/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Лавилль-Сен-Жур

Проклятый город. Однажды случится ужасное...

Лоран Ботти

Лавилль-Сен-Жур, город, который тонет в клоках тумана. Туманный саван скрывает его страшные тайны. Умирает пожилая женщина. И туман не имеет к этому никакого отношения. Он не имеет отношения к еще одной смерти, и еще к одной, и ко всему тому, что случится после… А если это не так? Комиссар полиции Клаудио Бертеги намерен разгадать все загадки проклятого города.

Лоран Ботти

«Проклятый город. Однажды случится ужасное…»

Жан-Пьеру Ботти, художнику великого таланта и хорошему человеку, которого нам не хватает

Пролог

Настанет день, когда уже ничто не будет так, как прежде

Все началось с того дня, когда Жюль попал под машину. Это был прекрасный апрельский день, один из тех, которые вызывают у вас радостное удивление и напоминают, что летние каникулы уже совсем близко.

За несколько дней до трагедии Каролина Моро встретила своего сына Бастиана по возвращении из школы тартинкой с шоколадной пастой «Нутелла» и указала на новую картину, стоящую на мольберте посреди кухни.

— Что ты о ней думаешь, сокровище мое?

Бастиан не был удивлен. С момента появления на свет его младшего братишки, родившегося полтора года назад, мать работала урывками, чаще во второй половине дня. Бастиан знал, что она училась живописи до того, как забеременела. («Ах, наши золотые денечки в Академии художеств!» — любила она говорить, болтая со своей приятельницей Ольгой, с которой вместе училась; они часто вспоминали те времена, и Бастиану нравилось слушать искренний теплый смех матери, когда Ольга приходила к ним в гости.)

Бросив в угол портфель и взяв тартинку, он несколько минут молча разглядывал абстрактную композицию в фиолетово-желтых тонах: пятно с мягкими зыбкими очертаниями — «фирменный стиль» Каролины Моро (который, по правде говоря, казался ее сыну весьма странным). После некоторого колебания — поскольку он не хотел ее раздражать и в то же время понимал, что его реакция выглядит неоднозначной, — Бастиан вместо ответа задал вопрос, который вертелся у него на языке вот уже несколько месяцев:

— Почему ты не рисуешь кошек, или рыб, или людей?.. Как все остальные?

Каролина, стоявшая сбоку от мольберта, чуть отступила, чтобы лучше разглядеть свое произведение, и улыбнулась с тем особенным выражением лица, которое Бастиан хорошо знал: словно она была одновременно и здесь, и в каком-то другом месте, где хранила тайны, известные только ей одной.

— Но я именно это и рисую: кошек, и рыб, и людей… Просто мои картины — как облака: ты видишь в них то, что хочешь видеть…

Как облака: ты видишь то, что хочешь видеть…

Эта фраза поразила Бастиана. Он долго всматривался в картину и вдруг различил в неотчетливом пятне крону дерева. К ветке дерева, кажется, были подвешены качели — или просто автомобильная шина… Они словно ждали, когда какой-нибудь ребенок придет покачаться.

— Ты что-то различаешь? — спросила мать.

Он обернулся к ней. Его лицо сияло.

— Да! Я увидел…

— Ш-ш-ш, — остановила она сына. — Не надо мне говорить. Пусть это будет только твое.

И вышла из кухни, оставив Бастиана в полном восхищении от внезапно открывшейся ему магической истины: в каждой картине его матери таится другая картина, которую зритель создает сам, на нее глядя. Это открытие вызвало у него восторг — он чувствовал себя так, словно в течение нескольких минут вырос, повзрослел. Стал на пару лет старше и, соответственно, умнее. Для девятилетнего два года — это не пустяки.

И после, когда все картины будут сожжены и все исчезнет, он всегда будет вспоминать это мгновение со слезами на глазах и с комом в горле — последнее яркое воспоминание из того времени, когда их жизнь еще была нормальной.

* * *

В воскресенье, наступившее спустя несколько дней после этого открытия, Каролина Моро заглянула в комнату сына вскоре после завтрака.

— Не хочешь прогуляться? Солнце просто роскошное!

Предложение матери удивило Бастиана. Иногда по воскресеньям он катался на роликах вместе с отцом, но после рождения Жюля такие случаи стали редкими: пользуясь тем, что муж дома, Каролина Моро доверяла ему малыша, чтобы самой уединиться со своими холстами, кистями и красками на кухне. Поэтому большую часть времени Бастиан проводил в компании Патоша[1], своего соседа и ровесника, официально удостоенного титула «лучшего друга». Они играли в «Риск», в магические карты или, если погода позволяла, в пинг-понг в маленьком сквере возле аккуратного белого жилого комплекса «Тенистые кроны», где и жили на разных этажах.

Но в это воскресенье Патош куда-то уехал с матерью (что было из ряда вон выходящим событием, поскольку «мадам Патош» целыми днями, не снимая допотопного розового халата, просиживала перед телевизором), а Даниэль Моро уехал на медицинскую конференцию, куда-то к черту на кулички, чтобы привлечь внимание коллег к новым антидепрессантам, недавно выпущенным одной фармацевтической компанией. Поэтому Бастиан, несмотря на прекрасный день, чувствовал себя покинутым, сидя в своей комнате наедине с магическими картами, телевизором и игровой приставкой.

Он еще не успел ответить, когда Каролина добавила еще одну ложку меда:

— Можешь заодно опробовать новые ролики, которые отец тебе купил…

Всего несколько минут спустя он уже наслаждался скольжением на новых роликовых коньках, чистых и сверкающих, по гладкому асфальту. Следом за ним мать катила Жюля в новой «спортивной» прогулочной коляске, приобретенной одновременно с коньками. («Теперь мы сможем брать его с собой, когда пойдем кататься на набережную по воскресеньям», — объяснил отец.)

По дороге Бастиан успел продемонстрировать несколько стилей катания, объехать вокруг матери и Жюля — тот возбужденно двигал ногами, очевидно, подражая движениям брата, — упасть, подняться и возобновить свои маневры, чтобы произвести впечатление на мать, а заодно и на идущих навстречу прохожих.

Недалеко от входа в парк Бютт-Шомон они по просьбе Бастиана остановились возле бело-розовой кондитерской палатки и купили блинчиков, мороженого и сахарной ваты.

Продавец, весь в белом, подмигнул Бастиану.

— До чего хорошенькая у тебя мама! Такую нечасто встретишь, а?

Бастиан промолчал. Он знал, что в таких словах всегда кроется нечто большее, чем просто комплимент. И конечно, он знал, что его мать красива, — не только потому, что сам так считал, как любой ребенок, но и потому, что постоянно слышал вокруг: «Какая твоя мама красивая!..», «О, Каролина просто красавица!..»

— А знаешь, на кого она похожа? — продолжал продавец, протягивая ему кулек. — На одну актрису. Вам ведь это уже говорили, мадам?

Бастиан взял кулек и взглянул на мать. Та покраснела и начала отыскивать в сумочке кошелек.

И вдруг кто-то закричал:

— Эй, ты куда?! Эй!

Бастиан и его мать одновременно обернулись и увидели, что Жюль, выбравшись из коляски, ползет, почти скользит, как ящерица. В сторону шоссе.

Каролина Моро закричала, отбросила сумочку, из которой во все стороны разлетелись разные мелочи, и бросилась к сыну. Бастиан, оцепенев, продолжал стоять на месте, глядя на валявшиеся под ногами патрончики с губной помадой и какие-то квитанции, и думал: «Жюль пока еще такой неуклюжий, он сейчас устанет и просто упадет. В двух шагах от шоссе… Да, ему будет больно, он заплачет, но он упадет раньше, чем выберется на шоссе…»

И ведь почти так оно и случилось. Улица шла слегка под уклон, и Жюль свалился с тротуара. Он прокатился целый метр, пока наконец не остановился у водосточной колеи. Уже на шоссе.

Он не успел даже захныкать, и Бастиан не успел закричать. Потому что в этот момент автомобиль и вылетел непонятно откуда. Должно быть, из-за поворота с другой стороны улицы. Темно-синий «мерседес», весь сверкающий, словно только что выехал с автомойки, огромный, и на огромной же скорости.

Каролина Моро была уже на полпути к сыну, когда заметила автомобиль. И тогда произошло нечто невероятное: «мерседес» еще прибавил скорость. Он слегка отклонился от прежнего направления движения и теперь несся прямо на Жюля. Люди вокруг закричали, и Каролина с разбегу прыгнула к ребенку. Она упала на асфальт, протягивая руки к сыну, чтобы схватить его; ее пальцы вцепились в пустоту сантиметрах в двадцати от его голубой футболки.

Странно, но Бастиану пришла в голову нелепая мысль: «Если бы я был Гарри Поттер, я бы остановил эту машину. Или Жюля… Или вскочил бы на метлу и подхватил его в воздух…»

Но вместо всего этого ему оставалось лишь смириться с невыносимой истиной: Жюль сейчас умрет. И что было самым ужасным — ему показалось, он уловил в глазах малыша, что тот это тоже понимает. Потому что в тот момент, когда Жюль поднял голову, он увидел темно-синюю громаду, мчащуюся к нему на полной скорости.

Когда колеса проехались по маленькому тельцу, раздался ужасный звук: какой-то чавкающий, клейкий хруст. Словно мультяшного Твити[2] размазало по асфальту…

Потом… он не мог вспомнить, все как будто погрузилось в туман. Позже ему рассказывали, что автомобиль задел кого-то еще из прохожих. И скрылся. Но Бастиан ничего этого не видел. Он стоял неподвижно, между тем как вокруг кричали люди, где-то вдалеке уже слышался вой сирен, а продавец сладостей из палатки, которая и сама была похожа на кремовое пирожное, повторял ему: «Не смотри туда, малыш… не надо смотреть…»

Но Бастиан его не слушал. Он смотрел на мать, стоявшую на коленях, на ее окровавленные руки, на лицо, которого не узнавал, на спутанные волосы, на ее ноги, одна из которых была босой — на бегу она потеряла туфлю… Она ощупывала то, что осталось от ее сына, и на ее лице читалось нечто вроде недоверия… Потом Бастиан увидел, как она поднимается и вдруг, словно безумная, принимается рвать на себе волосы. Да, в самом прямом смысле — вырывать у себя пряди волос, на глазах у собравшейся толпы! Прямо посреди улицы! Бастиан раньше думал, что «рвать на себе волосы» — это просто образное выражение, вроде того как человек говорит «Я весь горю!», когда у него жар… Никто не воспринимает этих слов буквально. Но он видел вырванные пряди волос в руках матери. Ее длинных, ухоженных, прекрасных черных волос… Она действительно вырвала их с корнем, и сейчас ее лицо выглядело таким… уродливым.

Потом он увидел, как она бьет себя кулаками по лицу.

Он увидел, как врачи подбегают к ней и один из них делает ей укол в локтевой сгиб руки. Видел, как она отбивается, слышал ее крик. Этот крик поднимался от земли, как мощный гейзер. Он возносился вверх, и Бастиан невольно поднял глаза, словно хотел проследить за его полетом.

И тогда он заметил нечто удивительное: небо над ее головой изменилось. Оно стало какого-то необычного цвета. Черно-синего. В реальности небо никогда таким не бывает, даже ночью, но на одной из картин матери оно было именно таким: темно-синим, располосованным черными тенями. И вот на глазах Бастиана крик его матери словно материализовался, превратившись в тонкую красную нить, похожую на след краски. Как будто струйка крови пересекала темные облака, понемногу разбухающие и заполняющие собой все небо.

Тогда он и услышал тот голос впервые.

Голос говорил едва слышно — скорее шептал, шелестел… Он произнес всего несколько слов. Эти слова были Бастиану уже знакомы — он словно слышал их раньше, когда-то, в другой жизни… он не знал, как объяснить.

Простая фраза как будто сама собой возникла в голове Бастиана: «Настанет день, когда случится нечто ужасное, и с того дня уже ничто не будет так, как прежде». За всю свою недолгую жизнь Бастиан еще ни разу не слышал столь очевидной истины.

Часть I

Лавилль

Глава 1

О найденном трупе ему сообщили по телефону в день, который он никогда не смог забыть, — день первого осеннего тумана.

Туман появился однажды под утро, в начале октября. Его прозрачные пряди, напоминающие капроновые ленты, стелились в холодном воздухе. Так повторялось из года в год: самые первые туманы в Лавилль-Сен-Жур были почти невесомыми и с легкостью перышка скользили вслед за порывами ветра.

Плотнее запахнув на своем коренастом теле слишком короткий халат и сунув ноги в шлепанцы, он подошел к окну гостиной и стал смотреть на туман. Странная мысль пришла ему на ум: «Ну, теперь наконец и мы — тоже здешние…»

По идее, эта мысль должна была прийти Клаудио Бертеги гораздо раньше: вот уже пять месяцев прошло с тех пор, как он с женой Мэрил и дочерью Дженни вселился в этот небольшой уютный дом и одновременно вступил в должность комиссара полиции. Но эти пять месяцев почему-то казались ему недостаточным сроком. Они прибыли в Лавилль-Сен-Жур в середине мая, провели здесь конец весны, потом лето с его ярким безоблачным небом — и все это время Бертеги испытывал иррациональное ощущение того, что они здесь просто гости, туристы. Что вот это все — он и сам точно не знал, что под этим подразумевает, очевидно, все вперемешку: предложение о переводе сюда по службе, которое он сначала резко отверг, сердечный приступ десять дней спустя, просьбы Мэрил больше так не напрягаться, сменить образ жизни… Одним словом, ощущение, что вот это все — только временно, что это дурацкое подвешенное состояние рано или поздно закончится.

Стало быть, он ошибался. И теперь он лучше понимал причину этого необъяснимого ощущения: все последние месяцы ему не хватало тумана. Ибо Лавилль-Сен-Жур не просто окутывался туманом каждую осень: этот туман был частью его легенды.

Бертеги невольно вспомнил рекламную брошюру местного синдиката: Лавилль-Сен-Жур, уютное готическое гнездышко, утопающее в зелени. В брошюре говорилось об уникальных архитектурных сооружениях, о высоком уровне жизни горожан, а также о необычном климате, вызванном географическим расположением города: он был окружен поясом возвышенных плато, и с октября до конца марта, а иногда и дольше, над ним висел густой туман.

Итак, комиссар Бертеги стоял у окна гостиной, задумчиво разглядывая блеклые полупрозрачные витки тумана, окутывающие небольшой садик, красные качели и высокий дуб, под которым все еще стоял летний стол, — когда мобильный телефон, с которым он никогда не расставался, зазвонил в кармане халата. Вполголоса чертыхнувшись, он посмотрел на имя абонента, высветившееся на дисплее, и поморщился: нет никаких причин, чтобы Клеман звонил ему так рано. Само собой, если речь не шла о плохих новостях…

Он нажал клавишу соединения.

— Да, Клеман?

— У нас покойник. Покойница, точнее.

— Убийство?

— Пока не знаю.

Бертеги молчал, дожидаясь подробностей. С момента вступления в должность он внимательно изучал своих коллег. Лейтенант Клеман, высокий худой блондин, чьи уши напоминали два гигантских лепестка розы, скорее всего мог быть отнесен к категории «хороший коп, но тяжел на подъем и скуп на слова». Это было первое впечатление Бертеги, и оно оказалось верным.

— Не слишком похоже на убийство, — наконец произнес Клеман. — Скорее сердечный приступ, но… Я бы хотел, чтобы вы сами там побывали, прежде чем вынести окончательное решение.

Бертеги нахмурился и едва не спросил лейтенанта: у тебя что, мания?

Десять дней назад тело четырнадцатилетнего подростка было обнаружено в подвале дома, где он жил вместе с родителями. Все указывало на самоубийство, и прежде всего — пустые упаковки из-под снотворных таблеток, валявшиеся рядом с телом, но Клеман, первым прибывший на место, вызвал комиссара и рассказал о своих сомнениях.

— Понимаете, — объяснил он, — я уже видел самоубийц и могу сказать, что обычно только старики натягивают на голову целлофановые пакеты после того, как примут избыточную дозу снотворного. Старики действительно хотят умереть. Но молодые никогда так не делают. А вот он сделал. Натянул на голову пакет и завязал его вокруг шеи, представляете себе?

Бертеги, которому передалось сомнение помощника, назначил полицейское расследование. На данный момент никаких результатов не было. Вскрытие подтвердило самоубийство; в пользу этой версии свидетельствовал болезненный интерес погибшего подростка к теме смерти, а также странная фраза, бегущей строкой пересекавшая монитор его компьютера: на черном фоне красными готическими буквами было написано: «Однажды случится ужасное, и с этого дня уже ничто не будет так, как прежде».

— Комиссар?..

— Да, я слушаю. Можешь сообщить какие-то подробности?

— Ну… (помощник вздохнул). Нет, лучше вам самому приехать.

Бертеги машинально поскреб густую щетину, покрывавшую его череп, — втайне он всегда надеялся, что именно из-за нее, а не из-за габаритов его прозвали в полиции Кабаном, еще с первых лет службы. Он понял, что спорить с Клеманом бесполезно.

— О’кей, выезжаю.

Когда он уже готов был дать отбой, Клеман добавил:

— Квартал Бракеолль. Странный дом… да и вообще, место странное. Ну, увидите… Прямо рядом с табачным магазином.

После этих загадочных слов лейтенант завершил разговор.

Слегка озадаченный, Бертеги сунул мобильник в карман халата и направился в душ.

По прошествии нескольких минут он спустился вниз, одетый в безупречный костюм; поверх костюма он надел кожаную куртку от Армани (пусть он и похож на кабана, но одет всегда с иголочки и миланские марки одежды решительно предпочитает всем остальным).

Он заглянул в кухню, где Мэрил уже готовила традиционный американский завтрак: несмотря на двенадцать лет пребывания по эту сторону Атлантики, она сохранила убеждение в том, что утренняя трапеза должна быть основательной. Дженни уже сидела за столом перед большим бокалом апельсинового сока.

— Не найдется ли чашечки кофе для полицейского-который-очень-спешит? — спросил Бертеги.

Мэрил обернулась к нему, слегка удивленная. С момента прибытия в Лавилль их жизнь протекала в спокойном ритме, как у большинства семей, и она наслаждалась каждым днем после тех девяти лет, что прожила с человеком, у которого был ненормированный рабочий день и практически отсутствовали выходные.

— Срочный вызов, — уточнил он.

И без всякого удивления услышал вопрос дочери, которая с загоревшимися глазами спросила:

— Что там? Убийство?

Мэрил и Клаудио Бертеги обменялись взглядами, заговорщицкими и в то же время слегка встревоженными. В последний год Дженни, которая всегда питала к отцу любовь, переходящую в обожание, начала все больше интересоваться его работой. И каждый раз, когда она спрашивала что-нибудь вроде: «А у папы на работе все так же, как в полицейских сериалах, — трупы и все такое?» — родители оба чувствовали себя совершенно растерянными и не знали, что ответить и как вообще себя вести, когда об этом заходит разговор.

— Дженни, ты же знаешь, что папа не имеет права рассказывать о таких делах. Это секретная информация.

Последовал нарочито глубокий горестный вздох.

— Вернешься поздно? — спросила Мэрил, протягивая мужу чашку кофе.

— Не знаю… Да нет, вряд ли, — ответил он, стараясь не смотреть на Дженни, чьи широко раскрытые карие глаза с любопытством следили за ним, готовые уловить любую информацию, которая могла проскользнуть в мимике или во взгляде.

Мэрил обратила к нему глаза, в которых читалось множество вопросов, и незаметно подмигнула, между тем как Дженни с подозрительным видом поочередно поглядывала на обоих родителей.

— Ну что ж, девочки, мне пора. Я и так уже опаздываю.

Он быстро поцеловал жену в уголок губ, потом Дженни — в лоб.

— Пап?

— Да, куколка?

— А когда я вырасту, ты будешь мне обо всем рассказывать?

Он улыбнулся, провел рукой по ее светлым волосам — к счастью, Дженни унаследовала англо-американский тип внешности от матери, в ней не было почти ничего от отца с его наполовину испанскими корнями.

— Claro, hija, te dire todo-todo![3]

Он вышел из кухни, прошел по коридору, открыл входную дверь.

На мгновение Клаудио Бертеги задержался на пороге дома, возле трех небольших ступенек, возвышавшихся над цветочным газоном, вдохнул свежий утренний воздух, понемногу становящийся прозрачным, и снова подумал: «Ну, вот теперь мы по-настоящему здесь».

И наконец, он вошел в туман.

Да, именно так начался весь этот кошмар: утренний туман в саду, звонок от Клемана, поцелуй, запечатленный на лбу дочери… и эта мысль: «Ну, вот теперь и мы — тоже здешние…»

* * *

Он прибыл в квартал Бракеолль примерно через пятнадцать минут, пропетляв по лабиринту улочек в поисках рю де Карм, ничем не отличавшейся от остальных — ни магазинов, ни каких-то особых примет, — особенно этим ранним утром, когда ночная темнота совсем недавно сменилась молочно-белой завесой тумана. Наконец он разглядел слабо светящуюся неоновую вывеску табачно-кофейной лавки. Пряди тумана проплывали над ней, словно рыбы-вуалехвосты в аквариуме. Должно быть, это здесь. Потом он увидел название улицы на вывеске справа и свернул туда.

Он проехал вдоль розовых, белых или бежевых домов, почти неотличимых, слегка замедлив ход после того, как начались тридцатые номера. Теперь он понял, почему Клеман назвал дом по указанному адресу «странным».

Дома номер 36 не существовало.

Там, где ему по идее полагалось быть, между домами 34 и 38, представлявшими собой два строения одной и той же резиденции, открывался узкий проход среди замшелых стен. Как будто вход в другое измерение. Да, странное местечко.

Бертеги припарковался, пересек улицу и не без любопытства шагнул в проход.

Дом 36 оказался во дворе с аккуратным газоном — зеленый оазис среди камней, — полностью укрытый от глаз прохожих. Он был кирпичным и стоял на довольно высоком фундаменте, как будто хотел вырваться из глубины колодца, образованного стенами соседних домов, и вдохнуть свежего воздуха.

Подойдя ближе, Бертеги заметил новые ставни и искусные цветочные композиции по обе стороны лестницы, ведущей к входной двери, — это свидетельствовало о заботливых хозяевах, о существовании, которое так и дышало чистотой. Однако вместе с тем дом производил впечатление смутное, но неотвязное: это не то место, где можно быть счастливым…

Бертеги прошел последние метры, отделяющие его от входа, и толкнул дверь. Холл был кое-где обветшалым, но, как и фасад, ухоженным — здесь чувствовалась женская рука.

Его встретил один из полицейских — белокурый, слегка вяловатый, по фамилии Вердон. (Одно из преимуществ работы в небольшом городе: проходит немного времени, и ты знаешь всех в лицо и по именам.)

— Здравствуйте, комиссар. Лейтенант Клеман уже наверху. Ждет вас.

— О’кей, Вердон, спасибо.

Бертеги подошел к лестнице, коснулся резных деревянных перил. Прежде чем подняться, он резко обернулся и окинул взглядом холл.

Вердон, с любопытством наблюдавший за комиссаром, заметил, как он сделал загадочную гримасу, потом кивнул и что-то пробурчал себе под нос. Затем Бертеги поднялся по узкой темной лестнице, оставив внизу полицейского; тот был доволен тем, что лично убедился в привычках Кабана, о которых раньше был наслышан (так же как и о его дурацком имени, красотке-жене на двенадцать лет младше него, пристрастии к фирменным итальянским шмоткам и о его характере, замкнутом и в то же время взрывоопасном — скорее уж свинское сочетание, а не кабанье, — ха-ха, как они тогда гоготали всем участком!) и которые составляли часть его полицейской репутации: он действительно делал гримасы, закрывал глаза, сдвигал шляпу, говорил сам с собой. Да, Бертеги был именно таким, как о нем рассказывали: созерцателем и поэтом расследования.

* * *

Когда он оказался на втором этаже, одна из дверей распахнулась, и появился лейтенант Клеман.

— А, вот и вы! — радостно сказал он, направляясь к начальнику. Лицо белокурого гиганта выражало облегчение.

— Ну, что там? В двух словах.

— Ее звали Одиль Ле Гаррек, и… пройдите со мной, так будет проще.

Слегка раздраженный, Бертеги повиновался. Подойдя к двери в самом конце коридора, Клеман посторонился, пропуская его вперед.

Комната была чисто женской: затянутое темно-красным бархатом уютное гнездышко, полное безделушек и вышитых подушечек. Хозяйка лежала у изножья кровати — женщина лет шестидесяти, высохшая, как осенний лист, с пожелтевшей кожей в сеточке морщин. В узловатой руке она зажала телефонную трубку, а другая рука была поднята к лицу, словно для защиты. Задравшаяся ночная рубашка бесстыдно обнажала дряблую старческую плоть, уже окоченевшую.

Бертеги несколько секунд неподвижно стоял на пороге комнаты, чувствуя сильное сердцебиение. За двадцать пять лет карьеры ему доводилось видеть десятки убитых — мужчин, женщин и детей, задушенных, зарезанных, забитых насмерть, — но в этот раз он был потрясен сильнее обычного. Зрелище смерти всегда было ему ненавистно, но со временем он смирился с ее присутствием, взрастив в себе нечто похожее на фатализм.

Однако вид мертвого тела Одиль Ле Гаррек поразил его — не столько своим уродством, сколько тем, что давал наглядное представление о ее последних минутах: округлившиеся глаза словно еще хранили память о каком-то кошмарном видении, и в них читался величайший страх; рот был широко раскрыт, словно в немом крике. Выражение лица неоспоримо свидетельствовало о том, что перед смертью ей пришлось пережить нечто ужасное.

— Господи Боже мой, — невольно выдохнул он.

— Вот и я сказал примерно то же самое, — откликнулся Клеман. — Поэтому я вас сюда и вызвал.

Бертеги приблизился к телу и осторожно опустился на колени. Он методично осмотрел мертвые ткани, ища следы крови, рану, ушиб… Тщетно.

— Что вы об этом думаете? — спросил лейтенант.

— То же, что и ты, — проворчал Бертеги. — Она умерла больше суток назад; она не была избита; она собиралась позвонить, но не успела.

Комиссар несколько секунд помолчал и добавил:

— К тому же она была напугана как никогда.

Клеман кивнул.

— Ну, теперь ты мне, наконец, объяснишь?.. — проговорил Бертеги, поднимаясь.

— Ее горничная не смогла к ней войти и вызвала пожарных. Проблема в том, что я уже обыскал все кругом… и ничего не обнаружил. Ни открытого окна, ни осколков стекла. Дверь была заперта изнутри, пожарные ее взломали. И, как видите, ключа здесь нет. Только небольшая задвижка изнутри. Иными словами, на момент смерти женщина была одна в комнате.

Бертеги подошел к окну и проверил задвижку. Клеман был прав: никаких следов взлома.

Полностью поглощенный этой загадкой, он вернулся к трупу Одиль Ле Гаррек и снова опустился на колени. Просто заурядный сердечный приступ? Но в это было трудно поверить. Вид мертвой плоти человека, умершего от сердечной недостаточности, не говорит живым столь явно, что он видел дьявола; и это гораздо ужаснее, чем можно себе вообразить.

Он снова осмотрел лицо и тело покойной. Ее сведенные брови внезапно напомнили ему манеру хмуриться его собственной дочери — эта манера наверняка ужаснула бы всех приверженцев ботокса. Он искал приметы борьбы, пусть даже самые косвенные — синяки, следы пут… Затем внимательно всмотрелся в глаза жертвы — темно-серые, уже остекленевшие, буквально вылезшие из орбит. Да, ей наверняка было бы о чем рассказать… точнее, прокричать. Невозможно было представить, что смерть стала для нее освобождением. Невозможно произнести, что Одиль Ле Гаррек почила в мире.

— Телефон… — тихо сказал он наконец.

— Что? — с недоумением спросил Клеман.

— Ты не проверил телефон.

Это был не ответ, а утверждение. Лейтенант слегка покраснел.

— Я… я ждал вас, — с запинкой сказал он.

Но Бертеги его уже не слушал — он осторожно разжимал пальцы покойной, один за другим, стараясь освободить телефонную трубку. Наконец сведенная рука с сухим потрескиванием разжалась. Бертеги осторожно опустил ее на пол. Он взял трубку и подошел к телефону, стоявшему на ночном столике.

Пару раз нажал на рычажок… но тщетно.

Бертеги обернулся к Клеману.

— Вызывай судмедэксперта. Телефон неисправен. Вообще нет гудка.

Теперь лейтенант буквально побагровел, и его уши приняли оттенок цветков шиповника. Как и его шеф, он сразу понял, что означала тишина в трубке, и о чем он сам мог бы догадаться и раньше, если бы проверил телефон: кто-то перерезал телефонную линию. И уж этот факт, по крайней мере, не был рядовым.

* * *

Пока Клеман вызывал подкрепление, Бертеги осматривал комнату в поисках какой-нибудь зацепки, детали, знака, указания. Кресло, туалетный столик, красивое зеркало, фотографии в позолоченных рамках на комоде…

Он приблизился, чтобы рассмотреть их: он часто замечал, что люди располагают свои фотографии в полном соответствии с хронологией, словно рассказывают историю.

На большинстве фотографий была одна и та же очень соблазнительно выглядевшая женщина в разные годы жизни. На свадебной фотографии она загадочно улыбалась в объектив, в то время как муж не сводил с нее влюбленного преданного взгляда. На другом снимке она была запечатлена юной матерью — она сидела на пляже вместе с ребенком, мальчиком в летней панамке, и оба смеялись. Снимок был сделан при ярком солнечном освещении, так что можно было разглядеть необычный цвет глаз женщины — между серым и черным, — который унаследовал и сын. На третьей фотографии ей было около тридцати, и она стояла в вечернем платье, элегантном без всякой вычурности, среди какого-то многочисленного собрания. Бертеги изучил другие лица, ища в них сходство с женщиной, но не нашел. Так или иначе, он пристально разглядывал только ее и понял, что эта женщина, хотя и не была по-настоящему красива (лицо ее было костистым и почти прямоугольным по форме), обладала неким магнетизмом, которым, судя по всему, часто пользовалась в жизни.

Чуть поодаль от остальных стояла фотография мужчины: сумрачный взгляд, темно-серые глаза. Мальчик в панамке стал взрослым. Фотография была явно сделана профессионалом. Бертеги смотрел на нее со смутным ощущением дежавю. Где он мог раньше видеть сына Одиль Ле Гаррек? Может быть, в ходе какого-то другого расследования?

На этом история заканчивалась. Однако в ней не хватало множества глав: куда делся муж, который был лишь на одной — свадебной — фотографии? Почему двухлетний сын, мальчик сразу превращался в тридцатилетнего мужчину?

— Вы его знаете? — произнес Клеман у него за спиной.

Бертеги вздрогнул — он, как обычно, полностью погрузился в размышления, не замечая, что происходит вокруг.

— Я… никак не могу понять, — ответил он.

— По-моему, он писатель. Пишет романы. Николя Ле Гаррек.

* * *

Мадлен Рабатэ на вид было около пятидесяти лет. Лицо ее казалось выдубленным, руки огрубели от постоянной физической работы. Волосы, закрученные в узел, поседели. Форменная одежда горничной — нечто вроде платья-фартука (или наоборот) — была серой, словно подобранная под цвет волос.

Она обнаружила запертую дверь в спальню хозяйки меньше часа назад и все еще пребывала в состоянии шока. Сидя в старом плетеном кресле, она мяла в руках носовой платок и бессвязно рассказывала:

— Я поступила к ней сразу после того, как ее сын уехал… Я занималась не только уборкой — еще и делала покупки, потому что она терпеть не могла ходить по магазинам… И еще развлекала ее разговорами, потому что она была совсем одинокой… Я приходила три раза в неделю, потому что она хоть и жила одна, но хотела, чтобы дом был чистым, — даже те комнаты, куда никто никогда не заходил. Двадцать лет, — горничная говорила это уже не в первый раз, — целых двадцать лет, подумать только!

— Вы не заметили ничего странного сегодня утром? — спросил Бертеги, воспользовавшись паузой. — Может быть, входная дверь была открыта?

— Странного?.. — удивленно переспросила женщина. — Нет, ничего такого… Я пришла очень рано, как всегда. Иногда мне было удобнее приходить еще раньше, тогда я предупреждала ее заранее. Но когда я позвонила вчера вечером, было занято…

Последние слова она произнесла ослабевшим голосом и вслед за этим прижала носовой платок ко рту. Очевидно, подумал Бертеги, она хоть секунду, но видела труп — когда пожарные взломали дверь. Она видела глаза покойной хозяйки, выражение ужаса на ее лице. И телефонную трубку в ее руке…

Словно подтверждая его мысли, горничная снова заговорила:

— Должно быть, у нее был сердечный приступ, и она хотела вызвать «скорую»…

— Сердечный приступ? — переспросил Бертеги.

— Да… то есть… я не знаю. У нее уже был приступ в прошлом году. Я подумала, что мог быть новый… или нет?

Она устремила на полицейского взгляд, полный надежды.

— Да, конечно, — кивнул он, — сердечный приступ — это вполне вероятно. Вы знаете кого-нибудь, у кого был дубликат ключа?

— Ключа?.. Ах, да… Нет, не знаю… Хотя, дайте-ка подумать… Может быть, у Сюзи, ее подруги. Да, наверняка у Сюзи. О других я не знаю.

Бертеги несколько мгновений пристально смотрел на горничную, и она густо покраснела.

— И у меня, конечно же, но…

Слова замерли у нее на губах. Она смотрела на Бертеги с таким видом, словно спрашивала: «Вы не верите, что она была одна? Вы не верите в несчастный случай?»

Шорох шагов по гравию, донесшийся снаружи, уведомил о прибытии судмедэксперта. Клеман отправился его встречать.

Оставшись наедине с Бертеги, Мадлен Рабатэ снова с тревогой на него взглянула.

— Вы знаете кого-нибудь, кого нужно уведомить о ее смерти? — спросил он. — Кого-нибудь из родственников?.. Мужа? — добавил он, кивнув на фотографии.

Тон комиссара, казалось, слегка ее ободрил.

— Она вдова. (Горничная нахмурилась.) То есть была вдовой…

— Может быть, ее сын?..

Горничная отвела глаза.

— Сын… он ее никогда не навещал. Хотя живет в Париже, оттуда ехать меньше двух часов на экспрессе, но… Я даже не знаю, перезванивались ли они. Она никогда о нем не говорила.

Немного помедлив, Мадлен Рабатэ добавила:

— Он — знаменитость.

Словно эхо этих слов, сверху донеслись звуки шагов Клемана и судмедэксперта, вошедших в спальню.

— Знаменитость? — удивленно повторил Бертеги, вспоминая мужчину с темно-серыми глазами, чье лицо увидел на фотографии.

— Да, он писатель, — ответила горничная. — Его книги здесь есть, — добавила она. — Если хотите, я вам их покажу, они стоят в гостиной.

— Следую за вами.

Горничная поднялась и, неловко ступая семенящей и одновременно тяжелой походкой в своем бесформенном платье, провела Бертеги в комнату, похожую на все остальные комнаты этого дома, с такой же, как и везде, обстановкой, состоящей из разнородных предметов мебели, безделушек и диванных подушечек, видимо, собиравшихся от случая к случаю в течение всей жизни.

Мадлен Рабатэ пересекла комнату и подошла к небольшому шкафчику, заставленному дешевыми безделушками, дыша так тяжело, словно прошла минимум полкилометра.

— Вот…

Бертеги приблизился. Между двумя фарфоровыми ангелочками стояли в ряд несколько книг, обложки которых напоминали об оформлении детективных романов. Одна из книг была развернута так, что обложка была видна полностью. Бертеги тут же узнал ее: на голубом фоне — цветок лилии с капелькой крови на лепестке… Точно такую же книгу он видел на ночном столике жены этой весной (Мэрил была аспиранткой на кафедре английской литературы, и в течение тех девяти лет, что они были женаты, Бертеги всегда засыпал под шорох переворачиваемых ею книжных страниц). «Голубая лилия». Фотографию автора он тоже узнал — она была точной копией того снимка, что стоял на комоде, только поменьше. Понятно, почему он не узнал этого человека с первого взгляда: как-то не ожидаешь увидеть фотографию писателя, которого читает твоя жена, на комоде возле трупа, распростертого у твоих ног.

Итак, это была фотография Николя Ле Гаррека.

Бертеги вынул из кармана носовой платок и осторожно взял книгу в руки.

— Значит, покойная — мать Николя Ле Гаррека, — проговорил он, рассматривая книгу.

Мадлен Рабатэ кивнула с таким гордым видом, словно бы отблеск славы автора и на нее падал.

Бертеги пробежал глазами аннотацию на обложке. Издатель явно стремился заинтриговать читателя:

«Клэр любит лилии. Нот уже два года она получает их каждую неделю… неизвестно от кого. Тайный поклонник?

Клэр находят мертвой. На ее обнаженной груди — голубая лилия.

Для лейтенанта Куттоли нет сомнений: убийца и даритель цветов — один и тот же человек. Однако вычислить его нелегко: личная жизнь Клэр была весьма запутанной. Два мужа, любовники, любовница… Кто же посылал ей цветы? И главное — зачем?»

На мгновение Бертеги прикрыл глаза и нахмурился. Мэрил что-то говорила ему об этой книге, но он никак не мог вспомнить.

Он снова вернулся к аннотации.

«В свои тридцать восемь мет Николя Ле Гаррек опубликовал уже пятый роман. „Голубая лилия“, вслед за „Голубым изумрудом“ и „Незапятнанной белизной“, завершает его „Квинтет красок“ и серию приключений уже ставшего известным корсиканского полицейского — лейтенанта Куттоли».

Наконец он вспомнил тот разговор с Мэрил, как-то вечером, уже перед сном. Она сказала, слегка рассеянным тоном, словно знала, что ее Кабан уже начинает постепенно обследовать территорию собственных снов: «Забавно, я впервые читаю книгу этого автора, но у меня такое впечатление, что я уже встречала его персонажа. Очень похож на тебя, дорогой».

Бертеги отложил книгу.

— Здесь не написано, что он родом из Лавилля, — произнес он вполголоса, скорее для себя, чем для Мадлен Рабатэ.

— Нет-нет, он отсюда. Он вырос в этом доме. Его комната на втором этаже — такая же, как тогда, там ничего не меняли. Но…

Она замолчала.

— Но?.. — повторил Бертеги.

— Но он никогда сюда не приезжал. Я его никогда не видела. Ни разу за двадцать лет. Все, что я знаю о нем, вот здесь: книги и фотография…

Она понизила голос, словно на что-то намекая.

Из коридора донеслись голоса Клемана и судмедэксперта.

Мадлен Рабатэ устремила на комиссара умоляющий взгляд. Но Бертеги еще о многом нужно было ее расспросить. Были ли враги у Одиль Ле Гаррек? Был ли у нее любовник? Однако он решил не задавать этих вопросов раньше времени, чтобы не порождать ненужных слухов. В Лавилле несколько последних лет и без того было неспокойно.

— Ну что ж, кажется, все более-менее ясно… Простите, что отнял у вас время. Вы можете идти. Не думаю, что вы мне снова понадобитесь. Но если вдруг вспомните что-нибудь, — он достал из кармана визитку и протянул горничной, — вот все мои координаты.

Мадлен Рабатэ взяла визитку с такой осторожностью, словно это была взрывчатка.

— Хорошо. — Она нервно потерла руки. — Что ж, тогда я пойду…

В дверях она чуть не столкнулась с Клеманом и судмедэкспертом Оберти — молодым человеком, недавно назначенным на эту должность.

— Клеман, проводи мадам Рабатэ к выходу. На всякий случай еще раз уточни ее адрес и телефон.

Лейтенант тут же принялся исполнять распоряжение начальника.

— Весьма вероятно, сердечный приступ, — с ходу заявил Оберти.

— Вы уверены… доктор? (Бертеги мгновение колебался, перед тем как произнести это слово, поскольку никогда не понимал, как можно называть какого-то юнца так же, как и почтенного мэтра, потратившего десяток с лишним дет на одну только учебу.)

— Не на сто процентов, но, во всяком случае, после первичного осмотра не могу предположить ничего другого, — ответил Оберти почти радостным тоном, одновременно обводя глазами комнату. — Можно провести и более подробный осмотр, если вы сочтете нужным. — И без всякого перехода добавил: — У нее был вкус, у этой женщины. Но я вот думаю: а умела ли она готовить?

Бертеги ничего не сказал. Он знал профессиональную склонность тех, кто регулярно имел дело с трупами: представлять покойников живыми — пытаться воссоздать их личность, их жизнь.

— Однако нет заметных признаков, указывающих на необходимость вскрытия, — произнес Оберти все тем же рассеянным тоном.

В этот момент его взгляд упал на обложку «Голубой лилии».

— О! Кажется, точно такая фотография стоит в спальне на комоде… Это ее родственник?

— Сын, — тихо ответил Бертеги и уже громче добавил: — Да, я настаиваю на вскрытии.

Юный медик подошел к шкафчику и осмотрел остальные книги.

— Нет проблем, начальник — вы. Но все-таки скажите, какие у вас мотивы? Может быть, это поможет мне найти то, что вас интересует…

— По идее, вам должен был сказать об этом Клеман, когда вы были наверху. Есть одна деталь, которую вы не заметили…

Оберти немного склонил голову набок, словно удивленный щенок.

— …хотя вообще-то это и наш промах. (Бертеги взглянул в глаза юного судмедэксперта за стеклами очков, круглых, словно у Гарри Поттера.) В руке покойной была зажата телефонная трубка. Но линия оказалась перерезана.

Оберти, пораженный, застыл на месте. Но под взглядом комиссара его отвисшая челюсть вернулась на место, и он проговорил:

— Хм… не знаю, поможет ли вскрытие установить, кому именно она звонила, но крайне любопытно узнать то, что могла бы сообщить мать Николя Ле Гаррека…

Глава 2

Бастиан вынырнул из сна, словно из глубокого омута — еле переводя дыхание, с колотящимся сердцем. Несколько секунд он непонимающе обводил комнату глазами: высокий потолок с лепным узором в виде приторно-слащавых ангелочков, высокое окно-дверь, сквозь решетчатый переплет которого уже просачивался слабый бледно-серый свет осеннего утра… Когда его взгляд упал на камин, он успокоился: там, где полагалось бы гореть дровам, стояли плетеные корзины с его старыми игрушками: Джи-Ай Джо, Бэтмен и десятки других, которые теперь, когда ему было уже почти двенадцать, больше его не занимали — он отказался от них в пользу игровой приставки и магических карт.

Реальность вступила в свои права: несчастный случай с Жюлем… переезд… Лавилль-Сен-Жур… его комната.

Бастиан вздохнул. Так всегда было после кошмаров: несколько мгновений «зависания» между сном и пробуждением, потом — узнавание.

Он посмотрел на будильник, сделанный в виде разноцветного куба. На циферблате слабо светились цифры 6.35. Бастиан снова опустил голову на подушку и прислушался. Родители, скорее всего, еще спали — будильник у них звенел в 6.50, и до 7 утра никто из семьи Моро не показывал носа из спальни.

Но сейчас Бастиану не хотелось оставаться в постели — ни кровать, ни сама комната больше не казались ему убежищем. И потом, случалось иногда, что рано утром Патош связывался с ним по ICQ. Так что Бастиан мог пообщаться с приятелем в Сети. Это была связь с прежней, счастливой жизнью, и обещание будущей встречи — на рождественских или пасхальных каникулах.

Дрожа, он вылез из постели, натянул свитер поверх пижамы и сунул ноги в шлепанцы. В его спальне пол был паркетный, но в большинстве комнат нового дома — плиточный, и эти ледяные плитки, уместные в каком-нибудь средневековом замке, совершенно, на его взгляд, не подходили для современного жилища, где обитают нормальные живые люди, — особенно если раньше они жили в обычной современной квартире, где привыкли ходить босиком по ковровому покрытию.

Уже на пороге комнаты Бастиан внезапно остановился и замер.

Что-то было не так этим утром.

Пытаясь понять, что именно, он обернулся и оглядел комнату, которая все еще казалась пустой — точнее, была слишком большой, чтобы выглядеть загроможденной. Медленно осмотрел все, что в ней находилось: большую кровать, напоминавшую корабль, совсем новую, купленную недавно на распродаже; комод, привезенный из Парижа и расписанный матерью; постеры на стенах — Зидан на фоне гигантской рекламы игровой приставки Xbox 360, афиша «Властелина колец», шесть кадров из «Звездных войн», картины с подписью Каролины Моро…

Ощущение неправильности исчезло.

Он пожал плечами, вышел из комнаты, прошел по коридору и вошел в кабинет. Там к нему снова вернулось недавнее ощущение, что что-то не так, но Бастиан решил не обращать на него внимания. Он включил компьютер, набрал свой пароль. Компьютер начал загружаться.

Вот тогда Бастиан его и увидел.

Туман.

Все окно было затянуто пеленой тумана. Вот что изменилось этим утром. Во всяком случае, мир словно предстал в новом свете.

Туман… и свет, да. Белый. Густой. Ватный. Даже дневной свет в комнате, хотя и с трудом просачивался сквозь планки жалюзи, был иным.

Бастиан, забыв о компьютере, осторожными шагами направился к окну, словно приближаясь к красивому, но опасному зверю.

И вот он увидел туман — живой, чувственный, тяжелый и легкий одновременно; туман танцевал в саду, змеился вокруг деревьев, ласкал стены маленькой мастерской, которую мать устроила в бывшей хозяйственной постройке… И качался на качелях. В доме их почему-то всегда называли «садовые качели», как будто были и другие. И они постоянно слегка раскачивались — днем и ночью. Несмотря на то, что никто никогда на них не садился (Бастиан уж точно).

Он невольно закрыл глаза и отступил на шаг. И тут же на него словно опустилась темная вуаль. Однажды случится нечто ужасное, и с тех пор ничто уже не будет так, как прежде…

Бастиан вернулся к компьютеру: сегодня утром ему обязательно надо было с кем-нибудь поговорить. Например, с Патошем — о том, что означает последний расклад магических карт, или о партии в теннис (раньше они играли по-настоящему, ракетками, а теперь — на игровых приставках)… о будущих каникулах, о Сандре Жубер, которая, судя по всему, подкладывает два здоровенных яблока под футболку… Поговорить обо всем и ни о чем из того, что было их прошлой жизнью. Далекой от Лавилль-Сен-Жур. От тумана. От ночных кошмаров.

Но окошко ICQ оставалось безнадежно пустым. Патоша не было.

Бастиан подождал еще немного, сидя перед монитором. Он старался не смотреть в окно на туман и в то же время не мог о нем забыть.

* * *

Они решили переехать полгода назад. Точнее, не «они», а «он». Из-за «нее».

По прошествии нескольких месяцев после смерти Жюля Каролина Моро стала похожей на мать Патоша. Хотя она и не пила, как та, словно алкоголический насос, но во всем остальном походила на нее — сидела взаперти, превратила халат в бессменную одежду, говорила будто сквозь вату и смотрела на все вокруг совсем другим, мутным и полусонным взглядом опухших глаз. Когда она поворачивала голову, глаза всегда реагировали с двух- или трехсекундным опозданием, словно взгляд не успевал за движением.

Она больше не жила. Она больше не рисовала. Тот единственный случай, когда она попробовала это сделать, стал поворотом в судьбе всей их семьи. Бастиан никак не мог забыть огромного красного пятна, которое увидел однажды на новой картине, когда вошел в кухню. Так же как и сосредоточенного лица матери, когда она на глазах у них всех — его, отца и даже Патоша, который случайно к ним зашел, — вонзила в картину ножницы и начала с механическим упорством кромсать холст.

На следующий день отец предложил ему вместе покататься на роликах. Они вышли из дому около девяти вечера, после ужина, который прошел неожиданно спокойно — без ссор, без слез, без тяжелых вздохов. Это был вечер пятницы, в сыром парижском воздухе стоял запах пыльцы и выхлопных газов. Они прекрасно проехались по набережным Сены, хотя почти не разговаривали. Отец начал слегка задыхаться — они впервые катались после смерти Жюля, и он сбился с ритма, — но все равно это была отличная прогулка, и, несмотря ни на что, Бастиан был рад.

Потом отец остановился и присел на каменную скамейку. И неожиданно объявил, что скоро они уедут.

— Как — уедем? Ты имеешь в виду — переедем на другую квартиру?

Даниэль Моро вздохнул.

— Нет. Я собираюсь искать работу в другом месте.

— В другой лаборатории?

— В другой лаборатории… в другом городе. Нам нужна какая-то перемена, Бастиан. Понимаешь, настоящая перемена. Новая жизнь.

Переезд… другая жизнь…

Новая жизнь…

Бастиан не представлял, как реагировать. Он опасался развода родителей, разъезда… И даже если мир кажется абсолютно безжизненным ледяным пространством, когда разделяешь его с двумя призраками, все же большое облегчение — знать, что расставаться они не собираются (хотя он и сам догадывался об этом, потому что всегда знал, что отец без ума от матери, даже сейчас, несмотря на ее мутные глаза и домашний халат). Но уезжать? Куда? Когда?

А Патош? Друг и сосед, который стал ему почти братом?..

— Что ты об этом думаешь? — Даниэль Моро посмотрел на сына.

Бастиан не смог ничего ответить. Ему совершенно не хотелось уезжать. Но и оставаться тоже — особенно рядом с двумя самыми близкими людьми в их теперешнем состоянии. А то, чего он хотел, было невозможно: никогда не видеть, какие глаза были у младшего брата, когда он поднял голову и увидел машину; никогда не слышать этот ужасный звук, словно раздавили панцирь гигантского насекомого; просыпаться как обычно по утрам, потягиваясь и зевая, без всяких ночных кошмаров; видеть, как мать смеется; гулять с отцом просто так, без всяких серьезных разговоров…

— Вам будет лучше, если мы уедем? — наконец спросил он.

Даниэль Моро снова глубоко вздохнул и опустил голову. Мимо проносилась пятничная армия роллеров: сотни юношей и девушек, поодиночке и парами, смеясь и крича, скользили среди автомобилей, которые замедляли ход и пропускали их, включив фары в знак приветствия. Бастиан подумал, что ничего подобного не будет в другом месте. Там все будет иначе. И хуже. Без Патоша…

Когда все роллеры проехали, и уличное движение возобновилось, отец неожиданно произнес:

— Было бы гораздо легче, если бы виновного нашли.

Отец в первый и последний раз заговорил об этом, и Бастиан даже не знал, ему ли была предназначена эта фраза. Но почувствовал, как его затылка словно коснулась невидимая ледяная рука.

Виновным был он.

Конечно, существовал и водитель синего «мерседеса», но именно Бастиан настоял, чтобы они остановились возле палатки со сладостями, хотя и не был по-настоящему голоден… Это ему вдруг пришел такой… каприз. Если бы они там не задержались, Жюль не оказался бы на шоссе именно в тот момент.

Сейчас ему было бы три года.

* * *

Бастиан надеялся, что все-таки они никуда не уедут. Несколько месяцев отец рассылал письма и сокрушенно вздыхал после очередного визита почтальона.

Но вот однажды, когда Бастиан только что вернулся после нескольких дней отдыха с «семейством Патош» на юго-западном побережье, пришло новое письмо — в белом конверте с логотипом в стиле хай-тек. И отец поехал на первое собеседование в Лавилль-Сен-Жур.

После обеда Бастиан пошел в гости к Патошу, живущему двумя этажами ниже. Занавески на окнах гостиной были задернуты, а «мадам Патош» по случаю жары была не в своем привычном халате, а в легком одеянии вроде арабской гандуры, с обтрепанной вышивкой, без рукавов, не скрывавшем ее толстых бедер и дряблых рук. От нее пахло вином.

— Я видела твоего отца сегодня утром, — объявила она, когда Бастиан вслед за своим приятелем вошел в гостиную.

— Моего отца?

Она кивнула и на миг оторвалась от просмотра «Инспектора Деррика».

— Да, сегодня утром. Вы что, действительно собираетесь уезжать?

— Я… я не знаю. Не в этом году, по крайней мере…

— Как раз в этом, — возразила «мадам Патош». — Во всяком случае, твой отец считает, что это возможно. Он даже сказал мне куда — в Лавилль-Сен-Жур! Представляешь себе? Лавилль-Сен-Жур! Ну и дурацкая идея!

— Почему дурацкая? — спросил Бастиан, слегка задетый.

Глаза «мадам Патош» сузились, отчего щеки ее стали еще больше похожи на две пышные булки, а шея напряглась, словно капюшон кобры, готовой броситься на добычу.

— Ты что, никогда не слышал про Лавилль-Сен-Жур?

Без всякой причины Бастиан почувствовал, что краснеет, словно его застигли врасплох за каким-то проступком.

— Странное местечко… Красивое, ничего не скажешь. Все туристы от него в восторге. Старинная атмосфера, свой неповторимый облик, бла-бла-бла… Твой отец, наверно, тоже что-то такое подумал. Атмосфера, да… Конечно, когда приезжаешь ненадолго, ничего не чувствуешь. Но когда там живешь — это совсем другое! Совсем не то… Этот город погружает тебя в туман…

— В туман?

— Да, туман… О нем ты тоже не слышал? — Она вновь повернулась к телевизору и продолжила говорить бесстрастным голосом робота: — Он появляется в конце сентября — начале октября. И первое время тебе кажется, что это даже красиво. Но по прошествии нескольких недель это уже не просто легкая завеса, а плотное белое покрывало. И оно висит, висит… долгие месяцы.

Она замолчала. Бастиан терпеливо ждал, пока она снова заговорит.

— И еще, там происходят разные вещи…

— Какие вещи?

«Мадам Патош» ответила не сразу. Лицо ее было красным от вина и от двухнедельного загара, и с экрана телевизора на него падали светлые скользящие блики. Глаза ее медленно закрывались и открывались, и Бастиан подумал, что она похожа на Джаббу из «Возвращения джедая».

— Всякие вещи, — наконец снова заговорила она, растягивая слова, отчего голос напоминал хромого, с трудом волочащего свою больную ногу: «вся-яяакие ве-еещи». — Это старый город. О-ооочень старый. С долгой историей. О нем рассказывают много всякого… а еще больше — не рассказывают. Там произошло множество убийств несколько лет назад. Твои родители должны об этом помнить. Убийств детей… О них говорили по телевизору, но всего не сказали… Это все из-за тумана. Эти вещи… он их порождает. И это был не первый раз. Отнюдь не в первый («отню-юудь не в пе-ееервый»). В Лавилль-Сен-Жур всегда происходило… разное. Этот город захватывает вас… и не отпускает. Больше никогда.

«Мадам Патош» замолчала.

Бастиан и его друг несколько секунд смотрели на нее: обвислые щеки, рыхлая кожа, приоткрытый рот, пустые глаза, которые не видели ничего из происходящего на экране… казалось, они были навеки устремлены в туманы Лавилль-Сен-Жур…

Когда Патош заметил, как по обожженной солнцем щеке матери скатилась одинокая слезинка, он тут же хлопнул Бастиана по плечу:

— Ну, пошли! Ю-Джи нас ждет!

Бастиан отправился за ним словно на автопилоте. Прежде чем закрыть за собой дверь гостиной, он обернулся. Женщина все так же неподвижно сидела на диване, похожая на огромную толстую куклу в нелепом одеянии. Глаза ее были неподвижными, лишь более блестящими, чем раньше.

* * *

В тот же вечер Бастиан набрал в «Гугле»: «Лавилль-Сен-Жур». Точнее, он сделал это уже ночью, когда родители спали. У него не было никаких причин скрываться, и однако он чувствовал себя так, словно готовился совершить нечто запретное.

Путешествуя по ссылкам, он нашел фотографии с видами города — узкие средневековые улочки, памятники в тумане, горгульи… словно игрушечный готический макет, стоящий на яркой цветочной клумбе.

Бастиан также прочитал о так называемом «деле Талько», убийствах, похищениях детей, скандалах, слухах…

Он провел больше часа в сумраке гостиной, освещенной лишь слабым светом монитора. Он читал бы и дальше, но информация оказалась слишком угнетающей. Когда Бастиан наткнулся на историю судмедэксперта, — тот делал вскрытие первого обнаруженного детского тела и, как говорилось в статье, был настолько потрясен, что это привело к параличу, приковавшему его к постели на всю оставшуюся жизнь, — он решил, что с него хватит. Теперь он знал о Лавилле — его памятниках, его климате, его деле о детоубийствах — достаточно, чтобы понять: такой город не сможет исцелить его родителей. Ни отца, ни мать.

Достаточно, чтобы понять: это последнее место на земле, где он хотел бы жить.

Достаточно, чтобы угадать — непонятно каким образом, — что именно туда они и поедут.

* * *

Они уехали десять дней спустя — перед глазами Бастиана все еще стояла фигура Ольги, подруги матери, машущей вслед автомобилю и уменьшающейся с каждой секундой. Он помнил, какое лицо было у Патоша, когда они прощались — в глазах его приятеля стояли слезы, и говорил он с трудом, — и странную улыбку на лице его матери…

Бастиан проспал всю дорогу, словно одурманенный.

Когда он проснулся, они уже подъезжали. Отец выбрал объездную дорогу, чтобы показать им город «с высоты птичьего полета» — с возвышающегося над ним плато, — словно желая окончательно убедить их в правильности своего выбора.

И вот после очередного поворота город внезапно перед ними появился.

В самом деле, отсюда, с высоты, он был красив как игрушка, особенно в лучах солнца — стояла хорошая погода, — старинная игрушка, немного грубоватая на вид, утопающая в густом зеленом мху. Бастиан почти наяву увидел, как жители города ободряюще кивают им: «А, вот и вы! Ну-ну, давайте, мы вас ждем!»

Почему-то от этого у него мурашки побежали по телу.

Через полчаса они уже входили в дом. Все было так, как в рассказах отца: «Там есть сад и в нем качели для тебя, Бастиан… у тебя будет огромная комната, ты сможешь кататься по ней на велосипеде… а у тебя, Каролина, будет мастерская в саду… и… и…» Дом действительно оказался огромным, и Бастиан невольно задался вопросом, как они смогли позволить себе такое жилище — с лепными потолками, каминами, огромными комнатами, в том числе и его собственной спальней, окно которой выходило в сад, на те самые качели — они чуть заметно раскачивались все время, даже когда не было ветра… Эти качели неожиданно напомнили ему те, что он видел раньше на одной из картин матери, в тот день, когда она рассказывала ему о тайнах живописи…

В ту ночь ему впервые приснился кошмар. Это было месяц назад. А казалось, что прошел уже год.

* * *

— Радость моя, ты что, уснул?

Бастиан поднял глаза. Каролина Моро, стоя на пороге, улыбалась ему, и эта улыбка, равно и весь подтянутый, бодрый вид матери, свидетельствовала о том, что в ее жизни наступила благотворная перемена. Да, после переезда в Лавилль она стала выглядеть гораздо лучше. Если бы только не ее манера запираться на целые часы в своей мастерской в глубине сада и не прежний рассеянный, слегка затуманенный взгляд, когда она оттуда выходила… и если бы не сам Лавилль-Сен-Жур, то Бастиан от души порадовался бы ее выздоровлению.

— Я встал пораньше, думал, может, Патош сейчас в Сети…

Мать приблизилась и нежно провела рукой по его волосам — иссиня-черным, как и у нее самой.

— Мы с папой вчера оставили дверь в нашу спальню открытой. Но ты не кричал. Значит, кошмаров не было. Я рада… Кстати, ты не хочешь одеться?

Нет, он не хотел. Абсолютно. Но не стал этого говорить. Так же как не стал упоминать и о кошмаре, пробудившем его сегодня раньше всех.

— Да, конечно, — вздохнул он.

— Как дела в школе?

— Ну… ничего так.

Очередная ложь. Частный лицей имени Сент-Экзюпери не был похож ни на одну из тех школ, которые Бастиан посещал раньше. Так или иначе, он не обладал умением легко сходиться с людьми. Но и об этом он тоже не хотел говорить… с матерью, но всяком случае. Может быть, с Патошем… Ну вот она опять…

— У тебя будут сегодня интересные уроки?

Он видел, что мать делает над собой усилие, чтобы показать заинтересованность. Она искренне трудилась над собой, шаг за шагом возвращаясь к жизни. Если кто и был сейчас закрыт, так это он сам. Как будто после прибытия в Лавилль у него внутри захлопнулось какое-то окно… и одновременно распахнулась новая дверь — в пещеру, полную кошмаров. Но Бастиан и мысли не мог допустить о том, чтобы отравлять матери жизнь своими проблемами, закрывая от нее тем самым крошечный луч света, впервые за два года пробившийся сквозь черные тучи над ее головой.

— Сегодня будет классно: к нам придет писатель. Э-ээ… Николя Ле Гаррек. Можно будет задавать ему вопросы. Он пишет детективы, кажется. Ты его знаешь? — Бастиан бросил взгляд на мать.

Ни кивка, ни какого-либо другого ответа.

Он вгляделся в ее лицо: Каролина Моро снова была где-то далеко. Она смотрела в окно… на туман.

Точнее, нет — взгляд ее был прикован к мастерской.

Мать улыбалась.

Это была странная улыбка. Бастиану она не понравилась.

От этой улыбки у него волосы на голове зашевелились.

Внезапно сигнал ICQ нарушил тишину. Бастиан повернулся к монитору и прочитал только что пришедшее сообщение. И тут же волна ледяного холод окатила его с головы до ног.

— О Боже мой, ты опоздаешь. Бастиан! — всплеснула руками Каролина Моро, выходя из оцепенения. — Скорее иди умываться, а я приготовлю завтрак.

Она торопливыми шагами направилась к двери, и Бастиан услышал, как она пробормотала сама себе:

— Я слишком много сплю… Да, в самом деле слишком много…

Ее шаги, удаляющиеся в сторону кухни, затихли, и наступила тишина. Потом издалека донесся голос отца, но невозможно было различить, что он говорил. Бастиан продолжал неотрывно смотреть на монитор, чувствуя, что не может шелохнуться. Он даже не был уверен, стоит ли ему верить глазам. В сообщении говорилось: «Жюль Моро JulesMoreau@hotmail.com хочет быть вашим другом. Разрешить этому пользователю войти с вами в контакт. Добавить этого пользователя в ваш список друзей».

Жюль Моро.

Его погибший брат.

Но, разумеется, это невозможно… Жюль уже два года как мертв. И поскольку в момент смерти ему было шестнадцать месяцев, то сейчас было бы три года с небольшим, а это не тот возраст, когда дети осваивают Интернет. Эта мысль вызвала у Бастиана короткий нервный смешок.

Но тогда кто это? Как он его нашел? Зачем?

Кто этот «Жюль Моро»? Откуда у него номер его ICQ? И для чего он хочет… стать его другом?

Он подумал о мальчишках из лицея. Чья-то дрянная шутка? Бастиан еще немного поразмышлял, потом закрыл глаза и стал медленно считать про себя:

«Раз… два… три…»

Он колебался. Ему совсем не хотелось становиться другом «Жюля Моро».

«Четыре… пять…»

Но и отказываться узнать обо всем этом больше ему тоже не хотелось.

«Шесть… семь…»

С таким чувством, что он заключает пакт с дьяволом. Бастиан навел стрелку курсора на «ОК» и щелкнул кнопкой мышки.

Глава 3

Подобно комиссару Бертеги и почти в то же самое время, что и он, Одри Мийе увидела первый в этом году туман с балкона своей квартиры, на последнем этаже небольшого дома в Вонж, одном из новых кварталов, расположенном на некотором возвышении в центре Лавилль-Сен-Жур. Несколько минут она наблюдала за тем, как тонкое кружево тумана путается и рвется в кронах высоких деревьев, чувствуя, как сердце переполняется гневом, отчаянием, тоской… и ненавистью. Однако была и надежда: забрать сына и уехать как можно быстрее из этого проклятого города…

— Мам, кажется, папа звонил…

Она обернулась. Давид был уже полностью одет и собирался уходить. В виде исключения Жослен на этот раз позволил ему провести у нее две ночи подряд, хотя полагалась только одна в неделю — с субботы на воскресенье (да и чтобы получить хотя бы такое право, ей понадобилось столько хлопот, нервов и слез!). Накануне этих выходных ее бывший муж попросил оставить у себя Давида и в ночь с воскресенья на понедельник. Если бы не счастье провести с сыном несколько лишних часов, она, конечно, отказалась бы. Она не хотела договариваться с Жосленом. Больше ни о чем. Никогда!

— Ты уверен, милый? Я ничего не слышала…

Неудивительно, что она предпочла не слышать: этот звонок домофона, словно погребальный звон, тут же напомнил ей о той ситуации, в которой она находилась…

Давид утвердительно кивнул белокурой головой. На нем была голубая куртка — Одри сама купила ее для сына несколько дней назад. Она опустилась перед ним на колени и застегнула молнию до ворота. Давид ей улыбнулся: он был из тех детей, что ценят материнское внимание — и сказку, прочитанную на ночь, и поцелуй без всякой причины, и одни и те же советы, повторяемые по сто раз…

— У тебя все в порядке, котенок?

— Конечно. Не волнуйся…

Но она, конечно же, волновалась.

Новый звонок заставил обоих вздрогнуть.

— Пф-фф, он, кажется, спешит, — заметил Давид с иронической гримасой. — Впрочем, как всегда…

Чувствуя, как сжимается горло, а в груди опять закипает гнев, Одри быстро прошла через холл и резко произнесла в трубку домофона:

— Он уже спускается!

И, не дожидаясь ответа, резко опустила трубку на рычаг.

Вслед за Давидом она, как была — в халате и шлепанцах, вышла на лестничную клетку и остановилась у лифта. Когда дверцы лифта открылись, Одри в последний раз горячо поцеловала сына.

— Не забывай, Давид: что бы ни случилось, у тебя есть мобильник и в справочнике — четыре номера, по которым мне можно звонить. Если что — даже не раздумывай, хорошо?

Сын кивнул. Он знал все это наизусть, но был еще слишком мал, чтобы открыто проявлять недовольство излишними тревогами матери.

Она сама нажала на кнопку первого этажа. Дверцы захлопнулись. Вот и все…

Одри медленно прошла на кухню. Окно кухни выходило на парковку за домом. Она тут же узнала внедорожник Жоса — тот всегда питал пристрастие к большим машинам. Одновременно с этим она заметила, что внизу туман гуще, чем в кронах деревьев.

Потом она увидела фигурку сына, торопливо идущего к машине. Жос вышел из машины, но не затем, чтобы встретить его — Одри это знала, — а чтобы устроить для нее спектакль. Он бегло поцеловал сына в щеку и открыл для него заднюю дверцу. Пока Давид забирался в машину, Жос поднял глаза и взглянул на ее окно.

На таком расстоянии, да еще и в тумане, Одри не могла различить его лица — Жос был лишь призрачным силуэтом в длинном синем пальто. Но она даже не сомневалась, что в глазах его светится то же победоносное выражение, с каким он выходил из суда после завершения процесса. Триумф и вызов: «Ты его не получишь! Даже если тебе удалось найти работу и обосноваться всего в двух километрах от меня — что бы ты ни делала, все равно ты его не получишь!»

Но, так или иначе, он ошибался.

Одри резким жестом задернула венецианские шторы и направилась в ванную, чтобы привести себя в порядок.

* * *

Было 8.20 утра, когда она вошла во двор лицея имени Сент-Экзюпери — наиболее привилегированного (и, как следствие, самого дорогого) учебного заведения в Лавилль-Сен-Жур и, без сомнения, в Бургундии. Решительным шагом она пересекла красивый ухоженный двор с аккуратно подстриженными газонами, окруженный по периметру сводчатыми галереями, оставшимися от старинного монастыря, на месте которого в течение нескольких десятилетий мало-помалу возникали корпуса лицея.

По дороге она не встретила никого из коллег — в это время во дворе были только ученики, — но многие преподаватели из окон своих классов заметили ее — изящную блондинку в элегантном замшевом пальто, торопливо стучащую каблучками: этот звук разносился по двору, повторяясь эхом столетних стен. Светлые волосы Одри развевались на ветру, и в них порой вспыхивали золотистые блики. Некоторые учителя даже на какое-то время отрывались от подготовки к занятиям, спрашивая себя: куда так спешит мадам Мийе, новая учительница литературы, окоторой весь «Сент-Экзюпери» тайно говорил и за которой тайно наблюдал?

В глубине огромного двора-сада она свернула с центральной аллеи и направилась к одному из корпусов, держась прямо и горделиво и стараясь не обращать внимания на взгляды, так и липнущие к ней, словно какие-то скользкие щупальца, с самого ее прибытия сюда.

Легкий шорох чьих-то шагов по гравию заставил Одри остановиться. Она оглянулась и увидела невысокую фигурку мальчика, только что вошедшего во двор. Бейсболка, кроссовки «Найк», роликовые коньки в руках (на территории лицея было запрещено кататься на роликах; впрочем, ни гравиевые дорожки, ни газоны все равно для этого не подходили). На губах Одри появилась невольная улыбка: Бастиан Моро… Один из ее учеников-пятиклассников. Она заметила его еще в первый день занятий, месяц назад. Впрочем, его было невозможно не заметить — в лицее он был белой вороной. Новичок — это она сразу поняла, — к тому же всегда один… Как и она сама. Несколько раз она сталкивалась с ним под старинными монастырскими сводами двора.

Почему он так сильно опоздал на этот раз? Теперь ему придется идти в бюро проверки и выпрашивать допуск на урок… Одри была не слишком удивлена — она часто замечала у него круги под глазами, из чего заключила, что он спит мало или плохо. Постоянная замкнутость мальчика тоже свидетельствовала о каких-то проблемах, несмотря на то что по успеваемости он был одним из первых учеников в классе. В его ответах и сочинениях видны были ум и проницательность. Одаренный мальчик, может быть, даже чересчур… Одри обещала себе за ним приглядывать.

Затем она пошла своей дорогой и наконец толкнула тяжелую деревянную дверь. Как только она вошла, ее окутала волна сладких запахов, словно в венской кондитерской.

* * *

Кафе для преподавателей было под стать лицею в целом: здесь тоже было заметно тонко продуманное сочетание Средневековья и современности. Уют и комфорт в стенах из грубого необработанного камня, сводчатые потолки и столики, как в бистро, светлые каменные плиты на полу и хромированная барная стойка… совсем не похоже на столовую для учителей в лицее имени Декарта, где она работала раньше. Когда директор Антуан Рошфор показывал ей лицей, еще летом, он уточнил: «Нам каждое угро привозят свежие булочки и круассаны, и в кафе даже есть официантка».

Официантка была в розовой блузке, с высокой прической из рыжих завитков, напоминающей кремовое пирожное, и макияжем, выдававшим пристрастие к ярким тонам, — казалось, она только что вышла из американского фастфудовского заведения, облюбованного студентами, типа «Happy Days».

— Здравствуйте, мадам Мийе! — воскликнула она, улыбаясь во весь рот. — Вам кофе с молоком, как всегда?

Одри улыбнулась в ответ. Соня была единственной из всего персонала «Сент-Экзюпери», кто разговаривал с ней и к тому же оказывал больше внимания, чем любому другому преподавателю. Она упорно называла Одри «мадам Мийе», хотя та всегда просила обращаться к ней просто по имени.

— Да, Соня, спасибо…

Одри положила сумочку на столик у окна и обвела глазами кафе. В этот час было еще почти пусто. Она увидела лишь месье Лефевра, учителя физики и химии, с подстриженными по-военному усами, в очках в золотой оправе и в неизменном твидовом пиджаке с кожаными налокотниками на рукавах. Она молча кивнула ему, и он ответил тем же — любезно, но все же достаточно ясно обозначая дистанцию между собой и этой своей коллегой, слишком неопытной, обладающей слишком… скандальным прошлым, чтобы получить место в таком учебном заведении.

(«…а кстати, это правда, что она любовница директора, месье Рошфора? что у нее есть ребенок, которого у нее забрали согласно постановлению суда, из-за ее образа жизни?.. кажется, проблемы с наркотиками?..»)

Одри взглянула на часы: у нее было еще несколько минут. Она подошла к самому дальнему окну и посмотрела во двор. На нее волной нахлынуло ощущение дежавю. Что там говорил Антуан во время первого собеседования?..

— Знаете, мадемуазель Мийе, я люблю это место. Я сам здесь учился и был здесь счастлив. И я хочу, чтобы мои ученики тоже были здесь счастливы. Видите — этот двор, эти аркады… Это место совершенно уникально! Именно поэтому за учебу платят такие деньги.

Стоя рядом с директором у этого самого окна, она смотрела на галереи, опирающиеся на стройные колонны из резного камня, столетние деревья, безупречно ухоженный сад. Да, в самом деле, «Сент-Экзюпери» был невероятно красивым местом. Одри попыталась представить, как оно выглядит зимой, когда желтоватый свет льется из окон во двор уже начиная с четырех часов дня и призрачные фигурки учеников неслышно скользят под сводами, наполовину погруженными в туман, который целый день окутывает здание… Сегодня утром она получила частичный ответ на этот вопрос — точнее, увидела его своими глазами.

— Странная штука, да?

Одри вздрогнула.

Соня стояла у нее за спиной с чашкой кофе в руке.

— Туман… — пояснила официантка.

— Да… действительно странная.

— И это еще только начало. Что до меня, я никогда к этому не привыкну. Никогда. Даже после стольких лет…

Этим утром Одри, как никто, могла ее понять. Да, разумеется, Лавилль был настоящим музеем готической архитектуры; да, ее зарплата позволяла ей без проблем снимать квартиру, рассчитанную на семью из четырех человек; да, все здесь словно дышало мягким, ватным спокойствием. Но что сказать о той непроницаемой черноте, что ядовитым облаком окутывала город?.. О тайной конкуренции влиятельных семей и их состояний, о тайных супружеских изменах под маской внешнего благополучия?..

А что сказать о совсем недавнем прошлом Лавилля? Об ужасной истории, которая кровавым пятном легла на безупречную репутацию города, доселе известного лишь своей старинной архитектурой и необычным климатом, — о детях, похищенных и убитых во время сатанинского ритуала? Заголовки газет в тот период говорили сами за себя: «ДЬЯВОЛ В СЕРДЦЕ БУРГУНДИИ»… «ДРЕВНИЕ СТЕНЫ СОЧАТСЯ КРОВЬЮ»… «МОНСТРЫ В ТУМАНЕ»… Вышли даже две или три книги, посвященные тем событиям, а недавно Одри где-то прочитала о том, что на основе этих книг в Голливуде снимается фильм (хотя действие перенесено в Новую Англию)…

Что сказать, наконец, об этом постоянном тумане?

«Да, забрать сына и бежать как можно скорее…»

В этот момент под входной аркой двора появилась мужская фигура, и Одри вздрогнула, отвлекшись от своих мыслей. Затем мужчина приблизился, и она облегченно вздохнула. Когда любишь кого-то, ты готова узнавать его в каждом встречном… И когда ненавидишь (с недавних пор она это знала) — тоже.

Теперь она могла разглядеть мужчину: кожаная куртка, черные джинсы, тяжелые ботинки, черные волнистые волосы, спортивная походка. Николя Ле Гаррек.

На полпути к зданию он внезапно замедлил шаг, словно не решаясь идти дальше, потом остановился под сводом галереи и поднял голову. Одри показалось, что на его лице появилось озабоченное выражение, взгляд посуровел, лоб пересекли морщины… Но, скорее всего, это было лишь плодом ее воображения.

— А вот и мой гость, — сказала она, улыбаясь слегка натянутой улыбкой.

— Николя Ле Гаррек пришел к вам в гости? — с удивлением спросила Соня.

Одри кивнула.

— Точнее, у него встреча с моими учениками. Кажется, он — старый знакомый Ант… месье Рошфора.

Николя Ле Гаррек по-прежнему стоял на месте.

— Что он делает? — невольно прошептала Одри.

— Вспоминает, я думаю…

Одри повернулась к Соне.

— Он здесь учился, — пояснила официантка. — В то же время, что и Рошфор. Кажется, они даже были одноклассниками. Наверно, поэтому он и согласился встретиться с учениками. Я слышала, что обычно он не дает интервью, не устраивает пресс-конференций… ничего такого. — Она помолчала. — Странно, я вообще не ожидала увидеть его в Лавилле…

Одри пристально взглянула на профиль женщины, стоявшей рядом с ней, — та была похожа на Шелли Уинтерс в «Приключениях „Посейдона“».

«Почему?» — чуть было не спросила она. Что удивительного, если писатель приехал в родной город, в котором он вырос? И почему Антуан не сказал ей, что знаком с Ле Гарреком со школьных лет?..

Но Соня уже вернулась к барной стойке. А Николя Ле Гаррек направлялся в сторону кафе.

* * *

Это был привлекательный мужчина. У него были красивые руки, сильные и изящные одновременно, и теплая улыбка — словно в противовес излишне сумрачному взгляду. Одри была удивлена: она судила по его произведениям и представляла себе типа с наружностью голодного вампира, а не этого молодо выглядящего, одетого в спортивном стиле человека, обладающего природной элегантностью. Хотя ей бы стоило об этом догадаться еще во время телефонного разговора, когда она позвонила ему, чтобы пригласить на встречу с учениками, — он оказался вежливым и вполне демократичным собеседником. И потом, разве Стивен Кинг — монстр? Разве Томас Харрис — каннибал?

Они сидели за одним столиком вот уже несколько минут. Ле Гаррек с аппетитом ел круассан и прихлебывал кофе. Одри смотрела на мужчину, чувствуя некоторое смущение и напряженность — не столько из-за того, что он был известен, сколько из-за того, что он был талантлив: Одри была из тех людей, кто испытывает к писателям глубокое почтение, догадываясь о том, сколько труда, горечи и одиночества стоит за каждой книгой.

— Ну, расскажите, как это обычно происходит? — спросил он в перерыве между двумя глотками кофе.

— Все довольно просто. Ученики будут задавать вопросы о вашей работе, о писательском вдохновении… И о самой книге. Она им очень понравилась.

— Их будет много?

— Примерно сотня, насколько я знаю…

— Хм… А сколько всего учеников сейчас в «Сент-Экзюпери»?

Одри почувствовала, что краснеет. Она поняла скрытый смысл его вопроса — «почему не всех учеников пригласили на встречу?»

— Я вас уверяю, количество не имеет никакого значения, — заверил Ле Гаррек. — Я прекрасно понимаю, что автор триллеров — это не тот писатель, который может пользоваться доверием у всех без исключения учителей литературы.

В его интонации звучала полускрытая насмешка. Во всяком случае, никакой горечи он не испытывал. И кстати, он был совершенно прав: большинство ее коллег испытывали к его книгам обычное для своего статуса презрение, отчего отклонили приглашение Рошфора прийти на встречу.

— Я… мне очень нравится то, что вы пишете, — сказала она, словно извиняясь за остальных.

— О, в самом деле? Мне очень приятно это слышать.

— Да, в том числе и самые первые романы…

«Особенно они», — хотелось ей добавить, но в этот момент Ле Гаррек рассеянно отвел взгляд, отчего Одри почувствовала раздражение: с какой стати она тут перед ним распинается? Подписанные псевдонимом два первых романа были наиболее горькими — и наименее понятыми публикой.

— Вы не здешняя, не так ли? — внезапно спросил он.

Одри, не ожидавшая такого вопроса, растерялась.

— Вы правы. Я родилась в Париже, но почти всю жизнь прожила на юге. Сюда приехала несколько месяцев назад.

— То есть это ваша первая осень здесь? Первый туман?

Она невольно повернула голову к окну.

— Да…

— Странно — покинуть юг ради Бургундии… Что привело вас в «Сент-Экзюпери»?

Одри ответила не сразу. Ей не хотелось, чтобы этот разговор принял слишком личный оборот. Хотя, скорее всего, со стороны собеседника это лишь профессиональное писательское любопытство… Но что ему ответить? «Развод… Этот мерзавец забрал нашего сына — МОЕГО сына! — с помощью каких-то грязных махинаций… Он увез его за семьсот километров от меня! Но я не собиралась сдаваться и последовала за ним сюда. Я собираюсь отобрать у него Давида. Может быть, этот мерзавец сохранит свои яйца, если повезет, но сына я у него заберу!»

— Просто случайность.

— Хм… странно.

— Почему?

— Потому что в Лавилль-Сен-Жур нельзя попасть случайно. Это не Рим, куда ведут все дороги. Сюда приводят лишь узкие сельские тропинки… на которых порой можно заплутать. — Он помолчал. — Впрочем, заблудиться без причины тоже непросто, да?

Одри невольно моргнула, ощутив внезапное головокружение.

— Да, Лавилль и правда не Рим…! Но эти туманы… и архитектура… Это как будто… немного волшебное место. А в такие места как раз часто приводит случай, разве нет? Впрочем, вы ведь и сами это знаете. Вы же писатель. К тому же отсюда родом…

— Это Антуан вам сказал? — перебил он. — То есть месье Рошфор?

Одри решила не отвечать на этот вопрос. Она расхрабрилась. В конце концов, он сам перевел этот разговор в личное русло.

— Признаться, я была удивлена, когда ознакомилась с вашей биографией, — продолжала она. — Я знала, что вы из Бургундии, но не припомню, чтобы читала где-нибудь, что вы выросли в Лавилль-Сен-Жур. Теперь, как мне кажется, я лучше понимаю вашу творческую вселенную… Но, мне кажется, я бы на вашем месте регулярно приезжала сюда — за вдохновением…

Глаза Ле Гаррека сузились. Он пристально посмотрел на Одри.

— Но именно за этим я сейчас здесь, — почти прошептал он.

Молчание словно воздвигло преграду между ними. Одри заметила, что месье Лефевр и Соня время от времени украдкой посматривают в их сторону — и, скорее всего, подслушивают. Она снова перевела взгляд на Ле Гаррека, который теперь смотрел в окно, на окутанный туманом двор. Наблюдая за ним, Одри вдруг поняла, что не слишком сильно обманывалась в своих изначальных ожиданиях: порой Ле Гаррек выглядел именно таким, каким она его себе представляла до знакомства, — мрачным, неразговорчивым человеком, со взглядом одержимого, которого преследуют кошмары…

Точнее, такой взгляд был у него в те моменты, когда он смотрел на туман.

Глава 4

Ле Гаррек, Одиль…

Бертеги набрал это имя в поисковике своего служебного компьютера и стал ждать. Напрасно… Оно ни разу не появлялось в полицейских отчетах. По крайней мере, если верить архивам. Но, как он успел убедиться, полностью полагаться на местные архивы было нельзя. Отдельные фрагменты и целые дела бесследно исчезли, некоторые имена были стерты или вычеркнуты вопреки всем процессуальным нормам… Может быть, имя Одиль Ле Гаррек было одним из таких?

Комиссар удобнее устроился в глубоком кожаном кресле и, затянувшись сигаретой, выпустил клуб дыма (если бы Мэрил его увидела, она устроила бы ему первостатейный разнос). Он чувствовал раздражение и одновременно охотничий азарт — загадка Одиль Ле Гаррек не давала ему покоя. Даже вызывала чисто физическое недомогание. Убийство?.. Или все-таки естественная смерть?..

…умерла от страха…

Он все еще не мог сделать окончательный вывод. После отъезда судмедэксперта Бертеги осмотрел сверху донизу весь дом, но не обнаружил ни малейшего следа взлома.

По ходу осмотра он задержался в одной комнате немного дольше, чем в других помещениях. Судя по всему, это была комната Николя Ле Гаррека — во всяком случае, он жил здесь, когда был ребенком. Несмотря на полное отсутствие пыли — в этом поддержании чистоты было что-то маниакальное, — комната выглядела совершенно нежилой, застывшей во времени: на стенах висели постеры, свидетельствовавшие, что хозяин комнаты в молодости увлекался музыкой в стиле «новая волна», — на них красовались The Cure и Depeche Mode в готических нарядах. На стеллажах выстроились романы Стивена Кинга вперемешку с детективами Агаты Кристи и Джеймса Хедли Чейза и комиксами про Астерикса… В углу были сложены гантели, старые кроссовки, а также видеокассеты: «Экзорцист», «Знамение», «Омен», «Хеллоуин»… В принципе, ничего ненормального, если Ле Гаррек и впрямь уехал отсюда молодым человеком: в переходном возрасте многие подростки любит оживлять свои детские страхи и испытывают повышенный интерес к смерти, порой переходящий в зачарованность ею… если им от пятнадцати до двадцати, — как говорят психологи, в этом нет ничего такого, из-за чего родителям стоит тревожиться.

Но тогда откуда у него это давящее, неотступное ощущение, что каждая стена, каждый предмет меблировки несут на себе следы… чего-то совсем иного, потустороннего? Бертеги не мог этого объяснить. Он лишь понимал: в этом доме что-то произошло — несколько часов или много лет назад, — и, хотя ему самому ничего об этом не было известно, он чувствовал, что дом номер 36 на рю де Карм сохранил об этом воспоминание.

Резкий стук в дверь прервал его размышления и вернул к окружающей действительности: огромный новый стол (Мэрил и Дженни, смеясь, пытались найти хоть крошечное свободное место на столе, чтобы за ним расположиться, — он был весь завален папками, хотя большинство из них содержали материалы по мелким правонарушениям и личные дела сотрудников); два кожаных кресла, теряющиеся в чересчур просторном, хотя совершенно безликом помещении: несколько растений; окно, полускрытое жалюзи и выходившее в коридор… Ничто не указывало на то, что это служебный кабинет человека, взявшего на себя обязательство защищать других и в свое время имевшего возможность претендовать на довольно высокий пост на набережной Орфевр.

Бертеги прогнал внезапную горечь резким жестом, словно стряхивая пылинку со своего пиджака от Армани.

— Войдите.

Появился Клеман.

— Все подтвердилось — провода в самом деле перерезаны. Это точно — никаких технических повреждений со связью в последнее время не зафиксировано, грызуны тоже исключаются. Мы нашли то место, где провода были перерезаны. Позади дома.

— Следы? Что-нибудь еще?

— Ребята пока там работают. Я сказал, чтобы доложили мне, если что-нибудь найдут… Но, так или иначе, уже ясно, что провода перерезали ножницами или секатором.

Бертеги закрыл глаза. Значит, кто-то в самом деле умышленно перерезал провода… но ради чего? Следов взлома нет, и, судя по всему, ничего не украдено… Одиль Ле Гаррек умерла в своей спальне, запертой изнутри. Ничто не свидетельствовало о попытке проникновения снаружи со злым умыслом. Для чего кому-то понадобилось ее изолировать?

Просто затем, чтобы помешать куда-то позвонить в случае нападения? Но если бы она не сжимала в руке телефонную трубку, никому бы и в голову не пришло усомниться, что причиной смерти стал инфаркт.

Внезапно Бертеги пришла в голову одна идея.

— Это имя… Одиль Ле Гаррек…

— Д-да?..

— Ты никогда не слышал его раньше?

— Я… не понимаю, о чем вы спрашиваете, — пробормотал Клеман.

Бертеги поморщился. Клеман должен знать, на что он намекает… и что он уже знает. Пора бы с ним серьезно поговорить. Вообще-то, уже давно было пора… но Бертеги хотел сначала освоиться в городе, в здешнем обществе, которое представляло собой замкнутый клан… а потом уже строить подчиненных. Но теперь настал момент переходить к серьезным вещам. Даже если в конечном итоге окажется, что они не имеют никакого отношения к Одиль Ле Гаррек.

Легким движением подбородка он указал лейтенанту на кресло.

— Присядь-ка, — мягко сказал он.

* * *

Об этом деле стало известно восемь лет назад. Оно прогремело как гром среди ясного неба. В те времена Бертеги следил за ним из Парижа, с захватывающим и в то же время недоверчивым интересом, который тогда разделяла вся Франция.

Первое тело нашли под ворохом сухих листьев в парке Труандьер, считавшемся «зелеными легкими» города; иногда его называли Лесным парком. Мальчику было семь-восемь лет; тело было страшно изуродовано: буквально выпотрошено и расчленено, к тому же лишено гениталий. Это зверское убийство стало первым из целой серии подобных преступлений: одного ребенка похитили в городском сквере, другого — в Лесном парке во время верховой прогулки; еще один был спасен полицейским от жестокой смерти во время сатанинского ритуала. Да, именно об этом шла речь — не о преступлениях серийного убийцы, маньяка-одиночки, но об исполнении древней традиции, передающейся из поколения в поколение. Это было делом рук не Жиля де Рэ[4], а целой организации, чьи предки занимались тем же самым… в некотором смысле это было делом рук всего города.

В конце концов дело частично замяли. Однако кто мог сказать точно, как было на самом деле?

Конечно, были названы непосредственные виновники: семья Талько, одна из самых знатных в прошлом веке, — именно она организовала все эти преступления. Это была проклятая семья, чей кровавый жребий и дьявольская власть распространялись далеко за пределы города — по всей Бургундии, больше того — по всей Франции и за ее границами. До сих пор, хотя прошло уже восемь лет, не удалось полностью установить, что ими двигало, — все документы и прочие свидетельства по этому делу сгорели во время гигантского пожара; многие из преступников сами бросались в огонь, чтобы избежать правосудия, а что касается немногочисленных обвиняемых, представших перед судом, — они пролили не слишком много света на это дело: немые и безразличные, фанатики или обычные исполнители, они не выдали ни имен, ни мест, ни дат… Двое покончили с собой еще до начала судебного процесса (один из преступников перерезал себе бедренную артерию бритвенным лезвием, тайно пронесенным кем-то в здание суда во время предварительного следствия); горстку остальных приговорили к строгому тюремному заключению, находясь в котором, они, однако, могли вести переписку с такими же безумцами со всех концов света.

Так или иначе, по завершении дела, получившего широкую огласку, члены семьи Талько были освобождены — очевидно, благодаря Мадлен Талько, главе семейства, которую остальные называли Мать, и ее многочисленным, в том числе международным, связям на самом высоком уровне. Она действовала с невероятным бесстыдством и жестокостью — ее подручные похищали, насиловали и убивали детей, а также ими торговали. При этом она не получала никаких финансовых выгод — по крайней мере, напрямую. Однако Мадлен через своих присных правила настоящей империей, богатство которой превосходило все провинциальные состояния, вместе взятые, — и, без сомнения, последняя авантюра обогатила бы ее еще больше, если бы раздоры внутри клана не привели его к развалу.

Действовала ли семья Талько лишь ради простой наживы? Или из каких-то иных побуждений? Об этом так и не узнали… так же как и о том, с каких пор детей похищали в тумане, мучили, приносили в жертву. Более того — не были известны ни имена подлинных виновников трагедии, ни их количество. Именно этот факт был наиболее потрясающим во всем деле.

На данный момент было обнаружено тридцать восемь тел — по крайней мере, было точно установлено, что останки, тайно зарытые в течение последних сорока лет в окрестностях Талькотьера, — старинной семейной усадьбы, где проводились черные мессы, — принадлежат тридцати восьми разным детям. Отдельные кости, которые оказалось невозможным идентифицировать, были извлечены из-под развалин сгоревшего замка. И, скорее всего, понадобилось бы перевернуть весь город вверх дном, чтобы узнать хотя бы часть истины.

Даже при дневном свете Лавилль-Сен-Жур хранил в своих недрах тайну — надежно спрятанную, возможно, еще живую и трепещущую в его чреве, заполненном туманом.

Многочисленные исследователи, съехавшиеся в Лавилль со всей страны, продолжали заниматься раскопками. Некоторые из них считали, что чудовищные преступления были «всего лишь» данью семейной традиции. Часть первых обитателей Лавилля, обосновавшихся здесь в XV веке, когда город представлял собой лишь крохотное селение, затерянное среди равнин, прибыли из Арраса. Это были те, кто уцелел после грандиозного процесса колдунов, одного из самых известных в истории средневековой Европы — Аррасского дела, — и нашел убежище среди осенних туманов Бургундии.

Генеалогическое древо семьи Талько вырастало из тех далеких времен, когда колдуны наводили порчу и готовили зелья. Но достаточно ли этого, чтобы делать точные выводы?.. Не хотелось в это верить. Однако тридцать восемь жертв за сорок лет… сколько же их было за четыре с лишним века?

Но, разумеется, людям свойственно отгонять подобные мысли. Иногда лучше не знать… Однако здесь, вдали от больших городов и каналов цифрового телевидения, долгими зимними вечерами, когда снег укрывает каждую улочку плотным покрывалом, во время доверительных бесед порой внезапно осознаешь, что у этого города действительно особенная судьба, складывавшаяся на протяжении веков… Все знали, что, например, период Великой французской революции город пережил вполне мирно — здесь не было ни одной казни, ни одной отрубленной головы. О немецкой оккупации в годы Второй мировой войны здесь тоже остались самые приятные воспоминания — немцев встречали с распростертыми объятиями, и многие офицеры вермахта по выходным наезжали сюда из соседних городов как на курорт, хотя в те времена Лавилль еще не мог предложить своим гостям особого комфорта. Повсюду постоянно звучала смешанная немецко-французская речь… С другой стороны, полицейская статистика всегда свидетельствовала о том, что если процент мелких правонарушений в городе стремился к нулю, то процент насильственных смертей — самоубийств, убийств на почве ревности или в результате семейного насилия — был, напротив, невероятно высок. Да, порывшись в городских архивах, можно было найти подлинные истории прошлого, замаскированные современностью, — и постепенно Бертеги все отчетливее различал тот путь, которым следовали жители Лавилля из поколения в поколение, — путь, отмеченный необъяснимыми трагедиями… Так, отец семейства месье Перроден в один прекрасный ноябрьский вечер 1968 года привел свою жену и четверых детей на скотный двор, связал их и у них на глазах зарезал всех коров, что там были — числом семьдесят восемь, — прежде чем подверг своих близких такой же участи. Его нашли три дня спустя, оборванного, с блуждающим взглядом, в полях недалеко от замка Талькотьер, на большом расстоянии от города. «Это был единственный способ заставить те голоса замолчать… — сказал он. — Нет, даже не голоса… шепот… перешептывания детских голосов…» А Магали Пикар, детский врач, любимая и ценимая всеми, задушила одного из своих маленьких пациентов, пока его мать ждала в приемной. «Я должна была это сделать… Он захотел, чтобы я это сделала…» Кто «он»? Об этом так никогда и не узнали…

О да, когда в памяти неожиданно всплывали те вещи, которые разум обычно старался держать взаперти под замком, в историях для долгих зимних вечеров не было недостатка. А когда наставала пора расходиться, кто-нибудь самый смелый решался вполголоса произнести: а что, если переселенцы из Арраса… колдуны, избегшие правосудия… приносили детей в жертву, чтобы обеспечить себе покой… и власть? Что, если они заключили сделку с дьяволом? Что, если город… проклят?

* * *

Однако Бертеги не собирался всерьез изучать все эти догадки и вымыслы. Его интересовали только факты. А факты были просты: семья дьяволопоклонников приносила детей в жертву. Возможно, у нее были сообщники, возможно, нет. Пока ему не удалось этого выяснить. Дело было официально закрыто два года назад.

Но одно он понял довольно быстро: город тщательно хранил свои тайны. Тот период, что Лавилль провел под неусыпным взглядом прессы, воспринимался его жителями как один из самых травматичных за всю историю его существования. Это было время подлинного хаоса, перевернувшего город вверх дном: толпы журналистов, судебных работников, полицейских… Наиболее известные парижские журналисты сталкивались в местных кафе и ресторанах, болтали, обменивались информацией, продавали друг другу сенсации, гипотезы, свидетельства, истинные и выдуманные…

Горожане в тот период, словно по негласному уговору, стали еще более замкнутыми, чем раньше. В то время как вспышки фотоаппаратов и осветительные приборы тележурналистов здесь и там освещали пласты тумана, жители запирались в домах и закрывали ставни сразу после обеда. Лавилль-Сен-Жур облачился в рясу отшельника.

Затем убийца-педофил Марк Дютру стал очередной сенсацией в другой части страны. На первых полосах газет замелькали названия других городов. По прошествии нескольких месяцев все еще остававшиеся в Лавилле журналисты начали понемногу сдаваться и отступать перед завесой молчания, скрывавшей нечто ужасное… Они стали разъезжаться целыми группами. Некоторые собирались вернуться, когда кончится весь этот нездоровый ажиотаж, но сумрачные взгляды и молчание местных жителей, а порой и проколотые шины собственных автомобилей наконец заставили оставить эту затею даже самых стойких. Большинство их них решили, что лучше уж поискать новости, например, где-нибудь на Корсике. Через какое-то время в Лавилле осталось лишь несколько пожилых безумцев, называвших себя исследователями: они целыми днями просиживали в библиотеке, изучая документы по истории города, который, разумеется, никогда не оставлял даже намека на тайну в общественных документах…

Сейчас город снова покоился в сладостной дреме, как Спящая красавица. Нетронутый. Неподвижный. Облаченный в белые одеяния.

Непорочный.

И именно в этом была одна из проблем Бертеги. Многих материалов предварительного расследования и судебного процесса в «деле Талько» недоставало — это напомнило ему о «деле сайентологов», когда собираемое в течение двух лет досье с материалами расследования таинственно исчезло из канцелярии министерства юстиции, что естественным образом положило конец судебным преследованиям. Как будто Лавилль сам отпустил себе собственные грехи.

Бертеги не хотелось подменять собой IGS[5] и инициировать повторное расследование. В конце концов, дело закрыто. Но его назначение в главный полицейский комиссариат Лавилль-Сен-Жур, очевидно, было вызвано желанием руководства как следует встряхнуть местных полицейских и напомнить им, что «дело Талько» по-прежнему вызывает ряд вопросов, которые не должны остаться без ответа.

* * *

— Ты расследовал «дело Талько», не так ли? — спросил он Клемана. — Ты был одним из тех, кто занимался им вплотную, если не ошибаюсь?

Долговязый нескладный лейтенант покраснел так, что его оттопыренные уши буквально запылали.

— Я… да, в самом деле, я им занимался, — ответил он и поспешил добавить: — Как и все остальные полицейские в нашем регионе.

— Я так и предполагал… точнее, был уверен. Так вот, хотел тебя спросить, Клеман: где все диктофонные записи, относящиеся к делу?

Клеман поерзал в кресле.

— Записи?.. — пробормотал он.

— Да. Те, что должны были отправиться в министерские архивы. И те, что должны были остаться на хранении в полицейских службах. Об этом ничего не известно. Например, имена тех, кто проходил как простые свидетели, уже не узнать. Создается такое впечатление, что, кроме непосредственных обвиняемых, вообще никого не допрашивали. Однако, если память мне не изменяет, по этому делу проходили десятки людей, и многим лишь с большим трудом удалось избежать обвинения. Кто эти люди? Где они сейчас?

Клеман отвел взгляд.

— Не знаю, — прошептал он. — Никто из нас этого не знает. Произошло что-то необычное… Часть материалов действительно исчезла. Но неизвестно, кто, когда и как это сделал…

— Кто-нибудь из местных или бургундских властей проявлял особый интерес к документам, которые впоследствии исчезли?

— О, этим много кто интересовался… и местные, и центральные власти… — Внезапно Клеман оторвался от созерцания носков своих ботинок, подняв голову. — Вас тогда здесь не было… вы не знаете… эти тела… мы их видели. И слышали рассказы… — Он глубоко вдохнул и на выдохе произнес: — Я был среди тех, кто расследовал самое первое убийство.

— Того ребенка, которого нашли в парке?

— Да, в парке Труандьер. С тех пор прошло восемь лет, но мне до сих пор снятся кошмары. По крайней мере четверо полицейских тогда уволились, вы в курсе?.. Потому что это было… слишком. Понимаете, что я хочу сказать? Когда идешь на службу в полицию, все-таки не ожидаешь увидеть… даже не знаю, как это назвать… такое живодерство.

И если вы меня спросите, куда подевались документы, я не смогу вам ответить. Конечно, я могу сказать, что вполне могли найтись люди, которые просто несколько раз нажали клавишу Delete на своем компьютере, — неважно, кто именно, неважно, здесь или в другом городе… Неважно, кто из наших коллег перестал спать по ночам, работая с теми фотографиями, протоколами допросов, отчетами судмедэкспертов о проведенных вскрытиях, — он просто хотел забыть. Точнее, они. Они хотели обо всем забыть.

В кабинете повисла давящая тишина. Бертеги был слегка удивлен: он впервые слышал, чтобы Клеман произносил такие длинные речи.

— Одиль Ле Гаррек, — наконец заговорил комиссар. — Ты слышал это имя раньше?

— Нет. Я не допрашивал ее по «делу Талько», если вы это имеете в виду.

— Это тоже, но не только. Она появлялась хоть ненадолго в списке подозреваемых? Многие имена потом оттуда исчезли в связи с недоказанными обвинениями.

— Честно говоря, не знаю. Что заставляет вас думать, что она к этому причастна?

Хороший вопрос, подумал Бертеги. Ну и что на него ответить? Комиссар немного поразмышлял.

— Ничего конкретного. Просто не исключаю такой возможности. Как и для любого другого жителя города, кстати. Во всяком случае, ты мне еще понадобишься, — подытожил комиссар. — Я хочу, чтобы ты поднял все ближайшие полицейские архивы и выяснил, не появляется ли где-нибудь имя Одиль Ле Гаррек. Мне местные работники ничего не скажут, а вот тебе, раз ты вместе с ними прошел через такое… испытание, как восемь лет назад, будет больше доверия.

— Это потребует времени… И потом, не могу ведь я ездить от одного полицейского участка к другому и рыться в документах…

— А ты не торопись. Никакой спешки. Я на тебя рассчитываю. Пока все.

Клеман кивнул, встал и направился к двери. Уже взявшись за дверную ручку, он вдруг обернулся.

— Это из-за ее дома?

— Ты о чем?

— Это ее дом навел вас на мысль, что она могла быть причастной к «делу Талько»?

Бертеги ответил не сразу.

— Может быть, и дом… да. Но не только. Главным образом телефон. Провода перерезали, чтобы помешать ей связаться с кем-то. Никто не пытался на нее напасть… по крайней мере, в открытую. Никто не пытался проникнуть в дом. Кто-то лишь хотел, чтобы она… хранила молчание.

Глава 5

Одри повернулась и взглянула на мальчика: лет пятнадцать, на вид — обычный подросток из буржуазной семьи, с внимательным взглядом. Она его не знала — скорее всего, он был из класса мадам Руве, другой учительницы литературы, которая, в отличие от многих, не находила визит Ле Гаррека чем-то неприличным. Подросток тянул руку, собираясь задать вопрос.

Ну наконец-то, хоть кто-то решился!

Одри облегченно вздохнула и по выражению лица Ле Гаррека поняла, что он примерно то же самое подумал.

— Что побудило вас писать? — спросил подросток в той чересчур вежливой, даже неестественной манере, которую Одри порой доводилось замечать у учеников «Сент-Экзюпери».

Они находились в актовом зале, где ставились спектакли. Это был настоящий маленький театр — с деревянной сценой, тяжелым бархатным темно-красным занавесом, лепниной на потолке и отличной акустикой. Здесь директор недавно произносил торжественную речь по случаю начала нового учебного года, после чего состоялся бал, скорее напоминавший американскую дискотеку, чем традиционные французские балы.

Николя Ле Гаррек сидел на сцене за небольшим столом, покрытым белой скатертью, лицом к ученикам и двум преподавательницам.

Что побудило вас писать?

— Мой первый компьютер, я думаю…

В зале прошелестели смешки.

— То есть не в том смысле, что мой первый «Мак» действительно побудил меня писать, но… именно он меня освободил. Видите ли, я с детства постоянно выдумывал какие-то истории и иногда их записывал. И хотя мне нравилось писать, обычно я выдыхался после нескольких страниц… А потом я купил «Мак» и впервые открыл для себя все то, что вы сейчас прекрасно знаете: все эти «удалить-копировать-вставить» и так далее… Но в те времена это мне казалось настоящим чудом. Это меня раскрепостило. Я написал первую сцену, затем вторую… И вот в один прекрасный день — точнее, после нескольких месяцев и сотни литров кофе — книга была готова…

Он произнес все это просто и совершенно естественно. Слушатели почувствовали и оценили его искренность: лед был сломан. Поднялось еще несколько рук, и вопросы посыпались один за другим — точные, смешные или наивные…

— Вы когда-нибудь испытываете «страх чистого листа»? Вот у меня в таких случаях начинает болеть живот… (Смех в зале.)

— У вас были хорошие оценки по литературе, когда вы здесь учились?

— Вы давно знакомы с месье Рошфором. Каким он был в молодости?

— Ваши романы очень продуманы, сюжет никогда не провисает. Как вам удается распоряжаться всеми своими персонажами одновременно? Вы составляете план заранее?

— Почему вы решили убить Лизбет? Она мне очень нравилась. По-моему, жестоко было ее убивать…

Одри также узнала, что Николя Ле Гаррек изучал право и криминологию, причем даже не предполагал, куда его это заведет… Он не представлял себя в роли адвоката, некоторое время работал в полиции, но выход его первой книги, написание которой он считал чистой авантюрой, изменило всю его жизнь. Закончив роман, он разослал его в двенадцать издательств, но только одно из них, самое маленькое, согласилось опубликовать книгу. Почти сразу же после этого Ле Гаррек, вместо того чтобы заниматься рабочими делами, начал сочинять следующий роман, подрабатывая написанием статей для разных газет и журналов. И лишь его первый опус о приключениях лейтенанта Куттоли обеспечил ему возможность жить одним писательским трудом. Сейчас он прощался с этим персонажем — ибо «Голубая лилия» завершала «Квинтет красок».

Одри наблюдала за Ле Гарреком все то время, что он говорил, и заметила, как писатель начинает по-настоящему увлекаться. Однако она обратила внимание и на некоторые… умолчания. Не сказанное. Было нечто, о чем он предпочел не говорить, — какая-то тайна. На отдельные вопросы он отвечал с шутливой откровенностью («Ну, Антуан Рошфор был учеником-раздолбаем, уж извините за выражение!»), но от некоторых предпочитал уклоняться, отвечая обычными штампами.

— Что вас побуждает убивать ваших персонажей?

— Даже не знаю… думаю, те самые причины, которые заставляют других смотреть «Молчание ягнят» или читать Агату Кристи… Это то, что Питер Джеймс называл «некой склонностью к смерти»… и это, в принципе, в той или иной мере присутствует у всех, не правда ли?

— Кто или что вас вдохновляет?

— На этот вопрос я, к сожалению, не смогу ничего ответить, поскольку я не контролирую процесс…

Или еще:

— Пишут не тогда, когда хотят, а когда чувствуют неодолимую потребность…

У Одри сохранялось все то же впечатление, что Ле Гаррек произвел на нее утром в кафе: он был двойственным существом, солнечным и сумеречным, простым и сложным, доступным и отдаленным. Человек, открытый первому встречному и в то же время словно окутанный туманом.

Туманом…

Одри непроизвольно повернулась к окну. Туман понемногу рассеялся, и сейчас лицей «Сент-Экзюпери» предстал перед ней во всем своем средневековом обаянии. Она сама раньше не наблюдала такое явление, но слышала о нем: с началом осени туман образовывался ночью, понемногу рассеиваясь к середине дня, и лишь к зиме окончательно устанавливал свою власть над побежденным городом.

До нее донесся шорох крыльев: огромный ворон слетел с дерева и с хриплым карканьем полетел прочь. Одри рассеянно проследила за ним глазами — ворон какое-то время кружил возле окна директорского кабинета, прежде чем скрыться из виду. Одри вспомнила истории о птицах-почтальонах и невольно подумала о том, что ворон докладывал Антуану о том, как идут дела в лицее. Ее позабавила эта мысль, она была до смешного «гаррипоттеровской» — но тут же, по ассоциации, Одри подумала о своем сыне и уже больше не слышала ни вопросов, ни ответов. Давид восхищался персонажами «ГП», и даже если он был еще слишком мал, чтобы уловить всю сложность хогвартских интриг, первые тома приключений юного волшебника, прочитанные с экрана монитора, его очаровали. Гарри Поттер сделался виртуальным членом семьи. Одри пришлось с этим смириться. Но когда бывший муж забирал Давида, и она оставалась одна — двенадцать дней из четырнадцати, — одно лишь имя Гарри Поттера, вид книги или киноафиши, а также новости из жизни автора тут же напоминали ей о разводе, одиночестве, страхе перед будущим.

Звонкий голосок у нее за спиной прервал ее размышления.

— Я прочитала ваш первый роман, который вы подписали псевдонимом… очевидно, тот самый, который вы печатали на новеньком компьютере. (Смех в зале.) Он сильно отличается от «Голубой лилии»… он гораздо более мрачный. Он меня даже напугал. Очень напугал. Я никогда бы не сказала, что его написал тот же самый автор…

Одри показалось, что она узнала голос. Обернувшись, она убедилась, что права: это была Опаль Камерлен.

Каждый год в каждом классе преподавателю встречаются ученики, которых он запоминает с первого же урока, тогда как порой на различение лиц и фамилий требуется несколько месяцев. И дело здесь не столько в физической привлекательности, сколько во внутренней силе, составляющей основу личности.

Опаль Камерлен, без сомнения, была частью этой «элиты» — тех, кто был отмечен печатью внутреннего света. У нее были ярко-рыжие волосы и, как нередко бывает в таких случаях, зеленые глаза, а также густые ресницы и пухлый красиво очерченный рот. Но вместе с тем в ней ощущалось нечто суровое и непреклонное, и серьезное выражение ее лица составляло разительный контраст с детским очарованием и россыпью веснушек на щеках.

Одри перевела взгляд на Николя Ле Гаррека. Его лицо изменилось, это было хорошо заметно в резковатом свете ламп, горевших над сценой: оно застыло, словно на него мгновенно набросили маску. Одри поняла, что слова Опаль — скорее утверждение, чем вопрос, — вывели его из равновесия. «Я прочитала ваш первый роман… Он меня напугал… Я никогда бы не сказала, что его написал тот же самый автор…»

Воцарилась тишина.

Потом раздался крик.

Он был коротким и страшным: полный ужаса, леденящий кровь, он разнесся по всему залу, заставив и учеников, и учителей вздрогнуть.

Одри, как и все остальные, на мгновение окаменела. Затем Мартина Руве, сидевшая рядом с ней, вскочила как испуганная газель.

Немного придя в себя, обе женщины стали оглядываться, чтобы выяснить, кто кричал. Взгляд Одри спонтанно устремился в глубину зала — по опыту ей было известно, что проблемы в помещениях вроде актового зала иногда возникают из-за неожиданных возгораний. Но ничего не горело. Она окинула взглядом ряды учеников, заметив среди них Манделя — верзилу из пятого класса. Он со своей обычной наглостью в упор смотрел на нее, но Одри поняла, что на сей раз он ни при чем.

Она снова повернулась и встретилась взглядом с Николя Ле Гарреком — по крайней мере, вначале ей показалось, что он смотрит на нее, но потом она увидела, что его взгляд устремлен в последние ряды зала.

Проследив за его взглядом, Одри увидела сидевшего недалеко от Манделя Бастиана Моро — единственного ученика, который смотрел не на нее, а…

…в стену?

Да, он устремил взор в стену, и вид у него был абсолютно потрясенный.

Одри почти бегом приблизилась к нему, тогда как мадам Руве по-прежнему стояла на месте, — это был ученик из пятого класса, который вела Одри, где также учились Мандель и Опаль Камерлен.

Когда она оказалась рядом с Бастианом, тот повернул голову и взглянул на нее совершенно пустыми глазами — на мгновение Одри даже отшатнулась.

— Бастиан, что случилось?

Мальчик заметил Одри, и глаза его расширились так, словно он увидел перед собой самого дьявола во плоти. Она услышала, как у нее за спиной зазвонил чей-то мобильный телефон, но оставила это без внимания.

— Бастиан?.. — осторожно произнесла она, слегка дотрагиваясь до плеча мальчика, чтобы не испугать.

— Здесь была… дама… — прошептал он.

Одри недоуменно оглянулась.

— Дама?..

Мальчик снова повернул голову к стене. Вокруг послышались смешки, все более громкие. Бастиан Моро, который и без того успел заслужить репутацию «странного», теперь, кажется, окончательно спятил. Ну и ну. Здорово!

— Замолчите! — приказала Одри, резко обернувшись.

Снова воцарилась тишина. Одри повернулась к Бастиану и увидела, что он недоуменно моргает, словно только что проснулся.

— Все в порядке? — мягко спросила она.

Мальчик посмотрел по сторонам, потом поднял глаза на учительницу. Он выглядел все более смущенным и растерянным, по мере того как к нему оборачивалось все больше насмешливых, любопытных и возбужденных лиц. Он протер глаза, провел рукой по волосам, чихнул.

— Да… все в порядке. Извините. Кажется, мне приснился кошмар.

Эти слова вызвали общее веселье.

— Оба-на! — громко произнес Мандель за спиной Одри.

Она обернулась.

— Мандель, если я услышу от тебя еще хоть один звук, пойдешь к директору!

В зале усилился гул, и в нем слышалось явное недовольство. Если бы Одри располагала временем, она бы поставила Манделя на место, но у нее были более неотложные дела — Бастиан Моро, Николя Ле Гаррек и сотня учеников, ждущих от нее каких-то действий…

Она переключила все внимание на Бастиана, стараясь ничем не выдать своего волнения. В конце концов, за время своей учительской карьеры она сталкивалась и с другими, далеко не самыми простыми ситуациями: приступ эпилепсии, массовая драка в классе… но, правда, еще ни разу не видела, чтобы кто-то из учеников погрузился в такое глубокое состояние оцепенения. И никто при ней не кричал во весь голос от кошмарных видений…

— Приснился? — переспросила она. — Ты уверен, что это был сон?

Бастиан кивнул — слишком поспешно, словно говоря: да-да, не беспокойтесь… Точнее, умоляя: не спрашивайте больше ни о чем… забудьте обо мне… продолжайте. Одри пристально смотрела на него, лихорадочно размышляя, что именно предпринять: отправить его к школьному врачу? или продолжать встречу с Ле Гарреком, словно бы ничего не произошло?

Но тут оказалось, что писатель уже стоит у нее за спиной.

— Простите…

Одри удивленно взглянула на него — она совершенно не ожидала, что он вмешается.

— Можно вас на секунду? — вполголоса произнес он.

И, не ожидая ответа, направился в угол зала. Одри последовала за Ле Гарреком.

— Мне жаль, — заговорил он, — но я не могу больше оставаться…

— Это из-за того, что сейчас произошло?

— Нет-нет… совсем не из-за этого.

Он замолчал. Одри догадалась, что он не хочет посвящать ее в свои личные дела, — очевидно, здесь тоже сыграло роль его постоянное пристрастие к тайнам.

— Это из-за моей матери, — произнес он странно спокойным голосом. — Мне только что сообщили, что она умерла. Я должен идти.

Глава 6

Это был скорее небольшой флигелек, чем дом, но вьющийся по стенам плющ, старые камни вместо предпочитаемых столь многими садовых гномов и чуть покосившаяся бордовая крыша придавали постройке простой и в то же время кокетливый шарм декоративной хижины. К решетчатой калитке крепилась медная табличка с надписью «Сюзи Блэр» и каким-то загадочным символом, о котором Бертеги мог сказать только то, что он, кажется, имеет отношение к астрологии.

Комиссар позвонил.

Занавеска, закрывавшая изнутри верхнюю, стеклянную часть входной двери, шевельнулась. Бертеги терпеливо ждал, ничуть не удивленный: он уже знал, что жители Лавилля далеко не сразу распахивают свои двери посторонним.

Наконец хозяйка появилась на пороге. Белая дама. По крайней мере, такова была первая мысль Бертеги. Не из-за ее одежды — на женщине были обычные джинсы и блузка (слишком легкая по нынешней погоде), хотя этот внешне простой наряд говорил о тонком вкусе и неисправимом кокетстве, что не могло не вызвать мгновенной симпатии у комиссара, которому то и другое тоже было свойственно, — а из-за снежно-белой седины, невероятно бледного лица, на котором не было заметно следов старческой пигментации, и серо-стальных глаз.

Сюзи Блэр даже не спросила, кто он, словно бы ожидала его прихода, и молча направилась к калитке, чтобы его впустить.

Прежде чем Бертеги успел представиться, она полуутвердительно сказала:

— Вы, должно быть, полицейский.

Бертеги невольно взглянул на астрологический символ на табличке.

— Я уже в курсе по поводу Одиль, — произнесла женщина ровным тоном, в котором сквозила едва уловимая печаль. — Мне позвонила Мадлен… ее горничная.

Она протянула комиссару белую и почти прозрачную, словно фарфоровую руку.

— Входите. Я как раз сварила кофе.

Бертеги последовал за хозяйкой. Хрупкая, слегка встревоженная женщина, обаятельная и властная, стройная, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет.

Она ввела его в гостиную, меблированную со вкусом, но без особой изысканности — комфорт здесь превалировал над эстетикой.

— Вы посвящаете астрологии все свое время? — спросил Бертеги, когда она вернулась из кухни с кофейным подносом.

— Разгадывать тайны звезд и планет — это воистину занятие, которое требует всего вашего времени, — отвечала седовласая женщина. — Но если вы имеете в виду профессиональный аспект, то для меня это скорее побочное занятие. Иными словами, — добавила Сюзи Блэр, разливая кофе по чашкам, — я консультирую в среднем трех-четырех человек в неделю.

Она села напротив Бертеги и, отпив небольшой глоток из чашки, пристально взглянула ему в глаза.

— Итак, э-ээ… лейтенант?..

— Комиссар.

— …комиссар, чем я могу быть вам полезной?

— Прежде всего я хочу знать, есть ли у вас ключ от дома Одиль Ле Гаррек.

— Да, конечно. Мы были очень близкими подругами. Правда, она не увлекалась астрологией, но у нас и помимо этого было много общих интересов.

— Вы давно познакомились?

Некоторое время Сюзи размышляла.

— Даже не помню… Семнадцать, может быть, восемнадцать лет…

— Значит, вам известно, что у нее были проблемы с сердцем?

— Да, я об этом знала. Но все равно была удивлена. Я никогда не думала, что это случится… вот так. Так рано и так внезапно…

Она снова отпила кофе. Твердая, уверенная в себе женщина, хорошо собой владеющая. Внезапно Бертеги захотелось узнать о ней больше.

— Вы местная уроженка? — спросил он.

— Нет, я родилась в Алжире.

— А, так вы из «черноногих»?[6]

— Я француженка из Алжира, — уточнила Сюзи Блэр.

— И вы переехали во Францию?..

— В шестьдесят втором, как и все остальные.

— А почему именно в Лавилль-Сен-Жур? Ведь когда живешь долгое время на юге — на настоящем юге! — трудно приспособиться к такому климату, как здесь…

Внезапно женщина сделала странный жест: с силой потерла тыльную сторону левой ладони, и на мгновение ее лицо исказила резкая гримаса, похожая на нервный тик.

— А кто вам сказал, что я сразу здесь обосновалась? Мы с мужем объехали всю Бургундию. Он был инженером…

— Вы вдова?

— Я в разводе. Муж сейчас на пенсии. Загорает, — добавила она с легкой усмешкой, показавшейся Бертеги презрительной.

— Вы знаете, что случилось с мужем Одиль Ле Гаррек?

Сюзи Блэр собиралась отпить еще глоток кофе, но застыла с чашкой в руке, не донеся ее до губ.

— Странный вопрос… да и вообще все ваши вопросы странные. Какое отношение это имеет к ее смерти? Я полагала, что вы пришли за ключами.

— Никакого отношения. Точнее, никакого прямого отношения. Но, видите ли, даже если Одиль Ле Гаррек, судя по всему, умерла естественной смертью, некоторые детали нас все же смущают…

Она поставила чашку на стол.

— Странные детали. Да, понимаю.

Это было сказано без всяких эмоций — собеседница Бертеги просто констатировала факт.

— Так бы и сказали с самого начала. Что вас интересует? Ах да, ее муж… Он давно умер. Тридцать лет назад, если не ошибаюсь. Автокатастрофа. Но подробностей я не знаю — ни точных обстоятельств, ни места, где она произошла.

— После этого Одиль Ле Гаррек пыталась снова устроить свою семейную жизнь? Она ведь оказалась совсем молодой вдовой…

— Да, у нее, кажется, было несколько мужчин… По крайней мере об одном я точно знаю. Но это закончилось еще до того, как мы с ней подружились. Так или иначе, она была скрытной и не рассказывала о себе слишком много. Если говорить на моем профессиональном языке, она была типичной плутонианкой — такие люди любят проникать в чужие тайны, но свои при этом ревниво оберегают.

Бертеги кивнул.

— Понятно… Плутон, кажется, бог подземного царства?

Сюзи улыбнулась немного удивленной улыбкой.

— Именно так. Поэтому я и не могу рассказать вам во всех подробностях про ее секретный сад. Хотя на самом деле это не сад, а скорее парк. Ночной парк. Закрытый для посетителей.

Этот образ понравился Бертеги и одновременно вызвал у него легкое раздражение. Эта женщина с тонким фарфоровым лицом и белоснежными волосами вела какую-то игру. Запутывала его, оплетала паучьими сетями. Двадцать лет дружить с покойной Одиль Ле Гаррек, иметь ключи от ее дома, а это знак полного доверия… и в то же время не знать никаких подробностей ее личной жизни?

— Итак, ни мужа, ни постоянного любовника… Во всяком случае, в последнее время. Но у нее есть сын.

Сюзи коротко кивнула, подтверждая эту информацию.

— Если бы с ней что-то случилось, то именно ему вы бы об этом сообщили в первую очередь?

Это был чисто формальный вопрос. Бертеги уже позвонил Николя Ле Гарреку и согласился на его довольно неожиданную просьбу о встрече, которая должна была состояться как раз после разговора с астрологиней.

— Ее родители умерли. У нее сестра в Париже, с которой она всегда поддерживала связь.

— И сын.

— Да.

— С которым она не общалась.

— Да, или очень мало. Он сюда никогда не приезжал. Во всяком случае, я его здесь ни разу не видела.

— Вы знаете, почему он не приезжал?

— Одиль говорила, что ему не нравится Бургундия.

— М-ммм… вот как?

— Возможно, было и что-то еще… какая-то другая причина… Но мне о ней не известно, — быстро добавила Сюзи, прежде чем Бертеги успел задать очередной вопрос, и у него снова создалось впечатление, что она заранее просчитывает все его ходы.

— Вы не в курсе, кто-нибудь угрожал Одиль Ле Гаррек в последнее время? — спросил он, резко меняя тему разговора в надежде застигнуть Сюзи врасплох.

Однако и эта внезапная атака разбилась об ее ледяное спокойствие. Или обстоятельства смерти «старой подруги» не слишком ее интересовали, или… она о них уже знала.

— Насколько я знаю, нет. Она никогда не говорила ни о чем подобном. Но, хотя она была скрытной, я все же думаю, она бы мне рассказала, если бы такие угрозы появились.

— А в тот период, когда стало известно о «деле Талько», она уже жила здесь? Не была ли она к нему причастна каким-либо образом?

Бледное лицо Сюзи впервые расцветилось живыми красками: на скулах выступили два бледно-розовых пятна. Словно кто-то решил нарумянить фарфоровую куклу.

— Силы небесные! Нет, конечно! Какая здесь связь? Я не понимаю, к чему вы клоните!

— Одиль Ле Гаррек интересовалась этим делом? Беспокоилась? Может быть, она была как-то связана с людьми, которые были к нему причастны… прямо или косвенно?

— Нет, она о нем практически не говорила — по крайней мере, не больше, чем все остальные. Тогда ведь все в той или иной степени интересовались… этой историей.

Бертеги некоторое время молчал, но его собеседница больше ничего не добавила. Это был старый трюк комиссара: он знал, что виновные люди плохо переносят молчание полицейского во время расспроса. Но в чем, по сути, могла быть виновной Сюзи Блэр?

Ну, по крайней мере, в молчании.

— Что ж, благодарю вас, мадам Блэр, — наконец произнес Бертеги, поднимаясь. — Думаю, пока у меня всё. Возможно, я снова навещу вас, если мне понадобится кое-что прояснить… но это маловероятно, — солгал он. — Не могли бы вы отдать мне ключи от дома мадам Ле Гаррек?

Сюзи ушла в направлении кухни и вернулась со связкой ключей. Затем проводила комиссара к выходу.

Уже взявшись за дверную ручку, он внезапно обернулся.

— Да, совсем забыл, еще один, последний вопрос.

— Синдром Коломбо? — спросила Сюзи с холодно-вежливой улыбкой, давая понять комиссару, что разгадала его игру.

Бертеги улыбнулся.

— Нет, это вопрос личного свойства. А вы сами, случайно, не плутонианка?

Лицо Сюзи осталось бесстрастным, лишь уголки губ едва заметно дрогнули.

— Нет, у меня преобладает влияние Сатурна и Нептуна. Если вас это по-настоящему интересует, вы выясните, что это значит. Захлопните за собой калитку, хорошо? Всего доброго, комиссар!

И, протянув ему на прощание руку, с вежливой непреклонностью дамы-патронессы положила конец аудиенции.

Бертеги направился к калитке. Выйдя, он обернулся, чтобы захлопнуть калитку за собой, и увидел, что Сюзи по-прежнему стоит на пороге, спокойно глядя ему вслед — как человек, который… знает. И обладает властью.

Он вдруг подумал, что ее тонкая прямая фигура в темном дверном проеме, на фоне которого ее бледность и белоснежный цвет волос стали еще заметнее, выглядит совсем как призрак. Несмотря на обычную городскую одежду, Сюзи Блэр казалась абсолютно нематериальным существом. Словно сотканным из тумана.

Бертеги сел в машину, достал мобильник, вывел на дисплей имя абонента и нажал клавишу соединения.

— Клеман, я только что вышел от подруги Одиль Ле Гаррек… Я хочу, чтобы ты собрал мне максимум информации по Сюзи Блэр. И еще, — после некоторого колебания добавил он, — отправь кого-нибудь из ребят следить за ней, до нового распоряжения… Это вас всех немного встряхнет. Наверняка у тебя там полно народу не знает, чем заняться.

* * *

Она осторожно прикрыла дверь и некоторое время стояла неподвижно. Ей с трудом удалось удержаться от желания слегка отодвинуть занавеску и понаблюдать за комиссаром, но в глубине души она знала, что это бесполезно.

«А вы не плутонианка?» — спросил он.

Сам-то Бертеги был, без сомнения, плутонианин.

Она всегда сразу определяла плутоновскую составляющую, если та была доминантной. Проницательный взгляд и странная искра, что вспыхивает в нем порой, озаряя даже самые непримечательные лица, — немного мрачный, инквизиторский блеск, придающий его обладателю магическую властность, которой заурядные люди лишены.

Но этот полицейский явно был незаурядным типом. Хотя и неуклюжим, что верно, то верно: лицо его было тяжелым, с резкими носогубными складками, густые черные брови почти срослись над переносицей, круги под глазами свидетельствовали о хроническом пристрастии к никотину. Большая голова, коренастое тело, непропорциональное сложение которого даже элегантный костюм не мог полностью скрыть.

Кстати, этот костюм выдавал еще один аспект астрологической личности Бертеги — несомненно, в его гороскопе присутствовало сильное влияние Венеры. Венериане кокетливы даже в ущерб себе — следуя моде, они готовы идти на любые мучения. Они также склонны соблазнять.

Да, подвела итог Сюзи, по-прежнему неподвижно стоя за дверью: правящие планеты Бертеги — Венера и Плутон. Он, скорее всего. Скорпион с асцедентом в Тельце… или Весы. Необычный контраст: между планетой — покровительницей любви, красоты и искусства и мрачным покровителем вселенских глубин, истины, смерти и возрождения… Порывистость и стремление к справедливости, чувствительность и расчетливость… Парадоксальный союз Эроса и Танатоса, который обычно придает человеку неотразимый шарм — и, несмотря на то что внешний облик Бертеги был далеко не идеальным, он этим свойством обладал.

Сюзи вздохнула и бросила взгляд на часы. Пора.

Она направилась в ванную комнату, открыла шкафчик и достала тюбик с кремом. Затем, со спокойной сосредоточенностью, едва слышно напевая какую-то мелодию, принялась наносить крем на лицо, руки и область декольте.

Глава 7

Зал почти опустел. Мартина Руве, коллега Одри, пригласившая в лицей Николя Ле Гаррека, стояла уже в пальто. Со двора доносились голоса учеников, у которых еще не начался следующий урок — встреча закончилась на полчаса раньше, чем было запланировано.

— Ну и утро выдалось, — вполголоса произнесла Мартина.

Одри обернулась к коллеге. Сама она тоже собрала свои вещи и готовилась уходить. Ей нужно было сделать кое-что важное, и она была даже рада, что у нее есть в запасе лишних полчаса.

— Да, вы правы…

Мартина уже шла к двери. На ней было красное пальто в английском стиле и такая же шляпа. На пороге она, не оборачиваясь, сказала:

— Вообще-то я даже не удивлена. Не лучшая идея была встретиться с этим… автором — по крайней мере, сегодня. Не в день первого тумана. — Она помолчала. — В такие дни всегда случается что-нибудь… странное.

Молчание.

— То есть… никогда не знаешь заранее. Никогда нельзя точно угадать, в какое время это случится…

После этих слов Мартина вышла.

что-нибудь… странное…

Одри перевела взгляд на ученика, которого попросила остаться. Он ждал ее в глубине зала — там, где всего несколько минут назад испустил ужасный крик, почти совпавший с телефонным звонком, принесшим Ле Гарреку известие о смерти его матери.

Бастиан был одним из тех учеников вместе с Сезаром Манделем и Опаль Камерлен, на которых Одри сразу обратила внимание. В первый день занятий он распахнул дверь класса, опоздав на две или три минуты, и она разглядела его: красивые темные глаза, растрепанные черные волосы, слишком большие кроссовки, выглядывавшие из-под мешковатых брюк, роликовые коньки в руке и какое-то отсутствующее выражение лица, не менявшееся, когда он шел по классу, выбирая себе место. Наконец он сел на одну из последних парт, возле батареи отопления, недалеко от Сезара Манделя.

Во время традиционного представления — «Здравствуйте, я Одри Мийе, ваш новый преподаватель литературы…» — она несколько раз пыталась перехватить взгляд Бастиана. Напрасно. Его взгляд скользил по ней и проходит сквозь нее, словно ее не видели. Как в тумане… С самого первого дня у него был этот отсутствующий вид.

В тот же вечер, изучая карточки, которые она дала заполнить ученикам (это было частью ее собственного ритуала: угадать ученика, отец которого имеет необычную профессию, или определить, кто из учеников растет в неполной семье, — она надеялась выведать их тайны по почерку), Одри узнала о Бастиане и кое-что еще: он родился в конце года, следовательно, ему еще не было двенадцати полных лет — поэтому он казался младше большинства одноклассников, особенно таких рослых, как Мандель, у которого уже начинали пробиваться усы, — и этот учебный год в «Сент-Экзюпери» был для него первым.

Она не могла не заметить и еще одну необычную деталь: отвечая на вопрос «Есть ли у вас братья и сестры?», Бастиан сначала крупно написал «ДА», но потом зачеркнул это слово и написал такими же крупными буквами «НЕТ».

Поскольку Одри всегда была сторонницей индивидуального подхода, она также внесла в анкеты и более личные вопросы: «Есть ли у вас домашние животные?», «Чем вы любите заниматься в свободное время?», а также «Каков ваш девиз?» (каждый раз приходилось объяснять, что имеется в виду). Вместо ответа на последний вопрос Бастиан написал странную фразу, от которой по спине Одри пробежал холодок: «Однажды случится ужасное, и с тех пор ничто не будет так, как прежде». Это сильно отличалось от шаблонных отписок вроде «Кто хочет, тот добьется» и тому подобных, к которым она уже успела привыкнуть.

В тот же вечер Одри, ясно не осознавая почему, но смутно предчувствуя что-то неладное, дала себе обещание поговорить с этим учеником с глазу на глаз. Однако, если не считать ответов на вопросы анкеты, Бастиан не демонстрировал своим обликом и поведением ничего необычного. Скорее его можно было отнести к тем ученикам, которых учителя легко забывают: средняя успеваемость, молчаливость, никаких ссор или драк с одноклассниками… Почти незаметный мальчик.

Вместе с тем его нельзя было назвать легкоуязвимым — он никогда не проявлял признаков слабости. Вплоть до сегодняшнего случая… Только тогда, после того как он стряхнул кошмарное наваждение и снова смог воспринимать окружающий мир, Одри заметила в его глазах, темных, словно беззвездная ночь, это особое выражение — постоянного, безысходного страдания.

И тогда в мозгу Одри сформировалось мгновенное, но абсолютно категорическое суждение: Бастиан Моро — проблемный ученик.

Сразу же вслед за этим возникло убеждение, что она должна ему помочь.

* * *

Мальчик едва осмеливался на нее смотреть.

— Я бы хотела поговорить с тобой, Бастиан…

Одри сидела перед ним в кресле, слегка отвернувшись, чтобы не смущать его взглядом в упор. Наконец Бастиан поднял на нее глаза. На его тонком лице появилось решительное выражение, даже слегка высокомерное — хотя Одри догадывалась, что он делает над собой усилие, чтобы не обнаружить свои настоящие эмоции.

— Бастиан, что не так?

— Что… о чем вы?

— Тебя что-то тревожит, не так ли?

Он нервно вертел в пальцах ручку, в то же время пытаясь, не без некоторого успеха, изображать равнодушие — словно просто собирал головоломку. В двенадцать лет он уже обладал привычками взрослого человека, которому приходится постоянно что-то скрывать от окружающих.

— Что вы хотите сказать?

Его голос не дрожал. Вид у мальчика был даже слегка заносчивый. Одри восхищалась Бастианом — ведь совсем недавно он стал посмешищем для сотни учеников, среди которых были и его одноклассники, и теперь, без сомнения, понимал, что этот случай не приведет к улучшению отношений с ними, скорее наоборот… Но все равно мальчик держался хорошо.

— Послушай, я знаю, что я для тебя всего лишь учительница. И, само собой, у тебя нет никакого желания посвящать меня в свою жизнь и свои проблемы. Или… в твои кошмары. Но только вот… я наблюдала за тобой, Бастиан. Думаешь, никто тебя не видит — то есть действительно не обращает на тебя внимания? Может быть, это верно относительно других учителей. Что касается меня, я считаю тебя одаренным учеником. Ты, наверно, думаешь, откуда я это знаю — всего лишь из твоих оценок, и все?

Никакого ответа.

— Очень просто: у тебя хорошая успеваемость, в то время как тебя никогда нет в классе.

Бастиан уже собирался возразить учительнице, но она жестом его остановила.

— О, конечно, в физическом смысле ты присутствуешь на занятиях. Насколько я помню, ты с начала года еще не пропустил ни одного урока — по крайней мере ни одного моего урока. Но я говорю не о твоем физическом теле — оно-то здесь. — И Одри слегка постучала по его лбу тонким пальцем, на котором поблескивало золотое колечко с небольшим изумрудом. — Но я прекрасно знаю, что твои мысли витают где-то далеко. Ты пребываешь в каком-то своем мире. Или… — она слегка поколебалась, — в своих кошмарах.

Никакой реакции. Взгляд Бастиана был отсутствующим.

— Ты знаешь, иногда наиболее одаренным ученикам сложно приспособиться… они чувствуют себя не в своей тарелке среди чужих людей. И они от этого страдают, потому что им, как и всем остальным, тоже хочется веселиться, иметь друзей… Понимаешь, Бастиан?

Стена немоты по-прежнему оставалась неприступной. Но, конечно же, он все понимал. Разве она когда-нибудь видела его в компании сверстников?

— Так вот, твой кошмар… давай о нем поговорим?

Лицо Бастиана едва заметно изменилась — словно в стене возникла крохотная трещинка. Одри решила не теряя времени вбить туда гвоздь.

— Твои кошмары как-то связаны с твоим братом… или сестрой?

Эта мысль возникла у Одри спонтанно. Она внезапно вспомнила зачеркнутое «ДА» в ответе на вопрос «Есть ли у вас братья или сестры?». Ошибка, которую Бастиан тут же попытался неуклюже замаскировать, вместо того чтобы тщательно скрыть. Зачем? Чтобы привлечь внимание?

От ее слов он буквально окаменел. Затем его глаза широко раскрылись, и он выпрямился на стуле.

— Я… нет, почему?

Одри хотела пояснить суть вопроса, но Бастиан ее опередил:

— Нет, вовсе нет… никак не связаны! Я новичок в лицее и только недавно приехал в Лавилль… мне нужно некоторое время, чтобы обжиться… — Тут он, словно спохватившись, взглянул на часы и поспешно добавил: — Мне надо идти… через три минуты у меня урок.

И резко поднялся.

— Да, и еще… мне очень жаль, что я испортил конференцию… правда жаль!

Он вскинул рюкзак на плечо и, прежде чем Одри успела что-то сказать, поспешно направился к выходу, постепенно растворяясь в полусумраке зала. Обернувшись уже с порога, Бастиан добавил:

— Спасибо.

Дверь мягко закрылась, удерживаемая специальной пружиной.

Одри несколько минут сидела в задумчивости. Итак, она угадала. Еще немного — и он бы все ей рассказал… Но вдруг захлопнулся так же резко, как перечеркнул «ДА» в анкете. И вместо откровенного ответа произнес фразу, которую, должно быть, ему пришлось усвоить в результате нескольких горьких жизненных уроков, слишком тяжелых для его возраста: «Я новичок в лицее и только недавно приехал в Лавилль… мне нужно некоторое время, чтобы обжиться…»

Говорил ли он то же самое родителям, если они просыпались по ночам от его криков?.. Или именно они и дали ему такое объяснение?

Есть ли у вас братья или сестры? ДА… НЕТ.

Одри со вздохом поднялась и собрала свои вещи. Итак, нужно узнать об этом странном ученике много больше. Например, из школьной картотеки.

* * *

Месье Боннэ очень подходила его фамилия[7] — это был добродушный человек с солидным брюшком и покатыми плечами, на котором не сидел как следует ни один пиджак. Кто угодно, глядя на месье Боннэ, невольно представлял его себе в халате и шлепанцах, уютно устроившимся в кресле у камина, возле заботливой жены. С той же беззаботностью, с которой он, судя по всему, проводил вечера, днем месье Боннэ исполнял в «Сент-Экзюпери» обязанности главного надзирателя за детьми и одновременно советника директора в области образования. Из-за этой должности, манер и самой фамилии ученики прозвали его НК — Ночной колпак, и это прозвище охотно использовали даже учителя, причем едва ли не чаще, чем настоящую фамилию. (В этом смысле месье Боннэ повезло гораздо больше, чем одному из учителей на старой работе Одри, — того называли ЁДУ, как бы слегка пародируя имя одного из персонажей «Звездных войн», но на самом деле это означало «ёршик для унитаза».)

Передавая Одри досье Бастиана Моро, он приторно улыбнулся, и по маслянисто-похотливому блеску в его глазах она догадалась, что его терзает нереализованное либидо, которое, судя по всему, он более-менее удовлетворяет, посещая порносайты.

Когда она уже протянула руку к розовой папке («Пятые классы — в розовых папках», — любезно объяснил месье Боннэ), рука надзирателя за детьми, державшая папку, вдруг замерла в воздухе.

— Вы ведь вернете ее мне, не правда ли?

Одри вместо ответа тоже неестественно любезно улыбнулась, но, не удержавшись, произнесла:

— Ну, вряд ли мне захочется ее съесть после прочтения… я не люблю розовый цвет.

НК с удивлением воззрился на нее, но почти сразу же расхохотался — слишком громко, чтобы это звучало искренне.

— К тому же я никуда не уйду, — добавила она. — Я просмотрю бумаги здесь и верну вам папку через пять минут.

Взяв папку, Одри села в одно из глубоких кожаных кресел, стоявших в приемной, и принялась изучать ее, не обращая внимания на учеников, пришедших за допусками на урок или классными журналами, и на любопытные взгляды секретарши месье Боннэ, в глазах которой так и читалось: «А чем это там занята мадам Мийе, наша новенькая

Несмотря на то что Одри была действительно «новенькой», она знала правила приема в «Сент-Экзюпери». За учебу здесь недостаточно было платить более чем приличную сумму каждый год. Будущий ученик должен был иметь рекомендации как минимум двух поручителей — либо родителей других учеников, либо кого-то из преподавателей или сотрудников лицея. Каждая кандидатура обсуждалась на заседании приемной комиссии. Исключение могло быть сделано только для ребенка, родители которого некогда сами учились в «Сент-Экзюпери». И наконец, некоторые счастливчики могли быть зачислены со стороны и даже бесплатно — но для этого нужно было иметь отличные оценки в начальной школе. Вот такое «элитное равенство».

Шансы Бастиана Моро были минимальными — он прибыл из обычной парижской школы, и его характеристика пестрела нелестными отзывами: «Рассеян… невнимателен… не проявляет интереса к учебе… Способный ученик, но ему недостает прилежания… Вкус к литературе… Неуспевающий по математике…»

Одна фраза особенно привлекла внимание Одри: «Успеваемость очень неровная, как бывает порой с одаренными детьми. Непонятно, чем вызваны такие перепады. По мере приближения к концу учебного года Бастиана как будто все сильнее и сильнее что-то угнетает…»

Эта характеристика была подписана учительницей французского языка и датировалась последним триместром. Кажется, эта учительница была единственной, кому удалось более-менее сформулировать проблему.

«Способный ученик, но ему недостает прилежания… его как будто все сильнее и сильнее что-то угнетает…»

Что угнетает? Или кто?

Множество вопросов, если не все, оставались без ответа. Никаких упоминаний о поручителях. Нет заключения приемной комиссии. Как Бастиана Моро вообще могли зачислить в «Сент-Экзюпери»? Как его родители могли позволить себе платить за его обучение такие деньг и? Его отец — обычный коммерсант, мать — художница… а ведь у большинства учеников родители либо юристы, либо частные врачи, либо владельцы виноделен… Разве что мать зарабатывает хорошие деньги живописью…

Одри еще раз взглянула на подпись директора под приказом о зачислении. Да, это подпись месье Рошфора… Антуана, ее любовника…

Нахмурившись, она закрыла папку, встала и подошла к двери кабинета НК.

— Вы нашли то, что искали? — любезно поинтересовался надзиратель за детьми, когда Одри протянула ему папку.

— Да нет… Мне кажется, здесь не вся информация.

— Как так?

— Ведь в деле должны быть рекомендации поручителей?

— В папке, вы хотите сказать? Ну да, разумеется! — Видно было, что все тонкости административных процедур приводят месье Боннэ в восторг. — Всё хранится в папках самым тщательным образом: рекомендации поручителей, заключение приемной комиссии, приказ директора…

— А ваша подпись стоит на заключении приемной комиссии?

— Да, конечно, — с гордостью подтвердил Ночной колпак.

— В таком случае, может быть, вы вспомните этого ученика?

Месье Боннэ взглянул на обложку и прочитал имя на бумажном прямоугольнике, вложенном в пластиковый кармашек. Он раскрыл папку, несколько секунд смотрел на фотографию, потом быстро пролистал страницы досье. Его нижняя челюсть и уголки губ опустились, словно бы земное притяжение вдруг сделалось сильнее именно в той точке пространства, где он находился.

— Да, я… конечно, я помню этого ученика. Я его запомнил, потому что он все время опаздывает и потом приходит ко мне за допуском на урок… Было даже решено вынести ему предупреждение… Да, я его знаю.

Не глядя на Одри, он взял со стола очки и надел их. Да, мадам Мийе абсолютно права. Он не верит своим глазам. В досье действительно не хватает страниц. Хуже того — не хватает страниц в одном из его досье!

— А вы не знаете, где я могу найти… полную информацию касательно Бастиана Моро?

Ночной колпак взглянул на Одри так, словно только что заметил ее присутствие.

— Э-ээ?.. полную, говорите? Гм… Я вам помогу, конечно! Не волнуйтесь, все в порядке. Что именно вы хотите знать?

— Ну, прежде всего, кто его поручители, если они были.

— Но… что значит?.. Конечно же, они были!

— Я в этом не сомневаюсь, но они нигде не упомянуты.

Месье Боннэ наморщил нос.

— Да, понимаю… понимаю. Да, это неправильно. Но, само собой, у него были поручители, как и у всех остальных.

— Насколько я понимаю, — продолжала Одри, — он поступил сюда не потому, что окончил начальную школу с оценкой «отлично» по всем предметам?

У месье Боннэ был такой вид, словно его застигли на месте преступления.

— Он ведь не получает стипендию? — задала Одри очередной вопрос.

— Нет… нет-нет, не получает.

Но в голосе НК отнюдь не слышалось прежней уверенности, а во взгляде читалась тревога. Одри решила, что пора положить конец его мучениям.

— И последний вопрос, месье Боннэ.

— Да?

— Сколько подписей должно быть на приказе о зачислении?

— Н-ну… — снова шорох страниц, — это зависит от обстоятельств…

— Но по правилам, — настаивала Одри, — должно быть четыре подписи членов приемной комиссии?

— Э-ээ… ну да, по правилам… однако бывают разные обстоятельства.

Последние слова он произнес более твердо, явно давая понять, что разговор окончен. Ничего, подумала Одри, прощаясь, если ей понадобятся ответы, теперь она знает, где их найти. И у нее для этого есть больше возможностей, чем у кого бы то ни было в лицее.

Она уже собиралась выйти, когда НК поинтересовался:

— Скажите, мадам Мийе… а что, у вас проблемы с этим учеником?

Она обернулась.

— Нет, месье Боннэ, никаких проблем. Просто несколько вопросов.

И вышла, напоследок оставив Ночному колпаку, и без того пребывавшему в полном замешательстве, еще одну загадку в дополнение к прочим: почему вдруг лицо мадам Мийе каждый раз при упоминании имени ее ученика словно озарялось изнутри каким-то необычным светом?

Глава 8

«…особенность творческой биографии Николя Ле Гаррека заключается в том, что успех пришел к нему после написания романов более легкого жанра, чем его первые произведения. Бесспорно, „Квинтет красок“ обладает всеми художественными достоинствами и представляет собой увлекательную и в то же время честную прозу. Но два первых романа, „Солнце в подвале“ и „Неслышный крик“, опубликованные Ле Гарреком еще в молодости и подписанные псевдонимом, сейчас привлекают большее внимание и вызывают большее восхищение. Герой одного из них — мальчик, живущий в несколько странной семье, который испытывает страх и любопытство перед какой-то тайной, скрывающейся в подвале дома, куда ему запрещено заходить. Однако он знает, что в подвале что-то происходит, потому что его родители часто спускаются туда по ночам… Второй роман — во всех смыслах более полновесное произведение — рассказывает о психологической деформации робкого, забитого подростка, вечного козла отпущения в своей компании, который мало-помалу превращается в жестокого убийцу. Эти романы трудно осилить, поскольку они чересчур беспросветны. Подписанные псевдонимом Крис Келлер, они прошли незамеченными, однако послужили Ле Гарреку хорошим творческим трамплином, позволившим ему начать серию „Квинтет красок“. С тех пор слава писателя росла по мере публикации каждого нового романа серии. Тем не менее автор немного сожалеет о том, что ему пришлось отказаться от дальнейшего исследования тех мрачных психологических глубин, которые открываются перед читателем его первых книг».

Бертеги в задумчивости откинулся на спинку автомобильного сиденья. Он припарковался возле дижонского морга, куда доставили тело Одиль Ле Гаррек для вскрытия. Он уже несколько раз перечитал текст, скачанный из Интернета вместе с другой информацией о творчестве Николя Ле Гаррека. Но именно эти несколько строк привлекли особое внимание комиссара — они как будто пунктиром пересекали все остальное, вызывая смутное, но неотвязное ощущение чего-то подозрительного. Они служили отголоском других слов, например сообщения Клемана о том, что телефонные провода были перерезаны позади дома, у входа в подвал. («Мальчик, живущий в несколько странной семье, который испытывает страх и любопытство перед какой-то тайной, скрывающейся в подвале дома…», «Подросток, который мало-помалу превращается в жестокого убийцу…») Или слов издателя, с которым Бертеги связался, чтобы узнать телефон Ле Гаррека, — тот, явно взволнованный, произнес, едва не плача: «Это ужасно! Как подумаю о том, что Николя предстоит ехать в Лавилль, где он не был уже столько лет!..» И наконец, разговор с самим Ле Гарреком…

— Где она сейчас? — спросил писатель, когда Бертеги по телефону сообщил ему о том, что случилось с его матерью.

— В морге.

— Я хочу ее увидеть.

— Видите ли… она еще не совсем готова. Вам нужно будет ее опознать, но, вероятно, это…

— Я хочу увидеть ее немедленно, — перебил Ле Гаррек. — Неважно, как она выглядит… мне все равно.

Такая настойчивость удивила Бертеги, и он согласился, по большей части из любопытства.

Сейчас он сидел в машине возле морга, ожидая писателя и обдумывая все детали, которые стали ему известны в последнее время. Комиссар старался не слишком давать волю интуиции и полагаться только на факты. Глядя на пейзаж за окном машины, он машинально отметил, что Дижон — красивый город, в некоторых отношениях похожий на Лавилль, только больше по размерам и лучше освещенный. И конечно, здесь нет тумана.

У входа в морг появилась мужская фигура. Бертеги прищурился. Человек был одет в просторную кожаную куртку, джинсы и тяжелые походные ботинки. Черные волосы, спортивная осанка, темные «пилотские» очки.

Бертеги вышел из машины, пересек улицу.

— Месье Ле Гаррек?

Человек обернулся на голос.

— Я комиссар Бертеги. Это я вам звонил.

Ле Гаррек протянул ему руку, но очки не снял. Бертеги мог видеть его глаза сквозь затемненные стекла, но не мог разобрать выражение. Это его слегка раздосадовало.

— Да-да… очень приятно.

Наметанным глазом окинув писателя, комиссар тут же оценил его внешний вид: куртка из превосходной кожи, едва заметная аббревиатура YSL на очках… Одежда и манеры Ле Гаррека скорее выдавали в нем представителя литературной парижской богемы, чем уроженца винодельческой провинции.

— Признаться, меня удивила ваша просьба, — сказал Бертеги, чтобы сломать лед. — Обычно родственники умерших не слишком торопятся исполнить эту… формальность.

— Я знаю… то есть догадываюсь. Писатели — не совсем обычные люди, — пояснил Ле Гаррек. — Особенно авторы детективов. Так же, как и полицейские, я полагаю. Смерть является частью нашей повседневной работы.

Бертеги задался вопросом, не шутка ли это, но по выражению лица Ле Гаррека понял, что тот говорит серьезно.

— Как именно это произошло? — спросил Ле Гаррек.

— Ну, как я вам уже говорил по телефону, это не вполне ясно. Кажется, у вашей матери был сердечный приступ. Она собиралась позвонить — ее нашли с телефонной трубкой в руке, — но… судя по всему, не успела.

Ле Гаррек кивнул, затем отвернулся и стал в задумчивости разглядывать асфальт.

— Ну что ж, пойдемте, — наконец сказал Бертеги.

В регистратуре им сообщили, что тело Одиль Ле Гаррек находится на четвертом этаже. Они направились к лифту.

Когда двери лифта разъехались, внутри уже оказался молодой человек в медицинском халате, держащий ручки каталки, на которой лежал труп, накрытый простыней. Она была не слишком длинной, и из-под ткани высовывались ступни. К большому пальцу с наманикюренным ногтем, лак на котором слегка облупился, была привязана бирка с номером.

Молодой человек вышел на третьем этаже. Когда двери снова закрылись, Ле Гаррек сразу спросил, как будто только ждал случая остаться с комиссаром наедине:

— А зачем понадобилось везти мою мать в дижонский морг?

Бертеги не удивился — это был резонный вопрос. Комиссар его предвидел, и его удивило лишь, что писатель не задал его сразу.

— Мы уже прибыли, месье Ле Гаррек. Я отвечу на ваш вопрос позже.

Они молча двинулись по пустынному коридору.

— Это здесь, — наконец сказал Бертеги.

За дверью оказалась стена с окошечком, а за ней — еще один молодой человек, очень похожий на того, что был в лифте.

— Вы понимаете, это не то чтобы официальная процедура… — снова заговорил Бертеги, обращаясь к Ле Гарреку. — Все устроено так, чтобы не слишком травмировать родственников… но я хочу быть уверен, что вы отдаете себе отчет, на что решаетесь…

Ле Гаррек улыбнулся — его улыбка была печальной и усталой, — затем молча кивнул и повернулся к двери.

Тело под простыней не казалось до такой степени окоченевшим, как то, что они видели на каталке в лифте, и Бертеги тут же понял, что его еще не подготовили к вскрытию. Должно быть, Ле Гаррек тоже это заметил, поскольку слегка нахмурился.

Бертеги несколько секунд подождал. Наконец Ле Гаррек повернулся к нему с вопросительным видом, словно ожидая указаний, что именно он должен делать.

Полицейский коротко кивнул служащему, который резким, слегка театральным жестом откинул простыню с лица Одиль Ле Гаррек.

Бертеги невольно отступил и одновременно заметил, что Ле Гаррек на мгновение закрыл глаза. Потому что мертвое тело его матери, хотя и лежало ровно, все же производило жутковатое впечатление: рот ее был открыт, пальцы сжаты в кулаки.

Затем Ле Гаррек, собравшись с силами, шагнул к телу матери и взял ее за руку. Бертеги уже собирался сказать ему, что лучше не делать этого до вскрытия, но удержался.

В течение минуты в комнате не раздавалось ни звука. Юный служащий тактично отошел в сторону, а Бертеги, оставаясь на месте, продолжал краем глаза наблюдать за Ле Гарреком. Тот наконец снял очки, и теперь глаза его были полузакрыты. Он не плакал. Казалось, он молится — его губы слегка шевелились. Бертеги прислушался, но уловил лишь обрывки слов: «Одна… лучит… ужас…» Однако он догадывался, что молитва — если это молитва — не имеет ничего общего с христианским Богом. Создавалось впечатление, что это даже скорее диалог. Или посмертное наставление… или последняя общая тайна… или некая конечная истина.

Или, может быть… послание?

При мысли об этом Бертеги невольно вздрогнул. Было что-то жутковатое в этом зрелище: знаменитый писатель, сжимающий ледяную руку умершей матери и шепчущий ей некое послание, которое нужно передать на тот свет… Тем более что в это же время комиссар вдруг вспомнил дом на рю де Карм и слова горничной: «О, ее сын… она о нем никогда не говорила…»

Затем Ле Гаррек осторожно положил руку матери ей на грудь, снова надел очки и негромко кашлянул.

— Думаю, теперь нам можно уходить, — сказал он, обращаясь к Бертеги. Голос писателя был тихим, но твердым.

Служащий снова накрыл тело простыней, и комиссар и писатель направились к выходу. У двери Ле Гаррек обернулся и спросил служащего:

— Почему у нее такой рот? Я имею в виду, почему он открыт?

Молодой человек слегка смутился.

— Это из-за… вскрытия, — нерешительно произнес он. — То есть… до него тело стараются как можно меньше трогать.

Ле Гаррек, нахмурившись, повернулся к Бертеги.

— Но зачем понадобилось вскрытие? Вы же сказали, что она умерла от сердечного приступа.

— Да, так и есть, но… кое-что непонятно. У вас найдется время выпить кофе?

* * *

— Телефонные провода были перерезаны, — без всяких околичностей сказал комиссар.

Он и Ле Гаррек сидели в кафе — красивом словно игрушка, небольшом полукруглом здании XVIII века, стоявшем на площади Освобождения как раз напротив мэрии.

— Я не понимаю.

— Мы с коллегами тоже не понимаем. Ваша мать была найдена мертвой с телефонной трубкой в руке. Оказалось, что телефонные провода перерезаны. К тому же… — Бертеги слегка поколебался, но закончил фразу: —…вы сами видели, какое у нее было выражение лица…

Бертеги заметил, как Ле Гаррек моргнул за темными стеклами очков.

— Все, что нам удалось… — снова заговорил он.

— Этого достаточно, чтобы предположить, что ее смерть не была естественной? — перебил комиссара Ле Гаррек.

— Ну… это ведь вы автор детективов, а не я.

Молчание. Глоток кофе.

— Во всяком случае, этого достаточно, чтобы назначить расследование, — продолжал Бертеги. — Так или иначе, ваша мать хотела позвонить, но ей помешали это сделать. Таким образом, тот, кто перерезал провода, прямо или косвенно виноват в ее смерти. Наша работа — его вычислить. А расследование убийства, даже непредумышленного, подразумевает и вскрытие.

— Я так понимаю, вы хотите сказать, что моя мать была в каком-то смысле… убита?

— Я хочу сказать, что она собиралась позвонить, а то, что она не смогла этого сделать, привело к роковым последствиям. Остается выяснить, зачем она хотела позвонить… и кому.

— Все, что вам удастся выяснить — это что какой-то соседский мальчишка решил позабавиться и это скверно кончилось.

Бертеги в который раз попытался различить выражение глаз Ле Гаррека, и снова безуспешно. Но нехорошее ощущение усиливалось. Кажется, его собеседник вовсе не жаждал узнать истину.

— Давно вы не виделись с матерью? — спросил комиссар.

На губах Ле Гаррека появилась безрадостная улыбка.

— Это вам нужно для расследования?

— Я знаю, что вы не были в Лавилле много лет, — добавил Бертеги, словно не слыша вопроса.

— Да, это так…

— Почему?

— Даже не знаю… может быть, из-за тумана.

— Я переехал в Лавилль пять месяцев назад и только сегодня утром его впервые увидел, ваш знаменитый туман. К тому же с десяти утра он начал рассеиваться.

— Вот подождите еще несколько недель… Тогда вы меня поймете.

— Но, по крайней мере, летом тумана нет.

— Когда живешь здесь с самого детства, то кажется, что город все время в тумане… и летом, и зимой.

После этих слов Ле Гаррек отпил еще кофе. Чашка Бертеги так и оставалась полной. Комиссар размышлял. Ясно, что писатель пытается сбить его со следа — напускает туману, так сказать. Кстати, довольно умело. Ну, на то он и сочинитель… Чем-то его манера напомнила Бертеги Сюзи Блэр, астролога.

— Вы давно прибыли в город? — спросил он.

— Чуть больше трех недель назад.

— Трех недель?! Но где же вы жили все это время? Я так понимаю, не у матери?

— В «Золотой виноградине».

Бертеги не смог сдержать ироническую гримасу. «Золотая виноградина» — небольшой, но очень дорогой отель, устроенный в стиле средневекового постоялого двора. Он располагался на небольшой возвышенности, откуда открывался потрясающий вид. Цены тоже потрясали.

— Надолго вы собираетесь остаться?

— Пока не знаю…

— Хм… вы приехали сюда писать?

— Ну, скажем так: я приехал сюда в поисках вдохновения. Я не знаю, сколько еще времени здесь пробуду. Так же как не знаю, буду ли писать здесь роман или просто делать заметки… погружаться в атмосферу.

— В туман…

— Да.

Бертеги замолчал, размышляя. Если он спросит Ле Гаррека напрямую, виделся ли тот с матерью, это ни к чему не приведет.

— С тех пор как вы прибыли, ваша мать ни разу не упоминала о чем-то вроде… ну, скажем, угроз в свой адрес?

— Я… нет… если и говорила, то не мне, по крайней мере. Мы с ней не виделись.

Это подтверждало слова горничной. Бертеги решил, что заставит противника отступить на заранее подготовленные позиции, но этот маневр оказался преждевременным: Ле Гаррек ни о чем не подозревал.

— Вы с ней были не в самых лучших отношениях, так?

Ле Гаррек снял очки. При дневном свете полицейского поразил необычный цвет глаз писателя — темно-серый, переливчатый, с сумрачным блеском, унаследованный от покойной матери.

— По правде говоря, комиссар, сегодня у меня нет никакого настроения говорить о моих отношениях с матерью…

У Бертеги было ощущение, что писатель собирается еще что-то добавить, например «не в день ее смерти», «не с полицейским», но вместо этого он сказал:

— Вы будете держать меня в курсе дел?

Затем вынул из кармана визитную карточку и ручку. Начертав что-то на карточке, он слегка подвинул ее комиссару, и она легко скользнула по гладкой поверхности стола. Бертеги взглянул на визитку: бледно-голубой фон, инициалы — НЛГ — и адрес электронной почты. Больше ничего — ни домашнего адреса, ни телефона, ни рода занятий. Визитная карточка человека, тщательно оберегающего свою частную жизнь от посторонних вторжений и отнюдь не демонстрирующего свой социальный статус. Плюс к тому считающего, что его должны узнавать по одним лишь инициалам, словно это такая же узнаваемая аббревиатура, как, например, ДЭН — «доктор экономических наук», или что-нибудь в этом роде.

Однако для полицейского он записал номер своего мобильного телефона — быстрым, острым почерком.

После этого Ле Гаррек встал, надел куртку, снова нацепил очки, вынул из кармана несколько монет и положил на стол. Затем протянул руку Бертеги, явно торопясь распрощаться.

— Вы знаете, что в вашей комнате на рю де Карм все осталось по-прежнему? — мягко спросил комиссар.

— Да, я знаю, — ответил Ле Гаррек.

После чего направился к выходу. Когда Бертеги провожал его взглядом, комиссару на ум пришел классический образ вампира, закутанного в черный плащ, постепенно растворяющегося в сумраке… словно ночной туман.

Бертеги еще некоторое время наблюдал за Ле Гарреком через окно — тот подошел к черно-белой «мини», припаркованной метрах в пятидесяти от входа в кафе, сел в машину и через мгновение рванул с места.

Бертеги понимал, что прав: от него что-то скрывают. Именно так, в безличной форме: некие «они» что-то от него скрывают. Будь то Сюзи Блэр, астролог, или Николя Ле Гаррек, сын покойной, — в разговорах с ним оба словно соблюдали обет молчания. «Они» не хотели, чтобы он копал глубоко. «Они» тщательно дозировали информацию. Мешали ему устанавливать факты. Стремились исказить их… точнее, «залакировать». Словно жизнь и смерть Одиль Ле Гаррек были полностью лишены каких-либо тайн.

Бертеги уже подходил к своей машине, когда зазвонил его мобильный телефон.

Взглянув на дисплей, он увидел имя: Клеман.

— Бертеги, — коротко сказал он.

Клеман говорил торопливо и словно запыхавшись — что было абсолютно ему не свойственно:

— У нас новый труп! Убийство, я полагаю… хотя не вполне уверен.

— Еще одно?! Господи, где?

— Э… я не знаю, стоит ли вам приезжать, но счел нужным сообщить вам…

— Где? — резко перебил Бертеги подчиненного, как никогда раздраженный его медлительностью.

— В Мериссоне… совсем недалеко от города…

— Кто жертва? — спросил Бертеги.

— Э-э… не совсем «кто»… то есть…

Бертеги терпеливо ждал.

— Ф-фух, — Клеман тяжело вздохнул, — даже не знаю, как сказать… Боюсь, вы примете меня за сумасшедшего. На ферме Моризо… Жертву звали Хосе. Одиннадцать лет. Триста пятьдесят килограммов веса. Это бык. Такое впечатление, что его… принесли в жертву прошлой ночью.

Глава 9

— Кто из вас сможет объяснить, что имел в виду Монтень, когда написал: «Поскольку это он, постольку это я»?

Но Одри не суждено было услышать ответ на этот вопрос сегодня — прозвенел звонок. Ученики разом вскочили с мест и устремились к выходу.

— Напоминаю вам, что у нас по плану еще два занятия на тему дружбы в литературе.

Напрасный труд… она уже обращалась к пустоте: ученики «Сент-Экзюпери» ничем не отличались от любых других учащихся во всем мире — они только и ждали окончания школы. Юные воробушки, мечтающие поскорее упорхнуть из гнезда…

Одри собрала свои вещи, проверила мобильный: ни одного вызова, ни одной эсэмэски… А ведь она отправила Антуану два сообщения и хотела получить ответы. Причем как можно быстрее.

Она быстрыми шагами пересекла обширный внутренний двор лицея, не обращая внимания на шум и беготню, поздоровалась с несколькими коллегами — никто из них не остановился, чтобы поболтать с ней, — и свернула в узкую, посыпанную гравием аллейку, которая вела к старинной часовне, ныне превращенной в здание лицейской администрации.

Ее встретила мадам Савиньоль, почтенных лет вдова с высокой прической, возглавляющая секретариат.

— Мадам Мийе, — пророкотала она, как показалось Одри, слегка встревоженная неожиданным визитом. — Я могу для вас что-нибудь сделать?

— Да, мне нужно поговорить с месье Рошфором.

Ресницы секретарши захлопали за огромными выпуклыми стеклами очков.

— Месье Рошфор вас ожидает?

— Да… то есть нет. Не могли бы вы его предупредить?

Телефонный разговор занял не больше нескольких секунд.

— Можете войти, — сказала мадам Савиньоль, положив трубку.

— Спасибо, мадам Савиньоль, — произнесла Одри, стараясь говорить как можно более бесстрастным тоном, чтобы секретарша не догадалась об ее волнении.

Идя через приемную к лестнице на второй этаж, она ощущала на себе пристальный взгляд мадам Савиньоль. Однако она постаралась тут же об этом забыть. У нее были более важные дела… и более срочные.

* * *

Кабинет был почти пуст: стены из светлого камня, сводчатый потолок. Каменные плиты пола застилал светло-голубой ковер. Вдоль стен высились книжные шкафы, полки которых заполняли книги с позолоченными корешками. За огромным столом с поверхностью из полированного стекла сидел мужчина, обладавший красотой того вульгарного типа, который сразу заставляет предположить в нем соблазнителя. Его скорее можно было принять за тренера по теннису, чем за главу учебного заведения, где обучаются отпрыски лучших семей Бургундии, далеко за пределы региона распространяющих свое влияние.

Одри приблизилась к Антуану Рошфору со странным ощущением дежавю: именно здесь они впервые увиделись, когда она пришла к нему на собеседование три месяца назад. Но тогда было лето, и в солнечных лучах, проникавших внутрь помещения сквозь высокие витражные окна, танцевали золотистые пылинки, отчего казалось, что на стенах вспыхивали искры. Сейчас, в слабом сером свете осеннего дня, кабинет выглядел голым и мрачным.

Антуан Рошфор поднялся, подошел к ней и уже собирался ее обнять, но Одри уклонилась.

— Не здесь, — запротестовала она.

Директор «Сент-Экзюпери» нахмурился. На его лице появилось выражение, сделавшее его похожим на обиженного подростка. Увидев именно такое выражение три недели назад, Одри решилась отдаться Антуану Рошфору. Ей уже была знакома эта манера

эта власть

мужчин: изображать ребенка перед женщиной. Рошфор, по сути, и был избалованным, самоуверенным ребенком, сильным физически, спортивным, но слабовольным, — который, без сомнения, слишком рано научился пользоваться своим обаянием.

— Я уже в курсе насчет Ле Гаррека, — сказал он, отступая. — Да, ужасно…

— Ты отменил вечеринку, я надеюсь?

Сегодня вечером в доме Рошфора должна была состояться вечеринка, на которую был приглашен и Ле Гаррек — точнее, писатель получил отдельное почетное приглашение. Антуан был из тех людей, кого восхищали знаменитости.

— Он только что звонил и сказал, что придет. Я предложил ему перенести это на другой день, но он меня заверил, что с ним все в порядке. Хотя, скорее всего, он надолго не задержится…

Одри покусала губы. Перспектива снова увидеться с Ле Гарреком ей скорее нравилась, но вот знакомство с женой Антуана — скорее нет.

— Но ты ведь пришла не за этим? — директор лицея посмотрел на Одри. — Что-то срочное?

Она села напротив него и коротко произнесла:

— Бастиан Моро.

Антуан растерянно моргнул. Одри догадалась, что ему не слишком приятно было услышать это имя.

— Бастиан… как?

— Моро. Один из моих учеников-пятиклассников.

— И какие с ним проблемы?

— Никаких проблем. Просто я хотела узнать, почему ты его зачислил. На приказе — только твоя подпись, больше ничьих нет. То есть он не проходил приемную комиссию.

— А! Да, конечно. Бастиан Моро…

Директор лицея взял ручку и принялся вертеть ее в руках, с улыбкой глядя на Одри. Типично мужской жест… Бастиан несколько часов назад делал то же самое.

— А почему ты им интересуешься?

Это был уместный вопрос. С какой стати обычная преподавательница требует от директора лицея отчета, почему он решил принять того или иного ученика?

— Мне кажется. Бастиан одаренный ученик, — ответила она. — Очень одаренный. Я решила посмотреть его личное дело и тогда обнаружила эту… странность.

— Я тоже считаю, что он способный ученик.

— Как ты об этом узнал?

Антуан Рошфор вздохнул.

— О, это долгая история… личная. Точнее, частная, — добавил он, взглянув прямо в глаза Одри. — Словом, у меня была возможность в этом убедиться. Поэтому я его и принял.

Одри кивнула. Фактически это означало конец разговора. И в то же время служило подтверждением ее догадок: что-то тут не так. Что-то, связанное с ее учеником.

Она решила пока больше не задавать вопросов, хотя их было много. Был ли Рошфор другом родителей Бастиана Моро? Если да, то насколько близким? Так или иначе, его нынешнее поведение ей абсолютно не нравилась: он слишком явно занял оборону. Это было совершенно необъяснимо: конечно, Антуан нарушил правила приема в лицей, но ведь, в конце концов… это же был его лицей! Рошфор был не только директором этого учебного заведения, но и мужем его единственной акционерки! Он мог менять или нарушать любые правила, как ему вздумается.

И откуда этот холодный взгляд, словно говорящий: «Разговор окончен, больше не вмешивайся в это дело»?

— Да, понимаю, — сказала Одри, вставая. Затем подошла к окну и выглянула во двор.

Он почти опустел — перемена уже заканчивалась. Это была одна из двух больших перемен по двадцать минут — утром и в середине дня.

Рошфор тоже встал из-за стола — Одри слышала это, но не обернулась. Он приблизился и обнял ее.

— Что-то не так, Одри? Ты сегодня сама не своя. В чем причина?

Она молча пожала плечами. Что ему ответить? «В моем сыне»? «В тумане»? «В кошмарах моего ученика»?

— Тебе здесь не нравится? — продолжал он задавать вопросы. — Или… что-то другое?

Последние слова Рошфор произнес после некоторого колебания. «Что-то другое»… Без сомнения, это означало сложности, которые могли возникнуть в ходе романа между женатым директором лицея и одной из преподавательниц.

Одри ощущала на шее его горячее дыхание, в котором слышался легкий запах ментола. Интересно, мельком подумала она, можно ли увидеть нас со двора?

Но, в общем-то, ей было на это наплевать. Все уже и так знали, не правда ли?

Это была плохая идея с самого начала. Один из тех неверных шагов, совершив которые, Одри уже несколько раз оступалась на своем жизненном пути. До Антуана у нее были и другие связи, более серьезные. Жос, например. По сравнению с ним Рошфор вообще ничего не значил: просто дурацкая ловушка, которую она сама себе поставила. Когда она узнала, что Жос переезжает в Бургундию, то в панике вообразила, что теряет сына навсегда. Поэтому она и начала свою игру с целью получить место в лицее «Сент-Экзюпери». (Вообще за один только этот год в ней неожиданно раскрылись недюжинные способности к обману.) Поговорив с Рошфором по телефону, она по низкому бархатному голосу и медленному рокочущему смеху быстро угадала в нем соблазнителя и избрала соответствующее оружие для собеседования: платье в стиле «Основной инстинкт». О, ничего особенно вызывающего: дизайнерское бежевое платье, короткое, но не совсем мини, слегка декольтированное, но с закрытыми плечами, позволяющее видеть ее шелковистую кожу, слегка загоревшую в солярии, и стройные ноги, не терявшие хорошей формы благодаря постоянным гимнастическим упражнениям. Но все же это было рискованно: на официальном сайте лицея имени Сент-Экзюпери, наеденном ею в Интернете, учебное заведение Лавилль-Сен-Жур представало во всей своей красе и классической строгости — напоминая одновременно американский университет и частный английский колледж. Однако Одри положилась на свою интуицию, и та ее не подвела: риск оправдался.

Без всякого удивления она замечала взгляды, которые бросал на нее Рошфор во время собеседования и последующих собраний преподавательского состава, — и в конце концов без всякой страсти легла с ним в постель. Потому что она была женщиной, обладавшей здоровой сексуальностью и до появления Жоса довольно свободно вступала в связи с мужчинами. Потому что Рошфор был соблазнителен, и от него исходило обаяние мужской силы. То, что он был женат, в данном случае было скорее преимуществом: их роман изначально не имел будущего — так, короткая интрижка привыкшего к легким победам соблазнителя, скучающего в провинциальном городке, погруженном в сонную летнюю жару.

Однако Одри понимала, что слишком быстро обрывать эту связь все же не стоит: ей нужен был мужчина в постели, хотя и не в жизни. Во всяком случае, не такой бабник, как директор «Сент-Экзюпери». И уж конечно — не ее патрон.

— Посмотри, — неожиданно произнес он у нее за спиной. — Что ты видишь?

Одри снова испытала ощущение дежавю. Она знала, о чем он сейчас думает: «Я люблю это место. Я провел здесь все свои школьные годы и был счастлив…» Вот что он хотел ей сказать. «И ты тоже полюбишь „Сент-Экзюпери“… как можно его не любить?»

Она рассеянно проводила взглядом тонкий луч солнца, пробившийся сквозь тучи, словно золотая стрела, и вдруг увидела внизу знакомую фигурку, казавшуюся очень ярко освещенной по сравнению со всем остальным.

— Бастиана Моро, — ответила она и тут же почувствовала, как напрягся Антуан за ее спиной.

— Что?

— Ты спросил, что я вижу, и я отвечаю: Бастиана Моро, — повторила Одри. — Вон там, — добавила она, указывая на мальчика в белом свитере, сидевшего на скамейке возле небольшого фонтана.

Внезапно она осознала как нечто совершенно очевидное: помогая этому мальчику, она помогает себе. Своими темными глазами и волосами цвета воронова крыла он напомнил ей Давида, ее собственного сына. Ребенка, которого расставшиеся родители (точнее, любящая мать и бесчувственный подонок, который лишь хочет ее помучить) тянут каждый в свою сторону. Ребенок, который впоследствии, возможно, захочет убежать от этой реальности, вместо того чтобы принять свою участь такой как есть. Может быть, он пристрастится к наркотикам или тоже начнет видеть кошмары по ночам — из-за долгих лет постоянных метаний между отцом и матерью… Если это вдруг случится, подумала она, пусть в этот момент рядом с ним окажется другая Одри Мийе, учительница или какая-то другая женщина, готовая его защитить, поддержать, о нем позаботиться…

С помощью Рошфора или нет, но она пойдет до конца… и разгадает загадку Бастиана Моро.

— Кажется, он не один, — прошептал Рошфор.

Одри тоже увидела девочку, только что севшую на скамейку рядом с Бастианом.

И почему-то вид этих двух юных существ, болтающих друг с другом на скамейке под высоким раскидистым дубом, стал для нее крохотным лучиком счастья, пробившимся сквозь свинцовый сумрак этого дня.

Глава 10

Бастиан в одиночестве сидел на скамейке. С самых первых дней в лицее эта скамейка была его любимым местом — в глубине двора, у поросшей мхом каменной стены, в нише которой был устроен небольшой полукруглый фонтанчик. Каждый день он приходил сюда, доставал свои магические карты и раскладывал их. Он был не из тех подростков, что легко вписываются в новые компании, — возможно, потому, что предпочитал ролики футболу, игровую приставку — регби, а магические карты — «Монополии». Одно время он надеялся, что здесь, как в его прежней, парижской школе, тоже найдутся любители магических карт, в которые можно было играть или просто рассматривать их, погружаясь в волшебный мир фантастических существ — эльфов, гоблинов и единорогов. Но Лавилль не был Парижем. Здешние ученики давно знали друг друга, их родители ходили друг к другу на званые обеды и ужины, встречались по выходным в теннисном клубе и проводили вместе отпуска на фешенебельных горнолыжных курортах. Конечно, некоторые ученики проявляли к нему интерес, кое-кто даже предлагал устроить партию в карты или обменяться колодами из своих коллекций, но ничего этого так и не произошло — они в основном лишь коротко кивали ему при встречах. В итоге Бастиан вынужден был смириться с печальной истиной: если ты не местный, в «Сент-Экзюпери» ты никто.

Но, так или иначе, сейчас это все было уже неважно. Наконец-то одиночество его не угнетало, а, наоборот, казалось спасением: сегодня он больше чем когда бы то ни было хотел стать невидимым. После утренней… сцены, — он не знал, как это еще назвать, — произошедшей во время встречи с писателем, у него не оставалось сомнений, что он заслужил почетный титул Новичка-Придурка. Или — что ничуть не лучше — Новичка-Любимчика, поскольку все сами убедились, как мадам Мийе его опекает. Она и раньше его часто хвалила, хотя он не показывал никаких особых успехов в учебе. Это вызывало у многих тайную досаду, поскольку мадам Мийе, хотя тоже новенькая, была не просто учительницей, а самой красивой учительницей в лицее. Бастиан догадывался, что многие ученики (а может быть, и некоторые преподаватели) втайне рисуют себе эротические сцены с ее и своим участием и что повышенное внимание, уделяемое ему, порождает у них приступы ревности.

Ничего нет хуже, чем стать изгоем в таком месте, как «Сент-Экзюпери». Может быть — только стать изгоем, опекаемым самой красивой учительницей… Ему хотелось провалиться сквозь землю от стыда.

Не говоря уже о фразе, которая продолжала тревожно пульсировать в его мозгу, словно мерцающее окошко на мониторе компьютера: JulesMoreau@hotmail.com хочет стать вашим другом…

Не говоря уже о тумане…

Он продолжал сидеть на скамейке, отделенный невидимой стеной от всего остального мира, пока другие ученики играли в футбол или тайком курили в галерее, прячась за колоннами, а ученицы красились в туалете, и понимал, что выхода нет. В течение нескольких месяцев после смерти Жюля он был уверен, что его жизнь просто не может быть хуже. Он ошибался: сейчас, несмотря на то что жизнь его родителей начала понемногу входить в прежнюю колею, сам он был пленником этого лицея, посмешищем которого стал, пленником своей комнаты, где слащавые ангелочки фальшиво улыбались ему из каждого угла, заложником этого города, который держал его вдали от единственного друга, Патоша. К тому же его преследовал призрак умершего брата, неизвестно каким образом связавшийся с ним через Интернет… Словом, к ночным кошмарам теперь прибавились и дневные.

— Привет.

Чей-то голосок прервал мрачный ход его мыслей. Бастиан поднял глаза и недоверчиво поморгал, глядя на девочку, обратившуюся к нему, — потому что… этого ведь не могло быть, не так ли?

Но нет, перед ним действительно стояла Опаль Камерлен.

Сердце Бастиана учащенно забилось. Опаль тоже была из числа любимых учеников мадам Мийе и, кроме того, самой красивой девочкой во всем лицее — по мнению Бастиана. Стоило ей где-нибудь появиться, и она тут же привлекала к себе всеобщее внимание. Может быть, из-за слегка надменного вида — естественного следствия врожденного аристократизма, благодаря которому она казалась взрослее своих лет (хотя фигурка ее была еще детской и выпуклости под футболкой напоминали скорее редиски, чем яблоки). Или из-за цвета волос… Так или иначе, она была потрясающей. Лучше всех.

Бастиан невольно огляделся по сторонам — не наблюдает ли за ними кто-нибудь? Может быть, Опаль пришла со «спецзаданием»? «Давай-ка, Опаль, посади в лужу этого придурка!»

Он тут же подумал о Сезаре Манделе, которого тоже заприметил с первых дней. Его и нельзя было не заметить: в каждом классе есть хулиган-заводила, и в этом смысле «Сент-Экзюпери» не был исключением. К несчастью. Помимо глупости, обычно свойственной типам такого рода и абсолютно очевидной для окружающих, Бастиан заметил в нем еще некую скрытую звериную хитрость… что-то жутковатое, темное, чего он не мог точно определить. Но сейчас Мандель самозабвенно гонял мяч на небольшом футбольном поле, так же как и двое его самых верных прихвостней — Филибер де Бризи и Кристиан Массиак. И тот и другой стремились перед Манделем выслужиться и вместе с ним являлись постоянной головной болью лицейской администрации. Вся троица ревниво оберегала мяч, мгновенно пресекая любые попытки его перехватить.

Бастиан отвернулся от футбольного поля и снова взглянул на… нее, стоящую в лучах солнца, уперев руки в бока. Ее губы напоминали вишни. Ярко-зеленые глаза пристально на него смотрели.

Он догадывался, что щеки его красны, почти как ее волосы.

— Привет…

— Ты не раскладывал сегодня карты? — спросила Опаль, опускаясь на скамейку рядом с Бастианом.

Он покачал головой.

— Почему?

Поколебавшись, он решил сказать полуправду.

— Ну, я вижу, что здесь это никого не интересует…

Едва лишь произнеся эти слова, Бастиан с ужасом подумал: сейчас она скажет: «Это ты здесь никого не интересуешь, дорогуша. Карты вовсе ни при чем». Но вместо этого Опаль кивнула, сказав:

— Ну, в общем да, здесь мало кто увлекается магическими картами… А ты играешь в них или просто коллекционируешь?

Бастиан, озадаченный, наконец повернулся к девочке. Но она в этот момент на него не смотрела — ее взгляд был устремлен в какую-то непонятную точку. Зато Бастиан смог полюбоваться красивым профилем Опаль, молочно-белой, абсолютно чистой кожей ее лица… Он знал, что немногие девчонки интересуются магическими картами — и уж, во всяком случае, не такие, как Опаль Камерлен, а в основном дурнушки, чьи физиономии похожи на пиццу, а улыбки, как правило, щербатые…

— Я играю…

— Вот черт, а я готова была поспорить, что коллекционируешь. Я постоянно вижу, как ты их раскладываешь и рассматриваешь, точно так же как моя мать любуется своими драгоценностями.

Она рассмеялась, но как-то безрадостно.

— А ты играешь? — осмелился он спросить.

— Да… в Сети, онлайн. В реале мне скучно с парнями, которые в них играют. Это такие… — она слегка поморщилась, — зануды! А я не люблю зануд.

Бастиан не представлял, что ответить. Он хотел сказать, например: «Нет, я не зануда, но не люблю сетевые игры… виртуальный мир меня не привлекает. Впрочем, я сам толком не знаю, кто я на самом деле», — но промолчал.

— Я не о тебе, — снова заговорила Опаль, словно прочитав его мысли. — Я тебя совсем не знаю. Но после того, что ты отколол на сегодняшней встрече с Ле Гарреком, можно сказать, что с тобой не соскучишься. — Она хихикнула. — Из-за тебя я так и не услышала ответа на мой вопрос. Хотя это было единственное, что мне хотелось у Ле Гаррека выяснить.

— На какой вопрос?

— Я хотела узнать, почему его первый роман такой страшный.

Она произнесла эту фразу с рассеянным, каким-то отсутствующим видом. Потом, повернувшись к Бастиану, неожиданно спросила:

— А что с тобой на самом деле произошло?

Так и есть, подумал он. Простое любопытство… Им снова овладели сомнения: не подослали ли ее ребята из класса? Прекрасная амазонка, охотница за информацией…

— Ничего особенного. Я просто заснул… и мне приснился кошмар.

— Хм… да, понимаю. У меня тоже бывают кошмары. Я знаю, что это такое.

Бастиан подумал: нет, она не может этого знать. Но все же слова Опаль его удивили. Вообще говоря, последние пять минут он только удивлялся.

— Часто бывают?

Она пожала плечами.

— Как сказать… Да, часто.

У Бастиана появилось странное ощущение, что сердце слегка шевельнулось в его груди, словно маленький зверек, о существовании которого он до сих пор даже не подозревал. Подумать только: у Опаль Камерлен и у него есть что-то общее. Даже немало общего: и магические карты… и кошмары.

И грусть.

Он только что это заметил: словно какая-то пелена застилала ее взгляд… заглушала голос. Может быть, именно это и придавало ей более взрослый вид. Грусть.

Бастиан чуть было не спросил, что Опаль снится, но она его опередила. Совершенно непринужденным тоном, словно речь шла о его планах на выходные, она спросила:

— С чего вдруг твои родители решили переехать в Лавилль?

— Ну… даже не знаю. Решили начать жизнь с чистого листа.

— Жизнь с чистого листа, — повторила девочка. — Забавно, иногда ты говоришь совсем как взрослый. Я это заметила еще на уроках. Хотя вообще тебя не назовешь разговорчивым!

Она снова засмеялась, в этот раз искренне. Бастиан подумал, что ее настроение, должно быть, часто меняется — совсем как маятник: от смеха к слезам, от веселья к подавленности.

— Ты куришь? — ни с того ни с сего спросила Опаль.

— Э-ээ… в смысле — сигареты?

Наверно, стоило ответить «да», чтобы выглядеть крутым… пусть даже в ущерб честности.

Нет, я не курю. И ни разу не был на вечеринке. И никогда не целовался с языком — впрочем, и вообще ни разу не целовался по-настоящему, только один раз, давно, и это, наверно, не считается. Нет, я не был и никогда не буду популярным… хотя ты и так это знаешь.

Прозвенел звонок. Перемена кончилась. Сейчас они должны были расстаться.

Опаль вскочила со скамейки и почти бегом устремилась к зданию.

Уже отдалившись метров на десять, она вдруг обернулась. Позже он будет часто вспоминать это ее движение во всех подробностях, словно в замедленной съемке: изящный разворот, взлетающее облако волос, улыбка на лице…

— В «аське» я Clarabelle6.

— Кларабелль? — переспросил он.

— Да, и сразу после — шестерка. Одна, не три.

Она пристально на него посмотрела. Выражение ее лица снова изменилось. Бастиан не мог разгадать его смысл.

Затем снова отвернулась и побежала. Бастиан смотрел ей вслед. Он хотел подольше насладиться моментом. Неожиданно он подумал, что жизнь и в самом деле полна сюрпризов: вот ты никто и звать тебя никак, а вот два самых красивых создания во всей школе проявляют к тебе интерес с интервалом всего в пару часов.

Потом Бастиан заметил Сезара Манделя, прислонившегося спиной к колонне. Тот смотрел на него — пристальным, почти физически ощутимым, колющим взглядом. В нем ощущался гнев, злость, раздражение… во всяком случае, ничего положительного.

«Да, жизнь — странная штука», — снова подумал Бастиан, поднимаясь со скамейки. Два прекрасных создания… и одно отвратительное. Можно было подумать, что его окружают персонажи магических карт.

Глава 11

Зрелище впечатляло: огромный тип, один из тех сельских парней, что любят регби и охоту, с искаженным от горя лицом, покрасневшим от дневной работы на свежем воздухе и вечерних возлияний, сидел на табурете возле горы мышц, обтянутых черной блестящей шкурой. На животе мертвого быка был огромный разрез, через который вывалились внутренности — ужасное месиво кропи и кишок.

Он лежал в том самом загоне, в котором, вероятнее всего был выращен и взлелеян Филиппом Моризо — владельцем небольшой фермы и супругом женщины, которая только что привела Бертеги на «место преступления». Если бы не внутренности, валяющиеся здесь же на траве, любой художник или фотограф был бы заворожен сочетанием ярких сочных красок: блестящая эбеновая шкура быка, красная плоть, зеленая лужайка… Картина Бэкона, да и только, мельком подумал Бертеги. Ничего общего с утренней сценой: покойная мать Ле Гаррека, высохшее тело которой напоминало мумию, скорее наводила на мысль о мрачно-фантастических полотнах Гойи.

— Когда вы его обнаружили?

Мужчина поднял глаза, и Бертеги понял, что он уже несколько часов сидит возле своего любимца, который, судя по всему, был для него больше чем просто «рогатый скот».

— Сегодня утром…

— И сразу вызвали полицию?

— Да, — вместо хозяина фермы ответил Клеман, — но сначала приехал дорожный патруль. Потом, когда они увидели, что это… не просто несчастный случай, позвонили нам.

— У вас есть какие-нибудь соображения, месье Моризо?

Но мужчина по-прежнему сидел молча, обхватив голову руками, уперев локти в колени и уставившись в пустоту с выражением величайшей скорби на лице.

— Он обожал Хосе, — с грустью проговорила мадам Моризо.

Бертеги повернулся к жене. Это была крепкая женщина, с заметной сединой в волосах, одетая как большинство сельских жителей — в старые джинсы и свитер. У нее была квадратная, почти мужская челюсть и необычный, мечтательно-рассеянный взгляд, который никак не вязался с ее обликом.

— Да, он его обожал… Я могла бы сказать «как сына», но мне не с чем сравнивать — у нас нет сыновей… только дочь.

При последних словах она небрежно махнула рукой, словно речь шла о чем-то несущественном, и Бертеги мгновенно ощутил резкую неприязнь: он любил Дженни больше всех на свете.

— Итак, это случилось ночью, — полувопросительно произнес он.

— Да. Точнее, вчера поздно вечером. Он мне так сказал…

Все время «он»… Казалось, эта женщина не способна назвать мужа по имени. Или хотя бы просто сказать «муж»…

— И вы ничего не слышали? Ведь злоумышленник не мог пойти на такое дело с пустыми руками. У него, вероятно, был какой-то… инструмент. Ему нужно было принять меры предосторожности…

Всего на мгновение женщина отвела глаза, но Бертеги успел это заметить. Затем взгляд ее скользнул в сторону мужа.

— Нет. Но, сами видите, дом далеко отсюда.

Дом — приземистое одноэтажное здание из грубых камней — действительно стоял в доброй сотне метров от хозяйственных построек, которые выглядели добротными и ухоженными.

— У вас есть какие-либо соображения насчет того, кто мог это сделать? И почему?

— Никаких, — ответила мадам Моризо. — Не понимаю, кому понадобилось убивать быка. Тем более такого красивого, как Хосе. — Она помолчала и добавила почти с материнской улыбкой: — Он же был просто чудо. И совсем не злой… Его вся округа знала.

Бертеги взглянул на Клемана.

— Вокруг загона все осмотрели?

— Да, — кивнул лейтенант, — ребята все проверили, но не нашли ничего подозрительного…

— Быка, наверно, опоили снотворным. Как бы иначе с ним сладили?

Комиссар представил, как звонит судмедэксперту и сообщает ему об очередном, малость… специфическом клиенте. Да уж, перейти на работу с городского асфальта в сельский навоз оказалось непросто…

— Они вырезали ему сердце…

Бертеги обернулся: надо же, Филипп Моризо наконец открыл рот.

— Что? — спросил комиссар.

— Они вырезали ему сердце! — с яростью произнес фермер, словно выплевывая слова. — Эти сволочи вырезали ему серд…

— Ну-ну, это еще неизвестно, — успокаивающе пробормотала мадам Моризо.

— Заткнись! Я знаю, что говорю. Они вырезали у него сердце!

Жена коротко вздохнула и пожала плечами.

— Простите, месье Моризо, но как вы узнали? — спросил Бертеги.

Человек, освещенный последними лучами заходящего осеннего солнца и по-прежнему сидящий неподвижно перед небольшой группой молчаливых людей, затерянной среди золотистых равнин Бургундии, отвел глаза от неподвижной черной громады, распростертой у его ног, и недоуменно посмотрел на комиссара. Казалось, он только что услышал самый глупый вопрос в своей жизни.

— Потому что я проверял, — просто сказал он.

* * *

Они поднимались по размякшей от воды тропинке к шоссе — Бертеги старался не слишком испачкать свои ботинки фирмы «Чёрч», тщательно натертые воском два дня назад. Клеман, шедший рядом с ним, молчал, погруженный в мрачную задумчивость.

— Ты их знаешь? — спросил Бертеги.

— Немножко. Лет десять назад они попали в автокатастрофу, очень серьезную… После этого мадам Моризо стала в некотором роде местной знаменитостью.

— Из-за этой катастрофы? — уточнил комиссар.

— Да. Она пережила… как это называется… клиническую смерть.

— Туннель, яркий свет, все такое?

— Да. С тех пор в семье возникли какие-то проблемы… И сама мадам Моризо очень изменилась.

Бертеги вспомнил мечтательно-рассеянный взгляд женщины. Взгляд человека, так полностью и не пришедшего в себя после встречи… со светом?

— И каком смысле изменилась? — спросил он.

— У нее появились целительские способности. Она избавляла от болей в спине, лечила радикулит и прочие хвори в этом роде… А мужу это не очень нравилось.

— Что ты думаешь об этом деле? — Бертеги решил сменить тему, поскольку местные сплетни его утомили. — Ты считаешь нормальным, что он… проверил наличие сердца? Я, конечно, плохо знаком с местными обычаями, но…

Клеман остановился.

— Нет, это не нормально… Но именно когда знакомы местные обычаи, это как раз не удивляет. — Он помолчал и добавил: — Кстати, сердце так и не нашли.

Остаток пути к машинам они проделали в молчании. Когда Клеман уже собирался сесть в свой автомобиль, Бертеги его удержал.

— Зачем ты меня сюда привез?

Лейтенант застыл на месте.

— Не знаю, — нерешительно сказал он. — Хотел, чтобы вы это увидели…

Комиссар вспомнил застывший взгляд Моризо.

Они вырезали ему сердце!

— А эти люди… проходили по делу Талько?

Взгляд Клемана словно бы затерялся в окрестных лугах.

— Возможно… — Он замялся. — Не помню… не уверен. Я знаю только, что мадам Моризо прекратила свои «сеансы» после этого дела. Вот это я точно помню.

— Этому были причины? По крайней мере, ты можешь что-нибудь вспомнить? А то, я смотрю, у тебя избирательная память о тех событиях…

Клеман не заметил иронии или решил ее проигнорировать.

— Моя жена пару раз к ней ходила. У нее артрит — у моей жены, я имею в виду. Воспаление суставов рук. И эти сеансы ей помогли. Она утверждала, что стала себя чувствовать гораздо лучше. Во время процесса Талько Сильвия снова наведалась к мадам Моризо, но та больше никому не помогала. Причем обошлась с моей женой довольно грубо — буквально вытолкала ее за дверь.

— Поэтому ты хотел, чтобы я сюда приехал? Ты думаешь, здесь есть какая-то связь с нашей утренней… клиенткой?

— Не знаю, — вздохнул Клеман. — Я полагаю, что нет, но… ведь вы босс. Есть тут связь или нет, вам все же нужно быть в курсе дел.

Бертеги кивнул, нисколько не обманутый словами подчиненного. Клеман, судя по всему, был уверен, что связь есть. Не явная, не прямая… но он не стал бы настаивать на личном участии начальника, если бы считал убийство быка незначительным событием.

— Я собираюсь еще раз заехать в дом Одиль Ле Гаррек, — сказал Бертеги, и, перехватив недоумевающий взгляд Клемана, добавил: — Да, сегодня утром я осмотрел его, но мне надо кое-что уточнить. К тому же в кабинете я почти не задерживался.

Клеман кивнул и сел в машину. Она почти скрылась из виду, когда Бертеги включил зажигание. Комиссар уже готов был уехать, но тут какое-то движение слева привлекло его внимание.

Мальчишка… шести или семи лет. Он стоял у низкого деревянного ограждения, отмечающего границу владений Моризо, и переминался с ноги на ногу, явно стесняясь, и так же явно боролся с любопытством.

Бертеги вышел из машины и направился к мальчишке.

— Здорово, приятель! — бодро сказал он. — Как тебя зовут?

Белобрысый мальчишка в застиранном свитере с Бэтменом на груди продолжал зачарованно смотреть на комиссара.

— Жерар, — наконец сказал он. — А ты полицейский?

— Я — да. А ты, Жерар?

Ребенок отрицательно помотал головой, очевидно, польщенный тем, что взрослый представитель закона мог принять его за коллегу.

— А пушка у тебя есть? — спросил маленький Жерар.

Бертеги улыбнулся.

— Ну, есть.

— Ты из нее убиваешь злодеев?

Бертеги слегка нахмурился. Благодаря телевизору большинство детей и даже его собственная дочь видели в полицейских прежде всего профессиональных убийц.

— Тебе сколько лет, приятель?

— Шесть лет и два месяца…

Это уточнение заставило полицейского улыбнуться. Жерар, очевидно, был из тех мальчишек, которые с нетерпением ждут, когда им можно будет войти в мир взрослых. Комиссар восхищенно присвистнул.

— Надо же, а на вид ты гораздо старше! Ты живешь поблизости?

Мальчишка кивнул и, обернувшись, показал пальцем на ферму.

— У Моризо? — уточнил Бертеги.

— Да, это мои бабушка и дедушка.

— А где твои родители?

— Не знаю.

Вот это всегда угнетало Бертеги сильнее всего — не убийства, не трупы, не насилие, не нищета, а заброшенные, несчастные дети. Это была самая тяжелая часть его работы, к которой он так и не смог привыкнуть.

— Ты здесь живешь круглый год?

— Ну да…

— И твои родители сюда ни разу не приезжали?

Ребенок с серьезным видом отрицательно покачал головой.

Бертеги вздохнул.

— Скажи-ка, Жерар… ты любишь гулять по округе, да?

Вместо ответа ребенок улыбнулся. Одного зуба у него не хватало.

— А вчера вечером ты гулял?

— Да.

— Ты не заметил ничего странного? Может, что-то видел или слышал? Знаешь, такой шум… как будто кто-то крадется — человек или… животное?

— Животные вчера были нервные. Но это нормально.

— Нормально?

— Ну, сегодня же первый туман. В эти дни всегда так бывает. Хотя у нас тут он не такой густой.

Жерар обвел рукой окрестности, и Бертеги понял: эти равнины за чертой города по сравнению с ним представляли собой возвышенность, и туман как бы сползал отсюда на улицы Лавилля, чтобы там уже сгуститься. Ферма Моризо являлась как бы «промежуточной остановкой» для тумана, где он задерживался на пути к городу, но ненадолго.

— Значит, ничего странного? — повторил Бертеги.

— Это из-за Хосе вы спрашиваете? — спросил мальчишка с некоторой подозрительностью.

— Просто интересно, что такой глазастый мальчишка вроде тебя мог заметить… Может, кто-то из взрослых тоже прогуливался? Сосед, например?

Жерар пожал плечами.

— Нет. Да и потом, Хосе погиб не от руки соседа.

Он произнес это убежденным и слегка неестественным тоном — как говорят дети, когда воспроизводят фразы и отдельные выражения, услышанные по телевизору или в кино.

— Ах вот как? Тогда от чьей же руки?

— Я не имею права говорить…

Бертеги почувствовал, как кожа покрылась мурашками.

— Я тебе обещаю, что никому не скажу.

Жерар нерешительно покусал губы, водя глазами из стороны в сторону.

— А пушку покажешь? — наконец проговорил он.

Сами по себе эти слова могли вызвать улыбку, но, услышав их, Бертеги буквально оледенел. Немного поколебавшись, он откинул полу пиджака и продемонстрировал кобуру. Глаза мальчишки загорелись при виде выглядывающей из кожаного футляра рукоятки пистолета, и Бертеги попытался вспомнить, доводилось ли ему когда-нибудь видеть восхищение в детских глазах, устремленных на орудие убийства. И, хотя момент для этого был совсем неподходящий, он подумал: насколько же мир детства хрупок и уязвим, и как легко взрослые могут его разрушить или извратить.

Бертеги запахнул пиджак.

— А ты точно ничего не скажешь? — настойчиво спросил мальчишка.

— Обещаю и клянусь — я никому не скажу, что от тебя это услышал.

— О’кей.

Жерар глубоко вздохнул, потом подошел почти вплотную к Бертеги и прошептал:

— Это сделал призрак.

Комиссар нахмурился.

— Призрак?

— Да, новый…

Бертеги вдруг ощутил, что воздух стал прохладнее. Вечер уже наступил, и солнце почти опустилось за горизонт. Тени, вытянувшиеся у их ног, удлинились.

— Ага, значит, новый призрак, — повторил Бертеги, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. — И что ты о нем знаешь?

— Ну, я о нем ничего не знаю… Это бабушка знает. Она их всех знает…

— Призраков?

Ребенок поморщился — так его раздосадовала непонятливость собеседника.

— Ну да, призраков. Это она с ними разговаривает. После аварии. Она их слышит. — Жерар посмотрел на комиссара. — Но от этого ни у кого нет никаких проблем, — добавил он, словно догадываясь, что его слова звучат все же не совсем… обычно. — Эти призраки добрые. Бабушка всегда так говорила: здесь, у нас на ферме, все призраки добрые. Поэтому здесь так хорошо…

— Но недавно появился новый призрак? — спросил Бертеги. Сейчас он был не вполне уверен в том, что этот разговор ему не снится.

— Да, — вздохнул мальчик. — Новый среди остальных. А может быть, он не с ними, а сам по себе. Потому что он злой.

— И как его зовут, этого нового?

— Я не знаю, как его по-настоящему зовут… Бабушка называет его «тень». Она говорит: «Темная тень».

После некоторого молчания Бертеги спросил:

— А ты не знаешь, с каких пор он здесь?

— Нет… но не очень давно. Кажется, бабушка его заметила несколько недель назад. Я много раз видел, как она стоит одна и разговаривает сама с собой. То есть это так кажется, что сама с собой, а на самом деле — с ними. С призраками…

Жерар заметно разговорился. Бертеги подумал, что груз тайны, который шестилетнему мальчугану приходилось носить в себе, был все-таки для него слишком тяжел.

— …Но на этот раз она велела ему уходить. Сказала, что уже слишком поздно и все кончено. «Ты один… теперь все кончено» — так она сказала. Я это запомнил, потому что она повторила много раз одно и то же. А потом она меня увидела и рассердилась. Я так и не понял почему. Раньше, когда она говорила с призраками, то всегда мне разрешала стоять рядом. И тогда она мне сказала, что появился новый призрак — «темная тень». И еще сказала: «Если ты когда-нибудь увидишь его, Жерар, сразу зови бабушку!» Я спросил: «Не дедушку?» А она сказала: «Нет, только меня, и больше никого!»

— Выходит, ты тоже видел призраков? — удивился Бертеги.

— Да нет, никогда… Но бабушка все равно не хотела, чтобы я гулял по вечерам. Поэтому я и не видел, что случилось с Хосе. — Он помолчал, потом с грустью добавил: — Я любил Хосе. Может быть, он теперь тоже станет призраком.

Бертеги снова подумал, что Жерару предстоит войти во взрослый мир с чертовски тяжелым грузом детских воспоминаний на плечах. Он уже собирался распрощаться с ребенком, но вдруг ему в голову пришла еще одна мысль.

— Скажи, а эти призраки — они живут прямо здесь, на ферме?

— О, они везде живут! В основном, правда, в деревьях. Бабушка говорила, что раньше они зимой приходили жить в конюшню, но лошади их пугались, и тогда бабушка их попросила оттуда… пе-ре-ли-ситься, — по слогам выговорил он. — И теперь они живут везде.

— И новый с ними?

Жерар пожал плечами.

— Не знаю точно… Когда бабушка его прогоняла, она показывала вон туда…

Бертеги некоторое время задумчиво разглядывал полуразрушенное строение на вершине небольшого холма, из почерневших камней, примерно в пятистах метрах от фермы, еще достаточно хорошо видное на фоне темнеющего неба. Он знал, что до пожара этот замок был одним из самых впечатляющих памятников Средневековья во всей Бургундии. Поместье Талькотьер, резиденция семьи Талько… Сейчас она представляла собой груду обугленных руин — казалось, над ними все еще вьется слабый дымок — и напоминала беззубую улыбку старого сумасшедшего — своими разрушенными донжонами, обнажившимися балками и хаотичными нагромождениями каменных обломков, очертания которых в сумраке выглядели причудливо и слегка жутковато.

Оба некоторое время молчали, глядя на сгоревший замок, как вдруг пронзительный вопль заставил обоих вздрогнуть и обернуться.

— Жера-а-ар!

Вдали показалась мадам Моризо — она торопливо семенила по тропинке, ведущей от фермы к шоссе. Волосы ее были растрепаны, она запыхалась. Бертеги заметил, что мальчик весь напрягся.

— Мне нужно идти, — торопливо проговорил он.

Но мамаша Моризо их уже заметила. Даже с такого расстояния можно было заметить, что ее тревога сменилась гневом.

— Черт тебя возьми, Жерар, — закричала она. — Я же тебе запретила уходить так далеко! Вечером ты должен быть дома, рядом со мной! Ты слышишь? Я тебе запретила одному гулять по ферме!

Жерар со всех ног помчался навстречу своей бабушке. Когда он подбежал к ней, она опустилась на колени рядом с ним, схватила его за плечи и несколько раз встряхнула, словно для того, чтобы заставить лучше запомнить ее наставления. Однако слов на таком расстоянии было не слышно. Затем она поднялась, крепко взяла внука за руку и повела к дому.

Примерно на полпути она остановилась, обернулась и застыла на несколько секунд.

И внезапно Бертеги ощутил ее ненависть — почти физически, словно в лицо ему ударил порывом ледяной ветер.

Глава 12

Предстояла самая приятная часть дня — возвращение домой. Не то чтобы Бастиану хотелось как можно скорее оказаться в своей комнате, особенно ближе к вечеру, но ему нравилась сама дорога. Обычно он надевал ролики и выбирал самый длинный маршрут — через городской парк: четыре километра мимо аккуратных бежевых домиков с бордовыми крышами и столетних деревьев, по восхитительно гладкому, словно каток, асфальту, который начинался сразу за воротами «Сент-Экзюпери», в конце его знаменитой центральной аллеи, мимо спортивных площадок, чередующихся с зарослями кустов и широкими подстриженными лужайками. Здесь горожане обычно проводили выходные. С другой стороны парка располагалась площадь Вашингтона с ее роскошными особняками XVIII века. Таким образом, парк служил связующим звеном между центром и одним из самых буржуазных кварталов города, и Бастиану предстояло проехать его почти весь, чтобы оказаться дома; их дом был расположен на одной из тех улиц, что находились немного в стороне от парка.

И эта дорога была настоящим удовольствием, поскольку любой роллер мог по достоинству оценить гладкий асфальт, расстилавшийся под ногами, словно ковровая дорожка, без единой трещинки или выбоины… и даже без единого сучка или опавшего листика, как будто чья-то заботливая рука тут же их убирала. «Там едешь как по облаку, — написал он Патошу, — почти летишь».

Он сел на скамейку у ворот лицея, застегнул ролики — клик-клак, всего пара легких щелчков, и коньки надежно закрепились на ногах благодаря новому приспособлению для быстрой фиксации, — вставил в уши наушники и включил ай-под. В отличие от большинства своих ровесников, Бастиан не тащился от поп-звездочек из всякого рода «Звездных академий»[8] — он предпочитал рок-музыку. Его отец, в молодости страстный поклонник Курта Кобейна и его группы Nirvana, позаботился о том, чтобы уберечь сына от поп-мусора, засоряющего теле- и радиоэфир.

В ушах зазвучали Red Hot Chili Peppers. Забросив рюкзак на спину, Бастиан глубоко вздохнул и потянулся.

По дороге домой он получал свои полчаса славы. В это время на аллеях парка было полно учеников из «Сент-Экзюпери» — и тех, кто жил поблизости и шел домой пешком, и тех, кто ехал на велосипеде. Большинство, однако, приезжали на машинах из Бона, Мерсо или Вуже — по утрам к лицею тянулась длинная вереница шикарных черных или темно-синих автомобилей (очень похожих на тот, который когда-то сбил его младшего брата, отчего Бастиан смотрел на них почти с ненавистью). Становясь на ролики, он словно становился… другим. Впервые отец надел ему на ноги роликовые коньки, когда он едва научился ходить, и теперь Бастиан освоил все приемы: обратный ход, повороты, прыжки, боковое скольжение… Он никогда не был особенно тщеславен и не пытался любой ценой привлечь к себе внимание, но здесь, на аллеях парка, он мог в полной мере проявить свои таланты, мастерство, опыт нескольких парижских лет, когда он свободно скользил рядом с ребятами лет на десять его старше по площади Пале-Рояль. Словом, в глазах учеников, которые в лицее его в упор не замечали, он наконец… существовал. Это была радость и одновременно — маленький реванш.

Однако сегодня Бастиан почти не обращал внимания на взгляды учеников, следивших за его маневрами. Он ехал в ритме одной и той же фразы, которую повторял про себя как мантру: «В „аське“ я Кларабелль-шесть… В „аське“ я Кларабелль-шесть…» Из-за этой фразы последний урок превратился для него в настоящую пытку. Из-за нее он почти забыл все остальное, что случилось в этот день: и свои кошмары, и вопль на конференции, и «Жюльморо хочет стать вашим другом…». Маленький зверек в его сердце, о существовании которого он узнал совсем недавно, не просто проснулся: оказалось, он любит прыгать и играть. Теперь он как будто тоже катился на роликах вместе с хозяином. И на двенадцатом году жизни Бастиан открыл для себя невероятную силу этого зверька: когда тот по-настоящему разгонялся, ничто не могло его остановить. Он обладал пробивной силой буйвола и расчетливостью хищника.

В данный момент он был одержим одной-единственной мыслью: побыстрее добраться до дому, открыть ICQ и добавить пользователя Clarabelle6 в список друзей. И оставаться онлайн, дожидаясь, пока ее ник не появится в маленьком окошечке…

«В „аське“ я Кларабелль-шесть… В „аське“ я…»

От резкого удара в бок у Бастиана перехватило дыхание. Он потерял равновесие и на большой скорости упал на асфальт. Острая боль пронзила все его тело. Рюкзак взлетел за спиной, ай-под вылетел из кармана, джинсы на колене разорвались — кажется, вместе с кожей.

Бастиан тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. Сидя на асфальте, он недоверчиво разглядывал свои ободранные кровоточащие ладони. Потом осмотрел колено. Кожа на нем, под разорванными джинсами, тоже была сильно содрана. Но, по крайней мере, ему удалось избежать худшего — вывиха или перелома. Во всяком случае, он на это надеялся. Но все равно в тело как будто вонзались десятки раскаленных иголок.

Он попытался встать, но не смог — ноги подкашивались. Вдруг его взгляд упал на длинную ветку, ударившую его в бок, — она валялась тут же, на асфальте. Но ее же не было! Она вылетела как будто из ниоткуда и была брошена с такой силой, что буквально сбила его с ног.

Бастиан уже собирался подняться, и тут перед ним предстала разгадка тайны. Три фигуры, до сих пор прячущиеся в зарослях, выбрались оттуда, и Бастиан вздрогнул, как будто его обдало холодным ветром.

Сезар Мандель и его прихвостни.

Должно быть, они специально поджидали его здесь — не хотели устраивать разборок на территории лицея. Сезар Мандель был настоящая дубина, но у него хватало ума не нарушать правил. Он никогда открыто не дерзил преподавателям, пряча свою наглость под маской лицемерного смирения. Но его выдавал бегающий взгляд прищуренных глаз, похожих на узкие щели.

— Привет, придурок.

Бастиан машинально отметил про себя, что в лицее Мандель никогда не сказал бы ничего подобного. Но, выйдя оттуда, он, видимо, отрывался по полной.

Оба дружка Манделя захихикали.

Забыв о боли, Бастиан мгновенно вскочил. Трое лицеистов были выше него, но, поскольку на нем были ролики, сейчас он оказался почти вровень с ними.

— Итак, месье снятся кошмары, — с притворным сочувствием проговорил Мандель.

— Эй, педик, ты верещал как девчонка!

Это был Филибер де Бризи. Внешне он являл собой полную противоположность Манделю — это выглядело почти комично. Мандель был высоким, рыхлым, вялым, белокожим, у него были редкие белые ресницы и бледно-голубые глаза с красноватыми прожилками. Де Бризи, напротив, был низкорослым, худым и подвижным и со своей смуглой кожей и черными глазами напоминал турецкого боксера-легковеса.

— О, мадам Мийе, кажется, я видел кошмар наяву… Это было так страшно, что я чуть штаны не обмочил!

Кристиан Массиак, не желая отставать от приятелей, издевательски пропищал эти слова, двигая из стороны в сторону задом. Он был слегка грузноват, но телосложение у него было мощное, словно у мясника. Бастиан знал его хуже, чем двух других, потому что он учился в четвертом классе.

Раздался общий хохот.

— Что тебе надо, Мандель?

Бастиан решил говорить с заводилой, не обращая внимания на остальных.

— Мне-то ничего не надо. А вот ты, по-моему, хочешь у меня отсосать.

Такого ответа Бастиан не ожидал, и внезапно перед ним предстала пугающая очевидность: Сезар Мандель был… грязным типом. Этим, очевидно, и объяснялось то смутно-неприятное ощущение, которое он вызывал у Бастиана с самого начала учебного года, хотя тогда Бастиан еще не знал, как это точно сформулировать.

Быстро глянув по сторонам, Бастиан убедился, что его противники хорошо выбрали место для засады, — это была боковая аллейка, в стороне от открытых пространств. Поблизости никого не было.

Выход был только один: не показывать ни малейшего страха.

— Чего тебе надо? — спокойно повторил он. — Драться хочешь? Зачем? Чтобы показать дружкам, что ты сильнее меня? Ты ведь не будешь их просить, чтобы они тебе помогали? Иначе ничего ты не докажешь.

Мандель растерянно моргнул. Такого он тоже не ожидал.

— И что такого особенного случится, если ты докажешь, что ты сильнее? — продолжал Бастиан. — У нас два года разницы. Ну и чего ты добиваешься?

Кажется, задиры слегка растерялись. Оба приятеля Манделя инстинктивно подвинулись ближе к вожаку.

— А ничего, — лениво процедил Мандель. — Просто ты мне не нравишься. Здесь никто не любит педиков. Их бьют. Они получают то, чего заслуживают. Хочешь узнать что? — вкрадчиво спросил он.

— Нет. И я не педик. Я вообще не знаю здесь ни одного педика (Бастиан чуть было не добавил: «…кроме тебя», — но решил не провоцировать Манделя).

— Но я тебе все же покажу.

Одного взгляда Манделя было достаточно: в ту же секунду двое его дружков схватили Бастиана за руки с двух сторон, наклонили вперед и попытались поставить на колени — видимо, чтобы избежать удара роликовым коньком. Бастиану все же удалось ударить де Бризи по ноге; досадуя, что не попал по коленной чашечке, он уже собирался повторить попытку, когда Мандель изо всех сил ударил его кулаком в живот.

Ноги у Бастиана подкосились — не столько от боли, сколько от нехватки воздуха. Он почувствовал, что его волокут куда-то в сторону. Он как мог вырывался, одновременно пытаясь как можно глубже вдохнуть, но это ему не удавалось. Бастиан с ужасом подумал, что сейчас задохнется и умрет. Одновременно с этим мелькнула и еще одна мысль: у Манделя явно не все дома. Его поведение было явно ненормальным: и удар под дых, и подготовленная засада. Это скорее напоминало поведение уголовников или кого-то в этом роде; нормальные мальчишки все же соблюдают определенные правила, даже в драках. Нет, что-то здесь неладно… серьезно неладно.

— На самом деле я собирался сказать тебе всего одну вещь, Моро. Но чем больше ты будешь дергаться, тем дольше тебе придется слушать и тем хуже тебе будет после того, как ты услышишь. Потому что тебе все-таки придется это услышать. Усек?

Бастиан не отвечал, стараясь дышать глубже и с удивлением слыша хрип, выходящий из его собственного горла. Когда Мандель убедился, что одноклассник больше не вырывается, он наклонился к его уху. Бастиан ожидал удара или какого-то очередного подлого трюка, но ощутил лишь несвежее дыхание Манделя.

— Пока это только предупреждение, Моро. В следующий раз ты так дешево не отделаешься. Получишь удар не кулаком, а кое-чем посерьезнее. Сегодняшнее — это так, легкая закуска. Но если ты еще хоть раз приблизишься к…

— Бастиан?

Звук этого голоса заставил Манделя вздрогнуть и мгновенно отшатнуться.

Мадам Мийе.

Двое подростков мгновенно отпустили руки Бастиана, который от неожиданности пошатнулся и снова едва не упал.

— Какие-то проблемы? — ледяным тоном спросила учительница.

Бастиан быстро обернулся: ее синяя «рено-клио» стояла в аллее, и передняя дверь была распахнута. Должно быть, мадам Мийе проезжала мимо и заметила происходящее. Или просто увидела его рюкзак, брошенный прямо посреди аллеи.

— Нет, — пробормотал Бастиан, и собственный голос показался ему чужим. — Никаких проблем…

Это был единственный возможный ответ. Если не хочешь, чтобы тебя перестали уважать, никогда, НИКОГДА не жалуйся учителям.

— Бастиан ехал на роликах и упал, мадам. Мы шли мимо, увидели его вещи и как раз собирались ему помочь.

Самообладание Манделя и его наглость настолько поразили Бастиана, что он застыл с открытым ртом. Да, это действительно был грязный тип, который отлично умел смешать правду с ложью, чтобы замести следы и придать лжи правдоподобный характер. Его тон, голос и даже манера изъясняться тотчас же изменились: место отъявленного подонка занял мальчик из хорошей семьи.

Но мадам Мийе бросила на лжеца такой взгляд, что Бастиан невольно подумал: она из тех, с кем лучше не ссориться.

— Пойдем, Бастиан, — спокойно сказала она, поднимая его вещи с земли и укладывая их в рюкзак. — Я тебя подвезу.

— Не нужно, спасибо… все нормально.

— Нет, не нормально, — резко возразила она.

Она протянула ему рюкзак, но на него при этом не смотрела — глаза ее по-прежнему не отрывались от Манделя.

Затем повернулась к Бастиану.

— Ты не можешь идти в таком виде. У тебя джинсы разорваны, да и вообще ты выглядишь… неважно. Садись в машину.

Бастиан собирался еще что-то сказать, но мадам Мийе, очевидно, не намерена была терпеть никаких возражений.

В конце концов он повиновался и под взглядами трех мальчишек и учительницы направился к машине.

Когда он сел на заднее сиденье, Одри подошла к Сезару Манделю, сжав кулаки, чтобы сдержаться и не ударить его по щеке ладонью, — поскольку еще больше, чем бессмысленное насилие, она ненавидела ложь, лицемерные улыбочки, трусость.

Именно то, что она постоянно замечала у этого ученика.

— К твоему сведению, Мандель: мне приходилось работать и разных школах, и среди моих учеников были ребята покрепче и посуровее тебя. Но они никогда не принимали меня за тупую п. ду. Да, ты прекрасно слышал, что я сказала, и не строй из себя оскорбленную невинность. Повторяю: они не считали меня тупой п. дой.

Она сделала еще шаг вперед, приблизившись к подростку почти вплотную.

— И вот что я тебе скажу, мальчик: лучше тебе меня не злить. Ты же не хочешь остаться в пятом классе еще и на третий год? И не хочешь, чтобы я устроила тебе веселую жизнь в этом году? А я могу это сделать. Понятно?

Невинный взгляд, хлопающие ресницы.

— Но, мадам, я не…

— Я уверена, что ты все понял как надо, — перебила своего ученика Одри. — И тебя это тоже касается, Филибер де Бризи.

В мягком вечернем сумраке, понемногу сгущающемся над парком, воцарилась тишина.

Одри повернулась и пошла к машине.

— Честное слово, я хорошо себя чувствую, — сказал Бастиан, когда она села за руль. — Не надо меня подвозить! Мой дом рядом.

Она включила зажигание, и тут же заиграла музыка. Бастиан снова удивился, в который раз за день: мадам Мийе, оказывается, слушает ритм-энд-блюз!

— Я знаю, — мягко сказала она. — Дело в том, что я как раз к тебе ехала.

Глава 13

Казалось, что над домом 36 по рю де Карм вечерний сумрак сгустился быстрее, чем над остальным городом. Бертеги стоял в маленьком полукруглом дворике у входа в дом. Нет, в этом месте явно что-то неладно — его снова пробрала дрожь, когда он здесь оказался. Комиссар спросил себя: когда, интересно, были построены этот и соседние дома и вырос ли Ле Гаррек здесь, играя в тесном дворике, зажатом между двумя высокими строениями, — или же в те времена дом 36 еще открывался прямо на улицу?

Бертеги крепче сжал в руке гигантские клещи. Дом он уже обследовал и не нашел ничего необычного. Дом, но не подвал.

«Мальчик, который испытывает страх и любопытство перед какой-то тайной, скрывающейся в подвале дома…»

«Телефонный провод перерезан… позади дома, у входа в подвал…»

Может быть, он ничего не найдет, но, в конце концов, обыскать весь дом, сверху донизу, — это же его обязанность, не так ли? Клеман по телефону сообщил ему, что вход в подвал перекрыт массивной стальной цепью. Тогда же Бертеги дал ему одно поручение, повергшее лейтенанта в легкий ступор:

— Ты не мог бы узнать, кто сейчас является собственником поместья Талькотьер?

— Но… вы ведь не хотите, чтобы я возобновлял расследование?..

— Нет. Сейчас мы занимаемся убийством Одиль Ле Гаррек… и быка, — добавил он, сам удивляясь тому, что он, комиссар Бертеги, которому прочили блестящее будущее на Кэ-д’Орфевр, 36, произносит эти слова. — Просто я проверяю все зацепки, вот и все…

Идя по усыпанной гравием тропинке, Бертеги обогнул дом. Вход в подвал находился с правой стороны. Дверь была в углублении — к ней вели ступеньки, вырытые прямо в земле. Этот вход могли бы вообще не обнаружить, если бы не стали проверять телефонную линию, — поскольку он был полностью скрыт зарослями садовых кустов и цветов, окружавших дом.

Бертеги опустился на колени и раздвинул заросли. Клеман был прав: через петли на двери и петлю в стене была продета толстая стальная цепь, замкнутая большим висячим замком.

Бертеги достал клещи и попробовал разомкнуть одно из звеньев цепи. Безрезультатно. Тогда он сжал цепь клещами и надавил изо всех сил, словно пытаясь расколоть гигантский орех. По-прежнему ничего.

Наконец он буквально навалился на рукоятки клещей и надавил на них всем своим весом, иногда толчками еще усиливая давление.

Цепь с резким шорохом скользнула вниз, словно гигантская шея. Бертеги чуть не клюнул носом в землю. Он неловко встал, ногой оттолкнул цепь в сторону и распахнул дверь.

За ней оказался тесный квадратный проход и лестница, которая уходила еще ниже. Резкий запах сырости вырвался наружу, словно освобожденный из заточения демон.

Бертеги включил карманный фонарик и посветил вниз. Подвал оказался глубже, чем можно было вообразить, к тому же вход был таким низким, что пришлось согнуться чуть ли не пополам, чтобы не удариться. Бертеги пощелкал выключателем возле входа, но тот, видимо, был неисправен, к тому же примерно над серединой нижней лестницы с потолка свисал провод с пустым патроном на конце. Эта деталь вызвала любопытство комиссара: если бы в патроне оказалась перегоревшая лампочка, в этом не было бы ничего странного. Но то, что лампочка была именно выкручена, свидетельствовало о намеренном действии: ее специально выкрутили и не стали заменять другой. Почему? Чтобы оставить подвал погруженным в темноту? Или это просто стечение обстоятельств?..

Бертеги пожал плечами. Есть свет или нет, он все равно спустится. К тому же у него есть фонарик.

Он низко наклонился и начал осторожно спускаться по узким ступенькам, одной рукой крепко сжимая фонарик, а другой рукой упираясь в неровную стену. Лестница была из тех, на которых можно сломать шею, даже упав с небольшой высоты.

Бертеги уже почти достиг конца лестницы, как вдруг его внимание привлекли несколько пятен на стене. Хотя скорее это были не пятна, а… потеки. Какие-то темные разводы на стене, напоминавшие первобытную наскальную живопись.

Кровь?

Он поднес фонарик ближе. Невозможно понять. Точно установить, что это такое, можно будет только в ходе экспертизы. Но одно несомненно — эти потеки появились здесь давно, как минимум пять лет назад.

Комиссар продолжал спускаться. Судя по тому, каким слабым здесь был свет, просачивающийся сверху, из крошечного окошка, подвал был невероятно глубоким — пожалуй, представлял собой целый подземный этаж. Из-за того что лестница была не прямой, а спиральной, свет снаружи едва достигал пола — к тому же, поскольку уже наступил вечер, крохотный лучик был почти неразличим. Здесь и там громоздились какие-то предметы непонятных, расплывчатых очертаний.

Бертеги заметил еще один выключатель, щелкнул им. Безрезультатно. Направив фонарик в потолок, он увидел еще два пустых ламповых патрона. Комиссар раздраженно про себя чертыхнулся.

Он поочередно осветил каждую стену, стараясь не упустить ни малейшей детали.

По площади подвал оказался совсем небольшим, что было удивительно по сравнению с его глубиной. Он походил на подвалы старинных сельских домов: высокий сводчатый потолок, стены из грубого необработанного камня, земляной пол, два небольших окошка в стене. Здесь можно было бы устроить, например, бильярдную или что-то в этом роде, но Одиль Ле Гаррек — или кто-то еще — вместо этого нагромоздила здесь старые матрасы, диван с торчащими пружинами, садовый инвентарь, ящики с инструментами, какие-то коробки… И точно так же, как наверху, в комнате Ле Гаррека, что-то насторожило Бертеги. Запах? Следы на стене у нижних ступенек лестницы? Пустые патроны, откуда выкрутили (или куда вообще никогда не вкручивали) лампочки? Создавалось впечатление, что хозяева дома решили навсегда предать это место забвению. Однако еще наверху комиссар заметил, что цепь и замок выглядели новыми — видимо, появились недавно. Когда Бертеги раздвинул заросли, то сразу заметил хромированный блеск…

Он сделал несколько шагов вперед, ощущая легкую клаустрофобию, вызванную темнотой, теснотой и запахами земли и плесени, и продолжая водить фонариком по сторонам. Бледный луч осветил картонные коробки, две лопаты, шланг, валявшийся в углу и напоминавший мертвую змею, велосипед без седла со спущенными шинами… Настоящее кладбище забытых вещей.

Что-то было не так. Расположение подвала и его размеры как-то не соответствовали друг другу.

Бертеги задумчиво поскреб щетину, пытаясь понять, в чем дело.

Внезапно его глаза сузились, пятно слабого света, идущего от фонарика, неподвижно замерло на стене. Там оказалась еще одна дверь, не замеченная им с первого раза, поскольку к ней были вплотную придвинуты матрасы, дверцы шкафов, этажерки с посудой и консервами. Причем бокалы стояли на полках стройными рядами, а не как попало, подобно большинству остальных вещей, а консервные банки образовывали сплошную стену — между ними едва можно было бы просунуть лезвие ножа.

Эту дверь намеренно замаскировали, чтобы никто ее не обнаружил.

Бертеги подошел ближе. Ощущение удушья стало еще сильнее. Он вспомнил мальчишку с фермы: «Это призрак… новый… он злой…»

Его лица внезапно коснулось что-то липкое.

— Черт! — вполголоса произнес Бертеги.

Звук собственного голоса заставил его вздрогнуть. Паутина. Он влез в паутину. Бертеги с отвращением провел рукой по лицу и волосам, стирая клейкие нити.

Господи, ну и местечко! Обделаться можно со страху! Даже ему не по себе… Словно переход в другой мир, подземное царство. Сейчас, когда снаружи уже почти стемнело, собственный дом, машина и сама улица казались Бертеги расположенными где-то далеко, на недосягаемой высоте.

Он вплотную приблизился к стене — точнее, к тем предметам, которые ее загораживали. Комиссар попытался отодвинуть их, но это оказалось слишком тяжело. Матрас, основная часть преграды, был слишком пыльным и громоздким.

Без сомнения, там, за дверью, что-то скрывалось. Никто не будет громоздить матрасы, шкафы, этажерки так, чтобы каждый отдельный предмет делал как можно более затруднительным доступ к следующему предмету — при том что другие три стены были абсолютно голыми, — если только не захочет спрягать что-то позади них.

Внезапно комиссару послышался какой-то шорох за спиной, и он резко обернулся, выставив перед собой фонарик.

Ничего. Лишь показалось, что тьма еще сильнее сгустилась. Там, наверху, вечерний сумрак понемногу сменялся темнотой ночи.

Бертеги посветил на пол, чтобы проверить, не крыса ли это, но даже если она и была здесь, то уже удрала. К тому же шорох доносился, кажется, откуда-то снаружи…

Он еще некоторое время неподвижно стоял, прислушиваясь, потом пожал плечами и вернулся к осмотру. Да, разумеется, ордера на обыск у него нет. И даже расследование по делу об убийстве еще не назначено — поскольку не очевидно, что Одиль Ле Гаррек была убита. По крайней мере, преднамеренно… Следовательно, дом не считается местом преступления.

Однако он уже нарушил закон, вторгшись в частные владения. Семь бед — один ответ.

Бертеги положил фонарик так, чтобы тот освещал верхнюю часть стены, и принялся разбирать завал. Начал он с посуды. Отнес ее в сторону, чтобы освободить этажерки, затем отодвинул сами этажерки, стараясь не обращать внимания на тучи пыли и резкий запах плесени, и ухватился за угол матраса…

Новый шорох, более явственный, заставил его замереть на месте. Затем Бертеги ощутил дуновение воздуха.

Комиссар резко обернулся.

Перед ним, едва различимый в сумраке, высился темный силуэт человека, державшего в руке толстую палку или дубинку. В следующий миг человек занес ее над головой.

Молниеносно, что было удивительно для человека его комплекции, Бертеги метнулся в сторону, схватил фонарик и в то же мгновение бросился на пол. К счастью, он упал на что-то мягкое. Дубинка просвистела в нескольких сантиметрах от его головы, и нападавший человек покачнулся, потеряв равновесие.

Девой рукой Бертеги направил фонарик вверх, одновременно схватившись правой за кобуру.

— Полиция! Ни с места!

Человек замер. В свете фонарика Бертеги увидел уже знакомые ему глаза необычного цвета — между темно-серым и черным, — моргающие от удивления… или от страха?..

Николя Ле Гаррек.

* * *

— Вы можете мне объяснить, что вы здесь делаете?

Они поднялись наверх и теперь стояли у входа в подвал. Перед этим Ле Гаррек с силой захлопнул дверь, которую правильнее было бы назвать крышкой, — видно было, что он сильно раздражен.

— Я хотел осмотреть ваш подвал, — объяснил Бертеги.

Он жадно вдыхал свежий воздух, но ему казалось, что легкие буквально пропитались затхлой подвальной атмосферой. Куртка комиссара была вся в пыли и паутине.

— Это я понял, — нетерпеливо сказал Ле Гаррек, — но зачем? Я увидел, что подвал открыт… и подумал, что туда проник вор. Вы чуть было не получили по голове лопатой!

— Мне нужно было проверить кое-какие детали.

— Какая связь между подвалом и смертью моей матери?

Это был вопрос-ловушка. Что на него ответить? «В вашем первом романе идет речь о ребенке, которого притягивает какая-то тайна в подвале дома…»

— Здесь нет прямой связи, но… Дело в том, что телефонный провод был перерезан вон там, — Бертеги показал, где именно.

Но Ле Гаррек даже не повернул головы. Он в упор смотрел на полицейского, и его взгляд выражал одновременно подозрительность и раздражение.

— А вы что здесь делаете? — в свою очередь спросил Бертеги, которому не слишком нравилось оправдываться, хотя он понимал, что с юридической точки зрения, конечно же, неправ.

Глаза изумленного Ле Гаррека округлились.

— Вы что, шутите? Моя мать недавно умерла, и, мне кажется, вполне естественно, что у меня возникло желание сюда прийти.

Бертеги мог бы возразить, что это не вполне естественно — поскольку при жизни матери у Ле Гаррека ни разу не возникло подобного желания, — но удержался. Точно так же он не стал говорить писателю, что тот вполне мог бы убить или покалечить предполагаемого вора — хотя тот забрался в подвал, где нечего красть, кроме старой посуды и велосипеда без седла. Реакция Ле Гаррека выглядела несколько… непропорциональной. Не говоря уже о том, что дело могло плохо обернуться для самого комиссара.

— У вас есть ключи? — все же спросил Бертеги.

— Да, — кивнул Ле Гаррек. — Если только она не сменила замки…

Значит, у него тоже были ключи — как и у Сюзи Блэр и Мадлен Рабатэ…

Бертеги бросил быстрый взгляд на дом. Та часть подвала, которую он увидел, по площади была гораздо меньше, чем все строение. Он попытался вспомнить внутреннюю планировку. Была ли в доме несущая стена, совпадающая по расположению с той, в которой обнаружилась спрятанная дверь?

— Вы не возражаете, если я быстро осмотрю дом?

— Изнутри? — спросил Ле Гаррек.

— Да.

Писатель вздохнул. Он выглядел усталым: темные круги под глазами, резкие складки у губ…

— Если можно, не сейчас. Завтра — пожалуйста, но сегодня я хочу побыть один… Здесь, — добавил он.

Бертеги кивнул.

— Мы еще увидимся, месье Ле Гаррек, — сказал он вместо прощания.

— Я знаю.

Двое мужчин переглянулись. Бертеги попытался уловить выражение глаз собеседника, но не прочел в них ничего — даже враждебности. Лишь сумрачный блеск выдавал человека, скрывающего какую-то тайну.

Глава 14

На ней был старый, заляпанный краской халат, надетый поверх мужской рубашки с закатанными рукавами. Волосы были собраны в узел и заколоты обычными шпильками. Но, несмотря на это, женщина, только что открывшая дверь Одри, была невероятно красива: огромные черные глаза, глубокие, словно озера, правильное лицо с тонкими чертами, ярко-алые губы, высокие скулы, придававшие лицу кошачье выражение… Подлинная красота, затуманенная печалью, зыбкая, почти неуловимая — облик мадонны, горделивый и трагический. Мать Бастиана Моро с первого взгляда волновала тех, кто ее видел, как Моника Беллуччи, печальная и изможденная, волновала бы зрителей в драмах Комменчини или Висконти. По крайней мере, такая ассоциация возникла у Одри.

— Опять забыл ключи, Бастиан? — спросила женщина вместо приветствия.

Затем перевела глаза на Одри и снова на сына — в этот раз она заметила его растрепанный вид и дыру на джинсах.

— Что случилось?

— Здравствуйте, мадам Моро. Я Одри Мийе, учительница Бастиана. Уверяю вас, ничего страшного. У Бастиана произошла… стычка с несколькими учениками, а я ехала мимо и подвезла его.

— Стычка?.. Не понимаю… У Бастиана никогда не было… проблем.

Не манера говорить была несколько странной, и хотя она смотрела прямо на Одри, та не ощущала на себе ее взгляда — он как будто проходил сквозь нее и устремлялся в какие-то неведомые дали… Такой же взгляд иногда был у Бастиана во время уроков.

— О, это не его вина. Но дело в том, что я все равно собиралась с вами встретиться, поэтому решила его подвезти. Он, конечно, вполне мог дойти самостоятельно… Правда, Бастиан?

Мальчик машинально кивнул.

— Встретиться… со мной? Но… для чего?

— Так, прямо с порога, не объяснить…

Каролина Моро несколько раз моргнула, словно приходя в себя.

— Ах да… входите, конечно!

И посторонилась, пропуская сына и учительницу в дом.

Одри увидела красивый холл с высоким потолком и лепниной по периметру стен; пол в холле покрывали черно-белые плитки, расположенные в шахматном порядке, а на стенах были развешаны необычные картины: расплывчатые цветные пятна, похожие на облака неопределенных, переменчивых форм, в темных металлических рамках — словно окна, распахнутые в другой мир.

— Простите за мой вид, — произнесла Каролина Моро у нее за спиной, — я рисовала…

— Это ваши картины? — спросила Одри, обернувшись.

Молодая женщина улыбнулась — нежной и горделивой улыбкой… в которой снова проскользнуло что-то неуловимо-трагическое. Ее взгляд напоминал беззвездную ночь.

Она кивнула, приглашая Одри следовать за собой.

— Значит, вы хотели со мной встретиться?.. Но мне нужно… привести себя в порядок. — Она указала на свою одежду. Руки тоже были в краске. — Я оставлю вас ненадолго с вашим учеником. Бастиан, ты пока займешь чем-нибудь нашу гостью, хорошо?

Каролина Моро ушла, оставив сына и учительницу в гостиной. Комната была просторной и казалась почти пустой: мебель, стоявшая в гостиной, не соответствовала ни размерам помещения, ни старинному стилю отделки — дубовому паркету, лепнине на потолке, огромному камину; рядом с камином современные предметы меблировки казались кукольными, к тому же они были вручную расписаны цветными узорами — очевидно, тоже кистью мадам Моро… Здесь стояли два дивана с грудами вышитых подушечек, и повсюду было расставлено множество изящных безделушек, которые Одри определила про себя как «богемные».

Сам дом казался огромным — тем более для семьи из трех человек. Глядя на мощные стены, высокие потолки и окна-двери, выходившие на балкон длиной во всю стену, с изогнутыми перилами из кованого железа, Одри в очередной раз задалась вопросом: действительно ли у семьи Моро достаточно средств, чтобы оплачивать учебу сына в «Сент-Экзюпери»? Хорошо ли продаются картины мадам Моро? Или ее муж сколотил небольшое состояние на коммерческих операциях? Во всяком случае, контраст между самим домом и обстановкой указывал на то, что финансовое положение семьи изменилось недавно.

— У вас красивый дом, Бастиан.

— Да, я знаю.

Мальчик кивнул, но произнес эти слова без особого воодушевления.

Одри немного поколебалась: она не хотела казаться навязчивой, но ей нужно было уяснить для себя, каков уровень благосостояния семьи ее ученика.

— Ты мне покажешь свою комнату?

Бастиан улыбнулся такой же рассеянно-нежной улыбкой, какая была у его матери, и взглянул на Одри тем же взглядом темных глаз, словно подернутых пеленой.

— Да, конечно…

Она проследовала за ним по коридору — стук ее каблуков по плиткам повторялся эхом, и на каждом шагу ей попадались цветные пятна картин. Комната Бастиана оказалась чем-то похожей на гостиную: паркет, лепнина на потолке… и пустота, которую не могли заполнить плетеные корзины с игрушками, большая кровать и постеры на стенах.

— Красивый дом, и комната красивая, — с улыбкой произнесла Одри.

Она посмотрела на корзины с игрушками, которыми Бастиан, должно быть, уже давно не играл, и перевела взгляд на стеллажи с книгами: Стивен Кинг, Дин Кунц… в большинстве своем — пишущие на английском языке авторы, специализирующиеся на мистике и «романах ужасов».

— Тебе нравится это читать? — спросила Одри.

— Да, очень. Особенно Кинга… по крайней мере, его первые романы — они еще не такие толстые…

Одри невольно улыбнулась, продолжая разглядывать корешки книг. Все-таки не слишком подходящее чтение для мальчика такого возраста…

На одной из полок она увидела трехтомник «Властелин колец» и другие книги в жанре героического фэнтези. Имена авторов были незнакомы Одри, но по изображениям драконов и единорогов на обложках она могла примерно судить о содержании.

Она подошла к высокому окну-двери и выглянула в небольшой сад, расстилавшийся буквально под ногами, не слишком ухоженный, но все равно очаровательный — зеленый и густой… Вдруг она замерла.

Качели.

Они выделялись на фоне сгущающихся сумерек, поскольку были выкрашены в красный цвет — хотя это было, судя по всему, давно, и сейчас краска выцвела и местами облупилась. Два столбика с перекладиной, деревянное сиденье на цепях… в общем-то, ничего особенного. Но качели раскачивались как будто сами по себе. Не слишком сильно, почти незаметно, но четко, с ритмичностью метронома, так что создавалось ощущение чьего-то невидимого присутствия, отчего у Одри пробежал мороз по коже.

Она некоторое время наблюдала за качелями. Да, так и есть, ей не почудилось: как будто кто-то только что сел на них и потихоньку начинал раскачиваться. Сиденье оставалось прямым, словно какая-то тяжесть удерживала его от наклона, а цепи были натянутыми по той же причине.

— Нам сразу понравился этот дом.

Каролина Моро сменила халат на джинсы и распустила волосы. Теперь они свободно ниспадали на спину — черные, гладкие и блестящие, как у азиатки. Одри подумала: летом, когда ее фарфорово-бледная кожа немного загорает, мать Бастиана выглядит очень… экзотично.

— Перейдем в гостиную?

Выходя, Одри обернулась и перехватила взгляд Бастиана: понимающий, почти заговорщицкий. Должно быть, мальчик догадался о том ощущении, с которым она смотрела на качели. Она поняла, что он чувствовал то же самое, когда смотрел, как качели медленно раскачиваются при полном безветрии.

* * *

— Да, мы знаем о его кошмарах.

Они сидели в гостиной за низким столиком, на котором стояли чашки с ароматным вишневым чаем; над чашками поднимался пар.

— Вы знаете, наш переезд сюда был… неожиданным, — продолжала Каролина Моро. — Слишком внезапным.

Одри, уже рассказавшая сегодняшнюю историю, теперь слушала Каролину Моро, но учительнице никак не удавалось сосредоточиться: красота и странность ее собеседницы и картины на стенах отвлекали внимание.

— И эти кошмары, очевидно, стали следствием… Они начались буквально в первую же ночь после нашего приезда.

Она вздохнула.

— Надеюсь, это временное явление. Уже по прошествии нескольких дней Бастиан почувствовал себя лучше.

Одри кивнула, ничуть в этом не убежденная: вопль Бастиана все еще звучал в ее ушах и не предвещал никаких улучшений.

— Во всяком случае, могу вас заверить: раньше с ним никогда не было ничего подобного. Значит, это связано с… переменами. Бастиан всегда был немного скрытным. Он из тех детей, которым нравится жить своей собственной жизнью. К тому же он был сильно привязан к одному своему другу, сыну наших парижских соседей. И все это, должно быть, на него подействовало…

— Понимаю.

— И потом, эти книги, которые он читает… все эти истории про вампиров, монстров… всякие ужасы… Даже когда он был совсем маленьким, ему всегда нравилось бояться. Точнее, вызывать у себя страх. Он очень впечатлительный мальчик. Колдунья из «Белоснежки» всегда приводила его в ужас. Я имею в виду то, как она нарисована в диснеевском мультфильме… помните?

Каролина Моро тихо рассмеялась — так, как обычно смеются любящие матери, рассказывая о тех особенностях и привычках своих детей, которые, как им кажется, свидетельствуют, что их дети — единственные и неповторимые. Так же Одри рассказывала о собственном сыне — как в детстве он испугался, впервые зайдя в море, как ему нравились ее гренки с сыром — почти так же сильно, как герои комиксов Эрже, — и он называл их «динь-динь», потому что так она обычно говорила, открывая микроволновку после предупредительного сигнала…

Она вздохнула. Сейчас нужно думать о другом.

Есть ли у вас братья или сестры? ДА… НЕТ.

— Мадам Моро, позвольте задать вам вопрос. Бастиан ваш единственный ребенок?

Каролина Моро не шелохнулась, не моргнула. Но крошечные звездочки в ночной глубине ее глаз потухли, а круги под глазами стали заметнее.

— Могу я узнать, почему вы об этом спрашиваете?

Одри объяснила.

Молодая художница вздохнула, и этот вздох был похож на стон.

— Мы потеряли сына… Это произошло… я до сих пор не понимаю как. Его сбила машина. Бастиан был при этом. Он все видел…

Она замолчала. Одри понимала, что любые слова, даже выражающие сочувствие, сейчас бессмысленны.

— Конечно, это было очень тяжело, — продолжила Каролина Моро. — Не только для Бастиана — для всей нашей семьи… Жюль… ему был год и четыре месяца…

Очевидно, последствия такой драмы, резкие перемены в жизни семьи, тяжесть страдания — не только собственного, но и родительского, — все это оказалось непосильным грузом для Бастиана. Мало-помалу завеса приподнималась, и Одри уже прослеживала связь между реальными событиями и кошмарами; она подумала: ситуация хотя и тяжелая, но ее нельзя назвать непреодолимой. По крайней мере, для Бастиана — потому что женщина, сидящая напротив нее, наверняка будет носить траур до самой своей смерти. Что ж, возможно, он сделает ее еще красивее…

Одри сказала себе, что ей пора прощаться, ехать домой и переодеваться для вечеринки у Рошфоров. Когда она уже встала, послышался звук открывающейся входной двери.

— Ах, это Даниэль…

Спустя пару мгновений в гостиную вошел человек высокого роста и спортивного вида — этого не мог скрыть даже длинный плащ, не говоря уже о кейсе в руке. Даниэль Моро был столь же светловолосым, сколь его жена — темноволосой, и походил скорее на авантюриста, чем на коммерсанта. Одри невольно подумала, что видит перед собой идеальный образец буржуазно-богемной пары. По тому, как Даниэль Моро обнял жену, без труда можно было понять, что он испытывает к ней величайшую нежность.

Затем Каролина Моро представила мужа и Одри друг другу.

— Это было очень любезно с вашей стороны — прийти поговорить с нами на эту тему. Думаю, моя жена все вам объяснила. Сказать по правде, мы собираемся обратиться к психиатру, если это в ближайшее время не прекратится.

Одри решила больше не задерживаться и позволила супружеской чете проводить себя к выходу. Она решила, что супруги Моро — очень симпатичные и приветливые люди, сильно отличающиеся в лучшую сторону от тех немногих местных жителей, с которыми она успела познакомиться… и что они очень любят своего сына. А это было, по сути, единственным, в чем она хотела убедиться.

Ну, или почти.

Уже у двери она решилась задать последний вопрос.

— О, я совсем забыла… Кто дал Бастиану рекомендацию для приема в «Сент-Экзюпери»?

Супруги недоуменно переглянулись.

— Рекомендацию? Какую? — спросила Каролина Моро.

— Его никто не рекомендовал, — сказал Даниэль Моро и после некоторого раздумья добавил: — Разве что… кто-то с моей новой работы…

— Вашей работы?

— Да… Это было совершенно неожиданное предложение. Я искал работу несколько месяцев, и вдруг… Фирма «Гектикон»… Вам знакомо это название?

Одри кивнула: она была из тех женщин, кто по субботам любит заходить в парфюмерные магазины в поисках новинок. Вот уже несколько месяцев она пользовалась продукцией местной фирмы «Гектикон», предлагающей всевозможные средства по уходу за кожей, изготовленные на основе натуральных компонентов, в частности винограда, и родниковой воды: антиоксиданты, омолаживающие средства и тому подобное.

— Они позвонили мне… дайте-ка вспомнить… кажется, за две недели до начала учебного года.

Он повернулся к жене, словно за подтверждением своих слов, и продолжал:

— Они предложили мне работу и этот дом — он принадлежит фирме, что-то вроде служебной жилплощади. И заодно предложили устроить Бастиана в лицей «Сент-Экзюпери». Когда я навел справки, что это за учебное заведение, я уже больше не колебался.

— Да, понимаю, — кивнула Одри.

— Вот так получилось… Совершенно неожиданно, — повторил Даниэль Миро. — Они сами все устроили, обо всем позаботились. Они выполнили все формальности, какие полагаются при зачислении.

— И они же заплатили за обучение?

— Ну да… если честно, я даже не знаю, сколько это стоило. Но, должно быть, это и впрямь отличное заведение — если там работают такие учителя, как вы.

Глава 15

Сезар Мандель, стиснув зубы, шел по садовой аллее одной из самых красивых усадеб, примыкавших к городскому парку; это было настоящее родовое поместье в миниатюре — тщательно отреставрированное, ухоженное, вылизанное, — массивные чугунные ворота которого открывались прямо в парк.

Он не замечал вокруг ничего из окружающего пейзажа, привычного с самого детства, — он чувствовал себя… униженным! Он, Сезар Мандель!

УНИЖЕННЫМ!

Униженным этой… шлюхой! Этой сраной училкой, корчащей из себя парижскую штучку! Да кто она вообще такая, чтобы посметь унизить его, Манделя, на глазах у его друзей!

Он со злостью толкнул входную дверь, чуть не сбив с ног Антуанетту, горничную-филиппинку, которая смахивала пыль с висевших в холле картин. Они всегда казались Манделю идиотскими — охотничьи сцены вперемежку с портретами старых напыщенных шлюх в платьях XVIII века. В их физиономиях вроде бы прослеживалась отдаленная связь с материнским лицом, но на самом деле он в это почти не верил; это был бзик матери, принадлежащей к какому-то давно вымершему аристократическому роду и поэтому считавшей своим долгом громоздить в каждом углу стопки номеров журнала «Точка зрения» и уверять всех пришедших, что на портретах в холле, написанных какими-то там охрененно знаменитыми живописцами, изображены ее родственницы по женской линии.

— О, простите, месье, я вас не заметила!

Голос горничной напоминал высокий пронзительный щебет испуганной канарейки. Поверх платья на ней был крошечный белый фартучек — еще одна причуда матери. (Можно подумать, в настоящих аристократических домах держат горничных-филипиинок, да еще и одетых как театральные субретки! Обхохочешься!)

Он процедил сквозь зубы: «Извините» — и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, чтобы сразу подняться к себе…

УНИЖЕН!

…но, поскольку беда не приходит одна, его тут же окликнули:

— Так-так, значит, мы бежим сломя голову и даже не хотим поздороваться с мамочкой? К тому же едва не сбиваем горничную с ног!..

Сезар вздрогнул. Потом закрыл глаза. Глубоко вздохнул.

— Здравствуйте, мама, — сказал он, оборачиваясь, с широкой улыбкой. — Вы хорошо себя сегодня чувствуете?

В том, что старая сука чувствует себя хорошо, не было ни малейшего сомнения: в руке она держала большой, тяжелый хрустальный бокал, в котором плескалось немного янтарной ароматной жидкости, при этом ряды жемчужных бус, обвивавшихся вокруг тощей морщинистой шеи, отсвечивали желтизной. «Бусы старинные, Сезар, они принадлежали еще моей прапрапрабабушке и всегда передавались старшей дочери по наследству!» (Почему-то эти слова всегда вызывали в воображении Сезара Манделя одну и ту же сцену: мать стоит на четвереньках посреди супружеского ложа, а отец наяривает ее сзади, отчего ряды жемчужных бус скользят по подушкам из стороны в сторону.) Мать стояла на пороге гостиной, что означало: я целый день не знала, чем себя занять, я даже слегка подрочила, потому что доктор Феро мне это рекомендовал, я еле дождалась шести вечера, чтобы принять свою первую законную дозу, и вот наконец ты вернулся, мой маленький Сезар, чтобы немного меня развлечь, а то мне было так скучно одной…

Сезар подошел к ней и запечатлел на ее щеке почтительный сыновний поцелуй.

Он ощутил смесь запахов пудры, духов и алкоголя, и это вызвало к нем неодолимое желание схватить старуху за тощую шею — вот прямо здесь и сейчас — и сжимать ее до тех пор, пока бледно-голубые глаза (обычно называемые в семье «фарфоровыми» — наследство, кажется, единственное, доставшееся от Морсана де Калиньона) не выскочат из орбит, как пробки из бутылок с шампанским.

— Ну, рассказывай. Как прошел твой день?

Она вошла в гостиную (Сезар знал каждый жест ежедневного ритуала Флорианы Мандель), и он последовал за матерью. Гостиная больше походила на зал для торжественных приемов. Его отец, управляющий регионального банка, страшно гордился, приобретя этот дом, столь вожделенный, с его двенадцатью комнатами, садом, прекрасным видом на парк и сливками местного общества, живущими по соседству. Разумеется, вся мебель была старинной, под стать самому дому, и мать восхищенно говорила, указывая на все это барахло, приобретенное ею на аукционах и распродажах, что эти вещи, некогда стоявшие в родовом замке Морсанов, пережили века — тогда как на самом деле всю свою мебель Морсаны, скорее всего, сожгли в каминах еще два столетия назад, чтобы не окочуриться от холода у себя в замке.

Старая карга спросила: «Как прошел твой день?» — не так ли?

О, отлично, мама. Я пережил самые поганые минуты за всю свою жизнь: маленький парижский говнюк разыгрывал из себя Казанову с самой клевой телкой во всем классе, а та отвечала на его заигрывания, ломаясь, как в театре.

— Очень хорошо, мама. У нас была встреча с писателем.

— Известным? — спросила она.

Сезар Мандель посмотрел на мать с холодной улыбкой: писатель, даже известный, в ее личной системе ценностей значил очень немного по сравнению с наследником знатного рода, но все-таки немного больше, чем вовсе неизвестный.

— Николя Ле Гаррек… вы его знаете?

Флориана Мандель поискала ответ на дне своего бокала, но нашла там лишь два почти растаявших кубика льда и промолчала.

— Так что день был… интересный, — добавил сын.

— Представь себе, и у меня тоже.

Он с трудом мог в это поверить, однако новость дня, которую сообщила ему мать, была действительно нешуточной: его отцу предложили крупный финансовый пост в Саудовской Аравии.

— Конечно, это большие деньги… целое состояние, но все-таки… Ты можешь представить себе, что мы переедем в Саудовскую Аравию? Неужели мне придется носить на лице вуаль или… как это называется? Представляешь?

Нет, он не мог этого представить — по крайней мере, СЕБЯ, живущим в Саудовской Аравии (хотя одновременно с этим подумал, что если бы мать стала носить чадру, закрывающую ее с головы до ног, то в кои-то веки сделала бы хоть что-то полезное для человечества). Но в одном старая кляча была права — новость в самом деле такая, что охренеть можно.

Между тем как она перечисляла все плюсы и минусы такой перемены — «Представь, он сообщил мне об этом по телефону!.. Я до сих пор едва могу в это поверить!» — Сезар размышлял о последствиях переезда. Он вдруг подумал: если бы с отцом случилось что-нибудь непредвиденное, его наследство позволило бы им вести прежний образ жизни (во всяком случае, ему, потому что он не собирался особенно беспокоиться о своей шестилетней сестре, а уж тем более об этой… кляче, сидевшей перед ним в кресле эпохи Людовика Хренадцатого, которая только и знала, что сосать коньяк и трясти своими жемчугами — жест этот до такой степени его раздражал, что он приходил в бешенство, когда какая-нибудь девчонка проделывала то же самое со своими волосами) — или?..

— Боже мой, и что с нами будет?!

Этот вскрик резко прервал его размышления. Страстное желание наброситься на мать, схватить за волосы, дотащить до туалета и окунуть головой в унитаз было таким сильным, что он едва сдержался. По всему его телу прошла дрожь.

Но в самом деле — что произойдет в случае неожиданной кончины отца?.. Вот интересный вопрос, который он собирался как следует обдумать, изучить, препарировать, как лягушку на уроке биологии…

— Не о чем волноваться, мама, — спокойно сказал Сезар Мандель. — Я уверен, что мы никуда не уедем. — Он приблизился к родительнице и поцеловал ее с такой осторожностью, словно она была маленькой девочкой или хрупкой вазой. — Абсолютно уверен.

Глава 16

Мадам Мийе только что ушла — Бастиан слышал, как захлопнулась входная дверь. При других обстоятельствах он, конечно же, отправился бы вслед за родителями на кухню, чтобы расспросить, о чем они говорили с учительницей, но сейчас это было наименьшей из его забот.

Он сидел в кабинете перед монитором компьютера. Едва мадам Мийе вышла из его комнаты, он проскользнул в кабинет, чтобы отправить запрос по ICQ: добавить Clarabelle6 в список друзей.

Но сейчас Опаль не было в Сети… или она еще не получила сообщение.

Вместо нее дал о себе знать Патош.

Как ее зовут?

Незадолго перед тем Бастиан вкратце рассказал ему о событиях сегодняшнего дня. Хотя основное место заняла история о стычке с Манделем, он вскользь упомянул и про знакомство с Опаль. Буквально в двух словах — поскольку, по какой-то необъяснимой причине, это событие казалось ему слишком… личным. Частным. Его собственным делом. О маленьком зверьке, который танцевал в его груди бешеную джигу, он вообще умолчал. Тем более что не знал, как толково выразить это новое непривычное ощущение.

Опаль

Фигассе имечко!

Зато оно суперская;)

Ты ее сфоткал на мобилу?

У меня мобила без камеры:(

Ну ты лох! Стряси с предков новую на Рождество. Надо ж заценить телку!

«Телку»! Бастиан почувствовал раздражение. Опаль вовсе не была телкой!

А с какого бодуна она с тобой законтачила?

Бастиан также умолчал о своем кошмаре и вызванном им крике. Но, так или иначе, он не знал, что ответить на этот вопрос. «Потому что мне приснился кошмар»? «Потому что она захотела со мной дружить?»

Сам не знаю…

Она к тебе первая подвалила?

Ну да

Прям вот так? Чо-то я смотрю, ты шифруешся!

Ты сам-то как?

Да ничо так… без тебя скучища…

Та же фигня…

Клинг… Новое сообщение.

Clarabelle6 онлайн. Clarabelle6 внесла вас в список друзей.

Ты здесь?

И она первая ему написала!

О Господи!.. Маленький зверек опять шевельнулся — но сейчас это был не конь, не тигр… скорее хомячок, с любопытством высунувшийся из норки.

Да… минутку…

И отправил сообщение Патошу:

Упс… мне надо идти… предки зовут

Позже сконтачимся?

ОК.

После этого он активировал режим невидимости, чтобы никто не отвлекал его от разговора с Clarabelle6.

ну вот, теперь свободен

классно… что делал?

ждал тебя

Он написал это совершенно спонтанно — как будто слова сами собой появились на мониторе. Осознав всю свою дерзость, Бастиан покраснел, хотя Опаль не могла его видеть.

:-)) только что пришел?

Он заколебался. Рассказать ей о стычке с Манделем? В конце концов он решил объяснить свое долгое отсутствие визитом мадам Мийе. Но Clarabelle6 его опередила.

Будь осторожнее

почему? и кого мне бояться?

Сезара… он бегает за мной уже целый год… точнее, чуть с первого класса.

Бастиан перечитал эту фразу трижды и почувствовал, что хомячок уже не просто высовывает нос из норки — он вылез оттуда почти целиком. «Он бегает за мной уже целый год» — значит, это ревность? Он ревнует меня к ней?! Но сути, именно об этом шла речь.

к тому же он опасен

в смысле?

не знаю. опасен, и все. я чувствую…

И снова это странное ощущение мгновенного перехода от обычной болтовни к серьезным вещам — как недавно в лицее… Бастиан попытался представить себе лицо Опаль в слабом свечении, исходящем от экрана монитора. Интересно, у нее свой компьютер? Она сейчас у себя в комнате?

и часто ты так… чувствуешь?

Последнее слово он приписал на всякий случай — чтобы вопрос не казался таким уж… значительным.

да

На этот раз Бастиан надолго замолчал. Затем все же написал:

я тоже

Почему-то он догадывался, что ей можно об этом сказать.

это началось после переезда?

Как она узнала?!

это нормально, здесь часто так бывает, чувствуешь… разное, как будто сам город излучает какие-то невидимые волны.

хорошие?

нет, здесь нет ничего хорошего, но это как раз нормально для этого места.

После паузы Опаль добавила:

этот город проклят.

Зверек резко остановился и замер на месте, словно белка на середине ветки. Внезапно Бастиан вспомнил, что говорила мать Патоша: «Там происходят… вся-аакие ве-ееещи…»

он заставляет людей делать всякие странные вещи… точнее, он САМ делает с людьми странные вещи. Ты ведь это чувствуешь, так?

Да, он это чувствовал: в каждом камне, в тени каждого дерена ощущалось что-то… нездоровое. Что-то мрачное. Темное. Тяжелое. И… заразное.

Бастиан машинально обернулся в сторону окна. Клубы тумана, словно томные белые выдохи наступающей ночи, уже заволакивали сад…

…вся-аакие ве-ееещи…

ты мне так и не сказал, почему вы решили переехать. «перевернуть страницу»… но после чего?

Бастиан знал, что виртуальное общение — все эти «аськи», чаты, форумы — гораздо легче реального. В лицее он и Опаль, скорее всего, не смогли бы так откровенно поговорить. За какие-то двадцать минут он узнал больше, чем смог бы узнать в течение двух часов совместной прогулки.

Он рассказал ей о несчастном случае с Жюлем… о необходимости перемен.

У меня тоже умер брат.

Бастиан не верил своим глазам. Все больше и больше общего…

как?

покончил с собой, недавно, незадолго до начала занятий.

Пауза. Бастиан не знал, что написать. Он вообще не предполагал, что разговор примет такой оборот, — он ожидал обычного трепа в стиле: тебе нравится такой-то фильм? что ты слушаешь? встретимся в субботу? ну и вид у той училки, которая вечно в платьях с рюшечками… из занавесок она их шьет, что ли? Но в то же время он еще раньше догадался, что Опаль отличается от остальных своих ровесниц не только красивой и необычной внешностью, но прежде всего — серьезностью.

из-за чего?

неизвестно… он просто оставил записку.

и в записке ничего не объяснил?

нет, написал только что-то вроде: однажды случится ужасное…

Пауза. Бастиан не осмеливался коснуться клавиш. Он чувствовал, что его пальцы словно онемели. Опаль, казалось, тоже колеблется, как будто догадывается, о чем он думает. Бастиан понимал, что они вот-вот заключат некий договор, который свяжет их сильнее, чем любовные клятвы.

…и с тех пор уже ничто не будет так, как прежде.

В этот момент снова послышался характерный звуковой сигнал «аськи», и Бастиан взглянул на новое диалоговое окошко.

Жюль Моро.

Глава 17

Одри остановилась перед зеркалом. На ней было знаменитое бежевое платье в стиле «Основной инстинкт» — то самое, благодаря которому ей удалось получить место в «Сент-Экзюпери» (по крайней мере, она так думала), на сей раз дополненное золотистыми туфельками на шпильках, украшениями и прочими аксессуарами. Макияж она нанесла по всем правилам: основа, тональный крем, пудра, подводка для глаз, контур для губ, помада, немного румян на скулах, — спокойными и уверенными жестами привлекательной женщины, которой нравится себя украшать. Она в этом абсолютно преуспела, но не испытывала почти никакого удовлетворения: день выдался чертовски тяжелым, и вряд ли на вечеринке удастся расслабиться — ей предстояло знакомство с женой любовника и новая встреча с Ле Гарреком, который узнал о недавней смерти своей матери… О чем с ним говорить в такой ситуации? К тому же ей не давали покоя слова Даниэля Моро: «Фирма „Гектикон“… Вам знакомо это название? Это они обо всем позаботились…» — она никак не могла выбросить их из головы.

Как нарочно, после встречи с четой Моро название фирмы попадалось Одри чуть ли не на каждом шаг у: реклама на обложке какого-то старого журнала, валявшегося на заднем сиденье в машине, тюбик крема на стеклянной подзеркальной полочке в ванной, среди прочих средств по уходу за кожей, что-то из косметики в косметичке…

Информация, столь небрежно сообщенная Даниэлем Моро, буквально оглушила ее, словно пощечина — фирма «Гектикон» все устроила… Одри тут же поняла, что дело нечисто. Даже если предположить невероятную щедрость «Гектикона» по отношению к своим работникам (хотя до сих пор Одри еще не доводилось слышать о каком-то особом статусе для детей сотрудников этой фирмы в «Сент-Экзюпери»), то как объяснить вопиющее нарушение правил приема в лицей? И почему Антуан просто не сказал ей, в чем дело, если дело было именно так?

Одри отвела глаза от зеркала и на мгновение задержала взгляд на фотографии: она вместе с сыном, смеющиеся, возле наряженной елки, под которой лежат коробки с подарками, обернутые позолоченной бумагой и перевязанные разноцветными лентами. Жос сделал этот снимок в их последнее счастливое Рождество, два года назад. Еще до того, как вся их жизнь перевернулась…

Она вздохнула и, стараясь переключиться на ближайшие заботы — в первую очередь предстоящую вечеринку, — отправилась на кухню. Она не знала, будет ли у Рошфоров парадный ужин или просто шведский стол, но, так или иначе, решила, что ужинать дома не имеет смысла, достаточно лишь перекусить. Одри взяла яблоко из вазы с фруктами и открыла холодильник. Достав оттуда йогурт, она подошла к окну, которое выходило на небольшую парковку позади дома.

Туман начинал сгущаться, и открывшаяся взору картина выглядела почти красивой: парковка была окружена светлым ореолом, сквозь который пробивался рассеянный оранжевый свет фонарей, словно окруженных туманными абажурами. Очертания автомобилей расплывались, отчего машины казались стадом каких-то невиданных животных, собравшихся к вечеру в стойло и готовящихся уснуть, а деревья — обычные каштаны, с которых уже облетела листва, — походили на загадочные экзотические скульптуры.

Туман наполовину скрыл окружающие здания, отчего деревья и кусты стали казаться выше, но этот вид не понравился Одри и даже отбил у нее аппетит — она перестала грызть яблоко.

* * *

Одри осторожно углубилась в туманное сердце Лавилль-Сен-Жур. Она еще не была как следует знакома с его дорогами, особенно в центре, представлявшем собой лабиринт узких запутанных улочек, и к тому же не привыкла ездить в таком густом тумане. Она старалась оставаться нечувствительной к окружающему ее зрелищу: провинциальный город, замирающий в объятиях осеннего вечера, нечеткие очертания домов, яркий свет прожекторов, освещающих снизу каменные стены с рельефными узорами, влажная брусчатка и отражающаяся в ней затейливая игра отблесков фонарей на площади перед мэрией (отцы города решили использовать местные климатические особенности в эстетических целях), — словом, целый таинственный заколдованный мир, как будто выпавший из времени со своими арками, галереями, горгульями на соборе Сан-Мишель, высокой зубчатой башней городского отеля, мощными стенами старинных зданий…

Одри проехала через центр, и теперь, когда дорога постепенно уходила вверх, пелена тумана становилась тоньше и прозрачнее. Рошфоры жили в шикарном предместье — по крайней мере, так этот район здесь назывался, что немало удивило Одри: для такого маленького городка само понятие «предместье» казалось абсолютно неподходящим.

Она миновала кварталы современных многоквартирных домов, окруженных деревьями и газонами и напоминающих ее собственный дом, и поднялась еще выше. В городе проживали не больше тридцати тысяч жителей, но территория Лавилля была сильно растянута и занимала часть равнин, окружавших впадину, в которой находился центр.

Вскоре многоквартирные, встречаясь все реже, сменились буржуазными отдельными домиками, похожими на те, что окружали парк, но более просторными, хотя и не такими красивыми.

Одри едва не заблудилась в «предместье», но, выбравшись из переплетения пустых темных улочек, на которых стояло всего по четыре-пять домов, оказалась на более широкой улице, сплошь заставленной черными и темно-синими автомобилями, выстроившимися вдоль тротуаров. Затем она увидела распахнутые ворота, аллею и в глубине сада, больше похожего на парк, — нечто вроде миниатюрного замка (по крайней мере, таким выглядело это строение в глазах современной парижанки), освещенного разноцветными огнями. Дом Рошфоров.

Она припарковалась — ее маленькая «клио» мгновенно затерялась среди «ауди», «саабов» и других немецких, шведских и английских автомобилей — и в последний раз машинально взглянула в зеркальце над лобовым стеклом, чтобы проверить, в порядке ли макияж.

Затем вышла из машины и пошла по аллее; из дома доносились слабый гул голосов и звуки джаза. На плечах Одри было доставшееся ей по наследству от матери норковое манто — она редко его надевала, но сегодня был подходящий случай. Сердце учительницы учащенно билось при мысли о том, что ей предстоит знакомство с женой ее любовника, и внезапно она ощутила себя такой, какой была в студенческие годы, — немного растерянной и неловкой на высоких каблуках и в обтягивающих джинсах, слишком сильно накрашенной, смущающейся под жадными взглядами ровесников… Ей захотелось убежать, но в конце концов она убедила себя в том, что та, прежняя Одри навсегда осталась в прошлом, а сейчас она — уверенная в себе женщина в норковом манто, прибывшая на вечеринку в богатое предместье бургундского городка…

Она поднялась по ступенькам к входной двери и позвонила. Резкий звук колокольчика заглушил все остальные звуки.

Через пару секунд дверь распахнулась, и на пороге появился человек, одетый как мажордом, — Одри невольно спросила себя, держат ли его Рошфоры постоянно или наняли на один вечер.

— Одри Мийе, — произнесла она с некоторым волнением.

Она не слишком часто бывала на подобных вечеринках и втайне догадывалась, что нынешним приглашением обязана Ле Гарреку, — ответная любезность за устроенную ею встречу с учениками.

— Вас ожидают, мадам…

Он провел ее в холл, примерно такой, как она и ожидала увидеть; огромные люстры, широкая лестница… Здесь было несколько гостей с бокалами в руках, обернувшихся к Одри при ее появлении. Голоса и музыка доносились справа, из парадного салона.

Одри уже собиралась снять манто, как вдруг увидела, что какая-то женщина, появившаяся словно из ниоткуда, направляется прямо к ней.

Вначале Одри увидела лишь фигуру… просто идеальную — высокую, стройную, гибкую, — плавные и в то же время четкие изгибы тела, тонкие, словно у манекена, запястья и лодыжки. Можно было с уверенностью сказать, что тело этой женщины лишено даже малейшего намека на целлюлит, но однако на ней было не слишком открытое белое платье, облегающее и… «О Боже, длинное! — ужаснулась Одри. — А я заявилась с голыми коленями…»

Не менее примечательным оказалось лицо женщины — она улыбнулась, обнажив зубы, столь же белоснежные, как ее платье, и эта улыбка засияла на лице, словно драгоценное украшение. Черты лица были гармоничными, но все же оно выглядело суховатым, и уже были заметны мелкие морщины, расходящиеся от углов глаз, и легкие складочки на верхней губе… судя по всему, сорокалетие либо близилось, либо недавно миновало.

Женщина приблизилась к Одри и уверенным жестом протянула ей руку — прямо под безжалостным светом люстры, высветившим лицо и руки Одри, норковое манто, шейный платок, сумочку на цепочке… Одри чувствовала себя девочкой-подростком, которую только что представили знаменитой актрисе или жене главы государства — словом, кому-то бесконечно выше учительницы по статусу.

— Вы, должно быть, Одри Мийе, не так ли?

— Я… да, — кивнула Одри, неловко пожимая протянутую руку и невольно обращая внимание на перстень с огромным камнем на одном из пальцев женщины.

— Я сразу так и подумала… Я — Клеанс Рошфор.

Никакой враждебности, ни намека на холодность. Лишь иронический блеск в глазах и едва заметное презрение в улыбке…

Она знает, подумала Одри. Она все знает, в этом нет ни малейшего сомнения.

И в тот же момент она твердо решила положить конец этой нелепой связи, никому не нужной и ни к чему не ведущей.

Глава 18

Он ощутил влагу на коже… и запах. Он зажег свет, взглянул на простыни. Ну вот, опять… даже если ничего не пить после шести вечера…

С первого этажа доносились привычные крики.

Он встал с постели. Он изучил весь этот ритуал до мелочей, поскольку тот повторялся почти каждую ночь.

Он пересек комнату, открыл дверь.

— Дрянь! Стерва!

— Нет, Анри, пожалуйста…

Он вышел в коридор, не обращая внимания на крики и различая дорогу благодаря слабому свету, сочившемуся из его комнаты из-за приоткрытой двери: топ-топ-топ — едва слышно, точно маленький восьмилетний призрак, липкий от мочи… Дойдя до ванной, он вытерся влажной губкой и снова вернулся к себе…

— Шлюха!

…закрыл дверь, снял с кровати мокрую простыню, повесил на спинку стула и как следует распрямил. (Мать объяснила ему: «Я не могу целыми днями стирать простыни, будешь их сушить, если проснешься мокрый».) Потом расстелил вместо простыни полотенце, чтобы не спать на голой клеенке, лег и накрыл голову подушкой, надеясь заглушить крики. Он уже привык так спать, точнее, полубодрствовать из-за постоянного страха недержания.

И в этот момент он осознал, что внизу наступила тишина. Это было… ненормально. Ему показалось, что он слышит заглушенный крик. И больше ничего. Почему его отчим вдруг замолчал?

Он отбросил подушку и прислушался.

Тишина показалась ему ужасающей; он часто думал, что Жизнь с людьми, которые кричат и дерутся по ночам, имеет по крайней мере одно преимущество — избавляет от ночных страхов. Все знают, что монстры, прячущиеся в шкафу и под кроватью, выходят только ночью, когда все спят. Ну а в этом доме по ночам не спали…

Однако сейчас стояла тишина, лишь едва нарушаемая шорохом дождя снаружи.

Он привстал. В комнате было темно, но из-под двери просачивался слабый лучик света, в котором кружились едва заметные пылинки.

А что, если он ее убил?

Его сердце затрепетало. Он ведь уже видел это во сне?.. Или что-то похожее… как он просыпается среди ночи и находит свою мать мертвой, где-то в доме?.. Собравшись с духом, он встал с постели и на цыпочках выскользнул в коридор.

Он спустился по лестнице, прижимаясь к стене: четырнадцать ступенек вниз. Он поднимался и спускался по ним сотни раз, но сейчас почему-то казалось, что ступенек гораздо больше.

Вот наконец и первый этаж. Каменные плитки под его ногами были ледяными. Он прислушался, и до него донесся какой-то слабый шум из гостиной.

Он затаил дыхание. Язык словно прилип к гортани. По спине побежали мурашки.

Что ждет его в гостиной? А вдруг тот ее действительно убил?

Стараясь ступать как можно тише, он приблизился к двери гостиной и приоткрыл ее — так чтобы можно было одним глазом заглянуть в щель. Он заметил на полу голую босую ногу. Женскую. Это была нога его матери — та лежала на полу. Отчим ее действительно убил!

Он застыл на месте, не в силах шелохнуться.

Потом, снова заглянув в щелку, он увидел, что нога слегка шевельнулась. О Господи, значит, мать жива! На него волной нахлынуло несказанное облегчение.

Жива — но, может быть, ранена? Или… или что?

Какое-то сопение за дверью.

Нога матери исчезла. Вместо нее появилась другая — мужская, в ботинке.

Он вздрогнул.

Он не хотел знать.

Но должен был знать.

Он осторожно приоткрыл дверь еще на пару сантиметров.

И тогда он их увидел: мать, абсолютно голая, лежала на полу между столом и диваном; отчим, полуодетый, со спущенными штанами, навалился на нее, буквально впечатав ее в ковер. Оба тяжело дышали.

Несколько минут он наблюдал за этим зрелищем, оцепенев от изумления. Он понимал, что они делают, он достаточно насмотрелся на это по телевизору (хотя на телеэкране все выглядело совсем не так). Они занимались любовью… трахались, как говорил Франк Видаль (который, без сомнения, мог бы подобрать и десятки других синонимов к этому слову, поскольку его лексикон в смысле всяческой похабщины был богаче, чем у любого другого ученика в «Сент-Экзюпери»).

Он никак не мог прийти в себя. Он был потрясен. Сама мысль о том, что его мать и отчим трахаются, не укладывалась у него в голове.

Сам не понимая почему, он ощущал глубокую печаль. Он никогда не мог бы подумать, что они этим занимаются. Потому что в восемь лет еще веришь, что это могут делать только те, кто по-настоящему друг друга любит.

Оказалось, что это не так. Они трахались, и матери это нравилось. У нее было такое выражение лица, как будто она ела что-то вкусное.

— А-аарргх…

Сдавленный крик матери вывел его из оцепенения.

Маленький призрак шагнул назад, в коридор.

Затем, так же бесшумно, как спустился, поднялся по четырнадцати ступенькам на второй этаж, держась за старые деревянные перила. И, по-прежнему ступая на цыпочках, дошел до своей комнаты.

Он отворил дверь и вошел, стараясь не наступать на те половицы, которые могли заскрипеть, — он уже их все знал. Лег в постель и накрыл голову подушкой — не для того, чтобы заглушить крики, как раньше, а чтобы не слышать шума дождевой воды в водосточной трубе. Ему все еще чудился приглушенный крик матери, и он не мог избавиться от воспоминания об ее лице с закрытыми глазами…

И вот тогда, лежа в постели в этой комнате, расположенной прямо над гостиной и пропитанной запахом мочи, в свои восемь лет он дал себе твердое обещание уехать отсюда. Во что бы то ни стало — уехать. И никогда больше не возвращаться.

«Святой истинный крест!»

Не возвращаться в этот ад.

* * *

Николя Ле Гаррек открыл глаза. Лидер The Cure Роберт Смит, постер с изображением которого с незапамятных времен висел на стене, смотрел на него круглыми глазами, обведенными черным, словно спрашивал: ну, как спалось?

Ле Гаррек провел рукой по лицу и тряхнул головой, словно только что вынырнул из воды. Сон сморил его, как только он сел на кровать в своей бывшей детской комнате. Он даже не успел оживить в памяти прошлое: он вошел в комнату, словно в кабину машины времени, и сразу же перенесся на много лет назад. Он опустился на кровать, чтобы рассмотреть все вокруг и как следует вспомнить, и тут же провалился в тяжелый свинцовый сон.

Но воспоминания — хаотично мелькающие образы, всевозможные неврозы, ночные кошмары… — всегда находят к нам дорогу, как во сне, так и наяву. Здесь, в этой комнате, их скопилось особенно много: ничто не изменилось после его отъезда. Отсутствие пыли только усиливало это ощущение. Она сюда часто заходила, подумал Ле Гаррек и машинально повернул голову к двери, словно бы она и сейчас собиралась зайти.

Обедать. Николя! Как дела в школе? Вечером нас не будет, но я оставлю тебе курицу и паштет — ты ведь сможешь их разогреть? Ты опять написал в постель? Можешь отдохнуть от уроков. Не запирайся на ключ. Он умер, все кончено, почему же ты хочешь уехать? Не уезжай…

Ему хотелось заплакать, но никак не получалось.

Он встал и подошел к окну. Туман начинал сгущаться — точно таким же он увидел его в первый раз, много лет назад. Как будто облака спустились с неба и улеглись прямо на улицах…

Внезапно он подумал о подвале. Вспомнил, как удивился, обнаружив там комиссара Бертеги… И испугался.

Бертеги… При других обстоятельствах он счел бы этого человека вполне симпатичным своим видом, особенно большой головой, поросшей жесткими волосами, напоминавшими щетину, и своей манерой одеваться тот напоминал знаменитого комиссара Тарчинини, а заодно — скверным характером и тонкостью психологических наблюдений — выдуманного им самим персонажа из «Квинтета красок», лейтенанта Куттоли. Можно было бы даже посмеяться над таким гибридом Тарчинини и Куттоли, но…

Бертеги подозревает его в причастности к убийству. Его, сына покойной! Но в чем именно? И почему? Бертеги, по-видимому, и сам точно этого не знал, но инстинктивно чувствовал какую-то тайну — словно хищник, почуявший кровь. Он не упустит добычу. Нужно срочно повесить новый замок… и поторопиться. А потом? Заколотить подвал, продать дом и уехать? Но удастся ли полностью скрыть все следы?..

Он взглянул на часы: пора было ехать к Рошфорам. Он и так уже опаздывал, а надо было еще заехать в отель, чтобы переодеться. К счастью, отель находился недалеко от дома Клеанс. Приглашение на вечеринку, думал он, спускаясь по лестнице (ровно четырнадцать ступенек! разве что обои поменялись — да и вообще дом выглядел более приветливым, а главное — более светлым), на самом деле, разумеется, было приказом, хотя и прозвучало дружески-небрежно.

Надень шарф! Это Анри… Анри Вильбуа. Поздороваешься с ним? Он… он некоторое время у нас поживет. Зачем ты водишься с этими шишками вроде Клеанс? У богатых людей свой мир, Николя, ты никогда туда не попадешь. Нет, Анри, нет! Он умер, Николя… ты слышишь? Умер! Не спускайся в подвал… НИ-КОГ-ДА!

Она была здесь, повсюду! На пороге кухни, в холле, в гостиной — сидела в старом честерфилдовском кресле, которое он сразу узнал, в отличие от дивана, на котором сменили обивку… Всюду ее лицо, силуэт… всюду тень его матери! Он чуть было не закричал, обращаясь к призракам: оставьте меня в покое! Все в прошлом! Вас больше нет!

Но Николя Ле Гаррек понимал, что это неправда, — отчего так и не произнес этих слов. Поскольку они всегда были рядом с ним — и здесь, на рю де Карм, 36, и в любом другом месте. И не собирались покидать его. Никогда.

…и ничто уже не будет так, как прежде…

Да, именно так, как говорила мать: НИ-КОГ-ДА!

Глава 19

Рошфоры знали толк в приемах. Клеанс ввела Одри в «большую гостиную» и буквально толкнула в объятия своего мужа.

— Посмотри, кто пришел, дорогой!

Одри оказалась почти в центре комнаты, в которой хозяева, очевидно, постарались создать домашний уют, чтобы огромные размеры помещения не сразу бросались в глаза. В большом камине плясали языки пламени, повсюду горели десятки свечей и ароматических ламп, здесь и там были расставлены кресла, кушетки и канапе всех стилей и эпох; они наводили на мысли о небольших буржуазных гостиных, будуарах или «уголках наслаждений», однако в основном пустовали, поскольку гости (человек сорок — пятьдесят, как прикинула на глаз Одри) предпочитали стоять или перемещаться по комнате, образовывая небольшие группы. В руках у них были бокалы и иногда — пирожные, которые разносили на больших плоских блюдах официанты. Играла негромкая ненавязчивая музыка, а из большой стеклянной двери, расположенной напротив входа и распахнутой прямо в сад, открывался великолепный вид на Лавилль.

Антуан смотрел на Одри с широкой, слегка развязной улыбкой. Он был в превосходно сидевшем на нем смокинге, который придавал ему сходство с голливудским актером.

— О, мадам Мийе! — воскликнул Рошфор. — Вы оказали нам большую честь…

Одри даже замерла на мгновение: настолько его слова и тон, которым он их произнес, были фальшивы. Человек, стоявший напротив нее, не имел ничего общего с ее любовником, так же как и с директором лицея «Сент-Экзюпери». Он выглядел обычным светским бездельником, любезным и наигранно-оживленным.

Она попыталась взять себя в руки и ответить что-нибудь подходящее к обстоятельствам. Перед этим Антуан беседовал с тремя какими-то людьми, и появление Одри вынудило их прервать разговор.

— Ни за что на свете я бы не пропустила вашу вечеринку, месье Рошфор.

Эти слова как будто сами собой сорвались с языка, и Одри поспешила загладить слишком явный сарказм:

— …поскольку наша утренняя встреча с месье Ле Гарреком достоялась при несколько… непредвиденных обстоятельствах, я рада, что смогу засвидетельствовать ему свое почтение.

Но вышло еще хуже — фраза получилась глупая и абсолютно бестактная. Все равно что заявить открытым текстом: я приехала только ради Ле Гаррека, а на всех остальных, включая и тебя, мне плевать.

Она почувствовала, что Рошфор и его собеседники словно окаменели, лишь обменялись короткими взглядами.

— Мадам Мийе проводила встречу Николя со своими учениками сегодня утром. Именно тогда ему и сообщили эту печальную новость…

Послышались приглушенные вздохи и возгласы: «Ужасно!», «Но как это случилось?», «Сердечный приступ?..»

— Итак, Одри… — неожиданно заговорила вновь оказавшаяся рядом с ней Клеанс Рошфор. — Вы ведь не возражаете, если я буду называть вас по имени, правда?.. Итак, позвольте вам представить…

Адвокат… нотариус… супруга такого-то… жена такого-то… Не люди, а функции и статусы. Все эти социальные ритуалы, которых она никак не могла как следует освоить…

Антуан еще некоторое время занимался ею, представил ее еще кому-то из гостей — винозаводчикам и «женам таких-то». При этом женщины разглядывали ее с холодным любопытством, ненатурально улыбаясь, а мужчины — с оценивающим видом и двусмысленными гримасами, поскольку ее платье было слишком коротким по сравнению с нарядами других дам, а туфельки на шпильках слишком вызывающе блестели. Видимо, она и в самом деле производила впечатление парижской «девушки по вызову», особенно по сравнению с почтенными супругами местных дельцов, — хотя, будучи проницательной и достаточно хорошо зная человеческую натуру, она смутно догадывалась, что многих из гостей связывают внебрачные узы. Все они уже более-менее перетрахались между собой, подумала Одри. Антуан уж точно не упустил возможности переспать с парой-тройкой из присутствующих женщин, поскольку, судя по его жене, он умел ценить женскую красоту. Одри было трудно избежать подобных мыслей, потому что Антуан то и дело украдкой касался ее руки, и видно было, что ему доставляет удовольствие всякий раз, когда в течение нескольких секунд никого не оставалось рядом с ними, шептать ей на ухо: «Ты меня так возбуждаешь в этом платье… Я хочу тебя… прямо здесь и сейчас!» Она знала, что он любит сексуальные игры и что нынешняя ситуация возбуждает его в той же степени, в какой ее отталкивает.

Несколько раз она замечала вскользь брошенные на нее холодно-насмешливые взгляды Клеанс Рошфор (та порхала от одной группы гостей к другой, все с той же ослепительной улыбкой на губах, еще более сияющей, чем улыбка ее мужа) и любопытные, заинтересованные, подозрительные взгляды других женщин, «жен таких-то». Должно быть, не одна Клеанс Рошфор знала об отношениях своего мужа с Одри: большинство остальных тоже были в курсе… или просто догадывались, как обстоят дела. Среди них были и родители ее учеников — некоторые сами об этом говорили, с едва скрытым презрением, улыбаясь одними уголками губ, словно давая понять: вы у нас на службе… мы вам платим.

Одри познакомилась с родителями Опаль Камерлен и с Флорианой Мандель, матерью Сезара, — сухой и тощей, словно посох чародея, одетой в стиле Катрин Денев 1990-х — в длинное черное платье-болеро, в декольте которого, едва прикрывая выпирающие ключицы, переливались ряды великолепных жемчужин. От нее Одри узнала, что «Сезар, возможно, не доучится этот год в „Сент-Экзюпери“». Поинтересовавшись почему, учительница тут же услышала: «Поскольку Ролан, мой муж, вот-вот получит ответственный пост в Саудовской Аравии», — после чего сразу последовал вопрос: «Как вы думаете, это не слишком проблематично — переходить в другую школу в середине учебного года?»

Не дожидаясь ответа, мадам Мандель вернулась к своим приятельницам, с которыми болтала до знакомства с Одри, и продолжила щебетать: «Нет, в самом деле, вы можете представить меня в этой… как ее… чадре?»

В этот момент Клеанс Рошфор подошла к мужу со словами «Я бы хотела представить тебе месье…» — фамилии Одри не расслышала. Антуан отошел, и она осталась в одиночестве, глядя в спину мадам Мандель с совершенно идиотским, надо полагать, выражением лица. Нервно сжимая в пальцах ножку бокала, Одри чувствовала, как в глубине ее души нарастает ненависть.

Жос… Это из-за него она затеяла эту дурацкую авантюру. Все эти ухищрения, этот маскарад — только для того, чтобы вернуть сына. Украсть его у этого мерзавца. Больше ни с кем его не делить.

Господи, найдется ли такое место на земле, где она сможет скрыться после того, как это все закончится? От своего бывшего мужа? От ужаса нынешней ситуации?

— Кажется, вы мне не ответили.

Одри растерянно моргнула. Небольшая группа Флорианы Мандель только что распалась, словно нестойкое летучее химическое соединение, и теперь будущая жительница Саудовской Аравии стояла перед ней в одиночестве.

Таким образом, Одри предстояло провести родительское собрание в миниатюре. По правде сказать, такая перспектива ее не радовала: Сезар Мандель был не их тех, о ком она охотно поговорила бы… особенно сегодня.

— Я не думаю, что это слишком хорошая идея, — все же ответила Одри.

В разговоре возникла пауза.

— Да, он трудный ребенок… — наконец проговорила мать Сезара.

Она заглянула в свой бокал — он был почти пуст — и с грустным видом продолжала:

— О, он очень милый, поверьте… Но… никогда не знаешь точно, что у него на уме. Он не слишком откровенничает…

Одри взглянула на собеседницу с некоторым подозрением: кажется, та уже была под хмельком. Отсюда и эта перемена тона.

— А из-за чего его оставили на второй год? — спросила она.

— Ну, как и любого второгодника — из-за недостатка прилежания… Но он умный мальчик!

В этом Одри не сомневалась. Скрытая злоба Манделя не имела ничего общего с глупостью.

— У него всегда были хорошие оценки… до недавнего времени, во всяком случае. Да, он был одним из лучших учеников, но потом… вдруг покатился вниз. Это очень расстроило Ролана — нам пришлось тратить дополнительные средства… То есть мы, конечно, не разорились, но… У Сезара такой характер…

Последние слова она произнесла почти испуганным тоном, и Одри поняла, что здесь кроется что-то более серьезное, чем простая тревога об успеваемости сына.

— И эта его страсть к животным…

— К животным? — удивленно переспросила Одри.

Флориана Мандель захлопала ресницами, словно внезапно осознала, что сказала что-то лишнее.

Она повернула голову, и ряды жемчужин всколыхнулись на худой шее.

— Жак, какой сюрприз! Соланж мне сказала, что ты был в Токио — покупал сеть ресторанов.

Жак увел Флориану, и Одри осталась одна. В полной растерянности. С пустым бокалом.

Она подошла к одному из официантов и спросила, где туалет.

Официант указал ей на коридор в противоположной стороне холла. Одри направилась туда и обнаружила, что дверь в туалет закрыта. Неподалеку болтали несколько гостей. Одри решила не ждать и подняться на второй этаж, хотя это и было некоторым нарушением правил приличия.

Она поднялась по широкой лестнице, оставив позади шум голосов, который все больше заглушал музыку по мере того, как опустошались бокалы. Наверху был еще один коридор. Двери, двери… Спальни, кабинеты…

Ее внимание привлекла небольшая фотография, стоявшая на комоде. Одри узнала внутренний двор «Сент-Экзюпери», почти не изменившийся, в центре которого стояла группа учеников: пять-шесть юношей и девушек. В центре, между двумя молодыми людьми, стояла Клеанс Рошфор — Клеанс, чья красота уже тогда была многообещающей, Клеанс, сияющая улыбкой и свежестью своих семнадцати-восемнадцати лет. Но эта улыбка была обращена не к загорелому и спортивному молодому человеку, уже тогда, видимо, пользовавшемуся успехом у девиц, который позже стал ее мужем, а к другому, стоявшему слева от нее юноше — у него был слегка рассеянный вид и густые черные волосы, по которым Клеанс слегка проводила рукой. Николя Ле Гаррек.

— Вы их знаете?

Одри обернулась. Женщина с фотографии, постаревшая на два десятка лет, стояла у нее за спиной — в своем безупречного стиля платье цвета слоновой кости. Всей своей потрясающей элегантностью и врожденным аристократизмом она словно говорила: «Вы можете спать с моим мужем, но это единственное, что есть между нами общего, поэтому не воображайте о себе слишком много».

— Извините, — пробормотала Одри, — я искала туалет. Тот, что внизу, был занят…

— Это было так давно, — вздохнула Клеанс, словно не слышала ее слов. — Кажется, сто лет прошло…

Одри машинально кивнула, не зная, что сказать.

— Идите за мной, — неожиданно произнесла Клеанс почти приказным тоном.

Она привела Одри в роскошную ванную комнату и сказала с улыбкой:

— Мой персональный уголок.

В самом деле, все здесь говорило о том, что эта женщина тщательно заботится о своей красоте.

— Так что, если захотите попудрить носик, не стесняйтесь…

Она указала на громадное зеркало и многочисленные полочки вокруг него, заставленные баночками, тюбиками и флаконами, среди которых немало было и косметических средств фирмы «Гектикон».

— О, вы тоже пользуетесь этой маркой?

Клеанс Рошфор удивленно взглянула на Одри.

— А вы не знали?..

Одри растерянно моргнула.

— «Гектикон» — это моя фирма.

После этих слов Клеанс вышла, закрыв за собой дверь.

Глава 20

Сюзи Блэр подняла глаза: три ряда монстров, безупречно выстроенных у нее над головой. Горгульи на соборе Сен-Мишель.

Женщина-астролог на секунду остановилась, глядя на фантастические фигуры. Собор был великолепным образчиком готической архитектуры, но главной его достопримечательностью были горгульи. Три ряда на разных уровнях по всей длине фасада. Демоны, гоблины, драконоподобные монстры не просто стояли вдоль стены, но, казалось, готовы были вот-вот броситься на любого, кто проходил внизу, пересекая небольшую площадь перед собором. Легионы Сатаны — такой была первая мысль Сюзи, когда она впервые их увидела. Сегодня вечером, из-за тумана и хитроумной подсветки, недавно установленной на средства мэрии и создающей невероятную игру света и теней, этот огромный демонический бестиарий казался живым.

Сюзи машинально потерла руки, как всегда делала, чтобы снять напряжение (этот жест стал привычным после операции и последующих сеансов лучевой терапии; и хотя с тех пор прошло много лет, мысль о том, что раковые клетки продолжают жить в ее теле, никогда ее не покидала), затем быстро оглянулась по сторонам, как человек, собирающийся совершить что-то предосудительное и остаться незамеченным.

Она снова подняла глаза и сквозь подсвеченную пелену тумана увидела над собой двух гоблинов, ухмылявшихся из-под капюшонов: лапа одного из них была плотно прижата к стене, как будто он недавно вышел из камня, порожденный темной громадой собора, как и все остальные его собратья.

Сюзи вздрогнула: сырой осенний холод, дурные предчувствия, события последних дней…

Затем подошла к двери и, толкнув ее, без всякого удивления обнаружила, что она не заперта, несмотря на поздний час.

* * *

— Благословите, святой отец…

По другую сторону занавешенной решетки не раздалось ни звука.

— Что происходит? — наконец прошелестел тихий, чуть хрипловатый голос.

— Кажется, началось…

Снова молчание.

— Почему вы решили прийти сюда? Вы могли бы позвонить.

— Ко мне приходили из полиции.

Ее собеседник явно ждал дальнейших объяснений.

— Этот комиссар… он чего-то не договаривал. Я решила, что осторожность не помешает.

— Вы боитесь, что телефон прослушивается?

Сюзи слегка усмехнулась в полумраке исповедальни. Это плутонианин, отец мой… вот с кем мы имеем дело. Мы не должны его недооценивать. Никоим образом… Но, очевидно, это не те объяснения, которые удовлетворили бы ее собеседника. Большинство служителей Церкви и слышать не хотят об астрологии. Только вера, только молитва… Вера во что-то, не постижимое разумом. Но астрология никогда не нуждалась в вере — она изучала реальные факты и явления. Полицейские и медики также имели с ними дело, сами не подозревая о том, — всем известно, что массовые всплески самоубийств, дорожных аварий, изнасилований и убийств на почве ревности происходят в периоды полнолуния…

— Я многого сейчас боюсь…

Короткое раздраженное покашливание. Он много курит, она это знала. Это было также признаком нетерпения.

— Что заставило вас предположить, что это началось?

Пьет он тоже много — Сюзи ощущала слабый запах скотча, примешивающийся к запахам пыли и церковных благовоний.

— Смерть Одиль.

— Она не была естественной?

— Вначале я так и подумала. Но полицейский задавал вопросы, по которым можно было догадаться, что в смерти Одиль не было ничего… естественного.

Молчание.

— От чего именно она умерла?

Сюзи подумала о похоронах, о надгробии… Внезапно ей стало душно.

— Вам будет легче это выяснить, чем мне. Мне ничего не сказали. Но комиссар меня спрашивал о ее сыне… и о том, не угрожал ли ей кто-либо незадолго до смерти.

С той стороны решетки донесся вздох с хрипами — начальными признаками туберкулеза легких.

— Мы ведь знали, что это когда-нибудь случится, не так ли? Я говорю не о смерти Одиль, а…

— Да, — подтвердила Сюзи.

— За вами никто не следил?

Сюзи прикрыла глаза, испытывая легкое раздражение. Он думает лишь о собственной безопасности! Что скажет епископ, если узнает?.. Но, в сущности, разве он не знает? В конце концов, в Лавилль-Сен-Жур издавна обитает Зло… И Церковь наблюдает за ним — издали, молча, не вмешиваясь, понимая, что вынуждена предоставлять ему свободно действовать на этом пространстве, являющемся одним из владений ада… Не является ли само существование Лавилля одним из пунктов некоего негласного договора, ответом на появление Лурда и других святых мест? Необходимым элементом равновесия сил?

— Кажется, нет… Я долго петляла по улицам. И не заметила ничьей слежки.

— Хорошо, очень хорошо… Что вы собираетесь делать?

Сюзи глубоко вздохнула. Значит, именно ей предстоит справляться с ситуацией. Этого хотела и Одиль… Да и сама она это знала — ее миссия была изучена ею во всех подробностях. Она приняла ее, еще о ней не догадываясь, — в тот самый день, когда ей сообщили о меланоме: «Солнце для вас губительно. Вы должны полностью защищать от него кожу. Даже зимой. Никакого ультрафиолета!» Какое место было более благоприятно для этого, чем Лавилль-Сен-Жур, где солнечный свет лишь едва просачивался сквозь завесу тумана?

— Я должна как можно скорее нанести ответный удар, — сказала она наконец. — Найти ребенка.

Над городом разнесся звон колокола. Но это не был колокол собора Сен-Мишель.

Глава 21

Одри стояла на террасе, дрожа от холода и сознавая, что, несмотря на норковое манто, закрывающее шею и плечи, она все же рискует простудиться, поскольку температура падает буквально с каждой минутой. Вернувшись из роскошной ванной комнаты на втором этаже в гостиную, она немного поболтала с Мартиной Руве, своей коллегой из лицея. Мартина представила ее нескольким своим знакомым, оказавшимся гораздо более приятными в общении, чем «друзья» Антуана, и Одри даже получила удовольствие от разговора с одним из них, журналистом. Затем его окликнул кто-то еще, Мартина тоже отошла, а опьяневший Антуан, напротив, вознамерился к ней подойти, и Одри поспешно выскользнула на террасу через распахнутое в сад стеклянное окно-дверь, — его открыли, чтобы впустить немного свежего воздуха в гостиную, все сильнее заполнявшуюся клубами табачного дыма.

Несколько минут она смотрела на необычное зрелище — туман, расстилавшийся внизу, казался огромным застывшим озером, на дне которого лежал невидимый сейчас город. Как всегда по вечерам, она подумала о Давиде — каким был для него сегодняшний день «великой белизны»? Сама она могла наблюдать эту белизну воочию: пронизанный лучами луны туман был уже не мутно-серым, как раньше, а серебряно-белым. Внезапно она услышала:

— Вам не холодно?

Одри вздрогнула и обернулась. Ле Гаррек.

Она заметила его еще раньше — не могла не заметить, поскольку при его появлении все собравшиеся как будто мгновенно наэлектризовались и окружили его, словно притянутые магнитом. Одри невольно подумала, что он похож на известного актера, прибывшего на премьеру своего фильма. Без сомнения, Антуан (или его жена?) решил сделать писателя гвоздем программы сегодняшнего вечера, хотя и не мог предвидеть, что в первую очередь гости начнут выражать ему не восторги, а соболезнования (хотя и восторги и соболезнования в любом случае вряд ли были искренними). Одри не стала подходить к Ле Гарреку в толпе остальных гостей, решив выбрать для этого более походящий момент.

Она почувствовала, что краснеет, и порадовалась тому, что терраса не была освещена. Затем показала бокал, который держала в одной руке, и сигарету в другой.

— Я согреваюсь.

Он стоял перед ней в превосходно скроенном пиджаке, джинсах и шикарных ботинках — типичное богемное сочетание, подумала Одри, — и улыбался. У Николя Ле Гаррека была хорошая открытая улыбка, сразу вызывавшая доверие.

— Вы смелая женщина. Однако я уверен, что директору лицея не понравится, если из-за простуды в течение недели не сможет работать одна из преподавательниц…

Одри рассмеялась, но почти сразу же смущенно замолчала. Как же теперь перейти к соболезнованиям?..

— Не говорите ничего, — мягко произнес Ле Гаррек, словно прочел ее мысли. — Я уже сыт по горло всеми этими «Соболезную» и «Ах, какое несчастье!». Но вы, я уверен, действительно соболезнуете. Мне этого достаточно.

Это прозвучало как приказ, и Одри повиновалась.

Они стояли рядом перед каменной балюстрадой. Внезапно в памяти Одри возникла сцена из «Титаника» (все время эти кинематографические параллели!): Джек и Роуз на носу корабля. Правда, пред ней и Николя Ле Гарреком расстилалась не Атлантика, а туман над Лавиллем, и сами они были гораздо старше героев фильма… Однако праздничная вечеринка в ярко освещенной гостиной у них за спиной, полная луна в небе и таинственный невидимый мир внизу создавали похожую атмосферу.

— Как себя чувствует ваш ученик? Что с ним случилось?

Одри была тронута тем, что Ле Гаррек об этом помнил.

— Ему приснился кошмар. Кажется, он проблемный ребенок. Я не ожидала встретить такого в Лавилле. По крайней мере, в «Сент-Экзюпери»…

— Вы хотите сказать, что он из так называемой социально-неблагополучной семьи?

— Нет-нет, не в этом смысле… Даже не знаю… Когда долгое время работаешь в обычных муниципальных школах, а потом попадаешь в заведение вроде местного лицея, то наивно ждешь, что вокруг будут одни ангелочки, единственная проблема которых — найти партнера для выпускного бала…

— Да, в самом деле, это слегка наивно.

Одри искоса взглянула на Ле Гаррека. Его профиль четко обозначился в янтарном свете, льющемся из гостиной: сжатые челюсти, тонкий прямой нос. Сдвинутые брови и легкие продольные морщины на лбу свидетельствовали о постоянном напряжении — словно бы Ле Гаррек никогда не мог по-настоящему расслабиться…

— В подростковом возрасте, как и в любом другом, гораздо проще живется с деньгами, чем без них… Но даже деньги не решают всех проблем. «Сент-Экзюпери» похож на все остальные школы: там тоже есть свои кланы, соперничество, популярные ученики и изгои, те, кого окружают почетом, и те, кого достают… Те, у кого хорошие отношения с родителями, и те, кому не так повезло… Конечно, большинство учеников «Сент-Экзюпери» не рискуют связаться с плохой компанией — родители о них заботятся или, в крайнем случае, отдают на попечение гувернанткам… но, по большому счету, проблемы у них те же самые. Или почти…

Одри чуть было не поинтересовалась, на чем основаны такие выводы, но удержалась. У нее не было желания вступать в спор и тем самым портить эти мгновения… лучшие за весь вечер. Поэтому она сменила тему разговора.

— Вы давно их знаете, правда ведь?

Ле Гаррек обернулся к ней. Даже в этом слабом свете она заметила необычный цвет его глаз.

— Кого?

— Я видела фотографию наверху… на комоде. Вы и Рошфоры… и еще кто-то из ваших школьных друзей…

— А, этих! Ну конечно, я с ними знаком почти всю жизнь! Среди гостей человек двадцать моих бывших одноклассников. Я даже не ожидал. Наверно, Антуан решил устроить мне вечер встреч. Что-то в стиле «вспомним старые добрые времена…».

— Она была в вас влюблена? — неожиданно даже для себя спросила Одри, поражаясь собственной наглости. — Я имею в виду Клеанс Рошфор…

Ле Гаррек снова повернулся к ней — с шутливой, почти плутовской улыбкой на губах.

— Вы знаете, — сказал он, — писатели обожают задавать вопросы, но очень не любят на них отвечать. Чтобы хоть что-то о них узнать, нужно читать их книги.

Одри выдержала взгляд, чтобы дать понять, что он ее не обезоружил.

— Честно говоря, мы все были в нее влюблены… Безумно влюблены. Она была обворожительна — иначе не скажешь. Она и правда нас всех как приворожила. Да, всех… всю нашу компанию.

Последние слова он произнес каким-то мечтательно-рассеянным тоном.

— Вы встречались с ней? — спросила Одри.

Снова эта легкая, слегка дразнящая улыбка. Затем Ле Гаррек полностью повернулся к ней и оперся одной рукой на балюстраду.

— Баш на баш, — сказал он.

— То есть?

— Вы мне расскажете, что заставило вас приехать в Лавилль-Сен-Жур, а я в свою очередь расскажу вам всю свою историю с Клеанс Рошфор, — пояснил Ле Гаррек. — Хотя не очень понимаю, почему это вас интересует, — добавил он, смеясь.

Одри вздохнула.

— Хорошо…

Еще одна ассоциация с фильмом: Ганнибал Лектор, заключающий сделку с Клариссой Старлинг в «Молчании ягнят». Quid pro quo…[9]

Внезапно Одри поймала себя на мысли о том, что Ле Гаррек как-то уж слишком игриво настроен для человека, недавно узнавшего о смерти матери. Но в то же время она не могла вспомнить, когда последний раз ей было так же хорошо и легко рядом с другим человеком. Она никогда не ощущала настолько сильную эмпатию. Возможно, это какой-то профессиональный писательский трюк, подумала Одри.

Но слова полились как будто сами собой, и она даже не пыталась их сдерживать.

Она познакомилась с Жосленом в спортивном зале…

— Самая обычная история. Но чертовски романтичная… Я поняла, что это любовь с первого взгляда, потому что буквально застыла как памятник. В то время мужчины еще не внушали мне страх. Тогда я вообще ничего не боялась…

Я собиралась бросать учебу — мне не до нее было. Я каждый вечер бегала на свидания, баловалась наркотиками… ну, все такое. Жос, напротив, воплощал в моих глазах зрелость — он был на восемь лет старше меня, — уравновешенность, надежность. Можно сказать, он меня спас. Очень долгое время я была уверена, что встретила хорошего человека. Вы можете еще раз назвать меня наивной, — Одри улыбнулась, — но в те времена я и в самом деле была такой: я верила, что меня спасла любовь. Что меня разбудил поцелуй сказочного принца…

Я вернулась к учебе, сдала все экзамены, и мы переселились на юг…

Одри замолчала. Ле Гаррек ее не торопил.

— Он не хотел заводить детей… А я очень хотела. Особенно от него. Я перестала пить таблетки и забеременела. Я настояла на том, чтобы сохранить ребенка, и надеялась, что Жос с этим смирится. Я говорила себе: он такой же, как все мужчины. Как только он увидит своего ребенка, он придет в восторг.

Я в это верила… старалась верить. Хотя я замечала, что он не испытывает при виде ребенка никаких восторгов, я все-таки убеждала себя: ну, это не происходит так сразу… это придет позже.

— Но этого так и не произошло.

Ле Гаррек произнес эти слова не вопросительным, а утвердительным тоном. Одри кивнула.

— Нет… Но, в общем, ничего трагического тоже не было. Жос стал более раздражительным, стал чаще замыкаться в себе, но… старался делать хорошую мину при плохой игре. Он стиснул зубы и принял правила игры: иногда ходил с Давидом гулять по выходным, играл с ним по вечерам…

— И что заставило вас уехать?

— Его ненависть, — ответила она. — По крайней мере… один его взгляд. Я случайно заметила его, когда принимала ванну вместе с Давидом. Этот взгляд был устремлен на моего сына, и в нем сквозила чистейшая ненависть. Я никогда не видела такого взгляда больше ни у кого — ни до, ни после. Словно на мгновение он открыл мне свое истинное лицо. И я его сразу же возненавидела. Один только этот взгляд все перевернул. Странно, правда?

Ле Гаррек мягко улыбнулся.

— Ревность? Он не хотел делить вас с ребенком?

— Я тоже так подумала. Ревность — ужасная вещь, не так ли? Она заставляет людей совершать наихудшие преступления. Словом, я уехала. Вместе с Давидом, конечно…

Одри замолчала.

— Сразу сюда, в Лавилль?

Она вздохнула.

— Через суд я оформила опеку над Давидом. Жос знал, что самым ужасным для меня будет ее лишиться. И еще хуже, если она перейдет к нему… У него сохранилось право навещать Давида по выходным, и вот по прошествии нескольких месяцев он сделал вид, что готов помириться. Я попалась в эту ловушку. Он приехал однажды в субботу, чтобы забрать Давида на прогулку, зашел в дом… Через три дня приехала полиция и устроила обыск. Я знала, что у Жоса есть друзья в полиции… Они нашли кокаин… совсем немного, этого не хватило бы для серьезного обвинения, но оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание социальных служб. Я билась до последнего, но обстоятельства моей прошлой, студенческой жизни — полагаю, Жос помог полицейским их раскопать — сыграли свою роль, и я потеряла опеку. Жос забрал Давида и привез его сюда. В Лавилль-Сен-Жур…

Одри на мгновение закрыла глаза и невольно вздрогнула. Затем она почувствовала, как Ле Гаррек набросил ей на плечи свой пиджак, и едва удержалась от того, чтобы добавить: «Я знаю, что он способен на худшее, чтобы уничтожить меня…» — а потом разрыдаться, уткнувшись в плечо мужчины…

Некоторое время они стояли молча. Одри больше не слышала ни музыки, ни шума голосов. Заданный ею Ле Гарреку вопрос — «Вы встречались с Клеанс Рошфор?» — казался ей сейчас абсолютно пустяковым, не имеющим никакого значения.

— Мне жаль, — наконец проговорил Ле Гаррек. — Я не хотел вынуждать вас…

— Нет. Вы меня не вынуждали. Я счастлива, что наконец кому-то об этом рассказала.

Он и она смотрели сейчас на едва заметно колышущиеся волны тумана, скрывшие под собой Лавилль-Сен-Жур.

Одри чувствовала, что ее убаюкивает это зрелище. Она рассеянно проводила глазами широкую голубоватую ленту тумана, которая, отделившись от основной массы, плавно скользила вверх, и увидела какое-то темное сооружение, возвышавшееся над равниной по ту сторону города.

— Что это? — спросила она, указывая в ту сторону. — Какое-то здание… Я его никогда раньше не замечала.

— Это дом, — ответил Ле Гаррек. — Очень старый… Во всяком случае, то, что от него осталось. Он сгорел.

— О! И там наверняка обитают привидения. Могу поспорить, что вы туда лазили в детстве, чтобы хорошенько испугаться…

Ле Гаррек как-то странно на нее посмотрел.

— Да, я там бывал, — глухо ответил он. — Но в те времена дом еще…

— Ах, Николя, вот ты где!

Учительница и писатель резко обернулись, словно дети, застигнутые врасплох.

Перед ними стояла Клеанс Рошфор.

— Ты о нас совсем забыл, — сказала она со своей обворожительной улыбкой. — Мы все ждем, чтобы ты вернулся.

Ле Гаррек быстро взглянул на Одри, которая уже собиралась снять его пиджак.

— Нет, оставьте. Я скоро вернусь. Заодно прихвачу еще пару бокалов.

Он пошел следом за Клеанс, которая все это время не отрывала глаз от Одри. Какое-то время Одри следила за Ле Гарреком — он переходил от одной группы гостей к другой, иногда задерживаясь, чтобы поговорить с кем-то чуть дольше. И вдруг она ощутила совершенно ясную и спокойную уверенность в том, что станет любовницей Николя Ле Гаррека. Или более того — даже его возлюбленной. Да, они полюбят друг друга по-настоящему. На самом деле она поняла это еще утром, когда испытала минутное замешательство, впервые встретившись с ним взглядом. Что-то произошло между ними в тот момент. Любовная алхимия… Мысль об этом согревала и успокаивала Одри. Да, они будут вместе… сегодня, завтра или спустя несколько месяцев — не имеет значения. Но это обязательно произойдет.

Она улыбнулась мягкой, почти материнской улыбкой, невидимой в сумраке веранды, и продолжала улыбаться даже тогда, когда увидела, что на лице Ле Гаррека появилось мрачное выражение: в этот момент он стоял в стороне от основной массы гостей, рядом с Рошфорами и еще двумя какими-то людьми, которых она не знала.

Потом Одри снова повернулась к городу и зажгла новую сигарету. В этот момент ей показалось, что она различает слабое свечение вдалеке — в развалинах сгоревшего замка Талькотьер.

Глава 22

Он лег, укрылся одеялом и сунул голову под подушку. Вдруг до него донесся какой-то шум. Он шел снизу, из глубины дома.

Шум или… заглушенный стон? И следом за ним — едва различимые звуки голосов…

Он не хотел знать. Но он должен был знать. Что происходит в подвале? В подвале, всегда закрытом на замок? В подвале, куда нельзя попасть изнутри дома — только снаружи, через вход, напоминающий гигантскую нору или колодец?.. В подвале, куда мать строго запрещала ему заходить: «Туда нельзя, Фредерик… Подвал должен всегда оставаться закрытым, чтобы звери оттуда не выбрались. Нельзя туда заходить, НИ-КОГ-ДА! Это не опасные звери, просто грызуны, но сначала мы с твоим отцом должны вызвать дератизатора…»

— Кого-кого?

— Дератизатора… Это человек, который уничтожает крыс — в подвалах и других таких местах… куда крысы приходят по ночам искать еду. Если ты их увидишь, то наверняка испугаешься.

Но крысы ведь не стонут… и не разговаривают.

Он подумал, что…

— Ну, надо же! Нечасто я тебя вижу с книгой!

Бертеги поднял глаза. Мэрил стояла на пороге гостиной, уже в ночной рубашке. Она вошла в комнату, где он сидел на диване с книгой, опустилась на пол рядом с ним и положила голову на подлокотник.

Невероятно, подумал Бертеги. Даже после стольких лет совместной жизни он продолжал желать Мэрил — этому не могла помешать никакая усталость. Он по-прежнему видел ее такой, как в первый день знакомства, когда допрашивал в качестве свидетельницы по делу об изнасиловании, жертвой которого стала одна из ее подруг, — стройной блондинкой с немного детскими чертами лица, похожей одновременно на девушку из богатой калифорнийской семьи и на путешествующую хиппи, так странно выглядящую на фоне серого слякотного мегаполиса, каким, должно быть, предстал ее глазам Париж… Он до сих пор не мог понять, что могло толкнуть эту очаровательную американскую Барби, на чьей загорелой коже наверняка еще сохранялись запахи океанского побережья и в ушах которой звучала музыка «Бич Бойз», в грубые объятия Кабана, которых она не покидала до сих пор?

— Это связано с твоим делом? — спросила она, указывая на книгу.

На обложке стояло имя автора: Крис Келлер. Это был тот самый роман Ле Гаррека, подписанный псевдонимом, где рассказывалось о мальчике, одержимом загадкой, скрывающейся в подвале дома…

— Да. Не знаю, что и думать. Ты ее читала?

— Да.

— Ты не помнишь, что он нашел в подвале, тот мальчишка?

— Странно, что ты мне задаешь такой вопрос… Я читала много книг этого автора — в основном те, в которых действует его знаменитый персонаж, детектив… как бишь его?

— Куттоли… лейтенант Куттоли.

— Да, он самый. Я их читала, чтобы развеяться… Они хорошо написаны, там всегда есть интрига, интересный сюжет… но если бы ты меня спросил через пару месяцев, о чем там шла речь, я бы затруднилась ответить… То есть я бы вспомнила главных персонажей — они автору лучше всего удаются, — но весь сюжет в подробностях… В общем, это вполне банальное чтиво. Но вот этот роман я помню очень хорошо, даже спустя годы. Он меня… хм, впечатлил.

— Так что там было в подвале?

— А ты не хочешь сам дочитать?

Бертеги с притворной суровостью нахмурился, как бы говоря: это что еще за кошки-мышки?

— О’кей, дело в том, что его родители оборудовали этот подвал для… особого рода вечеринок. Они приглашали в гости другие пары, чтобы… ну, ты понимаешь.

Он кивнул.

— Во время одного из этих… сеансов дело обернулось трагически. Я не помню деталей, но один мужчина умер. И тогда они решили запереть его жену у себя в подвале. Они держали ее там долгие месяцы…

Бертеги слегка поморщился.

— В общем, триллер…

— Да. С садомазохистским уклоном. Потому что они не просто держали ее в подвале, а еще насиловали и всячески издевались… В общем, все это очень мрачно, очень сексуально и особенно ужасно тем, что увидено глазами ребенка.

Бертеги прикрыл глаза. Так что же все-таки было в подвале Одиль Ле Гаррек, за дверью, скрытой всеми этими матрасами, дверцами шкафов, этажерками с посудой?..

— Тебе не кажется, что это автобиографический роман?

Мэрил потянулась, подавила зевок и поднялась.

— Не знаю. Но если автобиографический, то автору не позавидуешь. Что-то мне подсказывает, что его детство не было особенно счастливым… даже скорее наоборот. И вот он сублимируется в своих романах…

Бертеги задумчиво кивнул. Он не разбирался в тонкостях литературного творчества, но имел достаточно хорошие познания в психологии, чтобы понять механизм, который его запускает.

— Этот роман написан очень искренне, — добавила Мэрил. — Такое ощущение, что автор всю душу в него вложил. В гораздо большей степени, чем в свои детективные романы с лейтенантом Куттоли… хотя у всех романов Ле Гаррека есть нечто общее.

— Что, например?

— Важное место в них занимает секс и все, что с ним связано. Персонажи, которые сначала производят впечатление самых обычных людей, на деле оказываются одержимы сексом. К тому же многие из них живут двойной жизнью — как будто носят маску, скрывающую истинное лицо…

Бертеги снова кивнул.

— Немного похожи на твою жену, — с легким смешком закончила Мэрил, и Бертеги невольно засмеялся.

Она подошла к двери, но уже на пороге обернулась и произнесла игривым тоном:

— Ты идешь?

И ушла, не дожидаясь ответа.

Бертеги несколько минут сидел, устремив глаза на обложку книги, с улыбкой на губах. Затем перевел глаза на окно, за которым колыхался туман.

«Теперь и мы — здешние…»

Улыбка Бертеги померкла. Он со вздохом поднялся, вышел из гостиной и направился по коридору в ванную, но на половине пути остановился и осторожно заглянул в комнату дочери.

Дженни спала. Ее густые белокурые волосы рассыпались по подушке, и Бертеги неожиданно вспомнил слоган из какой-то рекламы: «Наслаждайся каждым мгновением!» Но одновременно с этим снова возникло ощущение, уже испытанное им сегодня утром, — ощущение паузы, передышки… Перемирия… которое уже подходит к концу. Или затишья перед бурей… Но с чего вдруг? Нет, конечно же, он ошибается — это лишь обычная тревога, естественная для человека, все эти годы боявшегося потерять счастье, которое он так неожиданно обрел и которого он не заслуживал — во всяком случае, так ему казалось. Да, разумеется, это ложная тревога. Откуда взяться буре в этом тихом городке?

Бертеги прикрыл дверь и двинулся дальше, чтобы наконец забыться в объятиях жены.

Глава 23

Он спрыгнул — немного неловко — и шепотом выругался. Потом отряхнулся, в глубине души удивляясь, что с такой легкостью вскарабкался на решетчатую ограду и приземлился невредимым с другой стороны.

— Да, тут задницу порвать — как нефиг делать! — проговорил справа Бруно Мансар хриплым ломающимся голосом, свидетельствующим о буйном гормональном всплеске, начавшемся не так давно. Типьер, его младший брат, стоявший рядом с ним, повторил, словно эхо:

— Как нефиг делать.

— Ну, ты как, нормально? — спросил Бруно, не обращая внимания на брата.

Вместо ответа Кристоф Дюпюи поднял голову: решетка высилась перед ним, как вызов, устремляя к небу острия стальных прутьев, за которые цеплялись пряди тумана. Как минимум метров пять, прикинул он и невольно представил себе звук, с которым острия вонзились бы в его тело, если бы он оступился… Потом повернул голову в сторону парка.

Сквозь заросли деревьев и кустов виднелись асфальтированные дорожки, ровные, гладкие и абсолютно чистые. В этот ночной час парк казался очень далеким от города, как бы отрезанным от всего остального мира. Тишина была, как в глухой деревне, — абсолютная, угнетающая… Когда ее нарушил отдаленный звук клаксона, ощущение изолированности только усилилось: хотя город был совсем рядом, казалось, что до него как минимум несколько километров.

— Ну, чего, пошли? — снова спросил Бруно Мансар.

— Тихо ты! — прошипел Кристоф. — Хочешь, чтоб нас тут замели?

В парке и днем было запрещено кататься на скейтбордах и роликовых коньках, а на ночь он к тому же закрывался. Этих двух причин хватило для того, чтобы Мансар, которому вечно приходили в голову всякие бредовые идеи, предложил устроить ночные покатушки: «Прикинь, какой кайф! Возьмем фонарики и оторвемся по полной!»

— Че-то ты хреново выглядишь, чувак. Как будто свои трусы проглотил. Причем не особо чистые.

Типьер загоготал — он был первым и единственным ценителем грошовых шуточек старшего брата.

— Я не хочу ночевать в обезьяннике, — огрызнулся Кристоф. — Не хватало еще напороться на охрану!

— Да какая охрана! Если мы кого и встретим, то разве что призрака…

Кристоф и Типьер быстро взглянули друг на друга.

— Это ты о чем? — произнес младший Мансар робким тоном.

— Ну, ты же знаешь… — сказал Бруно с заговорщицким видом и продолжал: — Ты же наверняка слышал, что говорят про этот парк? Что в нем водятся привидения…

Кристоф и Типьер снова переглянулись.

— Как раз здесь нашли того первого мальчишку, с которого началось «дело Талько». Ты, мелкий, наверно, не помнишь — ты тогда еще пешком под стол ходил… Но ты-то, — Бруно посмотрел на Кристофа, — должен помнить.

Кристоф промолчал.

— Перед тем как убить мальчишку, его всего изуродовали, — продолжал Бруно. — И говорят, что его призрак до сих пор является в этом месте. Ну, по крайней мере, зимой, когда туман… Он как будто прячется в этом тумане. Вместе с другими. Потому что все дети, которых здесь убили, так и живут в тумане. И иногда по ночам их можно увидеть. Особенно в такие ночи, как сегодня, — при полной луне, когда туман как будто светится. Тогда они выходят. Они как тени, только белые. И окровавленные… У того мальчишки кровавые впадины вместо глаз… Он поворачивается к тебе и улыбается… Когда он улыбается, нельзя на него смотреть — иначе тебе конец. Он просит, чтобы ты с ним поиграл. Дело в том, что ему выкололи глаза, перед тем как убить. И поэтому ему нужен поводырь. Он хочет, чтобы с ним рядом все время кто-то был.

Молчание.

— Что, мелкий, не знал?

Бруно расхохотался. Потом, не обращая внимания на приятелей, достал из рюкзака один наголовный фонарик, который нацепил поверх бейсболки, и один обычный.

— Ну что, чуваки, двинули?

Не ожидая ответа, он вскричал: «Йе-ееееееее!» — и, вскочив на скейтборд, покатил по аллее парка.

Типьер покосился на Кристофа, потом все же решил последовать примеру брата и покатил вслед за ним. Но Бруно было уже не догнать — он катался виртуозно. У него была крепкая уверенная стойка, и он отлично держал равновесие.

Кристоф остался один.

Он в последний раз огляделся по сторонам. Темно и туманно. Он почувствовал легкий укол в сердце, вспомнив о матери, Которая пребывала в твердой уверенности, что он доиграл с приятелями в «Монополию» и, скорее всего, уже спит — судя по тому, который час. Кристоф терпеть не мог ей лгать и сейчас чувствовал себя виноватым.

Перед ним простиралась дорожка, метров через двадцать сворачивающая в сторону. Издалека доносился мягкий звук, с которым катились две другие роликовые доски, — значит, все в порядке. Это был первоклассный асфальт — ровный, гладкий, без единой выбоины, как и на всех дорожках парка.

Наконец Кристоф решился — точнее, пришел к выводу, что лучше уж последовать за приятелями, чем стоять в одиночестве у решетки. («Иногда он здесь появляется, вместо глаз у него кровавые впадины, и если он тебе улыбнется — тебе конец».) Он укрепил на бейсболке наголовный фонарик, обычный фонарик взял в руку, надел рюкзак, сделал глубокий вдох и вспрыгнул на скейтборд.

Кристоф скользил по гладкому асфальту, опьяняясь уже знакомым восхитительным ощущением — вскипающего в крови адреналина, как всегда бывает во время рискованных трюков. Его охватило чувство ликующей радости.

Парк был овальной формы, вдоль его внешней границы пролегали велосипедные маршруты, а поперек, среди деревьев, — пешеходные: также асфальтированные дорожки, хотя и не такие ровные. И Бруно оказался прав: такое огромное безлюдное пространство, все в их распоряжении — это было «что-то»! Даже темнота, столь давящая несколько минут назад, теперь лишь обостряла ощущения. Кристоф больше не жалел, что ввязался в эту авантюру: кататься вот так, ночью — это было супер! Гораздо лучше слалома или обычных гонок по размеченным маршрутам.

Откуда-то справа донесся смех обоих братьев. Господи, да куда же они укатили?

Кристоф свернул на поперечную дорожку, пролегавшую между деревьями. Асфальт здесь был уже хуже. Но если срезать путь, то быстрее можно будет найти приятелей. Таким кайфом грех наслаждаться в одиночку.

Против всех опасений, он катился довольно легко. Даже не устоял перед искушением сильнее разогнаться. Лучи обоих фонариков метались в хаотичной безумной пляске, рассекая туман и выхватывая из него на мгновение ствол дерева, куст, камень на обочине… Разве можно испытать что-либо подобное в городе?

Внезапно все оборвалось. Слишком резкий вираж, неровность на асфальте, камешек или ветка… Кристоф на большой скорости сорвался с доски, перелетел через возвышение из гравия, тянувшееся по сторонам дорожки, и упал, выронив ручной фонарик, сразу погасший, возле низкой каменной скамейки, одной из тех, что были врыты в землю вдоль пешеходных маршрутов. Наголовный фонарик слетел при падении и тоже погас. Темнота окутала Кристофа, словно тяжелое покрывало.

Резкая боль пронзила сначала бедро, которым он ударился о землю, потом распространилась по всей ноге. Запястье тоже ныло, не говоря уже о ладонях, ободранных и кровоточащих. Кристоф пошарил вокруг себя, пытаясь нащупать наголовный фонарик, — здесь, у самой земли туман был еще плотнее. Безрезультатно.

Он с трудом взобрался на скамейку, чтобы отдышаться. Затем осмотрелся. Кажется, это была небольшая поляна — прореха в густых зарослях. Откуда-то издалека донесся очередной взрыв смеха и задорный крик Мансара: «Йе-еееее!»

Кристоф попытался определить, где эти два брата-акробата. Он отчетливо слышал смех и шорох колес, катящихся по асфальту. Но откуда доносились эти звуки?

— Эй! — нерешительно позвал он, все еще боясь привлечь внимание охраны.

Никакого ответа. Он вздрогнул. Весь его радостный настрой улетучился. Ему было холодно.

Нужно было обязательно отыскать хотя бы один фонарик. Кристоф несколько минут подождал, пока глаза привыкнут к темноте — точнее, к странному полусумраку, заполненному туманом и подсвеченному лунным светом.

Так, надо встать и найти скейтборд… Кристоф размышлял, стараясь не поддаваться панике. В момент падения его занесло… влево! Да, он запомнил, что скейтборд укатился в левую сторону, в заросли у обочины… С фонариком или без, но надо найти его ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО! Скейтборд был абсолютно новый, и, чтобы купить его, Кристофу пришлось несколько месяцев откладывать карманные деньги, а потом еще добавить все деньги, подаренные на день рождения, — потому что он хотел иметь самый лучший скейтборд, с хорошими противоударными подшипниками… Не может быть и речи о том, чтобы оставить его в парке до завтра!

Собрав остатки храбрости, Кристоф свернул с дорожки и осторожно углубился в заросли. Сквозь густые кроны деревьев лунный свет уже почти не проникал, и туман плотной пеленой закрывал обзор. Под ногой хрустнула ветка, и Кристоф вздрогнул. Риск! Найти бы хоть один фонарик!

Он прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь туман, — в конце концов, скейтборд был очень яркий и разноцветный, краска еще не успела поблекнуть и облупиться. Значит, его можно будет заметить даже в тумане — так?

Внезапно его внимание привлек какой-то красноватый отблеск.

Он попытался вспомнить, была ли красная краска на скейтборде.

На земле опять что-то блеснуло — как будто лунный луч специально пробился сквозь деревья, чтобы указать на этот предмет.

Нет, это был не скейтборд. Но, словно движимый чьей-то невидимой волей, которой он не мог противостоять, Кристоф начал приближаться к этому предмету, чтобы его разглядеть. В нескольких метрах от него хрустнула ветка.

Его сердце сжалось. Дурацкая шуточка двух братцев? Он остановился, прислушался, глянул по сторонам… Никого: никаких красных глаз, горящих в ночи, никаких гримасничающих монстров… Легкий шорох ветки над головой снова заставил его насторожиться, но никто не появился. Может быть, белка?..

Наконец он протянул руку к предмету.

Тот был холодным, твердым и острым. Сидя на корточках, Кристоф его осмотрел. Это оказался осколок зеркала, длинный и острый, как кинжал — им вполне можно было серьезно пораниться, — и… запятнанный чем-то… красным.

Кровь?!

Безумный страх мгновенно наполнил его сердце, и он почувствовал, как шевелятся волосы на затылке.

Мертвый ребенок, найденный в парке… Воспоминание, еще несколько минут назад далекое и смутное, теперь начинало обретать более четкие контуры. У Кристофа перехватило дыхание. Сколько ему было лет тогда? Лет шесть? Он понял, отчего этот парк всегда вызывал у него ощущение какой-то легкой дурноты: почти несколько месяцев после того ужасного события он не мог зайти сюда без мысли о ребенке, найденном где-то здесь под ворохом сухих листьев и умершем от пыток (каких именно, он так и не узнал, но слухи ходили самые жуткие, вплоть до того, что мальчику выкололи глаза и вырезали все внутренности, чтобы продать на органы, как делают с маленькими латиноамериканцами). Втайне Кристоф всегда боялся, когда приходилось искать мяч, улетевший в кусты во время игры в волейбол на одной из лужаек парка, встретить призрака с кровавыми впадинами вместо глаз — разве можно покоиться с миром после такой смерти?! Не без некоторого мазохистского наслаждения собственным страхом он представлял себе этого маленького покойника, ждущего его в зарослях, — испачканного землей, мертвенно-бледного, с пустыми кровоточащими глазницами, протягивающего руки, чтобы схватить мяч… Кое-что Мансар придумал: рассказанная им история никогда не ходила по городу, не передавалась из уст в уста. Кристоф никогда не слышал ни о призраках детей, появляющихся при полной луне, ни о чем таком… И однако эта история тревожила воображение любого из детей, живущих в Лавилль-Сен-Жур, — хотя никто им ее не рассказывал. Но в их памяти всплывали фигуры собственных родителей, неподвижно застывавшие перед телевизором, как только на экране появлялись те или иные кварталы Лавилля, заголовки газет, которые они замечали на лотках и в киосках по дороге в школу, потрясенные и растерянные лица учителей после разговоров с полицейскими…

Внезапно Кристофа сковал смертельный холод. Ему померещилось, что кто-то стоит у него за спиной.

Бруно? Типьер? Или призрак с пустыми кровавыми глазницами?

Они забрали мои глаза… Ты не мог бы поиграть со мной?

Тишина. Ни малейшего шороха. Даже издалека больше не доносились голоса приятелей… Кристоф подождал еще немного, затем выпрямился, несмотря на боль в правом боку. Внезапно порыв ветра согнул ветви деревьев, на мгновение разорвав пелену тумана. Зашелестели листья, и потом все вернулось на место, как театральная декорация.

Оцепеневший от страха, съежившийся, почти прижавшийся к земле, Кристоф смотрел на сверкающий осколок, который по-прежнему сжимал в руке. Его собственное лицо, искаженное страхом, едва различимое из-за сумрака и тумана, перечеркивала полоска засохшей на зеркале крови.

И тут он понял, что все они ошибались, — потому что тень, стоявшая у него за спиной, не была белой… она была черной, как глухая беззвездная ночь.

Крик раздался несколько минут спустя. Он взлетел над решетчатой оградой, запиравшейся каждый вечер в половине восьмого, миновал острые стальные прутья, разорвал пелену тумана, несколько мгновений неуверенно кружился в воздухе, затем разнесся по пустым и идеально чистым аллеям парка. Он летел от дома к дому, резкий и пронзительный, поскольку принадлежал тринадцатилетнему мальчишке с ломающимся голосом — хотя сейчас тот чувствовал и вел себя как пятилетний ребенок. Крик влетел в ворота «Сент-Экзюпери», пронесся по темным пустым классам, эхом повторился во внутреннем дворе и под сводами старинного монастыря, превращенного в лицей…

Затем он понесся к центру города, скользя, словно серфер, по волнам тумана, свернул на площадь Вашингтона, миновал горгулий, выстроившихся в ряд на фронтоне собора Сен-Мишель, освещенных бледно-оранжевым светом… Он несся по городу, словно гигантский светлячок, трепещущий и торопливый, пересекал пустые улицы, освещенные фонарями, и маленькие темные скверы. Некоторые горожане услышали его — отдаленный и слабый, он проник в их сон, — другие его даже не заметили. Однако это был крик полного и абсолютного ужаса.

Посреди городского парка Бруно Мансар, обезумевший и едва державшийся на ногах, смотрел на освещенное луной тело своего друга, висевшее на прутьях ограды примерно в пяти метрах над землей. Где-то в дальнем уголке его сознания неустанно билась мысль: «Он еще жив! Он еще жив!» — поскольку тело Кристофа конвульсивно содрогалось, он хрипел, и одновременно с этими хрипами из его рта вылетали брызги крови. Бруно кричал во весь голос от ужаса и одновременно от непонимания: как такое могло случиться? Как тело его друга оказалось насаженным на острые прутья? Что произошло? Какая сила смогла забросить Кристофа на пятиметровую ограду? Они вот-вот должны были встретиться, он был уже почти рядом…

И?..

И вот теперь Мансар стоял возле ограды и кричал, кричал, срывая себе голос навсегда и начиная понимать, что он никогда не сможет выбраться из-за этой решетки, что он пленник, который останется здесь навеки — вместе с телом, висящим у него над головой… И, господи боже, где Типьер?

В это время Бастиан увидел во сне экран монитора, по которому бежала непрерывная строка: жюльморохочетстатьвашимдругом; а в глубокой тишине мастерской, где Каролина Моро недавно приступила к рисованию, тонкая красная нить, словно струйка крови, перечеркнула темное облако — темное, как глухая беззвездная ночь…

В это время Бертеги пробормотал во сне: Передышка… Это на мгновение разбудило и очень удивило его жену, потому что ее Кабан никогда не только не разговаривал во сне, но даже не храпел. И в это же время сломался карандаш Сюзи Блэр, которым она собиралась провести линию, соединяющую две планеты на астрологической карте.

Тогда же Одри, смотревшая с террасы дома Рошфоров на развалины замка, в которых что-то слабо светилось, вздрогнула: ее вдруг охватила необъяснимая паника — Если с Давидом что-нибудь случится, я умру… И в тот же момент музыка, звучащая в гостиной у нее за спиной, внезапно смолкла, и в течение нескольких секунд стояла тишина.

И все остальные горожане, уже лежавшие в постелях во власти своих снов и своих кошмаров, зашевелились, заворочались, забормотали… И, все еще пребывая в тумане сновидений, о чем-то зашептали сами себе, ощущая внезапный холод под теплыми одеялами: ведь в глубине души они всегда это знали… Что-то не умерло. Что-то все еще живо.

Глава 24

Сезар замедлил шаг и остановился.

Крик?

Да, похоже на то. И тот, кто кричал, был совсем недалеко. Крик продолжал и продолжал звучать… Можно было подумать, что эту телку — кажется, это был женский голос — заживо режут на части… медленно, очень медленно. В двух шагах отсюда. Где-то в парке, недалеко от их дома…

Несколько минут Сезар стоял неподвижно в полной темноте; фонарик он пока не зажигал, опасаясь, не проснулся ли кто-нибудь в доме. «Кто-нибудь» означало либо его младшую сестру, либо нанятую для нее гувернантку, ирландскую шлюшонку. Родители были на вечеринке, устроенной Рошфорами — точнее, мадам Рошфор: после того как папаша Рошфор разорился, все знали, что настоящая глава семьи — она. Именно она и выкупила прогоревший лицей своего неудачника-мужа.

Дом оставался безмолвным. Крик оборвался.

Ну, значит, телка наконец-то окочурилась, подумал Сезар, и эта мысль вызвала у него короткий нервный смешок.

На всякий случай он еще немного подождал. Но было по-прежнему тихо. Ни рыжей шлюшонки, ни шестилетней соплячки, уже воображающей о себе невесть что и воняющей кислым молоком… ни «мерса» предков. Вот свезло, так свезло! Супер! Потому что этой ночью у него не было выбора. Он бы по-любому не заснул. Он был слишком возбужден.

Затем Сезар пошел дальше. Его ноги бесшумно ступали в мягких домашних туфлях, поверх пижамы и халата на плечи был наброшен теплый свитер.

Он пересек холл, вошел в кухню и, отключив сигнализацию, выскользнул через черный ход.

В отличие от дома, сад был освещен гирляндами крошечных фонариков, которые мать купила на какой-то очередной распродаже старого барахла. Слишком разгоряченный, чтобы почувствовать ночную сырость, и слишком возбужденный, чтобы обращать внимание на густой туман, Сезар обогнул дом и направился прямо в глубину сада, к старому небольшому сараю, где садовник хранил свой инвентарь. Туда свет уже не доходил.

В дрожащей руке он сжимал маленький ключ. Еще несколько секунд он подождал, прислушиваясь. Ему показалось, что он заметил слабый красноватый свет и какое-то движение в другой стороне парка, но было трудно понять, что это: с того места, где он сейчас стоял, дом загораживал ему обзор. Он видел лишь тени деревьев, слегка размытые туманом. Сезар вставил ключ в скважину на корпусе большого висячего замка и повернул его. Дужка замка с сухим щелчком разомкнулась. Сезар толкнул дверь и вошел, по-прежнему не зажигая света.

Он тут же узнал запах, с порога ударивший ему в ноздри. Что-то шевельнулось под его пижамой.

Он включил карманный фонарик, который прятал у себя в комнате, и направил его луч на верстак. Потом медленно приблизился. Его дыхание было прерывистым, все тело напряжено. Он ощутил эрекцию.

Кошка была тут. Ее лапы были прибиты к верстаку, так чтобы она не могла пошевелиться: огромные гвозди были вбиты в розовые подушечки. Точнее, некогда розовые… Кроме того, лапы животного были связаны. Два дня назад кошка каким-то образом высвободила одну лапу, оставив на гвозде клок мяса, и чуть было не удрала, так что пришлось принять дополнительные меры. Ее голова была обмотана бечевкой, чтобы заглушить мяуканье, шерсть на загривке слиплась от крови — в это место он ее ударил, чтобы оглушить…

Кошка лежала тут уже три дня, в собственной крови, моче и дерьме: он лишь поддерживал в ней жизнь, капая из шприца молоко прямо ей на нос, и животное с жадностью слизывало эти капли — его судорожные движения приводили Сезара в исступленно-восторженное состояние.

Сейчас кошка узнала по запаху своего палача и одновременно кормильца и задергалась. А ведь могла бы вместо этого по-прежнему гоняться за бабочками по саду и урчать, свернувшись клубком возле батареи… Сезар чувствовал, как учащается сердцебиение.

Эта идея пришла ему в голову месяц назад, после того как он услышал от матери: «Нельзя пугать кошек, Сезар, ты об этом знаешь? Если кошка сильно испугается, ее печень может увеличиться в семь раз, и от этого она может умереть!» Его мать знала сотни дурацких вещей в таком духе. Она все уши ему прожужжала своими рассказами о животных. Интересно, старая овца что-нибудь заметила? Несмотря на коньяк, который она сосет целыми днями, все же нельзя этого исключать…

Так или иначе, Сезар решил, что это будет интересный опыт. Он также слышал, что у кошек девять жизней, и они могут демонстрировать неслыханную живучесть. Какая из двух легенд больше соответствует реальности? Права ли его мать?

Теперь он уже почти не сомневался, что права. Ну что ж, хоть одно очко в ее пользу. Не всегда она несет пургу.

По-прежнему молча, впадая все в больший экстаз по мере того, как животное дергалось, еще сильнее разрывая подушечки лап, он положил фонарик на верстак и достал из кармана шприц. Это был лучший момент: власть… полная и абсолютная власть над живым существом. Этот трюк с кошкой на данный момент был лучшим его изобретением. Обычно он совсем недолго «играл» с ними, прежде чем прикончить. Но теперь он прогрессировал. Три дня… нет, это действительно супер!

Ничего, он придумает еще что-нибудь получше…

Сезар наполнил шприц молоком из стоявшего тут же на верстаке пакета (ха, оно уже давно скисло, потому что кошачье дерьмо становится все более жидким), потом левой рукой прижал кошку к верстаку, чтобы она не дергалась (до чего же приятно чувствовать, как она все еще пытается извиваться, словно гигантский червь!), а правой поднес шприц к ее голове…

Какой-то шум.

Снаружи, но недалеко от сарая.

Шорох растений, которые кто-то задел, проходя мимо…

Он замер. Почти перестал дышать. Эрекция исчезла, но он этого даже не заметил.

Прошли несколько секунд. Да, как будто шум шагов… Кто-то шел сюда или, скорее, скользил. Сезар обладал тонким слухом, к тому же в стенах сарая были широкие щели, так что можно было услышать все, что происходило в саду (и наоборот, поэтому понадобился «намордник» из бечевки для кошки: хотя мать никогда сюда бы не заявилась, а уж отец — тем более, они могли бы что-либо услышать, просто гуляя по саду).

Кто же это? Бернар, садовник?

Не исключено — от этого придурка всего можно ожидать… И ключ у него есть… Он может явиться сюда на ночлег и спокойно уснуть — ему без разницы, с кошкой или без… Может, его это тоже возбуждало… Сезар об этом не знал, и ему было плевать. Так или иначе, садовник его не выдаст: два года назад они заключили неписаный договор. Тогда Бернар застукал его во время «забав» с крысой… И Сезар сделал то, что садовник потребовал в обмен на свое молчание. Уже тогда, в свои одиннадцать лет, он уже знал о сексе гораздо больше, чем его сверстники, и несколько раз замечал, что Бернар как-то по-особенному на него смотрит. И он исполнил требования садовника; это оказалось очень легко, и у него было такое впечатление, что он уже очень давно делал что-то подобное, хотя и не сохранил об этом никаких отчетливых воспоминаний.

Если это Бернар, то ничего страшного. Хотя сейчас Сезару не хотелось доставлять удовольствие кому бы то ни было, кроме самого себя (и это удовольствие было таким сильным и острым, что он был почти уверен: никто и никогда не испытывал ничего подобного).

— Ты здесь, не правда ли?

Сезар оцепенел. Сердце у него замерло. Он почувствовал, как его мошонка сжимается, и испытал сильнейшее желание помочиться.

Это был не голос Бернара. Чей-то другой, незнакомый. Глубокий и очень спокойный — голос человека, абсолютно в себе уверенного.

— Я знаю, что ты здесь… можешь даже не открывать.

Как человек может говорить почти шепотом и в то же время так повелительно? Сезар отчетливо слышал каждое слово, как будто оно звучало прямо у него в мозгу.

Даже кошка под его рукой перестала двигаться. Сезар ощущал лишь стук сердца животного под свалявшейся шерстью.

— Хорошо, правда же?..

Бум… бум…

Нет, это стучало не кошачье, а его собственное сердце. Перед глазами плавали красные круги, мешая различать окружающие предметы. Все эмоции смешались: ужас, паника, страх разоблачения… Попался… родители… тюрьма…

— Не бойся… Я знаю, как это хорошо… Кто на сей раз? Собака? Кошка?

Бум… бум…

— Тебе не нужно открывать дверь… В любом случае я войду, если захочу…

Бум… бум…

— …но ты должен меня выслушать.

Мягкость голоса не делала тон менее повелительным. Это был приказ. Не допускающий возражений.

— Мы нуждаемся в тебе.

И Сезар начал слушать. Прошла минута… две… десять… Казалось, он онемел. Одна рука застыла на теле кошки, другая, со шприцем, — в двадцати сантиметрах от ее головы. Он слушал и слушал.

И когда голос произнес последние слова: «…случится ужасное, и уже ничто не будет так, как прежде… ни для тебя, ни для остальных…» — Сезар уже понимал, что перед ним распахивается новый мир и что его жизнь отныне будет волшебной сказкой.

Часть II

Туман

Глава 25

На похороны Одиль Ле Гаррек пришло совсем немного людей, и Бертеги машинально отметил это в памяти. Он наблюдал за церемонией издалека. Примерно двадцать человек стояли вокруг могилы и слушали священника — их темные силуэты выделялись на фоне блеклого тумана, впрочем, не такого густого, как в последние дни. В остальном этот осенний день был вполне типичным для Лавилля. На кладбище, под кронами огромных столетних деревьев, царила тишина.

Несмотря на расстояние и не слишком хорошую видимость, Бертеги узнал Николя Ле Гаррека, Сюзи Блэр, горничную… Комиссару показалось, что он узнал сестру жертвы, в черном платке, — хотя он до сих пор не был уверен, что Одиль Ле Гаррек именно «жертва» в законном смысле этого слова. Другие лица были ему неизвестны. Его мимолетное внимание привлекла лишь женщина с ярко-рыжими волосами, поскольку их цвет при данных обстоятельствах выглядел почти неприличным.

Именно для того, чтобы встретиться с сестрой покойной, Бертеги сюда и пришел. Сюзи Блэр отыскала для него ее имя и адрес, и Бертеги позвонил ей два дня назад. По холодному тону собеседницы, мадам Софи Меришон, он догадался, что отношения у сестер были не самые лучшие. Впрочем, мадам Меришон не выразила никаких эмоций, даже удивления, когда он предложил ей встретиться для небольшого разговора, лишь сказала: «Я буду на похоронах, но надолго не задержусь. Мы можем встретиться сразу после церемонии, если хотите. До моего поезда еще будет некоторое время…» И положила трубку. Ни слова об обстоятельствах смерти. Ни малейшего подозрения относительно того, что полицейское расследование выходит за рамки обычной процедуры следствия.

Но выходило ли оно и впрямь за эти рамки?.. Пожалуй, что и нет. Так же как и расследование убийства быка… Или совсем недавнего убийства в городском парке — тогда Бертеги среди ночи подняли с постели, и он до сих пор не мог забыть этого зрелища: красно-синие мигалки полиции и «скорой», пульсирующие в тумане, словно сигнальные огни самолета, совершившего аварийную посадку; пожарные лестницы, приставленные к ограде парка, чтобы снять висящее на прутьях тело, и фраза какой-то женщины в домашнем халате, стоящей в толпе зевак: «Боже мой, совсем как сын Роми Шнайдер…» И наконец, раздирающие душу вопли матери, которой слишком рано сообщили о том, что случилось…

По крайней мере, на данный момент никаких значительных результатов не было. Не удалось найти и следа «шутников», перерезавших телефонные провода в доме Одиль Ле Гаррек; к тому же вскрытие, как и можно было предположить, подтвердило инфаркт. Невозможно было предъявить ни малейшего обвинения Ле Гарреку: все наследство покойной включало в себя дом и немногочисленные ценные бумаги — это выглядело совершенно ничтожным по сравнению с доходами известного писателя.

В поведении Сюзи Блэр, за которой два дня назад установили слежку, тоже не обнаруживалось ничего подозрительного.

Зато обстоятельства убийства быка по кличке Хосе были установлены совершенно точно. Сначала животное действительно усыпили, выстрелив в него шприцем со снотворным — это подтвердили эксперты, — затем разрезали живот и вынули внутренности, орудуя чем-то вроде большого охотничьего ножа с зазубренным лезвием. Однако сейчас, в ожидании результатов других анализов, в том числе почвы (это было требование Бертеги, встреченное несколькими удивленными взглядами, поскольку, в конце концов, речь шла всего лишь о «корове с яйцами», как выразился прибывший из Дижона судмедэксперт), комиссар вынужден был бездействовать.

Оставался Кристоф Дюпюи, насаженный на острые прутья парковой ограды. Допрос его приятеля, Бруно Мансара, дал не больше информации, чем все остальные розыскные мероприятия Бертеги. Что касается его младшего брата, комиссар даже не смог его увидеть. «Не трогайте его хотя бы несколько дней!» — умоляла мать. Бертеги не стал настаивать.

Найти бы хоть одну зацепку… Пока у комиссара было лишь смутное ощущение, что что-то не так, и несколько деталей — мелочи, словно небольшой зазор между двумя ступеньками деревянной лестницы, все остальные ступеньки которой идеально пригнаны друг к другу: подозрительная невозмутимость, даже равнодушие женщины-астролога, близкой подруги покойной; молчание Ле Гаррека и его полная незаинтересованность в поимке тех, кто, возможно, перерезал провода в доме его матери; зачарованный взгляд мальчишки с фермы, устремленный на кобуру, и его шепот «Это призрак… новый…», сопровождаемый движением руки в направлении развалин замка на склоне холма…

Были еще слова Бруно Мансара о своем друге: «Я не понимаю… он боялся перелазить через ограду. Он никогда бы не полез один, не дождавшись нас!»

И наконец, Бертеги казалось, что все эти дела породил и связал в единое целое сам город: за очарованием его старинных камней, грубых, неотделанных, но чистых и ухоженных, за густой зеленью садов и парков, за гладкими чистыми аллеями угадывались какие-то тайные кривые переулки, спускающиеся сквозь туман в самое сердце ночи: с расшатанными каменными ступеньками, выщербленной мостовой и покосившимися домами, словно спроектированными пьяным или безумным архитектором и скрывающими какие-то тайны, которые дышат за их стенами, спят на чердаках, гниют в подвалах…

* * *

Маленькая группа людей немного переместилась — теперь Николя Ле Гаррек принимал соболезнования, стоя рядом с пожилой женщиной — судя по всему, своей тетей, той самой, с которой Бертеги предстояло встретиться по прошествии нескольких минут. Ле Гаррек был весь в черном, но его одежда мало соответствовала ситуации: кожаная куртка, джинсы… и неизменные черные очки.

После того как погребение завершилось, Бертеги увидел со своего наблюдательного поста, как тетка и племянник обменялись долгим взглядом. Теперь кроме них возле могилы осталась лишь Сюзи Блэр, стоявшая чуть в стороне. Ее бледное лицо и серебряно-белые волосы были почти неразличимы на фоне тумана.

На мгновение Бертеги показалось, что сестра покойной сейчас даст племяннику пощечину, но Софи Меришон отошла, не сказав ни слова и не оборачиваясь. Теперь Ле Гаррек остался наедине с женщиной-астрологом. Интересно, они знакомы? — внезапно подумал комиссар. Если да, это противоречило тому, что сказала Сюзи Блэр…

Софи Меришон — судя по всему, это была она — подошла к выходу, на ходу снимая черный платок, покрывавший ее седые волосы.

— Мадам Меришон? — окликнул женщину Бертеги.

Она остановилась и неприветливо взглянула на комиссара. На ней был серый плащ, в костлявой руке она держала сумочку. На первый взгляд Софи Меришон напоминала сестру — по крайней мере, насколько Бертеги мог судить о покойной по фотографиям: то же почти прямоугольное лицо, те же глаза необычного цвета… Но у Одиль Ле Гаррек были высокие скулы и полуопущенные тяжелые веки, что придавало ее облику некую таинственность, тогда как в облике Софи Меришон все говорило о брюзгливости, отсутствии фантазии, безрадостной повседневности…

— Я комиссар Бертеги. Мы с вами говорили по телефону позавчера.

Она коротко кивнула.

— У вас найдется несколько минут?

Женщина мельком взглянула на часы.

— Я вас слушаю…

Они медленно двинулись по тропинке вдоль ограды.

— Я хотел поговорить о вашей сестре… Вы знаете, как она умерла?

— Я знаю только то, что мне сказал ее сын («ее сын», а не «мой племянник», отметил Бертеги). Сердечный приступ. На сей раз последний…

— Он сказал вам, что ее нашли с телефонной трубкой в руке?

— Нет.

— И что телефонные провода были перерезаны? За домом, у входа в подвал?

Молчание. Бертеги искоса взглянул на Софи Меришон: очертания ее лица были сухими и резкими, такими же, как у ее племянника, — но если у мужчин подобные черты служат признаком сильной воли, то женщин делают слегка мужеподобными.

— Нет.

— Однако, я смотрю, это вас не слишком удивляет…

Женщина резко остановилась и в упор посмотрела на комиссара.

— Я не знаю, к чему вы клоните… комиссар, так? И не знаю, зачем я вам понадобилась. Но я могу вам сказать только одно: я очень давно перестала удивляться всему, что связано с моей сестрой. Она никогда не жила как все. И для меня нет ничего удивительного в том, что она и умерла не как все.

— Что вы хотите сказать?

Софи Меришон отвела взгляд от лица комиссара и взглянула туда, где, в сотне метров от них, теперь покоилась ее сестра. Николя Ле Гаррек и Сюзи Блэр исчезли. Должно быть, вышли через противоположные ворота.

— Что именно вы хотите знать? Задавайте мне вопросы, так будет проще.

— Я пытаюсь восстановить жизненный путь вашей сестры. Как выяснилось, это непросто: из разговоров с местными жителями, знавшими ее, складывается впечатление, что у нее вообще не было прошлого.

Короткий сухой смешок.

— Оно у нее было, уверяю вас.

— Тогда начнем издалека. Что случилось с отцом Николя Ле Гаррека?

— Он умер… Тридцать лет назад. Николя тогда было… лет шесть, кажется…

— Отчего он умер?

— Автокатастрофа. Отказали тормоза, и он врезался в дерево.

В мозгу Бертеги словно зажглась аварийная красная лампочка.

Отказали тормоза…

— Расследование проводилось? — спросил он.

Короткий сухой кивок. Собеседнице как будто не хотелось нарушать тишину, царящую на кладбище.

— И?..

— Одиль была этим слегка… обеспокоена. Но все довольно быстро закончилось. Решили, что это был несчастный случай.

— Хм… — Бертеги потер подбородок. — И она начала строить свою жизнь заново, не так ли?

Снова кивок.

— Через какое время?

— Через год, кажется.

— Быстро.

— Да.

— Что стало с ее новым спутником?

Женщина прикрыла глаза, и Бертеги почувствовал, что ею овладела глубокая грусть.

— Не знаю… Мы с ней надолго потеряли друг друга из вида — почти на двадцать лет… все то время, что она жила с Анри… Анри Вильбуа — так его звали.

— А почему вы перестали общаться?

— Он меня невзлюбил…

— Это ваша сестра разорвала все контакты?

— Да.

— Оттого, что ее новый спутник вас невзлюбил?

— Ну, мне так кажется… Знаете, Анри Вильбуа вообще никого не любил. Он заставил ее порвать со всеми…

Бертеги вспомнил одну из фотографий, стоявших на комоде Одиль Ле Гаррек: в вечернем туалете, в окружении гостей, она была совсем непохожа на женщину, разорвавшую все связи с миром.

— Значит, она сильно его любила.

Женщина глубоко вздохнула.

— Я тоже долгое время так думала… Но сейчас я в этом не уверена. Когда мы с ней разговаривали, не так давно… хотя вообще-то мы никогда особенно не откровенничали, у меня нет такой привычки, и у нее не было… Так вот, во время этого разговора у меня сложилось впечатление, что он чем-то ее шантажировал.

— Почему вы так подумали?

— Она сказала одну фразу… когда речь зашла о тех двадцати годах, что мы не общались… Одиль сказала: «Так или иначе, у меня не было выбора». — Искренняя печаль слегка смягчила голос и взгляд Софи Меришон. — Не знаю, что она хотела этим сказать, — может быть, то, что она действительно его очень любила? Или то, что он чем-то удерживал ее, шантажировал?.. Не знаю…

— И вы так и не узнали, чем кончилась эта история?

Она покачала головой.

— Но вы спрашивали об этом у сестры?

— Да. Она сказала: «Он исчез».

— Просто «исчез», и все?

— «Он исчез из моей жизни» — вот ее точные слова. Так она мне сказала, когда вернулась. То есть стала со мной снова общаться… Мы больше никогда о нем не говорили. Те двадцать лет были бурными и не очень счастливыми для нас обеих…

Он исчез из моей жизни… Не совсем обычная фраза — ведь можно было бы сказать: «Он ушел», «Он меня бросил» или «Я его бросила»… Или даже так: «Он умер». Но «исчез»?..

— Вы не знаете, чем Анри Вильбуа занимался?

— Он был игрок.

— Игрок?

— Да, он жил игрой. Странный тип: вначале он обирал простаков во время партий в покер в частных домах, а потом отправлялся со своим выигрышем в казино и тут же все спускал. Я это поняла в первые месяцы их знакомства, пока мы еще общались с Одиль… Но что с Вильбуа дальше стало, я не знаю. Возможно, именно эта его… деятельность его и сгубила.

Бертеги размышлял.

Он исчез из моей жизни…

Могли он вернуться?

…черная тень…

Комиссар вспомнил еще кое-что из рассказа мальчишки с фермы — те слова, которые его бабушка говорила «призраку»: «Убирайся! Теперь все кончено!» Такую фразу можно сказать лишь тому, кого знаешь… Кому-то из города, например… Местному жителю или тому, кто жил здесь какое-то время…

Бертеги почти слышал, как щелкают кнопки и рычажки невидимого механизма у него в голове.

— Мадам Меришон, вы, случайно, не знаете, было ли что-нибудь… заслуживающее внимания в подвале дома вашей сестры?

— Нет…

— Вы не знаете, имела ли она какое-либо отношение к «делу Талько»?

— Нет, мне об этом неизвестно.

Женщина даже не стала уточнять, что это за «дело Талько». И не стала спрашивать, есть ли связь между смертью ее сестры и жертвоприношениями детей несколько лет назад… Она снова повязала голову своим черным платком — в чем совершенно не было необходимости, поскольку погребальная церемония уже завершилась, к тому же было не так холодно, — и взглянула на часы.

— Я многого не знаю, комиссар. И я уверена, что многое выяснится сейчас, после смерти Одиль… Но что касается наших с ней отношений — я вам все сказала. Она сделала свой выбор в жизни…

Последние слова Софи Меришон, очевидно, произнесла, испытывая смешанные чувства: осуждение, сострадание, презрение, печаль… Бертеги заметил, что на глазах ее выступили слезы, а губы сжались.

— Какой выбор? — все же спросил он.

Женщина печально улыбнулась, словно говоря: не этого от нее ждали… но так получилось… нашим родителям это бы не понравилось…

— Да, видимо, скоро многое выяснится, — снова произнесла она, не отвечая на вопрос, словно обращаясь к самой себе. — Но какое это теперь имеет значение?..

* * *

Взглянув на женщину, которая накануне вечером позвонила ему в отель (Сюзи Блэр, так, кажется, ее зовут), Ле Гаррек невольно вздрогнул: она напоминала саму смерть. Серебристо-белые волосы, сухая мертвенно-бледная кожа, узловатые руки с чуть согнутыми от артрита пальцами… Даже ее глаза, светлые и прозрачные, как горные озера, сияли тем холодным спокойствием, которое может принести одна только смерть, — тогда как жизнь приносит лишь волнения, страсти, борьбу и страдания.

— Прекрасная церемония, — сказала она.

Вместо ответа он грустно улыбнулся — хотя так ничего и не сказал во время прощания. Зато кюре из собора Сен-Мишель произнес очень проникновенную погребальную речь, упомянув о праведном пути и примерной жизни усопшей.

Ле Гаррек рассеянно обвел взглядом памятники и надгробные плиты, подернутые туманом: здесь ничто не изменилось. За исключением того, что теперь здесь покоится его мать. Но та, кого он сейчас похоронил, была как будто не мать, а другой человек — праведница, живущая примерной жизнью…

— Я бы предпочла с вами встретиться при других обстоятельствах, — заявила женщина.

Что он мог на это сказать?

— Вы хотели меня видеть? — наконец спросил он, так ничего и не придумав.

— Да. Я думаю, ваша мать знала, что это случится.

Он окаменел.

— Она мне об этом говорила. О, мы с ней много говорили…

Ле Гаррек почувствовал, что краснеет.

— Она сделала меня, некоторым образом, своей душеприказчицей. Когда она поняла, что… вот-вот случится нечто ужасное (Сюзи Блэр произнесла эти слова совершенно обычным тоном, как если бы говорила о погоде, но сердце ее собеседника заколотилось сильнее), она поручила мне передать вам вот это.

Женщина раскрыла сумочку и, вынув большой коричневый конверт, протянула его Ле Гарреку. Тот не глядя взял его, стараясь не показывать своего нетерпения — конверт буквально жег ему пальцы.

— Она знала, — продолжала Сюзи, — что прошлое рано или поздно постучится в дверь. Она знала и то, что вы уже несколько недель находитесь в городе. (Ле Гаррек промолчал.) Она хотела вам позвонить. Встретиться с вами. Чтобы… не знаю… может быть, остановить то, что надвигалось. Но не осмелилась.

Он почувствовал, как на глаза выступают слезы. Чего только он не отдал бы, чтобы не слышать этих слов! Не быть здесь сейчас. Никогда не жить в Лавилль-Сен-Жур. Сколько раз он спрашивал себя: что было бы, если бы все сложилось иначе? И как именно все могло сложиться?

— Что вы собираетесь делать? — спросила Сюзи после недолгого молчания.

— Не я управляю этой игрой.

— Вы так думаете?

Он вздохнул.

— Я не могу ничего сделать. У меня нет такой власти… Ни у кого ее нет. То, что здесь происходит… то, что пробудилось в этом месте… оно неуправляемо. Если моя мать вам действительно все рассказала, вы должны это знать.

Сюзи кивнула.

— Я действительно это знаю. Но это не значит, что я в это верю. Прекратите терпеть. Покончите с этим как можно скорее. Потом уезжайте. Вы никогда не будете счастливы здесь. Чем скорее вы покинете Лавилль, тем будет для вас лучше. Вы будете далеко… Вы будете свободны.

Глядя на нее, Ле Гаррек убеждался, что вид и манеры обычной старой дамы обманчивы. В ее глазах отражались холодный ум, жесткая воля и решительность тех, кому больше нечего терять.

— Я ничем не управляю…

— Это вы так думаете. Вы ошибаетесь.

— А вы сами что собираетесь делать?

— То, что собиралась сделать ваша мать. Найти ребенка.

— Ребенка? — переспросил он. — Какого ребенка?

Она нахмурилась. Потом указала согнутым пальцем на конверт, который он держал в руке.

— Этот ребенок обладает властью, которой у вас нет. Прочтите. Он должен быть где-то рядом. Он разбудит пламя Стрельца, которое в вас дремлет.

Несколько секунд Ле Гаррек смотрел на конверт, а когда поднял глаза, Сюзи уже шла по аллее к выходу. Он проводил взглядом ее хрупкий силуэт, скользящий мимо крестов и памятников. Затем она окончательно скрылась в тумане.

Перед тем как уйти, он в последний раз взглянул на эпитафию, высеченную на надгробном камне:

Одиль Ле Гаррек-Клэрнуа

1944–2006

МЫ ЕЕ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕМ…

Глава 26

— кто ты?

— Я ведь уже сказан тебе, Бастиан. Я Жюль. Жюль Моро.

— это невозможно