постепенно узнают друг друга.

— Проклятие, София, это было совсем не так. — Он тоже осушил бокал и поставил его на низкую ограду. Вечерний ветерок доносил из сада аромат тмина и розмарина.

— Разве нет? Если бы ты потом сказал, что тебя внезапно охватила страсть, я бы тебе поверила.

— Немного поздно делать мне выговор, не так ли? Ты согласилась за меня выйти — выбор сделан. — Он прислонился к двери, являя собой образец мужественной стойкости к женским капризам. И разумеется, не ответил на ее вопрос. — Я же тебя предупреждал — не жди от меня любовных изъявлений. Если хочешь, чтобы я притворялся, то я тебя разочарую.

— Я это помню. Но поскольку мне придется жить с тобой до конца дней, как и тебе со мной, я подумала, что между нами должна сначала возникнуть простая человеческая близость. И в воскресенье я решила, что… — Голос ее упал. Она видела по его лицу, что его не тронули ее слова. — О, не обращай внимания. Я долго отсутствую. Что подумают твои родственники? Мне не полагается находиться здесь, даже с тобой. Позволь мне уйти.

— Нет. — Он взял ее за локоть. — Пойдем со мной.

Он повел ее вдоль террасы, потом вокруг дома, они пересекли подъездной круг и вышли к конюшням.

— Экипаж, чтобы отвезти мисс Лэнгли домой, — приказал он груму, который выбежал, услышав шаги.

— Но я не могу вот так взять и уехать, не попрощавшись с гостями, — запротестовала она, — и с твоим братом тоже.

— Я скажу, что у тебя разболелась голова. — Он подсадил ее в подъехавший экипаж. Грум зажег свечу в фонаре внутри кареты, и в его слабом свете она пыталась понять по лицу жениха, о чем он сейчас думает.

— У нас обоих вдруг разболелась голова?

— Значит, они решат, что головная боль у нас обоюдная. — И сел рядом с ней.

— Обоюдная? Ты имеешь в виду, они решат, что мы удалились и занялись любовью? — возмутилась она.

— Может быть. Лучше было бы, если мы занялись этим на самом деле, ты согласна? Чтобы оправдать их подозрения.

Глава 7

В карете он повернулся и обнял ее:

— Теперь наши губы одинаково пахнут шампанским, не так ли?

София почувствовала, как ее тело немедленно отреагировало на его прикосновение, ей уже не хотелось с ним спорить. Несмотря на свою обиду за его невнимание к ней, она была совсем не против его поцелуев. Шторки в карете были опущены, их никто не мог видеть.

Она ощутила на своих губах его губы, твердые и холодные, легкий запах шампанского и другой, уже знакомый запах, его, Каллума, который ее так волновал. Но вопреки ее ожиданиям, того всепоглощающего поцелуя, которого она ждала, теряя разум, не последовало. Он ограничился ласковым, легким прикосновением и стал развязывать ленты на ее длинной бальной перчатке, потом скатал ее почти до запястья, наклонил голову и прикоснулся губами к внутренней стороне локтя, провел языком по коже, как будто пробуя ее нежность и мягкость, постепенно спускаясь вниз, туда, где бился пульс — часто-часто.

— Каллум, — прошептала она, и он начал снимать перчатку палец за пальцем. — Каллум? — Тонкий шелк соскользнул, и он поднес ее руку к губам.

— Ты ведь этого хотела? — спросил он, держа ее руку у своих губ, так что она ощущала кожей его теплое дыхание.

— Нет… Да… Я уже сама не знаю, чего хотела. Твоего внимания и обыкновенного ухаживания, но не надо было об этом просить. Почему ты делаешь это: чтобы угодить мне или потому, что хочешь этого сам?

— Я готов тебе угождать, — он был вполне серьезен, она не услышала в его голосе знакомой иронии, — но кажется, забыл, как это делается.

— Сомневаюсь, — ответила она с горечью.

— Поверь, я говорю правду. — Она не видела его лица, но их сплетенные пальцы давали надежду, что он сбросит наконец свое равнодушие. — Даже рискуя тебя шокировать, я мог бы легко овладеть тобой, следуя инстинкту нашего взаимного физического влечения и пользуясь своим опытом. Но совершенно забыл, как делать это постепенно, с заигрываниями, флиртом, намеками и тому подобным.

— Но ты только что показал, что умеешь это делать.

— Спасибо, — сухо отозвался он. — Правда заключается в том, что я хочу быть твоим мужем. Хочу лежать с тобой в постели, хочу, чтобы ты была хозяйкой в моем доме. И мне не нужна эта промежуточная стадия, эти охи и вздохи, я не хочу ухаживать, ты — моя жена.

Она понимала его и сама чувствовала, что он прав. Поскорей начать с ним новую жизнь, и тогда устранятся все недоразумения. Но скрытая горечь его слов настораживала, она боялась сказать что-нибудь невпопад и испортить момент близости.

— Каллум…

Карета, сделав поворот, въехала на подъездную дорогу и вдруг резко подпрыгнула, когда одно колесо попало в выбоину. Он прижал ее к себе, поддерживая, и снова отпустил.

— Каллум, у тебя действительно болит голова? Ты выглядишь так, будто совсем не высыпаешься. — Она осторожно, кончиком пальца, разгладила складочку под его глазом и, когда он поморщился, прошептала: — Прости.

— Я страдаю от головной боли с того самого дня, когда случилось кораблекрушение, но сейчас уже могу с этим справляться. Не думай, что ты выходишь за инвалида.

— А я и не думаю, — спокойно ответила она, — и не считаю это физическим недостатком, слабостью, и ты не должен так думать. Головные боли пройдут со временем.

Он ничего не сказал о своей бессоннице, и она не стала настаивать. У него было слишком много дел, связанных со свадьбой, и, очевидно, он просто устал.

Когда карета остановилась у ворот ее дома, она надела перчатку, завязала ее, спокойно поблагодарила его, когда он помог ей выйти и открыл для нее калитку.

— Не надо провожать меня дальше, я уже дома. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Он смотрел ей вслед. Его невеста ушла, так и не оглянувшись ни разу. — Что ж, прекрасно, — пробормотал он и, вернувшись в карету, засунул замерзшие руки в карманы. — Проклятье, почему так холодно в этой стране?

Голова начала болеть еще за ужином, и к его концу он уже с трудом мог сидеть за столом. В первые месяцы после кораблекрушения мигрени атаковали его особенно безжалостно, но постепенно становились все реже, и он надеялся, что они в конце концов прекратятся. Но ночные кошмары по-прежнему не оставляли его.

Когда он вышел на террасу, вечерний свежий воздух принес некоторое облегчение, но зрелище исчезающих в беседке Софии и Мастерсона заставило его зрение, размытое от головной боли, мгновенно проясниться, и его охватила ярость.

Он расправился с Мастерсоном довольно примитивно, и жестокость поступка принесла удовлетворение, подтвердив некую истину, что дикие, нецивилизованные поступки иногда оказывают терапевтическое действие. Еще неприятнее было сознавать, что в тот момент он с трудом сдержался — ему хотелось бить Мастерсона до тех пор, пока тот не превратится в кровавое месиво, потом затащить Софию за волосы в ближайшую спальню и овладеть ею самым безжалостным образом.

Это невозможно и немыслимо. Он не может вести себя с ней как дикарь. Но он не хотел этих сладких, волнующих ожиданием поцелуев, которыми обмениваются помолвленные пары. Как недавно они поцеловались в карете. Ему нужна была страсть, чтобы раствориться в женщине, снять свое напряжение, и любая женщина подойдет, но только не та, которая ждет вздохов и признаний. Ему не нужна любовь. Это опасно — полюбить, он был в этом уверен и потому встречался с женщинами, которые могли удовлетворить его сексуальные потребности, не требуя любви. Но с женой такое обращение немыслимо.

София была смущена и напугана, и он не винил ее за это. Может быть, когда они обвенчаются, все пойдет по-другому? Он будет заботиться о ней, защищать ее. И разве плохо, если в доме станет уютнее, жена будет ждать его возвращения и за его столом наконец-то появится хозяйка.

Разумеется, он разберется с ее делами и материально ее обеспечит, чего так и не смог сделать Дан. Она скоро подарит ему наследника. Он постарается ничем ее не обижать и не ранить, хотя и не очень уверен, что у него это получится. Но она ждет от него внимания, и ему придется постараться убедить ее, что она ему дорога. Впрочем, судя по всему, это нетрудно будет сделать. Хотя София и пытается это отрицать, но она ждет от него любви, однако сама не любит его. Но полюбить означало открыть свою душу, а он больше не может, не в силах привязаться душой. Никто из них, ни она, ни он, не станет говорить откровенно о своих чувствах, это не в духе британцев, которых шокируют облеченные в слова проявления эмоций. Любовь — естественное состояние, которое невозможно выразить словами.

Но женщинам нужны слова. А София заслужила правду. Правду, а не обман и не притворную игру в любовь.

Через два дня после того случая в беседке с Мастерсоном София сидела рядом с мужем в почтовой карете. Они уже были обвенчаны и теперь связаны на всю жизнь, непоправимо и безвозвратно. Утренняя служба прошла скромно, после раннего ланча они отправились в Лондон, в ее новый дом. Но она никогда еще не чувствовала себя так одиноко.

— Ни разу еще не путешествовала с такой скоростью в почтовой карете и с такими удобствами. — За беспечностью тона она пыталась скрыть угнетенное состояние.

— Тебе удобно? — Он видел, как она крепко держится за кожаную петлю, висевшую рядом с сиденьем.

— Да, все в порядке, просто стараюсь не смотреть в окно. — В это время карету подбросило, и он заботливо поддержал жену. — Благодарю. — Но как только он отпустил ее, снова навалились одиночество и тревога.

Следующую милю они проехали в молчании.

— Тебе не надо больше носить полутраур, — вдруг сказал он. — Представляю, как ты себя чувствовала, надевая серое платье на собственную свадьбу.

— Не надо носить траур? — Она думала, что, наоборот, он станет на этом настаивать. — Но люди будут говорить, что я слишком быстро забыла Даниэля.

— Не важно, что будут говорить люди. Даниэля не вернуть. А этот траур постоянно напоминает о нем и лишь угнетает еще больше. И кроме того… — Он не закончил фразу.

— Не идет мне? Конечно нет. — Она и сама прекрасно это знала. Черное, серое и лиловое делает ее кожу бледнее и убивает цвет глаз. Разумеется, он обратил на это внимание. В ту встречу, в марте, когда он прибыл из Индии с ужасной вестью, он едва ли заметил, что на ней надето — бальное платье из шелка или балахон из мешковины. Она носила траур, а когда они встретились во второй раз, по его возвращении из Лондона, уже была в полутрауре.

Наверное, Кэл думал, что если она снимет его, то станет выглядеть лучше. Но все равно ее муж будет разочарован. София пыталась честно относиться к своей внешности — она хотя и не урод, но и не красавица. Возможно, ее можно отнести к категории интересных женщин, но и то сомнительно.

— Кроме траурных цветов у меня только белые, розовые, пастельные тона, которые сейчас будут неуместны.

— Разумеется, ведь они не для замужней женщины, — согласился он. — Ты должна поскорее купить себе все необходимое. — Он приподнялся, оглядывая ее. — Тебе пойдут чистые цвета драгоценных камней: глубокий голубой, янтарный, рубиновый, даже фиолетовый.

— Пожалуй. — Она была удивлена, что он интересуется такими вещами и заботится о том, как она будет выглядеть. — У тебя прекрасное чувство цвета.

— Я когда-то пытался рисовать акварелью, — признался он, — но не очень удачно.

— А больше не рисуешь? — Он отрицательно покачал головой. Она поняла, что не стоит его расспрашивать, и сменила тему. — А где мне делать покупки?

— Понятия не имею. Я не очень-то хорошо знаю Лондон. Пока что я только изучаю его, как когда-то индийские джунгли. Уилл рекомендовал мне портного, шляпника и сапожника, потом я и сам заглядывал в модные магазины. Но что касается дамской одежды… Могла бы помочь тетя Кларисса, но она будет в Лондоне не раньше чем через месяц, а ее дочь ждет ребенка, ей не до магазинов. — Он озабоченно нахмурился и впервые подумал о том, что его жена и в самом деле провинциальна.

— Я справлюсь, — решительно заявила София. Не надо приставать к нему, мужчины не очень любят ходить по магазинам. — Уверена, что горничная, которую выбрал для меня дворецкий, сможет мне помочь.

— Хорошая идея.

— Как его имя — дворецкого?

— Хоуксли. Я не говорил?

Она покачала головой.

— Если я буду знать кое-какие подробности, это мне поможет быстрее освоиться. Ведь я должна буду правильно вести дом и налаживать отношения со слугами.

— Я тебе действительно ничего не рассказывал. Прости, София.

— Я понимаю, последнее время у тебя было слишком много дел. — И, помолчав немного, добавила:

— Каллум, я хочу быть тебе хорошей женой и сделать твой дом таким, чтобы тебе было там комфортно, хочу, чтобы ты был доволен мной, насколько это возможно.

— Но ты действительно права: у твоего мужа не нашлось времени, чтобы ввести тебя в курс дела. — Он понял ее слова как упрек? — Но я не привык к тому, что у меня есть жена, и ты сама должна мне говорить, что ты хочешь и в чем нуждаешься.

«Что я хочу? Немного внимания. Немного твоей любви».

— Я так и сделаю. Итак, сначала о доме.

— Гостиная и столовая на уровне улицы. Кухня и кладовые внизу, в подвальном помещении. И по правде говоря, я туда еще не заглядывал. На первом этаже мой кабинет, то есть комната, которую я себе выделил под кабинет, вторая — большая, ты можешь устроить там гостиную, и еще спальня. Наверху основная спальня с гардеробной и третья спальня. Комнаты для слуг на чердаке.

— Кажется, все очень удобно.

Несколько мгновений София думала, потом нарисовала картинку счастливой семейной жизни:

— Ты будешь работать в кабинете, пока я стану обсуждать с прислугой меню или читать новый роман, уютно устроившись на софе с книжкой. Потом мы встретимся, обменяемся мнениями и новостями в столовой за безупречно приготовленным ужином или, следуя моде, проведем вечер в гостиной, принимая гостей. Я правильно все обрисовала?

— Абсолютно. Такова схема домашней семейной жизни. А после ужина мы поднимемся с тобой наверх.

И здесь ее желание угадывать дальнейшие действия семейной пары пропало. Он хочет разделить с ней большую спальню?

— А какую спальню ты… Я хочу сказать, где ты собираешься… — Тут она вдруг покраснела и замолчала.

— Мне кажется, ты предпочтешь большую хозяйскую спальню — из-за гардеробной и туалетной. — Он сказал это легко, как будто они обсуждали прихожую. — Я могу обойтись той, что на первом этаже. Это удобно, я допоздна работаю и не стану тебя тревожить.

— Хорошо продумано. — Она не сдержала иронии.

Он посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом и, отвернувшись к окну, уточнил:

— Я беспокойно сплю.

Она сменила тему:

— Мы не обсудили расходы на хозяйство и мои наряды.

— Сколько тебе нужно?

— Понятия не имею. Я пока не видела дом, не знаю лондонских цен, сколько понадобится нарядов, что диктуют условности высшего света и как часто мы станем устраивать приемы, количество гостей…

— Тогда подождем, сначала все выясним, экстраполируем, потом и обсудим.

— Но я не один из ваших клерков, мистер Чаттертон! Надо же — экстраполируем!

— Если знаете другой метод, миссис Чаттертон, прошу вас, расскажите мне. — Последовало молчание, он снова посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом и добавил: — Ты не мой клерк, София, но я смогу выделить значительную сумму, это для твоего сведения. И ты будешь сама рассчитывать.

— Это вполне по-французски, то есть все наоборот, — заметила она, и снова в его глазах мелькнула искорка, при этом темное бесстрастное лицо дрогнуло, и на нем появилась легкая улыбка, которую она нашла неотразимой. И сама улыбнулась: — Ты снова дразнишь меня.

— И не собирался. Просто еще не время беспокоиться о таких вещах.

Он отодвинулся в угол и замолчал, и она вдруг поняла: он тоже напряжен, может быть, не меньше, если не больше, чем она. И возможно, это объясняется тем напряжением, в котором он пребывал уже полгода.

Но тем не менее брак приносит много проблем, и они требуют обсуждения и решения. Для него это означало абсолютные изменения образа жизни, на которые он шел, руководствуясь чувством долга.

— А вдруг я окажусь мотовкой и растрачу все твои деньги? — спросила она, стараясь говорить как можно беспечнее, но скрывая серьезное намерение — выяснить его финансовое положение.

— Для этого тебе придется хорошо потрудиться, но, по-моему, ты достаточно благоразумна, и мне не грозит разорение.

Она сморщила носик при слове «благоразумна». Неужели у мужа, который всего один день является таковым, не находится более лестных эпитетов.

— Так ты богат?

— Раньше ты не обращала внимания на мое состояние, — снова улыбнулся он.

— Нет. — И поскольку улыбка не исчезала с его лица, добавила: — Я вышла за тебя не из-за денег.

Он скептически приподнял бровь.

— Ну, не совсем, — поправилась она. — Разумеется, я благодарна, что ты взялся выплатить наши долги и что маме не придется жить в нужде. Да и я не хочу быть гувернанткой! Есть и другие причины: у Марка появятся необходимые связи, и когда он закончит учебу, сможет получить приличный приход и станет помогать маме. Но я не искала для себя роскошной жизни.

— Ты думаешь, твой брат станет хорошим пастором? — Каллум не стал возвращаться к теме их долгов, считая это дело решенным.

— Не сомневаюсь в этом. — Она отвечала уверенно, но, честно говоря, руководствовалась больше сестринским долгом.

По ее мнению, Марк становился слишком самоуверенным и высокомерным. Он прибыл на венчание и долго поучал милого скромного викария, потом прочитал целую лекцию по поводу ее платья, торжественно объявил о своем намерении удостоить мать недельным визитом, — словом, безмерно раздражал Софию. Может быть, потому оправдывала она его, что сама была в постоянном нервном напряжении.

— Он удостоил меня вчера просветительской лекцией о христианском долге в браке, — сказал Каллум, сохраняя серьезный вид.

— О нет! — Она в ужасе посмотрела на него. — Это самое нелепое, что он мог сделать, ведь он еще не произведен в сан, да к тому же гораздо моложе тебя.

Каллум вдруг расхохотался, и это было так необычно и заразительно, что она тоже засмеялась, хотя речь шла о нелепости поведения ее брата.

— Что ты ему ответил? Ты его поставил на место, надеюсь.

— Я выслушал его с большим вниманием и задал несколько весьма откровенных вопросов по поводу исполнения супружеского долга в постели. Не знаю, как я не расхохотался. Думаю, вовремя вспомнил, что женюсь на его сестре. — София ахнула и прикрыла рот ладонью, чтобы не прыснуть. — Но когда этот девственник начал бормотать что-то о воспроизводстве детей, я поблагодарил его и сказал, что мне теперь есть над чем подумать.

— Ты сделал из него посмешище, это было легкомысленно.

Но сама она еле сдержалась, чтобы не фыркнуть, что было бы непозволительно для леди. «Слава богу, он обладает чувством юмора», — мелькнуло у нее в голове.

— Легкомысленно? О нет, из нас двоих с Даном я был самым ответственным, — заметил он. Она подумала, что обидела его, но он улыбался. Хотя на дальнейшую откровенность и сближение рассчитывать не стоило, потому что он повернулся и сказал, как будто хотел прекратить дальнейшие разговоры:

— Попытайся вздремнуть. Я тоже так поступлю, с твоего разрешения.

— Разумеется.

Она не устала или была слишком взволнована, чтобы заснуть в карете. Но послушно закрыла глаза и, только услышав его ровное дыхание, открыла, осторожно, чтобы его не разбудить, вытащила из сумки свой блокнот и начала рисовать профиль Каллума. Это было нелегко, карету трясло и раскачивало, но потом она увлеклась и перестала замечать неудобства, нанося черты спящего мужа на бумагу. Она почти закончила, когда он вздрогнул всем телом, хотя глаза его были закрыты.

— София… Нет, не надо…

Карандаш выпал из ее руки. Она схватила его руку:

— Каллум?

— Что? — Он проснулся мгновенно, расширенные зрачки уставились на нее. — Прости, я заснул. Смотри, мы уже подъезжаем, это Килбурн-Веллс. Лондон совсем близко.

Глава 8

Кэл с трудом стряхнул остатки кошмара. Он только что видел, как София исчезает в густом тумане, уходит, не оглядываясь. Странный сон. Он услышал, как она засмеялась чему-то, когда карета приближалась к Хаф-Мун-стрит. Ему нравилось в ней все: детская привычка фыркать от удовольствия, быстро меняющееся выражение лица, то, как она смеется над его шутками, и лукавый блеск в глазах, когда он рассказывал о том, как ее брат пытался научить его супружескому долгу. Оказывается, он еще может вновь радоваться жизни, хотя думал, что утратил это чувство навсегда.

Он взглянул на нее, помогая выйти из кареты, но она уже стала серьезной и, кажется, была даже немного напугана. Бледное лицо, серое платье — замужество не прибавило красок. Впрочем, это понятно — она вышла замуж, потому что он уговорил ее, и еще по расчету — спасала семью от нищеты ценой собственной свободы. Вышла замуж за человека, которого фактически не знала, ведь столько лет прошло! Теперь ей предстоит приспосабливаться к мужу и принять новый уклад жизни замужней женщины.

— Еще один твой дом. Это третий. Выглядит очень мило, — вежливо сказала она.

Он взял ее за руку, и они поднялись по ступенькам, в дверях уже приветствовал хозяев дворецкий Хоуксли.

Каллум держал ее тонкие пальцы в своей руке, чувствовал, как она напряжена, как держится отстраненно, но с любезностью хорошо воспитанной девушки. Вдруг его пронзила мысль, что сегодня ночью все условности будут отброшены, она станет его женой. «Она девственница, которая тебя не любит, — напомнил он себе. — Будь осторожен».

— Добрый день, мадам, сэр.

— Вы, должно быть, Хоуксли, — сказала София и, сделав над собой усилие, одарила дворецкого теплой улыбкой.

— Да, мадам. Хотите, чтобы я собрал весь штат, или послать к вам вашу горничную?

Кэл видел, как она украдкой бросила на него взгляд, но, не ожидая одобрения мужа, сразу ответила дворецкому:

— Будет лучше, если мы познакомимся сразу, если вас не затруднит, Хоуксли.

Прислуга была в сборе, они, видимо, стояли в ожидании за дверью, которая вела вниз, на кухню, потому что, как только дворецкий хлопнул в ладоши, они немедленно появились в полном составе.

— Миссис Датчетт, кухарка и экономка, мадам. Чиверс, ваша горничная. Эндрю и Майкл — кучера и лакеи. Прунелла и Джейн — служанки и помогают на кухне.

Последовали поклоны и приседания. Кэл автоматически запоминал имена — ему приходилось иметь дело с дюжиной клерков, слуг и торговцев, наполняющих его контору, а София, с улыбкой повторяя их имена, нашла для каждого несколько добрых слов.

Они просияли в ответ. У нее явно есть способность ладить с прислугой, решил довольный Каллум, пока Майкл брал его шляпу и перчатки. София пошла было наверх с Чиверс, но вдруг обернулась и распорядилась решительно:

— Пожалуйста, Хоуксли, подайте чай в гостиную через пятнадцать минут. В какое время вы хотите обедать, мистер Чаттертон? Или вы сегодня обедаете вне дома?

Он взглянул на нее. София стояла, полуобернувшись, одной рукой держась за перила, и вопросительно смотрела на него. Ждет, что он оставит ее в первую же ночь после свадьбы? И при этом сохраняет полное спокойствие и самообладание. Интересно, что она думает о нем?

— Я буду обедать дома. В семь тридцать, если это тебя устраивает, дорогая.

Она порозовела при слове «дорогая» и, кивнув, стала подниматься в сопровождении горничной.

Кэл стоял и смотрел ей вслед, пока она не исчезла. Жена и хозяйка — все было так неожиданно и приятно. Странная эта штука — судьба. Ведь если бы не кораблекрушение и не гибель брата, эта очаровательная и милая молодая женщина была бы его невесткой. Не женой.

— Сэр?

Кэл очнулся от глубокой задумчивости:

— Да, Хоуксли?

Тот сделал вид, что не заметил странного поведения хозяина, — он был хорошо вышколен и остался бесстрастным, не выказав удивления.

— Уилкинс ждет вас наверху, сэр.

Его новый камердинер, он в услужении у него несколько месяцев. Каллуму пришлось оставить своего личного слугу в Индии, тот был индиец и, разумеется, не мог бросить свою семью. И хорошо сделал — здесь он бы долго не выдержал. На корабле Кэл обходился без камердинера, обслуживал себя сам, а по прибытии в Англию постарался найти лакея, который понимает толк в одежде и вполне подходит на роль слуги одного из будущих директоров компании.

— Вы уже перенесли мои вещи из большой спальни и привели в порядок комнату на первом этаже? Отлично. Тогда попросите принести туда горячей воды.

Каллум поднялся на этаж выше, где была его спальня. Разумеется, он собирался регулярно посещать спальню жены, но не хотел врываться к ней в первую же ночь — нельзя же потворствовать своему желанию только потому, что она рядом и в его власти. Их будет разделять этаж, и это обеспечит ее покой, если его снова станут мучить ночные кошмары.

Уилкинс положил стопку чистого постельного белья и чопорно поклонился. Наверное, решил, что, поскольку теперь его хозяин женатый мужчина, такой статус требует большей формальности в отношениях. Каллум оглядел комнату. Она показалась ему довольно сумрачной.

— Ваши чемоданы уже здесь, сэр. Большой сундук мадам отнесут наверх, когда вы будете пить чай. Вам сейчас сменить белье?

Прежде всего ему хотелось принять прохладную ванну. Каллум скинул с плеч сюртук и критически осмотрел манжеты.

— Нет, это подождет, сделаешь, когда я буду переодеваться к ужину. — Он закатал рукава, увидев, что Эндрю вносит кувшин с горячей водой. — На вечер приготовь фрак, вечерние бриджи и полосатые чулки. — Он хотел подчеркнуть всю важность такого мероприятия, как первый совместный ужин мужа и жены. — И цветы в столовую и в комнату моей жены. Эндрю, вы займетесь этим немедленно.

— Сэр, я сейчас же отправлюсь в Шепард-Маркет. Прикажете розы? У них всегда есть розы из теплицы. — Слуга выглядел человеком, которому можно поручить такое ответственное задание.

— Они должны быть красивые и элегантные. Темно-розовые, если таковые будут. Цена не имеет значения.

Отдавая приказания и повязывая свежий шейный платок перед зеркалом, Каллум сам не понимал, что им руководит. Пытается ухаживать за новобрачной? Приносит своего рода извинения за свое поведение в Лонг-Веллинге, когда он напугал ее грубым натиском? Поймав взгляд слуги в зеркале, он поспешно согнал с лица озабоченное выражение. Какое это имеет значение? София довольна, и все пока идет гладко.

— Покупай цветы постоянно. На свой выбор, пока миссис Чаттертон не пожелает внести свои предложения.

В Индии цветы и гирлянды были в изобилии, их можно было купить за гроши. Но здесь они были роскошью, и София оценит эти знаки внимания, они ей покажут, что муж заботится о ее комфорте.

София сидела в гостиной, перед нею на столе были расставлены чайный сервиз на двоих, чашки, большой чайник, сахарница и прочее. Все должно было напоминать картинку домашнего уюта.

Она держалась несколько скованно, и Каллум, войдя, не мог понять почему.

Он сел напротив, принял из ее рук чашку чаю:

— Благодарю. Мне кажется, эта гостиная не очень уютна и пустовата. Странно, но раньше я этого никогда не замечал. — Он купил этот дом у такого же холостяка.

Возможно, ее присутствие и тот уют, который вносит в дом женщина, заставили его увидеть недостатки обстановки.

— Пожалуй. — Она задумчиво выловила ложечкой чаинку из своей чашки.

Может быть, переедем? Думаю, здесь легко найти новый дом. Ты можешь выбрать тот, что тебе понравится. — Ему явно хотелось ей угодить.

— Но нельзя же менять дома только потому, что кому-то не понравились обои, Каллум!

— Почему? Вот в Индии сменить дом легко, буквально по мановению пальца.

— Но мне нравится этот дом, — запротестовала она. — Просто мы не сами его декорировали и обставляли, поэтому он кажется чужим. Вот старый дом в Лонг-Веллинге, когда мы его приведем в порядок и обставим по своему вкусу, будет наш. — И вдруг он увидел, как ее щеки порозовели. Ему нравилось, когда она смущалась, а еще нравилось, что он способен заставить ее смутиться и похорошеть.

Она привязана к дому, где произошло их первое свидание наедине и где он продемонстрировал, что такое настоящий поцелуй, напугав и разозлив ее.

Не надо было упоминать о том доме, спохватилась София и поспешно добавила:

— Но я уверена, что и здесь мы скоро почувствуем себя как дома.

Он положил ногу на ногу, слишком тесные бриджи могли выдать направление его мыслей при упоминании Лонг-Веллинга.

— Ты можешь декорировать этот дом, как тебе угодно. Он должен выглядеть приемлемым для приемов гостей. — Лицо ее просветлело, и он понял, что угадал ее желание. «Так и продолжай», — одобрил он себя. До сих пор он был скорее требовательным, чем любезным. — Можешь и мою комнату переделать. Она мрачновата.

— Сколько ты думаешь выделить для этого средств?..

— Сколько потребуется. Я тебе доверяю, думаю, ты не станешь слишком роскошествовать, заказывая сервизы из драгоценного фарфора и кожаные испанские занавеси.

— Нет, хотя испытываю искушение сделать это. Подумать только — я теперь в Лондоне и могу выбирать все из самых модных журналов и каталогов. Непременно последую их указаниям. — Ее темно-голубые глаза смеялись, отчего у него внутри потеплело. Безусловно, он хотел эту женщину, кроме этого, она давала ему ощущение комфорта и спокойствия. — Когда мы отправимся по большим магазинам и выставкам?

Она хочет идти с ним? Конечно нет. Просто хочет выяснить, станет ли он контролировать ее покупки. Вот с Даном было бы весело и забавно бродить по аукционам и базарам. Но без него? Нет, пожалуй, это будет утомительно и вызовет слишком много воспоминаний.

Дан обожал этим заниматься, ему нравились вещи экзотические, он и сам любил показаться эксцентричным, выделиться среди друзей. Выбирал обои диких расцветок, совершенно непрактичные и дорогие вещи. Сейчас на его месте Дан непременно отправился бы с ней по магазинам, стал бы шутить и дразнить Софию, делая прозрачные намеки по поводу качества кровати и занавесей, покупал бы фривольные безделушки так, ради смеха. Но между ним и Софией нет такой близости, и Каллум не хотел испортить ей удовольствие своим равнодушием к подобным вещам. Пусть переделывает здесь все, как ей захочется, он не станет ее стеснять.

— Каллум? — Склонив набок голову, София смотрела на него вопросительно, губы ее были изогнуты в лукавой улыбке.

Речь шла всего лишь о походе по магазинам, но он почувствовал, будто сдает какой-то важный экзамен.

* * *

— Ты справишься одна, — наконец ответил он и поставил чашку на стол. — Я буду слишком занят, пусть дом будет в твоем полном распоряжении. Когда решишь поехать, возьми с собой кучера и горничную.

Улыбка ее пропала, радость от его щедрости немного поблекла. Кажется, он не придавал значения этому занятию и не собирался в нем участвовать, его вполне устроит ее решение, главное — создать приличное обрамление для приемов, что будет способствовать его карьере. Разумеется, поход по магазинам, хоть и без него, доставит удовольствие, тем более что она выберет себе полный гардероб, но ей будет одиноко. У нее нет друзей и похоже, что не будет — молодая жена из провинции без всяких связей и с таким занятым мужем вряд ли сможет их приобрести.

София спохватилась, что он заметит ее расстроенное лицо, и старательно натянула прежнюю улыбку. Но момент был упущен, он уже вновь стал недоступен и серьезен. О чем еще спросить? Он переложил на нее содержание дома, его переделку и уже тем более не станет обсуждать ее новые наряды. Она растерялась, не зная, о чем с ним говорить, он тоже молчал. Пройдет еще долгое время, прежде чем у них появятся общие интересы, например дети и их воспитание. Но до детей еще далеко, для этого многое должно произойти между ними во французской спальне наверху.

— Что-то не так, София? — Он недовольно нахмурился.

Урок на будущее — ей придется лучше маскировать свое настроение.

— О нет, все в порядке. — Она пыталась говорить с прежней беспечностью, но вышло немного фальшиво, и он удивленно поднял бровь, словно подозревая, что она что-то скрывает. — Пойду наверх, надо распаковать вещи. — Ей хотелось поскорей уйти.

— Не уверен, что ты должна заниматься этим в день своей свадьбы. Если бы не утомительное для тебя путешествие, я предложил бы сегодня вечером пойти в театр. Но…

Он встал и как будто навис над ней своей высокой фигурой, и сразу гостиная сделалась тесной. Ее глаза теперь невольно оказались на уровне его пояса, и она не могла не отметить, что он ожидает сегодня вечером в первую брачную ночь более приятного времяпрепровождения, чем поход в театр. Она поспешно вскочила, не заботясь о грациозности движений, совсем не в духе леди.

Щеки ее горели, и, понимая это, она краснела еще больше. Все последние дни она старалась не извлекать из уголков памяти воспоминания об их посещении старого дома в Лонг-Веллинге, отчаянно сопротивляясь им, — так ребенок скрывает зубную боль, чтобы его не отвели к дантисту. Глупое сравнение, ведь подчиниться Каллуму в постели вовсе не пытка. Наверняка все будет не так уж плохо. Но очень стыдно и неловко.

И снова затрепетала. От волнения? От страха? От нахлынувшей волны физического влечения, накрывшей ее вновь? Но леди не должны в браке получать удовольствие, так и мама объясняла. Надо просто выполнять супружеский долг, стараясь угодить мужу, и она будет вознаграждена появлением детей. Конечно, с любимым мужем это было бы намного приятнее. Но как сложится все с Каллумом, которого она фактически не знает, предположить трудно. Боязнь его разочаровать, стыд при мысли о том, что должно сегодня произойти, заставляли ее заранее волноваться.

— Но мне нужно выбрать вещи для ужина, а Чиверс не знает, что я захочу надеть. Надо достать мой туалетный набор, любимую ночную рубашку…

Увидев на его лице ироническую улыбку, она замолчала.

— Уверен, Чиверс сама догадается, что тебе сегодня понадобится ночная сорочка. — Эта улыбка. Она делала его моложе, и таким он нравился ей гораздо больше.

— О, конечно, но откуда ей знать, что я хочу выбрать?

«Господи, София, да замолчи же, ты уже погрязла во лжи и продолжаешь рыть себе яму».

— Ты готовила ее специально для своей брачной ночи? — не отставал Каллум. Он снова поддразнивал ее, как в детстве, и ей захотелось прежней легкости отношений, захотелось снова понимать друг друга, смеяться, шутить.

— Видишь ли, я вообще любила вышивание. Молодым девушкам, которые готовят себе приданое, не положено думать, какую именно рубашку она выберет…

Теперь София уже просто проваливалась в яму, которую себе выкопала. Сейчас он холодно осведомится, с кем она себя воображала в постели, когда вышивала розы, — своими бестактными замечаниями она заслужила насмешку. Он, наверное, считает ее полной дурой.

— Я буду очень осторожен, раз ты сама ее вышивала, — пообещал Каллум, и откровенная усмешка заставила ее покраснеть гуще.

— Благодарю. Тем не менее я должна взглянуть, что она делает. — И София встала, осторожно обошла его и двинулась к дверям.

Каллум поспешил открыть для нее дверь, и она выскользнула в коридор. Ей бы радоваться, что он собирается посетить супружескую постель. Пусть скорее свершится то, Что составляет одну из основных частей брака. Поднимаясь наверх, она думала, насколько его беспокоит тот факт, что она была невестой Даниэля. Что он сейчас испытывает?

«Ревность». Она даже остановилась на ступеньке, пораженная этой мыслью. А что чувствовала бы она, оказавшись на его месте? Если бы погибла ее сестра-близнец, обрученная с Каллумом?

Она испытывала бы ревность, потому что надо честно признаться: Каллум Чаттертон очень красив и необыкновенно привлекателен. Это уже ее фантазии. Мужчины не так сентиментальны, и, скорее всего, ничего подобного он не испытывает. Просто они женаты, он хочет спать с ней в одной постели, ему нужен наследник. К ней муж относится терпимо, но самое неприятное — она всегда будет напоминать ему о брате-близнеце.

Что и объясняло его сдержанность и холодность. «Но я не виновата». Ее охватило возмущение. Она не ждала, что он женится на ней, она сопротивлялась. Но он оказался настойчивым и самоуверенным, как все мужчины.

— Мэм? — Чиверс подняла голову от раскрытого сундука, с удивлением глядя на сердитое лицо хозяйки.

София поспешила успокоить ее улыбкой:

— Я пришла обсудить, что мы должны распаковать в первую очередь.

— Я все уже разложила по местам, мэм.

София огляделась. Действительно, красивая ночная рубашка, расшитая розами по краю декольте, лежала на постели. Все туалетные принадлежности аккуратно расставлены на столике перед зеркалом. Дверь в гардеробную была открыта. Очевидно, все ее остальные вещи уже находились там, кроме последнего чемодана, над которым сейчас и склонилась Чиверс. Виднелись выдвинутые ящики комодов и открытые дверцы шкафов. Все распаковано и разложено по местам.

— Вы прекрасно справляетесь, — сказала София. Но ее чуточку кольнуло, что горничная не дождалась ее распоряжений.

— Я надеюсь, вы будете довольны, мэм. Думаю, на вечер подойдет черное шелковое платье с жемчужной ниткой? Я отнесла его вниз, в прачечную, там с него паром сведут пятна.

— Прекрасно, спасибо, Чиверс. — Это было единственное приемлемое для вечера платье из всего ее гардероба, но горничная тактично сделала вид, что ей пришлось выбирать. — Мне придется проехаться по магазинам. Мистер Чаттертон собирается принимать гостей, мы будем выходить в свет, так что мне надо обновить гардероб.

Горничная оживилась и начала перечислять с деловым видом:

— В первую очередь вам нужны вечерние платья, мэм. Еще нужно купить пеньюары, костюмы для прогулок, белье, шляпы, пелерины, шали, жакеты, туфли, перчатки, сумки…

— О боже! Неужели мой гардероб совсем не годится, Чиверс?

— Он вполне удобен для незамужней леди, которая в трауре, мэм, — сказала горничная тактично. — Но не замужней дамы. Когда вы хотите отправиться за покупками?

— Мы начнем завтра, и, надеюсь, вы мне посоветуете, что выбрать.

— Я, мэм? — Закрыв крышку чемодана, она удивленно посмотрела на Софию. — Уверена, что леди из вашей семьи и ваши друзья…

— У меня их нет, я никогда не была в Лондоне раньше и ничего не знаю.

На лице горничной мелькнула жалость, и София только сейчас осознала, как она здесь одинока. Мама, все ее друзья и знакомые были сейчас далеко, и никого рядом, кому она могла бы довериться. А муж фактически незнакомец, хотя она знает его с детства. О, как бы ей хотелось иметь замужнюю подругу, чтобы с ней посоветоваться.

— Моя предыдущая хозяйка была большой модницей, — сказала горничная. — Я знаю все подходящие магазины, лучшую в Лондоне модистку, так что не беспокойтесь.

Она прошла в гардеробную и занялась работой.

— Вы не приляжете до ужина, мэм? А потом — горячая ванна, и я вас причешу.

Разумеется, ведь горничная знала, что сегодня у хозяйки первая брачная ночь, так что надо отдохнуть и потом принарядиться. Наверное, это обстоятельство приводило Чиверс в романтическое настроение. Софии полагалось находиться в волнении и ожидании.

— Да, именно это мне сейчас и нужно, — подтвердила она.

Глава 9

Часы пробили восемь, и Каллум отложил газету. Все равно он не прочел ни строчки, только делал вид, что читает, думая о будущем. Этот брак перевернет всю его жизнь. Он перенес шок после кораблекрушения и гибели Даниэля. После десяти лет жизни в Индии здесь, в Англии, все казалось чужим и непривычным. Утрату трудно было пережить, но он справился. Помогла новая работа, которой он отдавался целиком, не жалея ни сил, ни времени. Он старался изгнать из сердца жалость к себе. И поклялся больше не привязываться сильно ни к одному живому существу, чтобы не страдать потом от утраты.

Каллум, конечно, любил и старшего брата, Уилла. Если с ним что-то случится, он будет скорбеть и переживать, но это не станет потерей частички себя, своей души, как было в случае с Даниэлем. Он правильно сделал, женившись на Софии. Это его долг перед братом-близнецом. Но влюбляться и жениться по любви он не хотел, чтобы не стать вновь уязвимым для судьбы.

Но брак, даже по расчету, серьезное и глубоко личное решение. К Дану он был глубоко привязан, некоторые даже считали такую привязанность сверхъестественной, однако для близнецов это в порядке вещей. Теперь ему придется жить с женщиной, с которой он не имеет ничего общего, не знает ее мыслей, желаний — детство не в счет. Между ними нет духовной близости, той, что привязывает людей друг к другу тесными семейными узами.

Дверь открылась, и вошла София. Каллум так глубоко задумался, что не сразу заметил ее появление. Только когда она направилась к нему, он вскочил, бормоча извинения и комплименты. Его жена, надо привыкать к этому слову, выглядела прелестно.

— София, — он взял ее за руку и поцеловал в щеку, — ты выглядишь сногсшибательно. Тебе понравились розы? Я вижу, ты нашла им применение.

— Розовые розы в моем корсаже и прическе в сочетании с черным шелком действительно выглядит необычно.

Но Каллум видел, что она польщена его реакцией. Из драгоценностей на ней была скромная нитка жемчуга на шее и такие же серьги. Светло-розовые, до локтя, перчатки завершали наряд. Он оценил его — скромно, элегантно и утонченно.

— Спасибо за розы, какой приятный сюрприз. Я вышла из ванны и вдруг оказалась среди роз.

Воображение нарисовало ему розовую после ванны Софию в спальне среди букетов розовых роз.

— Я хочу во всем доставлять удовольствие своей жене, тем более что не очень ее баловал, будучи женихом. — Он увидел, как она вспыхнула, и подумал: едва ли при своей невинности и неопытности в любовных делах она уловила двусмысленность его слов. Или она не так уж несведуща, как ему кажется?

Оба замолчали, кажется, им нечего было сказать друг другу. Она стояла перед ним — можно сказать, незнакомка, он так мало знает о ней, у них нет ничего общего, за исключением воспоминаний о Дане. Но сейчас неуместно говорить о нем, это не тема для разговора перед первой брачной ночью, тем более для нее эта тема болезненная, в чем Каллум был уверен. Может быть, рассказать о своей работе в компании? Скорее всего, это ее утомит. И, как будто прочитав его мысли, она спросила:

— Ты завтра собираешься в офис? — София села посередине дивана и грациозным движением расправила складки юбки. Видимо, села так нарочно, чтобы он не занял место с ней рядом, подумал Кэл.

— К сожалению, придется пойти. — Он взял стул и сел напротив.

— Что-нибудь случилось? — И спохватилась: — Прости, я не хотела быть назойливой и вмешиваться в твои дела.

— Нет, нет, ты имеешь полное право меня спросить. Я сожалею, что не смогу провести завтрашний день с тобой, поверь, неотложные дела.

— О, не стоит жалеть, мне не придется скучать. Я должна отправиться по магазинам. — Она рассмеялась. — Надо обновить гардероб, а это потруднее, чем подбирать новую обстановку для дома. К тому же, уверена, тебя утомило бы это занятие. Чиверс прекрасно знает, куда нам поехать. Но все-таки я должна спросить тебя, какую сумму ты собираешься выделить на мои покупки, — ведь там будет много роскошных, дорогих вещей. Не хочу подвергаться искушению их приобрести.

Каллум успокоился. Кажется, ей нравится идея купить себе новые платья, и она нисколько не расстроилась, что он отказался при этом присутствовать. Он боялся надутых губ, но все складывалось как нельзя лучше. Горничная оказалась весьма осведомленной, поход по магазинам займет у них целый день. Слава богу, не придется услужливо топтаться около нее целый день.

— Я уже подумал об этом и сделал подсчеты. Вот, взгляни. — Он полез в нагрудный карман и протянул ей листок. — Сумма, которую я могу тебе выделить на новый гардероб, плюс карманные деньги и расходы на хозяйство.

Она взяла листок, взглянула и, немного подумав, спросила:

— Это на год?

— Нет, это ежеквартально. Разумеется, на переделку дома деньги будут выделены особо. Думаю, ты все обдумаешь, и потом мы вместе обсудим. Тебя устраивает?

— Это очень и очень щедро. Я не думала, что буду обходиться тебе так дорого. Кроме того, ты заплатил наши долги.

Он пожал плечами:

— Любая другая жена потребовала бы таких же расходов. Я и не рассчитывал жениться, а потом жить на бюджет холостяка.

— Нет, разумеется, — согласилась она, превратившись вновь в воспитанную благодарную леди, которая находится в предвкушении будущих покупок и приятного дня.

Как только она освоится, из нее выйдет отличная хозяйка. Естественная элегантность, прекрасное воспитание и редкое самообладание быстро помогут ей забыть провинциальный замкнутый мирок, в котором она жила.

— Ужин подан, мадам! — громко объявил Хоуксли, стоя в открытых дверях гостиной.

— Дорогая. — Каллум подал жене руку и провел в столовую, где усадил ее во главе стола. Потом занял место напротив, и они оказались далеко друг от друга. Длинный стол украшали продольные, искусно выложенные из цветов орнаменты. Надо не забыть поблагодарить Эндрю, ливрейный лакей был очень расторопен.

Каллум боялся, что во время этого длительного церемонного ужина придется судорожно подыскивать темы для разговора, но этого не понадобилось. София сама находила их, гладко и ровно переходя от замечаний о погоде к новостям из жизни королевской семьи, развлекала забавными случаями из сельской жизни своих соседей и знакомых. Наконец, спросила, в какое время он предпочитает завтракать.

Ужин прошел непринужденно, хоть и немного скучно. Каллуму показалось, что им искусно управляли. Односложно отвечая, он в это время раздумывал сначала о делах компании, потом увлекся про себя эротическими фантазиями. Когда был подан и обсужден десерт — миндальные тарталетки, София кивнула Эндрю, и тот отодвинул стул, помогая ей подняться.

— Оставляю вас с вашим портвейном, мистер Чаттертон.

— Я через мгновение присоединюсь к вам, миссис Чаттертон.

Кэл привстал со стула. Один стаканчик — и хватит. Накануне первой брачной ночи не стоит накачиваться портвейном.

Но он все тянул время, задумчиво крутил ножку рюмки в руках, смотрел на рубиновую искрящуюся жидкость и не мог подняться с места. Так распорядилась судьба: он наслаждается жизнью, а Дан мертв. И женщина, которая ждет его сейчас в гостиной, с такими воспитанными и благородными манерами любила раньше Дана, но получила его брата. Каллум залпом опрокинул рюмку и потянулся к графину. Его брачная ночь. Ну что ж, по крайней мере, он уверен в одном аспекте этого брака. Он ей не безразличен, и, когда он поцеловал ее тогда, в Лонг-Веллинге, София затрепетала в его объятиях, и это была дрожь желания, но не страха. Но она девственница, это несколько осложняет ситуацию. Пожалуй, надо еще выпить и подумать, как лучше с этим справиться.

София сидела в гостиной. Он не выполнил своего обещания присоединиться к ней немедленно. Она сидела в элегантной полутемной гостиной уже с полчаса, и постепенно в ней закипало раздражение. Чтобы успокоиться, она стала мечтать о его объятиях. Надо признаться, она ждала этого момента, хотя и побаивалась своей полной неосведомленности.

Да, она неопытна, и хорошо, если он не заметит ее страха и смятения, не надеется же он, что она получит удовольствие? Ведь Каллум считает, что она любила его брата. Она обманывает его, утаивая правду. Но не может же она открыться сейчас, когда он еще так скорбит по брату? Возможно, это оттолкнет его навсегда. Она помнила, как Каллум смотрел на портрет с изображением их всех троих. Нельзя вот так вдруг сказать, что она разлюбила Дана много лет назад. Но, ответив страстно на объятия Каллума сегодня ночью, она станет в его глазах либо изменницей памяти Дана, либо распутницей. И он заподозрит, что она вышла за него не по расчету, а просто влюбилась.

Часы пробили полчаса. Неужели это нормально для молодого мужа — сидеть и пить в одиночестве портвейн накануне брачной ночи? София встала, пересекла комнату и приложила ухо к закрытой двери в столовую. Услышала, как звякнула пробка графина. Она уже подняла руку и хотела постучать, но передумала. Нет, она не станет входить и спрашивать, когда он присоединится к ней. Она пойдет спать.

Звонить Чиверс не пришлось. Горничная была в спальне и, кажется, пребывала в большем воодушевлении от предстоявшего события, чем госпожа, судя по тому, как она суетилась, пытаясь ей угодить: расправила ленту в волосах, предложила немного духов, похвалила батистовую, вышитую розочками рубашку, поставила букеты роз по обеим сторонам кровати. София старалась не показать виду, что расстроена поведением молодого супруга, — не хватало еще сплетен среди прислуги.

Наконец, Чиверс оставила ее в покое, и София с облегчением откинулась на подушки.

— Утром я буду ждать вашего звонка, мадам. Принесу вам шоколад. Спокойной ночи, мадам.

Она осталась в одиночестве. Покорная молодая жена ждет появления мужа. Прошло десять минут. София решительно взяла книгу с прикроватного столика и открыла ее.

* * *

— Дорогая? — Она подняла глаза от книги и увидела, что он стоит на пороге в красном халате. Наверное, она зачиталась и не заметила, как он уже некоторое время наблюдает за ней.

— Каллум, — она вдруг заволновалась, отложила книгу, снова откинулась на подушки, приняла красивую позу и неловкими пальцами поправила ленту в волосах, — ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы полюбоваться тобой. Ты была очень увлечена. Что ты читаешь?

Он закрыл за собой дверь и стал одну за другой тушить свечи: на камине, на столе, оставив только две — над изголовьем постели. Тени сгустились вокруг, и теперь слабым мигающим светом была освещена лишь кровать — как островок, отрезанный от остального мира, погрузившегося в темноту.

— Роман. — Она отложила книгу на столик, сверху на обложку небрежно уронила платок. — Так, ерунда.

Он присел на край кровати, прижавшись ногой к ее бедру, и взял в руки книгу. При этом халат распахнулся, обнажив поросшую темными волосами грудь. София судорожно сглотнула комок в горле. Страхи и мрачные предчувствия вернулись снова.

— «Муж и жена, супружеские страдания». Автор миссис Бриджет Блюменталь, — прочитал он. — Чепуха, но, кажется, довольно увлекательная, я вижу, ты уже половину прочитала.

— Ты имеешь что-то против романов? — Она выпрямилась и приготовилась защищаться.

— Нисколько, я не из тех мужей, которые контролируют, что читает жена. Но название не вносит оптимизма, учитывая причину, по которой я здесь.

Глядя на его профиль, она не могла решить, серьезно он говорит или снова дразнит ее.

— Я решила, что ты не придешь.

— И от этой мысли испытала облегчение и взяла книгу.

Кэл встал и, повернувшись спиной, скинул с себя халат. Ее догадка оказалась правильной — под халатом ничего не было. Ее взгляд художника невольно скользнул по широким плечам, стройной талии и гладкой коже. Несколько небольших шрамов на левом плече и большая серповидная родинка на правом бедре. Она никогда раньше не видела голого мужчину. Он был очень похож на классические статуи в саду Холла, только под кожей, золотисто-желтой, перекатывались мышцы. Ей вдруг захотелось провести рукой по выпуклым ягодицам, и она так испугалась, что вцепилась руками в край покрывала. Он бы истолковал ее движение как нескромность, хотя в ней говорил художник.

Кэл начал поворачиваться, и она закрыла глаза. В отличие от статуй на нем не было фигового листка, этого зрелища ей не вынести. Кровать прогнулась под его весом, она подвинулась, давая ему место рядом, и машинально потянула за собой покрывало. Нужно что-то ответить, ведь он спрашивал, испытала ли она облегчение, думая, что он сегодня не придет.

— Облегчение? Конечно же нет. В конце концов, чем скорее все худшее случится, тем лучше.

Что она говорит? Наверное, это было не самое умное, что можно было сказать.

На другой стороне постели наступила тишина, потом он сухо ответил:

— Никогда раньше не спал с девственницей.

— Я так и думала.

Послышалось его дыхание, оказывается, он уже рядом, она не заметила, как это произошло. Открыв глаза, она сразу увидела его взгляд — в нем были вопрос и неприкрытое вожделение, потом он склонился и поцеловал ее так, как в Лонг-Веллинге.

«Он надеется, что мне, по крайней мере, не будет неприятно, когда мы станем заниматься любовью, и незачем притворяться, что я сама не жду этого». И она обняла его за шею, чувствуя сквозь тонкую ткань ночной рубашки ту часть его тела, которая сейчас выражала недвусмысленное намерение.

— Эта прелестная рубашка мешает мне, — пробормотал он ей на ухо, сопровождая слова ласковыми движениями языка.

— Постой, я сейчас избавлюсь от нее, если ты позволишь.

Он откатился в сторону и, улыбаясь, смотрел на нее, пока она боролась с рубашкой, краснея под его взглядом, не решаясь снять ее совсем.

— Ты надо мной смеешься, — сказала она сердито.

Я просто тобой любуюсь. Ты восхитительна.

И, как будто прыгая в ледяную воду, София стянула рубашку через голову и закрыла глаза.

Она услышала его возглас, что, вероятно, выражало вежливое восхищение, и он снова обнял ее. «Кажется, я ему нравлюсь. Во всяком случае, пока я делаю все правильно. Он ведь не думает, что я знаю, что делать дальше». Его тело было мускулистым, горячим, она вдыхала его запах, он снова прильнул к ее рту, и она перестала думать, просто прижималась к его гибкому сильному телу, — любопытство и природная чувственность подсказывали, что она все делает правильно. Ее душили нахлынувшие неясные желания, о которых она и не подозревала.

Поцелуй становился все требовательнее. Потом он стал целовать и ласкать ее грудь, и она сама уже не понимала, что делает, бормотала какие-то слова, стонала и ждала, задыхаясь, того, что должно было последовать и что она сама жаждала испытать. Но он снова прильнул к ее губам, а руки заскользили вдоль ее тела, и эта сладкая пытка, казалось, длилась бесконечно. Потом его руки дотронулись до внутренней стороны ее бедер, она выгнулась ему навстречу, торопя и вынуждая его, он приподнялся на руках, но она запротестовала, притягивая его снова.

— Что ж, чем скорее это произойдет, тем лучше… — вдруг пробормотал он, и неожиданно резкая боль пронзила ее, и она заметалась под ним, очнувшись от сладкого забытья, но он прижимал ее к себе и не двигался. — Худшее уже позади. Обещаю. Верь мне, София.

И хотя все ее тело напряглось и протестовало, она заставила себя подчиниться и вскоре поняла, что это терпимо. Но волшебство исчезло. Этот мужчина, который только что вошел в нее, показался ей чужим. Она, наверное, не любила его, не было больше ни любопытства, ни восторга. Она открыла глаза и увидела его лицо над собой, его глаза были закрыты, лицо искажено гримасой, похожей на страдальческую, дыхание шумно вырывалось из груди — толчками, в такт движениям. Незнакомец. И ее тело сразу напряглось, словно отторгая его, но она снова покорно обняла этого мужчину, прижала к себе, и, когда все было кончено и он лежал, переводя дыхание, она ощутила нежность к нему — это был ее муж, он стал ей близок, хотя чувство неудовлетворенности и разочарования осталось. Как и чувство стыда.

Глава 10

Он лежал на спине, глядя в потолок, пока дыхание приходило в норму. Все прошло лучше, чем он надеялся, и она даже отвечала на его ласки. Пока отношения далеки от идеала, но потом, когда они привыкнут друг к другу, понимание партнера придет.

Она от природы чувственна и быстро научится, как можно доставлять ему удовольствие. Он лежал, полностью расслабившись, вполне удовлетворенный их первым опытом. Но кажется, еще не совсем. Неплохо было бы повторить немного погодя. Каллум вынужден был признать, что никогда еще не испытывал такой полной близости с женщиной. Может быть, потому, что она была его женой и это придавало любви другой вкус. Ее нервозность, скованность вначале мешали, потом природный темперамент взял верх, она стала отвечать на его ласки, но испытала боль, и довольно острую, которую он ощутил как свою собственную, и это немного испортило удовольствие. Но потом она оправилась, и он уверен, что тоже доставил ей наслаждение.

Он с улыбкой повернул голову и посмотрел на Софию. Она поспешно отвернулась, но все же он успел заметить, как большая слеза катится по ее щеке.

— София! — Пораженный до глубины души, он резко сел на постели. Она повернулась на бок, поджала под себя ноги, как будто пытаясь от него спрятаться. — Да что случилось?

Она что-то невнятно пробормотала. Он склонился ниже, чтобы расслышать, но успел понять лишь последнее слово: «Даниэль».

— Что? — Он хотел объяснений, хотя и не ждал особенно, что она станет рассказывать сейчас о своих переживаниях.

Она тоже села, вытерла глаза тыльной стороной ладони и виновато взглянула на него, будто удивляясь самой себе:

— Я…

— Да что случилось? Что не так? — снова спросил он. — Я сделал тебе больно?

— Нет. — Она покачала головой. — То есть да, немного, но это не важно.

— Тебе понравилось? Я доставил тебе хоть немного удовольствия? — Впервые в своей жизни он задал такой вопрос, раньше он никогда не сомневался вообще. Но теперь перед ним была не просто женщина — его собственная жена.

Она низко наклонила голову, так что он не мог видеть ее лицо.

— Да, да, конечно.

— Ты произнесла имя Даниэля.

Она вдруг громко всхлипнула.

— Мне надо кое в чем тебе признаться. — И снова спрятала лицо.

— В чем? — Он пытался быть терпеливым, но резкий переход от полной расслабленности и удовлетворенного покоя до изумления и непонимания не очень-то этому способствовал.

— Я не любила Даниэля, — тихо произнесла она наконец.

Каллум понял, что смотрит на ее руки, которые судорожно комкали край покрывала.

— Я готов был услышать все что угодно, но такие… — сказал он спустя некоторое время.

— Я знаю. Я поклялась любить его вечно. И это было правдой. Но случилось так, что со временем я разлюбила его.

— Боже мой.

Она взглянула на него полными слез глазами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не зарыдать.

В интимном полумраке спальни ее голубые глаза казались темными и огромными.

— Я этого ждала. Теперь ты считаешь меня отвратительной лгуньей.

— Да нет. Послушай, я всегда считал вашу помолвку ошибкой — вы оба были тогда слишком молоды и не понимали, что делаете.

— Я помню, как ты тогда сказал мне: пройдет время, я вырасту и влюблюсь в кого-то по-настоящему. Но я только разозлилась, мне не понравилось, что ты вмешиваешься не в свое дело, читаешь нравоучение.

— Наверное, ты была права. Я все время разыгрывал из себя старшего брата, — признался он.

Проклятье! Все эти годы он заставлял Дана ей писать и чувствовал себя виноватым за то, что не смог заставить брата вернуться в Англию, жениться на ней, все это время…

— Почему ты не написала ему и не разорвала помолвку? — спросил он.

— Но как я могла? Во-первых, я поставила бы его в неловкое положение. И как бы я выглядела после всех обещаний, которые ему давала? Но поверь, в течение многих лет я не понимала серьезности проблемы. Если бы я знала, чем это кончится, то обязательно написала бы. Но я успокоилась, примирилась с положением невесты, меня оно устраивало, мне не досаждали, не твердили о необходимости выйти замуж или заняться поиском женихов. Я посвятила время рисованию, с головой ушла в любимое искусство.

— Искусство? — Неужели она считает искусством небрежные наброски углем и попытки изобразить с помощью нескольких мазков какой-нибудь натюрморт?

— О да. — Слезы высохли, она даже сделала попытку улыбнуться. — Это стало самой важной частью моей жизни. За исключением моей семьи. И теперь еще тебя, разумеется, — добавила она, а он отметил, что она вспомнила его в последнюю очередь.

— И у тебя все это время никого не было? — И Кэл не рассмеялся, увидев изумление на ее лице. Он еще не мог разобраться, что испытывает, услышав это признание. Знал только одно: он никогда не сможет сказать ей, что, по его мнению — а у него есть все основания так полагать, — Дан разлюбил ее, вероятно, еще раньше, чем она его.

— Нет. Я была ему верна.

Каллум был тронут искренностью ее слов. Дан, конечно, не был ей верен. Но никто бы не ждал верности при подобных обстоятельствах. Десять лет без женщины — это слишком. Кто поверит в такую ложь?

— Я не сомневаюсь. — Он взял ее руку. И сразу ее пальцы доверчиво переплелись с его пальцами. — Но ты выросла, превратилась в красивую женщину, и другие могли это заметить.

— Но где они, эти другие? Мы не могли позволить себе вывозить меня на лондонские сезоны невест, да и зачем это было делать — ведь я уже была помолвлена. Местное общество, за исключением Уилла, живет очень замкнуто. Все мои друзья живут в небольшом городке поблизости от нашего имения, но и там общество маленькое, несколько человек, и все знали, что я жду Дана. К тому же я ни разу не встретила мужчину, которого могла бы полюбить. — Она украдкой бросила на него взгляд.

— Да, весьма целомудренное поведение. — Что означает этот лукавый взгляд? Что она могла бы его полюбить, если бы встретила? Нет. Если она разлюбила его брата-близнеца, она не стала бы влюбляться в его двойника. — И когда ты поняла, что больше его не любишь?

— Когда получила письмо, в котором он писал, что вы оба собираетесь домой. А потом это кораблекрушение. Письмо пришло в тот день, когда произошла катастрофа. Я высчитала, что он послал его с более быстроходным небольшим судном, которое отплыло из Калькутты на несколько дней раньше.

Каллум вспомнил тот прощальный банкет почти год назад и разговор в резиденции губернатора, когда узнал, что Даниэль не предупредил Софию об их возвращении. Он сделал очередной выговор брату и буквально заставил его написать ей письмо.

— В ту ночь, когда я узнала, что Дан вернется через несколько дней, я окончательно поняла, что не хочу выходить за него. Что давно его не люблю.

— И ты бы сказала ему об этом?

Она растерянно посмотрела на него:

— Я не знаю! Я никогда об этом не думала. Не думала всерьез. Знала только, что дело зашло слишком далеко, чтобы сделать такое признание и разорвать помолвку. К тому же мы так погрязли в долгах, что я не осмелилась бы отказаться.

— Все было так плохо? А я и не догадывался.

— О да, это было ужасно, хотя наши кредиторы не очень донимали нас, зная о моей помолвке. Они понимали, что потом им заплатят.

— И когда ты услышала о кораблекрушении и гибели брата, то поняла, что твоя семья попала в долговую яму?

Неудивительно, что она была в таком отчаянии, узнав о гибели брата, хотя и не любила его. Даже сквозь пелену собственного страдания он все-таки заметил тогда ее затравленный, взгляд.

— Да, я чувствовала и сейчас чувствую себя виноватой, что в такую минуту думала о своем положении. Но что толку жалеть теперь о прошлом? Поздно, и никому не поможет.

— Ты могла попросить помощи у брата. Уильям бы что-нибудь предпринял, — заметил Кэл, но она лишь крепче сжала его пальцы. — Гордость?

Она кивнула:

— И вина перед Даном.

— И что бы ты стала делать, если бы и я не вернулся домой?

— Я уже говорила тебе: нашла бы работу. Конечно, пришлось бы продать дом. Мама стала бы жить с Марком, когда он получит приход.

— На твоем месте я бы вцепился в возможность выйти удачно замуж и не стал бы так долго сопротивляться.

— Вряд ли, — возразила она. — Ты бы гордо вскинул голову и отказался. Ты можешь представить, что женишься на женщине из-за ее денег?

— Это разные вещи.

— Да, — слегка улыбнулась София, — я это тоже обнаружила. Но не в этом дело, разве ты не понимаешь? Мы говорим совершенно о другом. Я тебя обманула, не сказала, что давно разлюбила Даниэля. А ты чувствовал долг перед братом и поэтому решил жениться на мне. Я должна была поступить честно перед ним и освободить его от клятвы еще много лет назад.

— Но это было нелегко?

Как странно, он не чувствует гнева. Она нарушила слово, разлюбила его брата и за все годы не удосужилась сообщить ему об этом. А теперь вышла за него, чтобы спастись от кредиторов. Он просто обязан разозлиться.

— Ты, наверное, долго раздумывала, прежде чем мне признаться, — проговорил он. Может быть, поэтому он и не сердится? Она не ухватилась за его предложение, она сопротивлялась.

— Я выполнила долг перед моей бедной семьей и сделала что могла — вышла замуж.

— И ты, не зная меня совершенно, не говоря уже о чувствах, которые у тебя отсутствовали, вышла за меня из-за долга перед семьей, — подытожил он.

— Мне надо было сразу признаться тебе, сейчас я это поняла. — Вид у нее был несчастный. — Надо было не мучиться угрызениями совести, а прямо все сказать. По крайней мере, ты бы знал, что тебе можно не жениться на мне.

— Чепуха, — бросил он. — Мне нужна была жена, и я нашел ее. Мы поладим. Не так уж важно, что произошло до этого. Я не стану оглядываться назад и тебе не советую. — Он понятия не имел, что надо сказать в таком случае. Нельзя быть жестоким. Это Кэл хорошо понимал — ведь теперь она его жена и в радости, и в горе.

Он снова пожал ее руку и встал с кровати:

— Я тебя оставлю, ты, должно быть, устала.

София тоже села и, придерживая на груди простыню, смотрела, как он надевает халат, ее темно-голубые глаза еще больше потемнели. Она была сейчас очень красива. И желание вновь охватило его, но он решительно затянул пояс халата. Он не станет больше заниматься с ней любовью, не сейчас. До тех пор, пока он не обдумает все, что произошло. В его мозгу бился единственный вопрос: «Почему я не обижен за Даниэля?»

— Каллум?

— Да?

— Нет, ничего. Спокойной ночи.

Вот уж в чем он не был убежден, закрывая дверь спальни.

На следующее утро Кэл сидел в столовой, расправляясь с огромным бифштексом, когда София спустилась вниз. Хоуксли широко распахнул перед ней дверь, Марк поспешил отодвинуть стул, и она, поблагодарив, села, старательно избегая взгляда мужа.

— Доброе утро, София.

С одной стороны от его столового прибора лежала сложенная газета, с другой — пачка писем. Он не занимался почтой и не читал газетные новости, очевидно желая с ней поговорить.

София старательно улыбнулась, гоня прочь мысли о том, что слуги, вероятно, слышали вчера, чем занимались господа, и что Каллум, вероятно, думает об этом же. Со временем эта неловкость пройдет, но сейчас ей было не по себе. В определенный момент она громко вскрикнула. Что, если все слышали?

А может быть, она ошибается, и он совсем не вспоминает о ночной близости. Скорее всего, его мысли заняты ее предательством, тем, что она открыла ему правду только после свадьбы.

— Доброе утро, — ответила она. — Кажется, день обещает быть хорошим. Да; мне кофе, спасибо, Майкл.

— Для тебя есть почта. — И, увидев, как она растерянно моргнула, он протянул ей три письма. На одном конверте она узнала почерк матери, другие были от друзей из Сент-Элбанса. — Хоуксли, проследите, чтобы в следующий раз почту для миссис Чаттертон отдавали ей лично.

— Слушаю, сэр.

О, вот это великодушный жест! Большинство мужей предпочитали, чтобы вся почта проходила через них. София поблагодарила его улыбкой и, встретившись с ним взглядом, вдруг покраснела и отвела глаза. Он покинул ее ночью и не вернулся утром. Хотя он вел себя очень великодушно, был с ней мягок после ее признания, но, несомненно, разочарован в ней.

Ее язык как будто прирос к нёбу. Ей следовало сказать ему еще тогда же, ночью, что она делала все, чтобы он остался доволен, что ей самой было приятно и что она благодарна, что он, а не Даниэль взял ее в жены. Но после ее признания все слова казались ненужными и запоздалыми.

И само признание вышло скомканным и неловким, теперь он сделает вывод, что его жена лгунья и ей нельзя доверять.

Пожалуй, не стоит объяснять ему свои чувства теперь, это может вызвать непонимание и отторжение. Мама говорила, что мужчины не любят обсуждений и долгих объяснений в постели после того, как становятся мужьями. Ну а днем это прозвучит просто неприлично — от нее ждут благовоспитанной сдержанности. Поэтому лучше хранить в себе воспоминания об интимных минутах близости и надеяться, что, может быть, все снова повторится.

Майкл поставил перед ней тарелку с яичницей с беконом, и она начала есть, вдруг ощутив зверский голод. Каллум, закончив, отодвинул от себя пустую тарелку:

— Мне сегодня придется поехать на Лиденхолл-стрит. Боюсь, что вернусь только к ужину.

— На Лиденхолл-стрит находится Восточная Индийская компания, да? — вспомнила она. — Я прекрасно понимаю, что у тебя много работы.

Очень хорошо. У нее будет достаточно времени, чтобы осмотреть дом, поговорить с прислугой и почувствовать себя не гостьей, а хозяйкой в доме.

— Мы обсудим меню с миссис Датчетт. Ты на этой неделе будешь часто ужинать дома?

— Пока не знаю. Раньше я редко ел дома, как все холостяки. Но теперь я женат, и мне будет приятно ужинать с тобой вместе в домашней обстановке.

Только придется время от времени приводить коллег, мы будем работать здесь по вечерам. Надеюсь, кухарка справится и, возможно, выкажет способность к импровизации.

— Вряд ли она захочет готовить твоим гостям восточные блюда. Индийская кухня очень отличается от нашей. — София чувствовала, что ей придется столкнуться с недовольством миссис Датчетт.

— Разумеется, я не жду от нее таких подвигов. Скажи, что, если я приведу гостей, ужин может быть неформальным. Так ей будет легче?

— Думаю, да.

София сделала знак лакею налить еще кофе им обоим. Каллум привык к холостяцкой жизни. Они с Даниэлем могли вести себя как им заблагорассудится и не требовали от индийской прислуги церемоний. Но в Англии все по-другому, и очень скоро сказанное здесь достигнет ушей миссис Датчетт. Софии потребуются значительные дипломатические способности, чтобы успокоить экономку.

— Прибыли визитные карточки для мадам, сэр, — доложил Хоуксли.

Каллум взял с серебряного подноса твердый картонный прямоугольник, посмотрел, одобрительно кивнул и передал Софии:

— Посмотри. Здесь подтверждается, что мы женаты.

Миссис Каллум Чаттертон

Хаф-Мун-стрит и Лонг-Веллинг-Мэнор, Хартфордшир

Карточка с золотым обрезом выглядела элегантно.

— О! Благодарю. — Они понадобятся ей, когда она будет наносить визиты без мужа. Дома ее имя было вписано в карточку матери, и теперь впервые она имела свою собственную.

Но кого можно навестить в Лондоне? У нее здесь ни одной знакомой души.

— С твоего позволения — я отбываю. Предоставляю тебя твоим письмам.

Он встал и склонился над ее плечом, она повернула голову, и он удивил ее, поцеловав в щеку. Она ощутила прикосновение его гладко выбритой кожи — она пахла кастильским мылом, чуть-чуть сандаловым деревом. Никакого следа ночного запаха разгоряченного мужского тела, но тем не менее все ее существо немедленно отреагировало даже на такое мимолетное прикосновение.

— До свидания. — Она надеялась, что волнение не отразилось на ее лице и дворецкий ничего не заметил. — Удачного дня в Сити.

Он скроил шутливую гримасу, она улыбнулась, и он ушел, оставив ее одну в большом незнакомом доме. Ее собственном доме, с ее слугами. Первый день замужней дамы.

Она пила кофе и слушала доносившиеся до нее звуки. Шум колес по мостовой, обрывки разговоров прохожих, вот кто-то пробежал вниз по каменным ступеням, ведущим в подвальное помещение, откуда был вход на кухню. Потом услышала голос Каллума, он что-то сказал дворецкому, хлопнула входная дверь. Она заметила, что Майкл переминается у буфета, ожидая ее приказаний.

Ей придется поскорее наладить все это хозяйство, привести в движение и управлять им. Ее муж — деловой и очень занятой человек, у него много забот, ему требуется уход и комфорт. А потому дом должен быть в идеальном состоянии, управляться незаметно для него, как хорошо отлаженный механизм. Она справится, хотя пока не знает пристрастий и привычек своего мужа. Итак, первая задача — устроить быт, свить семейное гнездышко, а уж потом она займется налаживанием связей, станет строить новую жизнь.

— Майкл, пожалуйста, передайте миссис Датчетт, что я жду ее в гостиной через полчаса.

Кажется, ее голос прозвучал достаточно уверенно, и оставалось лишь надеяться, что она найдет общий язык с экономкой. До ее появления София успела еще раз пробежать глазами список неотложных дел и расчетов, показанный миссис Датчетт.

Появилась экономка, и, поговорив с ней минут десять, София составила о ней первоначальное мнение. Особа весьма приятная, знающая свое дело и достойная. Она доложила хозяйке, какие закупки необходимо сделать в первую очередь для кухни и буфетной, объявила, что помещение для прислуги и кухня вполне ее устраивают, и согласилась на жалованье, предложенное Софией, потом спросила:

— Часто собираетесь устраивать приемы, мэм?

— Вероятно. Но это не сразу, а пока время от времени мой муж будет без предупреждения появляться вечером с коллегами. В таких случаях ужин может быть неформальным, на ваше усмотрение. Это вас не очень затруднит?

— Нет, мэм. Если будет достаточно продуктов в буфетной и кладовой, чтобы срочно приготовить дополнительные блюда. А пока составим меню на неделю.

Прекрасно. София с облегчением вздохнула, она боялась, что экономке это не понравится.

— Вы сможете приготовить индийские блюда, миссис Датчетт?

— Нет, мэм. — Она округлила глаза, потом озабоченно нахмурилась. — Припоминаю, что в моей кулинарной книге есть рецепт соуса карри. Кажется, индийский.

Когда миссис Датчетт ушла, София отправилась изучать свои новые владения. Ее спальня и туалетная с гардеробной очень удобные. Нужно только обновить краску, купить новые занавеси, как и в комнатах на нижнем этаже, в холле.

Остается кабинет Каллума и его спальня. Двери туда были не заперты, и он не говорил, что ей нельзя туда входить. Сердце у нее быстро забилось, когда она повернула ручку двери, словно входила в комнату Синей Бороды.

Глава 11

Его камердинер уже распаковал и разложил по местам вещи хозяина, в комнате было прибрано. Каллум внес свою индивидуальность в обстановку в гораздо большей степени, чем она в своей комнате. Камердинер Уилкинс ушел к сапожному мастеру с поручением, и она могла не бояться, что ее застанут здесь врасплох. На туалетном столике набор серебряных щеток, серебряное блюдо для заколок для галстуков и запонок, несколько коробочек с фамильным гербом на крышке. Наверное, привез их из Холла, потому что его вещи пропали в море.

В ее комнате в сундуке лежало приданое, где на всех вещах был вышит герб Чаттертонов. Хорошо, что она тогда не послушалась совета матери и не добавила буквы Д и С, теперь эти вещи вполне можно было использовать — они не вызовут неприятных мыслей у Каллума, не станут напоминанием о возможной свадьбе с ее братом.

София двигалась по комнате, дотрагиваясь до книг, многие из них, еще не разложенные, аккуратными стопками лежали на столе и на полу. На ночном столике она увидела пачку бумаги и карандаш — возможно, посреди ночи к нему приходили мысли, которые требовалось немедленно записать. На стене висела картина с изображением фамильного поместья Флэмборо-Холл, на другой — уменьшенная копия картины с изображением трех братьев, оригинал которой висел в кабинете Уильяма над камином.

Она вновь увидела веселую мальчишескую улыбку Даниэля; даже на этой копии заметна разница между ним и серьезным, задумчивым Каллумом. Именно таким она и помнила Даниэля, вероятно, с годами он изменился. Каллум возмужал, его черты стали резче и жестче, и он уже не был похож на того серьезного юношу на картине. Она дотронулась до щеки Дана на портрете:

— Мне так жаль, Даниэль. Прости, что разлюбила тебя, прости.

В комнате было множество предметов, привезенных из Индии. Каллум, вероятно, присылал их домой в течение многих лет. Она взяла маленький мыльный камень в форме божества с головой слона, его подставка из слоновой кости была украшена богатой резьбой. Везде расставлены маленькие, украшенные эмалью коробочки всех цветов, легкие, будто сделанные из папье-маше.

Домашние туфли без задников у постели, с рисунком из цветной кожи, с загнутыми вверх носами, халат в изножье кровати — не тот, в котором она видела мужа сегодня ночью, а роскошный, из плотного хлопка, затканный синими и черными цветами. Каллум в нем выглядит, наверное, как восточный принц. Воспоминания о прошедшей ночи нахлынули, внутри у нее потеплело, и вновь захотелось рассказать ему, что она чувствует к нему. Вдруг, повинуясь импульсу, она отвернула покрывало и провела рукой около подушки — ночной рубашки не было, очевидно, он спал голым. И она тут же, словно ее поймали на чем-то запретном, вроде подглядывания в замочную скважину, отдернула руку и отошла от кровати.

Но заставить себя покинуть спальню не смогла. Как будто предметы его туалета и личные вещи могли открыть внутренний мир мужчины, за которого она так поспешно вышла замуж и который стал ей очень близок, ответить на вопросы, которые она не осмеливалась задать ему.

Целый ряд бутылочек из цветного стекла на туалетном столике. Она открывала пробки и вдыхала ароматы. Узнала сандаловое дерево, другие были незнакомы — пряные, будоражащие воображение.

В шкафу несколько сюртуков и жилетов траурных цветов. Верхняя одежда из шерсти прекрасного качества, жилеты из шелка. Он был вынужден носить траур, но теперь может позволить цвета, которые ему нравятся, и купит другую одежду — модного покроя и расцветок.

В ящиках комода стопки белых рубашек, все из прекрасного льна, муслиновые шейные платки, носовые. Все новое и отличного качества. Она трогала вещи. Гладила, вдыхала запах кожи и крахмальной свежести. Выстроились в ряд шляпные коробки, коробки с блестящими сапогами и вечерними туфлями. Он, оказывается, любил пройтись по магазинам.

София еще раз осмотрелась. Все ли она оставила как было? Он не должен догадаться, что она была здесь.

Кабинет, смежный со спальней, был полной противоположностью прибранной аккуратно спальне. Здесь Уилкинс не имел власти. Множество книг, только некоторые на полках, остальные на полу и на столе. Канцелярские принадлежности, еще в коробках, оттуда выглядывали ручки, чернила, мелки, квадратики акварельной краски, рассохшейся и ломкой.

Стояла чертежная доска, на ней прикреплен чистый лист бумаги. Некоторое время она смотрела на нее, потом пальцы ее нетерпеливо задвигались, захотелось схватить карандаш или краски, все, чем можно рисовать. Она решительно отошла, чтобы не поддаться искушению.

На одной стороне стола — стопка документов, прижатая мраморным тигром. На другой — папки, письма, уже положенные в конверты и готовые к отправке.

Она постояла около стола и огляделась. Здесь она не осмелилась ничего трогать. На столе не хватало промокательной бумаги. Надо проверить списки покупок, приказать камердинеру, чтобы он внимательно следил за запасами чернил и бумаги. Каллум знал многих людей в Лондоне, об этом говорила кипа корреспонденции. Его работа заключалась в поддерживании многочисленных контактов. Скоро он обзаведется в Лондоне необходимыми друзьями, а значит, и она тоже.

После ланча она отправится по магазинам. Сумма, выделенная ей на расходы, превзошла самые смелые ожидания, она может покупать вещи в самых модных и дорогих магазинах, о которых раньше только слышала, но никогда не думала, что станет делать там покупки. Все случившееся казалось сном. Продолжать себя жалеть в такой ситуации было просто нелепо.

Каллум откинулся на спинку сиденья в наемном экипаже и расслабился. Был час пик, и в тесном оживленном потоке между Сити и Мейфэр движение почти остановилось. Этот потрепанный, пропахший пылью экипаж представлял собой спокойную нейтральную территорию между двумя полями сражений — Восточной Индийской компанией и его домом.

В компании он уже почти разобрался с делами, понимая, что если много трудиться, не жалея сил и времени, то можно вполне справиться на новом месте. Первые недели его проверяли, просматривали все доклады и отчеты, оценивали, вместе восстанавливали информацию, пропавшую после кораблекрушения, результаты работы и его, и Даниэля. Сверяли с мнением старших по рангу представителей компании, уцелевших во время кораблекрушения. И наконец, предложили ему пост, весьма и весьма высокий и достойный. Он даже не надеялся получить такой.

Ему было необходимо сосредоточиться на собраниях, деловых переговорах, обсуждениях, хотя в то время он был еще и физически и духовно нездоров. Впрочем, именно почти круглосуточная занятость и помогла ему отвлечься. Его серьезное отношение к делу, очевидно, и заставило руководителей компании предложить ему эту должность.

Сейчас он делил офис с другим сотрудником, но у него был свой клерк. И, бросая самому себе вызов, он решил усовершенствовать работу так, чтобы получать максимальную прибыль на вверенном ему участке. Он не сомневался, что справится с работой. Разумеется, приятно быть богатым человеком. Он и сейчас неплохо обеспечен. И все же… Превратить два имения, старые и запущенные, в достойные, не задумываясь о расходах, отбирая только самое лучшее для их реставрации, — совсем другое дело. Возможно, со временем он приобретет титул.

Теперь вторая часть битвы — его брак и что он может ему принести. И здесь были свои подводные камни. София сделала признание так неожиданно и в такой неподходящий момент — он не успел еще остыть после их первой близости, — что он был просто ошеломлен. Оказывается, она не любила Даниэля. Какая-то часть его была возмущена подобным отношением к брату, хотя он понимал, что его возмущение несправедливо. Он уже достаточно выздоровел после трагедии, чтобы ясно видеть картину со стороны — его брат давно разлюбил Софию, и было бы лицемерием обвинять ее в том же самом.

За исключением одной маленькой детали: из них двоих именно она могла бы разорвать помолвку, не вызывая скандала и не принеся брату бесчестья.

Но она этого не сделала. Хотя… хотя если бы она порвала с Даниэлем, то сейчас не стала бы его женой. Он не смог бы сделать ей предложение. Он должен был разозлиться на нее, но почему-то этого не произошло. Наоборот, в его душе появилось чувство странного удовлетворения. Неужели он обрадовался, что она не любила Даниэля? Абсурд. Ведь тогда выходило, что он сам ее любит.

Погода стояла приятная, гармонируя с его настроением. Кажется, София совершенно не расстроилась утром, что он покидает ее на целый день. Когда он поцеловал ее в щеку перед уходом, то почувствовал, как она напряжена. И тогда вдруг нахлынуло непреодолимое желание, сумасшествие — поднять ее со стула, схватить в объятия и поцеловать по-настоящему, страстно, прямо на глазах у изумленных и шокированных слуг.

Может быть, он был слишком настойчив и бестактен ночью. Это был ее первый опыт, она наверняка испытывала стыд и неловкость. Это была ее первая ночь, и он знал, что причинил ей боль. И теперь его долг и приятная обязанность сделать так, чтобы она с каждым разом получала все больше удовольствия и радости от их отношений.

Никогда еще выполнение долга не было таким приятным, и утром ему хотелось немедленно вернуться и снова заняться с ней любовью. Чтобы отвлечься, он начал производить в голове расчеты торговой сделки. К тому времени, когда карета доставила его к дверям дома, он почти обрел хладнокровие.

— Мадам в гостиной, сэр, — сказал Хоуксли, принимая у него шляпу и перчатки. — Ужин в восемь, если вас это устроит.

— Как скажет миссис Чаттертон. Пришлите мне горячей воды и Уилкинса. Я приму ванну и побреюсь.

Кэл остановился на пороге. Комната выглядела точно так же, как он оставил ее утром, но он интуитивно почувствовал, что кто-то здесь побывал. Наверное, одна из служанок вытирала пыль. Или Уилкинс пытался снова навести порядок. Во всяком случае, у него остался какой-то осадок.

Он открыл дверь в кабинет. Кажется, все на своих местах. Закрыл глаза и втянул носом воздух. В Англии в домах пахло совсем по-другому. Странно, хотя в Индии он привык к сильным ароматам, но все же уловил слабый розовый аромат духов Софии. Быстро же он определил ее запах, и, странное дело, впервые запах женских духов оказывал на него такое воздействие. И вдруг между ковром и чертежной доской он заметил на полу отпечатки маленьких туфель на каблуках. Что она говорила вчера ночью о своем увлечении искусством? Она рисует. Это важно для нее? Он помнил, как в юности ее пальцы вечно были измазаны мелом или углем.

Он прошел в спальню, принял ванну, переоделся, не переставая думать о ней.

— Я должен вам доложить, — недовольно поджал губы Уилкинс, помогая ему одеться, — кто-то из прислуги приходил сюда и рылся в вещах.

— Рылся в вещах? Где? — Кэл выбрал шелковый платок и стал завязывать на шее.

— В ваших рубашках и друг их вещах, сэр. Я знаю до мельчайших признаков, в каком положении их оставил. И каждый ящик я всегда задвигаю до конца. Кто-то выдвигал их, правда, постарался, чтобы все выглядело как было.

— Но ничего не пропало, надеюсь? — Камердинер покачал головой. — Тогда не о чем говорить. Может быть, миссис Чаттертон проверяла запасы постельного белья.

Уилкинс был хорошо вышколен и промолчал, но выражение его лица ясно говорило, что он думает о женах, сующих нос не в свое дело.

Как интересно, Каллум был заинтригован. Он вдел бриллиантовые запонки и поправил манжеты. Значит, София рассматривала его комнату, его вещи… И вдруг осознал, как же мало она знает о нем и его жизни. Ведь она была не только женщиной, его женой, воспитанной молодой леди, еще она была невестой его брата, которого разлюбила. О чем она думает, что творится в ее голове?

Каким человеком в ее глазах предстает он сам? Что вообще она думает о нем?

Прошел уже час, как Каллум вернулся домой. София рассеянно делала стежки, воткнула иголку в рукоделие, больно укололась и в сердцах, забыв, что она теперь хозяйка дома, воскликнула:

— О, проклятье! — И засунула палец, на котором выступила капелька крови, в рот, чтобы не запачкать рукоделие. В это время появился Каллум:

— Что случилось?

Ну вот, теперь она разрушила образ примерной жены, ожидающей своего мужа с работы. Она вынула палец изо рта и, держа его подальше от своего нового платья, стала лихорадочно рыться в своем ридикюле в поисках платка. Он протянул ей свой.

Я тут вышивала и уколола палец. Спасибо, Каллум. — И, обернув платком палец, спросила:

— Как прошел день? — Он не был похож на человека, который провел целый день, согнувшись над письменным столом, или сидел часами на утомительных собраниях. Впрочем, она понятия не имела, в чем заключается его работа.

— День прошел неплохо. — И добавил: — Красивое платье.

Он с интересом оглядывал ее элегантное вечернее платье из шелка цвета янтаря с коричневыми лентами. На нем был надет вечерний костюм, и ее вновь восхитила его стройная фигура, и она чуть покраснела, вспомнив сильное упругое тело, которое ночью обнимала и прижимала к себе.

— Не слишком ярко? Я немного колебалась, но от этого платья отказались, а мне оно подошло идеально. Модистка предложила, и я купила. Остальные придется подождать, пока выполнят заказ. — Она нервничала и поймала себя на болтливости.

— Тебе очень идет. Немного мрачноваты ленты. Но их можно заменить на что-то другое, например кружева. Или это нарушит стиль?

Его озорная улыбка. Боже, она сводит ее с ума! Сердце Софии часто забилось, она взглянула на него и тоже улыбнулась. И только сейчас поняла, как волнуется.

— Разумеется, можно, вы, кажется, хорошо разбираетесь в дамской моде, сэр.

Она хотела пошутить, но вспомнила, что у него не было сестер и он десять лет не был в Англии. В Индии у него были женщины, за которыми он ухаживал, и, разумеется, любовницы. Она покраснела, и улыбка исчезла. Он, вероятно, понял причину замешательства — этот человек читал ее мысли, как открытую книгу.

— Немного, — ответил он. — Я имел возможность восхищаться нарядами дам, но мода приходила в Индию спустя года два. Кажется, ты имела в виду, что я покупал платья своим любовницам. Отвечаю — нет, никогда. — Он немного помолчал. — Женщины в Индии всегда предпочитали шелк.

Перед ее глазами возникла картина: Каллум в роскошном халате раскинулся на диване, как восточный вельможа, в окружении молодых красавиц с золотистой кожей, длинными черными волосами и темными глазами. Она вспомнила халат и домашние туфли в его спальне. Где-то София слышала, что восточные компании поощряют связи и браки с местными женщинами, но почему-то она не относила это ни к Даниэлю, ни к Каллуму.

На выручку пришла гордость.

— Охотно в это верю, — натянуто улыбнулась она. — В том климате женщинам нет нужды кутать себя в шерстяные жакеты и закрытые платья. Тем более в Индии в изобилии тонкие красивые ткани, а покрой платьев простой, с восточным колоритом.

Он прищурил глаза, и она поняла, что он специально дразнил ее, не понимая, какая муха ее укусила. Но София уже не могла остановиться.

— Может быть, ты вез ее с собой? Твою временную любовницу? — спросила она. — И бедняжка утонула? — И сама поморщилась, потому что услышала, как грубо и жестоко прозвучали ее слова. Если у него и была любовница, то это означало лишь то, что он способен на эмоции.

— Нет. Но нам не следует обсуждать такие вещи. — Он прошел в столовую и налил себе вина.

— Почему? Я больше не маленькая провинциальная девственница. И ты сам начал этот разговор.

Он поднес стакан к губам. Она видела его профиль — на лице ни малейшей улыбки.

— И пожалуйста, налей мне тоже вина.

— Я расстался с моей любовницей в Калькутте. И больше никого не заводил. Ты удовлетворена? И может быть, теперь сменим тему?

— Разумеется, если тебе неловко говорить об этом. — Она взяла протянутый ей бокал, старательно избегая прикосновения его пальцев. — Благодарю.

— Ты имеешь в виду другое: хочешь сказать, что у меня нечистая совесть. Но это не та тема, которую обсуждают с женой. — Она демонстративно подняла бровь, надеясь, что при этом выглядит невозмутимо и элегантно. — Ты что, ждала, что мы с Даниэлем жили как монахи?

— О, разумеется, нет! Я предполагала, как могут себя вести холостые джентльмены, в то время как незамужние женщины должны хранить целомудрие и ждать, когда эти джентльмены явятся домой. Мужчины могут позволить себе то, чего никогда не простят незамужним женщинам.

Она солгала. Дело в том, что когда она повзрослела и получила представление о таких вещах, то никогда не думала подобным образом о Даниэле, потому что уже разлюбила его, он был ей безразличен.

Но почему-то ее задело, что у Каллума была любовница, хотя она знала, что мужчины считают это в порядке вещей.

— Но и возвращение домой не гарантирует верности, я это тоже поняла.

— Вот как?

Он сел в кресло около незажженного камина, и София видела в зеркале его спину. Вся его напряженная фигура говорила о том, что разговор ему неприятен. Она сделала глоток вина.

— Ты думала, что по возвращении в Лондон я завел себе любовницу?

— Нет. Я понимаю, что для этого ты был слишком занят. Это требует не импульсивного, а продуманного решения. Как, например, выбор породистой лошади, то есть это своеобразное вложение денег.

— Давайте внесем ясность, миссис Чаттертон. Когда я женился, то принес клятвы верности. Я тебе верен, и, будь у меня ранее связь, я бы покончил с ней. Если для тебя после моего пояснения остается еще что-то неясное, задавай свои вопросы и покончим с этим раз и навсегда.

Кажется, на этот раз она его разозлила всерьез. Почему она решила, что может с ним так обращаться? Но не в силах остановиться, София сказала первое, что пришло в голову:

— Представляю, каково твоим подчиненным. — И, увидев, как потемнело его лицо, а выражение холодного недовольства усилилось, добавила: — Все предельно ясно, благодарю вас.

— Прекрасно. Но предупреждаю: то же самое относится к тебе. Я не потерплю измены.

Она вспыхнула:

— Как ты смеешь! Если ты можешь думать, что я могу завести себе любовника…

— Ужин подан, мадам, — раздался позади нее голос Хоуксли.

Глава 12

Тем вечером после неприятной сцены в гостиной Каллум не пришел к ней в спальню. Она долго сидела на постели, переживая случившееся. Как много слышал Хоуксли? София не помнила, была ли дверь гостиной открыта, или просто не слышала, как она открылась? И все слуги могли слышать…

Ей стало тошно от этой мысли. Каллум, вероятно, в ярости, иначе и быть не могло. Ее вначале невинная кокетливая игра переросла в претензии, и, возможно, он видел перед собой вульгарную ревнивицу, или нескромную, развязную женщину, или все сразу. И она его понимала. Почему как будто сошла с ума, услышав, что у него была любовница? Мужчины часто так поступают. Почему она должна стать исключением, тем более их брак — брак по расчету.

Его убийственная вежливость за ужином только подчеркивала их размолвку. Он хорошо воспитан и умел сохранять достоинство в присутствии лакеев, не позволив себе ни одной иронической реплики. Каким-то образом она умудрилась отвечать ему в том же духе, и со стороны они, вероятно, напоминали пару незнакомых людей, которые не очень нравятся друг другу, но вынуждены поддерживать светскую беседу, оказавшись рядом на званом ужине.

Хоуксли сохранял каменное выражение лица. Так же как Эндрю и Майкл. Но вышколенные слуги всегда хранят невозмутимость, делая вид, что ничего не слышат и не видят, когда обслуживают господ.

Он не придет сегодня ночью. И не только сегодня. Не придет до тех пор, пока не простит ее. Но как она сможет извиниться, не поднимая запретной темы?

Дверь спальни распахнулась, и от сквозняка замигали свечи.

— Каллум? — Голос у нее был тонкий и жалобный.

— Ты ждала кого-то другого?

Она заслужила такой ответ. Он все еще был в вечерних бриджах и жилете. И бесцеремонно начал раздеваться прямо перед ней. Она сидела выпрямившись и широко открытыми глазами следила за ним, полная самых мрачных предчувствий. Он снимал и аккуратно складывал каждый предмет своего туалета, что только усиливало ее трепет.

— Я ждала тебя. Но думала, что после нашей ссоры ты не придешь.

— Это не было ссорой. — Он сел на кровать и стал снимать чулки. — Это было выяснение отношений и внесение в них ясности.

Он встал и повесил свою рубашку на спинку стула. Она не могла отвести глаз, его тело радовало бы взгляд самого придирчивого художника. Она вспоминала, как когда-то ее втайне интересовало интимное строение мужчины. Почему он пришел? Собирается сегодня заниматься с ней любовью? Или намеревается прочитать еще одну лекцию о ее непозволительном поведении, хотя она и сама понимала, что вела себя недостойно. София подавила тяжелый вздох.

Кэл постоял немного, словно в нерешительности, потом начал гасить свечи — одну за другой, как и прошлой ночью, но на этот раз хотел погасить и те две, что оставались гореть прошлой ночью. Он повернулся к ней:

— Оставить их или ты предпочитаешь темноту?

Может быть, он сам хотел этого? Полной темноты? Она неуверенно кивнула, и он погасил последние. Наступила темнота, остался лишь запах горячего воска.

Она лежала с широко открытыми глазами и ждала. Он лег и сразу повернулся к ней, и тогда она поняла, что его намерения прежние и она прощена. Наверное, предпочел темноту, чтобы она не видела, что он еще зол.

Но руки уже ласково скользили по ее телу, и его поцелуй был полон нежности. Впрочем, трудно представить, что он может быть груб с ней. Она попыталась возродить в себе прежнее желание и обнаружила, что, хотя все обещает произойти, как и в первую ночь, она не испытывает ничего похожего. Никакого трепета, никакого наслаждения, когда он начал ласкать ее грудь и гладить бедра.

Может быть, из-за темноты? Но сильное мускулистое тело было таким же, и тот же запах, и она больше не испытывала страха перед тем, что должно случаться. Его ласки были искусны, как и тогда. Но что-то пропало, пропало волшебство, безумие и восторг до определенного момента, владевшие ею в прошлую ночь. Хотя тогда она испытывала стыд, неловкость и боль.

Она заставила себя расслабиться, попыталась вспомнить, как вела себя прошлой ночью, потом обняла и прижала его к себе, но ее тело оставалось холодным, как и ее мозг. Она повиновалась — пассивно и послушно.

Видимо, он что-то почувствовал, потому что поднял голову и вопросительно прошептал:

— София?

— Каллум… — прошептала она в ответ. И все повторилось с той разницей, что, когда он ею овладел, чувство пустоты и одиночества усилилось.

Неужели это длилось так долго и вчера? Он как будто ждал от нее чего-то. Она начала двигаться, поддерживая ритм, но не могла подавить вздох облегчения, когда все было кончено.

Его сердце гулко колотилось возле ее груди, она чувствовала его дыхание на своей щеке.

— Тебе тоже было хорошо?

— Да, да, конечно. — Она попыталась придать пылкость своему шепоту. — Просто немного расстроилась после… нашего обсуждения.

— Я помогу тебе расслабиться. — Его рука скользнула вниз, она почувствовала его прикосновение и, вздрогнув, ничего не испытывая, кроме стыда, невольно сдвинула ноги, и ему пришлось убрать руку.

— Тогда спи. — Он встал и осторожно накрыл ее простыней. Она слышала, как он двигается в темноте, собирая вещи.

— Спокойной ночи, Каллум.

Потом открылась дверь, она увидела его силуэт.

— Спокойной ночи, — сказал он. Дверь закрылась, и она осталась одна. Растерянная, недовольная собой и очень расстроенная.

Она хотела провести следующий день дома, спокойно заняться любимым рисованием, но вместо этого в два часа дня обнаружила, что сидит в наемном экипаже с новыми визитками в сумочке и рядом Чиверс в лучшем своем наряде.

— Я забыла тебе сказать, что ко мне вчера приезжали с визитами дамы, но меня не было дома, — сообщила она Каллуму за завтраком. — Оставили пять визиток, но я никого из них не знаю. — И она протянула мужу визитные карточки.

— «Миссис Соммерсон, леди Арчибольд, леди Рэндольф, миссис Хиксон и вдова графиня Милверли», — прочитал он. — Впечатляет как все общество в целом, так и каждая дама по отдельности. Тебе надо как можно скорее нанести им визиты, — он указал на загнутые уголки карточек, — и дать знать, по каким дням ты бываешь утром дома. Соммерсон, Арчибольд, Рэндольф — мужья, директора нашей компании, миссис Хиксон — моя дальняя кузина, леди Милверли — подруга моей матери. В офисе мне тоже надо оповестить, по каким дням мы станем принимать. Наши многочисленные родственники напишут своим лондонским знакомым, что теперь мы живем здесь, так что надо ждать гостей.

— Ты не поедешь со мной сегодня? — В голосе Софии прозвучали жалобные нотки, и ей стало стыдно своей трусости. — Я не ожидала, что в это время года нам станут наносить визиты. Что они все делают в городе?

— Не все уезжают из Лондона на лето. И многие из тех, кто уезжал, уже вернулись. Мы скоро тоже получим приглашения, и это очень кстати, — добавил он с воодушевлением. — Как правило, это не очень большие сборища, приглашенных бывает несколько человек. К началу сезона ты обзаведешься необходимыми знакомствами. Раз леди приезжали к тебе без мужей, они ожидают такого же ответного визита. Я буду лишним. Кстати, сегодня после ужина пришлют экипаж из конюшен, и тебе не придется брать наемный.

— Благодарю. — Она храбро улыбнулась. — Как хорошо, что у меня есть новое платье, оно оказалось весьма кстати.

И она уверена, что ее платье соответствует моде. По крайней мере, она не чувствует себя больше провинциалкой в старомодном смешном наряде. Придется ехать. Может быть, это не займет много времени — даже если эти леди окажутся дома, такие визиты вежливости занимают полчаса, не больше, на каждый визит. Все так же, как было дома, с той разницей, что она теперь одна, без мамы, а леди, которых предстоит посетить, абсолютно ей незнакомы.

Каллум, разумеется, не сказал ей, что надо постараться произвести на них хорошее впечатление, но это было ясно и без слов. София и сама понимала, что мнение дам, чьи мужья занимают высокие посты в компании Каллума, будет иметь вес, потому что они немедленно расскажут своим мужьям о том, что представляет собой молодая жена их коллеги. И если они вынесут вердикт, что Каллум Чаттертон сделал ошибку, женившись на женщине, которая никогда не сможет вписаться в общество, это может нанести вред его карьере.

— Дом леди Рэндольф, мэм.

Сидевший рядом с кучером Эндрю спрыгнул на землю, открыл дверцу, взял у Софии визитную карточку и поднялся по ступенькам к двери, чтобы внушительным стуком известить о визите. Дверь сразу открылась, а София, скрестив пальцы, приготовилась услышать, что хозяйки нет дома. Но, увы, Эндрю вернулся, а дверь осталась открытой. Значит, придется идти.

— Миссис Чаттертон, миледи.

— Моя дорогая миссис Чаттертон. — Гибкая высокая женщина поднялась ей навстречу. — Как мило, что вы заехали.

— Леди Рэндольф. — София сделала небольшой реверанс, приличествующий случаю. За накрытым чайным столом сидели еще три женщины, все средних лет, и внимательно ее разглядывали. — Простите, что меня вчера не оказалось дома.

— Ничего страшного, дорогая. Вы, молодежь, всегда заняты, — снисходительно сказала хозяйка. — Позвольте представить вам миссис Соммерсон, — полная леди с поджатыми губками кисло улыбнулась, — леди Арчибольд, — седые волосы, серые глаза, большие зубы, — миссис Хиксон. — Пронзительные черные глазки предупреждали, что у этой матроны мертвая хватка.

София всем пожала руки, немного взволнованная, но радуясь, что правильно выбрала первый дом — это сразу сократит ее визиты.

— Леди, я собиралась к вам заехать, но попозже. Спасибо за ваш вчерашний визит.

— О, не стоит. — Леди Арчибольд не сводила с нее внимательного неподвижного взгляда, пока хозяйка наливала чай новой гостье.

— Мы, естественно, хотели, чтобы молодая жена мистера Чаттертона получила все необходимое внимание. Такой многообещающий молодой человек.

Это что — угроза или предупреждение? София искала нейтральную тему и обрадовалась, увидев над камином картину, где две молодые девушки сидели в саду на скамейке среди цветов, а у их ног стояла корзинка со щенками. Краска на картине еще блестела и выглядела совсем свежей.

— Какой очаровательный двойной портрет, леди Рэндольф!

Это было абсолютно точное попадание. Хозяйка просияла.

— Мои внучки. Портрет кисти Джошуа Робертсона.

— Он очень талантлив. Так верно схвачены их характерные черты. Но мне кажется, сейчас так много художников, что трудно сделать выбор.

— Мы пригласили молодого художника. Знаменитости слишком заняты, их трудно поймать.

«И им надо больше платить», — мелькнула у Софии злая мысль, и она спросила:

— И конечно, все эти художники мужчины? Анжелики Кауффман в наши дни в Лондоне не найти?

— Разумеется, нет. Да и кто станет покровительствовать такой женщине, даже если бы она появилась?

— Но ведь эта художница была очень талантлива.

— Какое это имеет значение! — недовольно фыркнула миссис Хиксон. — Не хватало еще, чтобы женщина претендовала на пост премьер-министра! И само окружение… эта богема… художественная среда — все прекрасно знают, что там творится: обнаженные модели, с которыми они долгие часы проводят в студиях. Дикие вечеринки. Да любая женщина, оказавшись в этой среде, быстро превратится в шлюху. Ну а эти знаменитые художники, мужчины, могут сколько угодно изображать из себя небожителей, но все сводится к обыкновенному торгу.

София стиснула зубы, но ответила, вежливо улыбаясь:

— Да, это все равно что играть на сцене. — Она подозревала, с чем придется столкнуться, но все-таки думала, что в лондонском обществе более передовые взгляды, чем в провинции. Она ошибалась.

София уложилась в два часа, но, выйдя из последнего дома — от леди Милверли, — почувствовала себя так, будто побывала под катком для белья. Она проделала тяжелую работу и, кажется; даже произвела на них неплохое впечатление, не подвела Каллума. Ей устроили настоящий смотр, и она его прошла. Но новые знакомые заставили ее почувствовать себя еще более одинокой. Они по возрасту не годились ей в подруги, да и их взгляды…

Оказавшись дома, София сразу побежала в комнату за своими принадлежностями для рисования.

К тому времени, как Каллум вернулся домой, изображения всех пяти достойных леди заняли место среди других портретов в ее коллекции. Немного досадно, что ее работы никогда никто не увидит. В этой портретной галерее были слуги, гости, родственники, которых она встретила в тот вечер в доме Уилла, когда нахал Мастерсон ее поцеловал. Портреты незнакомых людей, увиденных на пути в Лондон; продавщицы, модистки… Это занятие приносило ей удовлетворение, она забывала об одиночестве, не думала о том, какое произвела впечатление.

— Днем были еще визиты, — сказала она Каллуму вечером, отметив про себя: не забыть бы сделать замечание кухарке — суп сегодня явно переперчен. — Приехали две леди, их мужья тоже работают в компании. Миссис Хупер с дочерьми, она утверждает, что знала моего отца, хотя я не помню ее, и леди Констебль, которая сказала, что она крестная мать Даниэля.

— Превосходно. — Кажется, он нашел суп вполне приемлемым. — Я же говорил — ты справишься. Скоро мы получим массу приглашений. Леди взяли тебя под свое покровительство. А что ты делала в остальное время?

Каждый вечер он обязательно справлялся о ее занятиях: что она читала, куда ездила, в какие магазины. А она рассказывала о проблемах на кухне или о том, что в гостиной завелась мышь. Софии иногда казалось, что она сдает экзамен на примерную жену и хозяйку, и, кажется, довольно успешно. Она никогда и никому не говорила о том, что рисует людей, даже Каллуму, потому что интуитивно чувствовала — это будет неприемлемо в обществе. Ландшафты, цветы, натюрморты… Это еще куда ни шло, но не портреты, да еще такие, на которых остро подмечены черты характера и суть человеческой натуры.

Она обо всем подробно ему рассказывала, старательно заполняя пустоты — время, не занятое рисованием: внимательно читала газетные новости, брала в библиотеке книги по торговле с Индией и Китаем и сама начинала расспрашивать его о работе в компании.

У него была ответственная работа: он формировал политику, вырабатывал стратегию торговых отношений, и нередко ему приходилось выдерживать борьбу с некоторыми чиновниками компании — ретроградами, которые боятся любых перемен. Например, он предлагал в данный момент возить не шелк, а чай, потому что на него возрос спрос. Но они продолжали грузить ткани, цена падала, компания терпела убытки. Иногда это напоминало толкание в крепко запертую дверь.

— И как же ты поступаешь в таком случае? — с интересом спрашивала София, положив рукоделие на колени: гораздо интереснее слушать его, чем читать газеты, и главное — таким образом она проникала в его внутренний мир.

— Разворачиваю настоящую военную кампанию. Выявляю слабые точки, обдумываю, где можно применить мою тактику, а где благоразумнее отступить — вот как в данное время.

Он сказал это серьезно, но в глазах его плясали смешинки. Как же она его любила в этот момент! Хотелось взять его руку и переплести свои пальцы с его, загорелыми, длинными, и вместе посмеяться, стать близкими друзьями.

Вдруг смешинки в его глазах исчезли, они стали серьезными, вопрошающими, в их глубине появилось выражение, от которого у нее сразу застучало сердце, дыхание участилось, в горле пересохло. Ее охватило желание — вскочить, подбежать и сесть к нему на колени, обвить руками его шею и поцеловать. Но он еще ни разу не целовал ее и не оказывал интимных знаков внимания днем. Вдруг он сочтет ее распутной женщиной? И тогда не останется ничего, кроме стыда и неловкости.

— Каллум?

Но момент был упущен. Он потянулся за своим стаканом портвейна, и на его лице снова появилась маска любезного бесстрастия.

— Прости. Я тебя, наверное, утомил своими разговорами о работе. Это тебе неинтересно.

— Нет, нет, ты ошибаешься, я спрашивала, потому что мне действительно интересно. — Она свернула рукоделие и положила в корзинку, стоявшую около ее ног. — Но я думаю, тебе самому не хочется возвращаться к работе после утомительного рабочего дня. — Она встала, и он тоже поднялся.

Ей так хотелось поскорее остаться с ним наедине.

— Пожалуй, я иду спать, — услышала она, и он открыл дверь, пропуская ее.

Софии было жаль вновь упущенной возможности сблизиться с мужем.

Глава 13

— Вы выглядите немного утомленной, мэм, — заметила на следующее утро Чиверс.

— Я действительно чувствую себя неважно, — призналась София и потерла поясницу. — О, как глупо с моей стороны, я совсем забыла — просто пришло время, и это в порядке вещей. — Она быстро посчитала про себя сроки: да, примерно в это время.

Умываясь и одеваясь, она не особенно задумывалась по поводу своего состояния и вдруг спохватилась. Она теперь замужняя женщина, и ее муж захочет быть в курсе, если у нее наступит беременность, — он вправе ожидать ребенка.

Но это не тема для обсуждения за завтраком. Она подождала, пока он встал из-за стола и пошел в кабинет, чтобы собрать бумаги перед тем, как отправиться на работу. София последовала за ним наверх, выпрямив спину, пытаясь унять ноющую боль. Он стоял у письменного стола и обернулся, когда она вошла.

— София? Что-то случилось? — И, буквально в два прыжка оказавшись рядом, поддержал ее за плечи. — Ты больна?

Она, видимо, ужасно выглядела, если он так забеспокоился, хотя старалась изо всех сил скрыть свое состояние, поэтому он ничего и не заметил за завтраком, тем более что почти все время читал «Таймс».

— О, не стоит беспокоиться, ничего особенного, таким образом проявляется женская природа. Я подумала, тебе надо сообщить, что я пока не беременна.

— Нет? О, понимаю. Это не имеет значения.

— Разве? Я думала, что ты очень хочешь детей, наследника. И мой долг…

— Долг? — Он сдвинул брови. — Я надеюсь на большее. Ни один ребенок не должен появляться по велению долга. Он этого не заслуживает.

— Я этого не сказала! Я тоже никогда не относилась так к появлению детей, но я — твоя жена, и, вполне естественно, ты ждешь от меня наследников.

— Я не хотел тебя обидеть. — Он сложил бумаги в портфель. — Я не беспокоюсь. Ты скажешь мне, когда это произойдет. А пока я не стану беспокоить тебя в спальне… Ты скажешь, когда тебе будет удобно меня принять?

Удобно? О да, она и забыла, что их брачные узы просто взаимовыгодная договоренность, а не страсть. И она обходится дешевле, чем любовница.

— Как благоразумно. — В ее голосе прозвучала скрытая горечь, она не смогла скрыть, что расстроена. С этими словами София повернулась и пошла к двери.

Проклятье! Он просто болван. Конечно, его расстроило, что не будет ребенка, но он не подумал, что и ее это расстроило. Он бросился вслед за ней и догнал ее у самой двери. У нее было замкнутое, искаженное болью лицо.

— Ты плохо себя чувствуешь? Болит? Ты очень бледна.

— Прости, я не хотела тебя беспокоить. Немного болит, но это обычное дело.

— Обычное? — Ясно. Она считает, что у мужчин это вызывает раздражение, потому что доставляет определенные неудобства.

— Ты должна понять: раньше я никогда не имел дела с женскими недомоганиями, и у меня не было сестер. — На ее лице появилось такое красноречивое выражение, что он улыбнулся. — О, мои любовницы просто исчезали на время, в такие периоды.

Он взял ее за руку, подвел к удобному креслу и бережно усадил. Опять нескладно получилось: хотел помочь ей, но вместо этого начал говорить о любовницах, ей наверняка это неприятно. Каллум нежно держал ее руку.

— Где болит, скажи?

Она вспыхнула и описала симптомы.

— Но каким образом это лечится?

Она пожала плечами:

— Просто жду терпеливо, завтра будет легче.

— Чепуха. — Ему не понравилась мысль, что она будет целый день бродить из комнаты в комнату, страдая от боли. — Пойдем, я отведу тебя в постель.

— Каллум, ты опоздаешь в офис.

— Я могу работать и дома. Уилкинс!

— Сэр? — Камердинер появился из его спальни: в одной руке шляпа хозяина, в другой щетка.

— Пошли с уведомлением на Лиденхолл-стрит, что сегодня я работаю дома. И скажи на кухне, чтобы кухарка держала наготове горячий кирпич, пусть принесет его, когда я позвоню. И не надо нас беспокоить — миссис Чаттертон нужен покой.

Когда дверь за камердинером закрылась и они остались одни, София совсем расстроилась:

— Каллум! Что он теперь подумает?

Он понимал, что ничего серьезного не случилось, и все-таки беспокоился за нее. Странное это чувство — беспокоиться за кого-то. После гибели Дана он никогда его не испытывал.

А его жена выглядела сегодня особенно хрупкой. Он и сам устал все время держать ее на расстоянии, сохранять дистанцию из-за того, что боялся привязаться к ней. Но это ранило ее и делало несчастной.

Никогда раньше он не думал, что брак так захватит и поглотит его.

— Я плачу своему слуге не за то, чтобы он думал, — сухо заметил Кэл. — А теперь давай-ка мы тебя устроим поудобнее.

Он развязал ленты на ее платье, расстегнул корсет, спустил вниз сорочку и нижнюю юбку. Она стояла послушно, и он вдруг подумал, что ни разу не раздевал ее. Но ему этого часто хотелось. Раздеть, взять на руки, поцеловать, подержать. Потом нежно уложить и попробовать проникнуть сквозь невидимый барьер, который она воздвигла, — он чувствовал его во время их любовных объятий. Но с женой так вести себя не принято. Она может посчитать это за мужскую прихоть, вольность в обращении, он обязан быть сдержанным и не давать воли фантазиям.

Как только он уложил ее в постель, она сразу повернулась на бок и свернулась клубочком. Кэл снял свой сюртук, положил на стул и завернул рукава рубашки.

— Что это ты делаешь? — спросила она слабым голосом.

— В Индии все становятся докторами, там надо уметь лечить почти все, даже укус змеи и лихорадку. И твое недомогание можно облегчить.

Он перебирал бутылочки с индийскими благовониями, пока не нашел ту, что искал. Звякнула пробка, и комната наполнилась приятным пряным ароматом. На Каллума сразу нахлынули воспоминания о базаре в Калькутте.

Он сел на постель, придвинулся к ней вплотную и, налив немного масла на ладонь, сказал:

— Расслабься. Здесь? — Он положил теплую, скользкую от масла руку на ее поясницу, а другой начал тихонько массировать небольшую выпуклость живота над спущенной юбкой.

Она вздохнула:

— О, как приятно… Каллум, это же блаженство.

Через некоторое время мышцы под его рукой расслабились, дыхание стало глубоким и ровным, она закрыла глаза. Он знал, как успокаивающе действует такой массаж, а масло помогает, когда болит голова.

— Ты скоро замурлычешь, — сказал он немного погодя.

— Ты и тигра заставишь мурлыкать, — пробормотала она и скоро уже спала глубоким сном.

Проснувшись, София обнаружила, что лежит на боку на кровати Каллума, накрытая теплым одеялом, и спину греет какой-то теплый предмет. Она осторожно нащупала прислоненный к спине теплый кирпич. Боль почти исчезла. Дверь в его кабинет была широко распахнута, и она могла видеть Каллума. Он сидел, склонившись над столом, и, кажется, сосредоточенно работал, но вдруг поднял голову и посмотрел на нее, как будто она позвала его по имени. Он встал и прошел в спальню, по пути дернув за шнур звонка.

— Тебе лучше?

Гораздо лучше, спасибо. — Она накрыла плечи одеялом, как шалью, и села, спустив ноги с постели. — У тебя просто волшебные руки.

Он пожал плечами, но по его лицу было видно, что ему приятно это слышать.

— Я позвонил твоей горничной. Если хочешь встать, может быть, останешься здесь, составишь мне компанию, пока я работаю?

— Я не помешаю тебе? — Идея ей очень понравилась.

— Нет. Ты можешь читать книгу или рисовать. Если хочешь, возьми мои письменные принадлежности.

— Спасибо за предложение. Я видела мольберт в твоем кабинете… — И замолчала, спохватившись, что проговорилась. Теперь он знает, что она приходила сюда, когда он уходил на работу. Но тут же нашла оправдание: в конце концов, это и ее дом, она в нем хозяйка и имеет право заходить и проверять порядок во всех комнатах.

— Я всегда пользовался такой доской в Индии и по привычке прихватил эту из Холла. Все мои наброски пропали в море. — Он отвернулся. — Вряд ли я снова стану заниматься рисованием.

— Ты рисовал природу?

— Да, но и людей тоже. — Потом опустил глаза и, глядя на ножку кровати, сказал: — Я рисовал Дана. Сейчас жалею, что не отослал рисунки раньше. — Он пожал плечами. — А теперь думаю, я с этим покончил.

— Ты рисовал акварелью? — Он удивленно посмотрел на нее. — Ты говорил мне об этом, когда мы ехали в Лондон, помнишь? Научишь меня, Каллум? Я никогда не могла освоить акварель.

— Не знаю. Я и сам не очень хорошо рисую. Может быть, попробую. Будем постигать это искусство вместе.

«Пожалуй, лучше его не подталкивать, он все еще полон болезненных воспоминаний»:

— А вот и Чиверс. Прикажу подать сюда ланч.

Она думала, что он уже оправился от смерти Даниэля, но, по-видимому, душевная рана лишь затянулась, и не стоило пока ее бередить. Однако, вспомнив, каким взглядом он посмотрел на нее, когда она проснулась, София подумала: может быть, она поможет ему забыть потерю.

— Я лучше почитаю книгу, — сказала она, — не хочется сейчас сгибаться над рисунком. — На самом деле у нее чесались руки, хотелось схватить первый попавшийся карандаш и начать рисовать, но она не могла себе этого позволить после того, что он только что рассказал.

— Тебе не скучно здесь? — спросил он. — На следующей неделе можно пригласить гостей. И сейчас, когда ты наносишь первые визиты, надо ждать ответных приглашений.

— Нет, мне не скучно. — По правде говоря, несмотря на желание иметь друзей, сама мысль о выходе в свет не вызывала у нее энтузиазма и даже немного пугала. Тем более у нее есть возможность рисовать, скучно ей не будет.

Каллум избегал ее спальни, как и обещал. Сначала она убеждала себя, что рада побыть одна. Можно свернуться на кровати в излюбленной позе и почитать перед сном, как она делала перед замужеством.

Но после четырех одиноких ночей ей стало не так уютно и спокойно. Она хотела близости с ним, его любви, хотела еще и еще ощущать его прикосновения. Но была черта, через которую она никак не могла переступить: что-то удерживало ее от того, чтобы полностью отдаться своим чувствам, раствориться в них. Ведь, если это произойдет, она станет требовать его любви — того, что не может дать мужчина, женившийся из чувства долга.

Но как ей хотелось обнять его, снова оказаться в его объятиях! Она грезила об этом, когда тихонько сидела в его кабинете, пока он работал.

Она продолжала рисовать, лихорадочно, стремясь добиться совершенного сходства. Часто вырывала листы, бросала в пустой камин, когда ей что-то не нравилось. И еще просматривала наброски, которые сделала раньше: изображение Даниэля — каким она его представляла, — натюрморты, портреты слуг, вид из окна кареты… У нее не поднималась рука их уничтожить. Может быть, потому, что сейчас они казались ей лучше, чем когда она их рисовала. София со вздохом снова сложила их в свой портфель. На самом деле больше всего ей хотелось рисовать мужа, но все эти дни он почти не бывал дома. А когда возвращался, уходил с кучей документов в свой кабинет и работал.

— Мадам?

Она подняла глаза и увидела Эндрю с серебряным подносом.

— Вторая почта, мадам.

Вот они — долгожданные приглашения! Она разложила их перед собой. Даты приглашений не совпали, значит, можно принять их все. Музыкальные вечера, приемы, ужины, званые вечера… Она мысленно пересмотрела свой гардероб и убедилась, что достаточно экипирована на все случаи. Надо постараться выглядеть так, чтобы не подвести Каллума.

Эндрю передвигался бесшумно по комнате, устраняя легкий беспорядок, который она учинила, потом испарился. Дом, хозяйство отлажены как часы. Дом Каллума. Слуги Каллума. Но они подчинялись ей, она управляла ими твердой рукой. Теперь остается наладить отношения с его друзьями, начальниками и партнерами. Ради его карьеры.

Хватит жалеть себя и сетовать на жизнь! Он ее спас от одиночества, от участи старой девы, дал ей жизнь — полную чашу, спас мать от нищеты. И как только Марк будет рукоположен, Уилл подыщет ему хороший приход, хотя Марк раздражал его своими напыщенными манерами и нелепыми поучениями в день свадьбы.

А она, неблагодарная, прекрасно понимая это, все-таки скучала по прежней жизни. В Хартфордшире она старалась свести концы с концами, сама распоряжалась домом, и благодаря ее стараниям они существовали сносно. Могла в любое время видеться с друзьями, рисовать, что и кого угодно. Она была свободна.

А сейчас? Карандаш вдруг с треском сломался в ее пальцах. Но ведь, можно рисовать и сейчас. Она снова открыла папку. Рисунки вроде весьма неплохие. Или ей это кажется, а на самом деле она заурядная любительница, хотя и довольно талантливая?.. Вот бы показать свои работы на выставке или хорошо продать их. Тогда бы она убедилась, что и в самом деле у нее есть талант. А может, рискнуть?

— Этим утром я работаю дома, — сказал Каллум, когда она наливала ему вторую чашку кофе. Прошло шесть дней после того, как она сообщила ему, что не беременна. — Может быть, хочешь прогуляться по Грин-Парку после обеда? Если у тебя нет других планов на сегодня.

— О, с удовольствием. — Она не скрывала своей радости, хотя и несколько удивилась своей горячности. Ее муж, с которым они женаты две недели и два дня, предложил прогулку, это в порядке вещей, муж и должен так поступать, а она растрогалась, будто он предложил ей ложу в театре на год и экипаж для личных нужд. — Приятно будет прогуляться и немного размять ноги, а то я засиделась дома, — добавила она уже более сдержанно. — Сегодня хотела купить себе новую пару шелковых чулок, потому что вчера у одного спустилась петля, но я сделаю это до ужина.

— Очень хорошо. Тогда увидимся за ланчем, в час. — Он сложил газету, взял чашку с кофе и пошел в кабинет, оставив ее в раздумье.

Она попыталась мысленно составить список необходимых покупок, но никак не могла сосредоточиться: «Зубной порошок, большая губка для ванной… Я просто должна ему сказать, что он может вернуться ко мне ночью в постель. Чулки. Лучше купить еще одну пару, из хлопка. Сказать ему прямо сейчас? Не получится, что я ему навязываюсь? Это неприлично… Но я скучаю по нему. Не думай об этом. Зубной порошок, губка…»

Глава 14

Они преодолели короткое расстояние от Хаф-Мун-стрит, пересекли Пикадилли и вошли в парк. София все еще раздумывала, какими приличествующими леди словами сказать ему, что она снова ждет его ночью. Судя по всему, муж находился в очень хорошем расположении духа, был с ней любезен, делал комплименты. Заметил, что ей очень идет это зеленое платье с пелериной и такого же цвета шляпка с широкими лентами.

— Я думаю, мы должны кое-что обсудить… Мне показалось, после моих неосторожных слов о любовницах между нами возникло некоторое недоразумение… — вдруг услышала она и от неожиданности споткнулась. Он поспешно поддержал ее и продолжал: — Наверное, в последнее время я совсем утратил чувство юмора. — Кэл крепко держал ее под руку, и это было приятно. — Я заговорил об этом, потому что мне кажется, ты не можешь забыть моих слов, и я хочу исправить положение.

— Это я была бестактна и наивна. Ты совершенно не обязан отчитываться за свою жизнь в Индии. Ты ни с кем не был связан обязательствами, так что все логично. — Она сама просунула руку под его локоть.

Он повел ее в сторону от центральной аллеи по боковой дорожке.

— Не могу сказать, что это меня оправдывает.

— Из вас двоих ты был всегда более серьезен и следил, чтобы Дан не натворил глупостей, я уверена.

— Вот как?.. — Она услышала смешок, но не поняла причину его веселья, а когда взглянула на него, он уже принял серьезное выражение. — Впрочем, в основном, наверное, так и было.

— Думаю, в конце концов, Даниэль повзрослел и тоже стал серьезно относиться к жизни. Разве не так?

София смутилась, не зная, как он отнесется к ее словам — возможно, сочтет их бестактностью.

— Ну, я бы так не сказал… Он всегда был порывист и действовал под влиянием момента, не задумываясь, что будет потом.

— Как тогда, когда он сделал мне предложение?

— Возможно. Он был эмоциональный, открытый и щедрый.

— Это ты щедрый.

— Но не столь импульсивен, как он, и гораздо менее открытый.

— Но это не означает, что ты бесчувственный, что тебе все безразлично. Что ты не испытываешь того же. Просто ты более скрытный и сдержанный.

— Ты хочешь, чтобы я был более откровенен в чувствах, София?

Она посмотрела на него из-под полей шляпки и поймала многозначительный взгляд, заставивший ее вспыхнуть. Что он имел в виду, говоря об откровенности в чувствах? Физическую близость?

— Да, — ответила она. — Да, хотелось бы.

Он ничего не ответил, только крепче прижал к себе ее руку.

— Мне здесь нравится, — сказала она немного погодя, когда ей показалось, что обсуждение щекотливого вопроса закончено. Над деревьями показались башни Вестминстерского аббатства. Вот он — символ ее новой жизни. Замужняя дама в Лондоне.

— Ты имеешь в виду Лондон?

— Грин-Парк. Он уютный и вполне меня устраивает, пока что я еще не готова к роскошному променаду по Гайд-парку.

— Потому что ты жила в провинции и чувствуешь себя неловко?

— Боюсь, что так.

Она засмеялась. Смешно, всего несколько недель назад она ломала голову, как устроиться на работу, а теперь, когда рядом муж, который готов защитить ее, она вдруг струсила. Или дело в том, что она потеряла свою самостоятельность и превращается в послушную благодарную куклу? Ведь теперь он диктует, что делать, как себя вести и что надевать.

И снова мысли о независимости. У нее хорошее образование, о котором только может мечтать девушка, у нее много идей, есть свое мнение по любому поводу, некоторый талант… Ей хотелось бы расправить крылья и добиться чего-то в жизни благодаря самой себе.

— Не стоит стесняться, — после молчания заговорил он, поскольку она не стала развивать тему. — Ты имела большой успех вчера вечером. Тебе ведь понравилось, как тебя принимали?

— Спасибо, да, я нашла это очень занимательным, — призналась она.

«Как глупо выйти замуж по расчету, а потом требовать любви».

Каллум обратил ее внимание на красивые дома, выходившие фасадом к парку. Они остановились полюбоваться на знаменитый Спенсер-Хаус.

— Дома здесь гораздо роскошнее, не то что наш на Хаф-Мун-стрит, — заметил он. — После фамильного гнезда Флэмборо-Холл он наверняка показался тебе довольно убогим.

— Но все равно наш дом расположен в фешенебельном районе, в центре. А что мне делать целый день в одиночестве в таком огромном замке, как Флэмборо-Холл? Неуютно и скучно. Я и не ожидала, что в Лондоне у нас будет большой дом.

— Как только я разберусь с делами, закреплюсь на новом месте, мы подыщем что-нибудь посолиднее, но в любом случае, пока у нас нет большой семьи, этот дом нас устраивает.

При упоминании о семье София удивленно взглянула на него и невольно провела рукой по своему животу:

— Прибавления семьи не случится, пока во всяком случае, — и добавила тихо: — Ты снова можешь… Я имею в виду, если ты хочешь, приходить в мою спальню… — И замолчала.

Его взгляд был таким откровенным и многозначительным, что она испытала легкое потрясение. Вот и ответ на ее вопрос! Когда он так смотрел на нее, она не могла потом сосредоточиться ни на чем, долго пытаясь справиться со своим волнением и вихрем эмоций. Может быть, наконец удастся заставить себя преодолеть барьер, который не позволяет ей выпустить на волю чувства, живущие внутри и жаждущие свободы? Она ему намекнула, что хотела бы от него большой откровенности, но и ей самой придется ответить тем же.

Они снова вернулись на центральную аллею, и София лихорадочно и безуспешно подыскивала нейтральную тему, потому что с трудом удерживалась от вопроса: «Ты хочешь вернуться домой, чтобы мы занялись любовью немедленно, хотя еще светло?»

Но вместо этого она спросила:

— Как ты считаешь, будет прилично, если я как-нибудь приду сюда порисовать, в сопровождении Чиверс, разумеется? Или лучше взять кого-то из лакеев?

— Лучше возьми лакея, на всякий случай, если какой-нибудь нахал станет к тебе приставать, — ответил он. — Смотри, какое прелестное местечко.

Они подошли к небольшой купе деревьев в окружении кустарников, где стояло несколько пустых скамеек. Они сели на одну из них, в укромном уголке среди кустов. Он намеренно выбрал это место? Но когда они сели, он спокойно сказал:

— Расскажи мне о своем увлечении. Ты говорила, что после семьи для тебя это самое важное в жизни.

— Я рисую в основном карандашами, углем или пастелью. Портреты, натюрморты, ландшафты — все что угодно. Но я всего лишь любитель.

Она сознательно утаивала степень своего увлечения — многим мужчинам не понравился бы такой, почти профессиональный, интерес, такое занятие — для леди. Знай Каллум, как она мечтает о выставках, о продаже своих произведений, он бы отшатнулся. Разве такого ждут от воспитанной и благоразумной жены?

— Я припоминаю те времена, когда вы встречались с Даниэлем. У тебя вечно нос был вымазан углем, а пальцы в мелу. Помню, Даниэлю нравились твои рисунки.

— Они были ужасные. — Она не сказала, что до сих пор эти рисунки, включая небольшой портрет Даниэля, хранятся в ее комнате, в родном доме в Хартфордшире.

— Думаю, с тех пор ты улучшила свое мастерство.

— Надеюсь, что это так, хотя боюсь оказаться пристрастной.

— Мы как-нибудь вернемся сюда. Я возьму свои краски, и посмотришь, как я рисую акварелью, да и сама сможешь рисовать. Ты ведь этого хотела?

Он снял свою шляпу с высокой тульей, положил ее на скамейку и повернулся к ней, внимательно вглядываясь в ее профиль.

— Что, у меня на лице мошка?

— Нет, просто разговор об искусстве заставил меня посмотреть на одно произведение, сидящее сейчас рядом со мной.

Она покачала головой, давая понять, что его лесть слишком заметна. Но он продолжал:

— Впрочем, ты не безупречна, я только что заметил маленькую веснушку, вот здесь, под глазом. — Он кончиком пальца дотронулся до веснушки в форме сердечка, потом ласково провел по щеке. — Раньше я ее не замечал, в полумраке спальни ее трудно разглядеть, зато при ярком дневном свете все прекрасно видно.

— Не знаю. Раньше у меня было много веснушек, но мама заставляла меня умываться голландским лосьоном, и все исчезли. — Она пыталась говорить небрежно, но сердце ее вновь забилось. Он придвинулся ближе и впервые был так нежен с ней днем, сбросив свою иронически холодную маску. Впервые она получала от него столь интимные знаки внимания в публичном месте.

— Как жаль! Бедная сиротка, она осталась одна. — Он прижался губами к тому месту, где нашел веснушку. Его волосы, почти такие же темные, как у нее, щекотали ей лицо.

— Ты можешь поискать и другие, — предложила она, осмелев.

— Я это непременно сделаю. Какое заманчивое предложение, милая. — Он приблизил губы к ее губам. — Послушай, я очень соскучился.

— Мне щекотно, — сказала она, и он засмеялся. Она перестала думать о том, что их могут увидеть, и, забыв обо всем на свете, растворилась в необыкновенно приятном и волнующем чувстве близости. Было это просто желание? Или… — Я тоже соскучилась, — прошептала она.

Если бы она сама сделала сейчас смелый шаг, он мог бы расценить это как нескромность: женатые пары не должны так явно проявлять свои чувства, учила мама. Трусиха. Она уловила какое-то движение впереди, но разглядеть, что там, мешала голова Каллума.

— Сюда кто-то идет, — шепнула она.

— Проклятье! Только собрался поцеловать свою жену в романтической обстановке — и вот тебе. — Однако он отстранился и, не глядя в ту сторону, молча пережидал, когда можно будет возобновить свои ласки. — И кто там? Любители пикника, гувернантка с кучей детишек? — поинтересовался он.

— Ни то ни другое. Такая же пара, как мы. Сейчас они пройдут мимо.

Это была явно счастливая пара такого же возраста, как они с Каллумом. Они шли рука в руке, прислонившись головами, и, улыбаясь, заглядывали друг другу в глаза.

— Нет, — прошептала София, — они остановились, она поправляет ленты на своей соломенной шляпке.

— А мне очень нравятся деревенские шляпки. Купи себе такую же.

Она улыбнулась:

— У меня была точно такая же. Помнишь, когда ты сбил меня лошадью около нашего дома? И шляпка тогда погибла.

Она снова посмотрела на пару. Девушка никак не могла справиться со шляпкой, поднявшийся порыв ветра трепал широкие поля, ее спутник стал помогать ей, но укололся о шляпную булавку, выпустил шляпку из рук, и ее понесло ветром. Кавалер бросился вдогонку. Придерживая одной рукой свою шляпу, он едва поспевал за убегающим соломенным кругом, а его дама с улыбкой наблюдала. Но после того как он умудрился потерять и свою шляпу, она не выдержала и рассмеялась звенящим, серебристым смехом. Каллум застыл.

— Эврил? — Он вскочил, глядя в сторону леди. И вдруг побежал к ней, подхватил, весело закружил, а она обвила его руками за шею, и вдруг София увидела, как он поцеловал ее.

Она вскочила, ошеломленная. А эти двое просто как с ума сошли, совершенно беззастенчиво демонстрируя страстную привязанность на виду у всех. Никаких клевков в щеку, принятых между друзьями, о нет, тут было большее. Ей стало так плохо, что она чуть не застонала. Ревность. Боль. Все вместе. А он словно забыл о ней, своей жене! София как будто приросла к земле. Что делать? Уйти? Остаться? Но она не могла сдвинуться с места. Потом ее охватила ненависть к незнакомке. Джентльмен, ее спутник, в это время поймал обе шляпы, вернулся и, подойдя, дотронулся до плеча Каллума. Сейчас он ударит его. Так ему и надо, мстительно подумала она. Надо же, целовать на ее глазах другую женщину, а ведь только что, можно сказать, объяснялся ей в любви. Спутник леди был выше Каллума и шире в плечах, вид у него был очень мужественный. Отлично!

— Чаттертон!

Они вдруг крепко обнялись, в то время как леди просто сияла от счастья.

— Д’Онэ! Когда ты вернулся в Лондон? — воскликнул Каллум.

— Только вчера. — Мужчина обладал мужественной красотой: орлиный нос, сильный подбородок — властное лицо человека, привыкшего повелевать.

— Несмотря на то что благодаря неотложным требованиям лордов Адмиралтейства наш медовый месяц прерывался дважды, — продолжал он весело, — цель была достигнута — Брэндон смирился с потерей своей невесты, убежавшей к «полуфранцузу и авантюристу», то есть ко мне, и мы могли вернуться в общество, когда сплетни утихли и больше не расстраивали Эврил.

— Простите, мы, кажется, нарушили вашу идиллию, — услышала София и увидела, что леди стоит рядом. — Я — графиня д’Онэ. А вы, мисс?..

— Миссис Чаттертон. — Она не смогла удержаться от ледяного тона. — Вы только что целовали моего мужа.

— Мужа! Вы вышли за Каллума? Но он ведь не был помолвлен. Был помолвлен Даниэль…

— Но Даниэль погиб. — София смотрела на нее и не могла ничего понять — не сходит ли она с ума? — Я — София Лэнгли.

— Вы невеста Даниэля!

Эврил Хейден уставилась на нее как на привидение.

Да! Была! София высоко подняла голову — не станет же она объясняться и каяться перед незнакомкой!

— О, мне так жаль, скорблю о вашей утрате. Но вы с Каллумом обрели друг друга, и Даниэль был бы этому рад.

София не видела никакого неодобрения на лице графини, наоборот, та с трудом сдерживала слезы.

София проглотила ком в горле.

— Я на это надеюсь. — Наступила пауза, и обе взглянули в сторону мужчин.

— София, — позвал Каллум, — это Эврил Хейден, она плыла с нами на «Бенгальской королеве». Ее спас вот этот смелый капитан д’Онэ, и теперь они женаты.

— Капитан? Простите, но вы сказали, кажется, вы — графиня? И кто такой Брэндон?

— Люк — французский граф, он эмигрант и служит в Королевском флоте, — объяснила Эврил и доверчиво взяла Софию за локоть. — Я возвращалась из Индии и должна была выйти за человека, которого никогда не видела. Брэндон, мой жених, был, естественно, в гневе: я себя скомпрометировала, потому что предпочла выйти за Люка, бросив жениха. Скандал замяли, но мы на время уехали из города, пока страсти не улягутся.

— Чаттертон был моим шафером на скромном венчании, — улыбнулся граф.

— Как мило. — Софии вдруг стало почему-то обидно и больно — эта Эврил знала обоих братьев и говорила о Даниэле с искренней болью, как настоящий друг. Ей надо было радоваться, но София замкнулась, надулась и, хотя понимала, что это глупо, не могла себя пересилить. Она отвернулась от Эврил и взглянула на Каллума — такого счастливого лица она не видела у него с тех пор, как он вернулся домой.

— Вы должны зайти к нам на чай. Мы живем недалеко, на Хаф-Мун-стрит, — предложила она, стараясь быть любезной.

— О, и мы туда переехали. Наверное, мы будем теперь соседями, — весело отозвалась леди д’Онэ.

София уговаривала себя успокоиться, перестать дуться, чтобы не выглядеть смешной. Эврил д’Онэ была веселой и приятной особой. Именно о такой подруге она мечтала.

— Тогда давайте вернемся, — предложила она. — Мы с вами пойдем вперед, и миссис Датчетт успеет приготовить чай к тому времени, как мужчины присоединятся к нам.

— Ты недавно женился? — спросил д’Онэ, когда они вышли на главную аллею. София и Эврил были уже далеко впереди, быстро направляясь к выходу.

— Две недели и два дня, — быстро подсчитал Каллум и подумал: неужели только две недели? Они не спали вместе уже несколько дней, но она только что сказала, что он снова может приходить в ее спальню. Теперь не придется напоминать жене о ее обязанностях.

— Наша свадьба тоже была скромной, в деревне. Правда, не такая тайная, как ваша. Мы не хотели шумихи, ведь Даниэль погиб, а София была с ним помолвлена.

Кэл понимал: она не возражала, чтобы ее целовали в парке, но ей не понравилось, когда он поцеловал другую женщину. Возможно, подумала, что он солгал по поводу любовницы, или просто ревновала. Ему стало приятно от мысли, что София его ревнует.

— Это верное решение. Наверняка твой брат одобрил бы этот брак. Он упрочит твою карьеру, и ты позаботишься о ней.

— Разумеется.

Он поспешил сменить тему. Почему-то его уколола мысль, что его друг с такой легкостью решил, будто он должен был жениться из холодного расчета. Но ведь так оно и было. Сдвинув задумчиво брови, Кэл смотрел, как обе женщины идут впереди и ветерок развевает их юбки. Они беседовали, оживленно жестикулируя. Кажется, София обрела подругу.

Глава 15

София внимательно слушала Эврил. Наконец-то она узнает все о кораблекрушении. Каллум никогда не рассказывал об этом и вряд ли расскажет когда-нибудь.

— На следующий день после кораблекрушения меня вынесло на остров Святой Марии, это один из необитаемых островов Сицилии. Люк там находился с секретной миссией. Он нашел меня на берегу, и вскоре мы с ним стали… близки. — И по тому, как порозовели ее щеки, можно было понять, что близки было эвфемизмом.

— Но вы все равно собирались выйти замуж за своего жениха? — спросила смущенно София.

Эврил кивнула:

— Я дала слово. Папа уже уладил все финансовые детали, и я собиралась выполнить свой долг. Но тут выяснились некоторые подробности: ужасный характер лорда Брэндона. Он подумал, что я потеряла невинность с Люком, чего на самом деле не было, — поспешила она пояснить, — и все же собирался жениться на мне. Правда, тут же заявил: если я окажусь беременной от Люка, то должна буду избавиться от ребенка. Как будто речь шла о котенке! Ну, я и сбежала к Люку. — И, помолчав, добавила: — Надеюсь, ты не станешь осуждать меня слишком строго за то, что мы с Люком жили некоторое время вместе до брака.

— Конечно нет! Судя по твоему рассказу, это было единственно верное решение. Как отвратительно повел себя лорд Брэндон, особенно после того, как ты чудом спаслась после кораблекрушения.

— Благодарю. — Эврил крепко сжала руку Софии. — Как приятно, что ты не осуждаешь меня, как другие женщины. Кроме тебя, у меня только одна подруга, она тоже меня понимает.

София искренне порадовалась: теперь у нее в Лондоне есть подруга… Как замечательно!

— Смотри, вон наш дом, с синей дверью, — показала она.

Эврил поднялась за ней по ступеням.

— Наш дом находится на этой же улице, через два дома от вашего. Как прекрасно — мы соседи! Я обожаю эти маленькие лондонские дома, хотя знаю, что раньше Люк держал где-то здесь своих любовниц. Но с тех пор, как он встретил меня, у него не было ни одной. Так что пусть уж я буду его последней любовницей, главное — не первой. — И обе весело рассмеялись, когда Хоуксли открыл дверь.

Гости ушли, но слова графини долго еще звучали в голове Софии. «Я заревновала, увидев ее в объятиях Каллума». Это мягко сказано. На самом деле она была готова выцарапать незнакомке глаза!

Она смотрела на мужа, пытаясь решить для себя: что означали ее бурные эмоции — уязвленное самолюбие или ревность? Конечно, и то и другое. Ну и ну… Неужели она влюбилась?

Почувствовав ее взгляд, Кэл поднял голову от журнала, который просматривал, и улыбнулся ей, потом опять вернулся к чтению.

«Я люблю его. О, я люблю Каллума». Когда это произошло? Да, она восхищалась им, начинала его понимать, иногда ей казалось, что она сгорает от страсти. Но любовь? Это уже крушение — влюбиться в мужчину, который ее не любит!

— Пенни за ваши мысли, миссис Чаттертон. — Он положил журнал на кресло.

Сколько времени она просидела в задумчивости, глядя на него и думая о своем?

— О, я думаю о том, что завтра надеть, — нашлась она, — на музыкальный вечер леди Арчибольд.

— Что тебе надеть? Платье из светло-голубого шелка.

Она удивилась, что он так хорошо знает ее гардероб. Это платье она еще ни разу не надевала.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть светло-голубое платье?

— Видел, как твоя горничная несла его гладить. Может, тебе выйти и купить к нему какие-нибудь украшения?

Надо же! Он заботится о том, как она будет выглядеть. Она-то думала, что его больше волнуют ее полупрозрачные ночные рубашки и еще чтобы она не носила унылый траур.

— Нет. Это будет слишком экстравагантно. У меня уже есть к нему аксессуары — туфли более темного оттенка и сумочка. Этого вполне достаточно.

— Мы должны обсудить наш небольшой званый ужин. Если все пройдет удачно, потом устроим прием с большим количеством приглашенных. Наш дом недостаточно велик для музыкальных вечеров и суаре. Но дюжину гостей мы сможем рассадить. Для больших приемов придется использовать наш фамильный дом в Лондоне. Кстати, в связи с этим я кое-что вспомнил. Где наши свадебные подарки? У нас есть шесть ножей для рыбы и несколько супниц, но прошлым вечером мы ели суп из китайского фарфорового сервиза, который я купил, когда мы переезжали.

— Они внизу. Я написала всем и поблагодарила за подарки. Секретарь Уильяма любезно составил для меня список. — София растерянно оглядела комнату, словно призывая подарки немедленно явиться его взору. — Прости, но я еще не распаковала их. Сначала были более неотложные дела, а поскольку они нам были не нужны, я про них и забыла. — Она как будто пыталась оправдаться. На самом деле оправданий не было: она слишком много времени проводила за рисованием, пренебрегая обязанностями хозяйки.

— Ты единственная из всех моих знакомых женщин, которая не побежала первым делом смотреть, что ей подарили.

— Я знаю. — Это показалось ему странным — она написала всем благодарственные письма, а сами подарки оставила без внимания.

— Знаешь, наверное, все произошедшее еще кажется мне сном, — вдруг призналась она.

Он удивленно поднял брови:

— Почему?

— Быть замужем после всех этих лет… Быть твоей женой… — И прикусила губу, чтобы вовремя остановиться, — и так уже наговорила лишнего.

София ждала, что сейчас он снова замкнется, потому что опять совершила бестактность. Но вместо этого он вдруг по-мальчишески фыркнул:

— Ну, подарочный набор ножей и красивые тарелки должны убедить тебя в этом.

Она тоже засмеялась:

— Нет. Ты убедил меня.

Она замужем и влюблена в мужа.

— Интересно. Значит, ты уже чувствуешь, что замужем? — Он шутил, но с серьезным видом, и потом она никогда не могла угадать настроение по его лицу.

— Еще бы не чувствовать! — Она делала вид, что не замечает озорных огоньков в его глазах. — Кухарка постоянно жалуется, что моему супругу трудно угодить: ему не нравится ни один из сортов чая, горничная сетует, что мой муж никогда не пользуется мусорной корзиной у себя в кабинете, а служанка в прачечной льет слезы, потому что ты бросил красный шарф вместе с шейными платками, и все они теперь розового цвета.

— Какой из меня получился неудачный муж! Пошли кого-нибудь в «Твайнингс» на Стрэнд, я напишу список сортов хорошего чая. Постараюсь не комкать бумагу и не бросать в камин, ну а что до платков — сомневаюсь, что снова не поступлю так же. — Он внимательно посмотрел на нее. — И это основные проблемы в нашем браке?

— Нет. Это пустяки по сравнению с главным. — Ей тоже нравилось поддразнивать его, теперь главное — не покраснеть. — То, что я замужем, убеждена по другим, гораздо более приятным обстоятельствам.

— Вот как? — Он откинулся в кресле, и она залюбовалась его стройной фигурой, элегантной позой и снова вернулась к тому игривому тону, который, вероятно, можно было принять за флирт, хотя она просто старалась поддержать его веселое настроение.

— Конечно. — И София начала перечислять, загибая пальцы: необыкновенная щедрость, сумма, выделенная на новый гардероб, плюс на карманные расходы, — все это очень приятно.

Может быть, он проявит щедрость и в другом — откроет ей свою душу, позволит быть ближе, и она сможет раскрепоститься сама и разделить с ним еще более приятные вещи, когда он научит ее тайнам любви.

— И ты не жалеешь о своей судьбе, о том, что произошло с тобой? — Кэл посерьезнел, давая понять, что отвергает игривый тон.

— Нет! Ты же знаешь, что я не любила Даниэля. Как было бы ужасно выйти за него и потом всю жизнь притворяться!

— А со мной ты не притворяешься?

Она знала, что и с ним притворяется, но по другой причине — она его уже любит и с трудом удерживается от признаний.

— Нет, я… — Она закрыла глаза, чтобы не видеть его внимательного, недобро потемневшего взгляда. Это понятно: каждый раз, глядя на себя в зеркало, он видит Даниэля, своего мертвого брата. Рана еще не зажила. — Ты вернулся другим, вероятно, и Даниэль сильно изменился. Превратился из юноши в мужчину и мало был похож на того, прежнего. Мне пришлось бы и Даниэля узнавать и понимать заново. Как сейчас у нас происходит с тобой..

Он молчал, но ей показалось, что сумрачный взгляд немного просветлел. Кажется, она все-таки нашла верные слова. Часы на камине отбили еще полчаса, и он встал:

— Пойду переоденусь к ужину. Теперь мы можем пригласить новых друзей в гости, как ты считаешь?

— О да. — Она тоже встала. — Я поднимусь с тобой.

Он предложил ей руку, и они стали подниматься по лестнице. София чувствовала себя почти счастливой. Пусть он не любит ее, но теперь она нравится ему гораздо больше, чем раньше, а сегодня она приобрела наконец подругу, и еще — почти уверена, что сегодня ее муж придет к ней в спальню.

Так и случилось. Кэл пришел почти сразу, как только она отпустила Чиверс, и, увидев его, София выронила из рук книгу, которую только что взяла.

— Сегодня мое общество не помешает? — спросил он. — Из того, что ты сказала мне сегодня в парке, я сделал вывод, что оно будет тебе приятно.

— Конечно. — Она смотрела на него сквозь ресницы, стараясь унять стук сердца, когда он начал, по своей привычке, гасить свечи одну за другой, но, когда остались две последних, вдруг взмолилась:

— Прошу тебя, оставь.

— Обе? — Он удивился. — Но мне показалось, что тебе больше нравится темнота.

Он думает, что она стесняется видеть его обнаженным и себя тоже, считает ее скромницей, не зная ее мыслей в действительности.

— Нет, я хочу тебя видеть. В темноте остается только голос и запах. — Она увидела, как он приподнял бровь. — А я хочу видеть и тебя самого.

Кажется, эти слова были ему приятны. Он стоял, словно раздумывая, и она не могла понять по выражению его лица, что он решил.

— Прошу тебя, Каллум.

Он улыбнулся. Как его меняет эта улыбка! Нельзя сказать, что он становится еще более привлекательным, хотя, может быть, и так, но моложе — это точно.

— Зажги их все снова, — вдруг сказала она, осмелев, и он повиновался.

В ярком свете сразу заиграла его темная гладкая кожа, приобретая теплый янтарный оттенок. Он снял сюртук, жилетку, рубашку, нетерпеливо сбросив их на пол, а не стал, как в прошлые разы, развешивать все аккуратно на спинку кресла. Он проделал это, не сводя с нее потемневшего взгляда, не оставляющего сомнений в его нетерпеливом желании.

— Твоя кожа как будто удерживает солнце. — Ее голос дрогнул от волнения. — Ты ведь давно вернулся из Индии, а загар все держится.

— Когда мы уезжали, я был, можно сказать, черным: мы плавали круглый год, если позволяло море. — Он присел на кровать, все еще в бриджах и чулках, она сквозь ресницы любовалась его сильным обнаженным торсом, рельефными мышцами, упруго перекатывающимися под кожей. — Мы ходили полураздетые, нам было позволительно, как холостякам, а там даже в тени быстро загораешь. Вот на корабле, хотя тоже было очень жарко, пришлось одеваться: что поделаешь — приличия. Видишь разницу? — Он указал на более темный треугольник на груди — след от расстёгнутого ворота рубашки, и на руки.

Она провела по внутренней стороне его руки, там, где кожа была гладкой и нежной. По его телу прошла легкая дрожь, будто ему стало щекотно, и он рассмеялся:

— Берегись, я отплачу тем же. — Но когда она убрала руку, добавил поспешно: — Нет, нет, продолжай, мне очень приятно.

Окончательно осмелев, она протянула руку и погладила его по груди. Потом спустилась вниз на плоский живот. Это казалось чудом — он не остановил ее, он раскрывался ей навстречу, доверчиво, явно испытывая удовольствие от нежных прикосновений, а София, осознавая, что полюбила его, боялась, что новые отношения, возникающие между ними, еще слишком хрупки и могут рассыпаться от неосторожного обращения.

— На нас обоих слишком много одежды, — произнес он сдавленно, но не двигаясь с места, как будто не хотел лишаться ее ласки. Потом встал и, сняв с себя бриджи и носки, бросил их на пол.

— Ты не плавал голым, — сказала София, когда он нагнулся, чтобы положить одежду на стул, — она увидела контраст между загорелой спиной и белой кожей на ягодицах.

— Конечно.

Он повернулся, и она впервые так близко увидела возбужденного мужчину. Ей хотелось дотронуться до его естества, но она боялась показаться распутной.

— Дотронься до меня, — услышала она и повиновалась. Нежность, шелковистость напряженно пульсирующей плоти удивила ее. Подняв глаза, она увидела, что глаза у него закрыты, лицо искажено. И вдруг, уже не думая ни о каких сдерживавших ее страхах, наклонилась и прикоснулась к ней губами. Ласки ее становились все смелее, она как будто знала, что именно он ждет от нее. И уж никаких сомнений и страхов, никаких мыслей о том, как она потом назовет свои действия.

— София…

Он опрокинул ее на спину, и она, задыхаясь от нетерпения, ждала. На этот раз тот невидимый барьер, который всегда стоял между ними, рухнул, с ней был Каллум, она его любила, и впервые София испытала такое острое наслаждение, что забыла обо всем на свете, и все мысли и чувства на время покинули ее…

Туман постепенно, снизу окутывал Софию. Темные клубы, похожие на густой дым. Он поплатился за то, что позволил себе ее полюбить, теперь он нуждался в ней, и за это наказан. Вернись! Она повернулась, протянула к нему руки. Но туман по-прежнему затягивал ее в свою глубину, и вот ее уже не видно. Он находился в воде, его ноги как будто налились свинцом, он с трудом держался на поверхности, перед глазами все расплывалось, и он никак не мог ее догнать… София! Все, она исчезла.

Направляясь вверх по Лиденхолл-стрит, Каллум весело насвистывал. После нескольких дней пребывания в Лондоне, когда он устал от ежедневной дороги туда и обратно в душном наемном экипаже, Каллум взял напрокат гнедого жеребца и теперь, когда погода благоприятствовала, ездил на работу верхом и потом переодевался в конторе. Сегодня поездка была особенно приятной. Он был в прекрасном настроении. Вчера ночью исчезла преграда, которую он чувствовал в их отношениях, София любила его самозабвенно. Он даже на время забыл о тенях прошлого, мучивших его кошмарах, — проваливался в сон без сновидений.

И вдруг вновь проснулся, весь в поту, со сбившимися влажными простынями, пересохшим горлом, как будто охрипшим от долгого крика. Появился новый кошмар, и хотя он не мог вспомнить детали, тема была старая: корабль тонет, но только вместо Дана на нем теперь София, и он теряет ее.

Но если это цена за ночь любви, он готов платить. Она смотрела на него, и он читал любовь в ее глазах, она повторяла его имя. Он с первой ночи старался сделать так, чтобы она могла расслабиться, он чувствовал ее напряжение и сковывавшие ее страх и стыд, — и специально гасил свет, чтобы темнота помогала ей стать более раскованной. Но при ярком свете произошло то, чего он напрасно ждал в темноте. Впрочем, она еще не до конца раскрепостилась, он чувствовал это. Нельзя требовать слишком многого и быстро. Главное, она счастлива в его объятиях, и ей хорошо с ним в браке. Сам он был очень доволен судьбой, своей женой: она прекрасно вела дом, была умной и чуткой собеседницей, а теперь и ночи станут счастливыми, он и не надеялся на такое, когда женился из чувства долга. Впрочем, он тогда не очень ясно отдавал себе отчет в том, что делает.

Сейчас можно сказать, что брак оказался счастливым. После приезда, когда он решил, что прошло уже достаточно времени после гибели Дана и пора начинать строить новую жизнь, он выбрал Софию. Она, словно заноза в душе, тревожила его, а поскольку ему нужна была жена для новой жизни и успешного продвижения по службе, выход напрашивался сам собой. Он женится на ней в память о брате, и она подарит ему наследников.

Поначалу все казалось простым и ясным. Но, уже женившись, он понял, какие ловушки подстерегали его. София постоянно заставляла вспоминать о Дане, это было хоть и болезненно, но и, странным образом, утешало. Люди избегали говорить о брате, и только София не считала это запретной темой. Он знал теперь, что она, оказывается, не любила Дана, но Каллум не был огорчен этим обстоятельством.

Куда труднее оказалось жить с кем-то рядом, но не пускать его в свою душу, в свою жизнь. Одно дело — жить вместе с Уиллом в Флэмборо-Холл. Дом был такой огромный, что им приходилось договариваться, где и когда встретиться. В Индии они с братом жили каждый в своем бунгало. Но с Даном все было так легко, что он не задумывался об этом.

Но постепенно пришло осознание: ему приятно находиться в их небольшом доме с женой, хотя сначала он старался держаться холодно и отчужденно. А теперь ему все больше нравилось проводить с ней время, разговаривать, шутить. Они все больше привыкали друг к другу, и это было странное и приятное чувство. Он уже впустил ее в свое сердце, хотя до сих пор старался контролировать свои чувства — страшно еще раз пережить трагедию, ведь он уже терял близкого человека. Но эта опасность не исчезла — отсюда его новые кошмары.

Портье, увидев Каллума, велел посыльному взять лошадь и отвести на конюшню. Мальчик подождал, пока Каллум снимет с седла сумку с документами, и просиял при виде щедрых чаевых. Сегодня у Каллума впервые после приезда из Индии было отличное, ничем не замутненное настроение. Впервые с того дня, как «Бенгальская королева» налетела на камни и разбилась.

— Доброе утро, Петтигрю, — поздоровался он со своим коллегой.

— Доброе утро. — Почтенный Джордж Петтигрю поднял голову от стола. — Вы в отличной форме, Чаттертон.

Каллум ухмыльнулся. Именно так он себя почувствовал. Все идет прекрасно. Прекрасная ночь с женой. Эврил и Люк снова в Лондоне, и его дом становится похож на настоящее семейное гнездышко.

— Я получил данные о китайских оптовых закупочных ценах, необходимые для вашего доклада, сейчас схожу в бухгалтерию, надо кое-что проверить. Но хочу, чтобы сначала взглянули вы.

Ему нравился Петтигрю. Умный и знающий работник, не сноб и большой труженик. Надо пригласить его на ужин. Софии он понравится.

— Спасибо, этот отчет мне скоро понадобится, — отозвался Каллум.

— Не хотите купить корабль?

— Корабль? — Каллум оторвался от утренней почты и уставился на своего партнера.

— Ну, большое парусное судно, способное возить грузы туда и обратно. Прибыльное дело.

— О да, но иногда оно тонет. — И желудок сразу свело от своей же шутки.

— Для этого случая существует страховка. У меня есть шанс войти в дело с четвертой частью прибыли, но для меня это слишком много. Не хотите разделить со мной расходы? Детали потом представлю.

Каллум отложил в сторону почту и протянул руку за отчетом:

— Это интересно. Расскажите подробнее.

Глава 16

«Я больше не холостяк», — думал Каллум, глядя на сидевших на диване, голова к голове, и беседующих оживленно Софию и Эврил. У него жена, которая стала ему дорога, и теперь по ночам он просыпается в холодном поту, теряя ее в море или тумане. Кошмар так же ужасен, как и тот, что преследовал его раньше, — с Даниэлем.

— Они, наверное, обсуждают недостатки своих мужей, то есть нас, — заметил д’Онэ, смеясь и подливая вина в бокал Каллума.

— Без сомнения, — согласился тот. — Мне уже влетело за то, что я не предупредил заранее об этом визите.

Насколько это было возможно, Каллум сопротивлялся ее влиянию, старался стать независимым и холодным, как прежде. Но не получалось. А когда видел, что ее это обижает, чувствовал свою вину.

Люк усмехнулся:

— Но ты слишком занят, у тебя ответственная работа. София должна это понимать и прощать тебя.

— По крайней мере, в мою голову пока не летят вазы.

— По своему опыту знаю, что скорее так ведут себя любовницы. — Д’Онэ хохотнул смущенно. — А жены слишком дорожат своим домом и его ценностями и предпочитают наказывать нас более чувствительным способом.

— Это верно.

На самом деле не это было причиной недовольства Софии, хотя она действительно упрекнула его за то, что он не предупредил ее. Дело было в другом — она понимала, что он снова пытается держаться от нее на расстоянии, хотя это удавалось ему не очень хорошо. Каллум увидел, как локон выскользнул из прически и упал ей на плечи. Ему припомнилось, какая нежная, шелковистая там кожа, когда прикасаешься губами. Ее локоны пахли розмарином и… Оказывается, как много приятных вещей в браке… Он вновь остановил себя: нет, нет, над ним опять нависла опасность — опасность полюбить. Полюбить и, возможно, потерять. Второй раз он не переживет потери. Он обратился к д’Онэ:

— Ты скоро уходишь в море? Или это секрет?

— Нет, я собираюсь в поход примерно через месяц. А пока должен отправиться в доки Четмена, взглянуть на готовность судна и новую команду. Надо все основательно проверить перед тем, как выйти в море, а то был случай, когда в сложенных парусах, в самом низу, обнаружился парус с дырой от пушечного ядра.

— Я хотел тебя попросить взглянуть на одно судно. Мне предложили долю в «Индиамен». По отчетам там все в порядке, но мне нужен глаз профессионала. Оно сейчас стоит в доках.

— Конечно. Это интересное вложение. — Д’Онэ откинулся на спинку кресла, вытянув длинные ноги и, расслабившись, внимательно глядя на Каллума. — Есть еще доли?

— Может быть. Ты свободен в понедельник? Мы можем поговорить с Петтигрю. Это он пригласил меня участвовать в этом предприятии.

— Ты сегодня будешь работать дома? — спросила София в понедельник утром.

Он почти все воскресенье провел в своем кабинете, появился только к ужину, правда, сопровождал ее на утреннюю службу в Королевскую часовню во дворе Сент-Джеймс. Сегодня он задержался за завтраком дольше обычного, неторопливо пил кофе и листал газету.

— Хмм? Нет, я собираюсь в доки с д’Онэ и одним коллегой из моей конторы, поедем через полчаса взглянуть на корабль. — И снова уткнулся в газету.

— Я хочу поехать в дом Аккермана на Стрэнде, купить кое-какие принадлежности для рисования. — И вспомнила, что прошлая ночь была такой гармоничной. И улыбнулась своему определению.

— Вот как? Ты должна показать мне свои рисунки.

— О нет. Пока нет. Надо еще набить руку.

Чем больше она рисовала, тем больше чувствовала уверенность, что ее мастерство возрастает. Она только позавчера рассматривала рисунки и пришла к выводу: вот теперь их можно представить на суд профессионала, такого как Аккерман. Что, если их опубликуют? Но только не надо тешить себя иллюзиями. Мнение мистера Аккермана будет решающим.

— Послушай, а леди могут продавать свои произведения? — спросила она внезапно, повинуясь внутреннему импульсу — узнать его мнение. — Ведь немало талантливых художников вырастает из тех девочек, которых обучают в детстве. И их воодушевили бы успехи какой-нибудь сверстницы, если бы она имела успех и признание.

— Чтобы леди продавали свои произведения? Не думаю. Может быть, только в виде исключения, но анонимно. Это вызвало бы скандал в обществе, как, например, выступления на подмостках. Стоит только послушать, о чем судачат матроны в гостиных по поводу людей искусства! — «Оргии, голые натурщицы, загубленные жизни…» — припомнилось ей. — И не важно, сколько в этом правды, общественное мнение составлено, приговор вынесен. Я как-нибудь свожу тебя в Королевскую академию, ты не увидишь ни одного женского имени на картинах.

Анонимно. Он говорил не осуждая, просто передавал мнение общества и, хотя сам не выражал неодобрения, был уверен, что это неминуемо вызовет скандал.

Наконец Каллум отодвинул стул и встал:

— Пойду за д’Онэ.

— Ты пригласишь своего коллегу к нам вечером? — вдруг спросила София. Они уже пригласили Эврил и Люка на свой первый званый ужин. Она понимала, что Каллум хочет обойтись минимумом гостей, давая ей время привыкнуть к роли хозяйки дома. Но она хотела показать ему, что готова к большему и ей было бы приятно угодить ему.

— Хорошо, если ты хочешь. Петтигрю не откажется, даже если будет приглашен в последний момент. Он убежденный холостяк и вечно жалуется, что его не приглашают в приличные дома на официальные приемы и ужины.

— Мы должны его убедить в преимуществах семейной жизни, — заметила она и повернулась, чтобы получить обычный обязательный поцелуй в щеку, но неожиданно он поцеловал ее в губы.

— Только не надо ему демонстрировать все преимущества брака, — проворчал он с деланой строгостью, потрепал ее по щеке и вышел. Она слышала, как ему что-то сказал дворецкий, и Каллум рассмеялся в ответ. Сердце ее радостно застучало.

Миссис Датчетт понравилась мысль о приеме, и она сразу же явилась, чтобы проверить еще раз запасы и согласовать меню. Когда кухарка удалилась, София поняла: надо немедленно распаковать свадебные подарки, чтобы достойно сервировать стол.

Она до сих пор избегала это делать, мешали неприятные воспоминания о поспешной свадьбе, неуверенность, сомнение, правильно ли она поступила, потому что брак ее был похож на торговую сделку. Но теперь этот поспешный союз по расчету неожиданно принес ей счастья больше, чем она когда-нибудь осмеливалась и надеялась получить.

И неожиданно ей доставило удовольствие распаковывать подарки и разглядывать серебро, фарфор, хрусталь, аккуратно расставляя все на столе. Несмотря на неожиданное известие о том, что Каллум женится, и короткое время на подготовку к событию, семья постаралась, и подарки были выбраны тщательно и с большой щедростью. София вдруг впервые ощутила принадлежность к многочисленному клану Чаттертонов.

Вскоре все было подготовлено. Теперь можно отправиться за покупками, а если у нее хватит мужества, она попросит о встрече с мистером Аккерманом.

— Мэм, мистер Аккерман может вас сейчас принять.

Молодой ассистент, в нарукавниках, фартуке, с забранными назад волосами, сиял улыбкой. На вид ему было не больше пятнадцати.

София последовала за мальчиком, от страха ее подташнивало. Они остановилась перед дверью во внутреннее святилище, и она с трепетом ждала, когда откроются двери. Надо было взять с собой служанку, мелькнула запоздалая мысль, но она не хотела вовлекать в это дело Чиверс. Может быть, в какой-то степени она предавала Каллума своим поступком, но противиться давней мечте было выше ее сил. Она должна была, как послушная жена, сначала обсудить с ним свои намерения, но он стал бы решительно возражать против ее желания продавать свои рисунки. Лучше без лишнего шума убедиться, на что она способна, а потом признаться, и тогда ему придется примириться с фактом.

— Это вполне подойдет для одной из наших серий, — полчаса спустя говорил Рудольф Аккерман, разложив перед собой дюжину ее рисунков, небольших, в основном изображавших цветы, деревья, небольшие ландшафты. — Очаровательно. На титульном листе мы можем сделать надпись: «Иллюстрации сделаны знатной дамой», не указывая вашего имени.

— О да, это мне подходит!

Ему понравилось! Большинство рисунков лежали в ее столе, дома, но даже те, что она выбрала, годились для печати! Это вызвало у нее восторг, близкий к потрясению.

— Теперь о гонораре. — Он назвал сумму, и она подавила радостный возглас. Она не нуждалась, но ей не помешает доказательство, что ее работы достаточно хороши. — Если вы зайдете через несколько дней, я представлю на ваше рассмотрение наш договор. Кстати, ваши портреты тоже очень интересны, хотя они для нашего случая слишком персонифицированы. Вот если вы изобразите их в классической манере или на фоне пейзажа, я рассмотрю и их.

— Значит, вы считаете приемлемыми мои наброски? — София все еще не могла поверить своему счастью.

— Более чем, — он указал на портрет Чиверс, — очаровательно и верно передает характер персоны.

София вышла, прижимая к себе свою папку с рисунками и покупки, ошеломленная и счастливая. Через три дня Аккерман назначил ей свидание для окончательной договоренности. Она и раньше знала, что ее рисунки неплохого качества, а теперь ей просто не терпелось снова взяться за карандаш. Может быть, Каллум позволит нарисовать его? Единственным наброском был тот, что она наспех сделала в карете, когда они ехали в Лондон, но он был не закончен. Каллум тогда внезапно проснулся, и она в испуге бросила карандаш. Теперь, когда она поняла, что любит его, боялась, что ее Чувства найдут отражение в рисунке и она выдаст себя.

София хотела остановить кеб, но в это время заметила витрину, около которой столпились смеющиеся люди. За стеклом висели комиксы — карикатурные изображения известных людей. Рисунки были злыми и язвительными. Она растерянно заморгала, увидев карикатуру принца-регента, его любовницу, ночной горшок… Грубо и кричаще. Такие рисунки пользовались популярностью, но она видела их впервые. Вдруг, повинуясь импульсу, София толкнула дверь и вошла в магазин.

Вернувшись на Хаф-Мун-стрит, она решила сначала зайти к Эврил.

— Да, миссис Чаттертон, миледи сейчас дома. — Как только дворецкий впустил ее в холл, из открытой двери гостиной до Софии донесся высокий женский голос:

— Но я не могу понять и принять это, Эврил! Как она могла выйти замуж за человека, которого знала всего несколько месяцев! Это бессердечно по отношению к жениху. И бедный Каллум, как он позволил завлечь себя в ловушку?

Дворецкий, который в это время брал из рук Софии свертки, остолбенел. Ясно, что он знал, о ком шел разговор, но исправить положение было невозможно.

— А мне она понравилась, — так же громко и ясно ответил голос Эврил, — и тебе понравится, Дита. Уверена, Каллум поступил так, потому что решил: это будет правильно и честно. А у Софии просто не было выбора, раз он принял такое решение, ты его знаешь.

Дворецкий быстро положил покупки на стол в прихожей и стуком известил хозяйку, что прибыла гостья, затем распахнул широко дверь и громко, с отчаянием объявил:

— Миссис Чаттертон, миледи! — Он спешил, чтобы не допустить дальнейших высказываний хозяйки и ее гостьи.

София вошла в гостиную с пересохшим от волнения горлом, чувствуя, как свело от напряжения желудок. Эврил смотрела на нее, широко раскрыв глаза, потом в смущении перевела взгляд на другую даму, элегантную, с темными волосами и большими зелеными глазами, и та, все сразу поняв и оценив ситуацию, вскочила на ноги:

— О, мой ужасный, невоздержанный язык! Вы конечно же жена Каллума! — Она пошла навстречу, протягивая к Софии обе руки жестом раскаяния. — Я — Пердита Линдон и прошу у вас прощения. Я не имела никакого права делать поспешные выводы! И Эврил абсолютно права: Каллум не оставил вам выбора, я уверена. Этот человек если что-то решит, то добивается своего.

— Леди Айверс. — София взяла одну из протянутых рук, но смогла лишь кивнуть в ответ. Несмотря на искреннее раскаяние этой дамы, она не могла вести себя так, словно ничего не слышала. Она поняла сразу, кто эта невоздержанная на язык леди, потому что уже несколько раз слышала ее имя — она была среди друзей Каллума на борту «Бенгальской королевы».

Эврил рассказывала, что Дита осталась жива, потому что ее спас маркиз Айверс, и она, как и Эврил, тоже вышла замуж за своего спасителя, маркиза.

Несмотря на раскаяние леди, София чувствовала к этой даме только неприязнь, ее мучила нанесенная ей обида. Проглотив комок в горле, она обратилась к Эврил:

— Простите, леди д’Онэ, я зашла без приглашения и в неподходящее время.

— Глупости! Я так хотела тебя познакомить с Дитой. — Потом жалобно произнесла: — Ну вот, я теперь стала для тебя леди д’Онэ! Как раз когда я решила, что приобрела новую подругу. Прошу тебя, София, иди сюда, садись рядом и дай возможность Дите исправить ошибку. Бенсон! — крикнула она, и тут же, как по волшебству, появился дворецкий. — Несите чай и самого лучшего печенья.

София села, все еще находясь в состоянии потрясения.

— Я бестактна и болтаю лишнее, но, поверьте, я не набрасываюсь на людей. — Дита тоже порывисто села, взметнув юбками элегантного платья. — Моим единственным оправданием может послужить лишь то, что я всегда защищала Даниэля и Каллума, но сейчас это было несправедливо по отношению к вам. Я не теряла жениха, поэтому не представляю, что вы могли чувствовать. С вашей стороны это был смелый поступок — выйти за Каллума.

София понимала, что она может пролить слезу, принять сочувствие и они ей поверят. Но это было бы ложью, и она не хочет ложью завоевывать себе друзей.

— Это было очень кстати для меня, не только для него. Ведь Каллум мог жениться на ком угодно, любая пошла бы за него, а я осталась бы старой девой.

— Но он считал себя ответственным за тебя. — И Эврил горячо пожала ей руку.

Ее искренняя симпатия растопила поселившееся в ней напряжение, и София почувствовала, что способна объяснить ситуацию честно и правдиво:

— Да, это так. И сначала я, разумеется, сказала «нет». Но он не слушал моих доводов, и мама так хотела этой свадьбы, и мой брат, который учится на священника… Этот брак все менял в судьбе моей семьи и моей. И все же я продолжала отказываться, хотя испытывала искушение согласиться. Ведь я тоже хотела детей, семью, но не была уверена, правильно ли я поступаю, и тут он… мы… — Она покраснела и замолчала.

— Он заставил тебя влюбиться в него? Каллум на это вполне способен, — заметила с улыбкой леди Айверс.

В это время, спасая Софию, дворецкий внес чай, и они замолчали.

— Он поступил очень умно, — вновь продолжала леди Айверс, когда дверь закрылась за дворецким и Эврил начала разливать чай. — И он чертовски привлекателен, ему трудно противостоять.

— Все произошло неожиданно. — София сделала вид, что не слышала последней фразы. — И теперь я надеюсь стать ему хорошей женой.

— Зови меня Дита, пожалуйста. Мы станем друзьями. Я просто чувствую это.

Взглянув на ее подвижное и энергичное лицо, София ей поверила. А Дита с улыбкой продолжала:

— Я сама не такая верная чувству долга, но, надеюсь, Каллум сделает тебя счастливой. Ты современна, умна, красива, так что Каллум выиграл от этого брака — такая жена будет поддержкой в начале его карьеры, к тому же ты близко знакома с его семьей. Ты любишь его?

Вопрос был задан в лоб.

— Да… — Ее рука дрогнула, когда она принимала чашку из рук Эврил. — Только… только он пока не знает о моих чувствах.

— И тебе трудно сказать об этом, верно? Только три слова, но, когда не знаешь, каков будет ответ, они просто застывают на губах, — сказала, улыбаясь, Эврил. — Мужчины отличаются от нас, они иногда и сами не догадываются, что влюблены.

Дита закатила глаза:

— Верно, очень верно. Но как тут можно помочь? Надо подумать. А как обстоят дела в спальне? Он ждет, когда его соблазнят?

Эврил фыркнула:

— Дита!

— Нет, ничего подобного. — София стала пунцовой. — Все прекрасно, то есть в спальне у нас нет никаких проблем.

И, понемногу приходя в себя, София вдруг поняла: уверенная манера Эврил судить об интимных отношениях, вероятно, объясняется тем, что они с маркизом были любовниками, прежде чем вступить в законный брак. Было необычно и немного стыдно обсуждать свои интимные отношения с мужем, но, кажется, эта тема для них не является запретной. Она мечтала о замужних подругах, с которыми можно поделиться своими переживаниями, и вот получила такую возможность.

— Иногда Каллум ведет себя со мной сдержанно. — При этих словах Дита приподняла безукоризненную бровь, и София торопливо добавила: — Я имею в виду вне стен спальни. Очень мил, любезен, щедр, но мы как будто разделены прозрачной стеной, как будто это другой человек, не тот, который был со мной ночью.

— У него такой характер: из двух братьев он всегда был более сдержан, расчетлив, полон амбиций и очень трудолюбив. Но никто не назвал бы его холодным и замкнутым, в обществе близких людей он открыт. Это верный друг, на которого можно положиться, — проговорила Эврил.

Дита согласилась:

— Он охотно принимал участие в развлечениях, хотя и не был таким бесшабашным, как Даниэль.

— Мне кажется, дело в том, что он все еще не может забыть гибель Даниэля. Это нанесло ему глубокую душевную рану, — сказала София. — Потеряв брата-близнеца, он как будто потерял частицу самого себя. Могу ли я восполнить эту потерю? И еще — я давно разлюбила Даниэля, и Каллум об этом знает. Я чувствовала себя виноватой, но разве я в самом деле была виновата? Прошло столько времени, мы выросли, стали взрослыми, изменились, мы стали другими.

Слова слетели с ее губ, и сразу стало легче. Ей давно хотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями — с друзьями, не только с Кал л умом.

Дита и Эврил молчали, тишина становилась гнетущей. Наверное, они шокированы, а возможно, она кажется им отвратительной.

Первой заговорила Дита:

— Я могу это понять. Десять лет в разлуке… Конечно, вы изменились, — и добавила с явной симпатией: — Но траур кончился, вы начинаете новую жизнь, и все наладится.

— Мы уже начали выезжать в свет. И сегодня у нас первый званый ужин. — И внезапно предложила: — Конечно, я понимаю, что приглашение слишком неожиданное, но, может быть, и вы придете?

— Приглашаешь на ужин? Придем с удовольствием. Значит, я прощена? Выпьем еще по чашке, потом все обсудим.

Глава 17

София вернулась домой только к семи вечера, щеки ее пылали, она вся трепетала от волнения. Стремительно войдя в дом, она увидела, что Каллум спускается по лестнице в холл в безукоризненном вечернем костюме. Он выглядел просто идеально.

— Дорогая, я уже хотел посылать за тобой слуг на поиски.

— О, Каллум, прости, я опоздала, хотя вчера сама выговаривала тебе за это. Как у тебя прошел день в доках? Удачно?

Он посмотрел на папку и свертки в ее руках:

— Ты до сих пор ходила по магазинам?

— О нет, то есть да, но потом зашла к Эврил, там была леди Айверс, и я пригласила их с мужьями сегодня к нам на вечер. Леди Айверс с мужем только что вернулись из свадебного путешествия, как и Эврил с Люком. Мы так заболтались, что я забыла о времени. Я послала домой записку, что у нас будут еще два гостя. Кстати, прислуга знает, что свадебные подарки распакованы.

— Буду рад увидеть и гостей, и подарки тоже. — У Каллума было прекрасное настроение, и София с облегчением вздохнула — она опасалась, что мужу не понравится ее самоуправство.

— Бегу переодеваться.

Он галантно отступил, пропуская ее.

— А я, пожалуй, пока просмотрю твои рисунки. — И потянулся к папке.

— Нет! — Она так резко отстранилась, что он удивленно взглянул на нее. — Это пока просто наброски, еще не законченные, и я не хочу, чтобы ты разочаровался, — поспешно объяснила она. — Сейчас поищу что-нибудь готовое и более приемлемое.

Она бросилась наверх, в свою гостиную, и, увидев на столе старую папку, отобрала несколько наиболее нейтральных рисунков, потом засунула портфолио вместе с карточкой Аккермана и купленными карикатурами под софу. Ей было стыдно за свою скрытность и обман. Рано или поздно придется признаться ему, но не сейчас. Она хотела насладиться своим триумфом: сначала пусть купят ее произведения, а потом она похвастается своим успехом.

На ее звонок явился Эндрю.

— Пожалуйста, передайте это мистеру Чаттертону. — Она протянула ему папку с отобранными рисунками и побежала к себе в спальню, чтобы переодеться и достойно явиться на свой первый прием, который она проводит в качестве замужней леди.

Кэл проверил еще раз с Хоуксли, все ли готово к ужину, и устроился в гостиной с рисунками жены. Он не ждал никаких откровений — должно быть, не случайно она так неохотно согласилась показать свои работы. Даже если она рисует много лет, это еще не значит, что у нее талант, — нужно только найти подходящие слова, чтобы отозваться о ее рисунках, не обидев ее и не показав своего разочарования.

Странно, как вдруг жизнь с Софией изменила его — теперь он боится испортить ей настроение. Хотя, возможно, так было бы, женись он и на другой женщине, — он же никогда не имел подобного опыта.

Итак, на первом рисунке была изображена женщина, склонившаяся над шитьем и полностью поглощенная своей работой, в ее позе было спокойствие, покой и грация. Он узнал Чиверс, несмотря на то что лица не было видно. Следующий — цветы; потом виды Грин-Парка, еще портрет — маленького ребенка, он стоит и разглядывает корову. Ей удалось очень верно передать выражение смеси страха и любопытства на лице малыша.

Кэл вспомнил, как София говорила, что хочет детей. Он тоже, разумеется. Нужен наследник. Он хотел бы иметь троих: двух мальчиков и девочку. И тут же его кровь заледенела: он представил постоянное чувство страха потерять ребенка. Это было бы ужаснее, чем потерять Даниэля. Так же страшно, как страшно сейчас потерять Софию. Он с усилием отогнал эти мысли. И, глядя на рисунки, глубоко задумался. Надо признать, что ему хочется не вообще детей, а именно детей от Софии. Можно не сомневаться, что из нее выйдет хорошая мать.

Он все еще сидел, погруженный в мечты, держа рисунки на коленях, когда София спустилась вниз, немного запыхавшись, розовая от спешки.

— Ты выглядишь просто очаровательно, дорогая.

Она набрала вес, щеки порозовели, теперь это была уже не такая худышка, которую он встретил по приезде из Индии. Подумать только — он считал ее фигуру плоской!

— Правда? — Она кокетливо поправила локоны, глядя в зеркало, висевшее над камином.

— Розовые щечки тебе идут, а когда ты бежала по лестнице, я залюбовался видом твоего декольте.

Она опустила глаза, увидела, как быстро поднимается и опускается грудь в вырезе платья, и порозовела еще больше.

— И этот привлекательный вид напомнил, что у меня есть для тебя подарок.

— Подарок для меня?

Вежливый интерес, никаких бурных проявлений радости. Все правильно — ведь она его жена, а не любовница. И хотя вышла за него из материальных соображений, а также из-за его высокого положения, она никогда ничего не требовала. Ему даже иногда хотелось, чтобы она что-нибудь попросила.

— Я вспомнил, что не купил тебе ни одной драгоценности и сегодня на наш первый официальный прием тебе нечего надеть.

— Но ты подарил мне кроме обручального кольца сапфиры твоей бабушки. — София вытянула руку, любуясь игрой камней.

— А теперь и это. — Каллум взял со стола длинный футляр из синего бархата и протянул ей.

— О! — Она постояла в нерешительности, прежде чем взять его, но так и не открыла. — Я, наверное, не заслуживаю такого подарка.

— Ты — моя жена и не должна заслуживать подарки, они — в порядке вещей. А для меня делать тебе подарки — удовольствие.

Она покачала головой:

— Я не могу не чувствовать неравноправия в наших отношениях.

— В браке равноправия быть не может, я — твой муж.

Он взял из ее рук футляр и открыл его. Интересно, что сделало его вдруг специалистом в вопросах брака? Совсем недавно он понятия не имел о таких вещах. Когда он делал предложение Софии, брак представлялся ему чем-то вроде выгодной сделки — вежливое сосуществование, гармоничный дом, где каждый сохраняет некую свободу в личной жизни, без бурных сцен и эмоций.

Из футляра полыхнуло разноцветным пламенем. Он достал длинное, по всей длине футляра, ожерелье из бриллиантов, надел ей на шею, застегнул, отодвинув завитки. Потом ласково дотронулся до локонов, выбившихся из прически, хитроумно, мастерски сооруженной горничной.

— Надеюсь, наш брак будет построен не на благоразумии и расчетах, а на доверии и дружбе.

Ему так нравилось дотрагиваться до нее, он обожал ее и гордился этим подарком — плодом его тяжелого труда. Эти бриллианты не были получены в наследство. Но может быть, когда-нибудь они станут фамильными, и София подарит их своей дочери на свадьбу. Странная смесь волнения, гордости и нежности нахлынула на него.

София смотрела на свое отражение в зеркале, бриллианты переливались на ее вздымавшейся от волнения полуприкрытой кружевами груди. Его руки по-прежнему лежат на ее плечах.

— Они такие красивые. — Она повернулась и схватила его за руку. — Я хочу не только доверия и дружбы — хочу делить с тобой самые твои сокровенные мечты и знать, о чем ты думаешь, стать неотъемлемой частью твоей жизни, даже если ты никогда этого не хотел.

— Да, я не видел тебя в своей жизни, а сейчас, когда ты рядом и ты моя жена, я рад, — сказал и удивился, насколько это правда. — Доверие, дружба и разделенная жизнь.

Голубые глаза Софии потемнели, он видел, как в их глубине плещется счастье, они заглянули ему прямо в душу, и в них он увидел гораздо более сильное чувство, чем просто радость от полученного подарка.

— Ожерелье такое красивое, прости, если не смогла поблагодарить как следует.

— Мне не нужно благодарности, — он как будто слышал себя со стороны, удивляясь своим словам, но поцелуй будет уместен.

Ее руки обвили его за шею, она подняла улыбающееся лицо.

— Тем более что для меня это очень приятно, мистер Чаттертон, — прошептала она, и их губы слились в продолжительном страстном поцелуе.

— Маркиз и маркиза Айверс, капитан граф д’Онэ, мэм! — громко объявил Хоуксли, застыв от неожиданности, но делая вид, что ничего особенного не происходит и он каждый день видит своих хозяев посреди гостиной в объятиях друг друга.

Каллум не слышал дворецкого, не видел своих гостей, пока София не отстранилась, смеясь, пунцовая от смущения, и встретила иронический взгляд высокого черноволосого человека. Она сразу поняла, что это не коллега Каллума, о котором тот говорил, даже если бы с ним рядом и не стояла Пердита. Его внешность говорила о высоком происхождении, разумеется, это был маркиз Айверс.

Интуиция предупредила ее: такого человека лучше иметь на своей стороне, потому что в противном случае он будет опасным врагом.

— Милорд. — Она не знала, как его приветствовать по этикету, насколько глубоко надо присесть? По рангу он был в одном шаге от герцога! Она начала сгибать колени, но он быстро подошел и взял ее руку.

— Алистер, — представился он просто и улыбнулся.

Несмотря на смущение, в голове ее мелькнула мысль: не будь она влюблена в Каллума, то не знала бы, кого выбрать — оба его друга были неотразимы.

Отпустив ее руку, он притянул к себе Каллума в коротком сильном мужском объятии — оно говорило о многом. Ее как будто ударило: ведь когда последний раз эти четверо собирались за столом, с ними был Даниэль. Наверное, она выглядит бесчувственной и расчетливой особой в их глазах, пригласив их на званый ужин.

Потом увидела улыбку Каллума, заметила, что он в прекрасном настроении, и поняла: отношения друзей не изменились, они по-прежнему любят друг друга, и только она все колеблется и трусит.

— Мистер Джордж Петтигрю, мэм!

Как вовремя! Напряжение отпустило ее, ведь это был единственный человек, который не знал Даниэля. Кроме того, его присутствие позволит вести разговор на нейтральные темы.

Ужин проходит превосходно, думала София спустя два часа, с удовлетворением глядя с места хозяйки на длинный стол. Гости заканчивали десерт — фруктовый салат, залитый воздушным кремом. Поймав взгляд Каллума, она подумала, что пора предложить леди удалиться в гостиную, оставив мужчин одних. Но он вдруг спросил:

— Ты бы хотела иметь собственный корабль, дорогая?

— Корабль? Ты имеешь в виду яхту?

— Нет, сегодня днем мы были в доках, смотрели те корабли, которые продаются.

— Целый большой корабль? — Она с трудом сохранила спокойствие: нельзя же посредине званого ужина в присутствии гостей спрашивать мужа, может ли он позволить себе такую покупку.

Каллум понимающе усмехнулся:

— Я собираюсь войти в долю. Петтигрю, д’Онэ и Линдон ко мне присоединятся. Наше долевое участие составит четвертую часть от всей стоимости.

— Замечательно! И как называется судно?

— «Утренняя звезда», — отозвался Петтигрю. — Но думаю, его можно назвать по-другому. У нас на выбор есть по крайней мере три имени.

— А другие владельцы не станут возражать?

— Не думаю, если мы выберем название, которое всех устроит, — сказал Алистер.

— Я, кажется, знаю, как назвать корабль. — Каллум обвел взглядом сидевших за столом дам и остановил взгляд на Софии. — Вдохновение не может не прийти за таким столом, где столько красавиц. — Он поднял бокал. — Джентльмены, предлагаю «Труа белль».

— «Три красавицы»? А, каламбур. К тому же это еще означает три удара корабельного колокола, отлично! — Петтигрю тоже поднял бокал, по очереди приветствуя всех сидящих за столом дам. — «Три красавицы». Великолепно!

София подождала, пока улягутся смех, шутки и кончатся тосты, потом кивнула Эндрю. Тот подошел и отодвинул ее стул, помогая подняться.

Когда дамы покидали столовую, София услышала, как Петтигрю сказал:

— «Белль» принесет нам удачу.

— Может быть, нам заняться судоходством? Создадим собственную компанию, — отозвался капитан Люк. И дверь закрылась.

— Как красиво, — сказала Эврил. — Они хотят назвать корабль в нашу честь.

— Если позволят другие владельцы, — заметила София. Она все еще не могла опомниться от такого поворота событий.

— Не знаю, кто они такие, но главный козырь у нас — это Алистер, потому что он — маркиз, — проговорила Дита. — Уверена, вряд ли кто-то из них превосходит его титулом.

— И кроме того, у нас есть наш мистер Чаттертон, — добавила Эврил. — Уже сейчас о нем говорят как о выдающемся уме и высоко ценят на Лиденхолл-стрит.

— Вот как? — София была уверена в способностях мужа, потому что видела, как напряженно и много он работает, но считала: прошло еще слишком мало времени, чтобы делать такие радужные заключения.

— Ходят слухи, что уже через пару лет он может стать членом совета директоров — самым молодым в истории компании. Люк слышал такие разговоры в морском пароходстве.

— О, вот как?

Видимо, Каллум слишком скромен и поэтому никогда не хвастался перед ней своими успехами. А может, считал, что ей не интересны его дела? Это было неприятно, но не так уж страшно. Страшно другое: что, если он просто не считает нужным делиться с ней, со своей женой, своими мыслями и планами? София спохватилась, что не слушает подруг, которые в это время стали рассказывать о своих свадебных путешествиях.

— Алистер унаследовал небольшой замок в Шотландии, в гористой части, и мы сначала отправились туда. Потом навестили по очереди всех родственников, — говорила Дита. — Между нами говоря, их было не меньше дюжины!

— Я слышала, что в Шотландии все время идет дождь. — Выросшая в Индии теплолюбивая Эврил поежилась. — Там действительно очень холодно?

— Да, очень холодно. Это мрачный и заброшенный замок, и дождь непрерывно стучал по окнам, лило как из ведра, так что нам ничего не оставалось, как греться в постели, изредка вылезая, чтобы осмотреть свое владение. Мы решили продать его при первой же возможности.

Эврил хихикнула:

— А мы чудесно провели время в Хартфордшире, там вообще не было дождя или почти не было. Сейчас мы пробудем в Лондоне до тех пор, пока Адмиралтейство не даст Люку задание.

— Что ты станешь делать, когда он уйдет в море?

— Учить французский, — сделала недовольную гримасу Эврил. — Мне надо соответствовать титулу жены графа Франции, и Люк говорит…

Но что сказал Люк, так и осталось невыясненным, потому что в гостиной появились мужчины. Покинув столовую, они присоединились к дамам. За чаем София мужественно продолжала улыбаться и поддерживать светскую болтовню. Наконец, ушел последний гость — Кэл проводил Петтигрю и, вернувшись, бросился на софу рядом с ней и с облегчением выдохнул:

— Все прошло замечательно, миссис Чаттертон. Вы просто прирожденная хозяйка, теперь можете устраивать большие приемы. Вам предназначено судьбой стать хозяйкой модного салона.

— Ты не устал? У тебя был длинный и тяжелый день.

— Нисколько. День прошел интересно, а вечером приятно было встретиться со старыми друзьями.

— Меня поразило известие, что вы приобретаете корабль.

Он обнял ее за плечи.

Она продолжала:

— И горжусь, что ты предложил назвать его в нашу честь, хотя, возможно, остальные владельцы не согласятся. Но Дита и Эврил считают: Алистер, как титулованная и значительная особа, вполне может воспользоваться своим преимуществом, вряд ли кто-то станет ему перечить.

— Маркиз — наш козырной туз.

— А человек, которого прочат в самые молодые директора компании? — спросила она.

— Откуда ты… — Он выпрямился и взъерошил идеально причесанные волосы. — Откуда ты это узнала?

— Люк слышал, что так говорят о тебе в компании.

А… Это, без сомнения, преувеличение.

— Неужели? — Она посмотрела на него. — Я так горжусь тобой.

— Гордишься? — Кажется, он был удивлен ее словами.

— Конечно! Я горжусь, что тебе сразу дали такой высокий пост, горжусь, что ты делаешь такие успехи, что о тебе уже говорят, и меня совершенно не удивляет, что у тебя прекрасная репутация. — Она вдруг смутилась, заметив его ошеломленное лицо. — Но я хотела бы все-таки узнавать все от тебя самого.

— Понимаешь, я не привык обсуждать свои дела и уж тем более хвастать успехами, если бы даже они и были, потому что раньше мне не надо было об этом рассказывать, Дан всегда знал…

Он не закончил фразы, а она не торопила его. Наконец, он продолжил:

— Раньше я считал, что брак — это две не связанные между собой стороны. Одна — дом, жена, которую я обязан оберегать, дети, их воспитание. И отдельно от этого моя работа. — Он говорил медленно, раздумывая над тем, что говорит, и как будто сомневаясь.

— А как быть с твоими чувствами, надеждами, успехами и всем, что связано с этим?

— Они заперты на ключ, до них никому нет дела, я должен справляться сам. — Он вдруг притянул ее к себе. — Но кажется, это несправедливо по отношению к тебе.

— И к себе самому.

— Прости, я не привык и не умею говорить о своих переживаниях, делиться ими, вот ты и научи меня, София.

Ей бы просто притянуть его к себе и поцеловать. Он бы отнес ее в постель, и все вопросы и недоразумения были бы забыты. Но вместо этого она спросила:

— Расскажи, как у вас было с Даниэлем? Ты мог читать его мысли?

Она почувствовала, как сразу изменилось его настроение, напряглось тело, и уже решила, что он не станет отвечать ей, но Кэл горячо заговорил:

— Господи, нет! Я знал и ощущал их физически, как свои собственные, но они были его, а не моими.

— И что было не всегда приятно в определенных ситуациях, — заметила она тихо.

— Но привыкаешь и не обращаешь внимания. — Он повеселел.

— Итак… — Она пыталась разобраться до конца. — Правильно я поняла: все происходило так, будто его чувства были одновременно и твоими, как отражение на стекле?

— Наверное. — Он отстранил ее от себя и заглянул в глаза. — Да, именно так. А ты откуда все знаешь?

«Потому что иногда я чувствую то же самое, — хотелось ей сказать. — Потому что я люблю тебя».

— Нечто подобное я и предполагала. Ты не сердишься, что иногда я заставляю тебя говорить о Даниэле? Тебе не тяжело?

Последовала продолжительная пауза.

Он опустил голову, так что она не могла видеть его глаза, по которым уже научилась читать его мысли.

— Да, для меня это трудно, и все же я не возражаю. Чем больше я говорю о нем, тем легче становится у меня на душе.

София придвинулась ближе, тесно прижалась к нему и положила голову ему на плечо.

— Мы никогда его не забудем, — прошептала она. — И ты всегда найдешь меня рядом, как только захочешь о нем поговорить.

Глава 18

Они долго молчали, слова были не нужны, они чувствовали нежность и близость друг друга. Он прижался губами к ее волосам, и она замерла, счастливая.

— Может быть, пойдем спать? — тихонько предложил он. В его голосе проскользнули знакомые нотки, от которых у нее сладко замерло сердце. В такие минуты его голос обволакивал, взгляд проникал в душу и руки становились не нежными, а властными и настойчивыми. Сейчас он принялся поглаживать внутреннюю сторону ее запястья, и у нее взволнованно забилось сердце.

— Сейчас, сейчас… Но я должна еще кое-что выяснить. — Она посмотрела на него и замерла как будто в нерешительности.

Каллум прищурил глаза.

— Если я положу руку сюда, — и она обозначила жестом свое намерение, — а потом так… Или лучше так? — Она легонько сжала его естество и потом отпустила, не отводя от него взгляда, и лукаво рассмеялась.

Он схватил ее руку:

— Ах ты, маленькая ведьма! Наверх и немедленно! И там я объясню тебе, что и как я предпочитаю. А может быть, устроимся прямо здесь?

— Каллум! Сюда в любой момент может войти кто-нибудь из слуг, — запротестовала она, и он вскочил, поднял ее и прижал к себе. — Ты не можешь нести меня на руках, потому что слуги еще не…

Не слушая ее, он поднял Софию на руки, и, когда они оказались в спальне, Чиверс, увидев их, испарилась в мгновение ока.

И все было так же, как и раньше, но только еще лучше. Он позволил ей все, о чем она давно мечтала. Ее ласки еще никогда не заходили так далеко. Но и его она заставила быть смелее и раскованнее, чем всегда.

София проснулась и увидела, что свечи еще горят, Каллум спит рядом на спине, совершенно голый, закинув одну руку за голову, одно колено поднято, внизу комок сбитых простыней. Впервые после любовных объятий он остался с ней. Она лежала, прислушиваясь к его ровному дыханию и ощущая всем телом блаженную расслабленность.

Часы пробили час ночи. Спать ей не хотелось. Осторожно перекатившись на бок, она с восхищением рассматривала лежавшего рядом мужчину, рассматривала глазами художника. Такой возможности раньше у нее не было. Ее всегда поражала разница между телами мужскими и женскими. И сейчас, придвинувшись ближе и покраснев, она изучала детали интимного строения, замирая от восхищения и любопытства.

Как он красив, ее муж! Надо его нарисовать. Она соскользнула с постели, накинула пеньюар и пошла за своими принадлежностями для рисования. Вернувшись, села на стул, придвинув его как можно ближе к кровати, и, прежде чем начать делать наброски, принялась снова разглядывать лежавшего перед ней обнаженного мужа: его руку, заброшенную за голову, вверх ладонью, с согнутыми пальцами, шрам у основания большого пальца, профиль, ресницы, бросающие тень на щеку, губы, сложившиеся в слабую улыбку, и ту часть тела, которая на статуях прикрыта фиговым листом, а сейчас находилась в состоянии полного расслабления. Наконец, она раскрыла альбом и перво-наперво сделала набросок всей фигуры, вложив в него весь свой опыт и мастерство. Ее внимание было сейчас предельно сконцентрировано.

Закончив, она коснулась рисунка так, словно под ее рукой была не бумага, а его тело. Она не сомневалась: это лучшее, что ей когда-либо удавалось сделать. И, закрывая альбом, подумала: любопытно было бы увидеть реакцию Каллума на этот рисунок — смутился бы он или, наоборот, был бы польщен или смущен, но одно ясно — она еще долго не осмелится показать ему этот рисунок.

— Нет!

Лицо его исказила гримаса ужаса, глаза были закрыты, он начал беспокойно метаться на постели. София вскочила и наклонилась, чтобы разбудить его, но в этот момент он взмахнул рукой, удар пришелся ей по лицу, но она не отпустила его:

— Каллум, Каллум, проснись!

Волна приближалась, огромная, высотой с дом, ее гребень белел в лунном свете, и ветер рвал с него клочья пены… Нет! Дан! Он схватился за поручни, перегнувшись, с трудом удерживаясь на накренившейся палубе. Внизу в спасательной шлюпке он видел смотревшие вверх, искаженные ужасом бледные лица: Эврил, Дита, Линдон, который пытался им помочь, и такое же бледное лицо Дана, он что-то кричал, рот был открыт, но его крик тонул в грохоте волн, завываниях ветра и ужасном скрежете — корабль ломало о камни.

— Дан… — И в это время волна настигла, ударила его, отбросила от края, он наткнулся о какой-то твердый предмет, поднялся на четвереньки и снова пополз по вздыбившейся палубе к тому борту, где только что видел лодку. Ее не было. Никаких следов. Дан исчез, навсегда ушел из его жизни. Он перегнулся через поручни, с трудом перевалился через борт и упал вниз, в кипевшую воду. Если бы успеть схватить брата, вытащить его наверх…

— Каллум!

Его трясли за плечи, и звал отчаянный голос. Но не Дана. Женский. Но он должен спасти ее, даже оставив поиски своего брата.

— Держись!

— Я держу тебя, Каллум, дорогой. Я держу тебя. Ты в безопасности. Проснись, умоляю!

Свет за закрытыми веками. Свет и тишина. Длинные водоросли скользят по его лицу, нет, это не водоросли, а длинные волосы и руки на его плечах, сильные, несущие спасение. Он с трудом открыл глаза.

— София?

Лицо ее сморщилось, как будто она собиралась заплакать, но видимым усилием сдержалась, пытаясь сохранить спокойствие.

— У тебя был кошмар. Ты вновь видел кораблекрушение.

Дрожь постепенно унялась, он приходил в себя.

— Прости, я напугал тебя.

— Не волнуйся. Лежи спокойно. Дай-ка я тебя укрою потеплее. — Она легла, натянула на него и на себя одеяло и тесно прижалась к нему всем телом, пытаясь согреть его.

Он чувствовал ее нежную кожу, исходившее от нее тепло и холодные ступни. Его жена… (Усилием воли Каллум стряхнул остатки сна и вернулся в действительность. Он лежал в ее постели, значит, не ушел к себе, они кончили заниматься любовью, и он глубоко уснул.)

— Мне надо было уйти к себе. Я не имел права подвергать тебя такому испытанию и очень сожалею, что ты стала свидетельницей моего кошмара.

Она обвила его руками, потом отстранилась, оперлась на локоть и заглянула ему в лицо:

— Ты хочешь сказать, что тебя каждую ночь мучают кошмары?

— Сначала так было каждую ночь, — признался он, — потом, после нашей свадьбы, реже.

Он не мог сказать ей правду: кошмары о Дане действительно стали реже, но теперь они изменились — вместо Дана была она, именно ее он терял в тумане. Каллум видел перед собой ее лицо, обеспокоенное, встревоженное.

— Не волнуйся так. Все уже прошло. Не бойся, я не сойду с ума. — Он пытался развеять ее самые худшие опасения. — Я говорил с докторами, они считают, что постепенно мои кошмары станут реже, а потом окончательно прекратятся. И не беспокойся, я больше не стану оставаться у тебя на ночь. — Он хотел встать, однако встретил мягкое, но решительное сопротивление. И прекратил попытки.

— Нет, ты останешься здесь, — сказала она решительно. — Я не позволю тебе страдать в одиночку. Постарайся уснуть. А утром ты расскажешь мне все подробно, слышишь, Каллум Чаттертон, во всех деталях. — Голос ее дрогнул. — Не упрямься, ты не можешь противостоять этому один, У тебя теперь есть я. Спи.

Раньше он никогда не пытался уснуть после кошмара. Вставал, читал книгу или работал до рассвета. Вот и сейчас он попытался преодолеть навалившуюся на него тяжесть, но, чувствуя теплоту и гибкость обвивших его рук, не в силах сопротивляться, провалился в глубокий сон.

Каллум проснулся, услышав звяканье посуды и негромкие голоса. Он открыл глаза и обнаружил, что находится в спальне жены, в ее кровати, а сама она сидит у окна за маленьким столом в каком-то необыкновенном пеньюаре — в облаке кружев и воланов.

— Который час? И что это на тебе надето?

— Девять утра. А в этом пеньюаре я скорее раздета, чем одета. Так считает Дита, которая и уговорила купить его. — Она улыбалась, но ее глаза были тревожны. — Я послала сообщение на Лиденхолл-стрит, что ты задерживаешься. Вставай и выпей кофе.

— Прямо так? — Он потер небритую щеку.

— Сначала накинь халат, — улыбнулась она.

— Но я не могу. Мне надо принять ванну, побриться.

— Прошу тебя, Каллум.

Он взглянул на нее, она была свежа, как роза, выступающая из своих кружев, но ее прелестное личико было так встревожено, что у него перевернулось сердце. Он чувствовал ее заботу, ее желание оградить и защитить. Он читал ее мысли, как когда-то читал мысли Дана. Это было необычно: если с братом связь давалась от рождения, с Софией она вырастала постепенно, по мере того как он узнавал ее все больше, и теперь эта женщина стала близка и дорога ему. Неудивительно, что он видел ее в своих снах.

Кэл встал, надел халат, провел рукой по волосам и сел к столу.

— Выпей кофе. Скоро принесут завтрак. А потом ты расскажешь мне все о кораблекрушении. — Она покачала головой в ответ на его невысказанное сопротивление. — Ты ведь никому об этом не рассказывал, так? Даже Уиллу? И теперь твой мозг пытается таким образом освободиться от этого груза.

— Я не могу переложить его на тебя.

— Я — твоя жена, — сказала она просто. — И ты мне дорог.

Он ей дорог? Каллум не успел ответить, потому что в этот момент лакей принес кофе и накрытые тарелки с едой. Момент был упущен. Когда они закончили завтракать и он сидел с третьей чашкой кофе в руках, она осторожно напомнила:

— Каллум?

И он рассказал ей все — с того момента, как смех Эврил над какой-то шуткой Дана оборвался, перешел в крик ужаса, и до того момента, как он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Диту, а в резиденции губернатора на острове Святой Марии впервые осознал, что остался один.

Когда он закончил рассказ, она долго молчала. И Каллум подумал: наверное, он был излишне откровенен, повествуя об ужасных деталях катастрофы, не следовало этого делать. Он проявил слабость, а это недопустимо, ведь он — глава семьи, мужчина. И все же он впервые испытывал необыкновенную легкость, будто свалилась наконец тяжесть, лежавшая на его плечах.

— Когда мы впервые встретились после твоего возвращения из Индии, ты спросил, не виню ли я тебя за смерть Дана, — заговорила она. — Ты в самом деле веришь, что мог спасти его?

— Нет. — И Каллум впервые сам в это поверил. Бессчетное число раз он повторял себе, что сделал все для спасения брата, и все же какое-то внутреннее беспокойство не давало ему покоя. — Кажется, я больше не чувствую за собой вины.

Она улыбнулась, он перегнулся через стол и коснулся темных кругов под ее глазами.

— Ты почти не спала ночью. Иди ложись и отдохни. И благодарю тебя, София.

Он ехал верхом по городу, и ему хотелось петь, впервые его отпустило чувство вины, до того сопровождавшее всюду. И вдруг — опять! — его пронзил страх, теперь уже за Софию, она уже снится ему вместо Дана. Каллум так застонал, что жеребец под ним испуганно метнулся в сторону перед самой почтовой каретой. Он опомнился и переключил все внимание на дорогу.

— Что случилось? — спросил Петтигрю, когда Каллум вошел в офис, и поднял вопросительный взгляд от большой карты Индии, расстеленной на столе.

— Прости, что опоздал. Небольшой домашний кризис. — Он сбросил седельную сумку на стул и повесил шляпу.

Многозначительный взгляд, молчание, и Петтигрю вновь уткнулся в карту. Это заставило Каллума взглянуть на себя в зеркало. Тени под глазами и вообще — вид человека, который идет на виселицу. София въелась в его кровь, завладела душой и телом, сердцем, куда он поклялся никого не впускать. И вот она присутствует в его кошмарах, где он теряет ее. Неужели ему уготовано теперь все время бояться за нее? Но что, если она разочаруется в браке, к которому он буквально принудил ее, а потом заставил страдать, отгородившись от нее?

Он хранил в памяти ее прикосновения, помнил, как она заставила его рассказать подробно о катастрофе, как сострадала, помнил ее нежность и слова утешения, сказанные ею. А какое наслаждение заниматься с ней любовью! Все это вдруг нахлынуло на него, и он счастливо улыбнулся.

Брачная жизнь оказалась не так проста, как ему представлялось раньше. Она преподносит много сюрпризов. Иногда очень приятных.

Он сел за стол и сказал:

— Семейная жизнь сложна, как деловые переговоры с китайскими торговцами шелком, и почти также непредсказуема.

— Наверное, надо идти на компромисс, — посоветовал холостяк Джордж Петтигрю. — Но ты веришь в свой брак, и это главное.

Каллум согласился с коллегой. Вера в будущее, хорошая жена, пылкая и нежная в постели настолько, что он теряет голову, — что еще надо. И каким бы он ни видел этот брак, заключенный по расчету, по крайней мере, интимная его часть вполне их обоих устраивает, там нет места притворству. Может быть, он сам не заметил, когда полюбил Софию? Может быть, именно так и чувствует себя влюбленный? Да, сомнений, кажется, не должно быть. Это любовь. О боже.

— Возьми себя в руки, — посоветовал Петтигрю. — Мне надо обсудить с тобой вопрос о чайных складах. А если ты и дальше будешь копаться в своих семейных сложностях, придется обратиться, например, к Джонсону.

— Не волнуйся, все будет в порядке, — решительно заявил Каллум. — Обязательно все обсудим.

Ясно одно — он во что бы то ни стало добьется любви своей жены. А если его постигнет неудача? У него даже сердце замерло, как перед прыжком со скалы в воду. Что, если его жизнь станет еще труднее, чем тогда, когда он потерял Дана? Что, если придется жить бок о бок с женой, которой он готов отдать тело и душу, всего себя, но взамен будет получать лишь ласковую доброту и участие? А страсть может пройти, так бывает, когда нет любви.

София после ухода Каллума больше не ложилась. Она долго сидела, погруженная в размышления, глядя перед собой. Конечно, ей не приходилось переживать то, что пережил ее муж, и она могла только представлять, какой ужас испытывает человек, оказавшись во взбесившейся стихии — хрупкая частичка жизни в хаосе.

Но Каллум был не таким. Он боролся до конца, уже понимая всю бесполезность своих действий, зная, что больше никогда не увидит брата. Потом спасал других, и они держались за края перевернутой шлюпки, пока не пришла помощь. Он терял последние силы, закоченевший, раненный и обезумевший от горя. В ее глазах он был героем, хотя сам не считал себя таковым. Но сегодня наконец с ее помощью ему удалось сбросить груз вины, — она видела это. Он уже мог рассказывать о брате, и, может быть, его перестанут мучить кошмары. Во всяком случае, теперь она будет с ним рядом.

София заставила себя встать и причесаться. Может быть, ей скоро удастся отплатить ему хоть немного за его благородный жест, когда он женился на ней, выплатил их долги и обеспечил ей защиту от неминуемой нищеты. Она мечтала, как на свой гонорар от Аккермана купит ему подарок. На свои деньги, а не те, что он выделил ей на карманные расходы. Что ему купить? Он носит дорогие вещи, у него есть фамильные драгоценности — булавки с бриллиантами для галстуков, запонки и прочие мужские украшения. Может быть, купить ему лошадь? Сейчас его вполне устраивал жеребец, которого он нанял в конюшнях, но, вполне возможно, у него просто не было времени заняться покупкой лошади. Спортивное ружье? Это стоит больших денег, но можно собрать необходимую сумму постепенно. Похвала издателя принесла ей уверенность в себе. Приободрившись, она села выполнять его заказ. Она предпочла бы рисовать Каллума или набить руку, пробуя себя в тех злободневных карикатурах, что видела на улице, но, поставив цель заработать, она должна прежде всего сделать работу для мистера Аккермана. Сначала продаст свои произведения и только потом скажет Каллуму. Он убедится, что ее репутация нисколько не пострадала, поскольку рисунки не подписаны, возможно, он даже станет гордиться ее работами.

Глава 19

На следующее утро, когда София спустилась в столовую, на столе не оказалось свежих цветов. И ночь она провела в одиночестве. В столовой мужа тоже не было. Вчера Каллум известил ее запиской, что не вернется к ужину, и явился поздно, когда она уже легла спать. София уговаривала себя, что этому не стоит придавать значения, что его признание прошлой ночью не имеет к этому отношения. Скорее всего, он просто загружен работой, так бывает.

— Мистер Чаттертон рано ушел? — спросила она Эндрю, сервировавшего стол для завтрака.

— Хозяин сказал, что скоро вернется, мэм. Он отправился на рынок. — Лакей выглядел смущенным не меньше ее.

— На рынок?

— Шепард-Маркет, мэм. Рынок рядом, за углом. Там я покупаю цветы каждое утро. Но сегодня хозяин пошел сам.

— Я подожду его, а пока принесите мне чашку кофе в гостиную.

Почему Каллум отправился на рынок, что ему пришло в голову? Странная и неожиданная причуда. Если ему требовалась физическая разминка после напряженного дня в офисе, то парк гораздо больше подошел бы для утренней прогулки.

Не успела она дойти до гостиной, как дверь распахнулась и появился Каллум с таким огромным букетом, что виден был только верх его шляпы. Это был не обычный букет — его составляли самые разнообразные полевые цветы, такое впечатление, что этот букет собирал без разбора маленький ребенок, все подряд, а собрав, вручил Каллуму.

Его лицо было скрыто за огромным букетом.

— Каллум! — Она раздвинула цветы и увидела его улыбающееся лицо.

— Я решил, что это будет приятной переменой после каждодневных роз и ты сможешь их рисовать.

В Грин-Парке ты вряд ли найдешь такие, там садовники быстро прибегут с ножницами и срежут их или выдернут, как сорняки.

— Какая красота! Спасибо. И ты сам пошел за ними!

Она подумала, что не многие джентльмены способны рано утром толкаться на рынке, потом идти по улице с таким букетом под взглядами прохожих, чтобы порадовать жену и дать ей предмет для творчества.

София не отходила от мужа, пока он отдавал цветы Эндрю, а тот ставил их в вазу. Каллум повернулся к Софии, их губы встретились, он обнял ее, и страстный поцелуй длился, пока оба не задохнулись. София прижималась к нему, забыв обо всем на свете, как будто давая понять, что жаждет получить то, чего не хватало ей вчера ночью.

Когда Каллум отпустил жену, задыхающуюся и смущенную, ноги едва держали ее.

— Из-за меня ты еще не завтракала. Никогда не думал, что утром на рынке так много народу. Зато столько красок… Такое впечатление, что я вернулся в Индию. Ты должна это увидеть. Даже мне захотелось рисовать.

— С огромным удовольствием. — Она повела его в столовую. — А я решила, что ты плохо спал и пошел пройтись, подышать свежим воздухом.

— Да, я вчера много работал. Стол был так завален бумагами, что надо было разобраться и спланировать, что делать дальше. Сегодня у меня несколько встреч, но завтра собираюсь опять взглянуть на тот корабль. Хочешь пойти со мной?

Вот оно — осуществление ее мечты! Принять участие в жизни Каллума, разделить ее, войти в его мир, — что может быть желаннее? И он еще спрашивает, хочет ли она поехать с ним.

— Это одно из моих самых заветных желаний, — проговорила она. — Но прошу тебя, не задерживайся сегодня, потому что мы идем на прием к миссис Хиксон. С нетерпением жду встречи с твоими родственниками.

Он вернулся домой вовремя, день прошел спокойно, работы было не так много, как накануне. И это хорошо, потому что он просто не мог ни на чем сосредоточиться, его мысли то и дело возвращались к Софии.

В нем жили опасения, что своей сдержанной холодностью и подчеркнутой отстраненностью в начале брака он оттолкнул ее. И когда он понял, что влюбился в Софию, то растерялся и просто не знал, как себя вести. Как сказать своей жене, что он любит ее, когда боишься остаться без взаимности.

Когда делаешь предложение и получаешь отказ, ты можешь просто удалиться и зализывать в одиночестве свои раны. Но брак — это совсем другое дело, и, если услышишь, что жена не может разделить твои чувства, начнется ад — глубокий и долгий, на всю жизнь.

Он вступил в брак, не думая о любви. Брак оказался удачнее, чем он ожидал, и в одном не было сомнений — в постели они идеально подходили друг другу. Но теперь этого ему мало. Теперь его занимает одна мысль — он хочет любви собственной жены, на которой женился по расчету.

Каллум ехал верхом с работы по запруженным улицам, вынужденно отвлекаясь от своих навязчивых мыслей, чтобы лавировать среди экипажей. Войдя в дом, он увидел, что гостиная заставлена его цветами, а рядом — ее рисунки, которые она успела сделать днем и положила рядом с букетами. Растроганный и совершенно обезоруженный, он весело воткнул в петлицу какой-то цветок, взял рисунки и уселся на софу, рассматривая искусно выполненные и, на его взгляд, профессиональные работы жены.

— Пришел мистер Чаттертон, мэм, — доложил Хоуксли. — Подать чай в гостиную?

Поблагодарив дворецкого, она сбежала вниз. Каллум поднял глаза от рисунка, и от его улыбки ее сердце бешено забилось.

— Они очень хороши, — сказал он. — Ты не просто смогла передать их прелесть, это уже искусство.

— Я… благодарю тебя.

— Ты должна выставлять свои работы. — Он снова стал перебирать рисунки. — Они достойны, чтобы их опубликовали.

— Спасибо, я тронута, — повторила София и почувствовала легкое головокружение. Значит, он считает, что ее творчество можно обнародовать? Она решила признаться, что уже кое-что предприняла для этого, но страх удержал ее: он может быть недоволен, что она не посоветовалась с ним. То, что происходило между ними, было еще так хрупко, что любое неудачное слово могло все разрушить. Нет, нельзя рисковать. Пока.

Хоуксли принес чай, и София стала разливать его.

— Расскажи, кого мы встретим у миссис Хиксон. Я так хочу познакомиться с твоими родственниками.

Три часа спустя она вспомнила свои слова и внутренне съежилась. Она случайно услышала мнение миссис Хиксон и ее друзей о своей особе. Эта почтенная леди не одобряла брак Каллума с этой деревенской дурочкой, даже не обладавшей таким преимуществом, как молодость.

София сидела в укромном уголке, под укрытием больших пальм и слышала, как одна из матрон делилась впечатлениями о ней:

— Я была ужасно расстроена. Такой блестящий молодой человек, аристократ и занялся вдруг торговлей. — Это было мнение миссис Данбар.

— Ты права. Хотя Восточная Индийская компания все-таки имеет огромное влияние, и Каллум наверняка разбогатеет.

— Граф очень удачно помолвлен с леди Джулией Грей, и можно предположить, что у них появится наследник, который по праву унаследует титул, моя дорогая леди Пирсенбридж. За это мы должны быть благодарны судьбе.

— О, я согласна с вами. Хотя я не имею ничего против Каллума Чаттертона. Он, слава богу, не смешался с городским обществом, и его дом совершенно идеален.

— Такая жалость, что твои надежды не оправдались. Его карьера была бы обеспечена. А что может эта деревенская простушка? Потащит его вниз, и только.

София поспешно вышла из своего укрытия.

— И я не нахожу для него извинений. Это даже не какое-то внезапно нахлынувшее любовное безумие. Джорджия Хиксон говорила, что он поступил так из чувства долга перед братом, с которым она была помолвлена, беднягой Даном.

Шипы не так ранили, как эти уколы. Они считают, что она потащит Каллума вниз, что она совершенно не пара для такого блестящего отпрыска графского рода. Неужели он разделяет их мнение? Он действительно пожертвовал всем ради исполнения долга перед Даном.

— Вот ты где! Я думал; ты сбежала куда-то, чтобы пофлиртовать с одним из моих красавчиков кузенов.

Каллум радостно и искренне улыбался. Нет, он не может быть таким актером. И если в начале брака и считал ее ничтожеством, то сейчас — нет.

— А здесь есть красавцы? Не заметила ни одного мужчины красивее моего мужа. Или я их упустила?

— А вот теперь ты флиртуешь со мной. — Улыбка стала теплой, и глаза снова приобрели знакомое выражение, и она почти забыла об уколах этих сплетниц.

Почти забыла.

— Я флиртую только со своим мужем.

— Готов отдаться этому занятию на весь вечер, но долг зовет. Я должен тебе представить еще одного родственника. Прибыл только что мой двоюродный дед — дядюшка Сильвестр. Он, конечно, своеобразный, чудаковатый старик, но любит посещать званые вечера и развлекаться.

— Разумеется. Эксцентричный дядюшка — звучит интригующе.

Дядюшка и вправду оказался замечательным. И еще ей понравилось юное поколение, которое тоже ей представили. С ними — со стариком и молодыми — она быстро нашла общий язык, и, если бы не язвительные намеки и поджатые губы некоторых пожилых родственниц во главе с миссис Хиксон, она бы смирилась с этим приемом.

Принимая предложение Каллума, она не думала о возможных осложнениях, негодовании некоторых родственников-снобов по поводу такого, с их точки зрения, мезальянса. У нее тогда были более серьезные причины для тревоги.

Она улыбалась, поддерживала светскую болтовню, попробовала отвратительное шампанское мистера Хиксона, но внутри все кипело. Для них она, возможно, сельское ничтожество, но таковым она себя не считает. Ее отец был джентльменом, у семьи были родственные связи с несколькими известными аристократическими семействами — правда, отдаленные, но все же. Эти злобные фурии не имели права говорить о ней так, будто Каллум женился на прислуге.

Она вспомнила инквизиторские вопросы еще в первую свою встречу с ними. Тогда они напомнили ей стаю злобных птиц, клюющих ее со всех сторон. И сейчас эти старые ведьмы по-прежнему готовы были растерзать свою добычу, как бы ей ни было больно. Она взглянула через залу на профиль миссис Хиксон и вспомнила о карикатурах. И с чувством мстительного удовлетворения решила: непременно изобразит их в виде стаи скворцов, заклевывавших свою жертву до смерти.

— Не хочешь проехаться в Сити сегодня утром?

Каллум стоял внизу и смотрел, как она спускается по лестнице. У нее был немного лукавый вид кошки, украдкой съевшей сметану, и Каллум подозревал, что подобное выражение сейчас и на его лице. Он остался у нее в спальне вчера ночью, они занимались любовью, и потом он спокойно спал — кошмары отступили — и проснулся только на рассвете. Свечи были погашены, и София крепко спала рядом.

И хотя их близость ночью была совершенна и до сих пор приятно согревала его, снова не давала покоя мысль, что брак должен основываться на большем, чем полная совместимость в постели. Даже Шекспир писал что-то о союзе душ. Он раскрыл ей свою душу и надеялся, что она сделает то же самое.

— Я не пойду с тобой, если ты не перестанешь хмуриться. — Он и не заметил, что она уже спустилась и стоит рядом.

— Я думал о Шекспире, — признался он, и она только покачала головой, темные локоны пришли в движение. — Я могу показать тебе собор Святого Павла, резиденцию лорд-мэра, Тауэр, а потом мы спустимся в доки и посмотрим на наш корабль.

— Наш? — повторила она поддразнивающим тоном, хотя самой ей было приятно это слышать.

— Ну, мы сделаем вид, что он наш.

— Почта, сэр. — Хоуксли появился рядом с серебряным подносом. — Завтрак готов, мэм.

— Хотел тебя поблагодарить, ты вчера до конца выдержала этот прием. По крайней мере, теперь ты познакомилась с основной массой родственников, которые регулярно бывают в городе, — сказал Каллум, когда они сели за стол.

Ему показалось, что ее улыбка стала несколько напряженной. Может быть, она не выспалась, прошлой ночью он оставил ей мало времени для сна.

— А послезавтра прием устраиваем мы, — напомнила она.

— Отлично. У тебя есть новое платье?

Он схитрил, потому что прекрасно знал, что есть, — расспросил втайне от жены Чиверс. И даже знал, что оно из синего шелка, прямое, а сверху вторая юбка, короче, расшитая блестками. Сапфиры, которые он купил для нее, идеально подойдут к такому платью. Он припрятал подарок в своем кабинете. Поймет ли она его намек, увидев подвеску из большого сапфира в форме сердца по центру?

— У меня есть новое платье. И оно мне очень нравится, — призналась она. — Каллум, как жаль, что у меня нет влиятельных связей и родственников, меня в Лондоне никто не знает. Я не могу никак помочь тебе в карьере. Ты думал об этом?

— Бог мой, конечно нет! — Он со стуком поставил чашку и с удивлением взглянул на нее. — Что за чепуха пришла тебе в голову?

Она избегала его взгляда.

— Я кое-что услышала вчера вечером. Говорили — какая жалость, что ты не женился на дочери леди Пирсенбридж.

— На Дафне? Хорошенькая пустоголовая курица, которая никогда меня не интересовала. — Он протянул руку через стол и приподнял ее подбородок, заставив взглянуть на него. — Ты, любовь моя, единственная женщина, на которой я хотел жениться.

Она улыбнулась, а Каллум вдруг осознал, что произнес моя любовь, но она, кажется, приняла это за простую любезность, не придала ей значения. Когда прием пройдет удачно и она убедится, что идеально справляется с ролью хозяйки его дома, может быть, это придаст ей уверенности, и она поверит, когда он скажет, что любит ее. Впереди у него еще два дня, чтобы доказать свою любовь, и две ночи.

— Ну как, София? Что сначала? Наш корабль или ужасы Тауэра?

— О, я решительно за Тауэр. А потом нас порадует вид корабля, развеет мрачные впечатления.

Она так посмотрела и так сказала наш, что он сразу вспомнил, как она впервые дотронулась до его ледяной щеки, ласково утешала и говорила, что холод, сковавший его, пройдет и тепло вернется. И оно вернулось. Его судьба стояла тогда перед ним, она ждала его.

— Каллум, тебе плохо?

— Нет, — ответил он, глядя в темно-голубые глаза. — Мне никогда не было так хорошо.

Глава 20

— О, куда же девался Каллум? Она нервно теребила перчатки, рискуя порвать тонкую ткань. Через пятнадцать минут начнут прибывать гости!

— Он сказал, что кое-что забыл, и вернулся на Хаф-Мун-стрит, — отозвался Уилл, граф Флэмборо. Облокотившись на перила круглой лестничной площадки, примыкавшей к бальной зале, он смотрел вниз в холл. Они устроили прием в его фамильном городском доме на Кавендиш-сквер. — Он сейчас вернется. А если задержится, я встану рядом с тобой, и будем говорить гостям, что ему срочно пришлось поехать к дантисту.

Она невольно рассмеялась шутке своего деверя:

— О, Уилл! А что скажет на это Джулия?

— Моя невеста немедленно найдет себе кавалера и будет с ним флиртовать, не беспокойся за нее. А вот и он! Что я тебе говорил?

И София с облегчением увидела, что Каллум быстро вошел в холл, отдал какой-то продолговатый сверток лакею, снял накидку, шляпу, перчатки, поставил трость и остановился, глядя вверх на жену:

— А, вот ты где.

— Это я должна сказать тебе: «А ты где?» Уилл выдумывает всякие небылицы, чтобы оправдать твое отсутствие.

— Я хотел кое-что показать Уиллу, но в спешке забыл дома, потому что ты меня все время торопила. Потом, когда гости разойдутся, мы с ним займемся этим. — И он взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чтобы поскорее занять место с ней рядом.

Он был так красив, что у нее сразу пропало желание сердиться, она только ласково поправила выбившуюся из его аккуратной английской прически непослушную прядку волос и ласково погладила по щеке.

— Это ты во всем виновата: так вскружила мне голову, что я стал забывчив, любовь моя. Ну-ка, повернись.

Она послушно повернулась спиной: наверное, он заметил непорядок в ее прическе, она почти привыкла, что он называет ее «любовь моя». Но глупо было бы придавать этому большое значение — это любезность, не более того.

— Что ты делаешь?

Он расстегнул и снял с нее жемчужное ожерелье, осторожно вынул из ушей серьги.

— Каллум!

Вдруг что-то холодное коснулось шеи, она повернулась, чтобы посмотреться в зеркало, висевшее на стене, и увидела сверкающий синий камень в форме сердца, отбрасывающий снопы синего огня.

— Стой спокойно, мне трудно с ними справиться. — С заботливостью, которой она в нем и не подозревала, он вдел ей в уши новые серьги, потом вынул из кармана браслет и повернул ее к себе.

Пока он, наклонив голову, застегивал на ее руке браслет, она смотрела на густые темные волосы, на светлую полоску шеи, такую беззащитную сейчас, широкие плечи, и ей хотелось заплакать от счастья, целовать его и закричать на весь дом, как она любит его.

Вместо этого она лишь произнесла дрожащим голосом:

— Они прекрасны, Каллум, благодарю.

Он поднял голову, и она утонула в его глазах, глубоких, карих, с зеленоватым оттенком и очень серьезных.

— Они не так прекрасны, как твои глаза, — пробормотал он. — София, я…

— Ну, началось, — протянул Уилл, возникнув рядом с ними. — Подъехала первая карета. Неприлично рано. Наверное, боятся, что не хватит на всех пирожков с лобстером.

— Уилл! — Присоединившаяся к ним леди Джулия Грей покачала укоризненно головой. — Перестань… О, какая прелесть! София, какие великолепные сапфиры!

— Каллум только что подарил их мне, — гордо объяснила она, пока Уилл выстраивал их в линию, приговаривая:

— Ты стоишь здесь, София — здесь. Мы сюда. Джулия, вставай рядом. Уокер, скажите музыкантам, чтобы начинали играть. Все, миссис Чаттертон, ваш первый официальный прием начинается. Удачи! Кстати, ты выглядишь ослепительно!

— Спасибо, Уилл. — Привстав на цыпочки, она поцеловала его в щеку. — Спасибо тебе за все. Что был так добр ко мне все эти годы, что принял меня сразу и безоговорочно, что сейчас поддерживаешь нас, предоставив свой дом для нашего приема, и стоишь рядом с Каллумом.

Входные двери распахнулись, и первые гости начали подниматься по лестнице. София улыбалась, пожимала руки и делала вид, что помнит всех.

Миссис Хиксон остановилась как вкопанная, воззрившись на сапфиры, потом воскликнула:

— Вот как! Сапфиры!

— Да, — сладко улыбнулась София. — Разве они не прекрасны? Мой муж балует меня. — Она подняла к нему лицо, улыбаясь, и он ответил такой улыбкой, что у нее сжались кончики пальцев в бальных туфлях. Интересно, что хотел он ей сказать, когда Уилл их прервал?

— Гмм… — произнесла с осуждением миссис Хиксон и отвернулась, чтобы пожать руку графу.

К тому времени, когда поток гостей превратился в тонкую струйку, София уже поняла, что вполне справилась с задачей и даже имела успех. Это пока еще не сезон, но здесь было достаточно влиятельных людей из высшего света, которые ходили на все приемы. Сегодня их, безусловно, привлекло появление впервые леди Грей и Уилла в качестве обрученных. В соседней с бальной залой комнате Уилл организовал карточные столы.

Струнные и деревянные духовые инструменты, негромко наигрывая, создавали приятный фон. В такой толпе было легко избежать этих леди, которых она уже изобразила в виде стаи злобных птиц. София как будто плыла на облаке, и это ощущение было не из-за выпитого бокала шампанского.

Каллум подарил ей прекрасные драгоценности, таких камней она еще не видела, и, что еще важнее, он подбирал их специально для ее платья. И он смотрел на нее так, будто… будто… Она не могла не думать об этом, терялась в догадках и надеялась.

Вышколенные слуги Уилла лавировали в толпе. Они разносили вино в бальной зале, не забывая и комнату, где играли в карты. Когда София заглянула в дамскую комнату, там тоже были служанки, они помогали леди поправлять прически и оказывали другие мелкие услуги. Дворецкий заверил ее, что приготовления к ужину закончены. Чувствуя себя полноценной хозяйкой, она двигалась по залу, заговаривая ободряюще с теми скромницами, что застенчиво жались по стенам бальной залы. До нее доносились обрывки сплетен пожилых тетушек, дерзкие реплики молодых людей и хихиканье молодых леди.

Она остановилась поправить цветочную гирлянду, зашла за колонну и вдруг вскрикнула от неожиданности, когда крепкие руки схватили ее за талию, развернули, и Каллум крепко прижал ее к себе:

— Миссис Чаттертон! — Его поцелуй был таким страстным и продолжительным, что они рисковали вызвать осуждение — пара была отделена от окружающих лишь колонной и цветочными гирляндами. Когда он отпустил ее, София увидела в его глазах выражение, которое отражало ее собственное чувство.

— Каллум, я так тебе благодарна…

— За сапфиры? Это для меня было удовольствием.

— И за них, разумеется. Такой прекрасный и продуманный подарок. Но я имела в виду и все остальное — за то, что женился на мне, ведь я была такой упрямой и несговорчивой, когда ты делал предложение. Не перестаю надеяться, что сделаю тебя таким же счастливым, какой сделал ты меня.

— Ты уже сделала меня очень счастливым. — Он поднес к губам ее руку. — Но я надеюсь, что мы станем еще счастливее.

Что он имел в виду? Детей? Или то, о чем не успел сказать до бала? Вдруг София ощутила укол совести. Завтра она наконец признается в своем визите в издательство и договоре с Аккерманом. Ведь Каллум сам сказал, что ее рисунки так хороши, что их надо издать. Он будет горд.

— Я тоже надеюсь. — Она огляделась. — Надо идти, скоро подадут ужин.

Обеденный зал был уставлен столами на две, четыре и шесть персон.

— Пойдем сядем с Уиллом и Джулией, — предложил Каллум. — Мой запас слов для поддерживания светских разговоров иссяк, во всяком случае, пока я не заправлюсь. — Кивая и улыбаясь знакомым, они пробирались к своему столу. София умудрилась улыбнуться даже леди Пирсенбридж, сидевшей рядом со своим мужем и четой Хиксон. Их столик был рядом со столом Уилла в углу зала.

— Идите сюда, надо отметить ваш триумф, — пригласил их Уилл, разливая шампанское. — Все идет прекрасно. Я даже видел лорда Иглтона, оживленно беседующего с дядюшкой Сильвестром. Клянусь, они не разговаривали десять лет. Да, Поль, в чем дело?

София увидела рядом с Уиллом лакея, державшего сверток.

— Простите, милорд, но Сандерсон, тот, что стоял у входа, говорит, что мистер Чаттертон оставил это внизу, и уверяет, что это для милорда. Я решил, что мистер Чаттертон забыл о свертке, и принес его сюда.

— Что там такое?

— Нет, нет, только не сейчас, — сказал поспешно Каллум. — Позже. Унеси это.

Но лакей, пытаясь услужить графу, уже развернул бумагу и положил на стол две папки. София вздрогнула. Там была не только папка с рисунками, которые она отобрала для просмотра Каллуму: виды парка и цветы. В другой папке было все остальное: визитная карточка Аккермана, расписка о принятых от нее работах, а главное — купленные карикатуры, и не только они… Там лежали и те, ее собственные, карикатуры, которые она пыталась воспроизвести — по их образу и подобию. Но каким образом… Ведь она спрятала все это под софу.

— Уилл, я собирался показать их тебе позже. Это рисунки Софии. — И он взглянул на жену, которая с ужасом смотрела на потертую старую папку. — Она завалилась под софу, и я случайно задел ее ногой. Вероятно, ковер чистят недостаточно регулярно.

— Но я…

София потянулась к старой папке, и одновременно протянул к ней руку Уилл. Их руки столкнулись, бокал с вином опрокинулся. Леди Джулия попыталась поймать его, локтем нечаянно задела папку, рисунки выскользнули и рассыпались по полу. Сверху оказался большой рисунок — обнаженного спящего Каллума, изображенного с большим мастерством во всем натурализме. Леди Грей ойкнула. Несколько карикатур отлетели к столику леди Хиксон. Не отрывая глаз от обнаженного тела Каллума, почтенная дама нагнулась и подняла листки с пола, взглянула и вскрикнула в ужасе:

— Мод, ты только взгляни! Это же мы! В виде скворцов!

Леди Пирсенбридж посмотрела и перевела взгляд с рисунка на Софию:

— И здесь еще квитанция! Миссис Чаттертон продает свои рисунки Аккерману! Это злобное создание продает эти клеветнические карикатуры на нас!

Шум в их углу привлек всеобщее внимание. Каллум, встав на колени, сгреб рисунки в кучу и прошипел Уиллу:

— Да уведи ты их отсюда, ради бога.

Уилл вскочил:

— Кузина Джорджия, леди Пирсенбридж, пройдемте ко мне в кабинет. Уверен, тут больше нечего смотреть. — Он бросил многозначительный взгляд на леди Джулию, которая тут же подсела за соседний стол:

— О, какой ужас! Кто-то из младших Флэмборо подсунул эти рисунки, чтобы всех позабавить. Я теперь долго буду краснеть, вспоминая о них.

Раздался смех, и София поняла, что никто, кроме сконфуженного лакея и соседей за столиком, не видел скандального содержимого ее портфолио.

Каллум встал.

— Идем со мной, — прошипел он и пошел вслед за Уиллом, держа охапку листов и обе папки.

Когда они оказались в коридоре, он остановился перед женой и потребовал объяснения:

— Говори правду. Что ты натворила?

— Я продала несколько невинных рисунков мистеру Аккерману для памятного альбома, их автор останется анонимным. — В голосе ее прорывались истерические нотки, она обхватила себя руками, с трудом сохраняя остатки самообладания. — Я купила несколько карикатур и попыталась сделать свои, скопировать стиль. Потому что эти старые ведьмы говорили обо мне ужасные вещи, но, клянусь, ни одной карикатуры я никому не показала и не продавала, и я собиралась все рассказать тебе завтра.

Глаза его потемнели от гнева, он с трудом сдерживался:

— Ты понимаешь, что это может разрушить твою репутацию навсегда? Какого дьявола ты не рассказала мне и не показала все сразу? Ты мне совсем не доверяешь?

Несмотря на его гнев и собственный ужас, она видела в его глазах боль — его задело ее предательство. Она не только не поделилась с ним своим секретом, она нанесла удар по его чести и его карьере.

— Каллум… Я…

— Теперь они станут говорить, что ты профессиональный художник, — продолжал он, не обращая внимания на ее умоляющий тон и не замечая ее протянутых рук. — Скажут, что я знал обо всем. И как я могу отрицать это, если мое обнаженное тело оказалось у всех на виду? И что еще хуже — пойдут слухи, что я недостаточно зарабатываю и моя жена вынуждена подрабатывать как художник. А теперь слушай: тебе лучше пойти туда и как ни в чем не бывало изображать хозяйку. Сможешь это сделать?

Он не сказал этого, но она поняла: это его крах. Жена — профессиональный художник. Да еще существует подозрение, что она продает карикатуры на родственников. Такая жена помеха для молодого человека, который только начинает свою карьеру, да еще в тот момент, когда он так успешно поднимается по служебной лестнице. Компания предъявляет высокие требования к своим сотрудникам, ей не нужен служащий с подмоченной репутацией. Ведь и раньше говорили, что он зря женился на ней, а теперь еще позволяет жене такие вольности!

— Да, разумеется. Я справлюсь, Каллум, не волнуйся. Прости меня.

— Немного поздно просить прощения. Ты не находишь? — сказал он мрачно, повернулся и зашагал прочь по коридору.

Ей непозволительно упасть сейчас в обморок или зарыдать. Единственный путь спасти Каллума — надеть маску любезной хозяйки, подойти к леди Джулии и позволить ей руководить собой. Она сделала глубокий вдох, приклеила к губам улыбку и открыла дверь в залу.

Дита, Алистер, Эврил и Люк сидели за столом с Уиллом и весело смеялись. Увидев Софию, они сделали ей знак подойти, Алистер подвинул ей стул.

— София, дорогая! Такой чудесный бал! — громко воскликнула Дита, потом тихо добавила: — Что здесь случилось? Мы слышали только краем уха, потому что сидели подальше.

— Но и до нас долетел вот этот рисуночек, — с легкой иронией проговорил Люк. — Правда, я тут же наступил на него ногой, пока никто не увидел. — И он поднял с пола карандашный рисунок: мужская рука, голова, ступня, торс и… — Люк своей большой ладонью накрыл то, что было изображено в деталях, а Дита с интересом спросила:

— Это ведь Каллум? О нет!

— Так оно и есть, ты права. — Он сложил рисунок, протянул Софии, и она поспешно сунула его в ридикюль.

— Я продала несколько безобидных рисунков Аккерману для альбома: цветы, виды природы. Но Каллум не знал об этом, да еще принес сюда папку, которую я от него прятала — он нашел ее случайно. А этот идиот лакей передал ее Уиллу прямо во время ужина.

— Теперь, когда все уже произошло, пожар надо гасить. Как мы можем помочь? Леди Джулия уже проделала прекрасную работу: распространила слух, что кто-то из молодых людей подсунул свои неприличные рисунки, чтобы всех шокировать, и мы станем придерживаться этой версии. Ты не хочешь домой? — обратился он к Софии. — Мы тебя отвезем.

— Нет. — Она покачала головой. — Я хозяйка этого приема и должна быть на виду. Мое отсутствие даст пищу новым слухам и сплетням. Не знаю, как Каллум сможет заставить замолчать этих ужасных женщин, что он сделает, но пока я должна притворяться, что ничего не произошло, во всяком случае, сохранять внешнее спокойствие, насколько это возможно.

— Ты права, — согласился Алистер, — а мы тебе поможем. Мы станем усиленно распространять слухи о чьей-то дурной шутке, особенно по отношению к Хиксонам и Пирсенбриджам. А сейчас я буду сопровождать Софию для моральной поддержки.

— Благодарю. — Ей удалось улыбнуться. — О, я так вам благодарна.

* * *

— Разумеется, я все знал об этом, — говорил тем временем Каллум, наливая бренди мистеру Пирсенбриджу и Хиксону, пока Уилл угощал лучшей мадерой их жен. — София исключительно талантлива, и я собирался показать ее работы Уиллу, чтобы он попросил ее нарисовать портрет леди Джулии. А этот идиот, лакей, притащил рисунки прямо в обеденный зал, подумав, что мы забыли нечто важное.

— Так ты знал, что твоя жена — профессиональный художник? — спросила кузина Джорджия.

— Она сделала несколько рисунков для Аккермана, анонимно, конечно, но не знаю, можно ли назвать их профессиональными, — защищался Каллум.

— Да, но взгляни на это! — Лорд Пирсенбридж сунул рисунок под нос Каллуму. На нем леди Пирсенбридж с кузиной Джорджией и еще группой приятельниц, легко узнаваемых, изображены в виде стайки птиц, клюющих женскую фигурку в модном платье, которая пытается закрыться от них руками. И над их головами в духе современных карикатур, которые продаются в каждом книжном магазине, слова в кружках.

Каллум взял в руки рисунок и начал читать:

— «Деревенское ничтожество, даже не имеющее такого преимущества, как юность». Итак, что говорят эти птички? «Как жаль, что этот молодой человек, аристократ, вдруг решил заняться торговлей… Граф помолвлен, и теперь риск, что титул получит недостойный отпрыск, уменьшился, моя дорогая леди Пирсенбридж. Слава богу! Эта деревенская, никому не известная простушка потащит его вниз. И трудно оправдать эту женитьбу любовным помешательством, потому что его не было!» — Он поднял глаза на двух ошеломленных женщин: — Интересно, откуда и где слышала София эти слова? — И, не дождавшись ответа, продолжал: — Моя жена, которую я очень люблю, что бы вы ни говорили, была так ранена и оскорблена вашими нападками, злобными и беспочвенными, что выразила свое огорчение единственно возможным для нее способом — своим рисунком, но он не был предназначен для публикации, его видел только я один.

— Но она рисует отвратительные вещи! — возмутилась леди Пирсенбридж. — Там еще был голый мужчина…

— Этот мужчина — я. Жаль, что вы находите меня отвратительным. А мне изображение показалось весьма лестным, — спокойно отозвался Каллум.

— Мод, ты действительно говорила это о миссис Чаттертон? — Лорд Пирсенбридж взял в руки рисунок и стал рассматривать.

— Ну… возможно, я и могла каким-то образом выразить свое неодобрение этим браком… — пробормотала она.

— Миссис Чаттертон — очаровательная молодая леди, с нею очень приятно беседовать. Она самая умная из всех здесь присутствующих, — отрезал барон. — И понятно, что она была оскорблена такой необоснованной атакой на нее. Любой на ее месте был бы оскорблен. И ни слова больше об этом, слышите, миледи? Мы уходим. Доброй ночи, Флэмборо, Чаттертон, прекрасный вечер. Но думаю, нам пора.

Он потащил свою жену к выходу, оставив кузину Джорджию держать оборону. Та, вся красная, не сдаваясь, воинственно произнесла:

— Никогда еще меня так не оскорбляли!

— Нет, это мою невестку еще никогда так незаслуженно не оскорбляли, кузина. Если желаете потом объяснять всем знакомым и друзьям, почему вам отказали от моего дома, можете продолжать в том же духе. То есть распространять и дальше эту чепуху.

А Каллум добавил:

— И если кто-то станет говорить, что моя жена причастна к карикатурам любого рода, я вынужден буду обратиться в суд. — И он повернулся к мистеру Хиксону, который дергал жену за рукав, безуспешно пытаясь привлечь ее внимание. — Значит, и вы были возмущены, когда какой-то молодой шалопай подсунул рисунки, желая всех позабавить, не так ли?

— Разумеется, — поспешно согласился мистер Хиксон. — Джорджия, мы ошибались, и ты должна это признать.

По лицу кузины Джорджии было заметно, как в ней идет внутренняя борьба. После минутного колебания она сказала ледяным тоном, пытаясь сохранить достоинство:

— Без сомнения, произошла ошибка. Я испытала шок, но, из уважения к лорду Флэмборо, я соглашаюсь на ваши условия. Что касается тебя, Каллум, я недовольна тобой, но стану молчать. Идем, Хиксон.

Глава 21

Уилл подождал, пока закроется дверь за последним гостем, и бросился в кресло:

— Проклятье и сто чертей, Каллум!

Каллум подошел и положил руку на плечо брата. Он только сейчас понял, что все время у него были сжаты кулаки.

— Спасибо за поддержку, брат.

— Ты все знал?

— Нет. Я не знал, что она была у Аккермана. Не видел и половины ее рисунков, особенно обнаженной натуры и карикатур.

Сейчас больше всего его угнетало ее предательство. Каллум разложил рисунки на столе. Как она нарисовала его! С шокирующими всех интимными подробностями, но с такой нежностью и любовью! Она спрятала этот рисунок, потому что понимала, какой скандал вызовет в обществе ее работа.

— Она нуждается в деньгах? — спросил Уилл. — У тебя проблемы? Если я могу помочь…

— Да нет же, ничего подобного! Я сполна заплатил все долги ее семьи, я выделил ей такие деньги на ее расходы, что у нее рот открылся от удивления. Зачем ей еще деньги? Она не играет в карты и не имеет других пагубных привычек, я бы знал о них.

— Может быть, замешан ее брат? Что, если его шантажирует какая-то женщина? Долги на бегах? — Уилл пожал плечами. — Нет, нет, он так глуп и труслив, что не способен увязнуть в подобных пороках, и он не станет искать поддержки у сестры.

Каллум налил бренди и выпил залпом. Но спазмы в желудке не прекратились. Она не доверяла ему, ей ее амбиции в искусстве были гораздо важнее мужа. Это было единственное заключение, к которому он пришел.

— Ты ее действительно любишь или просто сказал, чтобы отвязаться от этих гарпий?

— Да, я люблю ее. — И, произнеся эти слова, Каллум понял, что это правда. Ни ее предательство, ни его рассыпавшиеся иллюзии не смогли заставить его разлюбить Софию.

— Ты говорил ей, что любишь ее?

— Нет, ведь она не любит меня, я потерпел фиаско, и с какой стати я стану открывать перед ней свое сердце?

— И что ты собираешься делать?

— Вернусь в зал, буду развлекать гостей и подумаю, каким образом продолжать нашу совместную жизнь.

— Ты защищал ее, ты любишь ее, значит, есть основания для дальнейшего укрепления отношений и сохранения семьи.

— Наверное, но ушло доверие, а его вряд ли можно вернуть. Я лучше пойду, Уилл.

— Желаю удачи. — И брат открыл дверь, выпуская его на поле битвы.

Когда они ехали домой, Каллум спокойно сообщил жене, что, кажется, сумел закрыть рты двум главным сплетницам. После чего замолчал, и так, в тяжелом молчании, они доехали до дома. Он любезно распахнул перед ней двери гостиной, потом плотно закрыл их, прислонился спиной и стал смотреть на нее так, словно видел впервые. А может, и вправду, он никогда и не знал ее, хотя считал, что знает.

София подошла к камину и молча ждала его слов. Она заслужила любые оскорбления и видела, что он в ярости, — по глазам, крепко сжатым скулам, — хотя и старается сдерживаться.

— Значит, ты продала свои работы и не сочла своим долгом рассказать мне об этом?

— Только несколько натюрмортов и пейзажей. Аккерман очень достойный и порядочный человек и использует их в альбоме анонимно.

— Но почему? Тебе не хватает денег? Если бы ты попросила, я дал бы тебе столько, сколько ты хочешь.

— Нет, ты более чем щедр, и мне ничего не нужно. Ничего, за исключением твоей любви, которую я не заслужила. Да, я… Я вышла за тебя по расчету, чтобы иметь мужа, положение. Но мое рисование всегда значило для меня очень много. Я ведь говорила тебе об этом. Пойми, Даниэль все не возвращался, годы шли, росли наши долги, и я думала, что смогу зарабатывать на жизнь своим искусством. И даже потом эта мысль не покидала меня: узнать, насколько мои надежды были верны и чего я стою.

Он смотрел на ее стиснутые руки.

— Но ты промолчала о том, что решилась опубликовать свои работы, и теперь понимаешь, какой скандал вызвал твой поступок?

— Я знаю. Я была не права и подвела тебя, но мое искусство всегда было моей второй натурой. Я не привыкла ни с кем делиться своими надеждами, мне важно было выяснить сначала, чего стою. Моя ошибка в том, что я не доверилась тебе, не поняла, что ты поддержишь меня, я собиралась рассказать тебе, но позже.

— Значит, ты все-таки собиралась рассказать мне?

— Да, завтра, поверь мне. Мне хотелось вначале убедиться, что я действительно хорошо рисую. Когда Аккерман принял мои работы, я решила купить тебе подарок — на свои, а не на твои деньги. Но потом поняла: чтобы заработать большие деньги, необходимые на подарок, уйдет немало времени, и лучше все сказать тебе. Я и собиралась это сделать. Завтра же, после приема. Но не успела. Произошел этот нелепый случай, я никак не могла предвидеть, что рисунки появятся вдруг на приеме и станут объектом всеобщего внимания.

— Значит, ты меня рисовала, когда я спал и не ведал об этом. Расскажи.

— Да, — прошептала София. Она искала слова, чтобы объяснить все, но при этом не проговориться о своей любви: любовь не должна стать извинением ее поступка. — Я знаю, что ты благороден и щедр, и так сожалею, что навредила тебе своими необдуманными поступками. Пойми, я не привыкла верить, что кто-то поймет меня, вот почему мне хотелось показать свои работы профессионалу.

— И еще потому, что ты вышла замуж, можно сказать, за незнакомца, ведь так?

— Почему ты должен был меня понимать?

— Понимание приходит с любовью, ты не считаешь? Или любовь затмевает нам разум и мы не видим истины?

— Любовь? — Он что, подозревает о ее истинных чувствах? — Но я вышла за тебя…

— Вышла. Но ты не любишь меня?

— А тебе нужна моя любовь? — пробормотала она, не ожидая такого прямого вопроса.

— Любовь — это боль, ее легко можно сломать и легко предать, — проговорил он, не отвечая на ее вопрос.

— Нет, — сказала она, — любовь не так легко разрушить. Предать — да. Но то, что я испытывала к Даниэлю, не было любовью. Теперь я знаю это. Что нам делать, Каллум?

— Продолжим нашу жизнь, что еще остается? Мы ведь женаты, помнишь: «…и в радости, и в горе…»?

Он галантно открыл перед ней дверь, и, собрав остатки сил, она пошла наверх.

Отослав Чиверс, София долго сидела, водя щеткой по густым волосам, освобожденным от шпилек и украшений. Она устала, устала безумно, до изнеможения, мыслей никаких не было: она просто сидела в прострации, глядя перед собой невидящим взглядом.

И не сразу услышала, как открылась дверь спальни.

— Каллум?

Он вошел, закрыл дверь, подошел к Софии и вытащил щетку из ее окоченевших пальцев. Волосы так наэлектризовались, что раздался характерный легкий треск.

— Хватит, они уже расчесаны.

— Да, — согласилась она покорно и села, спустив ноги с постели.

Зачем он здесь? Он был в черном халате, босые ноги ступали по ковру. Она заглянула в его глубокие зеленые глаза и почувствовала, как стало трудно дышать, невысказанное чувство грозило задушить ее. Больше она не может выносить этой пытки.

— Я так сожалею… — снова начала она и замолчала: он сейчас уйдет.

— Знаешь, я не хотел заходить, но вдруг на меня нахлынуло желание, — заговорил он глухо. — Не могу понять — почему. Я страшно зол на тебя, безумно устал от этого нелепого приема, но хочу тебя. Назови это примитивным и первобытным чувством, мне должно быть стыдно. Скажи, чтобы я ушел, и я тут же удалюсь. Я не стану насильно добиваться твоей ласки.

Пока он не произнес этих слов, ему и в голову не приходило, что он мог бы взять ее силой, наказать физически, и она понимала, что многие мужчины так бы и поступили.

— Я знаю, — прошептала она. — Останься.

Он наклонился, притянул ее к себе и поцеловал. Даже сквозь толстую ткань халата она чувствовала его запах: смесь ароматного масла, мыла, запах знакомый и приятный, и его поцелуй был требователен, но не груб. Слеза скатилась по ее щеке.

Он оторвался от нее и слизнул соленую влагу со своих губ, потом кончиком пальцев провел по, ее щеке, снимая слезы:

— Не надо плакать. — Его голос был глух, но прикосновение оказалось нежным и ласковым. — Тебе это не поможет.

— Да, да, я не буду плакать, — торопливо отозвалась она. — Не буду.

Его тело выдавало его намерения. Но он слишком джентльмен, чтобы наказывать ее подобным образом. София притянула к себе его темноволосую голову и сама поцеловала его в губы.

— Сделай так, чтобы я забыла обо всем, — прошептала она, не зная, что за этим последует.

Не прерывая поцелуя, он поднял ее на руки и положил на постель. Быстро скинул халат, под которым, как она и подозревала, ничего не было. Она закрыла глаза. Но он сел в ногах и взял в руки ее ледяные ступни, окоченевшие от долгого сидения без ночных туфель. Его сильные пальцы начали массировать ее ступни, щиколотки, потом он провел открытой ладонью по ноге, до самых колен. Она лежала, глотая слезы и стараясь вызвать в себе ответную страсть. Но Каллум не спешил. Он тихонько погладил нежную кожу под коленом. И вдруг осторожно, не применяя силы, раздвинул ее колени. Она лежала без движения, не сопротивляясь, пока он целовал внутреннюю часть ее бедер, поднимаясь все выше. Она ждала всего что угодно: грубого насилия, наказания, но не этой нежности. Она не заслужила ее. Пусть лучше он будет несдержан, причинит ей боль, она понесет заслуженное наказание, потом им будет легче. Ее ночная сорочка сбилась наверх, она выгнула спину, чтобы он мог отодвинуть ее, и снова легла. А его поцелуи становились все нежнее, прикосновения все интимнее, и вот она уже задыхалась от нетерпения. Наслаждение, последовавшее за нетерпеливым ожиданием, было таким острым, что все мысли исчезли, руки ее вцепились в простыню, она уже не сдерживалась, стоны становились все громче. Отпустив простыню, она прижала к себе его голову, и ее тело отозвалось немыслимой волной наслаждения. Наконец, она затихла и лежала обессиленная и опустошенная.

— А теперь спи. — Он встал, надел халат и вышел.

Она еще долго лежала, глядя на мигающее пламя свечей и не понимая, как она не умерла от той сладкой пытки, такого наказания, которому он подверг ее сегодня.

— Миссис Чаттертон дома, Хоуксли? — спросил Каллум, отдавая дворецкому шляпу, хлыст и снимая перчатки.

Он явился домой рано — все равно работа сегодня не ладилась. Утром он ушел из дому, не дожидаясь завтрака, потом выпил кофе в Сити. Ночью он почти не спал, но на этот раз в коротком сне обычный кошмар с участием Софии почему-то не явился — осталось только облако тумана, в который она ушла навсегда. Какую боль она причинила ему своим недоверием! Отчаяние и страх, охватившие его, помогли ему по-настоящему понять, что он любит Софию и не хочет ее терять.

Он не мог забыть того, что произошло вчера в ее спальне. Каллум явился в ее спальню с намерением наказать ее, но воспоминания возвращались к той небывалой нежности, которую он испытал, и тому, как страстно она откликнулась на его ласки.

Это не было его победой: он ушел, потому что понимал, если останется, то не сможет удержаться от признаний и скажет, что любит ее.

— Мадам сказала, чтобы вы зашли к леди д’Онэ, когда вернетесь, сэр, — сообщил Хоуксли.

— Так она сейчас там? — удивился Каллум.

— Да, сэр. Наверное, леди решили обменяться своим гардеробом, сэр. Потому что Чиверс взяла с собой большую дорожную сумку.

Он почувствовал, как судорогой свело желудок, — знакомый признак. Он приказал себе не паниковать. Это глупо, она не могла…

И вскоре он стоял на пороге дома Эврил и Люка, чувствуя, как сильно колотится его сердце, с трудом переводя дыхание.

Дверь открыл дворецкий:

— Добрый день, сэр. Леди в гостиной… Я сейчас скажу, что вы здесь.

Но Каллум уже с радостным возгласом устремился в гостиную и… замер на пороге. Там сидели только две дамы — Эврил и Дита, рядышком, на софе, и смотрели на него с ужасом. На лице Диты он не видел такого выражения даже во время катастрофы.

— Где она? — требовательно спросил Каллум. Вид у него был такой решительный, словно он собирался вытрясти из них ответ любым способом, если понадобится.

— Мы не знаем, — ответила Дита. Она встала и протянула ему письмо. — Сказала, что отправляется туда, где может успокоиться и найти тепло и комфорт.

— Тепло?

— Я тоже не поняла. Она просила нас передать тебе, что не собирается покидать тебя, что, если ты захочешь, она вернется. Но ей надо побыть одной.

Он перевел взгляд с письма на их лица.

Клянусь, мы говорим правду, — заверила его Эврил.

Он резко повернулся, пронесся мимо дворецкого и направился домой. Домой? Без Софии это не домашний очаг, а просто дом, место, куда приходят ночевать.

Каллум вошел в холл и, нетерпеливо сломав восковую печать, вскрыл письмо. Ярко-красные обломки усеяли пол, как капли крови. «Это капли моей крови. Моего сердца». Что он станет делать, если она не вернется?

Прости меня. Я не бросила тебя. Просто некоторое время хочу побыть одна, чтобы набраться духу, собрать остатки воли и вновь обрести равновесие. Я совершила ошибку, выйдя за тебя. Нельзя было делать этого. Но я бесконечно благодарна, что ты предложил мне выйти за тебя и даже настоял на этом браке, несмотря на мое неблагодарное упрямство и сопротивление. И я не оправдала твоего доверия, хотя ты дал мне свое имя и положение в обществе. Когда вернусь, я стану тебе настоящей женой, если, конечно, ты позволишь, клянусь тебе в этом.

Но мне нужно отогреться душой. Ты не можешь дать мне этого, я понимаю, особенно сейчас, когда я так тебя подвела. Поэтому мне необходимо побыть одной в таком месте, где я чувствую себя тепло и уютно. Потом мы можем начать снова, и я сделаю все, стоит тебе только попросить, и не позволю впредь ничего, что могло бы тебя огорчить.

И благодарю тебя за то, что ты вчера защищал меня, я восхищаюсь твоим присутствием духа.

Твоя София.

Его София. Он должен вернуть ее, сказать, что любит ее и что простил ее. Он должен впустить ее в свой мир, делиться с ней своими мыслями, надеждами, быть с ней откровенным, дать теплоту, которой она обделена. Она пишет, что обманула его доверие. Острый кусок сургуча впился в палец, и он был благодарен этой боли — она вывела его из ступора.

Он ожидал от нее полного доверия, а сам заслужил его? Да, она не доверила ему своих планов и мыслей о том, что всегда мечтала о признании. Но почему она должна была ему открыться? Если он и начал раскрываться перед ней, то только благодаря ее нежному, терпеливому участию. Иногда ей это удавалось. Поддразнивая, взывая к его чувству юмора, шаг за шагом она пыталась распутать клубок нервов, из которого он состоял. И она добилась своего, потому что была искренней и терпеливой, разделяла его утрату, боль и излечивала его. И разве это не перевешивало в тысячу раз тот единственный промах, который она совершила?

Он должен отыскать ее, привезти домой, все ей объяснить и молить о прощении. Но где ее искать? Едва ли она поехала к матери, в родной дом. София любила свою мать, но он видел, что они не очень-то близки и вряд ли она захочет доверить матери свои сомнения и трудности в браке. И абсолютно уверен в одном — она не поедет к брату. Это исключено.

«Во Флэмборо-Холл? Но Уилл сейчас здесь, в Лондоне. Она ищет душевного тепла. Теплота». Это слово преследовало его, память все время пыталась что-то подсказать. И вдруг он вспомнил.

Старый дом в Лонг-Веллинге. Вспомнил, как она, стоя в холле, восторженно оглядываясь и держа его руку, произнесла: «Как мне здесь нравится. Мне стало так тепло на душе, как будто старый дом обнимает меня. До чего же здесь хорошо и уютно».

Скорее всего, она поехала туда. Больше некуда.

— Хоуксли, Чиверс не вернулась?

— Нет, сэр. Она, наверное, с леди Чаттертон.

— Понимаю. Кажется, моя жена неожиданно решила поехать в наше старое поместье в Лонг-Веллинге. Небольшой сюрприз. — И он изобразил улыбку терпеливого мужа, потакающего капризам жены.

— Вы так считаете, сэр? — По лицу дворецкого было заметно, что он ни на миг не поверил импровизации хозяина.

— Уверен. Скажите Эндрю, чтобы собрал мои вещи, я проведу неделю в деревне. Несколько рубашек, смену белья, никаких вечерних костюмов. И отправьте Майкла в конюшни, пусть наймет экипаж.

— Да, сэр.

И Кэл через две ступеньки помчался в свой кабинет, где в сейфе лежали деньги, засунул банкноты во внутренний карман сюртука и сел писать письмо в офис на Лиденхолл-стрит своему коллеге с извинениями, что временно взваливает на него свою работу. Кроме того, он вложил в конверт заявление для начальства с просьбой дать ему небольшой отпуск по неотложным семейным обстоятельствам.

Садясь в экипаж, Кэл подумал: интересно, как отнесутся их лордства к его внезапному отсутствию, но вдруг понял — ему все равно. Если он не вернет Софию, для кого ему работать? Карьера, богатство и положение — ничто, если этим он не сможет порадовать ее, достойно содержать семью и детей. Он готов положить свою жизнь к ее ногам.

Глава 22

Экипаж остановился у подъема на холм. Дальше шла узкая колея, не пригодная для быстрой езды и большой кареты. Он не протестовал, когда возница не захотел рисковать лошадьми, потому что в темноте легко можно было перевернуться.

— Я и не ожидал от вас таких подвигов.

Кэл вышел, расплатился, и карета загромыхала прочь, оставив его стоять на обочине с дорожной сумкой. Было темно, лишь лунный свет, пробиваясь сквозь ветви высоких деревьев, освещал ему путь. Где-то зловеще ухнула сова.

Он поднял сумку и начал подъем, стараясь шагать осторожно и неслышно, потом вспомнил, что он не в Индии, а кругом не джунгли, из которых в любой момент может выпрыгнуть хищный зверь, рыскающий в поисках добычи. Лучше внимательнее смотреть под ноги, чтобы не угодить в яму на дороге и не споткнуться. Какое-то время он сосредоточился на этом и, ловя шорохи ночи, отвлекся от мыслей о Софии.

С ней все в порядке, он почему-то был уверен в этом. Интуиция подсказывала, что ничего страшного не произошло. Такое подсознательное чувство возникало у него, когда дело касалось Дана. Скоро он увидел силуэт большого дома. Огоньки в окнах сказали ему, где София нашла убежище.

Он открыл заднюю дверь на кухню, огромную, как пещера, и увидел Чиверс, которая убирала со стола остатки скромного ужина. Когда от открытой двери потянуло сквозняком, девушка подняла глаза и замерла от неожиданности.

— Сэр!

— С твоей хозяйкой все в порядке, Чиверс? — Он закрыл дверь и вошел в кухню.

Девушка на мгновение потеряла дар речи, но быстро пришла в себя:

— С ней все хорошо. Мы добрались без всяких проблем, поужинали и собирались ложиться спать. — И, помедлив, добавила: — Но она несчастна, сэр, и хотя не плачет, но очень грустная. А я не знаю, что сказать, чтобы ее утешить.

— Ты хорошая девушка и сделала для нее, что могла. Спасибо и иди к себе спать, когда закончишь. Теперь сам позабочусь о ней. И запру двери.

Чиверс заглянула ему в глаза и, очевидно, увидела там нечто такое, что ее окончательно успокоило.

— Она в гостиной, сэр. Желаю успеха, сэр.

— Благодарю.

Он шел через темный дом, слышал, как скрипят и охают старые половицы, и, увидев слабый свет, пробивавшийся из-под двери гостиной, глубоко вдохнул и взялся за ручку двери.

София отложила карандаш на рисовальную доску и устало потянулась, разминая спину. Теперь, когда она закончила рисовать, не оставалось ничего другого, как снова думать о Каллуме и о том, что она его покинула.

Сзади раздался щелчок дверной ручки.

— Ты идешь спать, Чиверс? — не поворачиваясь, спросила она. — Мне больше не понадобится твоя помощь, вряд ли я засну, поэтому не стану переодеваться.

Ответа не последовало. Она повернулась и остолбенела, увидев своего мужа, который стоял, глядя на нее, — его карие глаза казались черными.

— Каллум!

Как он сумел разыскать ее и так быстро?

— Что ты рисуешь? — спросил он таким тоном, будто они были сейчас дома и мирно коротали вечер, а он выглянул из своего кабинета посмотреть, чем она занята.

— Тебя, — она наконец-то обрела голос, — тебя и Даниэля.

Она сняла рисунки с рисовальной доски и поставила их на стол. Более талантливых работ она еще не создавала, в этом София была уверена. Хотя она пыталась изобразить Даниэля достоверно, пользуясь подсказками Диты и Эврил, все же лучшим и особенно достоверным получился портрет Каллума. Но заметит ли это он, оценит ли?

Он взял портрет Даниэля, взглянул, потом взял свой. София, внимательно наблюдавшая за его реакцией, увидела, как по его губам скользнула улыбка.

— У нас не осталось портрета Даниэля, все ваши вещи были потеряны во время кораблекрушения, но Дита и Эврил попытались обрисовать его, и я подумала, что тебе захочется иметь его портрет, когда боль потери окончательно утихнет. Может быть, сам раскрасишь его или покажешь мне, как это сделать.

Он молчал, продолжая смотреть на рисунки.

— Я хотела сделать тебе подарок.

Он еще раз поднял к глазам свой портрет. Лучший из всех. Она плакала, когда рисовала его.

Наконец перевел взгляд на нее, и она задержала дыхание. Никогда еще София не видела на его лице такого смятения, такой бури сменявших друг друга эмоций.

— Это нарисовано с большим чувством, — сказал он. — София, я знаю, ты вышла за меня, потому что я тебя уговорил, а также чтобы помочь своей семье. Разве было тогда и другое чувство, которое заставило тебя сделать это?

— Сначала нет, — призналась она откровенно и, поскольку он молча ждал объяснений, горячо продолжала: — Но ты мне очень нравился, а после того поцелуя я почувствовала и физическое влечение, впервые в жизни. Я хотела тебя. И ты ведь почувствовал это сразу. Конечно, я была невинной и неопытной, и понадобилось время, чтобы я раскрепостилась, но ты прекрасно понимал, что женщина не может притворяться до такой степени. И наши отношения в постели были доказательством взаимного влечения. — Она взглянула на него. — Я понимаю, что мужчина устроен иначе и он может иметь секс с любой женщиной, устраивающей его в браке.

Он иронически поднял бровь:

— Возможно, но это была не просто физиология. С тобой я испытывал такое наслаждение, которое раньше никогда не получал ни от одной женщины, и это заставило меня задуматься.

— Так ты чувствовал ко мне нечто другое, помимо… — И вдруг испугалась его ответа: кажется, он готов сегодня быть откровенным, но она сама боялась услышать правду.

— Я не сразу понял, что испытываю к тебе. Постепенно чувство захватывало меня, но я пытался этому противостоять.

— Тебя смущало, что я когда-то говорила, будто люблю Даниэля?

Он что, не собирается подойти к ней? Они так и будут стоять, разделенные длинным дубовым столом?

— Нет, — губы его снова покривились в мимолетной усмешке, — это я не считал препятствием. Но полюбить кого-то было для меня немыслимо. Я не хотел больше сильных привязанностей, они могут принести боль. Не хотел любить. Даже Уилла, не говоря уже о тебе. Когда я потерял Даниэля, в моем сердце образовалась зияющая пустота, и я не хотел впускать туда никого, чтобы вновь не потерять. Я не хотел повторения.

— Но ты разыскал меня.

Он каким-то образом понял, куда она направилась, и последовал за ней. И теперь была ее очередь сделать шаг навстречу. Она обошла стол, встала рядом с ним, сохранив небольшое пространство между ними. «Теперь твоя очередь, любовь моя. Видишь, я сделала шаг навстречу».

— Я опекал Дана, считая это правильным. А нужно было дать ему возможность самому встать на ноги. И тебя я заставил выйти за меня, потому что считал это правильным, я решил за тебя. У меня была цель — подняться по служебной лестнице, разбогатеть и купить тебе большой дом, а себе титул, не спросив при этом, чего хочешь ты. Надо было сначала завоевать твое доверие, а я этого не сделал.

— А мне нужно больше всего на свете, чтобы ты обнял меня.

Она сделала шаг вперед, и он наконец обнял ее, прижал к своей груди, глубоко вздохнул и замер, прижавшись щекой к ее волосам.

— Вот и все, что мне нужно, Каллум. Не дом, не деньги и не титул. Даже не секс с тобой, хотя он был замечательный. Я должна была верить тебе, должна была рассказать о своих работах и своих мечтах. Я так жалею, что не доверилась тебе, но я все время ощущала между нами стеклянную стену, невидимую, но прочную. Мне нужен был ты. На какое-то время ты становился таким понимающим, и я уже считала, что мы по-настоящему близки с тобой. Но потом ты снова обрывал меня, замыкался, и я не знала, как себя вести. Но я не предала тебя, когда не сказала о своем увлечении и о том, что ходила к Аккерману, — я собиралась сделать это, но не успела. Я была так тронута, когда ты… ты защитил меня. Я ведь понимаю: ты рисковал всем — карьерой, отношениями с родственниками и друзьями… Всем, всем.

— Я знаю шесть языков, — заговорил он, касаясь губами ее уха, — могу убедить совет директоров Восточной Индийской компании изменять их политику, могу делать деньги, вести любые переговоры в чужой стране, но, оказывается, не могу сказать женщине, что люблю ее.

Ей показалось, что она ослышалась.

— Ты сказал — люблю? Любовь? Ты любишь меня? — Она подняла голову и впервые увидела у него такое растерянное лицо.

— Да, я пытался сказать тебе это много раз, и каждый раз момент казался неподходящим. Мы никак не могли до конца поверить друг другу и сделать первый шаг. Так ты не возражаешь, что я люблю тебя?

— Возражаю? — Она не знала — плакать или смеяться. — Неужели мой муж, которого я люблю всей душой, тоже любит меня? О нет, мой дорогой, я лишь жалею, что не узнала этого ранее.

Он опустился на стоявший позади стул. Она видела, как его растерянность сменилась знакомым выражением, взгляд красивых зеленовато-карих глаз стал настойчивым, и внутри у нее потеплело от этого взгляда.

— Ты любишь меня? Так мы любили оба, но сами не знали об этом? — Его ласковая ухмылка, которая так ей нравилась, сразу сделала его совсем юным. — И как давно ты поняла, что любишь меня?

— Когда увидела, как ты обнимаешь Эврил. Тогда мне захотелось выцарапать ей глаза, и потом я испытала неимоверное облегчение, когда узнала, кто она такая. И сразу поняла, отчего я так ревновала.

Каллум крепко прижал ее к себе, коснулся щекой ее щеки, царапая нежную кожу успевшей отрасти щетиной, но София не имела ничего против — она была счастлива.

— Да будет благословенна ревность! — сказал он, нежно поглаживая ее спину. — Знаешь, я вдруг понял, что начинаю читать твои мысли, как это было с Даном. И понял, что уже впустил тебя в свое сердце. Потом начал раздумывать, что со мной будет, если я потеряю тебя, и понял, что люблю тебя. И меня начали мучить кошмары, в которых вместо Дана я стал терять тебя. Но я сдерживал свои чувства, старался не давать им воли, хотя было поздно — я уже полюбил тебя, и ничего нельзя было поделать. Господи, как же я боялся потерять тебя!

— Ты меня обязательно потеряешь, потому что сейчас задушишь. — Она засмеялась и попыталась освободиться из железных тисков объятий. Радость переполняла ее.

— Я боялся, что уже тебя потерял. — Ее потрясло, как серьезно он это произнес. — Стал думать, куда ты могла уехать. А когда Дита сказала, что ты упомянула место, где найдешь тепло и покой, вспомнил про этот дом. Когда мы с тобой сюда приезжали, она произнесла что-то о тепле и уюте. Помнишь? И не окажись тебя здесь, не знаю, что я предпринял бы.

— Прости, что сбежала, но мне надо было хорошенько подумать, — объяснила она с запинкой. — Сначала я считала, что обрекла себя на брак без любви, а потом у меня появилась надежда, но затем, после своего нелепого поступка, я снова потеряла ее. И я испугалась, не могла смотреть тебе в глаза, мне надо было вновь найти себя, обрести силы, чтобы продолжать жить.

— Мы оба ошибались, потому что так и не научились доверять друг другу, не понимали, что происходит между нами. Ты — моя жена. — Он взял в ладони ее лицо и долго, внимательно смотрел на нее, как будто изучал заново. Улыбка тронула утолки его губ. Он был сейчас так дорог ей и близок, и она так любила его, что у нее подкосились ноги. А он продолжал: — Я думаю, ты — мое спасение. Жаль, что я раньше не знал, насколько ты талантлива, что ты настоящий художник. Я не считал серьезными твои работы и прошу теперь прощения. Кстати, ты можешь делать семейные портреты в частном порядке, это вполне приемлемо, а также иметь дело с Аккерманом, разумеется, на условиях анонимности.

— Так ты не возражаешь?

— Нет, я горжусь тобой и твоим талантом. — Он заметил ее вопросительный потемневший взгляд и улыбнулся лукаво. — Пойдем в Холл и попросимся на ночлег?

— Зачем? Постель есть и здесь.

Им хватит одной, едва ли они будут спать сегодня ночью.

— Та самая спальня, где я смутил и разозлил тебя первым и таким страстным поцелуем? Как ты рассердила