/ / Language: Русский / Genre:adv_geo,adventure,

Десять миллионов Рыжего Опоссума. Через всю Австралию

Луи Буссенар

«Десять миллионов Рыжего Опоссума» — приключения в далекой Австралии, где каждый туземец может оказаться людоедом, где природа грозит многими опасностями… Однако неустрашимые путешественники преодолевают все препятствия благодаря своему мужеству, образованности и непоколебимому желанию достичь заветной цели. Художник А. Махов

Луи Буссенар

ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ РЫЖЕГО ОПОССУМА

Через всю Австралию

ГЛАВА 1[1]

Кафедра медицины терпит кораблекрушение. — Гостеприимство аборигенов. — Бывший каторжник — вождь племени. — Английский врач и австралийский знахарь. — Химическая лаборатория за один обед. — Научный маскарад. — Заспиртованные европейцы.

Десятого января 1876 года после тридцатипятидневного плавания мы приближались к берегу, держа курс на мыс Отуэй[2]. К следующему дню оставалось лишь пересечь бухту Порт-Филипп[3], высадиться в Сендридже и поездом быстро добраться до Мельбурна[4] — цели нашего путешествия.

Было одиннадцать часов вечера. Каждый, меряя шагами полуют[5], старался жадным взглядом разглядеть что-либо сквозь медленно опускавшуюся туманную завесу. В ночном небе мерцал Южный Крест[6]; в воздухе вместе с легким ветерком витал резкий запах фукуса[7] и других морских водорослей.

Фрегат[8] «Твид» стоял под парами, ожидая рассвета. Проскрежетав цепями по арматуре клюзов[9], его якоря погрузились в воду, зацепившись лапами за кораллы, устилавшие дно бухты. Страстное желание поскорей достичь заветного берега не давало сомкнуть глаз. Ночь обещала быть бессонной.

— Друзья мои, — сказал доктор Стивенсон, первый бортовой хирург, — хорошо понимаю нетерпение, овладевшее вами на пороге Страны чудес. Я не хочу предвосхищать слова восторга, которые вы будете расточать ей завтра, и потому не стану описывать то, что сможете увидеть сами. Однако позвольте все же ветерану Австралии рассказать о своих первых шагах на этой удивительной земле лет двадцать тому назад…

— Вахту сдал! — неожиданно прервал доктора голос на корме, где находился спасательный круг.

— Ну вот, наступила вторая ночная вахта, — отметил Стивенсон, — впереди еще четыре часа. Прошу запастись терпением и благосклонно выслушать мой рассказ. Но сначала — несколько распоряжений. Патрик, дитя мое, — обратился он к юнге, — закажите стюарду[10] пунш[11] и принесите сигары.

— Итак, господа, начинаю. Должно быть, многие слышали, как печально закончилась предпринятая в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году Лондонской королевской академией попытка основания университета в Мельбурне. Но, полагаю, подробности вам неизвестны. Корабль, на борту которого находились британские профессора, попал в жестокий шторм и был выброшен в районе мыса Бернуйли на коралловый риф, рассекший его подводную часть от форштевня[12] до ахтерштевня[13]. Это случилось в период равноденствия во время одного из тех громадных приливов, когда воды океана поднимаются на необычайные высоты. Судно, зацепившись за риф, стойко держалось, и море, отступив, оставило его почти на мели, сильно изуродованным и совершенно беспомощным. Поскольку крушение произошло всего в трехстах метрах от берега, с помощью шлюпки, чудом уцелевшей на шлюпбалке, довольно легко удалось спасти часть груза.

В то время ваш покорный слуга, вчерашний школяр, был принят в экспедицию как препаратор кафедры анатомии, возглавляемой моим дядей, сэром Джеймсом Стивенсоном, профессором и деканом будущего факультета.

Я старательно помогал переправлять на сушу многочисленные ящики, набитые физическими инструментами, химическими препаратами, разного рода приборами и анатомическими экспонатами, необходимыми для занятий студентов.

На земле, под бизанью[14], служившей чем-то вроде тента, мы разложили спасенные научные сокровища, потом каждый отправился на поиски пищи — ее запасы были либо почти на исходе, либо попортились от морской воды. Аборигены[15], для которых кораблекрушение — всегда большая удача, как зачарованные бродили около лагеря, мечтая, по-видимому, завладеть диковинными вещами.

Видя бедственное положение белых мореплавателей, они знаками дали понять, что готовы снабдить нас, путем обмена разумеется, пропитанием. Мы не стали отказываться.

Первый обед состоял из рыбы, выловленной нашими «кормильцами» сетями, искусно сплетенными из волокон формиума[16]. Грустная получилась трапеза. Поскольку у нас не оказалось ни бус, ни прочих стекляшек, так любимых всеми дикарями земного шара, пришлось пойти на прямо-таки кабальные условия этих презренных, лоснящихся от жира и дурно пахнущих людишек, которых плачевный вид потерпевших делал ужасно алчными. За еду в тот день экспедиция расплатилась несколькими, сорванными с приборов, медными кранами, двумя метрами резинового шланга, пробирками, маленькой подзорной трубой, несколькими пузырьками Вульфа и доброй половиной пуговиц, споротых с наших мундиров.

Мы вполне насытились, но легко было предвидеть, что завтра «поставщики» станут более требовательны. Так и случилось. В темной ночи вспыхнули многочисленные огни. Нечеловеческие крики беспрестанно раздавались то здесь, то там, повторяясь и приближаясь. Эти господа, не зная электрического телеграфа, сообщались между собой так же, как когда-то варвары, наводнившие Европу во времена захвата Западной Империи.

На следующее утро число дикарей удвоилось. А сорок восемь часов спустя после кораблекрушения их — с копьями, топорами и ножами, похожими на изделия каменного века, — оказалось уже более ста пятидесяти. В арсенале чернокожих самое почетное место занимало метательное оружие со странным названием «бумеранг». Его свойства мы узнали позднее.

Всего нас было тридцать два человека, вооруженных, но лишенных самого необходимого. Общение с аборигенами осуществлялось только при помощи жестов, часто понимаемых превратно. Эти туземцы отличались невероятной глупостью. И наверняка произошли бы ужасные вещи, если б неожиданно провидение не предстало перед нами в облике европейца, окруженного дикарями.

Как и они, он не носил никакой одежды, кожа незнакомца, покрытая пестрой татуировкой, настолько обветрилась на солнце, что определить ее истинный цвет было совершенно невозможно. Огромных размеров огненно-рыжая борода, судя по всему, придавала ему особенный вес в глазах аборигенов — их лица, как известно, лишены всякой растительности.

Это был бывший каторжник[17], бежавший восемь лет назад из заключения. Погибающего от жажды и голода, его подобрало ближайшее племя и скоро сделало своим вождем, убедившись в силе, ловкости и смелости пришельца. Символы власти — перо сокола, закрепленное тоненькой тростниковой косичкой над левым ухом, и браслет из змеиных зубов на левой руке — украшали облик рыжебородого. Его радость была безгранична и поначалу выражалась в основном жестами, так как этот человек почти забыл родную речь. Вождь оказался шотландцем, уроженцем графства Думбартон, и звали его Джо МакНайт. Джо вызвался проводить нас до Мельбурна, на что потребовалось бы пятнадцать дней пути.

«Однако, — прибавил он на скверном английском, — я просил бы джентльменов подчиниться всем требованиям племени, чтобы не умереть от голода или туземного топора».

Совет был хорош, и соображения безопасности побудили нас принять его.

На следующий день вновь предстояло расплачиваться за пищу, хотя все безделушки кончились. Скрепя сердце мы принялись разбирать приборы, извлекать и распаковывать из ящиков препараты, пополняя таким образом свою опустевшую «казну».

С помощью Джо — переводчика и посредника, которому, впрочем, большинство наших предметов было знакомо ничуть не больше, чем его диким друзьям, — был заключен следующий договор: «Аборигены сопроводят англичан до Балларата[18] (оттуда легко добраться до Мельбурна), позаботятся обо всем необходимом и понесут багаж белых людей; в свою очередь, белые отдадут аборигенам приборы и реактивы будущей лаборатории». После того, как стороны без всяких возражений пришли к соглашению, оставалось только поклясться в соблюдении протокола. Эта церемония, священная для аборигенов, — дав слово, они никогда его не нарушают, — не представляла серьезного значения для нас. Я сдерживался изо всех сил, стараясь подавить смех при виде дяди, сэра Стивенсона, невозмутимо сидевшего, поджав ноги, на голой земле. Его белые длинные волосы рассыпались по плечам. Ладони он положил на бедра представителя собравшихся племен, скорее всего знахаря, скрючившегося, согласно традиционному ритуалу, точно в такой же, как дядя, позе. Никогда не забуду невероятного контраста этих двух полномочных представителей. Один — спокойный, одетый с иголочки, чисто выбритый, безупречный, несмотря на все невзгоды; другой — с накинутыми на плечи шкурами опоссума[19], с ушами и носом, размалеванными причудливым орнаментом, с глазами уродливой лесной совы, обведенными желтой краской.

Но вот произнесены сакраментальные[20] заклинания, союз скреплен несколькими бутылками рома, можно приступать к выполнению договора. Нелегкая это была задача — отобрать предметы для продажи. Меркантильность[21] не является исключительным достоянием современной цивилизации; начиная с библейских времен все народы мира везде и всегда заключали сделки. Поэтому мы нисколько не удивились настоящему базару, раскинувшемуся под эвкалиптами и камедными деревьями прямо на мелкой густой траве, покрывавшей землю зеленым бархатным ковром до самого горизонта.

Наши «продавцы» цвета сажи были одновременно и удивительно терпеливы и пылки, совершая «куплю-продажу». Примерно через час обмен закончился, и каждый стал обладателем образчика сокровищ белых людей.

Кроме предметов из меди и железа, наибольшим спросом у «покупателей» пользовались химические порошки и кристаллы, желтого, голубого, красного, зеленого, белого цветов, такие, как сульфат меди или железа, сернистая ртуть, ацетат меди, карбонат свинца. Несмотря на то, что мы, через Джо, пытались объяснить, сколь токсичны эти соединения, дикари все равно живописно раскрасились ими, перемешав с порошком для татуировки. Держу пари, это была настоящая, с утонченным вкусом, демонстрация мод, о которой, без сомнения, ее участники продолжают говорить и по сей день.

Один из демонстрантов выглядел действительно необычно. Ему достался флакон сусального золота для смазывания подушечек электромашин, и нага герой натерся им с ног до головы — фантастичней и удивительней существа нельзя было себе представить: живая, начищенная до блеска статуя вертелась и прыгала так, как это и не снилось профессиональному акробату. Другой модник украсил себя колоколом от пневматической машины — стеклянным резервуаром, прозрачность и прочность которого его безмерно поражали. Сей предмет поглотил голову аборигена по самые плечи. Третий счастливчик из чашек весов сделал что-то вроде цимбал[22] и буквально оглушал нас! Четвертый гордо вышагивал, привязав к спине узкими, из кожи угрей, ремешками стеклянный диск от электромашины. Ну а пятый… Пятый ухитрился проткнуть себе носовую перегородку газовым резаком. Его ансамбль дополнялся топором с обсидиановым лезвием, прикрепленным к рукоятке медной проволокой, вырванной из катушки Румкорфа[23]

Сознавая весь трагизм ситуации, оставаться серьезным было тем не менее невозможно; улыбнулся даже мой дядя!

На следующий день мы отправились в путь, и благодаря строгому соблюдению договора все шло как нельзя лучше — ни единого инцидента за восемь дней.

Но увы! Кто может ручаться за будущее? Согласие было внезапно нарушено, и, к чести австралийцев, виноват в том оказался один из нас.

Матрос по имени Бен Френч, профессиональный боксер и порядочный негодяй, стал с некоторых пор бросать вожделенные взгляды на молоденькую и хорошенькую аборигенку.

Вскоре платоническая любовь перестала удовлетворять его, и он принялся осаждать черную добродетель своими домогательствами. Муж юной дамы, здоровенный парень с живым взглядом, ревнивый, как и все его соплеменники, страшно разозлился. Произошло объяснение, которое, несмотря на примиряющие слова рыжебородого Джо, закончилось ужасающим ударом кулака, обрушившимся, подобно восьмидесятикилограммовому ядру, на голову несчастного супруга. Бедняга упал замертво, словно дерево, поваленное лесорубом.

И сразу страшный крик пронесся под араукариями[24] и софорами[25]. Испуганные какаду и попугайчики, вереща, поднялись в воздух. Это был военный клич!

Мгновенно Бен, затеявший ссору, упал, сраженный в грудь ударом каменного топора; одновременно в него вонзились пять или шесть копий, а вращающийся бумеранг раздробил ногу.

Свершив этот акт возмездия, черные поборники справедливости, не тронув никого больше, разлетелись, как стайка воробьев. Крики, призывы, просьбы — все было напрасно. Мы остались одни, без пищи, в пустынной местности — никакой возможности сориентироваться, отыскать дорогу, раздобыть пищу. К счастью, с нами остался Джо. Он весь выкрасился в желтый цвет — знак мира, необходимый каждому парламентеру-аборигену, и отправился на поиски бежавших, обещая использовать все свое влияние, чтобы вернуть их.

Прошло два дня!.. Два дня жажды, голода и тревог под раскаленным солнцем. Мы уже стали отчаиваться, когда вдруг раздался хорошо знакомый клич — наш посланец возвращался в сопровождении одного из беглецов, раскрашенного с ног до головы белой краской — в знак войны. Его лицо, торс и конечности украшали татуировки, отдаленно напоминавшие отвратительный скелет. Дикарь, важно опираясь на древко копья с костяным наконечником, прежде всего потребовал от нас безоговорочной сдачи всего оружия и багажа. Пришлось подчиниться — иначе голодная смерть. Вскоре вернулись и остальные чернокожие. Мучениям нашим пришел конец; вновь появились в изобилии съедобные коренья и мясо животных, а мрачная раскраска в знак перемирия исчезла с тел обиженных туземцев.

— А далее, господа, — продолжал доктор Стивенсон, — случилось нечто совершенно невероятное. Три огромных ящика с анатомическими экспонатами были вскрыты дикарями в мгновение ока. Увидев, что́ там, они вначале растерялись, а потом решили, что мы, будучи, как и они, любителями человеческого мяса, от жадности спрятали это сокровище.

Вам известно, что анатомические экспонаты обрабатываются особым образом — вены и артерии наполняются уплотняющей смесью, сохраняющей их первоначальный диаметр. Причем в первые вводится голубая смесь, а во вторые — красная. При помощи подцветки и лака препараты дают полную иллюзию человеческой плоти.

И началась оргия каннибалов. Людоеды как бешеные вырывали друг у друга засушенные останки, похожие на изделия из папье-маше. Желая утолить как можно скорее чудовищный аппетит, они разожгли около полудюжины костров и принялись насаживать на вертела свою добычу, посматривая на нее со смешанным чувством вожделения и восхищения.

Под влиянием жары блюдо черных гурманов немного размякло, а впрыснутые вещества расплавились и стекли в широкие перламутровые раковины, использовавшиеся вместо поддонов. Можете вообразить, что это был за соус!

В довершение кошмара труп несчастного Бена, похороненного у подножия миртового дерева, был вырыт и в несколько минут расчленен каменными ножами с ловкостью, недоступной даже профессору анатомии. Но и это не все.

У нас имелась коллекция мозгов и эмбрионов, законсервированных в семидесятипятипроцентном спирте. Радость от новой находки сопровождалась обезьяньими гримасами. С осторожностью, я бы даже сказал, с религиозным благоговением, дикари открыли эти огромные сосуды и выпили дьявольскую жидкость, невозмутимо закусив нашими экспонатами.

Счастливые и пьяные, они пошатывались, горланя во всю глотку, и с глубоким блаженством похлопывали себя по животам. Наконец аборигены угомонились и заснули кто где, словно стая морских котиков.

На следующее утро, когда все вокруг благоухало и первые солнечные лучи пронизали листву гигантских деревьев, веселая болтовня попугаев разбудила молодцев. Они потянулись, а затем встали, свежие и бодрые, подпрыгивая и резвясь, как молодые кенгуру. Если бы не мрачный вид костей, никто бы не догадался, какой пир бушевал здесь накануне.

Все-таки как удивительно устроен австралийский желудок!

Верное своему слову, племя проводило нас, совершенно нищих, до Балларата. В последних словах этих детей природы была настоятельная просьба привезти еще «маленьких заспиртованных беленьких человечков». Мы не стали связывать себя обещаниями.

А через три дня оказались наконец в Мельбурне!

ГЛАВА 2

Мельбурн двадцать лет назад. — Что происходило в игорном доме с десяти часов вечера до пяти утра. — Бродячие акробаты с берегов Йарры-Йарры. — Держите вора! — Испанец и янки[26]. — Дуэль при свечах.

— Мельбурн! — повторил доктор после короткой паузы. Он закурил сигару и выпил стакан пунша. — Одно это магическое слово столько воскрешает в памяти! Едва возникнув, город-мечта быстро рос. Его дворцы, рожденные безудержной фантазией богачей, возвышались над грязными палатками голодных существ, ожидающих того волшебного мгновения, когда вдруг кирка наткнется на золотой слиток.

О, чудовищное смешение невероятного разврата, сказочного изобилия и ужасающей нищеты! Страна золотого безумия, насилия и каторжного труда!

Двадцать лет назад, когда я прибыл в Австралию, золотая лихорадка достигла своего апогея. Авантюристы всех пяти частей света наводнили земли Виктории. В апреле тысяча восемьсот пятьдесят первого года Харгревес открыл золото в маленькой бухте Зоммер-Хилл (Сидней), а спустя несколько месяцев, в августе, один извозчик, пытаясь вытащить увязшую телегу, нашел самородок весом пятьсот семьдесят граммов в бухте Андерсона (Мельбурн). Через два года уже более четырехсот тысяч эмигрантов терзали своими кирками кварцевые жилы с вкраплениями ценного металла, перерывали глину и без устали промывали пески Муррея[27], Маррамбиджи[28] и Лоддона[29].

Самым распространенным занятием в то время была добыча золота. Но богатели и обычные ремесленники. Тот, кто имел склонность к сапожному ремеслу, мог зарабатывать в день от трехсот пятидесяти до четырехсот франков[30]. Повар получал тысячу франков в неделю. Доход инструментальщика поднимался до трехсот франков в день.

Кирка стоила сто франков, пара сапог — триста, рубашка — сорок и так далее. Старатели расплачивались пригоршнями золота.

Оно текло ручьями из кожаных поясов. Песок, самородки, слитки — все принималось к оплате.

Возбужденные золотодобытчики походили на наследников папаши-архимиллионера, скупость которого долго держала их в узде, а смерть сделала безудержно расточительными.

Даже самый воздух этой необыкновенной земли был особенный. Казалось, все вокруг насыщено удушающими запахами кузнечного цеха с раскаленными добела горнилами, а ухо слышит отдаленные звуки золотых монет, низвергающихся ослепительными каскадами на головы презренных людей. Едва сойдя на берег, даже самые рассудительные, опьяненные надеждой, устремлялись в игорный дом, возвышавшийся на берегу Йарры-Йарры. Набережную еще не построили. И часто можно было видеть, как спокойные воды реки несли трупы разорившихся игроков или счастливцев, которых несколько поворотов рулетки[31] сделали богачами, а предательский удар в спину лишил этого подарка фортуны.

Я поступил как все и, прежде всего желая насладиться видом сказочных богатств, проник в храм золотого тельца, переполненного удивительными существами.

Игорный дом Мельбурна никогда не пустовал. В воскресенье и праздники, днем и ночью, толпа авантюристов со всех концов земного шара устремлялась к его столам. За десять лет дважды уничтоженный пожарами, он быстро отстраивался и продолжал оставаться средоточием безумств и ужасов, пока наконец азартные игры не были запрещены в австралийской метрополии[32].

Проклятое Богом здание так и осталось вместилищем разочарования, горя и слез: теперь это госпиталь, в котором один из залов отведен для анатомического вскрытия.

Но в благословенном тысяча восемьсот пятьдесят третьем году европеец, впервые переступая его порог, терялся от обилия безвкусной позолоты и чудовищного нагромождения диванов, кресел, ковров и подушек, расставленных и разбросанных в беспорядке.

Пасынки судьбы и любимцы фортуны, удобно устроившись, курили, ублажали себя изысканными блюдами и тонкими винами.

Воздух был тяжелый и спертый. Бледный свет канделябров[33], пробиваясь сквозь клубы табачного дыма, выхватывал из полумрака расплывчатые фигуры крупье[34] в центре причудливых кругов.

Одетые в неизменный черный фрак, напомаженные, гладко выбритые, они были вежливо равнодушны, как люди, которых уже ничто не может взволновать. Перед каждым находились весы, на которых отмерялись ставки: монеты здесь употреблялись нечасто, зато слитки и песок имелись в изобилии. С одной стороны от груды сверкающего металла лежал револьвер, пули которого частенько расцвечивали звездным узором зеркала, а с другой — длинный охотничий нож, не раз пригвождавший к столу дерзкую руку вора.

О боги, какое сборище! Какое смешение языков! У меня все еще перед глазами этот неописуемый вертеп и его обитатели!

Рядом с безукоризненного вида джентльменом, одетым по последней моде, в тонких перчатках, со стеком[35], набалдашник которого украшала бирюза, возвышался гигант Кентуки, весь затянутый в кожу. Его голову украшала енотовая шапка, лицо обрамляла светлая с проседью борода. Он любовно пережевывал табак, отчего одна щека казалась припухшей. В руке янки небрежно держал (как вы, к примеру, держали бы пилочку для ногтей) опаснейшего вида охотничий нож.

За его спиной, легко как тень, проскользнул китаец, на вид хилый и тщедушный. Это был ловкий мошенник, взгляд черных глаз которого никак не вязался с глуповатым выражением, которое он пытался придать своему лицу. Хитрец вознамерился поживиться в карманах гиганта. Но, видно, тот обладал повышенной чувствительностью: его кулак всей своей мощью обрушился на бритую голову сына неба, мгновенно растянувшегося под столом.

Напротив толпились мексиканцы и южноамериканцы. Привлеченные богатствами Австралийского материка, они покинули обедневшие прииски[36] Калифорнии.

На конце стола разместились несколько офицеров английского флота, бок о бок с ними стояли торговцы, какие-то чернокожие в набедренных повязках из полосатой ткани и мулаты[37] всех оттенков. Далее шли авантюристы из Европы, темные и светлые лица которых приобрели на солнце всевозможные цвета — от оливкового до красной меди. Тут и там мелькали темно-коричневые, желтоватые и рыжеватые, густые и спутанные бороды. Люди, испытавшие неслыханные лишения, собрались здесь с единственной целью: насытиться всеми удовольствиями и впечатлениями, доступными за деньги, чтобы хоть несколько часов пожить «шикарной жизнью»! И каждый получал то, что хотел. В этом дьявольском месте ели, пили, играли и, несмотря на целую армию шерифов и констеблей[38], крали, резали, убивали.

Одетые в грязные лохмотья и дырявые сапоги, но с поясами, полными золота, посетители услаждали себя причудливыми блюдами, запивая их тонкими французскими и испанскими винами.

Кили черных лебедей, цена которых на рынке Мельбурна достигала колоссальных размеров, печень бакланов на пару, плавники акул в пальмовом вине, небольшие вертела с трупиалами[39] и мозги какаду с мясом мангусты[40] — все оплачивалось сполна и не торгуясь. Золотой песок спускался пригоршнями. Чуть больше или меньше — не имело большого значения для изголодавшихся по удовольствиям людей, сегодня еще миллионеров, а завтра, быть может, вновь нищих.

Они беззаботно отдыхали на шелковых и плюшевых диванах, ожидая благоприятного случая включиться в игру, всегда готовые вмиг потерять плоды своего тяжелейшего труда ради удовлетворения сумасшедшего азарта.

— Кстати, — продолжал доктор, сделав небольшой глоток, — в тот вечер, если мне не изменяет память, произошло необычайное происшествие. Сейчас вы убедитесь сами, каким невероятным излишествам предавались эти люди и сколь мало ценилась человеческая жизнь в доме на Брук-стрит.

Труппа певцов и бродячих актеров, дав представление рассеянным, но всегда щедрым игрокам, собралась уходить. Девочка лет десяти, маленькая и хрупкая, обходила зрителей и делала сбор, обещавший быть немалым. Беззаботная и смеющаяся, она перебегала от одной группы игроков к другой, неся в руках оловянный поднос для промывки золота. Каждый, не скупясь, ее одаривал.

Малышка остановилась перед Кентуки; удивленный и восхищенный детской грацией, он даже отбросил кусочек эвкалипта, из которого вытачивал себе зубочистку.

— Ну же, сеньор, — очаровательно прощебетала она, — если вы довольны, то не забудьте артистов.

«Сеньор» не нашелся что ответить. Но как красноречив был его жест! Быстро опустив руку в карман, он вытащил целую пригоршню золотых самородков и бросил их на поднос; раздался резкий звук падающего металла.

Девочка, грациозно улыбнувшись, поблагодарила американца и передала отцу слишком тяжелую для ее рук ношу. Те, кто стояли рядом с Кентуки, слышали, как он пробормотал про себя:

— Бог мой, никогда не думал, что дети бывают такими красивыми. И какое странное впечатление производят встречи с этими малышами! У меня так просто все перевернулось внутри.

Однако это искреннее и глубокое волнение не помешало ему ощутить легкое прикосновение, заставившее сразу же насторожиться.

Он резко обернулся и схватил за руку одного из своих соседей — скорее всего игрока-неудачника, — когда тот пытался залезть к нему в карман.

Сама судьба, казалось, выбрала гиганта стать в тот вечер особо притягательным для преступников.

— Держите вора! — закричал он звучным голосом.

Попавшийся в ловушку быстро отступил и занял оборону. Зная, что с законом Линча[41] шутки плохи, он первым делом попытался улизнуть. Но на крик Кентуки быстро сбежались зеваки, и уже рук двадцать протянулось, чтобы схватить карманника.

— Оставьте, джентльмены, оставьте! Это мое дело, — сказал Кентуки. — Я пригвозжу к стенке этого воришку. Пусть послужит примером для других.

— Кто осмеливается утверждать, — вскричал тонким голоском попавшийся злоумышленник, — что дон Андрес Кичарес-и-Маличе-и-Мигамонтес — вор?

— Я!

— Вы! Отрекитесь, сеньор, отрекитесь от своих слов ради вашей же жизни, или я перережу вам глотку, как поросенку. И это столь же верно, как то, что я кабальеро. А для кабальеро[42] честь превыше всего!

Часть игроков, оставив столы, образовала широкий круг, в центре которого находились дуэлянты. Другие, привычные к подобного рода сценам, растянувшись на диванах, лениво следили за их приготовлениями. Соперники представляли собой невероятный контраст — высокий, широкоплечий, мускулистый верзила-американец ростом в два метра и его дерзкий полутораметровый противник — один из тех чистокровных испанцев, о которых говорят, что они завтракают сигаретой, обедают сырым луком, а ужинают серенадой.

Кожа задиры походила на старинный свиток пергамента[43], а странное лицо освещали живые, горящие как угли глаза. Тело его было крепким, как сталь, закаленная в водах Гвадалквивира[44], а руки и ноги, сухие и узловатые, походили на ветки остролиста.

В последней игре он потерял все, даже плащ.

Дон Андрес резким движением открыл наваху[45], и пружина издала характерный звук; затем с одного из окон сорвал длинную красную бархатную портьеру. Золоченый карниз, к которому она крепилась, с шумом обрушился на паркетный пол.

Аккуратно сложив в четыре слоя темную ткань, испанец ловким движением перекинул ее через руку вместо щита и принял характерную позу своих соотечественников: левые рука и нога впереди, правая же рука вооружена навахой.

— Не желаете ли, — крикнул он, скрежеща зубами, — сейчас при всех признать, что я честный и благородный кабальеро?

При виде пигмея, голова которого едва доставала ему до груди, великан начал весело насвистывать, пробуя ногтем кончик своего ножа. Острота лезвия привела его в восторг. Он занял оборону, посмеиваясь и пыхтя, как паровая машина.

Итак, все было готово к кровавому представлению.

— Полагаю, — заметил благородный сэр Джим Сандерс сэру Артуру Морису, — что Кентуки просто сотрет в порошок этого идальго[46].

— А я думаю, что нет, — отозвался сэр Морис. — И ставлю сто ливров[47].

— Превосходно, джентльмены.

— Двести луидоров[48] за кулак американца, — поставил француз.

— Сто ливров за наваху испанца, — принял вызов извозчик.

— Прекрасно! Отлично!

Дон Андрес-и-Мигамонтес не обращал ни малейшего внимания на возгласы окружающих. Сделав обманное движение, он пригнулся к полу и стремительно нанес своему обидчику ужасный удар в живот. Однако американец-мастодонт[49] неожиданно быстро и легко развернулся и избежал сверкающего лезвия навахи. Его ответный удар был неотразим, и, если бы не ловкий прыжок вправо, подвижному кабальеро пришел бы конец.

Удовлетворенные и вместе с тем удивленные, они замерли на несколько секунд, внимательно изучая друг друга. А возобновив поединок, были уже более осмотрительны.

Дон Андрес отвел в сторону свой подвижный щит и на какую-то долю секунды открылся. В то же мгновение сверкнуло голубое лезвие Кентуки, стремившегося поразить незащищенное место. Рассчитывая на свою ловкость, испанец хотел было увернуться, отступив в сторону. Однако охотничий нож американца зацепился за складки бархата, а сильная и твердая рука, сжимавшая роговую рукоятку, резким движением вперед поразила испанца в лицо, выбив ему зубы и опрокинув на спину.

Раздались крики браво. Раненый, с распухшим лицом, отплевываясь кровью, с живым проворством вскочил на ноги и вновь занял оборону.

Янки перешел в наступление. Великолепный удар, нанесенный им, способен был расколоть порфирную скалу. Но рука встретила лишь воздух. Это привело Кентуки в замешательство — испанец, прикрываясь навахой, ловко парировал удары.

Его лицо в кровоподтеках, со сломанной челюстью, вывалившимся сиреневым языком и струйками крови, стекавшими по подбородку, представляло собой ужасное зрелище.

Никто не вмешивался. Наоборот, каждый, видя, как разворачиваются события, повышал ставки. Это был настоящий бой гладиаторов.

Развязка приближалась. Тщетно испанец прибегал к разного рода хитростям и приемам фехтования: ловко расставленные ловушки, сокрушительные удары, головокружительные отступления — все было пущено в ход, но еще два метра, и он почувствовал, что спина коснулась стены.

Судьба отвернулась от него.

Пытаясь уйти от удара кабальеро, поскользнулся на цветке, упавшем, возможно, с головы одной из танцовщиц.

Нож поразил его в спину, оставив глубокую продольную рану, а кулак американца обрушился на плечо, раздробив его. Рука, державшая бархат, упала, парализованная. Несмотря на эту новую чудовищную рану, дон Андрес не потерял хладнокровия и пошел ва-банк — совершенно незащищенный, вытянул вперед ногу. Гигант споткнулся и зашатался. Вдруг он разжал пальцы и выронил свой нож. Издав хрипение смертельно раненого зверя, Кентуки поднес свои ладони к животу.

…Дон Андрес, повернувшись на каблуке, издал вопль радости и погрузил наваху по самую рукоятку в живот гиганта…

Однако американец не упал. Он сделал почти машинально несколько шагов и поднял палку, служившую некогда карнизом. Пот большими каплями струился по его бледному лбу. По коврам протянулась красная дорожка. Собрав остаток сил, он поднял руку…

Тяжелый брус с глухим звуком обрушился на голову несчастного кабальеро, сразу же осевшего, а его мозг забрызгал рядом стоявших. Кентуки, умирая, бросил победоносный взгляд на окружающих. Он стал медленно опускаться и наконец упал на свои внутренности, которые, дымясь, вылезали из его кожаной одежды.

— Полагаю, — Джим Сандерс повернулся к сэру Артуру Моррису, — мы оба были правы. С вашего согласия, джентльмены, продолжим игру от последней ставки.

— Господа, — послышался голос одного из крупье, — ставки сделаны…

…Корабельный гудок разорвал воздух и прервал рассказчика на полуслове. Солнце поднималось на горизонте, и его огненно-золотой диск отбрасывал лучи, разгонявшие дымку над рейдом. Машина судна работала под большим давлением, и пар со свистом вырывался из предохранительных клапанов. Якоря медленно поползли вверх, пароход несколько раз качнуло, затем и он величественно двинулся к берегу. Лоцман, поднявшийся на борт накануне вечером, вел его по фарватеру[50] между коралловыми рифами. Еще несколько минут, и мы будем на земле.

— А теперь, дорогие друзья, — закончил доктор Стивенсон, — благодарю за внимание. Страна, которую скоро увидите, значительно изменилась за двадцать лет; и вы сами сможете сравнить свои впечатления с тем, о чем только что услышали.

Позвольте откланяться. Через несколько минут мне предстоит доложить представителям карантинной службы, что на борту нет больных. Я вижу приближающуюся лодку. Судя по желтому флагу, который держит матрос, это члены медицинской комиссии.

— Жду вас завтра у себя, на Коллин-стрит, «Скотс-отель», на обед с бараньей ножкой и ростбифом[51] — отведаете свежайшего колониального мяса, по которому соскучились ваши желудки, и которое, я уверен, оцените по достоинству.

ГЛАВА 3

Австралия в 1873 году. — Типы аборигенов. — Встреча с антиподами. — Мои охотничьи собаки. — Дикарь на вертеле с гарниром. — Миллионы исчезнувшего отца. — Душеприказчик Тта-Ойа — Рыжий Опоссум.

Я отправился на борту «Твида» в Австралию не в качестве эмигранта, моряка или репортера, который не останавливается ни перед какими жертвами, чтобы поразить читателя сообщениями о событиях и фактах во всех концах планеты.

Не будучи ученым, но обладая достаточными познаниями, чтобы живо интересоваться всем происходящим в природе, я люблю эксперименты и мое единственное желание — увидеть, чтобы узнать. Именно поэтому я побывал в четырех частях света как натуралист-любитель и особенно как охотник. Но, сказать по чести, мне уже приелись пампасы[52], джунгли и саванны[53]. Притягивала, пожалуй, одна только Австралия, страна, почти неизвестная в Старом Свете[54]. Хотелось собственными глазами увидеть чудеса, описанные английскими путешественниками. Плавание, начавшееся в Глазго[55], протекало исключительно благополучно. Никаких волнений в негостеприимных водах, повергавших некогда в ужас первых мореплавателей: всего лишь пустяковая непогода в тропиках, но ее наш пароход выдержал играючи.

Наконец — австралийская земля. Не могу сказать ничего нового о Мельбурне; его описаний — истинных или с долей вымысла — великое множество. Это уже «состоявшийся» город. После безумия молодости он посерьезнел. Даже подумалось: стоило ли преодолевать шесть тысяч лье[56], чтобы увидеть, как европейцы, в основном англичане и немцы, топают по асфальту, наводняют бары и позволяют себе невинные шалости? Я жаждал экзотики, а вовсе не пребывания в городе, скроенном по образцу своих европейских собратьев, если не считать ужасного китайского квартала.

Помог случай, эта Полярная звезда[57] скучающего человека: я повстречал трех джентльменов, которых знавал в Мадрасе[58]. Встреча с ними сулила множество приключений.

Ярые спортсмены, майор Харви, морской лейтенант МакКроули и лейтенант Робартс были всегда готовы оседлать чистокровных коней и гонять без удержу по самым фантастическим местам, есть что придется и спать под открытым небом.

Однажды вечером, за ужином в каком-то казино[59], зашел разговор об охоте на гигантских кенгуру. Тут же решив отправиться в экспедицию, мы быстро обо всем договорились, ибо, как истые путешественники, не терпели канители[60]. Отъезд был назначен на следующий день — двадцать второе января.

Я зашел попрощаться с доктором Стивенсоном, откровенно сказав, что задыхаюсь здесь от скуки и асфальту предпочитаю экзотику пустынь, вольную жизнь и свежий воздух.

— Куда же вы собираетесь? — осведомился он.

— На север. Уезжаю завтра с восходом солнца в компании трех славных офицеров, получивших отпуск, — все верхом. Беру своих собак. Отправляемся за сто двадцать лье отсюда к сэру Риду, охотнику на кенгуру. Как видите, предстоит отличная прогулка!

— По Австралии не прогуливаются, — нахмурился он. — По ней блуждают и часто умирают от голода среди благоухающих рощ, столь же опасных, как полярные льды или песчаные пустыни. Примите, друг мой, несколько советов, которые вы оцените позднее: остерегайтесь обширных пустынь — они опаснее африканских, ибо здесь склонны пренебрегать предосторожностями, которые принимаются в других местах. Не бойтесь нагрузиться провиантом[61], особенно водой. Иногда можно проехать сотню лье и не найти ни капли влаги. И еще запомните: благополучие путешественника часто зависит от ног его коня.

Он пожал мне руку и пожелал счастливого пути.

На следующий день, только мы погрузили в специальные вагоны лошадей и собак, собираясь добраться по железной дороге от Мельбурна до Эчуки[62], как ко мне подошел какой-то человек и передал маленький упакованный ящичек, на котором было написано: «Господину Б. от его старого друга доктора Стивенсона (не открывать ранее чем через месяц после начала путешествия или в случае большой опасности)».

Вскоре мы прибыли в Эчуку, откуда в отличном настроении отправились к сэру Томасу Риду, владения которого находились в десяти днях пути в сторону от железной дороги.

Свора, заботу о которой я поручил Сирилю, моей правой руке, состояла из десяти превосходных вандейских собак. Багаж тащил мул. Каждый из нас запасся компасом — в Австралии это абсолютно необходимо.

Проводником мы взяли старого аборигена Тома, питавшего собачью преданность к майору, спасшему некогда ему жизнь.

Скотоводческое хозяйство с обширными пастбищами, именуемое в Австралии «стоянка», принадлежавшее скваттеру[63] сэру Риду, носило название «Три фонтана».

Вокруг дома постоянно царили шум и оживление. В первом дворе стояли шесть огромных повозок, крытых брезентом, почти все длиной шесть метров, на четырех колесах, с одним дышлом, в которое впрягаются десять лошадей.

О нашем приезде уже сообщили хозяину, и он вышел навстречу. Это был на редкость симпатичный старик лет шестидесяти, с волосами белыми как снег, голубыми глазами и добрым, грустным лицом. Вместе с ним подошли два молодых человека, старший — лет двадцати пяти, другой на несколько лет моложе.

Увидев майора Харви, своего друга детства, сэр Рид расцвел в улыбке, и друзья обнялись.

— Генри!..

— Том!..

— Какая честь, дорогой друг!

Харви представил скваттеру МакКроули, Робартса и меня.

Два молодых человека оказались племянниками сэра Рида. Старшего, офицера британского военного флота, звали Эдвард, младшего, корнета конной гвардии, — Ричард.

Приведя себя в порядок, мы прошли на веранду, дабы воздать должное обильному завтраку. Некоторое время спустя к нам с озабоченным видом присоединился майор.

— Вы что-то невеселы, Харви, — сказал я. — Что случилось? Кенгуру сбежали на север?

— Вы недалеки от истины. Я рассчитывал, что наше путешествие продлится несколько дней, а придется странствовать несколько месяцев. И дело тут не в кенгуру. Какое счастье, что мы приехали сегодня! Священный долг повелевает нам отправиться намного дальше, преодолеть величайшие трудности и опасности… Но какое это имеет значение, если мы добьемся успеха!

— Я не спрашиваю о цели, побуждающей пересмотреть планы. Она священна и для меня. Отправляюсь с вами, раз случай, приведший нас сюда, требует изменения маршрута.

— Рад этому, но время не терпит, приготовления закончены — предстоит пересечь почти две тысячи километров Австралийского материка.

— В добрый час!

— Что касается цели этого путешествия, совершенного до нас очень немногими европейцами, то ее определило письмо, которое мне разрешено вам зачитать и которое лучше любых длинных объяснений расставит все точки над «i». Письмо было доставлено из Австралии в Англию восемь дней назад двумя племянниками сэра Рида, приехавшими сюда со своей сестрой, чтобы заняться поисками отца, исчезнувшего двадцать лет назад.

Вот что в нем говорится:

«Дорогие дети!

После долгих лет разлуки со всем, что мне так дорого, нахожусь на грани смерти, вызванной таинственной и страшной причиной.

Не имея счастья наблюдать, как вы растете, я время от времени через посредство одного друга, умеющего хранить тайну, старался поддержать семью и помочь вашей достойной матери вырастить вас и дать образование.

Эдвард, Ричард, Мери! Восстановите доброе имя отца, пострадавшего от судебной ошибки.

Могучие враги, которых, собираясь в мир иной, прощаю, поклялись погубить меня. Дважды я чудом спасся от них и, в конце концов, тяжело раненный, был подобран племенем аборигенов, бежавших, подобно мне, от страшных белых людей. Они приняли меня по-братски…

Судьба, столь жестокая до тех пор, стала более милостивой. Вождь племени нга-ко-тко[64] — бывший беглый каторжник. Его зовут Тта-Ойа, что означает Рыжий Опоссум. Прозвище это дано ему из-за длинной рыжей бороды, которая потрясла аборигенов. Его настоящее имя Джо МакНайт.

Вскоре между нами завязалась крепкая дружба. Он стал моим благодетелем и помог установить хорошие отношения с людьми своего племени. Ведя кочевую жизнь, я открыл неслыханно богатые золотоносные участки и с помощью новых друзей, добровольно превратившихся в старателей, сумел собрать большое количество золота, приблизительно на десять миллионов фунтов стерлингов[65].

Это сокровище спрятано в четырех местах, точно известных только Джо и его сыновьям. Доблестный тид-на, что означает «голова», или «вождь», женился на аборигенке, родившей ему трех мальчиков, которых я воспитал как мог и чьи познания просто удивительны.

Итак, дорогие дети, приезжайте в Австралию. Но прежде заинтересуйте в вашем походе нескольких надежных и преданных людей. Посоветуйтесь с моим дорогим братом, превосходным человеком. Он вас любит и, уверен, поможет.

Племя нга-ко-тко, давно ведущее оседлый образ жизни, можно найти в районе, который пока, слава Богу, еще не захвачен английскими властями. Эта территория в сто — сто пятьдесят квадратных лье находится под 135° — 137° восточной долготы и 19° — 21° южной широты.

Достигнув сих мест и увидя камедные леса, как можно чаще вырезайте острием ножа на белой коре деревьев голову змеи. Поскольку аборигены вас ждут, этот условный знак даст им знать о вашем появлении. Змея — коббонг, то есть эмблема или нечто вроде тотема[66] племени нга-ко-тко.

Увидев ее, мои добрые друзья будут вас искать. Благодаря ей, письму, в конце которого изображен коббонг, а также знанию некоторых подробностей из вашего детства, Джо, равно как и его сыновья, поймут, что вы — мои дети и отдадут сокровища.

Прощайте».

— Какая удивительная история! — вскричал я, дослушав письмо. — Доктор Стивенсон был прав, сказав, что никогда не знаешь, сколько продлится «прогулка» по Австралии. Значит, выезжаем завтра?

— Да, с восходом солнца наш караван тронется в путь. Я посылаю курьера в Мельбурн для передачи письма адмиралу с просьбой о продлении отпуска нам троим. Как вы, Робартс? Вы, МакКроули? Едете?

— Конечно, дорогой майор, — ответили одновременно оба офицера.

— Каков наш маршрут?

— Пока не знаю, месье Б., но сэр Рид расскажет. Вон он на лужайке со своей племянницей мисс Мери. Я попросил его подойти.

ГЛАВА 4

В дорогу к месту пересечения 135° восточной долготы и 20° южной широты. — Экспедиция сэра Рида. — Мой суровый и неразлучный спутник Сириль. — Неприязнь Сириля к немцу Шефферу, управляющему сэра Рида. — Охота на кенгуру. — Леса цветов и зелени. — Погоня за сумчатым.

На следующее утро в указанный час экспедиция отправилась на поиск грандиозного состояния брата сэра Рида, отца мисс Мери и ее братьев, Эдварда и Ричарда.

Английский флаг развевался во главе каравана, состоявшего из шести повозок, виденных накануне во дворе. Десять лошадей были впряжены в каждую из них, следом бежало шестьдесят превосходных чистокровных скакунов. Завтра они заменят впряженных и, таким образом, будут тащить тяжелые повозки через день.

Сегодня намечено пройти сорок километров в северном направлении. Пока мы движемся, позвольте кратко рассказать о караване, маршруте и заодно представить моего неизменного спутника Сириля, с которым в течение двенадцати лет я путешествовал по свету.

Наши повозки нагружены прежде всего съестными припасами. В Австралии никогда не знаешь, найдешь ли завтра какую-нибудь пищу! Двадцать человек, из которых состоит экспедиция, запаслись провизией на шесть месяцев: сухарями, кофе, сахаром, спиртными напитками, соленой рыбой, сушеным мясом, рисом, мукой и овощными консервами. Голод нам не грозит, если только припасы не будут потеряны. В каждой повозке по две бочки емкостью восемьсот литров. Мы заполним их в реках, обозначенных на карте последними на маршруте. Это запас на тот случай, если заблудимся в бескрайних просторах.

По разработанному плану четверо из путешественников, составляющих авангард, станут выполнять и функции разведчиков. Двигаясь в направлении, указанном накануне, двое из них, обследовав дорогу, должны будут ежедневно возвращаться к сэру Риду и сообщать о малейших трудностях на пути следования.

У нас есть непромокаемая ткань для палаток и спальные мешки.

Поскольку может случиться, что придется защищаться от многочисленных вооруженных аборигенов, каждый имеет при себе превосходный карабин Ремингтона[67] и по пятьдесят патронов к нему, топор, нож и револьвер. В одной из повозок находятся боеприпасы в непромокаемой упаковке. Сэр Рид в качестве меры предосторожности захватил даже легкий пулемет, устанавливаемый на лафете[68] за несколько секунд.

Предусмотрено также, что в случае, если мы встретим глубоководные реки и не найдем брода, одна из повозок длиной двенадцать метров будет легко превращена в средство для переправы. Она покрыта листовым железом, и оси прикреплены чеками. В повозке есть мачта и парус, руль и свой запасной провиант. Для того чтобы она стала лодкой, надо с помощью тросов снять колеса с осями, предварительно вытащив чеки. Водоизмещение этой амфибии — десять тонн, и она может взять на борт изрядное количество людей.

Что касается Сириля, то он мне названый брат. Мы родились тридцать два года назад в один и тот же день в Экренне, маленькой деревушке в департаменте Луаре. Нам было по пятнадцать лет, когда Сириль в течение нескольких дней потерял обоих родителей. И тогда моя мать усыновила мальчишку, не покидавшего с тех пор нашей семьи. С годами его привязанность ко мне еще больше возросла. Рост Сириля метр семьдесят восемь сантиметров, торс атлета. У него небольшие серые глаза, крепкие ноги, не знающие усталости, и удивительно доброе сердце. Юноша умен, хитер, отчаянно смел, но благоразумен. Как всякий крестьянин — себе на уме, даже самые неожиданные события не нарушают его неизменно безмятежного спокойствия.

Он в восторге от участия в путешествии хорошенькой ирландки по имени Келли. Это служанка очаровательной мисс Мери, пожелавшей сопровождать братьев и дядю в надежде застать отца в живых.

Если присутствие красотки и восхищает Сириля, то на помощника сэра Рида по организации каравана он бросает косые взгляды и беспрестанно ворчит по его поводу. Помощник — немец. Их много в Австралии. Сириль, носящий ленточку военной медали, полученной за мужество в битве при Шампиньи[69], ненавидит пруссаков. И не случайно. Его кожаная каскетка прикрывает рубец, пересекающий лоб, и хотя вюртембергский драгун[70], сабля которого нанесла моему братцу рану, заплатил за это своей жизнью, Сириль до сих пор питает столь же острую ненависть к немцам, как и во время памятного для него сражения.

Герр Шеффер, высокий блондин с бесцветной внешностью, лет сорока, производит впечатление опытного человека. Он давно служит управляющим у сэра Рида, всегда хвалящего его за честность и точность, а также за хорошее знание равнины Бюиссон. Среди путешественников еще четыре немца, остальные, кроме меня и Сириля, англичане и один канадец. Мне, — а я очень верю первому впечатлению, — герр Шеффер тоже весьма неприятен.

Что касается Эдварда и Ричарда, то редко встретишь людей с такими открытыми, добродушными, симпатичными лицами. К ним влечет с первого часа. Их сестра Мери, несколько болезненная на вид золотоволосая девушка с черными глазами, очень мила и энергична.

Цель нашего путешествия — место пересечения 135° восточной долготы и 20° южной широты. Именно там согласно странному письму-завещанию обитает племя хранителей сокровищ — нга-ко-тко.

Овечье пастбище сэра Рида заканчивается примерно в четырехстах пятидесяти лье, или в тысяче восьмистах километрах от цели нашего путешествия. Мы рассчитываем продвигаться каждый день не менее чем на тридцать пять километров и будем счастливы, если весь путь удастся пройти за два месяца, учитывая необходимые остановки на отдых, а также всевозможные препятствия, которые придется преодолевать.

Следуя по берегам мощной реки Муррей, экспедиция пройдет вверх по течению сто километров и достигнет точки, где русло пересекает сто сороковой градус. Затем повернем налево и направимся к озеру Уайт. Решено не удаляться от известных рек, дабы избежать ненужных встреч с туземцами.

Ориентироваться собираемся не только по звездам — имеется большой ассортимент компасов, секстантов[71] и хронометров[72] лучшего качества. Пройденный путь будет ежедневно отмечаться на карте.

Возможно, мы дойдем до озера Эйр, этого внутреннего моря Австралии, восточная и северная часть которого только приблизительно отмечены на картах, затем последуем по каменистой и песчаной пустыням, где постараемся проявить крайнее благоразумие.

Ну а пока, свободные от забот, весело продвигаемся скорее как люди, отправившиеся на прогулку, нежели в трудное путешествие.

Поскольку «Три фонтана» простираются почти до границ цивилизованных зон, вскоре попадем в дикую Австралию, такую, как я мечтал увидеть. На каждом шагу встречаются камедные деревья, на бескрайних лугах пасутся бесчисленные стада быков и овец.

Я вовсе не намерен отказываться от того, чтобы поохотиться. Моя свора следует за нами: хочу добыть нескольких кенгуру. Сириль тоже полон надежд и все время что-то говорит Мирадору, моей собаке. Терпение, Мирадор! Если не ошибаюсь, абориген, слуга майора, должен хоть что-нибудь обнаружить. Эта двуногая старая ищейка одарена необычайной интуицией.

— Эй, Том, что ты там увидел?

— Кенгуру, — отзывается он и, отчаянно коверкая английские слова, добавляет: — Там… Все господа на лошади — хоп!

— Тогда вперед! — призвал я. — Если наш командир сэр Рид позволит.

— Пожалуйста, джентльмены, — вежливо согласился старый скваттер.

— Но где же кенгуру?

— Там! — Том схватил меня за руку и показал на странный силуэт, мелькающий среди деревьев.

— Майор! МакКроули! Робартс! Сириль! В погоню!

Собак моментально спустили с привязи, и каждый из нас, взяв охотничий рожок, стал трубить во всю силу своих легких. Мы приблизились к кенгуру, которого теперь видели отчетливо. До чего же удивительное создание! Высотой по меньшей мере два метра. А как мчится! Для этого он использует только задние конечности. Передвигается прыжками по восемь — десять метров, напоминая чем-то огромную лягушку. Время от времени животное останавливается и на несколько секунд опирается на хвост, такой же длинный, как туловище, посматривая на нас с озадаченным видом. Потом снова возобновляет бег, к большому удивлению собак. Поистине увлекательная охота!

— Вперед! Вперед! — кричим мы и углубляемся в рощу.

Мирадор вместе с другими псами оглушительно лает. Собачий вой сливается со звуками наших рожков. Преследование набирает темп.

Сейчас мы находимся на равнине Бюиссон и, хотя уже знакомы с великолепием австралийской флоры, не устаем любоваться ею. Внимание к охоте ослабевает при виде растений с изумительной расцветкой. Мои товарищи — азартные спортсмены-любители, но и они опьянены зеленым великолепием.

Наши гончие продолжают лаять вдалеке, скачем в их сторону. Собаки мчатся среди пахучих магнолий, мимоз, пеларгоний[73], напоминающих георгины, и тысяч других цветов необычайной формы. Пробираемся среди зарослей рододендронов[74], где то и дело виднеются камедные деревья с ослепительно белой корой. Тут и там поднимают ввысь свои кроны софоры. А над всей этой пышной растительностью возвышаются эвкалипты, высота которых достигает ста пяти — ста двадцати метров, и огромные араукарии. Встречаем на пути мирты[75] и разного вида пальмы. Попадаются и деревья, не дающие тени: их листья обращены ребром к солнцу.

Описать миллионы пернатых, мелькающих с щебетанием между ног наших коней, я не берусь. Это целые легионы микроскопических пташек, напоминающих бабочек, покрытых перьями, — настоящие живые жемчужины, ищущие нектар в венчиках цветов.

…Скачем уже два часа. Мучительно хочется пить, да и голод дает о себе знать, но роскошная флора не может снабдить нас съедобными фруктами, ягод совсем нет. И никто не решается отведать, несмотря на соблазн, незнакомые плоды. Инстинкт лошадей, которому мы вполне доверяем, привел нас к ручью, и мы испили свежайшей воды. В это время донесся, почти впервые за час, лай собак.

Преследуемый ими кенгуру, уставший сверх меры, выскочил на открытое пространство. Его уши повисли, язык вывалился наружу, шерсть слиплась от пота. Он тщетно пытался освежиться в воде. Собаки бросились на него и начали кусать. Бедняга выскочил на другой берег, но и там продолжалась атака гончих. Обессиленное животное, ища защиты, прислонилось к стволу огромного дерева, потом опустилось на более короткие передние конечности и, повернувшись спиной к нашим упорным вандейцам, стало отчаянно лягаться сильными задними лапами. К счастью, Мирадор воспользовался тем, что противник неудачно повернулся, подпрыгнул и впился ему в глотку…

Сириль споро разделал тушу странного творения природы, которое, казалось, состоит из двух совершенно различных частей — спереди стройная газель, сзади — жеребенок, к туловищу которого присоединены короткие передние конечности.

Самые лучшие куски были тут же надеты на вертела, остальное досталось оголодавшим собакам. После обильной еды, запитой водой из ручья, мы поспешили вернуться к каравану и достигли его безо всяких приключений.

ГЛАВА 5

Прощание с цивилизацией. — Последняя стоянка. — Путешественники-европейцы и телеграф. — Экзотика туземной кухни. — Зародыши опоссума. — Личинки пальмы хамеролс с ягодами каркаса. — От горы Виктор до Куперс-Крик. — Первая встреча с аборигенами.

По мере продвижения на север жара становилась все нестерпимее. В Мельбурне, находящемся недалеко от тридцать восьмого градуса южной широты, температура, исключая периоды особой жары, сравнительно умеренная. В отличие от Северного полушария, тропическое солнце постоянно немилосердно жжет север Австралии, и только в сезон дождей появляется некоторая свежесть, но бывает, что живительная влага вообще не выпадает, и тогда вся растительность просто засыхает.

Мы проделали семьдесят пять лье без всяких происшествий. Физическое состояние просто превосходное. Поразительно здоровый климат Австралии сотворил чудеса с мисс Мери, которая чувствует себя отлично, и на ее щеках появились яркие краски, ничем не уступающие по цвету лепесткам розы. Эта девушка являла бодрость духа на всем протяжении пути, находилась ли она в повозке, где имелась постель, или скакала верхом на крупной резвой кобыле Фанни, с которой вполне умело управлялась.

Немцы, и прежде всего герр Шеффер, чрезвычайно предупредительны. Кажется, они не замечают нашего предубеждения к ним. Шеффер весьма любезен, пожалуй, даже угодлив, по-французски говорит очень чисто, словом, человек весьма воспитанный. Однако, черт возьми, где я видел его физиономию? Впрочем, не важно! Все равно он не внушает доверия, и моя антипатия к нему усиливается. Почему? Никаких видимых причин для этого нет.

Двигаясь по течению реки Дарлинг, мы вернулись через три дня к речушке Олери-Крик. Ее устье находится прямо у подножия горы Виктор, близ самой границы обитаемой зоны страны. Эта часть Нового Южного Уэльса почти пустынна. Перед нами простирается овечье пастбище, бесспорно последнее. Европейцы, встречавшиеся позже, были либо такие же путешественники, как и мы, либо золотоискатели или колонисты, бродящие по огромному материку. Если мы приблизимся к кабелю телеграфа, который пересекает Австралию с севера на юг, то, быть может, встретим английские военные патрули, охраняющие это современное и быстрое средство связи.

В настоящий момент мы достигли «стоянки» Форстера, зе́мли которого, покрытые ковром цветов, раскинулись у подножия горы Виктор. Его пастбища находятся на пересечении сто сорокового градуса долготы и тридцать второй параллели. Нас встречают радостными возгласами, не спрашивая, кто мы и куда направляемся. В любых австралийских поселениях с удивительным гостеприимством принимают ниспосланных провидением путешественников. И здесь хозяева благословляют наше прибытие. Им так редко удается встретить европейцев! Единственные люди, которых они видят в этих отдаленных краях, — владельцы передвижных лавок, приезжающие в Уэлком-Майн, поселок, расположенный на сотню километров выше. Эти торговцы доставляют все необходимое поселенцам и золотоискателям на рудниках. Кроме того, они получают жалованье от почты, развозя журналы, телеграммы и письма. Их безукоризненная честность вошла в поговорку, и случалось, эти люди отдавали жизни за вверенные им предметы, защищаясь от бандитов с большой дороги, встречающихся, правда, редко, особенно после того, как полностью исчезли ссыльные.

Вскоре на огромном столе появился обед, сервированный с утонченностью, свойственной выходцу из Соединенного Королевства[76]. Мы рассаживаемся с нетерпением проголодавшихся путешественников. Нас обслуживают четыре здоровенных молодца-атлета. Скорее всего, это поселенцы или скваттеры, дважды в год ценой бесчисленных трудностей гоняющие на рынки Аделаиды огромные стада быков и овец.

Сэр Форстер, владелец этих пастбищ, посадив справа от себя мисс Мери, а слева майора, выполняет обязанности хозяина дома как истый джентльмен. Лейтенант МакКроули, сидящий напротив него, известный гурман[77], наслаждается запахами туземных кушаний, что подаются вперемежку с умело приготовленными блюдами англо-французской кухни.

После великолепного супа из креветок, выловленных в Форстер-Крик, майор, большой почитатель туземной кухни — его старый факторум был настоящим виртуозом в этом деле, — обратил наше внимание на странные, совершенно неизвестные нам закуски.

— Ну же, Кроули, и вы, Б., не судите о блюдах по внешнему виду. И для начала попробуйте вот это.

Он указал на фарфоровую чашу в виде раковины, полную желтоватых трубочек, отдаленно напоминавших макароны.

— Черт! На вид не очень-то привлекательно! — промямлил я.

— Все ж попробуйте!

— Но, право…

— Какой же вы скептик! Эти личинки из стеблей пальмы хамеролс.

— Личинки! Черви! И кажется, у них есть что-то вроде ножек.

— Эти существа появляются при ферментации срезанных и сваленных в кучу стеблей. Подросших, их собирают и кладут вымачивать в крепкий отвар ягод каменного дерева[78]. Это блюдо для лакомок. Ах! Какие гурманы у нас в Бюиссоне!

— Но это же навозные черви!

— Разве улитки выглядят более аппетитными? А лягушки, близкие родственницы жаб, — одно из излюбленных блюд французов? Так ли вы щепетильны, когда едите их, запивая белым вином? Впрочем, смотрите.

И, чтобы слово не расходилось с делом, он осторожно взял указательным и большим пальцами личинку и с восторгом проглотил ее.

Я был побежден, вернее убежден, и… попробовал… робко. Это было восхитительно.

— Ну, что я говорил! Продолжим эксперимент. Отведайте моих насекомых. Вы видите их слева от себя.

— Какие насекомые? Я сказал бы, что это маленькие жареные каштаны.

— Ваши так называемые каштаны — крупные насекомые, которых энтомологам пока не удалось классифицировать. Что вовсе не мешает им быть восхитительными на вкус. Внешне у них есть что-то общее с пауком и скарабеем. Обычно их собирают на восходе солнца и несколько секунд поджаривают на слабом огне. Лапки и крылышки отпадают, и они начинают издавать ореховый аромат. Местные жители обожают это блюдо. Однако, как можете убедиться сами, и цивилизованные люди не пренебрегают ими.

Я колебался, хотя результат первой попытки вдохновлял меня на новые подвиги.

— Отлично! После червей — насекомые!

Выбрав одного из самых крупных, со всей силы, доверчиво, раскусил его. Сердце замирает всякий раз при этом воспоминании! Тогда мне показалось — во рту горсть кнопок.

Я поверил бы в мистификацию, имей дело с кем угодно, но не с майором, сидевшим напротив и с чувством грызшим отвратительных тварей.

— Воспряньте духом, дорогой Б. Ваше нёбо и сосочки языка скоро привыкнут, и вы станете таким же лакомкой, как и я.

— Сомневаюсь в этом.

— Попробуйте вот это великолепное филе трески. Не сравнимо ни с чем. Но торопитесь, иначе Кроули не оставит ни крошки.

— Дорогой друг, — спросил в свою очередь лейтенант Робартс, — вы знаток тонкостей этой необычной кухни, так будьте любезны сказать, что находится в этом блюде?

— Какое блюдо вы имеете в виду, мой милый путешественник?

— Напротив вас. Там, в желтом соусе, плавает среди больших бобов что-то похожее на мышей, с которых содрали шкурки?

— Мыши, с которых содрали шкурки! — вскричал возмущенный майор. — О Робартс, вы нанесли оскорбление всей колониальной кухне!

— Но, дорогой майор…

— Мыши! Это же маленькие опоссумы, — провозгласил он с пафосом.

Казалось, мы должны были провалиться сквозь землю от стыда.

— Майор, мы дикари из Европы, будьте снисходительны к нашему невежеству.

Такое признание успокоило гастронома[79], и он продолжил свои объяснения.

— Опоссум, — объяснил он, — через двадцать пять дней производит на свет дюжину несмышленышей, похожих на кусочки размягченного желатина, величиной с вишню. Малыши, как присоски, прикрепляются к груди матери, и в течение целого месяца ни на секунду не покидают ее. К концу этого срока они, подросшие, бросают грудь и начинают самостоятельно передвигаться, но только по ночам. При малейшем шуме прячутся в огромную сумку мамаши. Тех, что вы видите здесь, взяли в последние дни кормления. Это молочные опоссумы. Том неподражаем в приготовлении сего блюда. И если хотите сохранить с ним хорошие отношения — попробуйте и оцените.

— Пусть Том не обижается, — успокоил я, — мне лично больше по душе бараньи ножки и ростбиф. Постараюсь наверстать упущенное.

— Я далек от того, чтобы осуждать вас, однако не упустите шанс отведать попугайчиков на вертеле, откормленных фигами[80], пухленьких, как полевые жаворонки.

— О да, — пробубнил Кроули с полным ртом, — это садовые овсянки[81] Австралии.

— Бог ты мой, — продолжал гурман, — а вот и привычный вам, мой дорогой Б., паштет. Настоящий паштет! И все на месте: фирма и так далее. Я ее, кстати, прекрасно знаю.

— Действительно! — обрадовался я, восхищенно созерцая золотистую корочку, видневшуюся из недавно открытой оловянной упаковки. — Какая встреча!

— Получаю их из Франции; четыре или пять раз в год, — скромно сказал сэр Форстер. — Это одна из самых восхитительных вещей, существующих на свете.

— Майор, — воскликнул я воодушевленно, — аплодирую кулинарному искусству Тома и признаю превосходство полевых жаворонков над маленькими опоссумами и жареными тараканами! За здоровье сэра Форстера! За здоровье нашего хозяина!

— Вы правы, мой дорогой француз. За здоровье сэра Форстера! За счастливый исход нашего предприятия! — закончил он.

Раздался хрустальный звон бокалов, наполненных первосортным вином 1861 года.

Несмотря на все уговоры, мы не могли провести здесь больше одной ночи. И, желая отдалить миг расставания, Форстер проводил нас верхом до северной оконечности своих огромных владений, где пасутся пять тысяч быков, более сорока тысяч овец и Бог знает сколько лошадей.

— До свидания, желаю удачи, — напутствовал он на прощание, пожимая нам руки. — Не забудьте завернуть ко мне на обратном пути.

— До скорой встречи!

…День тянется за днем безо всяких происшествий. Почти не устаем. Только жара допекает все больше. Это единственная неприятность, которую испытываешь среди местной флоры. А она с каждым шагом становится все более причудливой. Все яснее осознаем, что находимся в стране парадоксов, стране невероятного.

Наш караван пересек реки Сиккус и Пастмур и теперь следует вдоль восточных склонов горного хребта Флиндерс. Сорок километров отделяют нас от телеграфного кабеля на овечьем пастбище Белтона.

Но куда подевался Шеффер, этот скромный и услужливый помощник сэра Рида? Его нет на обычном месте.

— Он догонит нас, — бросает скваттер.

Не знаю почему, но я обеспокоен, вновь одолевают сомнения.

Старый скотовод не ошибся: вечером немец присоединяется к каравану, расположившемуся на отдых. Шеффер, оказывается, погнался за стаей казуаров[82], этих нелетающих птиц. Удачливый охотник, он демонстрирует огромный трофей, привязанный к седлу.

Смотрю немцу прямо в лицо, и мне кажется, он слегка краснеет и опускает глаза. Его лошадь покрыта пеной, бока в кровавых царапинах, ноги разбиты. Какой же немыслимо трудный переход привел в такое бедственное состояние чистокровку! И тревожное подозрение пронзает сердце. Похоже, история об охоте — только уловка, обман. На самом деле он ездил куда-то совсем по другим делам. Ради дичи не загоняют лошадей! У сэра Рида их три тысячи, но это не может служить оправданием. Появляется безумное желание размозжить бошу голову выстрелом из револьвера… Нет! Я сошел с ума. Как бы ни был несимпатичен этот тип, до сих пор его поведение оставалось безупречным, и у меня нет оснований чинить над ним расправу.

И почему только я не поддался тогда своему душевному порыву? Каких бы несчастий удалось избежать!

Мы проследовали без остановки до недавно выросшего в этих местах поселка Уэлком-Майн, где всего несколько домов возвышалось среди беспорядочного нагромождения деревянных бараков и палаток. Улицы поселка — в ямах, полных воды, повозки погружаются в них до осей, а лошади по грудь. Паровые машины свистят, фырчат и выпускают клубы густого дыма, от которого деревья покрываются черной копотью; царит оглушающий шум.

Здешними приисками, расположенными неподалеку от города, владеют почти исключительно крупные компании с неисчерпаемыми ресурсами. Старателей-одиночек — единицы. Они промывают землю в ручьях, вьющихся вокруг поселка. Встречаются толпы китайцев, которых можно увидеть повсюду в золотоносных районах. Они шумно перекликаются и без конца перемывают песок, уже отработанный компаниями.

Наконец пересекаем тридцатую параллель и реку Тейлор, объезжаем озеро Грегори по естественной наезженной дороге, пролегающей с юга на север. Еще сто десять километров до Куперс-Крик, и будет покрыта половина маршрута, правда, более легкая.

…Однажды утром мы шли пешком в нескольких сотнях метров впереди каравана. Я взял на привязь собак после того, как накануне они разбежались и целых три часа пришлось их отлавливать. Мои дорогие вандейцы почему-то злились — из глоток вырывалось глухое ворчание. Один пес вдруг сорвался с привязи и поспешил к густым кустам, перед которыми остановился, подняв отчаянный лай.

Благоразумно избегая зарослей, я направился к собаке, и — вообразите! — вдруг передо мной возник высокий мужчина, голый, черный, испуганный. Он бросился наутек, издавая непонятные звуки. Абориген, этот представитель сильного пола своей расы, мог быть не один, а встречаться с оравой его соплеменников мне не очень-то хотелось.

Я достал револьвер и сделал шесть выстрелов по верхушкам камедных деревьев. Заслышав стрельбу, дикарь повернулся, подпрыгнул и упал на траву, словно получил заряд дроби в мягкое место.

Тут подбежал Том и, пиная лежавшего ногой в бок, произнес несколько слов на гортанном туземном наречии.

Знакомство состоялось. Абориген поднялся и вытянулся передо мной с таким забавным выражением лица, что сохранить серьезность, подобающую моей неожиданной роли божества, было совсем непросто.

Бедняга имел весьма плачевный вид и, казалось, умирал от голода. Кусок хлеба весом не менее двух килограммов он съел со страшной жадностью, двигая сильными челюстями, словно голодный крокодил. Размеры его желудка были подобны бездонной пропасти. С пугающей быстротой чернокожий уничтожил также закуску и кусок мяса такой величины, что его хватило бы на целое отделение английских военных моряков, а вам наверняка известен их мясной рацион. Большой глоток рома окончательно привел аборигена в прекрасное расположение духа. Он выражал свою признательность невероятными телодвижениями, оглушительными возгласами и гримасами, наверняка перенятыми у макак. Наконец, повернувшись к лесу, туземец приставил ладони ко рту и закричал что есть мочи: кооо-мооо-хооо-эээ, повторяя этот призыв бесчисленное число раз.

Его голосовые связки были подобны канатам. Какой звук! Какая сила!

Кооо-мооо-хооо-эээ — клич, сзывающий аборигенов со всей Австралии от Сиднея до Перта[83], от оконечности материка у мыса Йорк до Мельбурна, мы уже неоднократно слышали и не сомневались, что наш знакомец, восхищенный оказанным приемом, звал своих соплеменников на пир белых людей.

Предположение это вскоре подтвердилось, ибо нашим взорам предстала плотная толпа мужчин и женщин, черных, как сажа, и прикрытых лишь солнечными лучами. Они приближались с бесконечными знаками уважения.

Было их около сотни, не считая плодов Гименея, увы, весьма многочисленных, привязанных к спинам матерей (иногда даже по двое и по трое) волокнами какого-то растения. Несомненно, аборигены — самые некрасивые существа, виденные нами до сих пор. Их отталкивающее уродство составляет резкий контраст с окружающей восхитительной природой. Эти человеческие существа, так глупо смеявшиеся, разевая, как мандрилы[84], рты до ушей, не могут быть венцом творения.

Ободренные нашим приветливым видом, они подошли почти вплотную. Бедняги явно испытывали мучительный голод: выразительно хлопали себя по пустым животам, жалобно прося пищи, и набросились на нее с жадностью, проявляя безумную радость. Несколько стаканов рома и коньяка окончательно ублажили их. Всевозможным жестам и гримасам благодарности не было конца.

Том, казалось, испытывал к нашим гостям величайшее презрение. Ведь на нем были брюки из тика[85], правда, немного тесноватые, но как он ими гордился! Кроме того, его торс прикрывала фланелевая рубашка цвета бычьей крови, а с блестящего лакового пояса свисал длинный нож, за поясом торчал револьвер. Безусловно, Том являлся самым видным аборигеном на всем континенте. Это, как и умение говорить на нашем языке, вскружило ему голову, ведь для своих сородичей он был подобен высшему существу. Какая прекрасная возможность совершить переворот и основать династию! Но честолюбие старика, однако, не простиралось столь далеко.

Поскольку Том знал, что мы любим все неизведанное, он потребовал, чтобы в качестве платы за угощение австралийцы станцевали. Невозможно описать, как величественно он произнес, обращаясь к сэру Риду:

— Господин, они для нас хочет танцевать корробори!

Удивительный все-таки человек Том!

Танец представлял собой смесь элементов военной пляски, резких поворотов, опасных прыжков вперед, назад, в стороны и прочих акробатических трюков. Исполнители бросали свои длинные копья, целясь в вершины деревьев, потом ловили их на лету, снова бросали и снова ловили. Танцоры, выполняя «па», без передышки прыгали друг через друга, переплетались, сохраняя бешеный темп, поддерживаемый нечеловеческими криками — оглушительными, как пальба морской артиллерии. Австралийская Терпсихора[86] отличается мрачным неистовством.

…Полчаса спустя, когда у солистов уже перехватило дыхание, устали ноги и пересохло во рту, чернокожие кузнечики наконец остановились и повалились на траву.

Аборигенам раздали еще кое-какую пищу, которая была поглощена с довольным урчанием. Вождь, чья царственная одежда состояла из пера, прикрепленного к уху, и браслета из змеиных зубов, произнес небольшую речь, благодаря нас за гостеприимство, и, прежде чем удалиться в благоухающие леса, попросил сэра Рида принять в качестве подарка его бумеранг.

Этот знак внимания всех очень тронул. Туземцы, чья дикость так удручала, морально выросли в наших глазах. Все наперебой вручали подарки: кто копье, кто — каменный топор, кто — стрелу, украшенную красными перьями, — оружие войны, очень ценимое австралийцами.

Мисс Мери подарила женщинам несколько метров ткани, которую те взяли с радостью, выразив ее забавным кудахтаньем.

На прощание один молодой воин, объяснявший с помощью выразительной пантомимы, как обращаться с бумерангом, продемонстрировал поразительное искусство владения этим оружием. Без преувеличения мне показали нечто удивительное, можно сказать, даже неправдоподобное.

Бумеранг — оружие, известное только австралийским аборигенам. Это кусок коричневого дерева, твердого, но все-таки слегка гнущегося, длиной от семидесяти пяти до восьмидесяти пяти сантиметров. Он немного изогнут в середине. Изгиб имеет в ширину сантиметров пять и в толщину два — два с половиной. Один из его концов закруглен и утолщен, другой плоский.

Когда австралиец хочет запустить бумеранг, он берет его за закругленную часть, поднимает над головой и с силой бросает.

Получается эффект, способный потрясти любителей баллистики[87]. Бумеранг летит, вращаясь, рывками в десять, пятнадцать, двадцать метров и падает на землю. Это прикосновение к почве, кажется, придает ему новую страшную силу полета. Бумеранг вздымается, будто одухотворенный мыслью, поворачивается и поражает цель с исключительной быстротой и точностью.

Это нечто вроде стрельбы рикошетом[88]; первый импульс бросающий дает бумерангу совершенно инстинктивно, поворотом руки, которому европейцу ни за что не научиться.

В двадцати пяти шагах от нас сел вяхирь[89] и начал ворковать. Молодой воин, заметив его, пожелал дать мне практический урок обращения с оружием. Он высоко подпрыгнул и сделал взмах рукой в сторону прелестной птицы, которая продолжала беззаботно курлыкать, расправляя жемчужно-серые крылья. Лесной голубь едва успел заметить подлетевший к нему со скоростью молнии бумеранг, как был тут же сражен насмерть. На этом носитель смерти не завершил свое дело: обломав заодно и ветку, он продолжил полет, чтобы упасть к ногам своего владельца. Мы были потрясены увиденным.

Возбужденное самолюбие этих примитивных людей приводит к настоящему состязанию, в ходе которого они совершают подлинные чудеса. Приведу еще один пример, прежде чем закончу эту главу.

Другой абориген отошел метров на тридцать и вонзил в покрытую травой землю свое двухметровое копье. На конец древка он насадил убитого вяхиря и вернулся на прежнее место. Затем повернулся спиной к своей цели, взял бумеранг и бросил его перед собой, то есть в направлении, противоположном цели, которую намеревался поразить. Его оружие упало менее чем в десяти шагах, коснулось земли, как в первом случае, затем взметнулось ввысь и, пролетев мимо своего замершего хозяина, устремилось дальше и ударило по птице с такой силой, что копье разлетелось на куски, словно стеклянное!..

…Наши новые друзья захватили подаренную провизию, снова рассыпались в благодарностях и скрылись под пологом леса.

Только обглоданные кости — остатки пиршества, и поразительное оружие, подаренное ими, говорили о том, что нам все это не приснилось.

ГЛАВА 6

Причуды австралийской природы. — Человек, сраженный листом дерева. — Земной спрут. — Завтрак плотоядного растения.

За двадцать дней мы без помех прошли восемьсот километров и, несмотря на темп праздных вельмож, закончили половину пути. Река Куперс-Крик, близ которой погиб исследователь Берк[90], осталась в пятнадцати лье позади. Вот уже два дня движемся по земле, где не ступала нога европейца. Кругом — еще не нанесенная на карту территория, простирающаяся примерно на тысячу километров. Мы — первопроходцы и потому тщательно отмечаем в атласах каждую реку, измеряем глубину всякой впадины, и теперь те, кому доведется позднее путешествовать в этих местах, будут знать, куда идти. Эта экспедиция аргонавтов XIX века принесет пользу не только тем, кто ее предпринял. Наше сотрудничество, сложившееся в интересах одной семьи, послужит многим, очень многим людям: непроницаемая завеса, закрывавшая до сих пор тайны Австралийского континента, понемногу приподнимается. Начинается мирное завоевание земли, пока не затронутой христианской цивилизацией.

Привыкшие к европейскому ландшафту, медленно осваиваемся с местной природой, а та снова и снова преподносит всяческие сюрпризы. Каждый день кажется, что сегодня наступил предел невероятного. Но ничего подобного! Следующий день приносит еще более немыслимые чудеса, опрокидывающие все известные научные классификации, феномены, происхождение которых наши усталые мозги усиленно стараются постигнуть…

Кажется, эта земля, едва образовавшись, воплотила при своем возникновении все фантазии, свойственные капризным детям. Похоже, сей уголок мироздания, где все разбросано в беспорядке, ожидает другого времени, некой геологической зрелости, одним словом, нового развития сотворенного.

Часто находим следы золота. Здешняя почва совершенно непригодна для земледелия. Она не родит ничего, кроме некоторых простейших растений, приобретающих тут сказочные размеры. Папоротник, например, достигает высоты в сорок пять метров. Человеку придется немало потрудиться на этих пространствах.

На всем огромном континенте нет хищников. Все животные травоядные. Но можно подумать, что добрая волшебница, создавая эти странные существа, исчерпала всю свою буйную фантазию и сотворила всех четвероногих на один манер. Начиная с гигантского кенгуру, ростом до двух метров, и кончая мышью высотой в четверть сантиметра, почти все австралийские зверьки имеют сумку, в которой носят своих детенышей, — отличительная особенность млекопитающих только этой страны. У них по четыре конечности, но при беге используются только две задние. Пожалуй, единственное и самое странное животное, передвигающееся на всех четырех конечностях, — утконос, наполовину утка, наполовину млекопитающее, откладывающее яйца и кормящее детенышей молоком.

Птицы также имеют непривычный для нас вид, начиная с огромного попугая-ара величиной с курицу и кончая пестрыми попугайчиками, своего рода птичками-мушками. Я имею в виду, разумеется, лесных птиц, живущих на деревьях. Окраска их перьев по разнообразию напоминает палитру художника, но их оглушительный крик создает ужасную какофонию[91].

И наконец, казуар. Это тоже птица, но она не летает. За спиной имеются лишенные перьев зачатки крыльев длиной полтора сантиметра. Самец охраняет дом, растит потомство, приносит пищу, в то время как самка разгуливает.

Слово «зелень» здесь неупотребимо в его общепринятом значении, потому что есть деревья с листьями голубоватых, розовых, серовато-белых тонов, мертвые листья и так далее. Их расцветка как бы бунт против зелени европейской растительности.

Пишу я эти заметки в адской жаре у подножия дерева, не дающего тени. Здесь мы устроили привал. Наша пища состоит из куска сушеного мяса и чашки чаю.

Радостный крик птиц будит на заре. Приоткрыв глаза, видим, как безумно веселятся пернатые среди позолоченных солнцем крон.

Складываем багаж, и караван возобновляет неизменное движение на север. Столь желанная свежесть ночи сменяется еще более удушливой, чем накануне, жарой. Солнце лишь немного поднялось, а кажется, мы находимся подле огнедышащего жерла вулкана. Ни малейшего ветерка, неподвижные и выжженные до белизны листья деревьев кажутся окаменевшими.

Проходит три часа, надо подумать о передышке. В ней так нуждаются измученные жарой лошади.

Входим в лес, который кажется стерильно чистым и радующим глаз. Повсюду трава и цветы, и среди этого цветущего океана возвышаются гигантские бесплодные деревья, чьи кроны поднялись так высоко, что их едва видно.

Нигде нет и ручейка, который бы питал их корни. И какое странное необъяснимое явление, свойственное лишь некоторым деревьям Австралии — а именно они окружают нас, — все их листья повернуты к солнцу вертикально, ребром. Вместо того чтобы заслонить собою наши пылающие головы от жгучего светила, они пропускают его жар, который, кажется, доходит до самых мозгов. Над нами нет никакого прикрытия! Только эти проклятые листья, как будто прикрепленные к ветвям рукой злого гения.

Но ничто не вечно, даже страдания. Идущие впереди наконец увидели полянку, к которой все и устремились, уже дымясь от палящих лучей, как кратеры вулканов. Посреди прогалины гордо высилось единственное дерево, настоящий гигант в сравнении с другими, — и какое счастье! — его большие листья, серо-зеленые сверху и серые, как олово, с обратной стороны, росли нормально и отбрасывали тень, сулящую дивную прохладу.

Еще минуты три пересекаем последнюю полосу жары и вот-вот устроимся на отдых, который так заслужили.

Но какой неожиданный сюрприз преподносит зловредное существо, фантазия которого творит все причудливые явления в Австралии!

Том, верный слуга майора, в страшном волнении. Ведя за собой измотанную лошадь — полукровку Блек, которую, между прочим, любит больше себя самого, он кричит, пытаясь нас остановить. Старина, обычно говорящий на достаточно понятном англо-франко-туземном жаргоне, сейчас пришел в такое волнение, что смысл выкрикиваемых им слов совершенно неясен. Он протягивает руки, потрясая туземным копьем с костяным наконечником.

Что же случилось? Солнечный удар?

Майор, хорошо зная Тома, считает, что тот не мог прийти в такое состояние без веской причины. Он просит всех остановиться и подходит к своему преданному слуге. Отчаянная пантомима аборигена, показывающего на объект нашей мечты — дерево посреди поляны, — и несколько слов, обращенных к хозяину, производят на последнего сильное впечатление.

— Что случилось, майор? — любопытствую я. — Ради Бога, пожалейте нас, пожалейте мисс Мери! Ведь тень, майор, желанная тень!

— Мне очень жаль дорогую мисс, но располагаться на отдых в этом месте нельзя. Бежим как можно скорее! Тут — смертельная опасность!

— Господи, почему?

— Вы знаете, что здешняя природа, нам совершенно неизвестная, не скрывает своих секретов от Тома.

— Конечно, без сомнения.

— Так вот, это дерево — вай-вайга. Теперь понимаете?

Вай-вайга? А что это значит?

— Дерево Птиц.

— Но, дорогой друг, здесь на всех деревьях полно птиц.

— Я никогда не видел такого дерева, но слышал о нем из наводящих ужас рассказов связных, вернувшихся с равнины Бюиссон. Они ничего не преувеличивают. Посмотрите лучше, что творится с Томом!

— По-моему, перед нами дерево, именуемое Уртика гигас. Оно кажется совершенно безобидным.

— Символ смерти…

— Вы преувеличиваете.

— Ни в коем случае. Это дерево известно некоторым натуралистам под названием Дерева Птиц, — любая из них, прикоснувшись к его листьям, моментально погибает.

— Черт побери! Значит, это действительно серьезно?

— Разве я похож на шутника? Взгляните на побелевшие скелетики, разбросанные по траве. То — его жертвы!

— Тогда надо поскорее убираться отсюда.

С любопытством натуралиста я подошел к дереву-убийце и с осторожностью осмотрел его.

— Подумаешь! — раздался голос позади меня. — Какие-то выдумки. Я лично хочу спать, и меня не удержит никакое Дерево Птиц. Вот растянусь под ним и прикорну.

Это был Сириль. Известный скептик, он вознамерился подойти ближе к кроне.

— Берегись! — предостерег я. — Может случиться несчастье!

— Да будет тебе! Вся эта паника из-за того, что черномазый хочет навредить нам. Какая там опасность? Смотри!.. — Сириль схватился за большой лист и тут же рухнул наземь.

Я вскрикнул, решив, что он погиб.

Том сделал предостерегающий жест и, потребовав, чтобы мы отошли подальше, вынес из-под тени молодого человека, недвижимого, как труп.

Пальцы Сириля по-прежнему судорожно сжимали лист, и старый абориген обмотал руку тряпкой, чтобы избежать прикосновения кожи к смертоносному растению, а затем вытащил его с величайшей предосторожностью и отшвырнул прочь.

Мы быстро раздели Сириля. Тщетно я пытался понять, что за чудовищное зло сразило здоровяка. Нигде не было видно ни следа внешних повреждений. Хотя сразу бросилось в глаза, что вся правая сторона его тела приобрела мертвенно-бледный синеватый оттенок. Она была обескровлена и нечувствительна, словно долгое время находилась под действием сильного анестезирующего средства. Однако сердце Сириля билось, правда, очень слабо. Появилась ничтожная надежда. Я попробовал сделать искусственное дыхание, растирание водкой. Облегчения не наступало.

Но куда подевался Том? Уже более двадцати минут, как он умчался, подпрыгивая, словно кенгуру.

Боже мой! Что делать? Наша наука бессильна, никакие средства, применяемые в цивилизованных странах, не помогли.

Гортанный возглас заставил обернуться: передо мной стоял Том, державший охапку травы, которую тут же бросил на землю. Затем, взяв небольшой пучок, разжевал его и из получившейся кашицы выдавил сок на один из участков пораженного тела босеронца[92], начав растирать больного с такой силой, что чуть не содрал с бедняги кожу. Я присоединился и тоже стал втирать сок с не меньшим усердием. Бедный старик жевал траву так долго, что у него устали челюсти и прекратилось выделение слюны. Зеленоватый сок разливался по телу Сириля, и его грудь стала заметно подниматься и опускаться. Можно было перевести дух — наконец-то наметилось явное улучшение.

Желая помочь «санитару», я взял горсть травы и стал энергично жевать. И едва сдержал крик!.. Каким же адским снадобьем Том собирался излечить несчастного! Кайеннский перец, смешанный с раскаленным углем, — вот что оказалось во рту.

Если паралич не поддастся столь жгучему лекарству, придется отказаться от лечения.

Я решил освежить рот глотком водки, она показалась настойкой просвирника по сравнению с соком травы, которая, как купорос, сожгла мне небо.

Наконец Сириль открыл один глаз, потом второй и слегка пошевелился. Это был хороший симптом. Чтобы ускорить выздоровление, чернокожий лекарь рукояткой револьвера растер на дощечке остаток травы и сделал нечто вроде пластыря, которым покрыл всю пораженную часть тела пострадавшего. Затем Том попросил у меня сигарету, прикурил, сел, как факир, на корточки, и забормотал непонятные слова.

— Ну, дружище, что скажешь? Ему лучше?

— Лучше будет, когда снимешь.

— Тогда давай снимем эту траву.

— Нет еще.

— Когда же?

— Скоро.

Я успокоил встревоженных людей, ожидавших хоть слова надежды, и через четверть часа помог Тому отлепить пластырь, от которого уже вопил и метался как безумный наш паралитик.

Тело моего названого брата стало красным, как у вареного рака. Но до чего же отрадно было видеть эту красноту! Он попытался встать, но приподнялся лишь наполовину.

— Друг, — ласково прошептал Том и протянул волшебное зелье. — Ты ешь…

— Слышишь? Том говорит, чтобы ты жевал. Давай-ка быстрее!

— Э-хе-хе…

— Ничего. Жуй, скорее поправишься.

— Я… хочу… одеться.

Подобное возвращение стыдливости, выраженное прерывающимся голосом, заставило меня улыбнуться. Мы выполнили его просьбу и, взяв под руки с двух сторон, отвели к тому месту, где расположились наши все еще обеспокоенные друзья.

— Ты себя лучше чувствуешь?

— Конечно. Только ноги еще слабые. Но что это за чертовщина, которую я жую? — спросил он более твердым голосом. — Похожа на щавель…

— Как? У тебя не горит во рту?

— Нет. А почему должно гореть?

— Ну тогда жуй.

Рассматриваю это растение — оказывается, оно совсем другое и похоже на обыкновенную кислицу. Его листья шириной в четыре и длиной в сорок сантиметров покрыты красными, как кровь, прожилками. Сок, выделяемый ими, который я тоже попробовал, чтобы устранить жжение во рту, очевидно, хорошее нейтрализующее средство от ужасной травы.

Благодаря старому лекарю Сириль уже на ногах. Он выразил признательность своему спасителю, сперва так крепко пожав Тому руку, что у эскулапа хрустнули кости, а затем, поскольку ничего не делал наполовину, подарил славному малому свои серебряные часы, на которые туземец давно поглядывал с восхищением. С этого момента часы-луковица моего босеронца повисли на шее у австралийца рядом с амулетом[93] из зеленых камней, подобно платиновому медальону на шее модницы.

Отныне эти двое подружились на всю жизнь.

Мы проделали всего несколько километров от места злосчастного инцидента, как вид леса (если так можно назвать поистине неправдоподобное скопление буйной растительности) изменился. Исчезли деревья с резными листьями, словно пронизанными медными или цинковыми прожилками; восхитительный ручеек зажурчал среди цветов. Нас манила прохладная тень.

— Ура, друзья! — вскричал майор, переводя лошадь в галоп. — Два дня отдыха в этом местечке не помешают, не правда ли?

Наш старый друг скакал метров на двадцать впереди, и все пришпорили коней, чтобы как можно скорей выбраться из пекла.

Когда Харви пересекал последние метры раскаленной местности, спеша укрыться в столь желанной тени, его кобыла слегка задела боком огромный эвкалипт. Нам показалось, что от дерева отвалился кусок коры и упал позади седла. Вдруг животное подпрыгнуло, словно обезумев, и менее опытный наездник, чем майор, несомненно бы свалился. Потом лошадь встала на дыбы, начала лягаться и брыкаться, а затем помчалась как стрела. Грива ее развевалась, она жалобно ржала, словно от сильной боли.

— Вперед, господа! — скомандовал лейтенант Робартс. — Случилось что-то необычайное. Поспешим, не жалейте коней!

С десяток наездников вознамерились помчаться вдогонку.

— Нет, господа, оставайтесь, не надо всем. Месье Б., вы со мной, и вы тоже, Ричард! Том, следуй за нами, хорошо? Вперед!

— Бедный мастер Блек! — проворчал Том, поглаживая своего скакуна. Он не без основания опасался мчаться на нем с такой бешеной скоростью.

Мы летели как ласточки за лошадью, которая неслась, закусив удила. Всадник уже не мог ничего с ней поделать.

— Если бы всадить взбесившейся гнедой пулю в круп, — произнес Робартс, человек редкого хладнокровия и необычайно меткий стрелок, — она бы сбавила скорость.

— Ни в коем случае не делайте этого, — возразил я. — Конечно, я не боюсь, что вы раните майора, но при таком аллюре, если лошадь упадет, всадник погибнет.

Прошло четверть часа. Расстояние между нами и майором, составлявшее метров триста, значительно уменьшилось. Его кобыла, совершений измученная, начала хрипеть; прерывистое дыхание вырывалось из раздутых ноздрей. Скоро замотав головой из стороны в сторону, она два или три раза споткнулась и тяжело повалилась на бок.

Старый офицер, служивший в Индии, безупречный наездник, оказался на ногах благодаря тому, что некогда занимался вольтижировкой[94].

— Слава Богу, мой друг! У вас все в порядке?

— У меня — да. Но я не знаю, что творится с этой тварью — она словно взбесилась!

Когда мы спешились, безумица сделала отчаянное усилие, чтобы подняться и снова попытаться бежать, но наездник сумел удержать повод в своей железной руке, заставив ее лежать на месте.

Тут мы увидели то, что вызвало сей сумасшедший бег. На крупе, растянувшись и спустившись по бокам, находилось страшное безымянное нечто — шероховатое и дряблое одновременно, напоминавшее грязно-коричневый вздутый нарост. Оно сжимало несчастную и, казалось, составляло единое целое с ее окровавленной кожей.

— Какое жуткое животное! — прокомментировал я с отвращением. — Никогда не видел ничего более мерзкого.

— Вай ненд, — спокойно сказал Том, выхватывая длинный нож из ножен. — А, ты ешь лошадиную кровь! Погоди!

Слова австралийца не расходились с делом. Славный старый абориген разрезал во всю длину безымянную «вещь», и ее плоть, вязкая и дряблая, заскрипела под стальным лезвием. Обнажилось нутро, полное крови, как у насосавшейся пиявки. Несколько секунд спустя это «нечто» комком грязного белья упало на землю.

Лошадь, вскоре успокоившись, повернула умную голову к своему спасителю, а потом попыталась зализать свои бока, по которым сочилась кровь из более чем сорока маленьких отверстий.

Пока Том обмывал свежей водой ранки скакуна, мы с легко объяснимым любопытством рассматривали нелепое создание, бившееся в последних судорогах.

Существо это, шероховатое, как кора эвкалипта, имело примерно семьдесят сантиметров в длину, двадцать в ширину, восемь в толщину и сужалось к концам. У него не было ни головы, ни глаз.

Я перевернул его ногой, и мы увидели живот, страшный и отвратительный.

Расположенные в три ряда семьдесят пять или восемьдесят отверстий, напоминающих присоски осьминога, расширялись, образуя, как у пиявки, ряд карманов. И действительно, это была живая кровососная банка.

Том, наш опытный профессор по местной фауне и флоре, объяснил, что вай ненд обычно обитает в углублениях стволов и там ожидает свою добычу, о появлении которой его предупреждают несколько высокочувствительных волосков, — единственный орган осязания, которым он обладает.

Занимается этот вампир тем, что сосет сок молодых деревьев, кровь животных с редкой шерстью, лягушек, ужей и голых аборигенов, которых застигает врасплох, впиваясь в них с такой силой, что только смерть может заставить его покинуть свою жертву.

После маленькой лекции аборигена мы вернулись во временный лагерь, где остальные участники экспедиции уже волновались по поводу нашего долгого отсутствия. Два столь ужасных потрясения в одно утро, это уже чересчур, особенно для путешествующих в Австралии, не таящей, казалось, в себе особенных опасностей.

МакКроули курил сигару, растянувшись в тени исполинской софоры, опустившей ветви почти до земли, наслаждаясь тенью как сибарит[95].

— У нас нет никакой свежей пищи, — произнес он жалобно. Моральные переживания никогда не отражались на его аппетите.

— Не беспокойтесь, дорогой лейтенант, — заметил я. — Вам же обещали зажарить на завтрак одного из красивых голубых ара, таких жирненьких и вкусно пахнущих…

— Пожалуйста, прекратите эти гастрономические описания, — взмолился с комичным отчаянием чревоугодник.

— Кстати, Робартс, посмотрите, как Том отечески выхаживает «мастера коня», в которого вы хотели пустить пулю.

— Погодите, у меня идея.

— Говорите, дружище!

— Мне жаль МакКроули. Без подходящего жаркого день для него потерян…

— А… я угадал: вы хотите раздобыть длиннохвостого попугая-ара.

— Именно.

— Робартс, — возликовал МакКроули, — ваша дружба для меня — величайшее благо. Благодарю вас, я согласен потерпеть, а пока посплю немного…

— Нет, нет, вы пойдете со мной. Я хочу подстрелить для вас одну из заманчивых птиц, разворковавшихся там, на высоте ста двадцати метров.

— Ну так и стреляйте, дружище!

— Однако я хочу продемонстрировать свою меткость, и мне будет приятно видеть ваше восхищение.

Лейтенант нехотя поднялся, надел парусиновую каскетку с надзатыльником, чтобы не обжечь шею на солнцепеке, и присоединился к нам.

Робартс захватил свой карабин, стреляя из которого в тире показывал чудеса.

— Не иначе как вы решили удивить компанию чем-то из ряда вон выходящим, мой друг!

— Это уж точно, — вставил Сириль, плетущийся сзади, подволакивая ногу. — Чтобы сбить сидящую так высоко птицу, нужно быть воистину очень ловким и метким.

— Вы преувеличиваете, но через шесть секунд птица упадет на землю.

— Вполне возможно, ведь вы так лихо стреляете, лейтенант! — Сириль говорил с искренним восхищением.

Тем временем Робартс, выставив вперед левую ногу, медленно поднял карабин. Через две секунды из ствола вылетел белый дымок и прозвучал резкий звук выстрела, сопроводившийся свистом. Попугаи испуганно разлетелись, и только один, вцепившись лапкой в ветку и отчаянно крича, продержался мгновение на макушке дерева, а потом оторвался от своей опоры и стал медленно падать, распластав крылья.

— Браво! — воскликнул я с энтузиазмом.

— Блестяще! — одобрил выстрел Сириль без тени зависти.

— Все-таки я поем мяса ары!..

Бедный МакКроули! Между выстрелом и поджариванием дичи на вертеле пролегла целая пропасть!

Птица не упала на землю. Летя вниз, она опустилась на большой лист приятного светло-зеленого цвета, шириной в шестьдесят сантиметров, толстый, мясистый, резной до половины длины. Вдруг при соприкосновении эти резные зубчики стали словно щупальца сжимать попугая, и он, будто запрятанный в темницу, исчез из-под носа у разочарованного гурмана.

Все расхохотались.

— Придется вам все-таки довольствоваться сушеным мясом: во второй повозке его запасы еще не тронуты.

— Давайте подождем, может, он еще упадет.

— Если угодно, стерегите его. Что до нас, то мы пойдем завтракать. Пока!

— Прошу вас, подождите пять минут! Признайте, что мы наблюдали нечто весьма любопытное. А вы, месье Б., как ученый-натуралист не упустите возможности расширить свои познания.

— Да, это поистине удивительно, — кивнул я, польщенный, что меня назвали ученым. — Прямо-таки тайна какая-то…

— …к которой я сейчас подберу ключ, — подхватил МакКроули. — В конце концов, не съест же меня этот лист.

— Лейтенант, лейтенант, — предостерег испуганно Сириль, — не трогайте его! Боюсь, нас может постигнуть то же несчастье, что и меня.

— Дружище, не волнуйтесь, я только дотронусь, а там посмотрим.

МакКроули храбро положил сжатый кулак на самую середину сети прожилок листа, лучики которого, искрясь на солнце, были раскрыты как веер. Мы увидели, как явление, которым сопровождалось поглощение ары, повторилось: зубчики листа обхватили кулак МакКроули и сжали его.

— Хм, любопытно… — произнес исследователь, не моргнув глазом. — Такое впечатление, что на мне слишком тесная перчатка… Однако никакой боли… Вот жмет сильнее… Черт! Рука онемела!

— Ради Бога. — Я не на шутку встревожился. — Достаточно для эксперимента, прошу вас.

— Да будет вам, дуржище. Еще немножко терпения: мы проделываем физиологический опыт. Когда настанет время, прошу вас срезать ножом этот проклятый лист, сжимающий руку словно клещами. Странно… Такое ощущение, будто жжет горчичник… Стало по-настоящему больно… Кажется, миллион раскаленных иголок впился в кулак… Хватит! Срезайте!..

Я моментально отсек лист. Полминуты спустя он отпал от руки экспериментатора. Она необычайно распухла и приобрела мертвенно-бледный цвет, вены вздулись и стали похожи на веревки… Крошечные капельки медленно сочившейся крови, или скорее сукровицы, позволили определить в растении присутствие жидкости, расстраивающей функционирование организма, подобно соку дрозеры ротундифолии, изучавшейся знаменитым Дарвином[96] и обладавшей свойствами, делавшими его схожим с животными.

Мы стали внимательно рассматривать странное дерево. Оно гораздо ниже своих соседей, по высоте не превосходит полутора — трех метров, не имеет ствола в обычном понимании. Ветви, на которых распускаются похожие на георгины цветы, не уступающие по размеру кочану капусты, образуют концентрические круги, располагающиеся друг от друга на равном расстоянии. На верхушке они соединяются конусом, увенчанным букетом. Листья резные, как у веерной пальмы, но толстые, как у алоэ, имеют множество маленьких коротеньких трубочек, похожих на волоски щетки. В отверстии каждой трубочки сверкает, подобно опалу, крошечная капелька.

— МакКроули, — сказал я после завтрака, — исследовав этот уникальный образец растительного мира, делаю вывод, что дерево съест нашу птицу.

— Уверен, так и произойдет, — согласился он. — В следующий раз Робартсу следует лучше выбирать свою цель. Впрочем, и эксперимент, проделанный нами, тоже научит кое-чему.

Предположение подтвердилось. На следующее утро лист принял свой первоначальный вид, а на земле мы обнаружили скелет ары, с несколькими прилипшими перьями.

— Ну и страна! — пробормотал Сириль. — В ней и пиявки метровой величины, что запросто высасывают кровь из лошади, и деревья, способные без труда убить человека, и листья, пожирающие птиц величиной с курицу.

Ей-богу, чудная у тебя страна, старина Том!

ГЛАВА 7

Гроза в каменной пустыне. — Запертые в ущелье. — Саперы и минеры. — Отравленный источник. — Токсикология[97] — офтальмология[98]. — Ночная атака. — Похищение, — Съедят ли их?

Внезапно, безо всякого перехода, без малейшего изменения характера местности, мы очутились перед знаменитой каменистой пустыней. Последние деревья, едва достигающие десяти метров, словно монастырской стеной отгораживали колоссальное пространство, где были повсюду разбросаны валуны всевозможных форм и размеров. До самого горизонта тянулась покрытая камнями территория, лишенная всякой растительности. Ее почва — мелкий песок, сухой и белый, — отражала солнечные лучи с такой же интенсивностью, что и солончаковая корка бесплодной земли в Тунисе[99]. И хотя накануне разведчики, постоянно высылавшиеся вперед, предупредили нас об этом геологическом феномене, мы были не просто удивлены, а буквально потрясены увиденным.

Ничто не говорило о том, что эти камни вулканического происхождения. Создавалось впечатление, они просто свалились с неба или, если рассуждать более рационально, занесены сюда в ледниковый период перемещением масс снега и льда, наподобие морен Швейцарии. По последним опубликованным сведениям Географического общества Мельбурна, каменистая пустыня имеет не менее пятидесяти километров в ширину и около ста шестидесяти в длину.

Наши странствия через каменные нагромождения, словно воздвигнутые почти в самом центре континента какой-то злобной волшебницей, растянулись на три дня. Емкости с водой еще полны, но все равно скупо распределяем ее между людьми и животными. Запас травы, заблаговременно сделанный на последних зеленых лугах, каждая лошадь несет на своей спине.

Приходится прилагать значительные усилия, чтобы расчистить путь. Вот кто-то воюет с помощью лома с булыжником весом в тонну, тщетно пытаясь его сдвинуть. Потом берется за домкрат — напрасные усилия. Приходится использовать полдюжины лошадей и канат. Чистокровки напрягают свои мощные мускулы так, что трещат кости! И наконец глыба выползает из углубления, переворачивается два или три раза: путь свободен. А через сто метров все начинается сначала. И это при изнурительной жаре, когда камни настолько раскалены лучами солнца, что к ним невозможно притронуться.

Ночь — такая же жаркая, как день, ибо пустыня отдает накопившееся тепло, и всем нам приходится получать слишком большую часть этого дара.

О Боже, дай выбраться из этого ада!

…Продвигаемся вперед, и я надеюсь, что завтра, вероятно, доберемся до свежей воды, которая покажется божественным нектаром в сравнении с той, что пьем сейчас — жидкость нагрелась до такой температуры, что еще чуть-чуть, и можно будет заваривать чай, не кипятя ее.

Сегодня утром герр Шеффер ускакал на разведку со своими соотечественниками. Они возвращаются в полдень с радостными лицами, сообщая: камни, разбросанные впереди на раскаленном песке, еще крупнее, но зато более редки, между ними есть нечто вроде дороги, по которой караван пройдет без особых усилий.

Можете себе представить, с каким восторгом восприняли мы эту новость!

Действительно, пора выходить из этого пекла, потому что запасов воды и фуража[100] осталось всего на полдня. Совершенно необходимо накормить и напоить лошадей, иначе не выбраться…

Вдруг мрачная туча заволакивает солнце. Тотчас темнеет — чудовищные облака покрывают все небо: черные, с синевой, окаймленные зловещими ободками цвета меди!.. Это — буря, застигшая нас совершенно неожиданно, стремительная, как мощный взрыв упавшего астероида.

Мы находимся в узком каменистом проходе, где повозки могут продвигаться только гуськом; направо и налево — булыжники по три-четыре метра в диаметре, касающиеся один другого и образующие подобие стены…

Караван останавливается. Как раз вовремя! Молния прочерчивает черное небо с востока на запад, и раздается удар грома словно какой-то сигнал.

Через две секунды нам кажется, будто некий титан сгреб в руку все грозы двух полушарий и сбросил их на наши головы. Уже не отдельные молнии рассекают тучи, а миллионы их вспыхивают в секунду, без малейшего перерыва. Одновременный залп множества артиллерийских орудий — просто невинный хлопок петарды[101] по сравнению с оглушительным небесным грохотом.

Лошади оцепенели от страха. Они дрожат, склонив головы. Наши лица смертельно бледны и как бы фосфоресцируют, освещенные дьявольским светом. Кажется, земля под ногами заколебалась. Неужели почудилось? Трудно разобраться в ощущениях: мы ослеплены и оглушены.

Но вот все сомнения исчезли: эта атмосферная конвульсия невиданной силы передается недрам. Нас сбивает с ног. Подняться удалось не сразу, ибо землетрясение длилось полминуты.

Едва успели прийти в себя, как ураган вступает в новую фазу. Представьте ливень, мгновенно затопляющий местность, когда почва буквально уходит из-под ног, и вы поймете, сколько воды внезапно обрушилось на лагерь. К счастью, мы находимся на возвышенном месте, в противном случае наверняка погибли бы под водной толщей.

Ураган длится всего одну минуту. Страшное проявление гнева капризного существа, именуемого природой Австралии, прекращается столь же внезапно, как началось. Смолкают раскаты грома, гаснут молнии, рассеиваются тучи, и снова светит солнце…

С радостью встречаем появление дневного светила, поскольку промокли до нитки. Но температура быстро достигает сорока пяти градусов — и одежда моментально просыхает.

Караван вновь трогается в путь, проходит пятьсот — шестьсот метров, и тут в голове колонны раздаются возгласы разочарования. Движение снова прекращается. Что еще случилось?

Робартс, которому не терпится узнать причину остановки, забирается на брезентовый верх повозки, движущейся впереди.

— Ну что там?

— Беда! Дальше дороги нет!

— Как — нет дороги?

— Путь преграждает скала, огромная, как дом. Надо поворачивать обратно.

— Обратно? — переспрашивает сэр Харви. — Легко сказать. Как вы хотите повернуть здесь повозки?

Наши повозки едва не касаются бортами скал слева и справа.

— Дьявол! Мы — в ловушке!

Вдруг появляется высокий канадец, пролезший на четвереньках под экипажами. Он — разведчик.

— Что там такое, Френсис? — Сэр Рид заметно встревожен.

— Мэтр, именно по этой дороге мы прошли утром, но в результате землетрясения произошли сдвиги почвы. Какое несчастье! Лес находится менее чем в двух лье отсюда, и гам есть чистый источник.

— Что вы предлагаете?

— Надо отойти назад.

— Но как это сделать?

— Дышло каждой телеги держится на двух чеках. Я вытащу их и прикреплю его сзади. Распряженные лошади смогут тогда развернуться. Мы вновь их запряжем и запросто вытащим повозки из тупика.

— Браво! — вскричали все хором, услышав такой простой план.

— Благодарю вас, Френсис, — пожал ему руку скваттер. — Ступайте, мой друг, и быстро принимайтесь за работу.

После часа лихорадочного нетерпения трогаемся уже во главе каравана, не ускоряя аллюр лошадей, которые с таким же нетерпением стремятся поскорее выйти из каменистой пустыни. Пройдя менее километра, обнаруживаем место, где можно повернуть направо или налево и наконец выбраться из ловушки, в которой оказались все двадцать человек и сто двадцать лошадей. Радостно обсуждаем перспективу достичь водных источников, свежей травы и деревьев, пусть даже не отбрасывающих тени.

Мисс Мери идет пешком, опираясь на руку своего брата Эдварда, одаряя всех улыбкой. Сириль подошел к Келли, которая не в силах скрыть своей симпатии к моему товарищу. Они оживленно беседуют, и я улавливаю обрывки фраз.

— Ну, конечно, месье… уверяю вас! Об этом знает каждый в Англии…

— О нет, мадемуазель, поверьте, французы не едят это, а только лягушек. То, о чем вы говорите, не водится в наших реках. Не правда ли, месье?

Улыбаюсь, но не отвечаю, предоставив товарищу без помех читать лекцию об амфибиях насмешливой ирландке.

— Эдвард, — обратилась мисс Мери к своему брату, — я надеюсь застать отца живым. Бедный папочка, как он должен страдать!

— Да, милая Мери, мы его разыщем, я тоже надеюсь. Провидение не оставит его своей милостью!

Трогает эта привязанность детей, не ослабевающая перед лицом трудностей. Их надежда порождена твердой верой, заслуживающей благополучного исхода.

— Стоп! — разносится внезапно громкий возглас впереди. И волнение сразу охватывает всех путешественников, которые немедленно останавливаются.

— Мы не можем пройти дальше! — продолжает тот же голос, звучащий, как горн. — Дорога перерезана рвом глубиной более тридцати метров!

Услышав эту новость, дрогнули даже самые мужественные. Мне хочется увидеть, что же там, впереди.

Подхожу к обрыву. Все верно — никаких преувеличений. Ров шириной пятнадцать и глубиной тридцать метров круто уходит вниз. Перебраться через него совершенно невозможно. Некоторые скалы разрушены бурей, достигшей здесь, несомненно, максимальной силы. Находись мы тут во время урагана, молнии превратили бы в прах всех нас, наших животных и багаж. Что же касается самой расщелины, то она, конечно, последствие землетрясения.

Положение становится ужасным. Запас воды, несмотря на крайнюю экономию, исчерпан. Арабские чистокровки держались долго, но если остаться в этой раскаленной печи еще на двадцать четыре часа, менее выносливые из них погибнут. И тогда мы пропали!

Что делать? Как поступить? К счастью, перед лицом опасности энергия каждого не только не ослабевает, но, наоборот, возрастает. Это не первый опасный отрезок пути и, вероятно, далеко не последний.

Канадец, человек, кажется, весьма изобретательный, предлагает взобраться на повозку, перебраться с нее на одну из наименее отвесных скал и спуститься с другой стороны. Затем подрыть скалу, собрать все силы и опрокинуть ее в ров, создав таким образом нечто вроде моста.

План принят. Приступаем к реализации его первой части. Однако не успел один из путешественников добраться до вершины глыбы, как тут же прижался к ней животом и поспешно сполз вниз, крикнув:

— Аборигены!

Хорошо, что он ретировался так быстро! Более пятидесяти туземных копий, одновременно ударив в то место, где только что находился скалолаз, отлетели от базальта и упали к его ногам, не причиняя вреда.

Аборигены! Неужели наши недавние гости, решившие после обильного угощения, что белые люди настолько добры, что с удовольствием дадут поджарить и… себя самих?! Вот приблизились две отвратительно гримасничающие физиономии. Ну что ж, тем хуже для них! Бах! Бах! — раздаются выстрелы, и лица исчезают. Туземцы долго вопят, потом наступает тишина.

Что же будет дальше? Положение осложняется. Никто не желает быть наколотым на вертел или погибнуть от жажды. Надо действовать! Половина нас с оружием на изготовку будет нести охрану, остальные займутся подкопом.

План канадца — единственно реальный. Однако присутствие каннибалов значительно его осложняет. Но наши мужчины — храбрые люди, они намерены взять в руки заступы и мотыги, держа рядом ружья и револьверы, дабы в случае чего мгновенно отправить к праотцам любителей белой плоти. Бесстрастные, но благоразумные англичане изготавливают подобие вил, наматывают на них брезент и ставят перед собой. Эта преграда достаточна для того, чтобы не пропустить стрелы с красными перьями, а также гудящие бумеранги.

Стоим на камнях, рядом с нашими «саперами», готовые их защищать. Враги находятся невдалеке, вращают глазами и беспрестанно орут во всю глотку. Господи! Что за уродцы! Они более отталкивающи, чем страшны.

Ей-богу, это те самые людоеды, с которыми мы встретились совсем недавно! У одного на голове красный колпак, который кто-то из поселенцев обменял на бумеранг. У многих вокруг грязных тел повязаны платки и куски материи.

Нас разделяет тридцать метров, австралийцы готовятся к атаке. Красный колпак, несомненно, на голове вождя: именно счастливый обладатель этого украшения командует нападающими.

Внимание! Звучат шесть выстрелов. О! Ситуация меняется. С полдюжины каннибалов кубарем летят среди камней и корчатся в судорогах.

Тут же все остальные, а их более двухсот, рассыпаются в стороны и благоразумно прячутся. Наши «саперы» хладнокровно спускаются с помощью веревок в вырытую яму и продолжают копать под основанием скалы. Их десять человек, почва рыхлая, и дело продвигается быстро, так что о противнике на время даже забываем. Но вот он начинает шевелиться, правда, очень осторожно. И когда кто-то из дикарей высовывается, его тут же встречает пуля.

Проходят часы. «Саперы» удваивают усилия, пот струится по телам. Однако ни один не жалуется, не думает об отдыхе. Что касается нас, то продолжаем следить за аборигенами. Стволы ружей жгут руки, камни, на которых стоим, поджаривают ноги. Но покинуть свой пост нельзя даже на минуту: туземцы начеку и нужно то и дело напоминать им пулей, что лучше оставаться на месте.

Три часа пополудни. Чтобы не умереть от жажды, необходимо выбраться отсюда до наступления ночи. Все дышат порывисто. Кое-кто решил смочить рот капелькой коньяка, но от этого становится только хуже. Состояние наших бедных животных плачевное. Хватит ли у них сил вытащить нас отсюда?

Не сдавайтесь, храбрые «саперы»! Еще немного поработайте заступом, и подкоп будет закончен.

Осаждающие, видя безуспешность своих атак и понимая, что благодаря бдительности мы одерживаем верх, затихают.

Наконец-то! Подкоп вырыт. Работавшие выбираются из него один за другим. Теперь остается лишь, объединив усилия, сбросить глыбу в ров.

Ободряющие возгласы, рычаги, ломы, деревянные колья — все, что может помочь, пущено вход, — но скала недвижима. Мы в отчаянии.

Измученные, едва переводя дыхание, с расцарапанными руками, уставшие до предела, признаем свое бессилие.

Неужели такая огромная работа оказалась бесполезной и весь труд пропал задаром? Нет, мы не сдадимся. Если наши руки слишком слабы, чтобы исполнить задуманное, прибегнем к последнему средству.

Бочонок пороха, подложенный под скалу, за одну секунду совершит то, на что потребовался бы месяц мучительных усилий. Мина готова. Шнур протянут: на то, чтобы огонь дошел до нее, нужно пять минут.

Робартс просит, чтобы ему оказали честь и позволили высечь искру…

Раздается оглушительный взрыв, и густой столб дыма вырывается из-под скалы. Все, как один, бросаемся вперед.

Ура! Разлом перекрыт. Спасены! Да будет благословенна тень почтенного Роджера Бэкона![102]

Измученные путешественники покидают наконец это гибельное место, выстроившись в полном порядке, так сказать, повзводно, ибо теперь, когда туземцы следуют за нами по пятам, нельзя, чтобы хоть один человек отстал от плотно сомкнувшегося каравана.

Лошади почуяли близость травы. В воздухе потянуло влагой, и они ускоряют ход, так что мы едва поспеваем за ними. Бедные мои собаки, их пасти в пене, бессильно висят языки.

Вот наконец благословенный лес!

Каменистая пустыня пройдена. Ступаем на траву. Здесь тень, здесь вода! Преследователи исчезли. И все же надо смотреть в оба и удвоить бдительность.

Источник имеет в ширину около четырех метров. Он глубок, вода в нем свежая и прозрачная. Берега покрыты цветами. Травянистый покров тянется сколько видит глаз.

Все пьют воду с наслаждением, маленькими глотками, долго ее потягивая, как дегустаторы, пробующие волшебный ликер, от которого нельзя оторваться. Надо было испытать пытку жаждой, худшую, чем голод, когда язык не двигается и висит как сухая пакля, чтобы оценить благо глотка воды!

Какое блаженство ощущать, как влага попадает в сжавшийся желудок и возрождает организм, усиливает циркуляцию крови.

Однако такое водное опьянение может оказаться роковым, и надо сдержать исступленность, вполне, впрочем, понятную, — ее проявляют даже самые благоразумные. Лично я выпил лишь несколько глотков кофе, случайно оставшихся во фляге, и пожевал лист эвкалипта, потому что некогда в Индии чуть не умер, когда после длительной жажды напился холодной воды в жуткую жару. Мой героизм объясняется страхом перед болями в желудке.

Том, настоящий туземец, кажется, не испытывает ни голода, ни жажды.

Животных напоили и щедро омыли водой. Я, между тем, собираюсь медленно, как гурман, насладиться мелкими глотками воды. И в момент, когда наклоняюсь над источником, чтобы попить в охотку, меня останавливает громкий крик.

Мисс Мери, бледная, испуганная, с расширенными зрачками, падает на землю и издает сдавленные крики. Майора, МакКроули и Робартса тоже охватывает какое-то недомогание. Они бегут, не разбирая дороги, натыкаются на деревья и вопят как сумасшедшие. Страшные гримасы искажают их лица. Они закрывают руками глаза от света, который, видимо, причиняет им невыносимую боль.

— Мисс, что с вами? — спрашиваю с тревогой.

— Мне больно, — шепчет бедная девушка прерывающимся голосом. — У меня горит в груди. Болят глаза. Дядя! Дик! Эдвард! На помощь!

Молодые люди и старик, находящиеся в странном оцепенении, разражаются нелепым смехом.

Часть путешественников, кажется, пала жертвой той же непонятной болезни. Не иначе, как я попал в сумасшедший дом. Или сам сошел с ума?

Верховые и тягловые лошади тоже вскоре начинают беситься, еще больше усиливая сумятицу.

Подбегаю к друзьям. Робартс хватает руками воздух, как эпилептик, потом падает ничком, скребет землю руками и ногами, а затем теряет сознание.

Сириль, мой бедный Сириль, душераздирающим голосом взывает ко мне:

— Брат! Я сошел с ума. У меня горит в желудке. Ничего не вижу. О Боже, умираю!

— Не покидайте меня, месье Б… — жалобно стонет мисс Мери.

Стараюсь не терять присутствия духа, хотя сердце сжимается от ужаса.

— Том, скорее к своему хозяину!

— Да, друг, бедный мастер! Я идет.

Мисс Мери теряет сознание, ее челюсти сжимаются, глаза закрыты. Приподнимаю одно веко и отшатываюсь, потрясенный. Зрачок расширен, по меньшей мере, в три раза против обычного. Радужная оболочка настолько сократилась, что остался едва заметный круглый ободок.

Подхожу к Сирилю, к Робартсу, к другим больным: у всех тот же симптом — одинаково расширенные зрачки.

Меня осеняет: они отравились. Безумие, сопровождающееся бредом, конвульсиями, болями в животе, светобоязнью может быть вызвано только одним растением — белладонной. Несчастные пропали, если я не найду противоядия. Но почему только Том и я избежали отравления?

— Том, — говорю аборигену, показывая на стебли белладонны, которая произрастает здесь в большом количестве, — ты видишь маленькие красные плоды на этом растении? Никто не ел их, эти ягоды?

— Нет! Нет! — Том вдруг спохватывается. — А… моя знает, — восклицает он в ярости.

И тут же, словно сам обезумев, бросается в источник, тянется к его середине и опускает руку в воду.

…Кажется, что сердце перестало биться. Ах! Перевожу дыхание. Том поднимает голову, протягиваю ему руку и помогаю подняться.

— Видишь, друг! — говорит он, весь промокший, бросая к моим ногам пребольшой пучок травянистого растения, из раздавленных листьев и маленьких плодов которого сочится зеленоватая жидкость. — Погоди! — Том вновь склоняется над источником и вытаскивает еще одну охапку этого растения. Он с успехом повторяет операцию и в третий, и в четвертый раз.

Все понятно. Аборигены, не сумев одолеть нас силой, отравили источник, бросив в него огромное количество стеблей и листьев дурмана и белладонны, которые придавили на дне камнями. Это один из их обычных способов погубить белых без всякой для себя опасности.

Нельзя терять ни секунды! Уже семь вечера, через два часа стемнеет. Дикари, без сомнения, нападут на нас, полагая, что все отравлены.

Бедные больные в отчаянном состоянии. Они просят воды, и мне приходится применять силу, чтобы помешать им пить из смертоносного источника.

Не решаюсь послать Тома на поиски воды, но в это время ко мне, едва волоча ноги, подходит один из поселенцев.

— Месье, — говорит он. — Мы поищем другой источник, но пока все же сможем напиться. Видите группу деревьев в двадцати шагах отсюда?

— Да, это эвкалипты.

— Надо подрезать корень, и из него потечет струйкой свежий сок.

Похоже, несчастный бредит. Он заметил мое удивление.

— Не сомневайтесь, месье, я уже чувствую себя лучше. Мне и раньше случалось пользоваться этим приемом. Сок эвкалипта много раз спасал жизнь умирающим от жажды и вылечивал тех, кто пил из источника, отравленного аборигенами. Пойдемте со мной.

Он оказался прав: уже несколько его товарищей, лежа плашмя на траве, прижимались губами к корням, ожидая, пока потечет, как из крана, живительная влага.

Я в свою очередь, надрезав охотничьим ножом один из стволов, пью необыкновенную жидкость и испытываю истинное наслаждение. Все с нетерпением устремляются к драгоценным деревьям и большими глотками утоляют мучительную жажду.

Через час, то ли от благотворного действия сока эвкалипта, являющегося на Австралийском континенте универсальным средством от всех болезней, то ли по какой другой причине, мне неизвестной, общее состояние путешественников улучшается. Однако на многих напала страшная сонливость. Никто из отравившихся не в состоянии избавиться от нее. Полагаю, что они спасены, но пройдет еще много дней, пока все окончательно выздоровеют.

Лошади щиплют траву и тоже как будто чувствуют себя лучше.

Но это слабое утешение. Чувствую близость туземцев. Поэтому необходимо встряхнуть моих товарищей, ведь только я и старый абориген не были отравлены. И если все заснут, то проснутся ли завтра? Вряд ли сок эвкалипта может послужить лекарством от ядовитых пасленовых. Нужно еще что-то.

Лихорадочно ищу выход. Машинально подбрасываю ногой охапку растений, вытащенных Томом из источника. Тонкая лиана стягивает их как крепкий и прочный шнурок. На ней на определенном расстоянии друг от друга плоды величиной с большой палец, напоминающие фасоль, бархатистые, коричневого цвета. Они кажутся мне знакомыми.

Неужели такое возможно? Ну, конечно, это калабарские бобы, противоядие от белладонны. Вспоминаю эксперименты, проводившиеся в больницах Парижа и во французском коллеже. С помощью атропина, являвшегося алкалоидом белладонны, расширяли зрачок пациента, капнув ему раствор в глаз. Потом профессор, убедившись, что должный эффект достигнут, закапывал в глаз калабарин — алкалоид калабарских бобов. Тотчас зрачок принимал нормальный размер, и произведенное ранее действие нейтрализовывалось.

Мысль эта промелькнула в мозгу подобно лучу света. Теперь я знаю, как спасти друзей. Калабарские бобы — сильный яд, но организм путешественников, пропитанный белладонной, без труда перенесет его, и нет сомнения, произойдет нейтрализация действия отравы.

Но по какой счастливой случайности, ниспосланной провидением, аборигены вздумали связать охапки белладонны растением, которое единственное может спасти несчастных? Причина, по-видимому, очень простая: эти лианы прочны, а поскольку других стеблей такого рода здесь не произрастает, дикари воспользовались ими, ибо шпагат или шнур — редкость на равнине Бюиссон.

И действительно, эти лианы обвивают окружающие нас деревья, но поначалу, охваченный волнением, я их просто не приметил.

Нескольких минут оказалось достаточно, чтобы собрать необходимое количество бобов, и Том, служащий сегодня у меня ассистентом, кладет их в котелок, превращенный в ступку. Затем идет к эвкалипту за соком из корня, не забывая в конце залепить надрез горшечной глиной — иначе дерево может погибнуть, — и с торжествующим видом возвращается с драгоценным лекарством.

Не без опаски даю первую ложку противоядия поселенцу, объяснившему свойства эвкалипта. Вообще это здоровенный детина с луженой глоткой, но все же надо и его подлечить. Он пьет и делает ужасную гримасу. Бедолагу буквально трясет. С нетерпением жду, когда подействует лекарство. Оно оказывается чудотворным! Всего пять минут спустя пострадавший успокаивается, лучше различает предметы, и свет уже не так раздражает его глаза.

Ободренный первым успехом, даю лекарство остальным больным, и можете представить мою радость: все пациенты почти сразу приходят в нормальное состояние.

Опасаясь, что это улучшение преходяще, побуждаю их воспользоваться моментом и принять все меры предосторожности, чтобы отразить возможное нападение каннибалов, которые, разумеется, незнакомы со свойствами калабарина и не подозревают о его воздействии на отравленных белладонной.

Теперь можно заняться животными, прибегнув к тому же средству. К сожалению, нет воды, и приходится собирать сок из надрезанных корней. И хотя лес состоит по большей части из эвкалиптов, никто не решается далеко уходить от лагеря, страшась услышать свист летящего копья.

Расставляем повозки в конфигурации креста Святого Андрея[103], чтобы из этого укрытия видеть противника со всех сторон, не боясь нападения с тыла. Оружие — под рукой. Каждый занимает свое место. Часовые, отобранные из наиболее крепких людей, располагаются по углам. Лошадям спутываем ноги, собак привязываем под повозками. Бедные животные еще больны, и я очень боюсь их потерять. Какое-то время они чувствовали себя лучше, но теперь снова начались конвульсии.

Настала ночь. Все забылись в тревожном сне. Я же, охваченный мрачными предчувствиями, не могу заставить себя закрыть глаза. Благотворное действие калабарских бобов на моих друзей очевидно, но отравление было настолько сильным, что вызванная им сонливость еще окончательно не прошла.

Только бы не проявились вновь последствия отравления!

Лекарство оказало волшебное действие на нервный организм мисс Мери. Она впечатлительна, как ребенок, и удивительно хорошо воспринимает снадобье, судя по той терпеливости, с которой пьет отвратительный по вкусу напиток. Ее состояние улучшилось, зрение восстановилось, девушка отчетливо воспринимает все окружающее.

Когда я сказал ей, что причина всеобщего недомогания — отравление источника каннибалами, первые слова, которые у нее вырвались, были мольбой простить их.

— Бедные люди, — сказала Мери. — Их поступки вызваны голодом. Они не имеют ни малейшего представления о гуманности — это несчастные жертвы невежества и нищеты.

— Весьма сожалею, мисс, что не могу разделить ваши иллюзии. А что, если бы вы все умерли? Простить дикарей, отравивших вас для того, чтобы съесть? Достойны ли они большего сожаления, чем волк или тигр, которые растерзывают людей?

— Но, месье, эти несчастные тем не менее — человеческие существа. Надо попытаться их обучить, проповедовать им Евангелие. Я слышала, некоторым миссионерам удавалось с помощью кротости добиться замечательных успехов.

— Возможно, мисс, но сегодня на это у нас нет времени.

— Ну, хорошо. Однако обещайте мне, что, встретив их, не прибегнете к насилию. Если бы вы знали, как я страдаю, когда вижу проливающуюся кровь!

— Если не удастся покончить дело миром, придется защищаться.

— Несомненно, но стреляйте только в крайнем случае.

Подвожу девушку к ее повозке, которая находится в самом центре пересечения креста Святого Андрея. Она укладывается рядом с верной Келли, пожелав мне спокойной ночи. У входа в «спальню» под одним покрывалом по-братски расположились два колосса — Робартс и Сириль. Теперь я спокоен: думаю, любовь восторжествует над недугом.

Десять часов вечера! Под сенью огромных деревьев совсем темно, лишь на небосводе мерцают звезды. Их слабый свет не доходит до нас.

После всех дневных волнений и переживаний я, кажется, засну. Звезды танцуют… Деревья тянутся все выше…

Вдруг огненная вспышка, сопровождаемая звуком выстрела, заставляет меня вскочить… «К оружию!..», «К оружию!..» Посветлело: это отблески ружейных залпов. Тут же раздаются нечеловеческие вопли. Жалобно скулят собаки. Фыркают лошади. До нас доносится зловещее: «Кооо-мооо-хооо-эээ!» Людоеды!

С трудом различаю во тьме плотную группу бесноватых фигур. Несмотря на филантропические[104] советы мисс Мери, стреляю в самую середину толпы.

Вопли дикарей усиливаются. Но наступающие, вначале захваченные врасплох, снова надвигаются всей толпой. Половина путешественников еще спит. Этого я и боялся. Усыпляющее действие наркотика не прошло.

На каждого боеспособного члена экспедиции приходится более чем по двадцати противников!

Какой бой! Десять раз за одну секунду оказываюсь совсем близко к каннибалам. К счастью, наше ничтожное число компенсируется огнестрельным оружием. Кроме того, мы физически сильнее. Это и спасает. Наконец спящих одурманенных людей пробуждает оглушительный шум, поднявшийся вокруг. Они тоже берутся за оружие.

Глаза постепенно привыкают к темноте, и я вижу, что те из нас, кто только что проснулся, не промахнулись ни разу. Можно предположить, что ночью они видят так же ясно, как средь бела дня.

Конечно, аборигенов намного больше нас, и желание завладеть караваном, неслыханным для них богатством, удесятеряет силы противника.

Создается впечатление, что туземцы вырастают буквально из-под земли! Мы уже расстреляли все патроны из револьверов и карабинов и вступаем в рукопашную схватку. Ну что ж! Каждый начинает действовать топором, ножом, прикладом, рукояткой револьвера.

Но так долго продолжаться не может, и нас теснят. А ведь к австралийцам подходят все новые подкрепления.

Битва во тьме, глухие удары по человеческим телам, крики ярости и хрипы умирающих — все это приобретает страшный, фантастический характер.

Несколько каннибалов проползли к повозкам, чтобы взобраться на них. Новая тревога охватывает нас: противник завладевает инициативой. Неужели все кончится тем, что нас съедят?

Но нет, об этом, видимо, еще рано думать. Именно в ту минуту, когда нарастает новая волна атакующих, звучный голос кого-то из наших, перекрывая шум, подобно голосу моряка, отдающего команды в бурю, кричит:

— Ложись! Все — на землю!

Команда выполняется мгновенно, и сразу же тьму прорезает серия вспышек. Нас оглушают выстрелы, следующие непрерывной чередой. Град свинца обрушивается на нападающих, которые тут же разбегаются с дикими воплями.

Мне знакомы эти выстрелы пулемет! Браво! Как раз вовремя!

Положение резко меняется. Призыв дикарей к сбору звучит в последний раз: они исчезают.

Все наши перепачканы кровью, трое как будто тяжело ранены, но после первого же осмотра выясняется, что ранения поверхностные и неопасные.

Окружаем и поздравляем Эдварда и Ричарда, поставивших пулемет на лафет и тем самым выигравших битву.

Но не видно ни майора, ни сэра Рида. А где Робартс и Сириль? Поскольку все еще темно, прошу посветить. Я весь дрожу: вдруг найду их тела среди трупов, усеявших землю.

— Зачем свет? — интересуется МакКроули. — И так прекрасно различимы все предметы.

— Что? Вы все видите?

— Конечно.

— И я тоже, — говорит Эдвард.

— И я, — подхватывает его брат.

Любопытное физиологическое явление. Сегодня днем никто ничего не видел, кроме меня, а сейчас все вдруг стали никталопами[105].

— Робартс! Сириль! Где же они?

Глухой стон раздается в ответ. Бросаюсь вперед и натыкаюсь на распростертые тела, одно рядом с другим.

Это лейтенант и мой бедный босеронец. Они лежат возле повозки, где находятся мисс Мери и Келли. Семь или восемь бездыханных аборигенов валяются вокруг них в позах, свидетельствующих, что здесь развернулась жестокая битва.

У обоих на головах раны, нанесенные, судя по всему, сзади чем-то тяжелым — топором или камнем.

Я боюсь, что повреждены черепные коробки, и раздвигаю волосы с чрезвычайной опаской. К счастью, страхи не оправдываются. У обоих черепа невредимы, и содрана только кожа. Возможно, сила удара была смягчена шлемами и вызвала лишь потерю сознания.

Глоток рома, который вливаю каждому, с трудом разжав зубы, возвращает обоих к жизни.

Робартс поднимается, блуждающим взором смотрит на окружающих и взволнованно спрашивает:

— А где мисс Мери?

Услышав этот вопрос, Эдвард одним прыжком вскакивает на повозку, в которой должна находиться его сестра, а через несколько секунд появляется вновь. Страшное предчувствие леденит нашу кровь. Он восклицает душераздирающим голосом:

— Моя сестра! Мери! Ее нет!

Нет нигде и майора, и его друга сэра Рида. Мы обыскиваем поле битвы и прилегающую к нему местность… Безуспешно!

Приходится признать неумолимый факт. Отсутствуют шесть человек, а именно — сэр Харви, сэр Рид, герр Шеффер, канадец Френсис, мисс Мери и служанка Келли. Они — в плену у людоедов!

ГЛАВА 8

Вперед за похитителями! — Лес в огне. — Танец скелетов. — Прерванный пир. — Сражение. — Пятеро против двухсот. — Помощь подоспела вовремя.

Страшное открытие на какой-то миг приводит нас в растерянность. Все суетятся, взволнованно дают советы, которые никто не слушает, предлагают всякие несуразные планы. Только Эдвард, морской офицер, не потерял головы. Он мужественно старается не думать о свалившемся горе и пытается найти средство, чтобы спасти положение. Этот человек неиссякаемой энергии, завоевавший всеобщее доверие хладнокровной победой над аборигенами, обращается к тем, кто еще возбужден недавней битвой и не избавился полностью от тяжелого воздействия пасленовых:

— Господа, ваши мнения в общем сводятся к тому, что нужно скорее найти похитителей и освободить пропавших. Но для этого необходимо действовать с величайшей осторожностью. Сердце побуждает меня нестись вдогонку за дикарями, но долг повелевает остаться здесь. Месье Б., ваш Мирадор, обладающий удивительным нюхом, — любимец моей сестры, которая его часто ласкала и кормила всякими лакомствами. Считаете ли вы, что он сможет, не подавая голоса, дабы не привлечь внимания врагов, повести вас по следам аборигенов?

— Убежден в этом, Эдвард. Моя собака — ищейка, она не подает голоса, когда идет по следу. Дайте какой-нибудь предмет, принадлежащий мисс Мери, Мирадор его понюхает и, уверен, приведет к нужному месту.

— Прекрасно! Робартс, дорогой друг, хватит ли у вас сил сопровождать месье Б.?

— Конечно, — соглашается лейтенант, все еще бледный, с окровавленной повязкой на голове, но стойкий как скала. Он подчеркивает свои слова решительным жестом.

— Ваш друг Сириль — храбрый человек и, думаю, не откажется сопровождать вас.

— Благодарю за лестное мнение обо мне, месье Эдвард, — заявляет с достоинством босеронец, — даю слово, мы спасем вашу сестру или сложим в этом деле головы.

— Том тоже пойдет с вами, и выберите по своему усмотрению еще двух человек, наиболее надежных.

— Хорошо.

— Когда Мирадор найдет след и обнаружит пленных, возвращайтесь. Дальше будем действовать сообща и вызволим их. Возьмите каждый по два револьвера и отвечайте огнем на первую же атаку. Выстрелы, если завяжется бой, подскажут нам, куда мчаться на помощь.

Поразительное спокойствие и неизменное хладнокровие офицера не могут не восхищать. Он действительно достоин командовать этой рискованной операцией. Эдвард подобен капитану, который, стоя на мостике гибнущего корабля, старается с редким бесстрашием найти способ все-таки спасти доверившихся ему людей. У молодого человека хватает мужества остаться здесь, обречь себя на временное бездействие, пока мы не выполним миссию разведчиков.

Берем с собой лошадей и ведем их под уздцы, чтобы быстро отступить в случае непредвиденной ситуации и вернуться к основной группе.

Командир пожимает нам руки с нервной дрожью, которую пытается скрыть за внешней невозмутимостью.

К моему маленькому отряду присоединяются два наиболее физически сильных поселенца. Отвязываю Мирадора и даю понюхать шарф мисс Мери. Славная собака как будто понимает, чего от нее ожидают. Она жалобно скулит, делает по команде несколько шагов и увлекает нас за собой.

Как ни хотели МакКроули и молодой Ричард участвовать в разведке, они должны остаться, чтобы подготовиться к скорой решающей битве. К тому же наша роль заключается не в том, чтобы атаковать, а, напротив, действовать осторожно, не выдавая своего присутствия.

Передвигаемся быстро и бесшумно по траве и мху, заглушающему шаги. Для меня и Тома тьма непроницаема, тогда как четверо остальных сохраняют с вечера удивительное свойство, весьма ценное в данный момент, — видеть в темноте. Я уверенно иду за своей ищейкой, взятой на поводок из опасения, что, несмотря на все свое послушание, в какой-то момент она рванется к добыче.

Вскоре поворачиваем на восток, следуя безошибочному нюху четвероногой умницы. Поскольку аборигены могли разделиться на несколько групп, время от времени даю Мирадору понюхать шарф мисс Мери.

Минуло три четверти часа. Пройдено по меньшей мере четыре километра. Туземцы опередили нас не более чем на час и вскоре будут настигнуты.

Сириль временами наклоняется к земле и рассматривает травяной покров. Он обладает удивительной способностью различать следы и действительно обнаруживает наряду со следами различных животных отпечатки копыт на примятой траве — каннибалы, похитив дорогих нам людей, увели и нескольких лошадей.

Подходим к небольшому склону, спускаемся с бесконечными предосторожностями. На траве следы крови. Натягивая поводок, Мирадор издает глухое ворчание. Вероятно, приближаемся к цели.

С возвышения, на котором мы находимся, видны вдали красноватые огоньки. Они освещают долину. Откос невелик. Деревья стоят как будто более редко. По словам моих спутников, нас окружают не эвкалипты, а камендые деревья.

Свирепые жители австралийских лесов найдены!

Шепотом советуемся и уже склоняемся к решению возвратиться в лагерь, ибо поставленная задача выполнена.

Однако случается непредвиденное, и мы оказываемся втянуты в авантюру, развязку которой невозможно было предвидеть.

Мирадор делает сильный рывок, поводок остается у меня в руке, а он со всех ног несется вперед, в сторону огоньков, светящихся в долине, и при этом громко лает, словно выгоняет зверя из логова.

Одновременно вспыхивают деревья. Похожие на огромные столбы искусственного огня, они образуют грандиозное зарево на пути к мигающим огонькам.

Собака, несомненно, подняла тревогу среди аборигенов. Нельзя терять ни минуты. Вскакиваем на лошадей и пришпориваем их. Дорога освещена как днем. Это пожарище, должно быть, видно даже в нашем лагере. А лес горит и горит. Пламя распространяется с невероятной быстротой: ветви и стволы камендых деревьев, пропитанные смолой, служат прекрасной пищей для огня и потрескивают подобно факелам. Воздух густо пропитан удушливым дымом.

Равнина Бюиссон превратилась в Храм огня!

Какая мизансцена для готовящейся драмы! II нам предстоит опасный выход среди этих декораций, где страшное так тесно переплелось с величественным.

— Вперед! — зовет приглушенным голосом Робартс, громадный англичанин с обнаженной головой, обмотанной окровавленной повязкой. С револьверами в обеих руках он немилосердно пришпоривает коня. Благородное животное, не привыкшее к такому обращению, жалобно ржет и как безумное буквально летит по воздуху.

Перед боем этот офицер словно утратил свою британскую флегматичность[106]; его призыв подобен львиному рыку. Таким я вижу его впервые, и моя симпатия к Робартсу удваивается, если только это возможно.

— Вперед! — вторит Сириль, припадая к шее своей гнедой, которую какие-то узы заставляют держаться рядом с лошадью Робартса.

Эти два гиганта кажутся людьми иного века, случайно затесавшимися среди измельчавших соотечественников. Через несколько минут они причинят немало хлопот мрачному божеству, царящему в этом южном аду.

Несусь за ними, отставая на полкорпуса, рядом с Томом. Если не ошибаюсь, он будет жестоко драться со своими соплеменниками. Ведь Том не забыл до сих пор той ночи, когда майор спас его от страшной смерти.

Метрах в двух сзади — оба поселенца, невозмутимые, как каменные изваяния, хотя глаза блестят. В руках у них оружие, и сидят они в седлах как на параде. Настоящие храбрецы.

Летим над травянистым покровом, словно метеоры, оставляя под собой мертвые стволы, преграждающие путь, овраги, рытвины, ручьи, в которых отражается зарево пожара. Рушатся горящие деревья. Поистине скачка с препятствиями в преисподней.

Туземцы уже близко. Разноцветные отблески — синеватые, белые, фиолетовые — ослепляют нас, но крики каннибалов позволяют ориентироваться.

Все шестеро появляемся как страшное фантастическое видение и врываемся в середину круга, образованного беснующимися, воющими и отчаянно жестикулирующими существами, — сущий бедлам. Все они голые. Лица разрисованы белым — это цвет войны. Белые линии покрывают также торс и конечности, как бы изображая человеческий скелет. Этот танец скелетов — мрачное вступление к пиршеству каннибалов. Лошади, украденные у нас, убиты и зажариваются на кострах. Многие людоеды украсили свои головы хвостами бедных животных. В огненных отблесках различаем наконец двух наших девушек и четырех мужчин, связанных по рукам и ногам. Они находятся в сидячем положении, и над их головами уже занесены руки с каменными топорами и ножами.

Одной секунды было достаточно, чтобы оценить ситуацию.

Из наших глоток вырывается яростный крик. Дикари с тревогой замирают, и на мгновение наступает тишина. Но ее прерывает зловещее рычание. Это Мирадор. Умный пес бросается на австралийцев, впивается в горло одного из них, и вот они вместе катаются по земле. Со слепой и неумолимой силой метательного снаряда влетаем в кишащую массу вражеских тел. Первых аборигенов, с которыми сталкиваемся, лошади топчут ногами или разбрасывают грудью. Грохот револьверов приводит противников в необычайное замешательство, и под деревьями, недавно еще такими мирными, царят ужас и смерть.

Видит Бог, нам хотелось избежать кровопролития.

…Бумеранг ударяется о землю, подскакивает, чтобы затем впиться чуть ниже колена в ногу лошади Робартса. Почти одновременно каменный топор одного из аборигенов со свистом обрушивается на голову лошади Сириля.

Приложив величайшие усилия, Том и я прорываемся к бедным пленникам. Том в мгновение ока спрыгивает на землю и быстрее, чем я об этом рассказываю, перерезает веревки, туго связывавшие их руки. Он отплачивает добром за добро, спасая своего хозяина. Майор встает во весь свой огромный рост: теперь, по крайней мере, он может умереть как солдат. Герр Шеффер, сэр Рид и канадец разминают онемевшие члены, подбирают все, что можно использовать в бою, и встают рядом с нами. У них нет оружия, но они заберут его у убитых. Не теряется и храбрая Келли — хватает головешку и бросает в лицо туземца, который с криком убегает. Мы прикрываем женщин своими телами.

Сириль и Робартс, спешившись, сражаются в нескольких шагах от нас. Геркулесова сила моего товарища удесятеряется от безумной ярости. Он размахивает своим тяжелым карабином как палицей и наносит глухие удары по головам и телам противников.

Сознание опасности вернуло Робартсу обычное хладнокровие. Он точен как на дуэли: стреляя из револьвера, каждый раз попадает в цель. Когда же барабан опустел, бросает револьвер в голову врага и, оставшись без оружия, хватает топор, подвешенный к ленчику седла, чтобы с новой силой продолжать бой.

Никто из нас не жалеет себя в сражении с вопящей оравой, наступающей со всех сторон. Мы, четверо, все еще сидим верхом. Лошади прыгают, как крылатые кони, и стряхивают копья, впившиеся в бока. Беспрерывно приходится подымать их на дыбы, чтобы расчистить пространство вокруг, куда все время лезут враги.

Я вскрикиваю, у Робартса сломалась рукоять топора, и храбрый лейтенант по инерции падает лицом вниз. Кучка негодяев устремляется к нему, но этот джентльмен тут же вскакивает и разбрасывает противников.

— Тысяча чертей! — возмущается Сириль. — Конца паразитам нет.

Два или три удара, нанесенных им с сокрушительной силой, заставляют самых назойливых дикарей отступить, но, к несчастью, оружие моего товарища тоже ломается. Таких гигантов, как Сириль и Робартс, надо было бы вооружить стволами деревьев, ибо их руки разрушают все, к чему ни прикоснутся. Один из поселенцев, видя опасность, угрожающую Сирилю, заставляет лошадь брыкаться и отбрасывать аборигенов. Через образовавшийся проход два атлета присоединяются к своим.

На секунду можно перевести дух. Однако наша малочисленность придает смелости врагам. К тому же они наверняка еще не ели: куски жарящегося мяса наших чистопородных лошадей пригорают на тлеющих угольях. Дикари, по-видимому, берегли пленных на закуску. Но мы еще посмотрим, не пропадет ли у них аппетит.

Перезаряжаем оружие. Все более или менее здравы и невредимы, не считая легких ранений, болезненных, но не опасных.

Наступившее затишье держится недолго. Массы нападающих снова пришли в движение. Трещат выстрелы, но они не останавливают людоедов, которые с копьями и бумерангами бросаются на нас, яростно крича. Делаем все возможное, чтобы защититься.

Догорают последние деревья. Пожар не распространяется дальше. Сражаемся при свете едва тлеющих углей. Мои товарищи, к счастью, еще остаются никталопами. Удары противника становятся менее точными, тогда как наши обладают устрашающей меткостью.

И все-таки будущее ужасно, мы окружены, устали, пот льется градом, многие истекают кровью от ранений, правда, не тяжелых, но многочисленных, смерть не страшит нас, но тошно от перспективы быть зарезанными, как скот на бойне, и похороненными в желудках негодяев. Если бы только рядом не было женщин!.. Может, тогда удалась бы отчаянная попытка вырваться из этого осиного гнезда, вскочив по двое на каждую из оставшихся лошадей, раненных, но все еще сильных. Но нечего и думать о такой отчаянной авантюре. Девушек мы намерены защищать до самой смерти. Но что станет потом? Когда все погибнем? Каждый думает об этом с содроганием.

Мой бедный Сириль в отчаянии. Между двумя выстрелами он украдкой бросает на Келли выразительные взгляды. Девушка одаривает его печальной улыбкой. Она видит в этом добром большом ребенке защитника и настоящего друга, единственное стремление которого любить и быть верным своему чувству.

— Наверное, мне надо убить ее сейчас, чтобы избавить от мук, — шепчет он мне и прерывает фразу выстрелом в каннибала. — Послушай, брат, я хочу сказать, что очень люблю ее… и она тоже… Я хотел бы поцеловать ее перед смертью… Уже недолго осталось… Мы пропали…

Робартс… Храбрый офицер устремляет на мисс Мери взор, полный любви, побуждающий ее, несмотря на весь ужас происходящего, спрятать зарумянившееся лицо на груди у подруги…

Услышав шорох, поворачиваюсь. Рука аборигена тянется к девушкам. С быстротой молнии один из поселенцев отрубает ее ударом тесака.

Мисс Мери теряет сознание.

Противник неумолимо теснит нас. Я падаю и вижу над собой занесенную руку с каменным топором — сейчас она обрушится на мою голову.

Но прежде чем орудие смерти опустилось, послышался приглушенный звук. Абориген валится, я вскакиваю, и в тот же момент раздаются выстрелы, заглушающие вопли людоедов. Пули летят справа и слева с интервалами в пять секунд, как будто их выпускает цепь отборных стрелков. Нет ни одного промаха. Четверо справа, четверо слева. Каннибалы дрогнули. Наш маленький отряд, истерзанный и окровавленный, снова сплачивается. Сгущающуюся тьму прорезают яркие вспышки. Противник ничего не может противопоставить этой атаке и постепенно отступает, оставляя все больше и больше убитых. Мы переводим дух.

Прекращается ливень стрел, копий и каменных топоров. Дикари объяты ужасом. Их страшит смерть, настигающая издалека, неизвестное число нападающих, множество выстрелов.

— Кооо-мооо-хооо-эээ!..

Призыв к сбору звучит под гигантскими деревьями — жалобный вопль на сей раз лишен всяких победных интонаций.

Это — сигнал к отступлению. В мгновение ока аборигены исчезают, подобно ночным птицам, вспугнутым утренней зарей.

И действительно, небо на востоке светлеет, принимая светло-голубую окраску. Звезды блекнут.

За зовом дикарей следует радостный крик, но уже на чистом английском языке, который издают восемь мужчин. Они приближаются верхом, в строгом порядке, тесным строем, с оружием на изготовку.

В тропиках, по сути дела, нет ни зари, ни сумерек. Солнце мгновенно выкатывается из золотого облака, и мы видим во главе отряда Эдварда, рядом с ним МакКроули, затем пять поселенцев. Замыкает отряд юный Ричард.

Всадники подскакивают галопом под наше троекратное «ура». Мой храбрый Мирадор присоединяется к общему ликованию, виляет хвостом и радостно визжит.

— Боевая готовность! — командует Эдвард, который, оставаясь в седле, обнимает сестру и сажает ее перед собой. — Нельзя терять ни минуты! Джентльмены, по седлам! Те, у кого нет лошадей, садятся позади всадников. Соберите оружие. МакКроули, возьмите моего дядю. Сэр Харви, садитесь с Ричардом. Будьте внимательны! Здесь больше нельзя оставаться!

Молодой моряк Просто великолепен. Какое хладнокровие! И все же он бледен. Что стало бы с нами, не подоспей его отряд вовремя?

Отдаю свою лошадь Сирилю.

— Бери, мой храбрый друг, и возьми с собой мисс Келли. Ты это заслужил.

Теперь — в лагерь! И благородные чистокровки, несмотря на двойной груз, несут нас, измученных, окровавленных, к оставленным повозкам.

Наступил день. Чудовищный ночной кошмар, изгнанный солнцем, улетучился. Купаемся в лучах светила. Какое блаженство!

Один из англичан скоро возвращает меня к реальной действительности. Это МакКроули, который с тех пор, как отравился, мучительно ищет объяснения непостижимого для него физиологического явления:

— Мой дорогой ученый, объясните, пожалуйста, почему после этой мерзкой воды из источника, отравленного аборигенами, я вижу в темноте почти так же хорошо, как средь бела дня?

— Очень просто. После расширения белладонной зрачка, в сетчатку попадает слишком большое количество лучей. Отсюда усталость, нарушение зрения, невозможность смотреть на яркий свет. Но то, что вызывает неприятное ощущение днем, становится преимуществом ночью. Тот же самый зрачок, расширенный сверх меры ядовитым веществом, пропускает в глаз гораздо большее количество лучей…

— Понял. Действительно любопытно. Белладонна случайно наделила нас свойством видеть, как кошки ночью.

— Совершенно верно, ваше сравнение вполне уместно.

— Какое счастье, что аборигены не знают этой особенности, иначе они напали бы днем.

— Несомненно. Их неосведомленность позволила нам так уверенно действовать в темноте.

— Да, интересное разъяснение. Благодарю.

Наш отряд вскоре прибывает в лагерь.

Туземцы, к счастью, не решились снова совершить нападение. Это великое благо, потому что они могли бы без труда овладеть нашим оставленным богатством, например лошадьми, которых охраняло всего трое раненых.

Мы застали стражей в напряженном ожидании: двое лежали, скрючившись, на траве, третий сидел прямо, готовый открыть стрельбу из пулемета, установленного на лафете. Невозможно, да и нет нужды описывать радость, испытанную ими при нашем возвращении.

Мирадор, гордый своей ролью в ночной драме, разыскал псов-собратьев и сердечно поздоровался с ними звонким лаем. Возможно, он рассказал им о своих приключениях.

ГЛАВА 9

После сражения. — Помощь раненым. — Наложение швов и фиксирующих повязок на переломы. — Промывание ран продолжается. — Два санитара. — Новый подвиг Мирадора. — Странные выстрелы из ружья. — Летающая лисица. — Орниторинхус — четвероногое млекопитающее с утиным носом, несущее яйца.

Доктор Стивенсон оказался тысячу раз прав. По Австралии действительно не прогуливаются. Неожиданности, с которыми мы сталкивались в путешествии, следовали одна за другой с головокружительной быстротой на протяжении нескольких дней. И, несмотря на все меры предосторожности, итог экспедиции мог оказаться плачевным.

В настоящее время все живы, хотя несколько человек ранено. Однако у нас нет ни капли воды, чтобы облегчить жажду. Необходимо как можно скорее покинуть это злосчастное место и найти источник или ручей, еще не отравленный аборигенами.

Сопровождаемый четырьмя вооруженными до зубов поселенцами, не знающий усталости, Том отправляется в поиск на свежей лошади. Тем временем впрягаем в повозки несчастных лошадей, которые грустно поворачивают головы к отравленному источнику, вдыхая влажный воздух и не понимая, почему им не дают утолить жажду после таких героических усилий.

Снова приходится надрезать драгоценные корни эвкалиптов, и их благотворный сок, скупо распределяемый между всеми, дает некоторое облегчение.

Трогательная сценка разыгралась перед повозкой наших девушек.

Все еще бледная после страшной опасности, мисс Мери со слезами на глазах от всего сердца благодарит тех храбрецов, которые спасли ей жизнь, рискуя своей собственной.

Сэр Рид, майор, Эдвард и Ричард крепко пожимают нам руки и, позабыв английскую флегматичность, велеречиво выражают горячую благодарность. Мало того. Все по очереди обнимают друг друга с чисто французской экспансивностью[107].

Но как случилось, что генеральный штаб не в полном составе? Где Робартс? И Сириль, который так отличился минувшей ночью? Почему он не идет получить заслуженную награду за свою храбрость?

Робость этих двоих плохо вяжется с их недавней удалью. Создается впечатление: им проще сражаться со свирепыми каннибалами, нежели выдерживать взгляды прелестных глаз, выражающих к тому же нечто большее, чем просто благодарность.

МакКроули показывает в сторону одной повозки, где в тени сидит бравый лейтенант. Он поставил перед собой несессер из телячьей кожи, в котором поблескивают в лучах солнца хрустальные флаконы с серебряными пробками. Тщательно смыв кровь и пот, покрывавшие лицо, Робартс расчесал и надушил свою небольшую белокурую бородку и, забыв о ране на голове, надел новый пробковый шлем взамен потерянного.

Сириль же, наверное, уже в десятый раз расстегивает и застегивает кожаные гетры, пытаясь решить, идут ли они ему.

Почувствовав на себе наши взгляды, молодые люди еще больше смущаются.

— Черт возьми, чем вы там заняты, дорогой Робартс? — кричит майор. — Мы ждем вас обоих.

Лейтенант поспешно встает и подает знак Сирилю. Тот перестает наконец возиться с гетрами.

Оба медленно подходят, как будто у них вдруг отнялись ноги.

Каждый из нас выполнял в бою свой долг, они же инстинктивно чувствуют, что сделали больше других, во всяком случае, стремились к этому, и им кажется, будто истинная причина их подвига известна всем.

Юная мисс, несомненно, тоже испытывает тайное чувство. Она смотрела, леденея от страха, как героически сражался офицер, как он словно убитый пал наземь. Любовь вспыхнула в ней как молния во время бури. И каждый раз, когда Робартс приближается, она краснеет, бледнеет, протягивает ему руку, шепчет слова благодарности.

Что касается босеронца, то он буквально потерял голову от поздравлений, сердечных рукопожатий и выражений дружбы. Очаровательная ирландка смотрит на него восторженными глазами. Пробормотав какие-то банальности, Сириль берет протянутую ручку и тут же на глазах у всех, без раздумий, простосердечно, словно девушка его землячка, запечатлевает на обоих щечках Келли по смачному поцелую.

И никто его, конечно, не порицает.

Вдруг слышится радостный лай. Это мой верный Мирадор, сопровождавший группу, с которой ушел Том. Инстинкт не подвел ищейку и на сей раз.

Том и поселенцы, посланные на поиски источника, прискакали во весь опор на лошадях, покрытых пеной.

— Ура! — кричит один из них, канадец Френсис, размахивая кожаной каскеткой. — Вода, джентльмены, вода!

Полчаса туда и полчаса обратно потребовалось разведчикам, чтобы найти источник. Однако с тяжелыми повозками, у которых рассохшиеся колеса скрипят до боли в барабанных перепонках, передвигаться гораздо труднее. На протяжении трех часов раненые, поддерживаемые только собственной силой воли, испытывают тяжкие страдания. Их раны, не перевязанные вовремя, начинают воспаляться.

Наконец после длительных мучений подъезжаем к ручью. После утоления жажды мне приходится спешно мобилизовать свои познания в медицине — у некоторых больных сильная лихорадка; другие, напротив, находятся в полной прострации. К счастью, в моем распоряжении ценное терапевтическое средство, которое составители старой фармакопеи[108], всегда искавшие какие-то необыкновенные снадобья, никогда не думали прописывать. Это вода, успешно заменяющая мази и припарки, часто превращающие безобидные болячки в неизлечимые раны.

Итак, я становлюсь главой «полевого госпиталя». Прежде всего надо установить очередность. У нас пять раненых: трое поселенцев, которых оставили охранять лагерь, а также Робартс и Сириль. У остальных неопасные царапины. По моему указанию для защиты от солнца между четырьмя деревьями горизонтально натягивается брезент на высоте человеческого роста. Под навес кладем набитые листьями четыре толстых матраса из непромокаемой ткани.

Уложив на них пациента (у него сломаны обе кости левого предплечья), приступаю к первой операции. Стараюсь, и, кажется, не без успеха, не причиняя особой боли несчастному, соединить кости с помощью МакКроули в роли ассистента и наложить из имеющихся материалов такую повязку, которая привела бы в восторг моего учителя и друга профессора Берже. Второму раненому копье попало в бедро и, сломавшись, вместе с острием, зазубренным как пила, осталось в мышцах. Попытаться вытащить его бессмысленно. Необходимо сделать надрез с противоположной от раны стороны, найти наконечник и извлечь из тела. Это сложная задача, потому что я новичок в хирургии. Бедняга громко стонет. Наконец, ухватив пинцетом острие, удалось выполнить задуманное, причинив, разумеется, немалую боль страдальцу. И это сделано как раз вовремя, поскольку кровотечение сильное. Накладываю четыре слоя бинта — компресс, пропитанный водой, и опасный процесс прекращается.

У третьего — чудовищное ранение лица, причиненное не знаю чем: то ли ножом, то ли ударом каменного топора. Обе челюстные кости с правой стороны обнажены. К счастью, наша походная аптечка хорошо укомплектована. Нахожу в ней длинные тонкие булавки, наподобие тех, на которые энтомологи[109] накалывают насекомых. Они помогут наложить крестовидный шов.

Легко представить себе, какую боль терпел мой пациент! В живую плоть пришлось втыкать не менее одиннадцати булавок на расстоянии примерно двух сантиметров одна от другой.

Что касается Сириля и Робартса, то тут все гораздо проще. Кожа головы менее чувствительна, чем кожа лица и рук. Приходится выбрить волосы вокруг краев ран и сшить их аналогичным образом.

Самое трудное сделано. Остается дальнейшее лечение. Оно совсем простое: непрерывное поливание холодной водой. Это лучшее средство против воспаления, наиболее эффективный терапевтический метод в серьезных случаях, применяющийся ныне всеми хирургами. Холодная вода оставляет рану в полном покое и позволяет избежать преждевременного наложения повязки, что очень важно, — как показывает опыт, контакт с воздухом в первые дни может быть пагубным.

Поэтому беру четыре мешка из водонепроницаемой ткани и подвешиваю их с помощью шнурка над четырьмя ранеными (пятый может ходить с больной рукой на перевязи). Затем, проделав маленькие отверстия, вставляю в них подобие трубочки из тонкой веточки эвкалипта с удаленной шомполом сердцевиной.

Набрав в мешки воду из ручья, направляю на раны тоненькую струйку и оставляю дежурного, который должен пополнять резервуары живительной влагой.

Надеюсь, что через четыре дня такого лечения, а может быть и раньше, раненые начнут поправляться и мы сможем продолжить путешествие.

Этот вынужденный отдых, на который нас обрекло приключившееся несчастье, небесполезен и для здоровых участников экспедиции, а также для лошадей, как тягловых, так и верховых. Приятно наблюдать царящее в лагере оживление. Тут поселенцы чистят карабины, почерневшие от пороха, там надраивают до блеска оружие или с ловкостью прилежной хозяйки чинят порванную одежду. Я думал, что только французские солдаты способны так умело штопать или ставить заплаты на мундиры. Теперь с удовольствием отмечаю, что и англичане отлично усвоили эти навыки.

Двадцать четыре часа проходят спокойно, ухудшения здоровья среди больных тоже не наблюдается. Том отлично за ними ухаживает. Достаточно сказать, что они начали есть, даже тот, у кого оперирована щека. Я не сторонник диеты, особенно для таких молодцов. Они потеряли много крови, и надо поддержать их силы. Диета только затягивает лечение и, следовательно, увеличивает плату врачу, а мне не нужно никакого другого вознаграждения, кроме крепкого рукопожатия друзей.

Но двоих моих пациентов тяготит бездействие. Как лучшие представители армии, они, казалось бы, должны были подавать пример дисциплины. Ничего подобного: ропщут, хотят встать и готовы рыскать по кустам за дичью. Использую весь свой авторитет, чтобы запретить им подниматься. Сириль ворчит, Робартс также выражает неудовольствие.

— Послушай, — говорит босеронец. — Так дальше невозможно.

— Да-да! — подхватывает Робартс. — Думаете, нам очень весело? Пусть дадут виски, джина и разрешат снова вести нормальную жизнь. Ради Бога, Б., позвольте проехаться верхом.

— Немного терпения, друзья. Вы храбро сражались, а теперь надо умерить пыл.

— Как — умерить? — вскричали они одновременно. — Что значит — умерить пыл? Нам уже вот как хватило спокойствия!

— Потерпите, — настаиваю. — Вы ранены. Еще три дня, и будете делать что хотите. Но пока подчинитесь мне. Иначе, дорогие, пришлю санитаров, которые заставят вас успокоиться.

В двадцати шагах от «полевого госпиталя» сталкиваюсь с девушками, которые приветливо здороваются.

Мисс Мери пожимает мне руку, как принято у англичан.

— А вы, мисс Келли, — поворачиваюсь к хорошенькой ирландке, — не хотите поздороваться со мной за руку?

— Но, месье…

— Признайтесь, вы на меня сердитесь.

— Я? Почему?

— Очевидно, считаете, что я не излечиваю достаточно быстро кое-кого, кто тоже полагает, будто время тянется слишком долго, и отчаянно скучает.

— О, месье! Если бы я смела…

— Что бы вы тогда сделали, мисс?

— Попросила бы у вас и мисс Мери разрешения пройти ненадолго к этим джентльменам.

— Я не только разрешаю тебе, дорогая Келли, но и хочу спросить месье Б., не можем ли мы обе, не утомляя раненых, побыть там немного.

— Пожалуйста, разрешаю. Это единственный способ удержать больных от безрассудства.

Будучи уверен, что врачебные предписания теперь будут выполняться, иду к повозке, в которой находится мое оружие, беру карабин, охотничьи патроны и, кроме них, четыре боевых. Кто знает, что может случиться! Затем отвязываю Мирадора и зову Тома, который, увидев, что я снаряжен для охоты, делает то же самое.

Уже в течение нескольких дней происходит нечто странное, какая-то чехарда в отношениях. Сириль, продолжая любить меня по-братски, теперь всецело подчиняется Робартсу. Том по-прежнему питает к своему хозяину — майору — фанатичную привязанность, а между тем постоянно ходит за мной по пятам.

Никто и не думает сетовать по этому поводу, ибо все стали как одна семья после пережитых вместе опасностей. Но симпатия особенно сильна между теми, кем владеют одинаковые чувства, и поэтому Робартс и Сириль, два простодушных гиганта с любящими сердцами, стали неразлучны так же, как ваш покорный слуга и Том, туземный неграмотный врачеватель, прирожденный колдун Австралийского континента.

Делаю знак МакКроули, понимающему меня с полуслова, и втроем отправляемся на охоту, вооруженные, однако, как для войны.

— Эй, господа! Куда это вы направились? — окликает нас сэр Рид.

— Собираемся одним выстрелом убить двух голубых журавлей, сэр.

— Выход из лагеря запрещен.

— Но, сэр, мы же не в одиночку.

— Пожалуйста, не возражайте, господа дилетанты. Вы должны получить разрешение на выход и взять с собой четырех человек.

Опускаем головы как провинившиеся школьники. Том пытается спасти положение, приводя свои доводы:

— Мастер, они ушел, далеко, назад, еще солнце.

— Ты с ума сошел, старина. Аборигены, возможно, находятся в ста шагах. Так что компания побольше вам не помешает, не так ли?

— Конечно, сэр.

— Френсис, — позвал скваттер, — сопровождайте этих господ и возьмите с собой еще трех человек.

— С удовольствием, мэтр! — соглашается бесстрашный канадец.

— Месье, — обращается он ко мне, — я счастлив получить возможность поговорить с вами по-французски. Я ведь из Квебека.

— Значит, вы любите Францию? — интересуюсь я, протягивая ему руку, которая исчезает в огромной ладони.

— Да, мосье, — отвечает он по-французски. — Мы там все в душе французы.

— Ну что ж, дорогой соотечественник, на охоту! Еще успеем наговориться.

Менее чем через час оказываемся в земном раю для охотников. Куда ни глянь — мириады[110] птиц со сверкающим как фейерверк оперением. Они улетают от нас, шумно взмахивая крыльями. Стада кенгуру, порой насчитывающие более трехсот особей, удаляются огромными скачками, унося малышей в сумках.

Мирадор бегает, вертится, носится, высунув язык, он радостно возбужден.

— Эй, пес, что ты там нашел? Отлично, Мирадор, отлично, умница!

Собака издает глухое рычание, шумно вдыхает воздух. Ее черный нос подрагивает, уши встают и опускаются, как будто слух призывается на помощь обонянию. Значит, здесь прошел зверь. Пес рвется вперед, ускоряя бег…

— Молодец, Мирадор, давай!

Под оглушительные крики попугаев, заинтригованный, продвигаюсь шаг за шагом, держа палец на курке. И вот меня настигает волна воздуха, пропитанная характерным запахом зверя, похожим на запах лисицы, только более резкий, ближе к запаху представителей фауны, именуемых вонючками.

Вскоре Мирадор загоняет какое-то существо в заросли гелиотропов. Оно бьется и хрипит, чувствуя свой конец, бросается вперед, потом отступает назад. Мне это начинает надоедать.

— Пиль, Мирадор, пиль! — приказываю я.

Собака делает рывок. Следуем за ней, но, к нашему удивлению, Мирадор вдруг останавливается и начинает с остервенением лаять на удивительное животное величиной с кошку, которое то прыгает, как жаба, то ползет, как летучая мышь[111].

Оно издает странный крик, похожий на воронье карканье, а затем, поддерживаемое крыльями без перьев, тяжело взлетает более чем на пятьдесят метров и усаживается на ветке камедного дерева.

Открываем огонь, но без особого успеха. Может быть, все дело в слишком мелкой дроби? Перезаряжаем ружья на дробь более крупную и все вместе крадемся к дереву, на котором сидит, свесив хвост и вцепившись когтями в ветку, летающее четвероногое. Однако хитрая бестия не ждет, пока мы приблизимся: она снова взлетает, расправив, сколько можно, свои неуклюжие крылья, и, шлепая ими, достигает высоты по меньшей мере ста пятидесяти метров. Кошка-мышь уже явно устала и тяжело опускается на ветку, накрепко вцепившись в нее, несмотря на то, что та прогнулась и сильно качается.

Теперь дело за нами.

Звучит выстрел, и дичь падает с легким шумом.

— Вот чудеса! — восклицает МакКроули, рассматривая трофей. — Да у этого животного хвост служит рулем, на животе сумка, а в ней два детеныша. Месье ученый, как же оно именуется?

— Если не ошибаюсь, — говорю я растерянно, — некоторые авторы называют его галеопитеком, что по-гречески означает примерно «летающая кошка».

— Давайте попробуем! — плотоядно смотрит на «кошку» голодный моряк.

— Браво! А где?

— Прямо здесь. Вот ручеек и попугаи, которых можно через несколько минут подстрелить и поджарить. А зеленый ковер послужит скатертью.

Сказано — сделано. Костер разожжен, дичь жарится, потрескивая, и немного времени спустя мы усиленно работаем челюстями.

Несмотря на полную безвредность жидкости, добытой из ручья, нас охватывает приятная истома, сонными глазами каждый следит за спиралью дымка от своей сигары.

Канадец Френсис складывает охотничий нож, лезвие которого убирается со щелчком. Прежде чем кто-либо начинает хоть что-то понимать, великан вдруг вскакивает и, расставив длинные ноги, посылает пулю из карабина в сторону ручья.

— Попал! Ах, разбойник, теперь не уйдешь! — кричит Френсис, сияя.

— Кого вы подстрелили?

— Месье Б., — восклицает канадец, — я убил его для вас.

— Но кого?

— Орниторинхуса[112].

— Вы убили орниторинхуса?

— Уверен в этом. Посмотрите на кровавый след.

Действительно, видим широкую красную полосу, ведущую к ручью, на поверхности которого булькают пузырьки.

— Подождите, сейчас и он сам появится.

Канадец оказался прав. Проходит с полминуты, и животом вверх всплывает самое удивительное животное из всех существующих.

Хотя теоретически я знаю его строение и необычную анатомию, все равно рассматриваю с превеликим интересом. Остальные охотники разделяют мое любопытство, ибо, кроме канадца и старого австралийца, никто из нас никогда не видел ничего подобного.

Поворачиваем добычу из стороны в сторону и все более громко выражаем удивление.

Первое сообщение, полученное в Европе об этом необычном четвероногом, вызвало всеобщее негодование ученых всех стран. По какому праву это существо, не имеющее никакого «научного гражданства», пытается опровергнуть все классификации? Слишком поздно оно появилось, и тем хуже для него! Все места уже заняты.

И вообще, к какому виду его отнести, как назвать? К птицам — не причислишь, ибо оно не летает. У него есть четыре лапы, чтобы бегать и плавать, есть и сосцы, чтобы кормить детенышей, значит, млекопитающее? Но как тогда быть с перепончатыми лапами и утиным носом? И в довершение всего с тем, что его самка откладывает яйца!..

Отчаявшись найти решение этой трудной проблемы, ученые единственный раз дружно расписались в своем неведении и единогласно решили, что такого австралийского животного попросту не существует.

Однако то, что происходило в другом полушарии, не имело никакого значения для самого героя научного конфуза. Самки продолжали откладывать яйца и заботливо питать молоком потомство.

Если решение профессоров нимало не тревожило покой животного, то австралийские колонисты, не желая слыть обманщиками и справедливо возмутившись оскорблением, нанесенным одному из обитателей их новой родины, решили проучить премудрых скептиков. В один прекрасный день зоологи Европы остолбенели, узнав, что два скваттера, приехавшие в Глазго, привезли с собой шесть прекрасно законсервированных экземпляров животного, не признаваемого ученым миром.

Оживленно беседуя на эту тему, мы вернулись в лагерь с превосходной добычей, которая, можете мне поверить, была весьма желанной, поскольку уже три дня члены экспедиции питались исключительно консервами.

Я боялся, что мой бедный Сириль, оставшийся в «полевом госпитале», узнав о наших подвигах, пошлет к черту свою рану. Вовсе нет, он сияет, нисколько не сожалея о том, что не сделал ни одного выстрела. По-моему, он даже благословляет свое ранение, ибо оно обеспечило ему свидание с милой Келли. Ну что ж, мой герой, все прекрасно, подождем завершения экспедиции, похоже, оно будет напоминать конец романа.

Я же тщательно почистил свой карабин, а потом принялся свежевать добытого утконоса. Благодаря захваченному с собой запасу мыла, содержащего мышьяк, удается сохранить шкуру животного в прекрасном состоянии. Хочется привезти ее домой, где она хорошо будет смотреться в моем большом стеклянном шкафу с трофеями охотника-натуралиста.

ГЛАВА 10

Переход через тропики. — Нашествие крыс. — Песчаная пустыня. — Нехватка воды. — Эпизоотия[113]. — Непоправимые несчастья. — Мы вынуждены бросить четыре повозки. — Офтальмия. — Дерево от лихорадки. — Ужасные последствия солнечного удара.

— Двадцать три с половиной градуса южной широты и сто тридцать пять градусов восточной долготы, — объявил майор, определявший наше местонахождение. — Господа, пересекаем тропик[114] Козерога.

— Спасибо, майор, — поблагодарил МакКроули, растянувшись под квадратным куском парусины, прикрепленным к четырем большим деревьям, не отбрасывавшим тени. — Хронометр так же, как и солнце, сообщает, что сейчас полдень, не так ли? Мы шли с трех часов ночи и проделали примерно семь-восемь французских лье.

— Превосходно, — оживился старый офицер. — Пробудем здесь до завтра. Слава Богу, после схватки с людоедами мы значительно приблизились к цели.

— И к счастью, без помех.

— Было бы пренеприятно, мой лейтенант, — как всегда, официально обратился Сириль к МакКроули, — каждый раз сталкиваться с австралийцами, желающими насадить нас на вертела или рассечь головы своим каменным оружием.

— Вполне разделяю ваше мнение, дорогой охотник, и до сих пор с содроганием вспоминаю о встрече с дикарями. Да, горячая была схватка!

— Бедняги! И почему только они ведут себя подобным образом с такими людьми, как мы, которые и мухи-то не обидят.

Да, вы, французы, — филантропы. Но, дорогой друг, когда делают омлет, разбивают яйца. Если хочешь колонизировать страну, нельзя останавливаться ни перед чем. Лучше убить каннибалов, которые хотят помешать другим попасть в этот рай, чем быть убитыми ими.

— Минуточку, лейтенант! Я предпочел бы сам мучиться, чем пролить кровь ближнего.

— Благодаря заботам нашего друга мы уже на ногах, раны зажили, пройдено триста километров после того злополучного дня, который мог стать для нас последним, — вмешался Робартс. — Еще одна неделя — и путешествие завершится. Так забудем же этот кошмар и простим несчастных, они более невежественны, чем виновны.

Сам МакКроули был олицетворением тех английских филантропов, которые препятствуют торговле чернокожими и поддерживают эмиграцию китайских кули[115], а будучи членами Общества против злоупотребления спиртными напитками и табаком, экспортируют колоссальное количество крепких ликеров и опиума. В Европе они возражают против смертной казни и требуют лучших условий содержания для заключенных, но преследуют без сожаления коренных жителей своих колоний.

Сириль бесконечно великодушен и храбр от природы. Он добр по натуре и делает добро без раздумья, как ньюфаундленд, главное назначение которого — спасать. Это характерный тип необразованного, но истого француза с примесью свойств потомственного босеронца.

МакКроули — английский патриот, фанатически любящий свою, только свою страну. Эта любовь кончается там, где не развевается британский флаг.

Сириль же безотчетно и без всяких различий любит все существа, обитающие на земле.

Разговор оборвался, и каждый постепенно погрузился в дремотное состояние. Под деревьями с пыльно-серыми листьями было жарко, как в домне. Часовые, опершись на ружья, отчаянно боролись со сном.

Прошел едва лишь час, как вдруг собаки начали то уныло повизгивать, то отрывисто и приглушенно лаять — почуяли приближающуюся неведомую опасность. Неужели снова придется отбиваться от аборигенов?

Но что творится с псами? Они словно взбесились! Какие адские завывания! Эй, Брико, Мирадор, молчать! Перестань, Равод! Тихо! Но собаки срываются с поводков, и вся воющая свора устремляется вперед, держа нос по ветру и хвост трубой, как во время охоты на зверя. Если это туземцы, то бедные четвероногие пропали.

Мгновенно окружаем повозки, поставленные, как всегда, стратегически в форме креста Св. Андрея. Внимательно смотрим во все стороны и держим пальцы на курках, готовые отразить атаку таинственного врага.

Проходит десять минут. Лай, который постепенно отдалялся и стихал, вдруг переходит в стенание, и наши собаки возвращаются гораздо быстрее, чем убегали. Окровавленные, с разодранными ушами, они скулят так, будто их отхлестали кнутом, и буквально ползают у наших ног, как бы прося прощения за опрометчивость и умоляя поскорее и понадежнее их защитить. Нет времени осматривать песьи раны. Враг уже здесь! Трава исчезает под массой маленьких зверьков, надвигающихся плотным потоком, который тянется сколько видит глаз. Они повсюду: карабкаются на деревья, скользят по ветвям, сгибают ветки кустов. Они непрестанно движутся, сталкиваются, перелезают друг через друга, падают, снова поднимаются, производя шум, словно при нашествии саранчи.

Это крысы!

И откуда они взялись? Какая таинственная причина привела к столь грандиозной миграции грызунов? В силу каких фатальных обстоятельств мы оказались на пути этой живой лавины?

Теряемся в догадках. Наши продукты, тягловые и верховые лошади, мы сами, наконец, оказались перед лицом реальной опасности быть сожранными мерзкими свирепыми тварями. Вы можете сказать, что нечего бояться крыс, поскольку нас много и все хорошо вооружены. Это так, если бы их было меньше. Но когда полчище грызунов растянулось в ширину метров на пятьсот — шестьсот и насчитывает сотни тысяч особей, только поспешное бегство может стать спасением от их острых зубов.

Бывали случаи, когда стада овец и даже отдельные быки, настигнутые волнами маленьких чудовищ, пожирались за несколько минут. От них оставались лишь чисто обглоданные скелеты.

Девушки быстро задернули полог и спрятались в своей подвижной крепости. Открываем частый огонь по первым рядам грызунов. Бесполезно! Пули попадают в немногих. Живые крысы тут же пожирают мертвых. Нет времени, чтобы перезарядить оружие. Ненасытные твари лезут со всех сторон, карабкаются по ногам, забираются на повозки, грызут брезентовые верха и ремни. Нас буквально тошнит от гнусных прикосновений. Давим отвратительных обжор сапогами, тогда как собаки, оправившись от первого испуга, мечутся во все стороны, уничтожая крыс своими крепкими зубами. То, чего мы боялись с самого начала, происходит очень скоро. Напуганные лошади отчаянно брыкаются и затем, порвав путы, разбегаются.

Подпрыгиваем поочередно то на одной, то на другой ноге, давя подкованными железом каблуками эту нечисть. Обрушиваем на нее и тяжелые приклады ружей. Но так долго продолжаться не может, ибо число крыс возрастает, а силы нам начинают изменять. От жгучих укусов болят ноги. Надо срочно придумать что-нибудь, иначе — погибнем.

A-а! Наш канадец Френсис, кажется, нашел выход. Он несет на своем могучем плече сорокалитровую бочку и врезается в самую гущу гадин.

— Смелее, джентльмены! Бейте их! Расчистите немного места, остальное я сделаю сам!

Удваиваем усилия, а храбрец, вытащив затычку, льет во все стороны наше лучшее виски.

— Браво, Френсис, мы поняли!

Канадец разливает жидкость в радиусе двадцати метров. Воздух пропитывается запахом алкоголя.

— Мэтр! — кричит он сэру Риду. — Зажгите этот пунш, потому что я так им пропитан, что боюсь вспыхнуть, как пакля.

Идея эта пришла на ум Френсису как нельзя вовремя: подходят все новые несметные полчища. Сэр Рид поджигает и бросает на политую виски землю кусок просмоленной ткани. Вот это да! Какое отрадное зрелище.

Пш-ш… Трава мигом загорается, коробится, застигнутые врасплох грызуны хотят повернуть обратно, но это невозможно. Ближайшие к нам отшатываются назад и попадают в огонь, который не видят из-за жгучих лучей полуденного солнца. Их серые шкурки горят, наполняя воздух мерзким запахом.

Но этой передышки явно недостаточно.

Виски выгорает, и огонь начинает гаснуть, заваливаемый трупами сгоревших крыс.

— Назад, джентльмены! Ко мне! — снова несется громкий призыв Френсиса.

Полагаясь на его опыт, быстро отходим к повозкам — нашему последнему укрытию.

Пока разбрызганное виски довершает свое дело, открываем два небольших бочонка в кожаных чехлах. Каждый из поселенцев засыпает в свою каскетку две или три горстки отличного английского пороха и, повторяя маневр канадца, разбрасывает с опасностью для жизни взрывную смесь в нескольких шагах от себя, туда, где еще тлеет огонь. К счастью, операцию удается провести за несколько секунд.

— Пусть сопутствует удача! — провозглашает Сириль.

Все сбиваются в кучу, ожидая, когда вспыхнет огонь. Порох, попавший в разные места различными порциями, загорается от одной искры, но не одновременно. Взрывы происходят то тут, то там, огонь бежит маленькими ручейками, соединяя загоревшиеся места и охватывая все большую площадь. Горит земля, повсюду поднимаются белые облачка, и наши враги, растерянные, сбитые с толку, не знают, куда податься… Усатое войско растерянно копошится и, поняв наконец, что через огненный барьер не пройти, сворачивает влево от нас.

Мы спасены и на этот раз.

Крысиное нашествие на лагерь прекращается. Некоторые искалеченные твари выползают из тлеющей травы и пытаются догнать остальных, но собаки, разъяренные полученными ранами, загрызают жалкий арьергард[116].

Теперь можем рассмотреть этих пакостных животных, чуть не съевших нас. Австралийские крысы по размерам примерно такие же, как и в захолустьях Парижа, но в остальном разительно отличаются от своих собратьев. Усищи у них как у старого служаки. Передвигаясь на задних лапах, они носят детенышей в сумках на животе и напоминают кенгуру как по манере бегать, так и по строению.

Но новая забота отвлекает нас от научных наблюдений, какими бы интересными они ни были.

Слова, произнесенные Сирилем, возвращают к действительности:

— Лошади! Где теперь их искать?

Сириль прав. Если паника, охватившая животных, не улеглась, они могут убежать далеко. Необходимо как можно скорее найти и привести назад беглецов. Шесть человек остаются охранять повозки, остальные расходятся группами по трое в разных направлениях.

Вдруг доносится радостное ржание, и мы видим менее чем в двухстах метрах вышедшего на полянку превосходного мустанга[117] майора. Благородное животное, привыкшее к людям, как собака, медленно приближается к лагерю. Оно вытягивает свою красивую голову, делает несколько шагов вперед, топчется на месте, отступает, ходит вокруг людей, не желая, однако, быть пойманным. Но нельзя терять время. Коня надо изловить возможно быстрее, и тогда станет легче заманивать остальных.

— Месье, — говорит Том, направляясь к повозкам, — моя будет ловить.

— Давай, — отвечает хозяин, — только поторапливайся.

— Моя хочет взять что-то в повозке.

Пошарив в продуктах, старик через минуту возвращается и затем идет к лошади, которая сразу замирает. Том, облаченный в свою неизменную красную рубаху, медленно движется навстречу, вытянув вперед руку. На черной ладони лежит что-то белое. Конь, узнав старого товарища, тянет к нему умную морду и, в свою очередь, не спеша приближается шаг за шагом. Потом слегка приоткрывает пасть, берет то, что лежит на ладони, и начинает похрустывать.

Не говоря ни слова, Том вновь достает что-то белое, ломает его на две части, съедает половину, дает вторую мустангу, а затем, пятясь, повторяет маневр. Так, шаг за шагом, кусочек за кусочком, человек и лошадь уже почти возле нас. Слышно, как Том приговаривает:

— Это вам, это Тому, это для вас, красивый конь, это для тебя, добрый Том…

Секрет знахаря прост. Он любит сахар, и чистокровка — не меньше. Каждое утро, чистя лошадь, Том делится с ней любимым лакомством, которое припрятывал весьма ловко. Теперь он ласкает и даже обнимает скакуна, а тот благосклонно позволяет оседлать себя и взнуздать.

Сириль, которому лавры канадца не дают покоя, просит разрешения отправиться на поиски лошадей.

— Ну что ж, отправляйтесь, — разрешает майор, — желаю успеха.

Мой названый брат вешает через плечо охотничий рожок, треплет шею лошади, свистом сзывает собак, и через мгновение уже сидит как влитой в седле, галопом устремляясь в лес. Вскоре из глубины чащи звучат настойчивые призывы рожка. Доносится возбужденный лай собак.

Однако пока не ясен план Сириля.

Охотник делает большой круг, центром которого является наш лагерь. Вдруг справа раздается несколько выстрелов, а затем — тишина. Нас охватывает беспокойство: неужели поселенцы вступили в схватку с аборигенами?

Через пять минут снова слышатся звуки рожка, доносится улюлюканье охотников. Сириль теперь сзади нас, но не более чем в километре. И вновь раздаются выстрелы, на этот раз впереди. Рожок по-прежнему зовет, и кажется, что его пение приближается к лагерю. Потом опять тишина… Затем снова рожок… Мы совершенно сбиты с толку.

…Примерно через час слышатся радостные возгласы «ура», перемежающиеся ржанием животных. Двенадцать человек, посланных на поиски лошадей, возвращаются верхом медленной рысью, и каждый ведет за собой по беглянке. Герр Шеффер, Френсис, Сириль скачут впереди. Это возвращение похоже на чудо.

— Вот вам двадцать пять лошадей, — кричит лихой наездник, приблизившись к лагерю.

— Но как вы их поймали? — вопрошает сияющий Робартс.

— Очень просто. Однако без Френсиса ничего бы не получилось, поверьте.

— Вы мне льстите, — возражает гигант-канадец. — Идея-то ваша.

— О какой идее идет речь? — поинтересовался я.

— Вот о какой. Наши верховые лошади привыкли к охоте, а потому должны были узнать звуки рожка и прискакать, как полковые кони на звук трубы. Так и получилось. Как только они услыхали знакомые звуки, сразу же явились — сначала гнедая Робартса, потом Ричарда, затем три или четыре других…

— Какие умницы! — восхищается Том, улыбаясь и растягивая рот до ушей.

Сириль опускает мощную руку на плечо старого аборигена в знак дружбы.

— Одно меня беспокоило, — продолжает босеронец. — Я не знал, куда вести табун, и потому находился в растерянности. И вдруг — паф, паф, паф! — три выстрела отвечают на призыв рожка. Направляюсь в сторону, откуда они прозвучали, и кого же вижу? Френсиса с Беном и Диком, у всех троих в руках лассо. «Ясненько», — говорю себе. Замедляю бег своей кобылы, и три лассо летят и падают на шеи трех коней, а наши молодцы в мгновение ока вскакивают им на спины, показывая высокий класс вольтижировки. Другие беглянки сами последовали за четверкой верховых. Вот и все.

— А как было дело в остальных группах поиска? — любопытствует МакКроули, поглаживая своего росинанта[118].

— Лошади там, — вступает Френсис, — оказались пойманы похожим манером. Герр Шеффер, поняв наш сигнал, тоже начал стрелять. Мы направились к нему и в конце концов собрали все четыре группы, в то время как Сириль продолжал дудеть в свой рожок, создавая видимость охоты.

— Дети мои, — не выдержал сэр Рид, — прекрасно, что вы привели двадцать пять лошадей, но как поймать тех, что еще не вернулись?

— Не беспокойтесь, мэтр, почувствовав, что товарищи в лагере, они сами объявятся сегодня ночью.

Канадец не ошибся. Прошло всего два часа после захода солнца, как из леса раздалось ржание в ответ на призывы уже вернувшихся лошадей. И когда на следующее утро караван выступил в путь, все до единого животного были на месте.

Прибытие в страну нга-ко-тко — это уже вопрос дней, и, если, как мы надеемся, наше предприятие увенчается успехом, каждый сможет похвалиться, что действительно решил сложную задачу.

Пока же в ожидании этого торжественного момента испытываем смутную тревогу, которая возникает бессознательно и которую не удается подавить.

Мы нервничаем, горим нетерпением, и, хотя никто еще не пресытился чудесами Австралии, надежды и опасения, сжимающие сердца, мешают нам наслаждаться, как в начале путешествия, теми странными и разнообразными феноменами, которые ежедневно не перестаем открывать.

Преодолев необитаемые луга, каменистую пустыню, леса, полные цветов и экзотических деревьев, в полдень вступаем на огромную равнину, голую, как ладонь, и выжженную беспощадным солнцем.

Зрелище этой местности никак не радует. Веселые возгласы, которыми раньше встречался каждый привал, сменились угрюмым молчанием. Тоскливый лай собак и печальное ржание лошадей отнюдь не вызывают душевного подъема.

Осматривая в подзорные трубы расстилающееся пространство, видим только песок… И если на горизонте возникают какие-то холмики, то и они такие же безжизненные, как эта бесконечная пыльная равнина.

Но поселенцы не дети, они не нуждаются в банальных словах ободрения. Это сильные и преданные люди.

— Дети мои, — говорит сэр Рид, — наши бедствия скоро кончатся. Вы как настоящие англичане и верные слуги храбро выполнили свой долг. Еще несколько дней самоотверженных усилий, и выпавшие нам мучения окупятся с лихвой. Так же, как и вы, я не знаю, сколь далеко простирается эта пустыня, мне неведомо, какие опасности могут нам угрожать, но вера в вас дает мне твердую надежду на победу. Вперед, во славу нашей страны!

— Гип-гип-гип, ур-р-а-а! Англия во веки веков! — кричат взволнованные колонисты.

Все идет хорошо, дурное настроение развеялось. Вторая половина дня используется для пополнения запасов воды. Смазываем колеса повозок, наводим порядок в одежде, словом, готовимся к предстоящему переходу, по всей вероятности, короткому, но трудному.

Наступает ночь, но мы по-прежнему как в жерле печи — ни малейшего ветерка, который освежил бы перегретый, душный воздух. Почва рыхлая, ноги погружаются в раскаленный песок. Лошади тянут повозки с огромным напряжением. Наш молчаливый караван движется при свете звезд. Поднятая пыль проникает в глаза, нос и легкие и делает передвижение мучительным; потребность в воздухе все больше и больше усиливается, но каждый вздох становится настоящей пыткой. До самого восхода солнца от головы каравана до его хвоста слышится непрерывное чиханье и покашливание.

Горизонт загорается внезапно, диск солнца появляется в окружении палящих лучей. Измученные, разбитые, обливающиеся потом, с руками, шевелюрами и лицами, покрытыми пылью кирпичного цвета, останавливаемся, как только звучит команда: «Стоп!» Несмотря на то, что каждый много раз прикладывался к фляге, в горле пересохло. Кажется, оно покрыто наждаком. Несколько глотков горячего чая дают удивительное облегчение и на какое-то время утоляют жажду, а впереди еще несколько часов утомительного перехода.

Насколько видит глаз, равнина сохраняет безнадежное и мрачное однообразие.

Но надо продолжать путь! Вперед! Пока есть силы, мы не остановимся. Любой ценой необходимо пробиваться к цели. Без жалоб все занимают свои места и, погоняя измученных лошадей, заставляют их ступать по горячей сковородке пустыни.

Совершая переход, время от времени встречаем казуаров. Вспугнутые нами, они вскакивают с гнезд, полных огромных яиц, и удирают, вытянув шеи. Казуары так быстро передвигают огромные лапы, что в скорости не уступят скаковой лошади.

Песок цвета охры раскален. Такое впечатление, что движемся по расплавленной меди. Странные миражи встают перед ослепленными, слезящимися, полными пыли глазами с покрасневшими и распухшими веками. Мы все время мигаем. Это неприятные симптомы офтальмии. Однако надо идти, идти, идти, тем паче остановки так же невыносимы, как и движения при жаре.

Лошадям недостает свежей пищи, а воды выдается самая малость. Они буквально на пределе. Оси повозок скрипят, рассохшиеся ободья колес грозят развалиться.

К довершению несчастий заболевание глаз тревожно прогрессирует. И хотя в порядке предосторожности каждый прикрыл лицо зеленой сеткой, по крайней мере, половина мужчин почти ослеплена. Видеть, как этих храбрых людей с повязками на глазах ведут товарищи, которые и сами видят ненамного лучше, — невмоготу.

И вот пять тягловых лошадей падают замертво. Красные орлы, которых первым заметил Том, в предвкушении добычи кружат целой стаей над их трупами, ожидая, пока мы уйдем. Не подстерегает ли и нас такая же судьба?.. Даже самые мужественные страшатся этой мысли, и каждый потухшим взором всматривается в горизонт, мечтая увидеть купы деревьев, которые положили бы конец этой проклятой пустынной равнине.

Но утешить себя нечем. Все время один песок с кровавым оттенком под вертикальными лучами солнца.

Мучительный переход продолжается уже три дня и три ночи. Две трети лошадей пало. А те, что еще плетутся, немногого стоят. Сначала, выбросив часть провианта, боеприпасов и все принадлежности для обустройства лагеря, облегчаем повозки, но потом все равно приходится пожертвовать тремя из них. Запас воды почти исчерпан. Остался один деревянный бак с теплой тошнотворной жидкостью. Верховые лошади, которых мы всячески берегли, — теперь наша последняя надежда. Но что будет, если случится беда и не удастся скоро выйти из этого ада?! Эта пустыня — смертельна! Офтальмия, свирепствующая в экспедиции, началась через двадцать четыре часа труднейшего перехода. Ничто не могло в большей степени повредить передвижению, чем эта ужасная болезнь. Неужели пострадавшие больше никогда не увидят света?

Наши героические девушки мужественно поспевают повсюду, не думая о себе. Они прикладывают влажные платки к горячим лбам, сменяют компрессы на потухших глазах мужчин, находящихся в бреду, смачивают их растрескавшиеся губы, подбодряют добрым словом, пробуждая в сердцах надежду на спасение.

Мисс Мери и Келли, к счастью, избежали этой болезни благодаря тому, что их не выпускали из повозки.

Видели ли вы когда-нибудь отправляющийся на битву хорошо экипированный полк, со сверкающим оружием, бойцы которого маршируют в строгом порядке, полные энтузиазма, силы и надежды? Но порой достаточно нескольких часов, чтобы превратить эту образцовую часть в неорганизованную толпу растерявшихся дезертиров, оборванных, с почерневшими лицами, едва волочащих ноги, стонущих от боли и представляющих картину полного разброда.

Так случилось и с нашей экспедицией, еще недавно выглядевшей столь процветающей. Ныне она стала неузнаваемой из-за неумолимо суровой стихии.

Нам казалось, уже преодолены неисчислимые километры пустыни. Это было далеко не так. Но зато мы шли точно по маршруту благодаря, во-первых, компасу, с которым постоянно сверялись менее других пострадавшие майор и сэр Рид, а во-вторых — инстинкту Тома, такого же бодрого, как и в начале перехода.

Среди животных продолжался надеж, осталось только две повозки, каждую из них с величайшим трудом тащило по шесть лошадей: в одной, обитой листовым железом, чтобы при необходимости превратиться в лодку, были сложены продукты, боеприпасы, оружие, измерительные приборы; вторая предназначалась для больных.

Наступает ночь. Тревога усиливается, в ушах гудит, никто не в состоянии сделать и шага, хотя жалоб не слышно. Смертоносное оцепенение охватывает больных. Все ли увидят наступление дня?

Мои бедные собаки на последнем издыхании, а те, которые, быть может, близки к бешенству, заунывно воют. Четыре из них уже погибли от истощения.

Вдруг послышались легкие шаги. Приоткрываю покрасневшие веки. Ночь. Ничего не видно.

— Том, это ты?

Никакого ответа. Может быть, почудилось? Но нет, ослабленный слух улавливает нечто похожее на топот лошадиных копыт, приглушенный песком.

Проходят долгие часы, и тот же шорох снова выводит меня из оцепенения. Кто-то куда-то ездил. Вероятно, Том. И я не ошибаюсь; старый абориген шепчет на своем жаргоне:

— Держи, друг, это для твои глаза.

Его холодная рука кладет мне на веки легкий пластырь, довольно приятно пахнущий. Ощущаю болезненное покалывание от прикосновения вяжущего вещества к набухшей слизистой оболочке.

— Том, — шепчу, — мне ужасно больно.

— Ты спокойся. Лечишься быстро. Это дерево от лихорадки.

— Как — дерево от лихорадки?.. Эвкалипт!.. Ты нашел свежие листья?

— Да, там, много.

— Значит, пустыня кончилась? Там — лес, и мы спасены?!

— Да.

Мое восклицание разбудило часть спящих. Сыплются вопросы, произносимые взволнованными, прерывающимися голосами. После пластыря Тома боли в глазах утихли как по волшебству. Невероятно! Чувствую себя заново родившимся.

— Джентльмены! — вскричал я. — Том снова спас нас. Он обнаружил лес и принес чудодейственное лекарство. Друзья, еще несколько минут терпения!

В ответ раздается взрыв радостных возгласов. Улетучившаяся было надежда вновь оживает.

Старый знахарь не бездействует. Слышу его быстрые шаги то в одной стороне, то в другой: он ищет во тьме бедных спутников, растянувшихся на песке, дает каждому горсть драгоценных листьев, рекомендует разжевать их и приложить кашицу к глазам. Предписание тут же выполняется и быстро приносит страдальцам такое же облегчение, как и мне.

Известие о том, что рядом лес и ручей, придает силу даже самым слабым. Все стремятся к спасительной прохладе. Темнокожий доктор не возражает, но рекомендует не снимать с глаз пластырь, а заменить его, когда войдем в чащу, свежим. Старик становится во главе путников и идет на север, мы следуем за ним гуськом.

Майор, сэр Рид, Эдвард, Ричард и Френсис, ослабленные болезнью менее прочих, правят повозками, в которых лежат те, кто не может идти. Девушки, решившие преодолеть необходимое расстояние пешком, одним своим присутствием словно сокращают путь и уменьшают жару.

В этот момент чувствую прикосновение чего-то холодного к руке. Это Мирадор, у которого бока ходят ходуном от долгого бега. Он последовал за Томом и после освежающего купания примчался поприветствовать меня. Его влажный нос свидетельствует о том, что славный пес вновь ожил.

Лошади, безошибочно почувствовавшие близость воды, напрягают последние силы.

— Вперед! Мы уже у цели! — раздается нежный голосок мисс Мери. — А! Вот и солнце! Вижу деревья, совсем близко!

Никогда еще появление дневного светила не вызывало такого восторга. Англичане, обычно холодные и невозмутимые, жаждут увидеть обетованную землю, ступить на которую уже не рассчитывали, и лично убедиться, что это не мираж. Несмотря на просьбы Тома, они срывают повязки и, преодолевая боль, смутно видят густую полосу зелени, пронизанную багряными лучами. Какое для них имеет значение, что вспышки света отзываются в мозгу прикосновением раскаленного железа? Разве так уж и важна та кровавая завеса, возникающая перед ними и закрывающая горизонт? Они все же узрели, что в нескольких шагах впереди кончается проклятый песок.

Крики радости и боли вырываются у измученных путников. Последнее невероятное усилие, и обезумевшие поселенцы, еще недавно с трудом двигавшиеся, бросаются как одержимые в ручей.

Такое погружение в воду крайне неблагоразумно, но никакая человеческая сила не могла бы помешать страждущим осуществить свое давнее желание — утолить жажду. Их усталые и ноющие тела приобретают былую гибкость, воспаление глаз и опухоль век излечиваются, организм вновь получает необходимое количество жидкости, без которой прекратилась бы циркуляция крови.

Это не купание, а оргия в воде. Она продолжалась более часа, пока пожар, сжигавший плоть, окончательно не потух. Потом больные растянулись на нежном густом травянистом ковре, и вскоре освежающий сон закрыл им глаза, на которые предварительно были наложены новые компрессы из растертых листьев эвкалипта. Вечером общее состояние путешественников заметно улучшилось, и, когда с приближением ночи яркий дневной свет потускнел, мы оказались уже в состоянии различать не слишком удаленные предметы.

Какое все же поразительное дерево эвкалипт! Душистый сок его листьев не только возвращает зрение, он обладает и свойством, аналогичным хинину, спасающему от лихорадки.

Теперь страна нга-ко-тко уже близка. Поскольку никто не сомневается в ее гостеприимстве, единодушное мнение — завтра же двинуться в путь. В лесу мы нашли тень, некоторую свежесть и листья, чтобы завершить лечение.

Благословенный ручей, протекающий по границе между лесом и песчаной равниной, не превышает десяти метров в ширину и полутора метров в глубину. Множество рыб снует в его спокойных водах, не стиснутых отчетливыми берегами. Вероятно, в период дождей ручей превращается в широкую реку, так как по обе его стороны местность представляет собой углубленную размытую долину шириной более полукилометра.

Разбиваем лагерь в этой низине, где и трава в изобилии, и тень более густая.

— Если начнутся тропические дожди, нас здесь непременно затопит, — изрекает сэр Рид, обращаясь к майору.

— Вы шутите! Земля, растрескавшаяся от засухи, впитает сколько угодно воды, даже если разверзнутся хляби небесные.

— Как сказать! Вы еще не знаете наших ураганных ливней.

— Ну что вы! Я прекрасно помню ливень в каменистой пустыне…

— …который длился всего лишь минуту. Кроме того, мы находились на возвышенности, а здесь — самая низина, естественный водослив для потока, что устремляется из леса.

— Но ведь завтра продолжение похода.

— Только это меня и утешает. А иначе было бы просто необходимо передвинуть лагерь в глубь леса.

— Вы правы. Но пусть больные спокойно отдохнут до завтрашнего вечера.

— Мой дорогой Харви, — продолжал скваттер, пожимая руку друга, — кажется, наша цель уже близка?

— Осталось пройти самое бо́льшее двадцать пять лье.

— Возможно, этот ручей — южная граница территории нга-ко-тко. Не пора ли уже подавать знаки о своем присутствии?

— Вы правы. С сегодняшнего дня начнем вырезать на коре деревьев коббонг, о котором говорилось в письме… вашего…

— В письме того, кого я жажду застать в живых. Бедный брат! Надеюсь, он скоро сможет обнять Эдварда, Ричарда, Мери и всех нас.

— Уверен, что так и будет, дружище. Думаю, время испытаний прошло. Самое позднее дня через три наша миссия будет окончена.

— Пойдемте разведаем местность. Возьмем с собой Френсиса, Ричарда и Шеффера. Определим свое местонахождение и вырежем на коре как можно больше условленных эмблем.

— На лошадей — и в путь!

— А мне, сэр Рид, неужели оставаться в «полевом госпитале»? — спросил я у скваттера.

— Вы, милый доктор, еще слишком слабы. А поездка обещает быть долгой и утомительной.

— Клянусь, я еще никогда не был так бодр. Бездействие, поверьте, утомляет больше, чем движение. Вот увидите, прогулка завершит мое исцеление. — Потом, обращаясь к Харви, я добавил: — Майор, поддержите меня. МакКроули мечтает поесть маленького кенгуру, поджаренного на вертеле. И я обещал ему подстрелить эту дичь. Вы же знаете, наш друг — раб своего желудка. И обмануть его надежды — значит повергнуть беднягу в отчаяние.

— Будь по-вашему, — улыбнулся старый офицер. — Вы всегда потакаете всяким фантазиям.

Ноги у меня были еще немного одеревенелые, но, сев в седло, сразу почувствовал себя молодцом. Мы медленно поднялись на небольшой пригорок, отделявший лагерь от леса, и очутились под высокими деревьями. Мирадор бежал впереди, радостно ныряя в кусты.

Может быть, я ошибаюсь или больные глаза все еще плохо различают контуры, но, кажется, трава, совсем недавно бывшая густой и зеленой, стала вдруг бледнее и приобрела желтоватый оттенок. Да и деревья как будто порыжели, их листья свернулись и слегка сморщились, мелкие ветки высохли и повисли.

Приближаюсь к сэру Риду, молчаливому и нахмуренному. Но он погружен в свои мысли и не видит меня.

— Послушайте, Френсис, — говорю канадцу, — вы хорошо знаете эту страну, так скажите, что сие значит: деревья будто побило морозом.

— Ах, месье, — отвечает он тихо, — боюсь большого несчастья.

— О Боже! Что еще может с нами приключиться?

— Надеюсь, ничего особенного. Но если и дальше лес будет таким, положение окажется очень серьезным.

Больше я не стал ничего уточнять: раз столь закаленный человек, как мой собеседник, не на шутку обеспокоен, значит, действительно происходит что-то ненормальное.

Далее пейзаж становится все более унылым: трава вокруг жесткая и сухая, листья эвкалиптов рыжеватого цвета (большая их часть опала и образует на земле сплошную подстилку, разбрасываемую копытами наших лошадей), почки черные и затвердевшие, а голые макушки напоминают гигантские щетки. Всюду, насколько видит глаз, тоскливая картина умирания. Нет ни многокрасочных цветов, ни веселого щебетания птиц. Только зеленые ящерицы карабкаются по стволам да среди травы, шурша, ползают отвратительные змеи.

Как выразился Френсис, лес получил «солнечный удар». Дождей, несомненно, не было, и вся растительность, лишенная возможности черпать в земле живительную влагу, зачахла под лучами тропического солнца.

Сохранилась она только по берегам ручья. К сожалению, есть основания полагать, что опустошению подверглось огромное пространство.

— Все против нас, — тихо бормочет сэр Рид. — Вернемся обратно, нечего и думать о путешествии по этим унылым местам. Там, в долине, и решим, что делать. Но рекомендую, господа, сохранять крайнюю сдержанность. Нет смысла увеличивать страдания больным и раненым сообщением о новом несчастье.

Молчаливые жесты согласия были нашим единственным ответом, и мы вернулись к месту, откуда стартовали.

— Где же кенгуру? — спросил МакКроули, как только увидел меня.

— Увы…

— Так я и думал. Ваше зрение не восстановилось полностью. К счастью, Том раздобыл прекрасное жаркое. Маойр, у вас бесценный слуга.

ГЛАВА 11

Между огнем и водой. — Предвидение сэра Рида. — Последствия пожара. — Голод. — Золотоносное поле. — Колония опоссумов в стволе эвкалипта. — Триумф Тома. — Знак войны на стволе дерева. — Новый и последний подвиг Мирадора. — Стратегия четвероногих. — Ошибка. — Талисман.

Позади нас мертвая пустыня, впереди — мертвый лес; невозможно ни продвигаться вперед, ни отступать назад. Запасы продовольствия почти исчерпаны, и нет никаких возможностей их пополнить. Единственный выход в том, чтобы, как только больные окончательно поправятся, следовать по течению ручья, ведущего, к сожалению, на запад и, следовательно, уводящего экспедицию в сторону от ее цели. Необходимо быстро принять решение, нельзя терять драгоценное время.

За ночью следует жаркий гнетущий день. Большие черные тучи, между которыми виднеются бледные просветы, быстро бегут с запада на восток, гонимые знойным ветром, несущим облака пыли, — нечто вроде австралийского самума[119]. Спящие мечутся в лихорадочном сне, я же не могу сомкнуть глаз, испытывая, как говорят в просторечье, ломоту в ногах; надо пройтись, размяться. За неимением лучшего, брожу по берегу ручья, серебряного от мерцания звезд. Но вскоре почти все они скрываются за тучами.

Мой тонкий слух, различающий малейший шум, улавливает слабый рокот, который то усиливается, то затихает в зависимости от силы ветра. С тревогой прислушиваюсь. Шум нарастает. Он чем-то напоминает гул града, барабанящего по листве. Прикладываю ухо к земле и слышу что-то похожее на громыхание идущего поезда. Взволнованный, встаю и иду будить Тома, чей безошибочный инстинкт поможет разобраться в характере этого явления. Кажется, воды ручья, которые с трудом видны, бурлят и текут сильнее.

Услышав мой окрик, Том вскакивает, таращит глаза, прислушивается и, насколько это возможно, раздувает ноздри своего приплюснутого носа. В течение нескольких минут он неподвижен. И вдруг на черном липе появляется выражение неописуемого ужаса, а длинные, худые руки поднимаются в жесте отчаяния. Том издает гортанный возглас, заставляющий вздрогнуть и вскочить больных.

— Оок!..

— Что случилось? — спрашивает майор кратко, без видимых эмоций.

— Вода!..

— Что ты хочешь этим сказать?

Абориген с растерянным видом невнятно произносит длинную фразу, которую я не понимаю, но смысл которой тотчас улавливает его хозяин, привыкший к грамматике верного слуги.

— Ладно.

Несколько больших шагов, и майор уже возле сэра Рида, устремившегося ему навстречу.

— Что такое, Харви?

— Наводнение. Вода движется со скоростью кавалерийского эскадрона.

— Как теперь быть?

— Надо скорее выбираться из низины.

— У нас совсем нет времени?

— Нам многое надо успеть.

— Харви, возьмите на себя командование. Я займусь детьми.

И, обретя вновь юношескую энергию, скваттер спешит к девушкам.

— Джентльмены, ко мне! — кричит старый офицер голосом, привыкшим повелевать во время грохота битвы, и этот призыв проникает в сердце каждого.

Все на ногах и слушают приказы. Ветер усиливается. Ослепительные молнии пронзают сплошную пелену туч. Лишь немного отдохнув, с опухшими, воспаленными глазами поселенцы вновь готовы к бою, хотя и не знают, какая опасность им угрожает.

— Запрягайте лошадей!

Двенадцать человек без сутолоки и паники снаряжают две повозки.

Сцену поспешных сборов освещают два фонаря, почти не нужных из-за частых вспышек молний.

— Взять запас еды на два дня и по пять пачек патронов! — раздается очередная команда.

Крышка большого ящика отлетает, поддетая топором, поспешно разбираются консервы. Запасаемся также и боеприпасами.

Если людям удается сохранять спокойствие, то стихия, напротив, неистово разбушевалась. Небо пылает, гул бурного водного потока, несущегося по узкой лощине, сливается с раскатами грома.

Голос Харви подобен звуку горна:

— Все готово?

— Да, — отзывается МакКроули, на которого возложены обязанности помощника командира.

— Отлично! Эдвард, возьмите большую карту и берегите ее как зеницу ока.

— Есть, командир!

— Френсис, вам даю компас и секстант. Помните, они для нас важнее продуктов.

— Буду их беречь, сэр, — невозмутимо отвечает гигант. И всем ясно, что он скорее умрет, чем не выполнит порученное.

В момент, когда караван трогается, в ночную высь вздымается громадный язык пламени. Высохшие деревья загораются, как спички. Десятки пожаров, возникших от молний, охватывают площадь в квадратное лье. Ветер с безумной яростью раздувает огонь, распространяя его с невероятной быстротой.

Лошади испуганно ржут, бьют копытами землю.

Менее чем в пятистах метрах правее при свете пожара видна затопленная долина — вода наступает беспощадной, грозной стеной высотой в два метра. Волны увенчаны шапками белой пены. Куда бежать? Что делать? Где спасение?

Нам угрожает смерть сразу от двух грозных стихий. Даже у самых хладнокровных на лбу выступает пот.

Однако, перекрывая треск горящих деревьев, шум катящихся вод и раскаты грома, звучит человеческий голос, сухой и резкий:

— Спустить на воду повозку, обитую железом!

Один из путников бросается к головной лошади, хватает ее под уздцы и поворачивает всю упряжку к ручью. Испуганные кони фыркают и отказываются идти. Приходится подталкивать их острием ножа.

— Выпрячь лошадей второй повозки! Пять добровольцев — верхом на косогор! Следуйте по течению. В галоп! Остальные — в лодку!

Команды тотчас выполняются. Пять поселенцев вскакивают на перепуганных чистокровок и устремляются из тьмы в зону, освещенную пожаром. Вскоре они исчезают, скача бешеным галопом и издавая победные клики.

В повозке, обитой листовым железом, нас пятнадцать человек. С колоссальными усилиями вводим «шлюпку» в маленький залив, где она стоит неподвижно, повернутая носом к надвигающейся волне, что пенится метрах в тридцати.

Раздаются крики отчаяния. И тогда один из смельчаков, стоящий на дышле, одной рукой цепляется за обшивку борта, а другой пытается вытащить чеку, которой прикреплена упряжь. Нос лодки поднимается, корма опускается… Суденышко опасно раскачивается, готовое вот-вот зачерпнуть воду. Шесть лошадей, скованных сбруей, унесены бурлящим желтоватым потоком. Они пытаются добраться до берега, но — тщетно! Ручей разбух и превратился в могучую реку шириной более полукилометра. Агония бедных животных длится недолго.

Килевая качка прекращается, однако две оси с колесами опасно утяжеляют лодку. Она неуправляема, кружится в водоворотах и вот-вот перевернется. У нас не было времени установить руль, но, к счастью, имеются все снасти благодаря предусмотрительности и опыту сэра Рида. Четыре весла опускаются на воду, и поселенцы, теперь матросы, гребут на редкость слаженно. Когда все-таки удается установить руль, управление поручается Эдварду — он вновь становится нашим командиром.

Остается выполнить последнее — вытащить чеки, удерживающие оси. Сделать это вызвались двое. Добровольцам пропускают под мышки цепь, закрепляют ее, и они храбро ныряют в поток, отражающий блики пожара.

Наглотавшись воды, задыхаясь, храбрецы всплывают, так и не выполнив задуманное.

— Поднимайтесь на борт, поднимайтесь!

— На этот раз, хозяин, — говорит один из них, — позволю себе вас ослушаться. Я знаю, как выдернуть чеки.

Он снова погружается в воду и находится там так долго, что невольно закрадывается мысль о самом худшем.

Лодка несколько раз сотрясается и неожиданно поднимается на десять сантиметров, а оси с колесами уходят на дно. Мужественных ныряльщиков осторожно втягивают на борт. Они почти без сознания. Облегченная лодка теперь подчиняется рулю, и несколько умелых взмахов весел заставляют ее принять правильное положение. Поборо́в разбушевавшуюся стихию, суденышко величественно плывет по волнам.

Теперь главное — использовать течение, чтобы найти благодатное место, где можно высадиться и продолжить путь пешком в страну нга-ко-тко, от которой, к счастью, нас не особенно отнесло.

Мы не слишком беспокоимся о судьбе пятерых, ускакавших верхом на лошадях. Они, безусловно, объехали пожарище по небольшому косогору, отделяющему долину от горящего леса, и, надеемся, скоро объявятся.

Движимые течением, плывем всю ночь. Проходим близко от берега. Судя по всему, наводнение не будет длительным. Конечно, хотелось бы остановиться возможно раньше: нам кажется, что водный поток удаляет нас от намеченного маршрута.

Да и лодка, удобно и хорошо оснащенная, все же несколько маловата для пятнадцати человек. Оружие, боеприпасы, провизия — ее, увы, слишком мало — занимают много места. Мне грустно. Мои бедные собаки, несомненно, погибли. Я так любил этих славных псов, особенно старого товарища Мирадора, но никак не мог позаботиться о них в момент катастрофы.

Отдельные реплики на лодке постепенно сменяются всеобщим гомоном. Ломаем головы над причиной, вызвавшей этот природный катаклизм. Хотя подобные явления довольно часты в Австралии, в данном случае его невозможно объяснить только ливнем, учитывая колоссальные размеры наводнения. Майор предполагает, что происшедшее где-то землетрясение либо изменило течение реки, либо направило в долину воды какого-нибудь озера. Френсис разделяет это мнение, приводя многочисленные примеры.

Однако куда больше выяснения вопроса «что было?» нас заботит ответ на вопрос «что будет?». Консервов осталось дня на полтора, максимум — два. От великолепного конного каравана сохранилось, по-видимому, только пять лошадей. Но где они и их наездники? Из шести повозок в целости-сохранности единственное средство передвижения — лодка, из пятнадцати пассажиров которой двенадцать еще больны…

Меж тем голод дает себя знать. Хорошо бы пристать к берегу, чтобы разжечь огонь и приготовить еду. Несколько взмахов весел, и вот уже привязываем наш «крейсер» к стволу великолепной софоры. Ответственный за питание вскрывает охотничьим ножом оловянные пакеты с продуктами и вдруг замирает, бледнеет, бросает нож и кричит:

— Тысяча чертей! Консервы испортились!

Новый удар судьбы не только не сгибает нас, но, напротив, вызывает прилив энергии.

— Мой лейтенант, добыть пропитание конечно же не так трудно, и если командир разрешит…

— С радостью! Но, поскольку вам одному было бы опасно пускаться в неведомые дали, пусть половина мужчин сопровождает вас.

Мы с Робартсом едва удерживаемся от улыбки при виде того, как наш друг МакКроули, побуждаемый неумолимым голодом, жертвует беззаботным ничегонеделанием и присоединяется к охотникам.

Перед этим с чарующей простотой он совершает бескорыстный поступок: изящным жестом щеголя снимает каскетку с надзатыльником и достает из полотняной котомки две съедобного вида галеты, предлагая их мисс Мери.

— Бедняжки хотя бы сегодня не умрут с голоду, — замечает обрадованный сэр Рид. — До скорой встречи, господа! Я не выражаю пожелания удачной охоты, чтобы не сглазить.

День обещает быть трудным. Солнце печет по-прежнему, а мы ведь не верхом на послушных и выносливых лошадях. Почтем себя счастливцами, если немного дичи вознаградит нас за труды. Где ты, верный Мирадор? Как бы сейчас пригодился твой нюх! Но, что делать, Том тебя заменит. Все надежды на инстинкт этого дитя природы.

Страдающие от мук голода и в то же время ими подстегиваемые, шагаем довольно быстро. Какое-то время идем по ущелью, похожему на высохшее русло ручья. Справа и слева высятся деревья, корни которых нашли достаточно влаги, чтобы выдержать тропическое пекло. Однако нас удивляет отсутствие птиц. Возможно, вчерашний пожар спугнул их. Песок приобретает все более красноватый оттенок и в некоторых местах похож на огромное скопище ржавчины. Ущелье сначала сужается, потом вдруг расширяется. Входим в круглую долину шириной более двух километров, и здесь — новый сюрприз. По красновато-коричневому гравию, окрашенному окисью железа, тянутся полосы известковой глины и произрастают какие-то чахлые кустики. С подобным пейзажем мы знакомы давно: эта земля — пыльная, пустынная, блеклая и бесплодная — золотое поле. Природа здесь, подобно миллионеру в рубище, уверенному, что он всюду желанный гость, не дала себе труда украситься богатым одеянием из трав и цветов. Внешне она бедна, но под «рубищем» наносной почвы полно неслыханных сокровищ. Только — увы! — миллионам под ногами мы можем уделить лишь мимолетное внимание. Невольно приходят на ум слова из басни о петухе, который нашел жемчужное зерно:

     «А я бы, право, был гораздо боле рад
Зерну ячменному: оно не столь хоть видно.
                              Да сытно».

Эти строки Лафонтена[120] как нельзя лучше подходят к нашей ситуации: мучимые голодом, находим только золото.

Подкованный железом ботинок Сириля отбрасывает нечто желтое величиной с куриное яйцо и весом, вероятно, в семьсот — восемьсот граммов. Это изумительный самородок в форме груши, хорошо отшлифованный, без блеска, как бы слегка задымленный.

— Сколько же их тут! — Сириль смеется. — Ведь надо же: золото растет как картошка!

— А ты предпочел бы картошку самородку? Но тут, гурман, ничего не поделаешь.

— И все-таки положу слиток в карман, мало ли что может случиться.

— Ты, кажется, надеешься найти ресторан?

— Натолкнись мы на таверну, я заплатил бы за завтрак всей компании, не взяв ни с кого ни полушки.

На Сириля вдруг что-то находит… Лихорадочно глазея по сторонам, перебегая с места на место, он начинает искать золото, позабыв о голоде. Его пример заражает поселенцев. Они тоже принимаются жадно разгребать драгоценный песок. МакКроули, Робартс и я, удерживаемые самолюбием, демонстрируем «равнодушие» к этому богатству, столь же бесполезному, сколь и неожиданному. Однако любопытство постепенно делает свое дело. На несколько минут мы также превращаемся в золотоискателей и, подчиняясь неодолимому опьянению, свойственному всем европейцам, впервые начинающим копать золотоносную почву, ковыряем ножами верхний слой песка, затвердевшего от смены солнца и дождей.

Но скоро пустой желудок напоминает о себе: золотая лихорадка лишь ненадолго победила усталость и голод. Покрытые потом, задыхаясь на солнце, смотрим втроем друг на друга и не можем удержаться от смеха.

— Что скажете, МакКроули?

— Стыжусь своей выходки. А вы?

— Тоже. Том созерцает нас уже полчаса, и представляю, что обо всем этом думает.

О! Если бы я был в Мельбурне, — говорит слуга-абориген, — то собирал бы песок, чтобы пить виски. Здесь — виски у майора в повозке, так зачем же золото?

Голод и наивность Тома возвращают поселенцев к действительности. Они прекращают охоту на «желтого дьявола».

— Пошли, ребята, — зовет их Робартс. — Добыча-то хоть приличная?

— Да, сэр. Как жаль, что самородков нельзя набрать побольше.

— Жаль, конечно. Однако не забывайте: дома вы и так получите компенсацию за все перенесенные страдания — сэр Рид намерен обеспечить всем хорошее будущее. Хотя, разумеется, и найденное пригодится. Но пока надо раздобыть пищу. Здесь, к сожалению, ее нет.

Уже почти четыре часа пополудни, а со вчерашнего дня ни у кого во рту не было даже маковой росинки.

Покинув долину сокровищ, попадаем в эвкалиптовый лес. Деревья несколько порыжели, но в общем все еще полны живительных соков. Надрезаем корни и утоляем жажду.

Том, рыскающий повсюду, время от времени находит среди покрывающих землю листьев каких-то червей и личинок, с удовольствием их поедая. Славный старик, нетребовательный, как и все его соплеменники, переживает, что ничего пока не может отыскать для нас.

Наконец он останавливается перед высоким эвкалиптом, внимательно рассматривает кору, отходит, измеряя на глазок высоту ствола, и вдруг начинает пританцовывать, отчаянно жестикулируя.

— Опоссум, — кричит он своим гортанным голосом.

— Где ты видишь опоссума? — интересуется Сириль.

— Там. — Старик ударяет по дереву топором.

— Откуда ты знаешь?

Том пожимает плечами и показывает босеронцу царапину на коре.

— Я тоже ее видел, но, может быть, след давний или опоссум мог поцарапать кору, когда спускался…

Абориген молча показывает на несколько песчинок, прилипших к царапине; они могли остаться, только когда животное поднималось, и это неоспоримое доказательство того, что зверек все еще в дупле.

— Но как он туда забрался? — все еще недоверчиво спрашивает Сириль.

Том вытягивает свой черный и сухой палец, напоминающий солодковый корень[121], и показывает скептику примерно в двенадцати метрах от земли круглую дыру диаметром в шапку.

— Да, ты прав. Но как его оттуда извлечь? Да и весит опоссум всего два с половиной — три килограмма. На восьмерых, не говоря уж о тех, кто ждет в лагере, такого рагу явно недостаточно.

Том считает на пальцах, но в арифметике он явно не силен и потому сбивается, снова пересчитывает пальцы на обеих руках, потом на ногах и наконец говорит:

— Три, четыре, пять, еще, еще, много!

Потом наш темнокожий друг, руководствуясь правилом «acta, non verba»[122], берет топор и делает глубокую зарубку на стволе в метре от земли. Четырьмя ударами он вырубает ступеньку, забирается на нее и столь же быстро метром выше делает новую. Такой способ взбираться на высоченные деревья очень хорош, но не всякий может им воспользоваться.

Добравшись до входа в нору сумчатых, Том останавливается, наклоняется к дыре и обращается к животному с длинной речью, предупреждая, что ему будет оказана честь — поджариваться в ямке, набитой раскаленными камнями, и насытить своим вкусным мясом голодных белых людей.

Речь его, однако, ни к чему не приводит, будущее жаркое упорно прячется в глубинах эвкалипта. Старый охотник спускается на землю еще быстрее, чем поднимался, и, запустив пальцы в свои взлохмаченные седые волосы, о чем-то размышляет.

Затем наш мудрец подпрыгивает, и все понимают: он решил проблему. Том ищет камень, но ни одного не находит. Тогда, потеряв терпение, обращается к Сирилю и просит золотой слиток. Сириль, не желая выпускать самородок из рук, сопротивляется, но абориген настаивает, ничего не объясняя.

— Смотри только не потеряй, — сдается мой друг. — Знаешь, старина, я ведь тебе ссужаю деньги. Этот камушек стоит три тысячи франков.

— Раз нужно, давай побыстрее! — советую ему нетерпеливо.

— Сделай так, — произносит Том, беря самородок, — приложи ухо, когда он падает, мой надо знать, как высоко опоссум.

— Понял? — пристально смотрю на бесеронца. — Наш кормилец просит тебя приложить ухо к стволу и прислушаться, когда упадет слиток, чтобы узнать глубину дупла, и срубить дерево на нужной высоте.

— Так, так, — подтверждает старик, снова забираясь вверх по «лестнице».

— Теперь что?

— Мой бросает туда, в дыра. Вот!

Ствол оказался полым до самой земли. Том отрубает ветви справа и слева, отбивает куски коры и закрывает отверстие, чтобы зверек не выскочил, пока мы будем валить дерево.

Эвкалипт, хоть и полый, имеет почти восемь метров в обхвате, и повалить его чрезвычайно трудно. Толщина коры, по словам австралийца, более сорока сантиметров. У нас всего три топора, и понадобится более часа, чтобы проделать отверстие, в которое мог бы проникнуть человек. Поскольку нет другого выхода, работа начинается. Кора твердая, дерево старое, топор отскакивает от его тугих волокон.

Вдруг у меня возникает дерзкая идея. Запускаю руку в ягдташ[123] и нащупываю пачку патронов с разрывными пулями. Некоторое время назад я был поражен разрушением, которое они произвели. Прошу лесорубов прекратить работу и раздаю патроны.

Робартс сразу все понимает и не сомневается в успехе. Сириль подсекает в метре от земли полоску коры, по которой нужно стрелять. И вот, встав в десяти метрах от цели, поселенцы ждут сигнала.

— Огонь!

Еще не смолк грохот выстрелов, как мы уже мчимся к дереву. Ну и мощь в этих маленьких кусочках металла, весящих менее сорока граммов! На высоте в шестьдесят сантиметров и в глубину на полтора метра древесина разбита, выворочена, размельчена. Если дать залп с другой стороны, дерево наверняка упадет. Но в этом уже нет необходимости. Том пролез в дыру.

Из отверстия доносятся пронзительные крики: ликуя, охотник хватает одного, другого, третьего опоссума, не давая им удрать. В результате у нас уже килограммов десять свежего мяса для завтрака! Но возня внутри дерева усиливается.

— Кажется, нужно помочь, — говорит один из поселенцев и присоединяется к старику. Вскоре мы, прыгая от радости, как дети, насчитываем десять зверьков, предназначенных для ублажения наших желудков.

— Вот вам, МакКроули, молочные опоссумы. — Из огромной сумки особи женского пола вытаскиваю несколько детенышей величиной с крысу.

— Взрослые они или молочные — мне, дружище, безразлично. Сейчас я могу стать и каннибалом, — произносит наш гаргантюа[124], конечно, в шутку.

— Ну как, Том, закончил свои дела? — спрашиваю аборигена.

— Ищу камень, Сириль. Держи, — говорит он, вылезая с самородком в руках. — Видишь, мой не потерял.

И вот горит костер, на вертеле поджаривается дичь. Подкрепившись, подумываем о возвращении.

— Что ты там делаешь, Том? — вдруг вопрошает МакКроули, поглощая последний кусок мяса.

— Я рисовать коббонг.

На белой коре камедного дерева замечаем грубые очертания головы змеи.

— Самое время выреза́ть эти знаки, — одобряет действия Тома МакКроули. — Только известив нга-ко-тко о себе, можно избежать новых несчастий.

Нагруженные добычей, отправляемся к далекому лагерю. Нет смысла вновь пересекать раскаленное солнцем золотое поле. Идем в обход. Дорога стала более длинной, но благодаря траве менее мучительной.

— Как! — вдруг вскрикивает идущий впереди перепуганный Том.

— Стой! — останавливают нас двое, следующие за ним.

— Что случилось?

— Аборигены!

— Откуда здесь аборигены?

— Чтоб они провалились!

— Да где вы их видите? — раздражается МакКроули.

— Вот, смотрите. — Один из поселенцев указывает на деревья.

— Смотрю и ничего не вижу.

— Ах, сэр МакКроули, множество дикарей прошло здесь совсем недавно, и нам, местным жителям, известны признаки их присутствия. Трудная будет битва. — Собеседник ударяет прикладом ружья о дерево.

— Объяснитесь подробнее, друг мой.

— Видите, сэр Робартс, и вы, господа, эти полосы коры, только что срезанные с эвкалиптов?

— Да, сок еще капает.

— А знаете, о чем говорят эти метательные копья с красными перьями и кремниевыми наконечниками, воткнутые в деревья или землю?

— Признаюсь, не имею ни малейшего понятия.

— «Вытатуированный лес» предупреждает белых, что территория, по которой они идут, — запретна, а копья с перьями цвета крови призывают всех чернокожих не пускать чужих на эту землю ни под каким видом… Они объявили нам войну на истребление, войну без перемирия и пощады. О, Боже! Этих дьяволов, должно быть, тьма, раз они ведут себя так дерзко.

— Однако нам надо пройти!

— Надо, сэр Робартс. Именно поэтому я и сказал, что предстоит хорошо потрудиться.

— Вперед, господа! В лагерь!

Тревога подстегивает нас. Бедняги, оставшиеся на стоянке, наверное, умирают с голоду. Быстрее к ним — доставить провизию, а там решим, что делать дальше.

Сириль, у которого такой же обостренный слух, как и у туземцев, время от времени прислушивается к шуму, быть может и воображаемому.

— Что там, дорогой? — справляюсь у него.

— Наверное, в ушах шумит.

К счастью, это никакая не иллюзия: вскоре, не отрывая носа от травы, прибегает мой добрый пес, лая так, что у него срывается голос. А следом скачут верхом пятеро наших товарищей, запропастившихся несколько дней назад. У одного — на крупе лошади огромная туша кенгуру — с таким трофеем голод теперь не страшен.

— Дикари, джентльмены, по меньшей мере в пятистах метрах! — кричат в один голос всадники, едва успев пожать нам руки и обняться.

Несмотря на удушающую жару, бежим к ручью и через полчаса, измученные, оказываемся в лагере, очень обеспокоенном нашим долгим отсутствием.

Пока жарится дичь, в двух словах вводим своих друзей в курс дела. Решено пойти на крайние меры только в случае, если совсем не удастся договориться с аборигенами. Пока же необходимо собрать все силы и прикрыть подступы к стану. Водный поток позади нас мог бы быть естественной преградой, для обходного маневра противника, но, к несчастью, ручей уже вновь обмелел и принял свои первоначальные размеры — от силы четыре метра в ширину.

Спешно спускаем на воду лодку и для защиты от стрел и копий используем валежник в качестве своеобразных фашин[125]. Едва успеваем укрепить эту «цитадель», как часовые сигнализируют о появлении вражеского авангарда. Сэр Рид вновь категорически запрещает стрелять, пока все средства для примирения не окажутся исчерпанными.

Более трехсот аборигенов, разрисованных краской войны, крича и потрясая копьями, продвигаются вперед.

Хотя нам и запрещено открывать огонь по людям, все-таки атакующим надо продемонстрировать, что перед ними пусть и малочисленный, но достаточно грозный противник.

Туземцам, вероятно, неизвестен радиус действия огнестрельного оружия, а тем паче эффект разрывных пуль. Что ж, их ожидает очень неприятный сюрприз. Робартс, различивший чернокожих с расстояния в четыреста метров, прижимает к плечу карабин и прицеливается в молодое деревце, что возвышается среди толпы. Страшная пуля перебивает белый ствол на высоте человеческого роста. Удивленные таким чудом, австралийцы приходят в смятение, бросаются на землю и втыкают рядом с собой копья, украшенные разноцветными тряпочками, — разумная тактика, применяемая всеми народами мира, — под удары врага подставляется лишь незначительная часть тела.

— Ага, храбрецы! — гордо восклицает меткий стрелок, перезаряжая карабин. — Пока вы только удивлены. Но это не все. Не утихомиритесь — можно будет избрать и другую цель.

— У меня есть идея, — заявляет, в свою очередь, майор. — А что, если дать залп по группе молодых деревьев?

— Прекрасно! — хором одобрили это предложение братья и их дядя.

— Тогда к делу! Присмотреться и каждому выбрать цель, — командует Сириль. — Стреляйте, как на деревенском празднике, когда каждый мечтает попасть в фаянсовую тарелочку.

Раздается дюжина выстрелов, и деревца валятся в разные стороны, словно подкошенные. В мгновение ока чернокожее войско подскакивает, как на пружинах, и скрывается из виду.

— Занятная манера убегать, а, Френсис? — обращаюсь к канадцу. — Хотелось бы знать, что у дикарей сейчас на уме?

— Хм! Боюсь, вскоре они опять пойдут в наступление, — озабоченно отвечает тот.

Проходит полчаса.

— А, что я вам говорил! — восклицает Френсис. — Поглядите! Видите, ползут по траве, словно пиявки? Бог мой! Да они, кажется, хитрее, чем я полагал. Вот-вот, месье, видите там, справа, возле огромного папоротника, несколько невысоких пальм? Их только что не было. Это известный прием.

Подносим к глазам бинокли и наблюдаем довольно любопытные маневры, которые неприятель выполняет нарочито медленно. Да, Френсис не ошибся. В лесу, состоящем лишь из больших деревьев, как по волшебству появились многочисленные кусты. Двигаясь почти незаметно, они образуют полукруг, в центре которого — мы. Конечно, это новый источник опасностей, но вместе с тем и поразительное, волнующее зрелище.

— Не считаете ли вы, дорогой друг, — говорит майор сэру Риду с озабоченным видом, — что следовало бы немедленно пустить пули в каждый из странствующих кустов и изгнать спрятавшихся за ними негодяев?

— Полагаю, надо попробовать послать парламентеров.

— Не слишком ли рискованно?

— Пока нет. Пусть три человека в сопровождении Тома, не торопясь, благоразумно пойдут навстречу дикарям. Том попробует обратиться к ним, когда окажется в пределах слышимости. Здешние диалекты не так уж сильно отличаются один от другого, и, я надеюсь, его поймут.

— Но если все-таки на парламентеров нападут?

— А мы на что? Прикроем. Наготове пулемет. Не сбрасывайте со счетов и револьверы наших добровольцев.

— У вас на все есть рецепт, дорогой друг.

Без промедления трое мужчин в кожаных жилетах рыжеватого цвета направляются в сторону противника вместе с Томом, на котором, как всегда, красная рубашка.

Около тридцати чернокожих спокойно садятся на землю, втыкая рядом копья. Четверка наших идет к ним, не упуская из виду кусты, медленное движение которых внезапно прекращается. Проходит пять долгих минут, но — поразительное дело! — расстояние, отделяющее парламентеров от аборигенов, не уменьшается ни на метр. Кажется, туземцы не обращают никакого внимания на белых: одни сидят к ним спиной, другие лицом или боком. И в нашем лагере это вызывает не меньшее удивление, чем то, которое испытал неприятель при виде падающих деревьев.

Дикость какая-то! Поселенцы продолжают идти, однако расстояние между ними и врагами остается абсолютно неизменным. И наконец до нас доходит: аборигены располагаются не на прежних местах — сейчас они позади покалеченных деревьев, тогда как только что были шагах в шестидесяти впереди. Мы не суеверны и не верим в колдовство, а потому вновь всматриваемся в бинокли и сразу понимаем, в чем дело. С обезьяньей силой и ловкостью, опираясь на кулаки, аборигены незаметно приподнимаются и медленно, плавно чуть-чуть передвигаются, сохраняя без изменения первоначальное положение тела.

Иллюзия неподвижности усиливается еще и тем, что копья, вроде бы воткнутые в землю, передвигаются вместе с их хозяевами. Потрясающая хитрость состоит в том, что каждый из них предельно напрягает мускулы и держит древко между пальцами ног, сохраняя его вертикальное положение.

— Они заманивают парламентеров в ловушку; всех нужно немедленно вернуть! — кричит скваттер и пронзительно свистит в свисток.

Как только привыкшие к этому сигналу охотники останавливаются, мы, замирая от удивления, видим, как позади них поднимается, наверное, двадцать огромных листьев, и под каждым — согнулся чернокожий, раскрашенный в цвет войны. Хитрость дикарей раскрыта.

Поселенцы ошеломлены, словно наступили на клубок змей. Их удивление настолько велико, что стрелять в аборигенов, удирающих с быстротой оленей, никому и в голову не приходит.

Но какая, однако, ловкость понадобилась туземцам, чтобы стать невидимыми даже в превосходные бинокли! Они обманули и зоркий глаз поселенцев, отлично ориентирующихся в лесах.

Легион черных демонов исчез. Наши возвращаются, обескураженные, но все же счастливые, что избежали страшной участи.

Итак, поскольку примириться не удалось, будем применять силу.

Наступает ночь, усиливающая неведомые опасности. Никто не в силах предугадать, что скрывается за плотной завесой тьмы. За каждым деревом, каждым кустом может таиться засада. Все словно сговорилось против нас… Прежде всего надо разжечь костры, чтобы хоть что-то видеть. Но их пламя становится как бы сигналом: со всех сторон вспыхивают сотни огней, освещая огромное пространство. Раздается хорошо знакомый клич, которым дикари сзывают своих соплеменников.

В нашем лагере, мрачном и молчаливом, все удваивают бдительность, пытаясь разглядеть туземцев, расположившихся невдалеке. Немеют руки, сжимающие оружие. Каждый обратился в слух, но ни один крик противника не нарушает тишины. Эта тишина еще более тревожна, чем галдеж, поднимаемый обычно австралийцами перед атакой.

Мой пес в страхе жмется к ногам и заунывно воет уже несколько минут. И неспроста.

Его жалобное завывание внезапно перекрывают оглушительные вопли. Целая армия аборигенов как поток врывается в лагерь, и, прежде чем мы успеваем что-либо предпринять, нас хватают и связывают безжалостные руки. Неожиданность нападения и огромное число врагов не дают возможности сопротивляться.

Прежнее молчание и затаенность чернокожих сменяются шумными возгласами и бесконечными прыжками.

Кооо-мооо-хооо-эээ! Сигнал к сбору звучит непрерывно, призывая воинов прибыть, чтобы отпраздновать поражение белых. Некоторые дикари бросаются во тьму и приносят охапки смолистых веток, которые вспыхивают, освещая трагическую сцену: скрутив путами из волокон формиума, нас положили, как дрова, вокруг лодки. По крайней мере, две сотни аборигенов пляшут и поют, едят продукты, что нам так дорого достались. Число вояк растет непрерывно. Но вновь прибывающие выглядят гораздо менее свирепыми, и слабая надежда зарождается в наших сердцах. Мы пришли сюда не как враги, и, быть может, удастся объяснить, что экспедиция носит сугубо мирный характер и преследует единственную цель — найти племя нга-ко-тко.

Рассматривание предметов, находящихся в лодке, сопровождается радостными возгласами этих неискушенных детей природы.

Один из них, видимо главный, держит в руках приоткрытый чемодан и, напоминая любопытную обезьяну, перебирает его содержимое, разбрасывая во все стороны обнаруженные вещи. Вот он с особой заинтересованностью вытаскивает маленькую серую бумажную коробку, медленно раскрывает ее, вынимает предмет, который я не могу издалека рассмотреть, и словно впадает в прострацию.

Я вдруг вспоминаю о так и не вскрытом мной послании доктора Стивенсона.

Из груди дикаря, простертого на земле в позе величайшего смирения, вырывается пронзительный гортанный звук, пляски и пение прекращаются как по мановению волшебной палочки, и все племя собирается у лодки. На лицах выражение, близкое к страху.

— Коббонг! Коббонг! — шепчут они тихо.

В это время появляется новая группа туземцев во главе с атлетически сложенным молодым человеком лет двадцати пяти; нагота его чуть прикрыта, кожа — несколько более светлая, чем у соплеменников. От остальных он отличается также длинной бородой и эмблемами помощника вождя на теле. Приблизившись к таинственному талисману, заставившему всех склонить головы, странный юноша, в свою очередь, издает радостный крик, напоминающий рычание, и произносит несколько слов на местном наречии.

Путы с нас снимают гораздо скорее, чем завязали, и при этом дружески пожимают руки. Тем временем помощник вождя говорит на ломаном английском языке:

— Великая эмблема нга-ко-тко спасла вас, джентльмены. Я — сын Рыжего Опоссума.

ГЛАВА 12

У племени нга-ко-тко. — Сокровище. — План Шеффера. — Телеграмма. — Плывем по реке. — Предательство. — Английский фрегат и пиратский корабль. — Погоня. — Что могут принести пушечные выстрелы, если каждый снаряд стоит триста франков. — Сокровище на дне.

Финал наших странствий напоминает триумфальное шествие. Аборигены так неистово благосклонны, что это становится просто утомительным: нас поминутно угощают то ягодами, то вкусными кореньями, то прекрасной дичью, причем в количествах, точно отвечающих гостеприимству хозяев, но никак не соответствующих вместимости наших желудков.

После того как вода в ручье спала, удалось найти колеса повозки-лодки и снова поставить их на место. Впрягаем в нее пять лошадей, уцелевших от всего эскадрона.

Племя беспрекословно подчиняется авторитету Джо-второго. Сын Рыжего Опоссума — очень красивый метис:[126] кожа — цвета кофе с молоком, густая рыжеватая борода, правильные черты лица и, главное, — ум, светящийся в глазах. Он сносно говорит по-английски, и это уязвляет нашего старого Тома. Тот чувствует себя отодвинутым на второй план. Впрочем, это не мешает ему покровительственно смотреть на туземцев, восхищенных его рубашкой цвета бычьей крови и каталанским ножом стоимостью шесть франков семьдесят пять сантимов[127].

— Дитя мое, — ласково обращается сэр Рид к молодому помощнику вождя, — растолкуй, пожалуйста, из-за какого рокового недоразумения нам едва не перерезали глотки?

— Вас бы не убили, — отвечает атлет. — Всему племени и нашим союзникам уже давно отдан приказ уважать белых людей.

— Но чем тогда объяснить это внезапное нападение?

Юноша поясняет после некоторого колебания, как бы стыдясь за наивность своих соплеменников:

— Дело в том, что белый цвет у нга-ко-тко — цвет войны; когда племя увидело, что большинство из вас одето в белое, оно решило, что чужеземцы пришли с враждебными намерениями.

Пусть и необычное, это объяснение было вполне правдоподобным.

— А почему маленькая деревянная скульптурка, найденная в саквояже месье Б. одним из ваших людей, вызвала такое благоговение?

— Это великая эмблема нашего племени. Она вырезана из корня вай ненд, дерева смерти, в виде головы змеи с глазами из двух маленьких кусочков золота. Мой отец подарил ее двадцать лет назад одному белому ученому, своему другу…

— Доктору Стивенсону, который упаковал фигурку в маленький ящичек и отдал его мне в момент отъезда с разрешением вскрыть в минуту большой опасности! — воскликнул я, потрясенный.

— Да, именно так звали друга Рыжего Опоссума.

Поскольку сэр Рид захотел побыть наедине с молодым человеком, мы тактично оставили их вдвоем, обсуждая по дороге цепь событий, столь невероятных.

После долгого разговора с Джо скваттер, бледный, расстроенный, разыскал своих племянников и их сестру.

Увы! Их отец умер вскоре после того, как написал письмо, которое один возница привез в залив Карпентария. Старик тихо угас на руках друзей, прошептав в последний раз дорогие имена своих детей. Теперь он покоится в лесу камедных деревьев. Аборигены часто совершают к его могиле, для них священной, благочестивые паломничества.

Вот в основном то, что мы узнали, пока проделали последний отрезок пути.

Быстроногие гонцы заранее возвестили о нашем предстоящем прибытии в деревню нга-ко-тко.

Прием был восторженным. Навстречу вышел сам Рыжий Опоссум. Он сердечно пожимал нам руки, бросал нежные взгляды на детей своего дорогого друга, и на его глаза набегали слезы.

Джо МакНайт — замечательный старик с белыми как снег волосами, прямой, как дуб, со все еще живыми черными глазами. Кажется, годы нисколько не ослабили его мощную мускулатуру. Человек доброй души, он с любовью и искренним интересом расспрашивал меня о докторе Стивенсоне. Любопытно, что, МакНайт, давно порвавший с цивилизованной жизнью, прежде всего поинтересовался, как восприняли соотечественники описание его приключений, много лет назад опубликованное в книгах и журналах, и был безмерно рад, узнав, что ему посвящен целый доклад, хранящийся в библиотеках Мельбурна и Сиднея.

Деревня нга-ко-тко состоит по меньшей мере из трехсот просторных хижин, сложенных из крепких ветвей, воткнутых основанием в землю и соединенных вверху необычайно прочными растительными волокнами. Щели заделаны растертой землей, снаружи все сооружение покрыто специально обработанной корой. Эта разумная система делает хижины непроницаемыми для ветра и дождя. Вход, неизменно обращенный к восходящему солнцу, просто прикрывается занавесом из коры или шкуры кенгуру. Сухой душистый вереск в несколько слоев, застеленный шкурами, служит кроватями, удобными и мягкими.

И наконец, самое большое потрясение из увиденного — целые гектары вспаханной земли, засеянной белоусами[128], ямсом[129], бататом[130] и иными полезными растениями, названия которых нам неизвестны. Урожаи с этих полей служат надежной защитой от голода клану, возглавляемому нашим другом. Нельзя не подивиться тому, как много совершила энергия одного белого человека, подкрепленная добротой и примером неустанного труда! И какой дикой после этого кажется политика «цивилизованных» англичан, преследующих и уничтожающих бедных туземцев, словно диких зверей, вместо того чтобы улучшить условия их жизни и помочь воспользоваться благами европейской культуры.

Нга-ко-тко удивляли нас на каждом шагу.

Самые видные люди племени, не столь обнаженные, как аборигены, встречавшиеся до сих пор, отвели нас за триста метров от деревни к месту захоронения своих предков.

Племя отказалось от древнего обычая бросать тела умерших под открытым небом и стало закапывать их в землю. Но, не имея возможности увековечить память почившего в бронзе или мраморе, на которых в мире белых — увы! — часто начертаны лживые слова скорби, эти простодушные дети леса и солнца превратили последнее прибежище своих близких в ослепительный цветник, где всегда поют птицы. И насколько же отличается это скромное австралийское кладбище от скорбных огороженных могил цивилизованных наций.

После недели, посвященной отдыху, так всем необходимому, МакНайт, добросовестный душеприказчик, приступил к передаче детям своего друга состояния их отца.

Количество золота, собранного бывшим каторжником с помощью аборигенов, действительно колоссально. Первый тайник, открытый Рыжим Опоссумом, по словам поселенцев, в той или иной степени занимавшихся золотоискательством, содержал драгоценного металла примерно на четыре миллиона. Это отборные слитки, каждый почти с куриное яйцо. Их около двухсот пятидесяти.

Поскольку удельный вес золота в девятнадцать с четвертью раз превосходит удельный вес воды, сами можете судить, сколь мало места в нашем багаже заняло это богатство. При виде бледно-желтых, дымчатых самородков в голову вдруг пришел банальный образ: померещилось, что передо мной три или четыре буасо[131] только что вымытого картофеля. Таково единственное впечатление от кучки золота, достойной быть выкупом даже для короля.

Во втором тайнике находились двадцать восхитительных кусков чистого золота стоимостью, вероятно, более полутора миллионов. Слитки волнистые, с параллельными бороздками, как будто их медленно охлаждали, причем каждый слой по очереди.

В третьем тайнике стояли рядами около сорока бочонков, сплетенных из толстого бамбука. Все они до краев наполнены кусочками благородного металла разной величины — от размера с палец до пули крупного калибра. Невозможно оценить стоимость этой феерической кладовой. Вид сокровища произвел огромное впечатление на его обладателей, как бы равнодушны они ни были к материальным ценностям. Подобная находка не могла не вызвать радости.

И наконец, в четвертом, и последнем, тайнике находились два огромных слитка, засверкавших на солнце, когда их вынули. Самородки оказались настолько уникальными по своим размерам и ценности, что, думаю, даже музей Мельбурна был бы счастлив обладать ими.

Если, судя по всему, стоимость сокровищ достигла десяти миллионов, то общий вес всей золотой массы должен был составлять более трех тысяч трехсот килограммов.

Такую тяжесть в дополнение к весу повозки, обитой листовым железом, невозможно везти на наших измученных лошадях. Потребовалась бы упряжка по меньшей мере из десяти совершенно свежих першеронов[132], привыкших к хомуту. Да и им, чтобы справиться с задачей, нужно было бы двигаться по хорошо укатанной дороге, а не по траве и песку.

Убедившись в невозможности использования повозки как средства передвижения по суше, мы решили превратить ее опять в лодку. Если найдем реку — эту «движущуюся дорогу», — она без препятствий доставит сокровище к заливу Карпентария.

Хотя карта, вверенная заботам Френсиса, несколько пострадала после последней встречи с аборигенами, по ней, тем не менее, удалось определить наше местонахождение и наметить маршрут следования. Все говорит о том, что мы находимся где-то совсем рядом с полноводной Харберт-Крик.

Аборигены племени нга-ко-тко поистине проворные и ценные помощники. Распределив золото по ста пятидесяти небольшим тючкам весом от двадцати четырех до двадцати семи килограммов каждый, они завернули слитки в куски гибкой, но прочной коры, затем оплели их тонкими лианами, соорудив упаковку, прекрасно выдерживающую тяжесть небольших по размеру свертков. С обеих сторон такого свертка для удобства носильщика пропустили веревки из растительного волокна, и получилось нечто вроде ручки корзины. При желании тючок можно было повесить и через плечо.

Все приготовления завершились менее чем через три часа.

…Прежде чем распрощаться с этими славными, сердечными и гостеприимными людьми, рассеявшими наше прежнее предубеждение к коренным австралийцам, обсуждаем в мельчайших деталях важный вопрос о дороге домой. Прежний вариант — вернуться назад тем же путем — неприемлем: нет ни лошадей, ни повозок, ни провизии. Приходится избирать другой маршрут.

Общее мнение свелось к тому, чтобы двигаться до залива Карпентария. Пустую лодку завтра доставят к Харберт-Крик. Поскольку у нас немало рук и чернокожие помощники весьма усердны, будет нетрудно одновременно перетащить на спине и все тючки. После того как груз уложат, останется место для девушек и провизии — водоизмещение лодки, как помнит читатель, составляет десять тонн. Одного человека у руля и двоих на веслах достаточно для того, чтобы управлять ею.

Харберт-Крик впадает в Грегори, довольно крупный приток реки Николсон, широкое устье которой несет свои воды в залив Карпентария.

— Этот проект, господа, — доложил майор, проследивший маршрут по карте, — во всех отношениях превосходный, но что мы после такого утомительного пути будем делать, очутившись с нашим сокровищем на берегу моря? Ждать корабля? Но суда следуют через этот пункт крайне редко.

— Сэр Харви, если позволите, я изложу план, который обдумывал много дней. Его выполнение столь же просто, сколь и надежно, — вступил в разговор герр Шеффер. — Считаю, он единственный может нас спасти.

— Говорите, герр Шеффер.

С того момента, когда высокому пруссаку удалось наконец оторвать глаза от благородных слитков, он погрузился в какие-то глубокие раздумья. Казалось, блеск золота его заворожил. Я никогда не доверял тевтонам[133]-кладоискателям, мечтающим о миллиардах. Но раз у герра Шеффера есть план, послушаем его.

— Совсем кратко, джентльмены. Вам известно расстояние, отделяющее нас от трансавстралийского телеграфа?

— Хм… четыре или пять градусов.

— Всего три. Семьдесят пять лье. Наши лошади отдохнули и резвы, как в самом начале экспедиции, и смогут преодолеть этот путь самое большее за пять дней. Может быть, даже за четыре. Предположим худшее: в самом конце они падут, но люди все равно доберутся до отделения телеграфа в поселке Барроу-Крик.

— Замечательно! — воскликнул майор. — Таким образом наш посланец свяжется с цивилизованными пунктами. Соблаговолите продолжать, герр Шеффер.

— Из отделения Барроу-Крик легко связаться с Саутпортом и Порт-Деннисоном. Упоминаю об этих пунктах потому, что они ближе всего расположены к истоку реки Николсон. В Порт-Деннисоне полно судов и можно легко договориться с каким-нибудь капитаном, чтобы его пароход несколько дней курсировал в ожидании нашего прибытия на берег залива Карпентария. Поднявшись на борт, мы достигнем Мельбурна западным путем, так как проход через Торресов пролив довольно сложен. Что вы думаете о моей идее, сэр Рид? Приемлема ли она?

— Во всех отношениях, герр Шеффер. Но на кого бы я мог возложить выполнение этой миссии?

Пруссак, казалось, на минуту задумался.

— На меня, если удостоюсь этой чести.

— Подумать только, вот мерзкий лицемер, — тихо проворчал возмущенный Сириль, враждебность которого к бошу усилилась еще больше.

— Вы отправитесь завтра с четырьмя своими товарищами. Заго́ните лошадей, если потребуется. В Барроу-Крик купите других для обратного пути. Не жалейте денег. Время важнее всего.

На следующее утро пруссак отправился в путь, облеченный скваттером всеми полномочиями; сэр Рид дал ему даже портфель, набитый банкнотами, который предусмотрительно всегда носил с собой. Герр Шеффер взял с собой трех немцев, в том числе одного ганноверца[134], которого, видимо, полностью подчинил себе, а также одного простоватого поселенца.

— До скорой встречи! Желаю удачи! — напутствовал отъезжающих сэр Рид.

— До скорой встречи! — ответил командир отъезжающих, салютуя по-военному.

Перенесение золота в лодку должно было начаться лишь после возвращения гонцов, поэтому каждый решил провести оставшееся время по своему усмотрению. Кто прогуливался по лесу, кто занимался рыбной ловлей, кто охотился. Со смешанным чувством удовольствия и сожаления я вспоминаю время, проведенное среди аборигенов. Эта неделя, как и все хорошее, миновала очень быстро. Однако посланец все не возвращался. Правда, само по себе опоздание на два дня было вполне допустимо, но всем известная пунктуальность немца заставляла опасаться, что задержка вызвана каким-то несчастьем.

Наконец, когда наше беспокойство переросло в тревогу, на поляну перед деревней выскочило два всадника на крупных пегих лошадях хорошей стати, совершенно загнанных. Это оказались герр Шеффер и ганноверец — с одеждой, разорванной в клочья, с лицами усталыми и мрачными. У ганноверца был перевязан лоб. А у взмыленных коней сильно расцарапаны бока.

— Где остальные? — Сэр Рид заметно побледнел.

— Погибли!

— Погибли?! — потрясенно воскликнули мы.

Наше состояние до конца поймет только тот, кто по себе знает, сколь неразрывны бывают узы между людьми, не раз спасавшими друг друга, бок о бок спавшими под открытым небом и отдававшими товарищу последний кусок хлеба. Двое из невернувшихся принадлежали к вражеской нации, но, несмотря на то, что мы, французы, не питаем к немцам симпатии, в сердце моем после их смерти образовалась пустота.

После благополучного прибытия в отделение телеграфа в Барроу-Крик герр Шеффер немедленно начал переговоры с капитаном одного парохода. Они увенчались полным успехом. Имя скваттера помогло устранить все трудности. Капитан заверил, что немедленно выйдет в море. Раздобыв лошадей, пятерка покинула отделение телеграфа и направилась в деревню нга-ко-тко. Однако на одном из привалов на них внезапно напали аборигены. Трое из поселенцев были убиты, не успев оказать сопротивления, остальным удалось вскочить в седла и ускакать.

— Наши жизни принадлежали не нам, — с достоинством закончил герр Шеффер свой рассказ, — надо было во что бы то ни стало вернуться сюда. Приказ есть приказ. Ну а погибшим — вечная память.

Наконец наступило время отправления. После трогательного прощания на покрытом цветами кладбище трогаемся в путь. Все племя нга-ко-тко высыпало из хижин, чтобы проводить нас. Сопровождаемые мужчинами, несущими тючки с золотом, направляемся к реке Харберт-Крик, где на волнах покачивается наша лодка, охраняемая группой воинов во главе с сыном Рыжего Опоссума и усиленная четырьмя поселенцами.

Укладывание груза не отняло много времени и не потребовало особого труда — достаточно было лишь равномерно разложить тючки с золотом на плоском дне лодки, чтобы не нарушить ее осадку.

Рыжий Опоссум, отправив часть соплеменников в деревню, взял с собой двух сыновей и двадцать лучших воинов: он никак не мог заставить себя расстаться с нами и решил проводить как можно дальше, снабжая едой в незнакомой местности.

Всем, кто возвратился в деревню, мы подарили топоры, ножи, одежду и сохранившиеся безделушки — жалкие остатки былого богатства. Аборигены были очень довольны. Но больше всех обрадовались туземные девушки, получив на память полдюжины маленьких карманных зеркалец.

Мисс Мери и Келли удобно расположились под небольшой занавеской, натянутой над лодкой вместо тента. Эдвард занял место у руля, Френсис и Сириль сели за весла, и, подхваченное течением, суденышко заскользило по воде.

От залива Карпентария нас отделяет три с половиной градуса. Рассчитываем пройти это расстояние самое большее за пятнадцать дней. В реке полно всевозможной рыбы, а в прибрежных лесах — опоссумов и кенгуру, так что отличное жаркое гарантировано. Жаловаться особенно не на что. Единственное, — с тех пор как мы вступили в жаркий пояс, духота еще больше усилилась. Подчас она просто мучительна.

Пришел печальный момент расставания. Джо надо возвращаться к своим соплеменникам. Этот замечательный человек в глубокой печали. Он трогательно прощается с детьми своего умершего друга. Старый дикарь-европеец рыдает как ребенок. У Эдварда, Ричарда и их сестры глаза полны слез.

— Джо, дорогой Джо, — говорит сэр Рид, сжимая руки МакНайта, — мы еще свидимся, клянусь! Я буду помощником в вашей благородной миссии. Дети меня поддержат. Благодаря своему отцу и вам они теперь богаты и никогда не забудут ни Рыжего Опоссума, ни его племени. Не пройдет и года, как мы пригоним сюда стада быков, овец, табун лошадей, доставим земледельческие орудия для обработки полей и в скором будущем аборигены, надеюсь, смогут окончательно побороть голод. Не прощаюсь, Джо, а говорю «до свидания»!

Наконец Австралия пересечена с юга на север!

Крики радости вырываются при виде парохода, стоящего на якоре в естественной бухточке меньше чем в четырех кабельтовых от берега. Герр Шеффер — человек слова.

Едва только мы показались в виду судна, как с него спустили шлюпку. Матросы в ней приветствуют нас оглушительным «ура!». Высокий мужчина с грубым загорелым лицом и живыми глазами, типичный моряк, ловко спрыгивает на землю и представляется. Это капитан «Уильяма» — корабля, который должен доставить нас домой. Строго придерживаясь инструкций, переданных по телеграфу из Барроу-Крик в Порт-Деннисон, судно выбросило для быстроты хода балласт и прибыло к месту встречи, указанному немцем, на четыре дня раньше срока.

Любезное предложение подняться на борт парохода, чтобы оговорить условия погрузки, немедленно принято, и вот сэр Рид, майор, Эдвард, МакКроули, Робартс и я, короче говоря, генеральный штаб экспедиции — на палубе «Уильяма». Капитан принимает нас с исключительным радушием и быстро заключает сделку со скваттером. Тот платит не торгуясь.

После превосходного завтрака с отличным вином, который мы поглотили с величайшим аппетитом, осматриваем судно сверху донизу. Везде царят безупречный порядок и идеальная чистота. Капитан демонстрирует все до мелочей. Визит заканчивается у пушки, заряжаемой с казенной части. Ее присутствие на борту успокаивает нас, поскольку возможна встреча с пиратами.

Итак, все отлично, и мы возвращаемся к своим товарищам, восхищенные увиденным. В последнюю ночь перед плаванием никто не смыкает глаз.

На следующее утро шлюпка с парохода вновь пристает к берегу, и начинается ритмичная перевозка и погрузка сокровища. Герр Шеффер находится на борту «Уильяма», наблюдая за прибытием тючков, и поскольку команда судна достаточно многочисленна — двадцать человек, не считая тех, кто работает в машинном отделении, — операция происходит с невероятной быстротой. Шести ездок шлюпки должно хватить, чтобы перевезти три тысячи и несколько сот килограммов золота. Матросам по окончании работы обещан двойной рацион, и эта перспектива еще больше подгоняет морских волков. Наша бедная лодка, освобожденная от ценного груза, танцует на волнах у самого берега. Вытаскиваем ее на песок со всей оснасткой и переворачиваем килем кверху, чтобы предохранить от дождей. Это — филантропическая идея скваттера: он полагает, что когда-нибудь сим плавающим средством смогут воспользоваться потерпевшие кораблекрушение или исследователи. Остается только доставить на пароход участников экспедиции. На борту судна все готово. Пар со свистом вырывается из предохранительных клапанов. Пора перевозить на борт семнадцать членов экспедиции, ибо — увы! — кости троих выбеливает тропическое солнце. Мы прощаемся с берегом залива Карпентария.

Но нет! Это — немыслимо! Можно сойти с ума! Шлюпка с «Уильяма» прижимается к пароходу, и шесть матросов в мгновение ока поднимаются на борт. Звучит свисток. Якорные цепи сбрасываются через клюзы в море. Вздымая пену, закрутился корабельный винт, и судно стало удаляться со скоростью морской птицы. А мы… мы остаемся на берегу, бессильные что-либо предпринять.

Раздаются возгласы ярости и отчаяния. Нас не только обокрали, но и вероломно бросили без малейших запасов провизии. Выхватываем оружие и стреляем по бандитам. Бесполезно! Никого из негодяев на палубе нет, пули со свистом отскакивают от нее, не причиняя никакого вреда. И последняя наглая бравада мерзавцев: английский стяг, реявший над кормой корабля, скользит вниз по фалу[135], и на гафель[136] бизань-мачты поднимается кусок черной материи. Это пиратский флаг!

А где Шеффер?

Остался на пароходе, подлец!

Хотя пиратам и нет нужды опасаться нас, они тем не менее еще больше увеличивают скорость; пароход удаляется. Все кончено.

И тогда к сэру Риду, хладнокровно обдумывающему последствия бедствия, подходит один из путников, смертельно бледный, спотыкающийся, как пьяный, с блуждающим взором. Это — ганноверец, сопровождавший Шеффера.

— Убейте меня! — бормочет он прерывающимся голосом. — Я жалкий человек, не достойный сожаления. Убейте меня из милости, иначе — покончу с собой сам.

Изменник уже приставил револьвер ко лбу, но майор выбивает оружие из его рук.

— Герман, вы предали своего благодетеля, помогли разорить наших детей! Вы подвергли опасности самое наше существование! Но я все прощаю. Пусть угрызения совести будут для вас самым тяжким наказанием.

— Но вы еще не знаете, что Шеффер, сообщник и самый преданный друг главаря пиратов, уже давно придумал эту аферу. Помните его исчезновение, объясненное охотой на казуаров? На самом деле, загнав лошадь, он примчался в отделение телеграфа, чтобы связаться с «капитаном» и обсудить, как вас ограбить…

Выслушав Германа, я сразу вспомнил свои подозрения при виде взмыленной лошади Шеффера. Оказывается, недаром мне хотелось тогда размозжить голову негодяю.

— Когда же вы, сэр Рид, — продолжал ганноверец, — послали нас в Барроу-Крик, пирату было сообщено, что экспедиция завершается и надо спешно выходить в море. Но поскольку Шеффер боялся разоблачения со стороны товарищей, он не остановился перед убийством.

У нас вырвались крики ужаса и негодования.

— Да, господа, — признавался несчастный вне себя от горя, — именно этот человек подло перерезал горло трем своим спутникам во время сна, а меня пощадил только затем, чтобы был хоть один свидетель «нападения туземцев». Никаких аборигенов мы не встречали, а рану на лбу я нанес себе сам, чтобы придать больше правдоподобия лжи… Теперь вы видите, я не заслуживаю никакого прощения!..

— Повторяю еще раз, Герман: мы не имеем права быть судьями, а тем более палачами.

— Ну что ж, груз ваших благодеяний мне не под силу, и, чтобы не мучиться от стыда вечно, я сам совершу над собой суд, ибо не достоин жизни.

Молниеносным движением руки он всадил себе в грудь охотничий нож по самую рукоятку и упал замертво лицом вниз.

— Бедняга… — проронил грустно майор среди всеобщего оцепенения.

Это было единственное прощальное слово над телом предателя.

Никогда еще мои спутники не переносили столь мужественно новые огромные беды — полное крушение надежд, уже, казалось бы, осуществленных, потерю великого богатства почти у самого порога дома. Позабыв обо всем, братья и юная мисс только и были заняты тем, что ободряли смельчаков, проделавших вместе с ними весь этот трудный путь.

— Дети мои, — обратился к ним скваттер, — мне нравится ваша стойкость духа, которая так помогает сопротивляться ударам судьбы. Обладание огромным состоянием оставило вас прежними, а его потеря — спокойными. Это хорошо. Надеюсь, мы скоро будем дома. И больше никогда не расстанемся. Вы мои приемные дети и будете моими единственными наследниками. Вы молоды, полны сил и энергии и станете скваттерами. Жилой дом в «Трех фонтанах» обширен. Предлагаю вам поселиться вместе со мной.

В то время, как Ричард и мисс Мери, растроганные, бросаются в объятия сэра Рида, Эдвард не отрывает глаз от моря и, кажется, не слышит, что говорит его дядя. Все его чувства сконцентрированы на какой-то полоске, сливающейся с горизонтом. Нахмуренные брови и наморщенный лоб выдают величайшее волнение.

— Дядя, господа, — говорит молодой моряк, — может быть, я ошибаюсь, но, кажется, в открытом море виден дымок. Небо совершенно чистое, и это не может быть облаком.

— Ей-богу, — восклицает Робартс, вытащив из футляра маленькую подзорную трубу, — дорогой Эдвард прав. Взгляните сами.

— Теперь я в этом уверен. На горизонте — корабль. Скорее сигналы! Разожгите костер! Том, заберись на дерево и прикрепи там флаг. Быстрее, джентльмены. Речь идет о нашем спасении, быть может, и о мести.

— Месть — это мне по душе, — бормочет Сириль, совершенно не признающий заветы Евангелия.

— Но зачем поднимать наш флаг?

— Для того, чтобы находящиеся на борту не подумали, что огонь разожгли каннибалы. Увидев английский флаг рядом со столбом дыма, капитан поймет, что мы — англичане, потерпевшие кораблекрушение.

— Тогда за работу!

Нас не надо понукать. Уже через несколько минут начинает потрескивать огромная куча веток, от костра медленно вздымается к небу густой столб дыма. В огонь все время подбрасывается влажная трава.

Эдвард, снова взяв подзорную трубу, рассматривает детали корабля, который поворачивает в нашу сторону.

Он узнает фрегат по его форме, оснастке, по различным неуловимым для непосвященного признакам, создающим в совокупности особый облик всякого судна.

— Майор, — говорит моряк дрогнувшим голосом, — это «Королева Виктория».

— «Виктория»? — переспрашивает потрясенный старый офицер.

— Она самая. И командует ею капитан Харви — ваш брат!

— Вот это да! На сей раз мы, кажется, посмеемся последними! — восклицает грозно майор. — Ну, теперь держитесь, господа пираты! В трюме «Виктории» есть и порох, и уголь, а храбрый командующий не питает нежных чувств к вашему брату.

Второй раз за последние двадцать четыре часа в этом пустынном месте происходит необычное событие: к берегу пристает шлюпка.

Капитан лично встречает нас, как только вступаем на палубу фрегата. И тотчас узнает брата.

— Господи! Генри! Какого черта ты здесь?

Братья обнимаются, после чего майор, официально представив всех участников экспедиции, быстро и толково объясняет случившееся, а затем отвечает на вопросы:

— Так ты говоришь, Генри, что пираты на «Уильяме»?.. Это одно из самых быстроходных судов, какие мне известны…

— Досадно.

— Более того. Негодяй, который им командует, некий Боб Девидсон, очень опытный моряк.

— Только этого не хватало.

— Не волнуйся, брат. Мы обязательно захватим «Уильям» и вздернем весь экипаж на реях моего фрегата, а сокровище отдадим истинным владельцам.

— Как хочется на то надеяться.

— Будем верить в удачу. Я уже давно слежу за этим пиратом. И скорая наша встреча окажется для Боба Девидсона последней. Праведный суд не за горами.

Фрегат очутился в проливе Карпентария совсем не случайно. Капитан Харви, кроме пополнения запасов станции Норман-Маут, должен был еще и сделать съемку местности той части побережья, где нас оставили пираты. (Строго следуя по маршруту, он и заметил наш сигнал.) После выполнения этих двух заданий ему предписывалось доставить на мыс Йорк двадцать пять военных моряков на замену гарнизона, два года охранявшего проход через Торресов пролив.

А теперь — в погоню! Время не ждет! Все во власти лишь одного чувства: настичь пиратов и наказать за чудовищное предательство. И провидению, кажется, угодно нам помочь. Помимо четырех пушек шестнадцатисантиметрового калибра в бронированных башнях на палубе есть еще два орудия калибра двадцать четыре сантиметра. Их мощные стволы поворачиваются во все стороны и способны сеять смерть в радиусе десяти тысяч километров. Экипаж «Виктории» подобран из лучших моряков, каких только можно найти в английском флоте, а капитан принадлежит к числу людей, обладающих несгибаемой волей и недюжинным умом — такие, приняв решение, идут к цели не оглядываясь.

…Топки котла паровой машины набиты углем. Скорость фрегата все больше возрастает, его острым нос рассекает волну, и сотрясение, вызываемое работой поршней, чувствуется даже на палубе. Курс держим на Торресов пролив, что примерно в семи градусах от нас. Предполагаем достичь его менее чем через тридцать часов. И тогда пусть грабители трепещут!

Первая половина ночи проходит быстро в приятных разговорах, почти полностью посвященных пережитым приключениям; потом далеко за полночь, растянувшись на настоящих кроватях или, точнее, койках, с простынями и одеялами, испытываем неизъяснимое блаженство. Те, кому приходилось спать на голой земле, поймут это.

На рассвете наш слух, привыкший к оглушительному крику птиц австралийского леса, с удивлением улавливает воинственные звуки приготовления к бою.

Быстро ополоснув лица, выскакиваем из кают, жадно всматриваясь в море. Но пока ничего нового. Несмотря на ранний час, капитан с сосредоточенным видом шагает по полуюту и тепло здоровается с нами.

Один из молодых офицеров в сопровождении матроса, несущего морскую подзорную трубу, ловко взбирается по вантам правого борта на грот-мачту и пристраивается на стеньге. Тем временем марсовый, уцепившись за реи брамселя[137], уже рассматривает в бинокль бесконечный горизонт. Видим мы и несколько матросов, находящихся на разных вантах[138] рангоута[139], пристально всматривающихся в морские дали, чтобы немедленно сигнализировать о появлении морских разбойников. Тому, кто первым увидит пиратов, обещана большая награда.

Текут часы, долгие и изматывающие. Ни у кого нет аппетита. Волнение настолько велико, что на палубе царит полная тишина, нарушаемая лишь шумом машинного отделения.

Полдень… Ничего нового!

Если капитан не ошибся в расчетах, если избранный маршрут правилен, значит, пираты идут с огромной скоростью. Погоня продолжается уже почти двадцать часов, пройдено более ста лье, но ни единой точки не появляется на неподвижной линии, где сходятся небо и море…

Но вот громкий крик сиплого, словно простуженного голоса заставляет поднять головы.

— Впереди — судно! — кричит кто-то из команды, уцепившись за реи брамселя. — Это пароход! Ясно вижу легкий дымок из трубы.

Нет сомнения, это они! Быстро снимаются чехлы с орудий, команда занимает свои места по боевому расписанию. Однако пароход заметен только взобравшимся высоко на мачты. Сигнальщики на вантах марса[140] пока ничего не сообщают.

Проходит еще немного времени, и снова звучат хриплые крики. Их уже много. Около двадцати наблюдателей сигнализируют, что видят пиратов.

Капитан вызывает механика.

— Дайте на клапаны максимальную нагрузку!

— Есть дать максимальную нагрузку!

Вряд ли какой-нибудь сумасброд-американец, владелец парохода на Миссисипи или на Амазонке мог бы придумать лучший способ «сжечь» судно, принадлежащее соперничающей компании.

Уголь на «Виктории» буквально пожирается топками, колосники раскалены добела и начинают деформироваться, корабельный винт яростно вращается, а из слишком узких труб вырываются клубы черного дыма.

Нет сомнения, пираты нас заметили. Их корабль ускоряет ход, и, хотя разбойникам не удается сохранить дистанцию, они прилагают неимоверные усилия, чтобы удрать.

Через два часа преследуемое судно наконец видно всем. Оно несется как морская птица, но «Королева Виктория» устремляется вперед с несокрушимой мощью кита.

В пять часов пополудни расстояние между двумя пароходами не более десяти километров; разрыв, если учесть скорость пиратов, колоссально сокращен. Но какая, однако, адская машина находится в чреве «Уильяма», позволяя на равных соперничать с одним из самых быстроходных кораблей британского флота?!

Не будь на борту у преступников сокровища наших друзей, с каким удовольствием канониры[141] «Королевы Виктории» выпустили бы по нему несколько снарядов, уже лежащих наготове возле орудий.

О! У капитана возникает какая-то идея!

Зашевелился экипаж парового катера. Приготовлены к работе тали, чтобы спустить его на воду; кочегар разжигает огонь в топке. Через полчаса маленькое судно будет в полной готовности.

Но неужели капитан собирается на этой посудине гнаться за пиратским кораблем?

Громкий выстрел раздается с нашего борта, приказывая вражескому пароходу поднять свой флаг.

Однако разбойники не обращают никакого внимания на предупреждение. Звучит второй выстрел. С хриплым ревом снаряд, разрезая воздух, вдребезги разбивает рею фок-мачты[142] бандитов и уходит дальше в море.

Над бортом противника, в свою очередь, вздымается белое облачко, и, прежде чем мы услышали звук выстрела, снаряд ударяется о броню носовой части фрегата. И тут же зловещий черный флаг поднимается на гафель бизань-мачты.

— Вот наглецы! — восклицает майор, покраснев. — Они что, считают себя недосягаемыми? Ах, если бы не золото, то с четырьмя снарядами в корпусе молодчики стали бы прекрасным угощением для акул.

— Не беспокойся, брат! — флегматично отвечает капитан. — Через час — да что я? — через полчаса все будет закончено.

Спустя несколько минут «Уильям» как будто замедляет ход. Он находится от нас самое большее в километре, но огня не открывает. Это естественно, ведь фрегат, к счастью, неуязвим для его снарядов.

«Королева Виктория» тоже сбавляет ход. Четыре матроса с носовой части непрерывно измеряют глубину залива. Теперь следует двигаться с бесконечными предосторожностями: мы приближаемся к коралловым рифам.

Машина катера под давлением, его экипаж находится на своих местах и только ждет сигнала.

На невозмутимом лице капитана появляется легкая улыбка.

— Дела идут неплохо, — оборачивается ко мне старый матрос с обветренным лицом. — Наш капитан не часто смеется. Наверняка он намерен им здорово всыпать.

Рифы совсем близко от «Уильяма», по крайней мере, всего в тысяче метров от правого борта. Он останавливается на несколько секунд, а потом вдруг чуть ли не разворачивается на месте и под полными парами пускается с безумной храбростью в узкий фарватер, куда фрегат не может пройти.

Из наших уст вырываются возгласы гнева и разочарования.

Их рулевой, вероятно, блестяще знает рельеф дна в этом районе, судно с лихостью лавирует в извилинах фарватера.

А «Королеве Виктории» приходится остановиться: пройдя еще сто метров, корабль неминуемо сел бы на мель.

Пираты же, находящиеся от нас в восьмистах метрах, продолжают двигаться среди рифов, верхушки которых видны над поверхностью воды.

Капитан внимательно рассматривает карту, отмечает ногтем какое-то место и тихо говорит словно самому себе:

— Вот здесь.

Он поднимает голову и снова улыбается.

Пораженный столь редкостным событием, экипаж словно забыл о своих обязанностях, застыв в полной растерянности.

— А теперь, дети мои, — вдруг командует капитан громовым голосом, — не стесняйтесь! Перебейте ему ноги, сломайте крылья, продырявьте брюхо! Судно наше! Бортовой залп! Топить его!

Фрегат повернут бортом к фарватеру. Поэтому движение «Уильяма» перпендикулярно линии стрельбы. Несмотря на рифы, затрудняющие движение, он поддает пару. Однако в момент, когда капитан Харви отдает команду «Огонь!», изгиб фарватера заставляет «Уильям» повернуться параллельно нашему кораблю. Две шестнадцатисантиметровые пушки, высунув свои железные пасти из портиков правого борта, начинают представление. Выстрелы звучат одновременно. Снаряды разносят в щепы часть левого борта пиратского судна, сбивают трубу, которая, покрутившись как кегля, со скрежетом падает на палубу. Тяги в топках больше нет, и дым выбивается изо всех щелей.

Однако пираты не сдаются. Их машина работает плохо, но словно по волшебству опустившиеся было фок[143], фок-марсель, грот[144], грот-марсель и бизань надуваются ветром.

Тогда наступает черед заговорить своим громовым голосом двум двадцатичетырехсантиметровым орудиям. Грот-мачта, переломленная в двух метрах от палубы, качнулась вперед-назад и, ломая ванты и штаги[145], с грохотом рушится на палубу, накрывая ее парусом. Неописуемое смятение царит на «Уильяме». Потеряв управление, он останавливается.

Тем временем наши канониры вводят поправку в прицел на два градуса ниже. Теперь уже четыре орудия грохнули одновременно. Страшный квартет сотрясает воздух. В борту пиратского парохода пробито рваное отверстие величиной с ворота на уровне ватерлинии[146]. В нее тут же врывается вода. Пароход тяжелеет, останавливается, шатается, как пьяный, и начинает медленно погружаться.

— Брат, что ты делаешь! — ужасается майор, придя в себя после неожиданных результатов канонады, длившейся всего несколько минут.

— Топлю его.

— Черт подери! Я это вижу! А как же сокровище?

— Оно попадет в то место, где можно не бояться грабителей.

— Но оно же потеряно! Оно погружается на дно моря!

— Несомненно. Я этого и хотел. Морское дно надежнее любого сейфа.

— Ничего не понимаю.

— Сейчас поймешь.

«Уильям» идет ко дну. Из воды, среди обломков, качающихся на волнах, торчат, словно мертвые деревья, верхушки его фок- и бизань-мачты.

— Что же дальше? — спрашивает майор.

— Еще, брат, надо сделать три вещи. Прежде всего — потопить пиратский ялик[147], который, я надеюсь, захлебнется в бурунах от тонущего корабля.

Сказано — сделано. Расстрелянный картечью маленький ялик завертелся, как подбитый заяц, и погрузился в воду.

— Так, с этим все в порядке, — невозмутимо подытоживает капитан, по-видимому забавляясь происходящим. — Ну, а что касается бандитов, спасающихся вплавь, их лучше всего оставить на рифах. Здесь они закончат свою жизнь, как того заслуживают, если, разумеется, не сдадутся на милость победителя.

— О, помилуйте несчастных! — умоляет мисс Мери, охваченная волнением при мысли о страшной участи пиратов.

— Мы попытаемся сделать все возможное, мисс. Ваше желание для меня приказ.

— Вы так добры!

— Нет, мисс, это не я добр, это вы — совершенство.

— Вторая задача, мой дорогой Генри, — продолжает капитан, обращаясь к майору, — спустить на воду паровой катер. Он дойдет туда, куда нам не проникнуть.

Катер со своим экипажем скользит по внушительным талям. Казавшийся на борту неуклюжим, как тюлень на песке, в море он становится легким и изящным, как морская птица.

— Лейтенант, захватите спасшихся негодяев.

— Есть, капитан, — бодро откликается лейтенант, вероятно, получивший от своего начальника соответствующие инструкции.

Катер возвращается через полчаса, сделав промеры глубин во всех направлениях вокруг места затопления пиратского судна. По ним лейтенант набросал рельеф морского дна и обозначил контуры затопленного судна.

— Прекрасно, благодарю вас, — говорит капитан. — Это все?

— Есть один пленный. Остальные… погибли.

— А-а-а… Ну, введите его сюда.

Четверо матросов поднимают пленного на борт. Судовой врач осматривает его, оказывает помощь, и тот скоро приходит в себя.

О, неожиданная месть судьбы! Это — герр Шеффер.

Он неистовствует, видя нас всех, столпившихся вокруг.

— Благодарите за спасение эту девушку, замолвившую за вас словечко, — холодно смотрит на него капитан Харви. — Вы будете под домашним арестом до нашего возвращения в Мельбурн и, надеюсь, за это время раскаетесь в содеянном.

— Мне не нужно вашего прощения, — рычит бандит. — Я ненавижу всех вас. Слышите? Ненавижу и отомщу!

Он выхватывает из кармана револьвер и прицеливается в сэра Рида, стоявшего в двух шагах.

— Получите, мой благодетель! — шипит немец, скрипя зубами.

Звучит выстрел. Однако быстрый, как молния, Френсис бьет вверх руку Шеффера, и нуля уходит мимо. Одновременно второй рукой он повергает противника на палубу…

Девушек уводят вниз, а к фок-рее в это время привязывают веревку с петлей.

Пятнадцать минут спустя труп предателя болтается на высоте десяти метров.

— Одно слово — пруссак, — изрекает Сириль. Остальные молчат.

Так закончил свой жизненный путь герр Шеффер.

МакКроули проводит какие-то расчеты.

— Чем вы заняты? — интересуется майор.

— Снаряд шестнадцатисантиметровой пушки стоит двести франков. Было произведено шесть выстрелов. Итого — тысяча двести франков. Зарядный картуз для двадцатичетырехсантиметрового орудия оценивается в триста двадцать франков. Четыре выстрела, таким образом, обошлись в тысячу двести восемьдесят монет. Всего затрачено две тысячи четыреста восемьдесят франков, чтобы вернуть сокровище стоимостью в десять миллионов. Считаю, деньги вложены очень выгодно.

— Вы говорите, что эта сумма была вложена для возвращения десяти миллионов?

— Да, дорогой мой. Я, кажется, понял план капитана. Впрочем, сейчас все сами увидите.

На борту фрегата имеется несколько превосходных скафандров. И вскоре команда водолазов поднимет ценный груз, целиком сохранившийся в трюме «Уильяма».

Теперь и нам ясен план капитана Харви, умышленно затопившего пиратское судно на очень малых глубинах.

Итак, после множества необыкновенных приключений тючки с золотом в полной безопасности…

Два часа спустя «Королева Виктория» последует в западном направлении на Мельбурн. Она обогнет эту огромную часть Австралийского континента, простирающуюся от сто сорокового до сто одиннадцатого градуса западной долготы, пересечет Тиморское море[148], проследует по Индийскому океану, и через три недели бросит якорь в заливе Порт-Филипп, доставив туда всех участников экспедиции, а также сокровища, хранившиеся у Рыжего Опоссума.

Эпилог

Два месяца спустя по окончании нашего путешествия в церкви Святой Елизаветы венчались две юные пары. Наш друг Робартс женился на мисс Мери, а Сириль — на хорошенькой ирландке Келли.

Все участники экспедиции были в полном составе. Поселенцы, разбогатевшие благодаря щедрости братьев Эдварда и Ричарда, не захотели, однако, оставить своего хозяина. Все они собираются вернуться туда, где жили до сих пор.

Френсис назначен управляющим вместо Шеффера. Том щеголяет в новом, с иголочки, платье. Что до Сириля, то он просто потерял от радости голову. Мисс Мери, ныне миссис Робартс, дала Келли в приданое двести тысяч франков. И добрый малый стал обладателем не только очаровательной жены, но и кругленького состояния, что, впрочем, совсем его не испортило. Он во всех отношениях достоин такой награды.

И вот мы, собравшись вместе, поздравляем молодых. Здесь и майор, который поговаривает о своем намерении повидать вновь племя нга-ко-тко, и его браг капитан, выходящий завтра в море, и Кроули, желающий продать свой патент лейтенанта и обосноваться в Австралии, где едят такие вкусные вещи, и, наконец, милейший доктор Стивенсон, сияющий от радости, что видит нас вновь.

Только что в присутствии французского консула я, шафер Сириля, поставил свою подпись на брачном контракте. Церемония завершена.

— Итак, — пожимая руку, обращаюсь к своему названому брату, — теперь, когда ты остепенился, небось нет больше желания бродить со мной по свету?

— Женитесь-ка вы тоже, это же совсем не трудно. А тем временем мы с супругой, открыв сезон в Босе, отправимся поохотиться в Англию, где я познакомлюсь со своей новой семьей. Ну а потом, если вам будет угодно, мы могли бы вновь вернуться сюда. Не правда ли, дорогая?

Бурлящая, всепоглощающая жизнь Парижа вновь захлестнула меня. Минуло уже два года с тех волнующих, полных печалей и радостей, дней. Увижу ли я когда-нибудь своих дорогих друзей, о которых часто вспоминаю и с которыми нас разделяет ныне четыре тысячи лье океана?

Конец