/ / Language: Русский / Genre:adventure / Series: Приключения парижанина

Приключения парижанина в Океании

Луи Буссенар

В романе «Приключения парижанина в Океании» события разворачиваются в далекой, загадочной Австралии, где любимые герои писателя знакомятся с жизнью аборигенов-папуасов.

Луи Буссенар

«Приключения парижанина в Океании»

Часть первая

КОРАЛЛОВОЕ МОРЕ

ГЛАВА I

Пролог. — Парижанин Фрике и его друг Пьер де Голь. Монте-Карло на крайнем Востоке. — Выставка сокровищ. — Макао. Игроки всех цветов, одинаково обкрадываемые. — Шестидесятилетний шулер. Торговцы людьми. — То, что называется «Баракон». Корабль «Лао-цзы». — Ложный путь. — Французы в западне.

— Итак, вы отказываетесь уплатить карточный долг?

— Нет, сеньор,[1] нет. Примите мои извинения. Я не отказываюсь, я только не при деньгах сегодня. Но вы знаете, что здесь, как и на вашей славной родине, карточный долг — долг чести.

— Гм… Долг чести. Смотря с кем имеешь дело.

— Я вам даю слово Бартоломео ди Монте… Никто здесь не сомневается в слове Бартоломео ди Монте.

— В слове торговца людьми?

— Ваша милость хочет сказать — чиновника эмиграции.

— Моя милость хочет сказать то, что говорит. А если мои слова вас оскорбляют, это меня не касается. Я окончательно потерял терпение за эти две недели, пока я нахожусь в вашем вертепе.

— Однако, сеньор…

— Молчать, черт возьми! Вы плут и больше ничего. Я прекрасно видел, как вы передали пиастры вашему сообщнику, поспешившему дать тягу.

— Кто плут? Вы сказали, что я плут?!

— Именно плут. Выигрыш меня не волнует. Я не игрок, но не желаю, чтобы какая-нибудь шоколадная кукла надувала меня и смеялась надо мной.

— Я охотно простил бы, принимая во внимание вашу молодость, определение, брошенное на ветер, но последние слова, в которых я вижу оскорбление моей национальной гордости, заставляют меня требовать удовлетворения. Завтра на рассвете, сеньор, вы узнаете, что такое гнев Бартоломео ди Монте…

Смех первого собеседника прервал эту речь, произнесенную на смеси французского, испанского и португальского.

— Да, но если я соглашусь на эту дуэль, то явлюсь не иначе как с толстой бамбуковой палкой. Ах, какая у вас грозная шпага! Не этим ли оружием вы думаете рассечь нить моей жизни? Ха-ха-ха!

— Это шпага великого Камоэнса.

— Как, еще одна?.. Ведь мне уже предлагали продать с полдюжины шпаг великого Камоэнса. Впрочем, у нас во Франции у каждого антиквара найдется палка Вольтера.

Этой насмешки знаменитый Бартоломео ди Монте не мог снести — он повернулся и, гремя своей чудовищной шпагой, вышел на веранду.

Француз остался один. Это был молодой человек, почти юноша. Его усики с особенным старанием были закручены кверху. На нем были синяя матросская куртка и широчайшие фланелевые штаны, а клеенчатое американское кепи лихо сидело на макушке, придавая французу вид боевого петушка. Открытый ворот рубашки обнажал бронзовую от загара и необыкновенно мускулистую грудь. Этот молодец, весивший не более полутораста фунтов, обладал недюжинной силой.

Он еще улыбался, вспоминая стычку с желтолицым Бартоломео, когда тяжелая рука, с размаху опущенная на его плечо, и грубый голос за спиной заставили его вздрогнуть.

— А, это ты, старина Пьер?

— Он самый, мой мальчик.

— Как ты отыскал меня здесь?

Не этим ли оружием вы думаете рассечь нить моей жизни?

— Это было так же просто, как опрокинуть стаканчик грога перед сном. Когда ты сошел на берег, я рассудил, что оказаться одному в этом гнезде португальских пиратов не совсем удобно, и, чтоб избавить тебя от неприятельского абордажа, взял твой курс. Пробродив немного в этих закоулках, грязных, как палуба угольного брига, я наконец нашел тебя, моего дорогого Фрике, и, клянусь тысячей штормов, не оставлю теперь ни на минуту.

— Дружище Пьер, — ответил на эту громовую речь растроганный Фрике, — ты всегда добр ко мне.

— Пустяки, мой мальчик. Я твой должник и, вероятно, не скоро еще расплачусь с тобой. — И старый моряк снова опустил кулак величиной с голову ребенка на плечо Фрике.

На голову выше юноши, вдвое шире его, он казался гигантом среди малорослых португальцев Макао. Каждый, кто знал Пьера де Галя, понимал, что гораздо лучше быть его другом, чем врагом.

Но какие добрые глаза и открытое лицо были у этого здоровяка! Его грубый, как рев муссона, голос дышал искренностью, а серые глаза, научившиеся пронизывать туман и темноту, смотрели дружески и весело.

— О чем ты думаешь, Фрике?! — воскликнул снова Пьер, хлопнув юношу по плечу.

— Я думаю, мой друг, о нас… Кажется, мы с тобой довольно постранствовали по свету, имели немало хороших и дурных приключений и все-таки натолкнулись здесь, в грязном Макао, на нечто совсем неожиданное. У меня только что была стычка с этим дворянчиком Бартоломео ди Монте. И как подумаешь, что этот негодяй — представитель великой и сильной нации! Эта желтолицая обезьяна с кривыми ногами, помесь португальца и китаянки, имела, быть может, своим предком Альбукерка или Васко да Гама. Жалкое, худосочное растение, прозябающее в удушающей атмосфере среди подонков и отбросов Востока. Трус, наглец, предатель — и мне придется драться с ним, с этим «славным» Бартоломео ди Монте!

Пьер слушал молодого друга с разинутым ртом. На его лице было написано не столько удивление, сколько умиление перед познаниями Фрике.

— Знаешь ли, дружище, — сказал он голосом, до смешного полным уважения, — ты стал так же умен, как корабельный док, клянусь тысячей штормов.

— Да, я много работал, занимался, — отвечал смущенно Фрике восторженному Пьеру. — Впрочем, в этом, так же как и во всей моей судьбе, заслуга дорогого Делькура.

— Славный малый, — заметил задумчиво Пьер.

— Бедный Делькур! — продолжал Фрике. — Если бы не это разорение, которое его постигло, я продолжал бы свое образование и не забрался бы сюда, в этот грязный притон воров, для вербовки дешевых работников.

— Мы вырвем их из лап торговцев людьми.

— Без сомнения. Ты, конечно, знаешь миссию, которая возложена на меня: вызволить этих несчастных, которые прозябают хуже, чем псы, и переправить их в нашу колонию на Суматре, где они будут не рабами, а свободными рабочими.

— Да, если бы они были доверчивее и знали, какая судьба их ожидает, мы бы так долго здесь не торчат и.

— Да, бедняги боятся, что их постигнет участь австралийских рудокопов, возвращающихся большею частью на гробовых судах.[2]

— Но теперь, кажется, все улажено, и мы можем выйти в море.

— Завтра, завтра, дружище. Мне надо закончить с этим Бартоломео ди Монте.

— Но пока тебе нечего здесь делать, мы можем уйти.

— Сейчас, Пьер. Мне нужно сказать одному из этих игроков два слова.

Молодой человек подошел к толпе, окружавшей игорный стол, и оставил Пьера де Галя наблюдать интересное зрелище.

Под волшебным светом бумажных разноцветных фонарей, развешанных на потолке разными причудливыми фигурами, волновалась разношерстная толпа всех цветов кожи. На грязном столе шло адское «макао», эта азартнейшая из азартных игр.

Богатые китайские коммерсанты из самых отдаленных провинций и даже с острова Хайнань специально приезжают в это Монте-Карло крайнего Востока, чтобы проиграть несколько сотен золотых тэли.[3]

Между желтыми лицами граждан Поднебесной империи виднелись индусы, негры, малайцы и европейцы, загорелые, почти черные, как актеры в мелодрамах, изображающие убийц. Крупье, шестидесятилетний китаец с седой жидкой косичкой, отвислыми губами и лапами обезьяны, кидал карты, засаленные, как передник кочегара. После каждой сдачи он осматривал ставки ястребиным взглядом, ловко загребал проигрыши и со вздохом отсчитывал фунты и тэли немногим счастливцам.

Кучка денег крупье быстро росла. Настолько быстро, что один американский капитан, опустошив свой кошелек, закончил тем, с чего ему следовало начать: он стал присматриваться к рукам крупье. После четверти часа наблюдений он бросился на китайца.

— Каторжник, шулер, вор! — закричал он так, что стекла веранды зазвенели.

Затем, схватив крупье за косу так же уверенно, как хватал просмоленную снасть корабля, он тряхнул его и, не обращая внимания на вопли испуганного китайца, распорол его балахон карманным ножом.

О чудо! Сотни семерок, восьмерок и девяток высыпались из складок платья китайца к величайшему негодованию игроков, которые думали, что имеют дело с честным крупье.

Этот короткий акт правосудия закончился полным скандалом: все бросились на деньги, и началась общая потасовка.

Фрике, с грустью наблюдавший эту жалкую сцену, вдруг почувствовал острую боль в плече. Он обернулся и увидел Бартоломео ди Монте с поднятым ножом, пытавшегося воспользоваться удобным случаем, чтобы избежать дуэли.

Фрике быстро схватил португальца за руку и так сжал, что тот отчаянно закричал:

— Простите… сеньор!.. Вы мне сломаете руку.

— Негодяй, тебе недостаточно, что ты меня обокрал, ты хотел еще убить меня из-за угла, как трусливый шакал!

— Простите, я вас едва задел, да и то потому, что меня толкнули. Простите.

Фрике разжал пальцы, высвободив онемевшую руку португальца.

— Желтая макака, — сказал, смеясь, молодой человек, — я мог бы раздавить твою голову пяткой, но мне это противно. Вон отсюда, и живей!

В эту минуту к Фрике сквозь толпу пробрался Пьер де Галь.

— Стоило ли оставаться, чтобы иметь дело с такими мошенниками? Сильно тебя ранила эта обезьяна?

— О, пустяки, небольшая царапина.

— Ну, в таком случае идем из этого вертепа, а завтра в путь.

Друзья покинули игорный дом, еще не затихший после скандала, и направились в свою гостиницу. Найти ее было нелегко. Нужно быть моряком, чтобы ориентироваться в лабиринте узких переулков, которые скорее похожи на переплетения водостоков, чем на улицы. Они переплетаются между собой, карабкаются по горам, спускаются в овраги и, наконец, теряются среди китайских лачужек, разбросанных безо всякого порядка.

Основанный в 1557 году португальцами Макао лежит на самой оконечности полуострова. Он насчитывает до двухсот тысяч жителей, из которых только семь тысяч европейцы. Часть города, где живут последние, представляет собой крепость с пушками, направленными во все стороны.

Фрике и Пьер бродили по переулкам и только к рассвету добрались до дома.

В то время, когда они входили, мимо прошли две темные фигуры.

— Клянусь брюхом тюленя, — вскричал Пьер, пристально всмотревшись, — это тот самый американец, который вздул шулера, и португалец, который хотел тебя убить!

Наутро друзья отправились в «Баракон», как называлось здание китайской эмиграционной конторы. Некогда это здание принадлежало иезуитам, теперь же служило перевалочным пунктом для бедных кули.[4]

Первым навстречу французам попался португалец Бартоломео.

С удивительным спокойствием он подошел к Фрике и с подобострастием стал расспрашивать о здоровье. Не получив ответа, негодяй удалился, скорчив отвратительную гримасу, которая должна была изображать улыбку.

— Прощайте, сеньор, — говорил он, уходя, — будьте здоровы. Надеюсь, что вы никогда не забудете вашу встречу с Бартоломео ди Монте.

Пьер де Галь и Фрике, не обращая внимания на слова португальца, вошли к главному чиновнику эмиграции.

Помещение было убрано с непомерной роскошью, в которой европейский комфорт соседствовал с богатством Востока. Но едва вы покидали порог комнаты и оказывались в коридоре, все изменялось.

Тут начиналось царство нищеты и голода. Бедные, оборванные китайцы, в течение целых суток не имевшие щепотки риса во рту, покорно ожидали решения своей участи. Они с унынием, гонимые неумолимым голодом, покидали зеленые берега Небесной империи, как будто предчувствуя, что больше их не увидят.

Действительно, из десяти тысяч китайцев, которые ежегодно покидают Макао и приезжают в Калао, и из пяти тысяч направляющихся в Гавану после закрытия Сан-Франциско, добрая половина не возвращается совсем, и очень многие совершают обратное путешествие на кораблях-гробах.

Лучшая участь постигает работников, которые уезжают на плантацию французских колонистов в Суматре: там на них не смотрят, как на рабов или вьючных животных, а главное, никогда не лишают свободы, в то время как в английских и испанских колониях рабочие попадают в вечную кабалу. Она, собственно, начинается с первого дня поступления китайца в «Баракон». Его кормят несколько недель и записывают это в счет; хозяин берет его в работники, и чудовищные комиссионные вычитаются из будущего жалованья китайца; болезнь или малейшая погрешность в работе наказываются крупными штрафами из скудного жалованья, и несчастный, работая как вол, находится долгое время в полном рабстве.

Мы уже знаем, что Фрике и Пьер де Галь были посланы французскими колонистами Суматры для найма рабочих. Честные и гуманные труженики не хотели приобретать рабов — им нужны были только способные работники.

Судно, зафрахтованное для перевозки, было невелико, всего семьсот тонн, при двигателе в двести лошадиных сил. Оно было построено в Америке, но владелец почему-то дал ему имя китайского мудреца Лао-цзы. Кроме того, капитан нарисовал на носу корабля огромный глаз, как это делают китайцы для отведения морских бед, что придавало пароходу вид каботажного судна китайских портов.

Когда все формальности были соблюдены и колониальный служащий обошел ряды китайцев с вопросом, по своей ли воле они едут, Фрике подписал контракт с агентством и внес за каждого китайца по восемьсот франков.

На этом закончилась двухнедельная процедура найма работников, и задержка была только за «Лао-цзы», начавшим разводить пары, чтоб сняться с якоря. Этот американский пароход с китайским названием был чрезвычайно грязен. Цветной экипаж его, как будто набранный со всего мира для коллекции, был скорее похож на шайку бандитов, чем на честных матросов.

Бросив взгляд на грязную палубу, на убранные паруса, на беспорядочно наваленный товар, Пьер де Галь, старый матрос французского военного флота, только покачал головой и проворчал несколько самых сильных морских проклятий.

— Грязная шаланда для мусора, — говорил почтенный моряк. — Это скорее китайский пират, чем честный купец.[5] И разве это экипаж?.. Какой-то малаец, хромоногий негр, косой португалец… Тысяча залпов! Это зверинец и больше ничего!

Рассуждать было уже поздно: «Лао-цзы» отдал швартовы и отвалил от пристани.

— Вперед! — раздалась команда с мостика.

— Черт возьми! — вскричал Фрике, обернувшись. — Капитан нашей шаланды, оказывается, тот самый малый, который побил вчера шулера в игорном доме! Да и старшего помощника вчера мы тоже встречали.

— Молодцы! — ответил с презрением Пьер. — Оставили пароход и две недели пропадали в вертепах. То-то и палуба так убрана. Впрочем, пароход так хорошо нагрузили, что волны смоют всю грязь, прогуливаясь по ней.

Предсказания старого моряка сбылись очень скоро. «Лао-цзы» прошел Сульфурский пролив, миновал острова Сано, Патун, Лантау и вышел в открытое море.

Это было в ноябре. Норд-остовый муссон в это время особенно свиреп, а океан беснуется. Бедный пароход качало, как жалкую шлюпку, и волны непрерывной чередой перекатывались через палубу.

Капитан с хладнокровием янки прогуливался по мостику, как будто считал, что все будет благополучно, если только аккуратно жевать двойную порцию табака.

— Отчего эта обезьяна не поставит паруса? — ворчал Пьер де Галь. — Качка была бы не так чувствительна для тех бедняг, которые находятся на нижней палубе.

К вечеру янки пришел к тому же мнению. Два десятка разношерстных матросов, как обезьяны, поползли по марсам, и через четверть часа «Лао-цзы» нес марселя, фок и бизань.[6]

Этот маневр, сделанный словно в угоду Пьеру, не прекратил его ворчаний.

— Чудеса, право! — говорил он Фрике. — Мы черт знает куда идем. Муссон — норд-ост. Двигаясь к Сингапуру, мы должны чувствовать его затылком, но реи так обрасоплены, как будто мы держим курс к Филиппинским островам.

— Я ничего не могу тебе сказать, — отвечал Фрике, — ведь я невежда в морском деле; впрочем, у янки может быть какое-нибудь намерение.

— Конечно, но с его намерениями что-то нечисто.

— Пойдем-ка лучше спать. Пьер. Ты ведь знаешь, что лучший советчик — сон.

Но старый моряк не разделял этого мнения.

На рассвете Пьер проснулся и с удивлением заметил, что ни стука машины, ни толчков винта не слышно. Он бросился на верхнюю палубу.

Самое сильное ругательство невольно вырвалось у де Галя, когда он увидел, что «Лао-цзы», рискуя потерять мачты, поднял все паруса. Любой клочок парусины, не исключая бом-брамселей, был поставлен назло сердитому муссону, который гнал пароход со скоростью десять узлов.

— Допустим, это прекрасно, — ворчал Пьер, — форсировать вовсю, но почему эта каналья не сворачивает к западу?

Чтобы получить ответ на этот вопрос, бравый моряк полез на мостик к компасу. Он почти взобрался туда, как вдруг был остановлен грубым голосом рулевого:

— Пассажиры сюда не входят!

— Но я хотел бы взглянуть на компас, — отвечал Пьер де Галь.

— Я вам повторяю, что пассажирам вход сюда запрещен! — крикнул еще грубее американец.

Взбешенный Пьер вернулся на палубу и, встретив помощника капитана, пожаловался на грубость рулевого.

— Курс парохода — не ваша забота, — ответил Пьеру помощник и скрылся в рубке.

Старый моряк ничего не ответил и спустился в каюту. Когда Фрике проснулся, то увидел, что Пьер чистит свой револьвер.

— Что с тобой, старина? — спросил молодой человек.

— Готовлюсь всадить две унции свинца в голову обезьяны, которая командует нашей шаландой.

— Что ты хочешь этим сказать? Неужели твои подозрения справедливы?

— Или я непозволительно ошибаюсь и мне нужно матросскую фуфайку заменить бабьим чепчиком, или эта каналья ведет нас в Тихий океан.

— Будь мы одни, я мало беспокоился бы о нашей жизни, — озабоченно произнес Фрике, — но мы обязаны исполнить поручение друзей, которые рискнули всем своим капиталом.

— Во всяком случае, этот долговязый американец нам дорого заплатит! — угрожающе закричал Пьер, потрясая револьвером.

Настало время завтрака, и наши друзья, хотя и сильно озадаченные непонятным поведением капитана, подкрепили свои силы несколькими китайскими блюдами.

Тут произошло нечто загадочное.

Неожиданно они впали в глубокий тяжелый сон. Сколько он продолжался, друзья не знали.

Когда они проснулись, полная темнота царила вокруг. Головы были точно налиты свинцом, а руки и ноги связаны.

— Черт возьми, — прошептал Фрике, — я на четырех якорях!

— Тысяча смертей! — воскликнул громовым голосом Пьер. — Мы брошены в трюм!

ГЛАВА II

Строгий арест. — Моряк, который не согласен иметь кормилицу. — Замыслы бандита. — Страшные угрозы. — Почему бандит не выбросил обоих пассажиров за борт. — Два океанских пути из Макао в Сидней. — На всех парах. — Рискованный маневр. — Неминуемая авария. — Прощайте, хорошие дни. — На коралловой отмели. — Агония погибшего судна. — Капитан, который оставляет свой корабль первым. — Что произошло в трюме «Лао-цзы». — Побег эмигрантов.

Фрике был прав, а Пьер ошибался.

Они лежали связанные по рукам и ногам не в трюме, а в своей каюте. Сильное наркотическое средство сделало свое дело: оно ослабило мускулы моряков, иначе вряд ли веревки смогли удержать их.

С хладнокровием человека, бывавшего и не в таких переделках, Фрике попробовал разорвать веревки и, убедившись в их крепости, прервал молчание:

— Пьер, все это произошло по моей вине, я должен был учесть твои подозрения.

— Разве можно было что-нибудь сделать?

— Конечно.

— Как?

— Очень просто. Я схватил бы за шиворот капитана, ты — второго бандита, его помощника. Мы спрятали бы их в надежном месте, и поверь мне: тот сброд, который составляет экипаж парохода, не выразил бы ни малейшего протеста, если бы мы приняли на себя командование «Лао-цзы».

— Да, мой друг, нам нужно было поступить так, хотя эти проклятые янки даже во сне держатся за рукоятку револьвера. Но хуже всего то, что мы отвечаем за бедных работников. О, если бы речь шла только о нас…

— Да, это главное несчастье, — грустно согласился Фрике.

— Но что нужно этому бандиту? — яростно воскликнул Пьер. — Почему этот мерзкий пингвин связал нас и бросил сюда? Неужели из-за того, что я вчера интересовался компасом? О, если бы я мог предположить это, то набрал бы полный рот морской воды и держал ее до самой Суматры.

— Успокойся, мой друг, — сказал Фрике, — ты ни в чем не виноват. Я догадываюсь, к чему ведется игра нашего бандита. Американец, очевидно, и не собирался доставлять нас по назначению. С того самого дня, как начался прием работников на палубу парохода, он уже задумал отнять у нас и перепродать бедных кули. Чуть раньше чуть позже — его жестокость должна была проявиться. Ты, может быть, только ускорил, но не вызвал ее. И вот что приходит мне в голову. Не связан ли со всем этим шоколадный дворянчик Бартоломео ди Монте? Ты припоминаешь его последнюю угрозу?

— Как же, очень хорошо помню эту обезьяну с безобразной улыбкой, когда он что-то прокричал нам вслед. Если мне придется снова побывать в Макао, то вряд ли он будет еще когда-нибудь улыбаться.

— Кроме того, — прибавил, ворочаясь, Фрике, — положение наше не самое удобное: у меня болят все кости.

— Бедный мальчик, — с состраданием взглянул на товарища Пьер, — сразу видно, что ты первый раз в такой передряге. В молодости мне часто приходилось иметь дело с пеньковыми шнурочками. Терпи и утешайся тем, что бандиты нас не разлучили.

В это время брезент, закрывавший трап, приподнялся, и в каюту проник свет. Через минуту по трапу спустился молодой китаец с огромной дымящейся чашкой рисовой похлебки, в которой плавали ломтики сомнительного мяса.

— Ба! — вскричал Фрике. — Нам выпала манна небесная.

— Молчать! — вдруг раздался грубый голос в каюте.

Это был часовой, который пришел вслед за китайским мальчиком.

Поваренок, дрожа, поставил миску, набрал полную ложку похлебки и поднес ее к заросшей физиономии Пьера.

— Проклятие, — вскричал тот, — долговязый бандит хочет дать мне кормилицу! Мне, Пьеру де Галю, старому боцману фрегата «Молния» и патентованному первому рулевому! Никогда!

Китаец, встретив такой энергичный отпор, поднес ложку ко рту Фрике. Тот, превозмогая отвращение, сделал несколько глотков.

Увидев это, бретонец смирился и позволил себя накормить.

— Так и быть, — покорно шептал бедняга, протягивая губы вперед, когда мальчишка подносил к нему ложку с похлебкой.

Когда окончился скудный завтрак и китаец унес свою миску, Пьер де Галь подозвал часового и обратился к нему с речью на каком-то птичьем языке, который должен был считаться английским.

— Хотя вы и порядочный мошенник, — начал он, — но все-таки моряк, а значит, должны знать, что моряку после еды нужна порция табака за щеку.

Американец выслушал и безмолвно отошел в угол.

— Животное! — выругался Пьер де Галь. — Хорошо, мне не придется завязывать узелок на память для того, чтобы рано или поздно заставить тебя плясать под мою дудку.

Поваренок поставил миску, набрал полную ложку похлебки и поднес ее к заросшей физиономии Пьера.

Пятнадцать смертельно томительных дней прошли, не принеся ни малейшего облегчения в судьбе заключенных. Единственным утешением для Пьера был сюрприз, сделанный маленьким китайцем: он незаметно сунул моряку пакет с табаком.

— Бедный юнга, — говорил Пьер, — невесело твое житье на этом проклятом пароходе, судя по синякам, которые украшают твою рожицу. И, несмотря на это, ты все-таки остался добрым малым.

Моряк схватил зубами драгоценный пакет и после нескольких минут нечеловеческих усилий раскрыл его и заложил за щеку гигантскую порцию табаку.

— О блаженство! — шептал он, захлебываясь от восторга. — Ведь это бархат! Бедный Франсуа, как жаль, что ты не понимаешь в нем вкуса!

— Да, старина, я не нахожу в этом удовольствия, но я отдал бы день жизни за несколько глотков чистого воздуха. Без этого моя голова расколется на части.

— Не отчаивайся, чем-нибудь все это да кончится.

Прошло еще два дня, и Пьер де Галь стал серьезно беспокоиться о здоровье друга. Наконец на третий день в их каюту вошел капитан.

— Я полагаю, — начал он без всякого предисловия, — что вам здесь довольно скучно.

— Нет, ничего, — ответил иронически Пьер, — а вам?

— Дело идет о вашем освобождении. Я не буду тратить слов, ибо вы знаете, что время — деньги.

— Что нужно от нас? — спросил Пьер.

— Вот что, — ответил американец, больше обращаясь к Фрике, — вы должны продать мне китайцев. Они мне нужны. Акт перепродажи будет составлен на французском и английском языках. Вы его подпишете…

Пьер де Галь и Фрике застыли, потрясенные этим бесстыдным предложением.

— К сожалению, — продолжал бандит, — состояние моих финансов не позволяет предложить вам высокую цену, но все-таки вы получите пятьсот долларов, то есть две тысячи франков. Конечно, эта цифра гораздо меньше той, которую вы заплатили, но что делать… Я вас высажу на австралийский берег, недалеко от Сиднея, и вы, если захотите, найдете себе выгодное занятие в английских колониях.

— Значит, мы идем не на Суматру, а в Австралию? — вскричал Фрике, видя, что его опасения оправдались.

— Да, — невозмутимо вымолвил капитан.

— А если я не подпишу акта? — спросил Фрике, едва сдерживая крик негодования.

— Тогда, к сожалению, я вынужден буду продержать вас здесь без пищи и воды до тех пор, пока голод и жажда не дадут вам лучший совет.

— Вы самый последний из плугов! — воскликнул в бешенстве Фрике.

— О, как французы болтливы! Поймите, это лишние слова, а время все-таки деньги. Скажите ваш окончательный ответ.

— Если бы не веревки, я задушил бы вас — вот мой ответ, — сказал Фрике и отвернулся.

— Как вы вспыльчивы, молодой человек. Я мог бы преспокойно послать вас путешествовать на дно океана, но это не скрепит акта перепродажи, и потому я подожду. До свидания, через два дня хорошего поста мы опять поговорим.

Американец насмешливо поклонился и вышел.

— И это моряк, капитан! — с негодованием сказал Пьер, молчавший до сих пор. — Позор, позор для всего американского торгового флота!

— Знаешь, старина, дела наши улучшаются!

— Как? — вскричал изумленный Пьер. — Разве тебе приятно умереть с голоду?

— Пьер, милый мой, ты, старый боцман, бравый моряк — и не можешь догадаться, что бандит находится в невыгодном положении? Он не может нас выбросить за борт, ведь для входа в порт ему нужны документы, дубликаты тех, которые остались у португальских властей, с моей подлинной подписью о перепродаже работников. Если у него не будет этого документа, то, как только станет известно, что «Лао-цзы» не прибыл на Суматру, его сейчас же арестуют.

— Понимаю. Значит, этому кашалоту туго придется.

— Разумеется, иначе мы давно бы пошли на завтрак акулам.

— Тсс! — вдруг произнес Пьер, прислушиваясь. — Мы, кажется, пошли под парами.

Это обстоятельство, казалось бы незначительное, произвело большое впечатление на друзей.

Вот что произошло за время их заключения.

«Лао-цзы», подняв все паруса, взял обычный курс из Макао в Сидней. Этот путь, которым идут все суда, ведет сначала к Лусону, одному из самых больших Филиппинских островов, затем проходит по проливу, который отделяет Лусон от Минданао, входит в океан, пересекает экватор на меридиане Анахоретовых островов и, описав отлогую кривую, кончается у Сиднейской бухты. Таким образом, весь путь похож на гигантскую букву S, где Макао — верхняя точка, Сидней — нижняя, а середина кривой приходится как раз на экватор.

Первую половину пути «Лао-цзы» прошел блестяще. Попутный муссон гнал его со скоростью девять и даже десять узлов. Скоро пароход достиг экватора и вдруг попал в полосу безветрия. Капитан, боясь надолго заштилеть в этих широтах, тотчас велел развести пары. Но для того, чтобы сократить путь, топливо и припасы, он решил не описывать вторую половину кривой, а идти по прямой линии. Его новый маршрут шел через острова Адмиралтейства, пролив Дампир и архипелаг Луизианы.

Этот путь был настолько рискованный, что ни один моряк никогда не избрал бы его. Но американец, как азартный игрок, шел ва-банк и не принимал во внимание водный лабиринт коралловых рифов, которого так страшатся моряки. Он приказал только для успокоения кидать лот[7] с обоих бортов, хорошо понимая, что это не спасет «Лао-цзы», если встретятся рифы.

Такое легкомыслие не могло обойтись без последствий. На выходе из пролива Дампир американец направил пароход на мыс главного острова из группы Луизиадских, и вдруг судно получило страшный подводный удар. Крик ужаса вырвался у сотни несчастных китайцев, запертых на нижней палубе, когда широкая струя воды ринулась в пробоину.

Капитан остановил машину и спустил двух водолазов для осмотра подводной части судна. Они убедились, что киль сильно пострадал, но обшивка надежна и кроме этой пробоины других повреждений нет. Пробоину заделали, и капитан скомандовал «вперед».

Увы! «Лао-цзы» остался на месте: машина не работала. Очевидно, в результате толчка ее сложный механизм оказался испорчен.

Тем временем начал дуть ветерок. Капитан решил воспользоваться этим и поставил паруса. «Лао-цзы» потихоньку двинулся вперед.

Ветер постепенно крепчал, поднялись волны. На «Лао-цзы», как будто в насмешку над опасностью, были подняты все паруса.

Так прошла ночь. Наутро послышался зловещий шум прибоя.

— Право на борт! — бешено заорал капитан.

Но было поздно. «Лао-цзы» на полном ходу выскочил на самую середину коралловой отмели. Раздался страшный треск; пароход застонал, раза два покачнулся и плотно уселся на рифах. Судно спело свою последнюю песню.

Капитан, увидев это и не желая предпринимать бесполезных попыток сняться с мели, распорядился спустить на воду лучшую шлюпку. Взяв с собой белых членов экипажа, вооруженных с головы до ног, деньги, припасы и воду, он горестно махнул рукой и оставил погибавший пароход.

Понимая, что «Лао-цзы» продержится недолго, что вскоре он лопнет по швам и волны разнесут его в щепки, негодяй ни на минуту не задумался о судьбе несчастных эмигрантов, заботясь только о своей шкуре.

Малайцы, бенгальцы, индусы, составлявшие половину команды парохода, обезумели от ужаса при виде капитана, удалявшегося на шлюпке с белыми матросами, и метались с воплями по палубе, суетясь около оставшихся лодок.

Крики и стоны, несшиеся с нижней палубы, где были заключены китайцы, вдруг смолкли. Что стало с несчастными двумястами китайцами? Неужели вода уже залила их?

Но янки были не так глупы, чтобы позволить отнять у себя шлюпку.

Поспешность, с которой белые оставили погибающее судно, объяснялась очень просто: невольники, по распоряжению капитана запертые в душном помещении и обреченные на смерть, были бы ужасны, если бы освободились и по заслугам отплатили своим мучителям. Капитану были известны результаты нескольких возмущений эмигрантов, доведенных до отчаяния. Они становились у решетки, закрывавшей люк, упираясь в нее спинами, и через несколько часов нечеловеческих усилий, беспрерывно толкая ее, пробивали брешь и разбегались по судну, не щадя никого.

Какое дело было бандиту до жизни двухсот человек? Он застраховал свой живой груз, так же как и пароход.

Однако то, чего страшился капитан, случилось. В то время, когда шлюпка отплывала от борта парохода, решетка, закрывавшая вход в помещение эмигрантов, разлетелась вдребезги и из черного, зиявшего словно бездна отверстия появились изможденные, изнуренные, полузадохнувшиеся существа с безумными, блуждающими глазами.

Шатаясь как пьяные, ослепленные дневным светом, они разбежались по палубе, смешавшись с толпой цветных матросов, хлопотавших около шлюпок. Первые китайцы упали замертво, обагрив кровью палубу. Человек пятьдесят, увидев, что шлюпка капитана уже отплыла, а другие еще не готовы к спуску, бросились в море, вплавь догоняя американца.

Но янки были не так глупы, чтобы позволить отнять у себя шлюпку. Они встретили китайцев градом пуль, сабельных ударов, за несколько минут успокоив навеки человек двадцать. Остальные, увидев бесполезность попытки, поплыли обратно на корабль, а шлюпка с бандитами быстро скрылась из виду.

Когда пловцы вернулись на «Лао-цзы», палуба была усеяна трупами индусов и малайцев, на которых пленники выместили свою злобу.

А Фрике и Пьер, связанные, по-прежнему лежали на старом месте. В минуту крушения капитан позабыл о них.

ГЛАВА III

Ужасные мучения пленников. — Нижняя палуба затоплена. — Бред. — Счастливая находка. — Плот. — Салют флагу. — Невольное заключение на острове. — Новые робинзоны. — Пленение краба. — Первая встреча с туземцами. — Прекрасный аппетит. — Красный платок как повод для объявления войны. — Подводная пропасть разделяет азиатский материк от островов Океании. — Нападение туземцев. — Отступление героев. — Триста человек погибли от рук людоедов.

Оба пленника лежали в темноте измученные, с воспаленными глазами, запекшимися губами и онемевшими руками и ногами, чувствуя, что скоро наступит конец. Во время суматохи на трап навалили груды вещей. Приток свежего воздуха почти прекратился, и несчастные французы задыхались.

— Мы сидим на рифах, — хриплым голосом прервал молчание Пьер.

— Тем лучше, — шепотом ответил ему Фрике, — скорее закончатся наши мучения…

— О проклятье! Моряк должен умереть в море, но не связанным, как мешок с сухарями.

Фрике ничего не отвечал.

— Мальчик, что с тобой? Отвечай! — с ужасом закричал Пьер, думая, что его товарищ умер.

— Что тебе нужно? — слабеющим голосом спросил Фрике.

— Ты не отвечаешь, твое молчание меня пугает.

— Каждое слово, которое я произношу, молотом стучит в моей голове. Но ты не беспокойся, я сохранил силы и деятельно работаю.

Пьер затих и подумал, что его товарищ бредит.

— Будь спокоен, старина, — продолжал Фрике, — надеюсь, что скоро мы будем свободны. Но эти проклятые веревки чертовски крепкие. Впрочем, терпение. Поживем — увидим, — закончил парижанин, продолжая свое таинственное занятие.

С минуты на минуту их страдания становились мучительнее. Когда судно с размаху село на риф, толчок едва не убил друзей. Затем они услышали, как острые коралловые отростки впились в обшивку судна и в нескольких местах пробили ее.

К тому времени, когда Фрике закончил свою работу и с торжеством потрясал в воздухе ножом, испачканным собственной кровью, волна с адским шумом ворвалась в каюту и прошлась по их головам.

— Победа! С одной веревкой покончено…

Новая волна прервала его речь: он захлебнулся соленой водой.

Освободив одну руку, Фрике с легкостью справился с остальными веревками. Он перерезал их и вскочил на ноги.

— Пьер!

Ответа не было. Океан, точно торжествуя победу над бедным судном, бешено катил свои волны по палубам парохода, унося все, что попадалось на пути.

— Пьер! — еще раз крикнул Фрике и, не получив ответа, начал ощупью пробираться к месту, где должен был находиться старый моряк.

Фрике с ужасом заметил, что, освободившись от веревок, он уничтожил крепления, которые удерживали его товарища на наклоненной палубе. Теперь его прибило волной к пробоине и придавило тяжелым блоком.

— Пьер, дружище! Брат мой! — с воплем бросился на помощь товарищу Фрике, думая, что тот умер.

Голос молодого человека затих, потому что новая волна снова залила каюту.

Но Фрике был не из тех, кто падает духом в несчастье. Едва приступ слабости прошел, как молодой человек, забыв о пятнадцатидневных страданиях, голоде и жажде, бросился освобождать Пьера, не подававшего признаков жизни.

Провозившись с четверть часа, иеной нечеловеческих усилий Фрике смог наконец освободить Пьера и оттащить его к трапу, где было немного светлее.

Положив моряка на ступени, Фрике заметил, что лоб его окровавлен.

— Это пустяк, — рассуждал молодой человек, надеясь на крепкое сложение своего товарища, — гораздо хуже, что он захлебнулся.

Призвав на помощь все познания в вопросе спасения утопленников, Фрике начал приводить Пьера в чувство. То, что другому могло стоить жизни, обошлось бравому моряку получасовым обмороком. Он скоро зашевелился, глубоко вздохнул и наконец открыл глаза.

— Пьер, ты жив, старина! — радостно вскричал Фрике. — Мы еще не скоро бросим с тобой мертвые якоря.

Пьер де Галь, хотя и очнулся, несколько минут сидел как будто в оцепенении. Он тупо смотрел на зиявшее отверстие в борту судна, куда хлестали волны. Вдруг его взгляд остановился на товарище, и он стал вспоминать.

— Что с нами? Где мы?

— У себя, в волчьей яме.

— Но что стало с пароходом?

— Сел на риф и почти разбился.

— А экипаж… пассажиры?

— Не знаю, старина, надо пойти посмотреть.

— Черт возьми, — вскричал Пьер, — у меня лоб в крови!

— Пустяки. Это мой нож, упавший во время толчка, украсил твое лицо.

— Ну и прекрасно. Теперь идем осматривать пароход, и горе этому каналье-американцу, если он не успел дать тягу.

— Не беспокойся, такие люди ни о чем, кроме своей шкуры, не думают.

— Но если они покинули пароход, то что же случилось с несчастными китайцами, запертыми в трюме? Они все должны были погибнуть, ведь трюм уже давно полон воды.

Фрике и Пьер ошибались. Освободив трап от загромождавших его вещей, они вышли на верхнюю палубу и сразу же наткнулись на несколько трупов матросов. Следов китайцев не было видно.

— Да, это была настоящая бойня.

— Ну, слава богу, они спаслись, — вздохнул Пьер, — не без кровопролития, правда…

— Да, это была настоящая бойня, — с отвращением произнес Фрике, оглядывая трупы.

Двести китайцев похозяйничали, прежде чем оставить пароход, и счастье французов, что они провели это время в западне.

Несколько бочек пресной воды и ящик с сухарями чудом не были испорчены, и Пьер и Фрике утолили голод и жажду.

После этого пора было позаботиться о переправе на видневшийся справа туманный берег.

— Терпение, мой мальчик, — повторял Пьер, оглядывая палубу, — если нам не оставили шлюпок, то мы построим плот. Для этого нам пригодятся реи и доски обшивки, а за бочонками дело не станет. Только бы не попасть к дикарям на вертел. Впрочем, чему быть, того не миновать. Ты ведь знаешь, Франсуа, что гадалка в Лориане предвещала мне рано или поздно быть съеденным. Ха, ха, ха! Я давно примирился с мыслью, что мои ноги зажарят, как бифштекс. — И бравый моряк, голодавший две недели и едва не погибший полчаса тому назад, хохотал как ребенок.

— За дело, Пьер.

Через минуту работа у них закипела. Пьер управлялся с топором, а Фрике — с пилой.

— Скоро мы оснастим нашу ладью, — говорил по своему обыкновению сам с собой старый моряк, — и в путь. Мы захватим всю провизию, воду, оружие, инструменты; не будет лишней и карта. Затем мы оторвем кусок материи от любого паруса, и, кажется, тогда будет все.

— Нет, дружище, ты позабыл о трехцветном флаге. Вот он, — сказал Фрике, развернув старый французский флаг.

Через несколько часов плот был спущен на воду. На нем красовалась маленькая мачта с обрывком паруса. Затем французы перетащили провизию и, обнажив головы, водрузили свой национальный флаг.

Укрепив с одной стороны плота весло, Фрике дал знак Пьеру рубить снасть, державшую их у борта «Лао-цзы».

— Прощай, наша тюрьма! — воскликнул Пьер.

Плот отчалил и медленно поплыл вдаль, качаясь на хребтах волн.

К счастью, море начинало успокаиваться. Пьер поставил импровизированный парус и пустил плот в бакштаг.

Скоро глазам друзей представилась чудная картина. Плот вступал в лагуну. Здесь волны замирали, и вода становилась похожа на расплавленный металл. Подковообразная коралловая плотина, которая была так крепка, что могла выдержать любую бурю, служила преградой океану.

Еще пять кабельтовых, и плот подошел к берегу кораллового острова.

— Уже четвертый раз я превращаюсь в робинзона, — сказал Фрике.

Захваченные на судне сухари, подмоченные в соленой воде, не могли удовлетворить друзей. Нужно было поискать какую-нибудь живность, так как только мясо могло восстановить их истощившиеся силы. В то время как друзья грустно осматривали побережье, в кустах неподалеку послышался треск ветвей.

Фрике раздвинул ветви и увидел необыкновенной величины краба.

Не будучи ни натуралистом, ни ученым, парижанин недолго думая уложил его на месте ловким ударом по спине.

Через несколько минут бедный краб уже знакомился с огнем, перед которым в нетерпении сидели друзья.

— Знаешь, Пьер, — сказал Фрике, — ведь обитатели кораллового архипелага любители человеческого мяса.

— Тсс, — шепотом произнес Пьер де Галь.

— Что такое?

— Какая-то черная образина.

Фрике обернулся и увидел за кустом высокого, совершенно нагого дикаря, вооруженного копьем. Очевидно, дым и запах жареного привлекли его внимание. При виде двух европейцев он застыл на месте, и глаза его наполнились ужасом.

— Обольстительно хорош, — с хохотом заметил Пьер.

— Сеньор, потрудитесь войти, — с иронией поклонился Фрике.

— Но на всякий случай оставьте свою алебарду в передней, — прибавил Пьер.

После нескольких минут созерцания дикарь огласил воздух резким гортанным криком и приблизился вплотную к французам.

Его живые глаза с величайшим любопытством, смешанным со страхом, перебегали с одного на другого. Ободренный неподвижностью Пьера, дикарь протянул вперед руку, дотрагиваясь пальцем до его лица, как будто желая стереть с него краску. Убедившись, что ее нет, дикарь бросил свое копье на землю, схватился за бока и начал хохотать. Затем, не ограничившись таким проявлением веселости, он бросился животом на песок и, скорее рыча, чем смеясь, принялся кататься по земле.

— Он немного фамильярен, — заметил Пьер, — но ничего, веселый и, вероятно, добрый малый.

— Он, очевидно, очень мало видал европейцев и потому счел нас за пришельцев с Луны.

— Посмотри, Франсуа, у него даже зубы черные.

— Это из-за отвратительной привычки жевать бетель, — ответил Фрике.

— Что, если мы пригласим его позавтракать?

— Прекрасно, тем более что краб уже готов.

Пьер сорвал два листа с веерной пальмы, вытащил из углей одну из клешней краба и, положив ее на импровизированное блюдо, поднес дикарю.

«Добрый малый» церемонился недолго. Он почти вырвал лакомый кусок из рук моряка, точно боясь, что тот только дразнит его, и принялся с жадностью пожирать свою порцию.

— Брр… с такими челюстями ты далеко пойдешь, — смеялся Пьер. — Особенно при твоей любви к мясу европейцев.

Дикарь огласил воздух резким гортанным криком и приблизился вплотную к французам.

Дикарь живо справился с клешней и попросил еще. Насытившись, он снова начал разглядывать друзей, чаще останавливая свой взгляд на Пьере. Когда тот вынул свой платок величиной с парус шлюпки, дикарь совсем ошалел. Ярко-красный цвет ослепил его: он бросился к моряку, пытаясь вырвать платок.

— Потише, мой милый, — оттолкнул дикаря Пьер де Галь, — во-первых, платок один и стирка не скоро предвидится, во-вторых, твоя пуговица с кольцом совсем не нуждается в нем.

Дикарь, видя, что ему отказывают, неожиданно схватил копье и бросил им в Фрике. Тот успел отпрыгнуть в сторону, а копье, брошенное с недюжинной силой, вонзилось в землю по самое древко.

Когда Пьер бросился на чернокожего, тот испустил дикий крик, увернулся и скрылся в кустах.

— Вот что значит счастье в несчастии, дружище, — с облегчением вздохнул Пьер, видя, что его товарищ уцелел.

— Да, это удача. Наверняка проклятое копье было отравлено.

— Однако надо быть начеку; негодяй, вероятно, скоро приведет сюда целую банду черномазых. Эх, напрасно я не отдал этой обезьяне платок.

— Этот красный кусок материи послужит для нас ценным товаром при обмене. Конечно, теперь, когда война объявлена, следует быть осторожным. Но в конце концов обстоятельства покажут, что надо делать. Во всяком случае, давай проверим нашу боевую готовность.

— Два топора, две абордажные сабли, два ружья, три ножа. Кажется, арсенал достаточно полон.

— Самое лучшее, что мы можем сделать, — решил Фрике, — это вернуться к плоту и в случае нападения выбраться на середину коралловой бухты. Там мы все-таки будем в большей безопасности.

— Вероятно, дикарь принадлежит к племени людоедов, — рассуждал Пьер, — он не похож ни на негра, ни на индуса, ни даже на малайца. Я никогда не видал таких дикарей. Этот негодяй, в котором я так ошибся, посчитав его добрым малым, не очень черен; его челюсти слишком выдаются вперед, голова похожа на метлу, а волосы совсем не вьются.

— Браво, Пьер! Ты сделал самое точное описание головы папуаса. Значит, мы попали на прибрежные австралийские острова. Знаешь, старина, это плохо, и, если хочешь, я тебе расскажу почему.

— Мои уши раскрыты, как лиселя,[8] — сказал Пьер, приготовившись слушать товарища.

— Видишь ли, дружище, — начал Фрике, — один из самых замечательных ученых путешественников последнего времени, Рассел Уоллес, измеряя глубину моря в этих широтах, убедился, что между Индокитаем, Новой Гвинеей и Австралией находится одно подводное плоскогорье, с которого, как горные вершины, поднимаются над поверхностью воды острова. Эти острова, имеющие форму подковы, обладают следующей особенностью: с их внешней стороны море так мелко, что ни одно судно не может приблизиться, с внутренней же оно так глубоко, что можно было бы потопить фрегат до самого клотика[9] мачт. Только в одном месте это подводное плоскогорье пересекается глубокой пропастью, дна которого еще не достиг ни один лот. Над этой подводной пропастью, как будто рассекающей земной шар надвое, находится довольно быстрое и неизменное водное течение. Суда пользуются им как попутным. Пропасть, очевидно, разделяла два материка, когда-то существовавших и теперь затопленных. Один из них был продолжением Австралии, другой — Азии, а между ними лежал глубокий пролив. Это мнение подтверждается еще тем, что ни флора, ни фауна Полинезии и Малайского архипелага не сходны. Даже на островах, лежащих близко друг к другу, но разделенных подводной пропастью, заметна во всем и, конечно, в людях, их населяющих, огромная разница. С одной стороны (азиатской) обитает племя с красноватыми и плоскими лицами, монгольскими глазами, длинными, прямыми волосами, обладающее спокойным, миролюбивым характером, — это малайцы; с другой — живут племена, которые больше похожи на негритосов и несравненно воинственнее своих соседей.

— Из этого следует, что мы попали по ту сторону подземной ямы и потому нам нужно держать ухо востро.

— Да, Пьер, этот черномазый нам доказал, что знаменитый ученый прав.

— Однако, Франсуа, ты преуспел в занятиях и стал ученее любого доктора второго класса.

— О, ты преувеличиваешь, Пьер, — сконфуженно отвечал Фрике, — я еще полный невежда, мой умственный багаж невелик.

— Ну нет, не согласен. Я много потерял времени, пока втиснул в свою пустую голову две-три дюжины терминов да букварь, и то она едва не лопнула, а ты говоришь так умно и ясно о самых удивительных вещах. Как тебе это удалось?

— Очень просто, мой друг. Ты знаешь, что до семнадцати лет я перепробовал все, за исключением хорошего. Бродя оборванцем по Парижу, я узнал все его фонтаны, в воду которых приходилось макать черствый хлеб, и был несказанно рад случаю, давшему мне возможность добраться до Гавра. Здесь началась еще более суровая эпоха моей жизни. Сначала юнга, потом кочегар, затем матрос… Потом ужасное приключение, едва не стоившее мне жизни, когда я попал на невольничий корабль и не хотел повиноваться его капитану-португальцу. Я побывал в пустынях Африки, болотах Гвианы, девственных лесах Амазонки, пока не познакомился случайно с господином Андре Бреванном. Тогда и началась работа для моей головы. Он сунул мне под нос книгу и сказал: «Читай». Это было трудно сделать, не зная алфавита, но через две недели я уже легко читал учебники. Я работал, как негр на плантациях, не спал ночами и достиг своего. Когда через полгода господин Андре проэкзаменовал меня, то был так приятно удивлен, что слезы показались на его глазах. О, я никогда не забуду этих слез, для меня они были лучшей наградой.

Растроганный этими воспоминаниями, Фрике замолчал. Пьер из деликатности тоже хранил молчание. Но упавший поблизости камень величиной с кулак вернул их к действительности.

— Ба! Камни в наш огород, — засмеялся по своей привычке парижанин. — Что это значит?

Второй камень, острый и гораздо крупнее, упал у самых ног друзей. Затем из кустов выскочила дюжина дикарей.

Пьер, не говоря ни слова, швырнул камнем в середину толпы. Дикари советовались несколько минут и, как видно, решив, что оружие незнакомцев не страшно, бросились на французов.

С ловкостью дуэлянтов Фрике и Пьер обнажили свои абордажные сабли и встали в оборонительную позицию.

— Ну, господа, — обратился к дикарям Пьер, — если у вас нет другого оружия, кроме камешков и палочек, то до свидания, будьте послушными детьми, ступайте домой.

Дикари остановились. Что больше их поразило — сабли или речь моряка — неизвестно. Однако эта остановка дала друзьям возможность добраться до плота.

В это время солнце начало тонуть в море с поспешностью, присущей только экваториальным странам, — тьма быстро, почти внезапно окутала землю. Это обстоятельство помогло друзьям укрыться на плоту, отплыть на середину бухты и даже соснуть «по-жандармски», что по терминологии Пьера означало: вполглаза.

Они отдохнули часа два, как вдруг страшный шум, донесшийся с берега, разбудил их. Вскочить и вооружиться было делом нескольких секунд. Красное зарево освещало лес. Оттуда неслись какое-то адское пение и жалобные крики. Что это было? Праздник духов, сон, действительность?

— Боже, там происходит что-то ужасное! — вскричал Фрике. — Только сотня несчастных, с которых снимают кожу, может так кричать!

— Мы должны сойти на берег. Черномазые, кажется, не знают огнестрельного оружия, и потому нескольких выстрелов будет достаточно, чтобы их разогнать.

— Ты прав, Пьер. Может быть, они убивают людей, потерпевших крушение; мы должны сделать все для их спасения.

На несколько минут крики замолкли, но зато потом раздались еще более ужасные, чем прежде. Сотни людей вопили, стенали и просили пощады. Это были стоны человеческого тела, подвергнутого пытке; вопли тела, которое через несколько минут должно будет стать трупом.

Они были повешены рука об руку.

Этот раздирающий душу хор сменил другой — хор торжествующих, опьяненных демонов. Зарево в последний раз ярко вспыхнуло и начало угасать.

Повинуясь голосу сострадания, Пьер и Фрике вернулись на берег и, крадучись, стали приближаться к месту кровавой тризны. А дикий хор пел свою песню.

Пьер и Фрике пробрались наконец к поляне, освещенной, словно факелами.

Ужасное зрелище представилось их глазам.

Все китайцы, пассажиры «Лао-цзы», спасшиеся с парохода на шлюпках, висели над кострами. Они были повешены рука об руку, ведь дикари очень изобретательны в деле утонченного мучительства. Толпа дикарей, мужчин и женщин, человек пятьсот, кричала вокруг повешенных, отрывая от тел несчастных дымящиеся куски мяса.

Вид двухсот мучеников и толпы опьяненных кровью каннибалов способен был свалить в обморок человека с самыми крепкими нервами.

ГЛАВА IV

Первые открытия в Океании. — Мореплаватели XVI, XVII и XVIII веков. — Магеллан, Менданья, Мендоса, Кавендиш, Симон Кордес, Зибальт Верт, Фернандес де Кирос, Бугенвиль, Торрес, Лемер, Схаутен, Виллем Янсзон, Ньюитс, Гертос, Ян Карстенс и Вилль ван Колстер, Эдельс и Гутман, Абель Тасман, Коули, Дампир, комодор Байрон, Джеймс Кук, Лаперуз, Боден, Крузенштерн, Дюмон-Дюрвиль. — Оргия над человеческим мясом. — Каннибалы Кораллового моря. — Слишком поздно. — Единственный уцелевший из двухсот китайцев. — Юнга с «Лао-цзы».

За исключением нескольких пустынных островов крайнего севера и юга, незаметно сливающихся с вечными льдами, все водное пространство земного шара находится в руках человека. Он давно покорил его, и, казалось бы, славные имена Колумба, Кука, Магеллана должны уйти в область легендарного.

Но, наоборот, теперь всем цивилизованным миром овладела какая-то лихорадка, толкающая на исследование малоизвестных стран. Чувство национального первенства никогда не играло такую важную роль, как в конце XIX века. Люди бросаются в глубь девственных стран, презирая усталость, болезни и смерть. Многие из них делаются мучениками, погибают и приносят свою кровь в жертву открытиям человечества.

В то время как мореходы и флотоводцы XVI–XVII веков довольствовались только поисками неизвестных стран и открытием их, ученый путешественник XIX века исследует новые земли и знакомит с ними мир.

Эра исследований сменила эпоху открытий.

Девятнадцатому веку как будто хочется написать последнюю страницу истории завоевания мира. Это будет самая блестящая страница во всей книге.

Поднять таинственную завесу, скрывающую Африку, перешагнуть через бесплодные пустыни Австралии, проникнуть в глубь обозримых лесов царицы рек Амазонки — вот задача и цель тружеников науки.

Мы видим, как варварство отступает назад, шаг за шагом, перед факелами пионеров цивилизации, и если один из них падает на этом тернистом пути, то другой подымает светоч, не давая ему погаснуть.

Теперь, когда мы лихорадочно следим за успехами этих отважных людей, шествующих мирным путем, будет весьма кстати воскресить в памяти имена тех путешественников, которые подготовили для них почву.

Первым, кто смело устремился навстречу неведомому в надежде найти богатые страны, был португалец Магеллан, которого Карл V послал в Тихий океан «для отыскания южного прохода». Магеллан отплыл с пятью судами. В пути два капитана из его эскадры взбунтовались и повернули назад. Магеллан остался с двумя кораблями и, в довершение несчастья, болезнь свалила его с ног. Но это его не остановило. 21 октября 1520 года он достиг пролива, который носит теперь его имя. Он его прошел, поднялся к норд-осту и пересек экватор близ меридиана 170° восточной долготы от Парижа. Здесь он открыл группу островов, которые окрестил именем Разбойничьих, а ныне названных Марианскими. Сделав еще несколько открытий, Магеллан отправился в обратный путь. Но, увы, ему не суждено было увидеть родину! 5 апреля 1521 года он был убит в стычке с дикарями архипелага Фиджи.

После неудачных попыток Гарсиа Хофре Лоайсы и Алонсо де Саласара Альваро де Сааведра открыл большие земли, которые назвал Новой Гвинеей, считая, что они находятся поблизости от африканской Гвинеи.

В 1533 году Гурдат, Грижальи, Гаэтано прошли этим же путем, но ничего нового не нашли.

Менданья и Мендоса, в свою очередь, забрались в глубь Великого океана и открыли группу островов, сказочно богатых и потому получивших название Соломоновых. Затем они наткнулись на острова Изабелла, Меламты, Маркизские, которые посетили впоследствии Кук в 1794 году и Крузенштерн в 1804 году.

Знаменитый английский адмирал Дрейк в 1577 году прошел путем Магеллана и открыл массу островов, но не позаботился нанести их на карту и потому потерял на многие из них право открытия.

Только в 1586 году Кавендиш совершил полное кругосветное путешествие. Он покинул Плимут и направился через Атлантический океан мимо мыса, ныне носящего название Горна, прошел Магеллановым проливом и вернулся в Европу, обогнув мыс Доброй Надежды.

Два голландских моряка, Симон Кордес и Зибальт Верт, прославили свою страну, пройдя Магеллановым проливом и поднявшись до филиппинских островов и Японии.

Лоцман Педро Фернандес Кирос в скором времени открыл группу островов, которую он назвал Сагитера (ныне Таити), Бугенвиль — остров Матеа и группу Больших Киклад (Кук назвал их потом Новыми Гебридами). Торрес, плававший вместе с Киросом, отделился от него близ Гвинеи и нашел пролив между Новой Голландией и Новой Гвинеей, который до сих пор носит его имя.

В 1616 году два голландца, Лемер и Схаутен, открыли новый пролив ниже Магелланова, обогнули мыс Горн и открыли Собачьи, Кокосовые и 15 июня Разбойничьи острова.

В разное время Виллем Янсзон, Ньюитс, Гертос, Ян Карстенс и Вилль ван Колстер, Эдельс и Гутман начали исследовать материк Австралия, а голландец Абель Тасман обессмертил себя открытием Новой Зеландии, островов Амстердам, Роттердам, Принца Уильяма, группы островов Общества и других, закончив свое изумительное путешествие в Батавии в 1643 году.

С году на год победы увеличивались, и острова обширной водной равнины Великого океана начинали заселяться. В 1663 году англичанин Коули находит остров Галапагос, а несколько позже его соотечественник Дампир открыл проход между Новой Британией и Новой Гвинеей.

Комодор Байрон первый составил подробную карту Океании и открыл острова, названные им островами Герцога Йоркского, и некоторые другие.

Но слава этих мореходов бледнеет с появлением знаменитого Кука… Он делает три кругосветных путешествия, в продолжение десяти лет держит океан в своей власти, до конца исследует Полинезию, открывает массу островов, систематизирует карты своих предшественников и трагически заканчивает свою морскую карьеру в 1779 году на Сандвичевых островах, будучи убитым дикарями. Куку по справедливости принадлежит слава первого географа Великого океана.

Так же печально закончил свой жизненный путь и другой знаменитый путешественник Лаперуз, ставший преемником отважного капитана в Тихом океане.

XIX век начинается открытиями Бодена и русского адмирала Крузенштерна, который исследует северные области вплоть до Японского архипелага и Курильских островов.

Дюмон-Дюрвиль замыкает славную череду мореходов Великого океана. Судьба этого человека замечательна: он пренебрегал опасностью, рисковал жизнью, отправляясь в неизвестные страны и отваживаясь с небольшим экипажем высаживаться в местах, населенных дикими племенами, и погиб пятидесяти лет, но не в море, а в вагоне сошедшего с рельс поезда железной дороги.

Дюмон-Дюрвиль не только мореплаватель, но и большой ученый. Он был геологом, гидрографом, ботаником и астрономом и первый начал исследовать открытые страны, изучать их климат, флору и фауну.

Исследовав Черное море и написав о нем целый трактат на латыни, Дюмон-Дюрвиль отправился в экваториальные страны и пробыл там шесть лет, собрав за это время богатейшие ботанические, минералогические и зоологические коллекции.

Второе путешествие Дюмон-Дюрвиль предпринял через два года, надеясь отыскать следы погибшего Лаперуза. После трехлетнего скитания по водной равнине он набрел на остовы двух кораблей, лежащих на коралловых рифах. Это были «Буссоль» и «Астролябия» — корабли несчастного. Воздвигнув ему памятник, Дюмон отплыл через Яву, Сингапур и мыс Доброй Надежды назад во Францию. Он снова привез с собой богатейшие коллекции — десять тысяч образцов растительности Полинезии и не только.

Позже, желая углубить свои познания в области этнографии, Дюмон-Дюрвиль снова предпринял путешествие, открыв на этот раз остров Жуанвиль и Землю Луи-Филиппа. Посетив Маркизские, Каролинские острова, Таити и Самоа, ученый смело направился к югу, в арктические земли, где сделал важные для навигации наблюдения относительно течений и плавучих льдов. После этого он вернулся во Францию.

Если сложить все пути следования этого мореплавателя, то получившаяся прямая могла бы обогнуть земной шар по экватору четырнадцать раз.

Теперь, когда читатель вспомнил краткую историю открытий в Тихом океане, вернемся к нашим друзьям, выброшенным капризом судьбы на неизвестный островок, вероятно, находившийся вблизи Новой Гвинеи.

Фрике и Пьер де Галь, спрятавшись в кустах, долгое время не могли прийти в себя при виде страшной картины, представшей их глазам. Никогда в продолжение всей своей бурной жизни, полной неожиданностей, Пьер и Фрике не видели ничего подобного. Вид опьяненных кровью дикарей среди двух сотен мучеников леденил кровь в жилах.

Когда прошло первое оцепенение, Фрике с негодованием рванулся вперед.

— Потише, мой мальчик, — удержал его Пьер, — ты добьешься только того, что нас повесят рядом с китайцами.

— По крайней мере, я перебью дюжину этих зверей.

— Ну а дальше? Предположим, что мы убьем двадцать-тридцать человек, все равно останется несколько сотен.

— О, если бы у нас была митральеза, которую я видел в Гавре! Я зарядил бы ее картечью и пустил несколько залпов в толпу этих каннибалов.

— Посмотри, Фрике. Если глаза меня не обманывают, один из несчастных китайцев еще жив. Но они его сейчас убьют.

Действительно, группа людоедов бросилась на китайца, лежавшего под деревом. Они схватили его за косу и потащили к костру. Фрике прицелился. Миг — и огненная молния пронизала тьму; раздался выстрел, и один из каннибалов упал.

Китаец, пользуясь этим, приподнялся и побежал.

Когда испуг дикарей прошел, они пустились вдогонку за пленником. Раздалось еще два залпа, свалившие двух дикарей.

Китаец заметил, где находятся люди, желающие его спасти. Пользуясь замешательством дикарей, он спрятался в кустах близ Пьера и Фрике.

— Если ты понимаешь хоть слово по-французски, — сказал ему Пьер, — не шевелись.

Китаец замер. Томительная тишина воцарилась на поляне. Дикари были поражены суеверным ужасом. Непонятный звук и молния, загадочная смерть товарищей и невидимые враги — все это совершенно сбило их с толку.

— Последний залп! — скомандовал Пьер.

— Пли! — ответил Фрике.

И четыре выстрела уложили четырех дикарей.

Страшный вопль раздался в толпе каннибалов, и они рассеялись, как тьма при появлении солнца.

— Теперь в обратный путь, — скомандовал Пьер. — Надо возвратиться на плот, там безопаснее. Мы все равно не можем вернуть к жизни бедных китайцев; хорошо, что удалось спасти хоть одного.

Китаец, чудом спасенный, робко стоял между французами.

— Melci, messel… melci, — лепетал он прерывающимся голосом, благодаря своих спасителей.

— Что ты говоришь, мой мальчик?

— Я говолю melci… Вы спасли мне жизнь.

— А, понял! Ты хочешь сказать merci.

— Да.

— Как жаль, что мы не пришли вовремя, — с грустью сказал Пьер, — возможно, тогда не было бы этой бойни.

Страшный вопль раздался в толпе каннибалов, и они рассеялись, как тьма при появлении солнца.

— Вы плавы, господин, — заплакал китайчонок, — тепель они убиты… все убиты… я остался один.

— Ты не один, а с нами. Мы возьмем тебя с собой, и ты разделишь нашу судьбу, будешь у нас юнгой.

— Я уже был юнгой… но наше судно лазбилось.

— Что ты говоришь? — вскричал Фрике. — Так это тебе мы обязаны спасением? Ведь это ты бросил мне нож, когда мы лежали связанными?

— Да, господин.

— Ба! — вскричал в свою очередь Пьер. — Ведь это ты стащил для меня табак?

И друзья бросились обнимать маленького китайца, а потом продолжили путь. Вскоре они пришли на берег моря. Недалеко от берега качалось большое судно папуасов с парусами из кокосовых листьев. На нем были вода, рыба, плоды. Очевидно, дикари покинули его, чтобы поживиться лакомым блюдом, неожиданно посланным им крушением «Лао-цзы».

Наши друзья на плоту пристали к кораблю, не колеблясь завладели им и устроились на ночь с намерением утром покинуть его.

ГЛАВА V

История картавого китайчонка. — Китайчонок становится настоящим матросом. — Осмотр неизвестного острова. — Флора и фауна коралловых островов. — Как крабы открывают кокосовые орехи. — Бегство дикарей и посещение «Лао-цзы». — Драгоценная находка. — Каждый готовит по сюрпризу. — Иллюминация, устроенная Пьером де Галем. — Остров Вудларк. — План будущих действий. — Окружены со всех сторон людоедами.

Остаток ночи тянулся томительно долго, приводя в отчаяние отважных моряков. Никто из них не мог сомкнуть глаз ни на минуту и не без причины. Пьер и Фрике, привыкшие к невзгодам, люди с закаленными нервами, пожалуй, могли бы заснуть, несмотря на близость каннибалов, но им не давал покоя целый легион невидимых врагов, от которых они не могли избавиться. Вся бухта была окутана целым облаком австралийских комаров; эти маленькие чудовища, жало которых не действует на кожу папуасов, с ожесточением набросились на тонкую кожу белых, не щадя даже молодого сына Небесной империи.

Фрике ругался на чем свет стоит и посылал в преисподнюю микроскопических вампиров, хоботки которых наполнены раздражающим ядом, а пронзительное жужжание приводит в дрожь. Моряк закурил трубку, не щадя табаку, в надежде, что едкий табачный дым отгонит маленьких, но беспощадных и надоедливых врагов. Но напрасно: курение принесло не больше пользы, чем проклятия.

Утомившись от бесполезной войны с целой армией, они сели и начали тихо разговаривать. Маленький китаец, «говоливший по-фланцузски» и не выговаривавший буквы «р», рассказал свою историю. Это была короткая, но потрясающая драма.

Его отец был могущественным мандарином провинции Фуцзянь главный город которой Фучжоу. Как все китайские мандарины и чиновники, его отец не был разборчив в средствах обогащения и нисколько не церемонился с жителями провинции. Это было несложно, и так как он был почти полновластным господином этих мест, то он занялся торговлей людьми. Ради успеха этого весьма выгодного предприятия были пущены в ход всевозможные средства. Посылались эмиссары, зазывавшие переселяться в Америку, и т. п. Но чаще всего практиковался более дешевый способ — кража людей. При этом мандарин, пользуясь своей властью судьи, приказывал брать под арест первого попавшегося человека и приговаривал его за выдуманное преступление к заключению в тюрьме на любой срок. А из тюрьмы арестант без шума и хлопот препровождался прямо на борт корабля.

Вообще этот мудрый и заботливый мандарин был, по выражению капитана корабля «Лао-цзы», очень ловким человеком и состоял в постоянных «деловых» отношениях с капитаном.

В последний раз случилось так, что янки понадобился проворный и ловкий юнга для личных услуг. Китайцы пригодны для этого дела, но надо много времени, чтобы обучить их. Затруднение для торговца людьми заключалось в том, что в то время среди его подчиненных не было ни одного, за обучение которого он мог бы взяться с надеждой на успех. Капитан был очень озабочен этим, а так как он строго следован правилу «время — деньги», то решил долго не раздумывать. Все сложилось как нельзя лучше.

У мандарина был сын, мальчик лет шестнадцати, воспитанию которого он уделял весьма много внимания. Этот торговец человеческим мясом любил свое детище и, что бывает у китайцев нечасто, поручил миссионерам обучить юношу. Мальчик выучился немного говорить по-английски и французски, читать, писать, считать, вообще узнал все сведения, которые были ему необходимы, чтобы впоследствии стать хорошим помощником отцу в его выгодном предприятии. Но американец рассудил иначе: он решил, что будущий торговец в настоящее время может быть хорошим юнгой.

И вот в одно прекрасное утро янки под каким-то предлогом зазвал мальчика на свой корабль. Здесь он пригласил его в каюту, а в это время подняли якорь, и корабль, уже окончивший погрузку своего «товара», быстро вышел в открытое море.

Нет необходимости описывать горе мандарина; но торговец людьми, во всяком случае, понес заслуженное наказание. А бедному мальчику, не имевшему отношения к преступлениям своего алчного отца, пришлось, однако, жестоко расплачиваться за его грехи. В обязанности мальчика входило исполнение всевозможных прихотей пьяницы-капитана, в награду же получал он одни лишь затрещины. А так как капитан был пьян ровно двадцать четыре часа в сутки, то можно себе представить, какая жизнь выпала на долю несчастного.

В жизни нередко случаются странные вещи. Так было и здесь: у сына гнусного торговца людьми было доброе и честное сердце. Не думая о собственных страданиях, он при удобном случае оказывал, чем мог, помощь несчастным пленникам. Видя, что одному из них нужен табак, он ценой невероятных усилий раздобыл горсточку у своего мучителя и незаметно передал Пьеру. Он же надрезал ножом веревки, которыми был связан Фрике, так что тот, улучив удобную минуту, легко смог справиться с ними.

Всю эту короткую, но трогательную историю простодушный китайчонок рассказывал на своем малопонятном жаргоне. Его новые друзья не вполне понимали то, что он говорил, но тон его речи глубоко тронул их.

— Бедный мальчик, — сказал Фрике, — мы не забудем того, что ты сделал для нас, и постараемся заменить тебе семью, из которой ты был столь варварски вырван, а потом и возвратить тебя родным.

— Да, да, — заметил Пьер, — мы будем заботиться о тебе, как о родном.

— Кстати, как тебя зовут?

— Ша Фуацзенг.

— Как?

— Ша Фуацзенг.

— Ах, бедняжка, да разве это имя? Ведь это все, что угодно, только не имя. Как видно, ты не был записан в книгах батиньольского мэра… Мы никогда не привыкнем к нему. Мне кажется, что было бы лучше дать тебе французское имя. Если уж ты так любишь свое, то сможешь снова называться, как хочешь, когда воротишься на родину.

— Плавда, — согласился китаец.

— Вот и отлично. Ты, я вижу, славный мальчик. Хочешь, мы назовем тебя Виктором?

— Виктолом… да, это холосо.

— Ах, черт возьми! Я и забыл, что ты не выговариваешь «р». Впрочем, ничего, привыкнешь… Кстати, — вдруг переменил Фрике разговор, — мне кажется, что мы немножко позабыли о папуасах, или понгосах, как ты их называешь, боцман.

— Это потому, что нам нет нужды вспоминать о них, — хладнокровно заметил Пьер.

— Согласен, но я заговорил об этом потому, что наш мальчик может рассказать, как эти папуасы расправились с его товарищами.

Рассказ был краток, но ужасен. Китайцам при гибели корабля удалось высвободиться гораздо раньше, чем двум французам. С помощью канатов они устроили сообщение с берегом и доставили туда провизию. К несчастью, на корабле было множество бочонков с виски, которые они также перевезли на сушу. Выбравшись на берег, все они мертвецки напились. В это время подкрались папуасы, и большая часть китайцев попала к ним в руки, не оказав ни малейшего сопротивления.

Некоторые, менее отуманенные парами алкоголя, пытались сопротивляться, но были тотчас же перебиты.

Виктор (отныне мы будем называть его так), спрятавшись между корнями громадного кедра, наблюдал ужасную и отвратительную сцену, когда папуасы привязали несчастных жертв за волосы к ветвям деревьев и потом лакомились их теплой плотью. Найденный в последний момент молодой китаец тоже стал бы жертвой дикарей, если б не подоспели вовремя Пьер де Галь и Фрике и не спасли его своим вмешательством.

Уже занималась заря, когда китаец окончил свой рассказ. Через несколько минут взошло солнце; надо было на что-то решиться.

— Ну, что мы будем делать? — спросил Фрике и, взглянув на китайца, продолжал: — Черт возьми, да ты гол на три четверти, мой бедняжка.

— Челные солвали мой камзол и изолвали блуки.

— Ах, негодяи! Ну хорошо, что они заодно не сорвали с тебя и кожу. Кстати, на берегу должно было кое-что остаться. Хорошо бы одеть тебя матросом! Не правда ли?

— Плавда!

— Отлично! Так скорей же на берег!

Пьер взялся за весло из крепкого тропического дерева. Фрике — за другое, и пирога, управляемая искусными и сильными руками двух европейцев, быстро понеслась к берегу. Хотели было поднять парус, но Пьер решил, что это довольно опасно, так как папуасы могут заметить их. Легко обогнув коралловые рифы, путники вскоре подплыли к берегу в том месте, где были сложены припасы. К счастью, папуасы не обратили внимания на них — они могли теперь очень пригодиться. Но, увы! Здесь были только остатки припасов, и этих остатков было совсем немного, хотя на пироге можно было бы увезти вдвое больше. Поэтому погрузка не отняла много времени. В числе прочего действительно оказались рубашка и панталоны для молодого Виктора. Китайца тотчас же нарядили в новое платье, и оказалось, что оно чрезвычайно идет ему; по выражению Фрике, китаец выглядел в нем «настоящим матросом». Сам Виктор был в восторге.

— Что же мы дальше будем делать? — спросил Фрике, когда погрузка была окончена. — С такими соседями, как наши, мы не можем оставаться здесь долго, нельзя быть спокойными ни минуты. С другой стороны, слаба надежда на то, что нам удастся уладить с ними дело миром. Как ты думаешь, Пьер?

Китайца тотчас же нарядили в новое платье.

— Я хочу услышать твое мнение. Скажи, что ты предлагаешь, и из двух мнений, твоего и моего, выберем лучшее.

— Хорошо. Прежде всего, одно из двух: или мы находимся на маленьком острове, или же на твердом материке.

— Справедливо.

— В первом случае нам нечего засиживаться здесь и было бы лучше поискать другой остров, более безопасное пристанище. Таких островов здесь должно быть много, и искать пришлось бы недолго. Если же это материк, то нам надо как можно скорее уйти из этих мест, населенных людоедами, да еще опьяненными вчерашним пиршеством. Мы должны в любом случае уйти как можно дальше от подобных соседей.

— Что же дальше?

— Кроме того, я думаю, надо было бы хорошенько обследовать этот коралловый риф. У нас хватит провизии на целую неделю, а в реках можно набрать сколько угодно воды. Таким образом, мы можем обследовать риф без затруднений и лишений. Если в это время дикари вздумают напасть на нас, то мы попробуем убедить их теми же аргументами, что и в прошлую ночь. Тогда они хорошо подействовали, авось и впредь будет то же. Вот мое мнение. Когда мы исполним эту часть плана, то посоветуемся о дальнейших действиях.

— Я согласен с твоим мнением, матрос. А пока не мешает закусить, прежде чем приступим к делу.

Скудный завтрак был съеден с аппетитом, какой может быть только у моряков, потерпевших крушение; затем началось обследование рифа. Пирога, которая, как уже было сказано, отличалась превосходными мореходными качествами, под управлением двух искусных моряков быстро понеслась на восток. Первый день прошел без приключений, и папуасы ничем не давали знать о своем присутствии.

Самым серьезным затруднением была адская жара, невыносимая даже для моряков, привыкших к тропическому климату. Кроме того, солнечные лучи, отражаясь от раскаленных белых коралловых рифов, буквально ослепляли отважных моряков. К счастью, превосходным отдыхом для глаз была окаймлявшая горизонт свежая, роскошная зелень, какая встречается только в Океании.

Фрике, лучше Пьера знакомый с тропической флорой, рассказал по дороге своим спутникам все, что знал об этой дивной растительности. Большинство деревьев были полезны для человека, и все они были чудо как хороши. В рассказе Фрике придерживался не научной, а собственной классификации и потому разделял все растения на съедобные и несъедобные.

Громадные цветущие папоротники, обвитые лианами с одуряющим запахом, сменялись ксанторреями с тонким стволом и великолепной шапкой громадных листьев. Вокруг них виднелись стебли дикого сахарного тростника, на которых сидели сотни щебечущих птиц, чьи перья переливались всевозможными цветами; несметное количество невиданных бабочек удивительной красоты вились вокруг венчиков гигантских цветков, еще более оживляя картину тропического леса.

В целом флора и фауна были довольно однообразны, но это было однообразие роскоши: все вокруг было в равной степени превосходно и удивительно.

Время от времени путники слышали глухой шум, издаваемый падением на землю кокосовых орехов. Фрике показал товарищам любопытное явление, оспариваемое многими учеными: крабы, которые являются такими же любителями ядер кокосового ореха, как медведи — меда, раскрывали необычайно твердую скорлупу и лакомились сладким кушаньем.

На первый взгляд кажется невозможным, чтобы краб своими клешнями мог добыть ядро из очень крепкой волокнистой скорлупы. Но на самом деле это так. Кроме природного инстинкта, крабы, несмотря на внешнюю неуклюжесть, обладают необычайной ловкостью. Они выбирают одну из ямок на наружной поверхности скорлупы и волокно за волокном, с поразительным терпением расковыривают скорлупу клешнями, пока не доберутся до заветного содержимого. Окончив подготовительную часть работы, краб концом клешни, словно буравом, проделывает большое отверстие и получает возможность полакомиться вкусным блюдом, которое поедает с невероятной алчностью.

Фрике, продолжая увлеченно рассказывать, позаботился и о провизии. Крабы уже служили им однажды ужином, и на этот раз путники собрали про запас нескольких огромных экземпляров, сложили их на дне пироги на спину, конечно же оторвав ужасные клешни.

Прерванное наступлением ночи путешествие возобновилось на заре. Вскоре французы пришли к выводу, что остров не может быть больших размеров, так как по положению солнца они заметили, что не более чем за двенадцать часов им удалось обойти около половины острова. Они еще более утвердились в этом мнении, когда около полудня увидели перед собой полуразрушенный, лишенный снастей остов «Лао-цзы».

Удивительно, как останки корабля могли до сих пор держаться на воде. Вокруг судна собралось множество пирог, но подплывали они осторожно — так, как подходят хищные животные к крупной по размерам добыче. В движениях дикарей читались одновременно и алчность, и настороженность, и даже страх.

Отступать было поздно.

— Попробовать пугнуть их? — спросил Фрике, взяв в руки ружье.

— Пожалуй, — заметил Пьер с обычным хладнокровием, но вдруг спохватился: — Послушай, есть идея: если мы попадем на корабль, то, может быть, найдем там вещи, которые могут нам пригодиться. Мало ли что может быть на корабле. Надо воспользоваться случаем, который больше может не представиться, а то будет поздно.

— Что ж, — согласился Фрике, — пойдем поближе и встряхнем хорошенько чернокожих дьяволов!

Появление пироги с белыми людьми произвело необычайное смятение среди папуасов. Острое зрение чернокожих мародеров быстро различило новых гостей. Быть может, они вспомнили о событиях позапрошлой ночи и сочли новых гостей виновниками своего бегства, быть может, внешность пришельцев показалась им подозрительной, — как бы то ни было, они сочли за лучшее как можно скорее удалиться от остова корабля, не рискуя вступать в битву с белолицыми.

Подплыв к кораблю, Пьер привязал пирогу к оторванной якорной цепи. По ней, как по лестнице, все взобрались на палубу «Лао-цзы». Но, увы, найти удалось здесь немногое: несколько ящиков с консервами, рыболовные удочки и снасти, которые, впрочем, могли пригодиться в будущем, кусок паруса и тому подобное. Но кладовая, к несчастью, была затоплена, и пополнить запасы провизии не удалось.

После безуспешных поисков они хотели уже покинуть корабль, как вдруг Фрике случайно попал в каюту капитана, где был страшный беспорядок. Видно было, что и сюда заглядывали кули, ничего не оставившие после себя целым и невредимым, даже морской карты, которая оказалась изорвана в клочья.

Фрике машинально взял в руки один из этих клочков и вдруг вскрикнул:

— Черт возьми! Да ведь это путевая карта, где разбойник отмечал свой путь! Вероятно, он делал это до самого крушения. Если это так, то мы найдем здесь полезные сведения.

И запасливый парижанин спрятал обрывки карты в карман.

— Постой, — вдруг снова воскликнул он. — Револьвер! Револьвер системы «Кольт нью-лайн»… очень хорошая система! А вот и патроны. Все это нам пригодится.

Видя, что больше нечем поживиться, парижанин вышел на палубу и увидел Пьера, возившегося с каким-то, видимо, тяжелым мешком, наполненным шариками величиной с кулак.

— Ты чем это занимаешься? Уж не картофель ли это?

— Гм! — усмехнулся Пьер. — Хорош картофель! Увидишь, а пока подожди.

— Ладно! — согласился Фрике. — Мне кажется, что каждый из нас готовит друг другу сюрприз.

— Может быть. А пока поспешим.

— Ты что-то очень торопишься!

— Да, тороплюсь. Я хочу устроить небольшую иллюминацию и полюбоваться ею на приличной дистанции, больше ничего. Пора!

— Я думаю направиться к берегу. Переночуем на суше, а потом… потом увидим.

— Есть что-нибудь новое?

— Много нового!

С отбытием белых папуасы, как коршуны на падаль, набросились на полуразрушенный корабль. Раньше они лишь плавали вокруг, боясь взобраться на палубу, так сильно их пугала величина судна. Теперь они увидели, что какие-то белые люди уже побывали там, и потому смело полезли наверх.

По ней, как по лестнице, все взобрались на палубу «Лао-цзы».

Пьер, Фрике и молодой китаец, укрывшись за скалой, выступавшей из моря, ждали, что будет. Моряк таинственно улыбался. Вокруг корабля стеснился круг папуасских лодок. Вот лодки подошли к самому «Лао-цзы», и дикари с воем полезли наверх.

Вдруг на палубе что-то вспыхнуло, и страшный столб дыма и пламени поднялся выше грот-мачты. Раздался потрясающий грохот, от которого дрогнули скалы, далеко вокруг море вспенилось и закипело, и громадные валы понеслись от корабля во все стороны. Корабль взорвался.

Когда море снова успокоилось, на нем уже не было лодок: все они разлетелись вдребезги при взрыве. Но многим дикарям удалось спастись, и теперь эта черноголовая масса, тяжело пыхтя, направлялась к берегу, в ужасе удаляясь от страшного места.

— Вот вам и иллюминация, о которой я говорил, — усмехнулся Пьер. — Хороша? Вот что сделал бочонок пороха, который я нашел на корме. Туда, вероятно, его затащили кули, полагавшие, что в нем содержится тафия.[10] Во всяком случае, это будет неплохим уроком для папуасов, и впредь они научатся бояться этих плавающих чудовищ даже после крушения.

— А ведь если бы взрыв произошел двумя минутами позже, вероятно, не уцелел бы ни один дикарь.

— И очень жаль, что этого не случилось. Я был бы очень рад, если бы взрывом уничтожило еще две-три дюжины этих дьяволов в человеческом образе. Ты знаешь, что я не трону пальцем и ребенка. Но эти дикари — другое дело. С тех пор как я увидел, как они набросились на две сотни беззащитных жертв, пили их кровь и пожирали их еще живыми, — признаюсь, с тех пор я несколько изменил свое мнение о «добрых дикарях».

— Да, — со вздохом заметил Фрике. — Хоть и нечего жалеть этих дикарей, а все-таки грустно…

— Что ж, не следовало ли, по-твоему, давать им сахар, чтобы приручить? Нет, мой милый, ты очень уж снисходителен. Я думаю даже, что этот урок еще недостаточен для дикарей… Видишь, как они в исступлении протягивают руки к небу и морю, слышишь завывания, которыми они, вероятно, призывают свои дикие божества? А ведь мы еще не выбрались отсюда…

— Пока нет, но завтра выберемся.

— Как? Значит, ты узнал путь? Знаешь, где мы?

— Да.

— Говори же!

— Сейчас, это и есть мой сюрприз. Я думаю, что мы находимся на коралловом острове Вудларк, имеющем в окружности не более сорока пяти-пятидесяти миль[11] и лежащем под 9° южной широты и 153° восточной долготы от Гринвича.

— Поразительно!

— То есть, — продолжал Фрике, словно не заметив, что его перебили, — мы находимся приблизительно на 3° к востоку от крайней точки Новой Гвинеи.

— Иначе говоря, на семьдесят пять лье.[12]

— Совершенно верно. Итак, мы должны сесть в нашу ореховую скорлупу и постараться достигнуть Новой Гвинеи, тем более что папуасы, насколько мне известно, не решаются на своих лодках пускаться в открытое море.

— Наоборот, жители Меланезии и Полинезии проплывают в открытом океане расстояния в четыреста и даже пятьсот лье на своих лодках. Но положим, что мы благополучно достигаем берегов Новой Гвинеи, что дальше?

— Мы направимся сперва на юг, а потом, не теряя из виду берега, поплывем на запад.

— Словом, это будет каботажное плавание.[13] А дальше что? Долго оно продлится?

— Конечно, ведь мы должны проплыть вдоль берега весь залив Папуа, начиная со сто пятьдесят первого меридиана.

— От Гринвича?

— Всегда от Гринвича. Я сказал: от 151° западной долготы до 142°.

— То есть мы должны пройти девять градусов.

— Другими словами, около двухсот двадцати пяти лье; а потом мы пойдем к Торресову проливу.

— Зачем?

— А затем… Но это пока сюрприз.

— Пока я не вижу препятствий к выполнению этого плана.

— Наоборот, препятствий множество: во-первых, мы все время должны плыть около выступающих в море острых утесов. Не забудь, что в пути мы можем ориентироваться лишь по звездам, а ты знаешь, как важно верно выбрать направление. Наконец, нет ничего невероятного как в том, что мы встретимся с дикарями, так и в том, что у нас не хватит провизии и пресной воды.

— Верно. Осторожность никогда не мешает… Истинная храбрость состоит в том, чтобы без страха смотреть в лицо опасности, в то же время обдумывая средства, как избавиться от нее… Впрочем, я ударился в философию…

— Ничуть. К этому я добавлю: истинное мужество должно состоять в том, чтобы расценивать возможную случайность как настоящую и невозможную — как вероятную.

— Кстати. Как ты узнал, где мы находимся?

— Я нашел обрывок морской карты в каюте американца-капитана.

— И эта находка, должен сказать, тем более кстати, что у меня есть кое-что, позволяющее ориентироваться в плавании не только по звездам…

— Что же?

— А вот эта безделушка, — и Пьер вынул из кармана маленький компас, прикрепленный в виде брелока к большим серебряным часам.

— Браво! Я и не надеялся, что у нас найдутся такие полезные вещи. Отлично. Провизии у нас пока достаточно, и завтра же с восходом солнца мы можем отправиться в путь на нашей пироге.

В первый раз путники провели ночь спокойно. Лишь только взошло солнце, все были уже на ногах. Друзья укрепили посреди пироги мачту, и Пьер стал уже прилаживать парус, как вдруг испустил яростное проклятие.

Перед лагуной, где находились путники, виднелась черная линия лодок, на которых было около двухсот папуасов. В то время как эти лодки образовали грозный полукруг, столько же вооруженных с ног до головы дикарей замыкали полный круг вдоль берега.

Таким образом, три путника со всех сторон были окружены множеством вооруженных кровожадных дикарей. Положение становилось критическим.

ГЛАВА VI

Блокада дикарей. — Как Пьер «играет в мяч». — Ужасная, но необходимая мера. — Водобоязнь на суше и водолюбие на море. — Благополучное плавание. — Новый коралловый остров. — Что такое атолл. — Флора и фауна кораллового острова. — Подводный мир. — Минута отдыха. — В ожидании торта. — Теория происхождения коралловых островов.

При виде дикарей Пьер разразился отборнейшими проклятиями:

— Ну, черные херувимы, посмотрим еще, кто кого… Хорошо, господа папуасы, я вижу, у вас глаза разгорелись при виде нас. Возможно, мы вкусное блюдо, да как бы вам им не подавиться…

И вдруг, обратясь к Фрике и мальчику-китайцу, он повелительным голосом сказал:

— Все по местам! Не время для страха!

Фрике, знавший по опыту неистощимую находчивость и изобретательность старого моряка, понял, что тот вовсе не шутит, и быстро поднял парус. Пьер встал на корме, положил у ног мешок с шариками, так заинтересовавшими Фрике еще на палубе «Лао-цзы», и, взяв в руки весло из крепчайшего австралийского дерева, спросил:

— Все готово?

— Готово!

Пирога чуть качнулась и быстро понеслась вперед, рассекая волны и оставляя за собой длинную полосу пены.

— Огниво при тебе?

— Конечно.

— Зажги трут!

— Готово!

— Дай его сюда и выполняй мои распоряжения. Я правлю, — продолжал Пьер, стоя у кормы, — прямо на дикарей. Если они выпустят нас из своего круга лодок, тем лучше для них. Если же они позарятся на наше мясо, тем хуже для них! A la guerre comme a la guerre![14] Готовьтесь, господа. Ждите, когда они начнут действовать, потом разрешите первому ответить мне, а затем и вам никто не препятствует послать несколько свинцовых гостинцев!

Зрелище было невероятное и безумно смелое: одна пирога с тремя людьми смело шла на флотилию с целой ордой дикарей, которые потрясали копьями, камнями и топорами, кривляясь на все лады.

Немало мужества надо было иметь, чтобы хладнокровно и уверенно идти прямо на эту страшную линию лодок, подобно чудовищному боа-констриктору[15] все теснее сжимавшуюся в кольцо.

Но Пьер улыбался. Фрике, взяв в руки ружье, поправил козырек картуза для защиты от солнца и приготовился стрелять. Китаец дрожал всем телом. Пирога была уже не более чем в тридцати метрах от дикарей. Мимо ушей старого моряка просвистел первый камень, брошенный людоедами.

Это послужило сигналом. Пироги дикарей стали быстро собираться вокруг европейцев. Раздался оглушительный вой, и посыпался настоящий град из камней. Путники пригнулись к бортам пироги.

Пьер достал из мешка шарик величиной с апельсин и поднес его к горевшему труту.

— Хорошо, голубчики мои, — сказал он многозначительным тоном, — вы хотите полакомиться нами. Отлично, но только прежде поиграем в мяч!

И неизвестный снаряд, оставляя в воздухе легкую струю дыма, полетел, брошенный ловкой и сильной рукой, в середину лодок дикарей.

За первым «шариком» последовал второй — в другое место.

Прошло несколько секунд томительного ожидания. Вдруг раздался глухой взрыв. Среди густого столба белого дыма с трудом можно было увидеть, как четверо дикарей кувырнулись в море, убитые или тяжело раненные.

— Черт возьми! — вскричал Фрике. — Да ведь это граната!

— Как видишь, — хладнокровно заметил Пьер де Галь. — Еще раз, два! Пли! Хорошо!

Неистовые крики бешенства послышались со стороны пирог дикарей. Камни по-прежнему градом сыпались в сторону лодки европейцев, но дикари, видимо, были поражены случившимся, и «снаряды», направляемые неуверенной рукой, по большей части летели мимо. Прошло еще несколько минут, и устрашающая линия лодок дикарей разомкнулась. На поверхности воды плавало множество обломков, то тут, то там виднелись черные тела дикарей: видно было, что «шарики» Пьера произвели ужасное действие.

А пирога под полным парусом, как морская чайка, быстро скользила по поверхности волн, оставляя дикарей все дальше за собой.

— Клянусь честью, — серьезно заметил Пьер, — я не виноват в происшедшем. Не мы начали эту бойню, и я умываю руки, как Понтий Пилат. Как ты думаешь, матрос?

— Я думаю, что, не захвати ты с «Лао-цзы» этих игрушек, мы были бы изрезаны, зажарены и съедены… Я не понимаю только одного: для чего они были на «Лао-цзы»? Ведь там они вовсе ни к чему…

— Как, ты этого не знаешь, ты, кто знает чуть ли не все на свете?!

— Не знаю.

— Да ведь это был корабль с кули, которые в любую минуту могли взбунтоваться. Поэтому на подобных судах всегда есть целый склад подобных вещиц. Если можно, то берут и митральезы, хотя обычно ограничиваются одними гранатами.

— Ах, черт возьми!

— Что такое?

— У нас нет воды.

— Неужели?

— Да. На берегу мы позабыли запастись пресной водой, а теперь уже поздно.

— Как ты думаешь, не пригодятся ли нам эти кокосы? В каждом примерно поллитра сока, а у нас есть и два бочонка, каждый вместимостью литров на двенадцать.

— Бочонки? Где они?

Четверо дикарей кувырнулись в море.

— Они перед тобой. Видишь эти два колена из ствола бамбука, полые внутри? Вот тебе и бочонки, где сок может отлично сохраниться.

— Это утешает. Лучше я четыре дня не буду есть, но это пытка — пробыть двенадцать часов без питья.

Пирога направилась на юго-восток, бодро рассекая волны океана. Дул свежий береговой ветер, и потому было достаточно одного паруса, без весел. Пьер вынул обрывок морской карты и свой маленький компас, направил лодку возможно точнее и хладнокровно закурил трубку.

Благодаря ветру жара была вполне сносная, и потому первый день плавания прошел как какая-нибудь прогулка. С наступлением ночи, к большой радости путешественников, на небе взошла луна, и ее света было вполне достаточно, чтобы ориентироваться в море и направлять лодку, куда требовалось.

К сожалению, карта была далеко не полная, и потому представлялась немалая опасность наткнуться на подводную скалу или риф. Опасения эти оказались небезосновательными: через двадцать четыре часа плавания, на следующее утро, на восходе солнца путники услышали какой-то шум, похожий на гул громадного водопада.

Пьер осмотрелся кругом.

— Куда это мы попали? — заметил он. — Все время я направлял пирогу по компасу и карте, ошибки быть не могло, а не далее чем в миле от нас слышен какой-то шум… Между тем ближайший к нам остров Избиения должен находиться по крайней мере милях в сорока пяти. Вероятно, мы подплыли к какому-нибудь неизвестному острову. Нам надо постараться не попасть в буруны, иначе нашу пирогу, как скорлупку, вместе с нами и поминай как звали!

Чтобы течение не прибило лодку к скалам, Пьер и Фрике взяли весла и стали энергично грести, помогая парусу. Борьба с волнами и течением была долгая и упорная. После двух часов невероятных усилий пирога миновала опасные места, и впереди показалась земля, при одном виде которой Пьер испустил восторженное восклицание.

Это был типичный образец кораллового острова, атолла, так хорошо описанного знаменитым натуралистом Дарвином, маленький островок, в форме браслета окружающий внутреннюю лагуну. Словом, это был точно такой же остров, как и Вудларк, с теми же коралловыми рифами вокруг, представлявшими собой как бы защиту острова от волн океана. Растительное царство не отличалось особенным разнообразием. Вечная кокосовая пальма — необходимая принадлежность всякого кораллового острова — высоко поднимала свой изящный ствол, а вокруг нее виднелось несколько других пород тропических деревьев. Но совсем иначе выглядела внешняя сторона, та самая, где прибой волн образовал страшные буруны. Здесь видны были мыльное дерево, рицина, драконовое дерево, мускатное — словом, самая роскошная тропическая растительность. Возникает вопрос: откуда эта растительность могла появиться на пустынном острове, лежащем посреди океана? Как могли попасть сюда эти деревья и растения? Все объясняется очень просто. Морские волны смывают с берегов азиатского материка массу деревьев и растений, которые уносятся морским течением или муссонами к австралийским островам. Более нежные растения, находясь долгое время в соленой воде, погибают, но многие спокойно переносят это плавание, и, когда их выбросит на какой-нибудь из коралловых островов, их семена сохраняют еще достаточно жизни, чтобы приняться на новой почве. Таким образом на одиноких коралловых островах появляется роскошная и разнообразная растительность, способная в первую минуту поставить в тупик любого натуралиста относительно ее происхождения. На самом деле в этом нет ничего удивительного, потому что жизненная сила семян растений необычайна. Недавно в египетских пирамидах найдены были зерна пшеницы, лежавшие там более четырех тысяч лет. И что же? Эта пшеница, будучи посеяна, взошла!

Такова жизненная сила природы.

Царство животных на острове не отличалось особым разнообразием. Несколько видов ящериц, пауки и множество суетливых муравьев. Всюду виднелась масса крабов-пустынников, лениво ползавших по песчаному берегу или гревшихся на солнце. Разнообразные виды морских птиц носились в воздухе: бакланы, фрегаты, морские ласточки и так далее.

В противоположность известковому берегу, покрытому тонким слоем почвы и потому не особенно богатому растительностью, в воде в полном смысле слова кипела жизнь. Не было ни одного углубления между скалами, где не обнаружилось бы множества рыб всевозможных видов, размеров и цветов; ни одного грота, где не нашлось бы великолепных видов зоофитов. Вода была до того прозрачна, что видно было даже каменистое дно моря, и удивленным глазам путников открывалось редкое, невиданное зрелище. Множество водных обитателей с невероятной быстротой плавали туда и сюда, гонялись друг за другом, пожирали слабейших, убегали от сильнейших. Лучи солнца, проникая в глубину, переливались всеми цветами радуги, отливая золотом и серебром на чешуе рыб. Вот морской рогоносец с черным носом, обыкновенно плавающий лишь у берегов; радужный губан с блестящей чешуей, словно опоясанный золотым кушаком; светящиеся фосфорическим светом пиропеды; морские павлины, своей роскошью соперничающие с пернатыми тезками; глифизодоны с лазурным телом и красными плавниками; полосатые, как зебры, акантуры с хвостом, вооруженным двумя опасными шипами, способными нанести серьезные раны; жуткие морские дьяволы и так далее. Словом, взорам открывался целый необъятный мир неведомых морских обитателей, всевозможных видов, величин, цветов — такое роскошное животное Царство, какое может быть только в тропических морях Океании.

Путешественники едва могли оторвать глаза от чудной картины. Но положение их не позволяло надолго забыться, и они причалили к берегу. Привязав пирогу к дереву, путники занялись практическим решением обычных для всех моряков вопросов — где остановиться? Нет ли воды? С этой целью все отправились в глубь острова, ни на минуту не теряя из виду места, где они оставили лодку. На этот раз счастье улыбнулось им чуть ли не в первый раз со времени отъезда из Макао. Они нашли воду, которая, как в вазах, сохранялась в огромных раковинах около берега. Вода эта осталась здесь после дождя, а густая листва предохраняла ее от испарения.

Находка эта была драгоценна. Оба француза были в восторге и радовались, как могут радоваться только французы, неистощимые в веселье, бесстрашные в опасности. Даже Виктор нарушил свою обычную молчаливость, свойственную всем китайцам.

Пьер, как настоящий сибарит, лениво растянулся на мягком ковре из пальмовых листьев. Время от времени, поджаривая в скорлупе огромного краба, он перебрасывался с Фрике несколькими словами.

— Как ты думаешь, — говорил старый моряк, — земля, на которой мы теперь лежим, совсем не такая, как на материке?

— Без сомнения. Материковая почва состоит из множества чередующихся слоев различных геологических формаций; в недрах земли находятся разные минералы. Здесь нет ничего подобного, и под тонким слоем почвы находятся лишь остатки известковой скорлупы полипов, соединившиеся в единую массу бог знает на какую глубину.

— Признаться, я во всем этом ровно ничего не понимаю, хотя все это слышал еще на корабле.

— Тем не менее это так. Ты можешь легко убедиться в этом, ведь мы в настоящую минуту находимся именно на одном из коралловых островов. А о кораллах ты, вероятно, слыхал?

— Еще бы не знать кораллов! Из них наши мастера делают для модниц всевозможные украшения, которые те носят и в ушах, и на шее, и на руках, и чуть ли не в носу. Но откуда все это берется в воде — вот в чем вопрос!

— Я кое-что читал об этом в книге английского ученого Дарвина…

— Английского? — словно с укоризной заметил Пьер де Галь.

— Ну да. К сожалению, я не смог дочитать эту книгу до конца. Впрочем, я прочел достаточно, чтобы знать, что все эти острова не более чем плоды деятельности бесчисленного множества мельчайших животных, раковины которых, каждая в отдельности, едва видны простым глазом, а громадная масса этих раковин образует целые острова среди моря.

Пьер, казалось, стал что-то вычислять и лишь по временам многозначительно замечал:

— Необычайно! Удивительно!

И снова замолкал.

Пьер, как настоящий сибарит, лениво растянулся на мягком ковре из пальмовых листьев.

Действительно жаль, что парижанин, обладавший удивительной памятью, не смог основательно ознакомиться с этим вопросом. Нет сомнения, что при его необычайном таланте рассказчика он прочел бы своим спутникам интереснейшую лекцию о том, как мельчайшие животные строят громадные острова, как из глубины моря постепенно появляются эти коралловые острова с кокосовыми пальмами, зеленеющими кустарниками, прибрежными рифами, барьерами, как нарочно построенными искусным инженером для защиты берегов от прибоя. В самом деле, море пожирает все, разрушает удивительнейшие и грандиознейшие сооружения людей и не может победить простой ограды, появившейся естественным путем! День и ночь безбрежный океан бурлит вокруг маленького кораллового острова, каждую минуту его волны бьются об эти небольшие островки и рифы. Если бы они были сплошь из порфира или гранита, они давно уступили бы океану, были размыты и уничтожены; а они, хотя и образованы веществом гораздо более хрупким, остаются целы и невредимы.

Объяснение этого странного на первый взгляд факта кроется в том, что здесь с могучим океаном борется живая, органическая сила — полипы, которые построили эти острова. Эти полипы являются созидающей силой и противостоят всем усилиям океана. Что же может сделать страшная, но слепая сила океана против этих архитекторов, работающих день и ночь? Таким образом, всесильное море, против которого иногда бессильны даже люди, уступает полипам, воздвигающим новые, более грозные укрепления вместо разрушенных.

Не хватило бы целого тома, чтобы описать строение, жизнь и нравы этих любопытных архитекторов. «Постройки» охватывают сотни и тысячи миль посреди Великого океана, и ученые разделяют их на три класса: атоллы, барьеры и коралловые пояса. Внимание ученых и путешественников уже давно обратили на себя полипы и их постройки. Еще в 1605 году Франсуа Пирар де Лаваль писал: «Удивительно смотреть на каждую из этих лагун, называемых по-индийски атоллами, окруженную со всех сторон каменной стеной без всякой помощи человека».

Первые путешественники полагали, что полипы строят эти острова инстинктивно, с целью сделать из внутренней лагуны безопасное убежище. Но Дарвин доказал, что полипы, живущие снаружи коралловых островов и охраняющие их, не могут жить во внутренних лагунах, где вода всегда спокойна и где живут другие виды полипов. Здесь видна удивительная мудрость природы: две различные породы живых существ бессознательно действуют в общих интересах, как по строго обдуманному плану.

Согласно общепринятой теории, принято полагать, что атоллы — результат подводных извержений. Но все новейшие изыскания ученых опровергают это мнение.

Есть еще теория, принадлежащая путешественнику Шамиссо, в 1815 году совершившему кругосветное плавание вместе с сыном знаменитого Августа фон Коцебу, участником экспедиции Крузенштерна. По мнению Шамиссо, рост коралловых островов и их круглая форма зависят от приливов и отливов. Но и эта теория давно уже опровергнута. Кроме того, известно, что полипы не могут жить на глубине более тридцати метров от уровня океана. Возникает вопрос: на чем же они строят свои острова? Полагали, что они строят их на песке, скапливающемся на дне океана громадными массами. Но известно, что в то время, когда на поверхности океана страшная буря, в глубине все спокойно. Каким же образом целые массы песка могли собраться среди океана на неизмеримой глубине? Если же допустить, что фундамент для постройки коралловых островов вулканического происхождения, пришлось бы предположить, что подземная сила действовала с таким расчетом, чтобы поднять землю как раз не доходя двадцати-тридцати метров до уровня океана. Это невозможно. А если нельзя предположить, что фундамент для коралловых островов поднимался снизу вверх, то надо предположить, что он опускался сверху вниз.

И это предположение оказывается справедливым. В самом деле, новейшие изыскания ученых доказали, что море мало-помалу, но постоянно разрушает все наши материки, которые постепенно все более опускаются. В таком случае получается, что опускавшиеся слои суши служили фундаментом, на нем полипы и возводили свои постройки, которые, опускаясь, в свою очередь, служили фундаментом для построек следующих поколений полипов.

Барьеры, окружающие коралловые острова или берега материка, отделяются от земли глубоким проливом с необычайно чистой и тихой водой.

Величина коралловых островов различна. Самые большие находятся у берегов Новой Каледонии и имеют величину от пятисот восьмидесяти до шестисот семидесяти километров.

Нельзя не обратить внимания еще на одну особенность в строении коралловых островов. Внутренний склон островов очень отлог, наружный же чрезвычайно крут, и такая крутизна у наружной окружности барьеров сохраняется вплоть до глубины в триста и более футов.[16] Таким образом, острова являются как бы грозными крепостями, воздвигнутыми посреди безбрежного океана и снабженными высочайшими стенами. Морю иногда удается пробить в этих стенах бреши, причем такой величины, что в них могут проходить большие корабли, находящие в лагунах свободную и безопасную гавань.

Очень интересно объяснение Дарвина относительно происхождения пролива между барьером и коралловым островом. Предположим, что земля опускается постепенно или сразу на несколько футов. Так как полипы не могут находиться на глубине более тридцати метров, то естественно, что они выбираются выше, на ту глубину, где они могут жить. Таким образом, вокруг острова образуется как бы небольшой вал, а так как опускание почвы все продолжается, то полоса между берегом и барьером мало-помалу становится все шире и глубже, а лагуна становится годной для житья лишь наиболее нежных видов коралловых полипов.

Если же опускается не остров, а твердый материк, то в результате получается то же самое, только в более крупных размерах. Горы мало-помалу становятся островами, окруженными барьерами; последние, когда горы погрузятся в океан, становятся атоллами с лагуной посредине.

Все это время полипы деятельно работают. Как только море опустится ниже глубины, на которой они могут жить, они взбираются выше и выше, возводят все новые и новые постройки, и так в результате труда миллионов маленьких животных появляются огромные острова.

Да простит нам читатель, что мы оставили наших героев; они устали после трудов и спят богатырским сном, а потому:

— Спокойной ночи!

ГЛАВА VII

Мрачная страница из жизни Фрике и Пьера де Галя. — Логово бандитов моря. — Борьба до смерти и дорого купленная победа. — После четырех дней плавания. — Новая Гвинея или Полинезия. — Самый большой остров в мире после Австралии. — Горцы и береговые жители. — Роскошная флора. — Первый выстрел Пьера де Галя. — Вкусное жаркое. — Кенгуру. — Проект сбора съестного для долгого плавания. — Особенная мука. — Саговое дерево.

Рассвет уже приближался, когда Пьер проснулся. Фрике не спал и задумчиво глядел на горевшее в вышине созвездие Южного Креста.

— О чем ты задумался? — спросил Пьер де Галь, заметив, что его друг помрачнел.

Парижанин вздрогнул, словно пробудившись ото сна. Быстро овладев собой, он медленно заговорил торжественным тоном, странно противоречившим его обычной веселой болтовне.

— Уже не в первый раз, — начал он, — моя нога ступает на коралловый риф. Наше пребывание здесь воскресило в моей памяти один из самых драматических эпизодов моей жизни, полной всевозможных треволнений. Не прошло еще трех лет с тех пор, как другой коралловый риф, очень похожий на этот, был театром кровавой битвы. Экипаж французского крейсера — все храбрецы как на подбор, — преследуя без устали таинственных бандитов, загнал их наконец в берлогу — остров, находившийся от Парижа на 143° восточной долготы и 12°22′ южной широты, то есть отсюда, по крайней мере, на сто восемьдесят лье.

— Мой корабль «Молния»! — вскричал Пьер прерывающимся голосом. — Командир де Вальпре… мой офицер.

— А! И ты вспомнил, старый дружище. Да, подобные приключения не забываются.

— Да! О, как это было ужасно!

— Это была целая шайка злейших врагов общества, известных нам под именем бандитов моря!..

— Самое подходящее для них имя…

— Как бешеные отбивались они от нас. Стой они за правое дело, этих извергов сочли бы героями. Бледно-розовые верхушки кораллов окрасились в темно-красный цвет. Коралловый остров, прозванный Кровавая Пена, утратил свой прекрасный цвет и превратился… о, страшно вспомнить…

— Какая ярость! Какое ожесточение! Какая бешеная резня!

— Помнишь, Пьер, тот убийственный огонь, встретивший нас в темном, узком проходе, куда мы ползком добрались под предводительством командира. Эти громовые удары, потрясающие грот; блеск молний, беспрестанно пронизывающих мрак ночи, оглушительный свист, обломки скал, отбиваемые пулями, стоны умирающих…

— Да, помню… Разве это можно позабыть? Тяжело досталась нам победа… А все-таки это было славное время…

— Да, время хорошее… А храбрый доктор Ламперрьер? А господин Андре, мой приемный отец и брат?..

— А помнишь командира де Вальпре, самого удалого из всех моряков?

— Передо мной снова оживает эта кровавая битва, которой закончилась экспедиция: капитан пиратов, один посреди огромной залы с коралловыми сводами, отливающими кровью при ярком блеске электрических фонарей… Вот он поднял карабин… целится в дощечку из толстого стекла, прикрепленную в глубине грота, и восклицает громовым голосом: «Вот где могила бандитов моря!» Раздался оглушительный выстрел… Стекло разлетелось вдребезги. Вода хлынула в грот, поглощая убитых и раненых, друзей и врагов. Затем звуки рожка… Отступление… Да, отступление после победы…

— Однако, Фрике, ты смущен, дрожишь… Почему? Разбойников уничтожили. Андре стал другом командира, ты — моим, и все остались довольны. Правду сказать, тяжелая досталась вам обоим работа, особенно если учесть, что на военном корабле вы были простыми пассажирами. Без вас не одержать бы нам победы!

— Да я нисколько не смущен, это тебе просто показалось, а все же меня сильно беспокоит одно обстоятельство, и скрывать его я не буду; меня томит предчувствие, что враги наши не погибли. Шайка бандитов моря очень многочисленна, организация ее хорошо продумана, и мне просто не верится, что она уничтожена без следа.

— Как не верится? Неужели ты думаешь, что этот проклятый корабль, способный в одно мгновение ока превратиться в бот или простую шхуну, приводимый в движение не паром, а какой-то чудодейственной машиной, скрывавший свою артиллерию, как какой-нибудь жалкий торговец треской, — это дьявольское изобретение не поглотила морская пучина?

— Потонуть-то он потонул. Но было ли это следствием порчи? Сомнительно что-то. Кто может поручиться, что это чудо современного кораблестроительного искусства не было способно превратиться во что-нибудь новое, например в подводный корабль?.. Повторяю, кто может поручиться, что из морской пучины он не выплыл еще более крепким, еще более способным противостоять всякой опасности и по-прежнему не рассекает волн морских?

— Все возможно. Но все-таки старый мошенник, глава всей шайки, живший в Париже чуть не по-королевски и бросившийся в водосточную трубу, убегая от преследований полиции, вознамерившейся посадить его в тюрьму за все проделки, — этот-то уж наверняка погиб!

— Да, говорят, что после грозы в водосточной трубе, соединенной с домом, в котором жил этот предполагаемый главарь бандитов, был найден труп с лицом, изъеденным крысами и ставшим неузнаваемым. Ты думаешь, это был он?

— Гром и молния! Пожалуй, ты прав! Но тогда, если это была ошибка, нам придется все начинать сначала.

— Без сомнения, и вдобавок при неблагоприятных обстоятельствах: сейчас мы в самом плачевном положении. Бедность-то наша — еще куда ни шло, но мы теперь не одни.

— Да, есть еще милый ребенок. Бедная малютка!..

— Ты не забыл ее?

— Что ты! — воскликнул Пьер де Галь. — Мне позабыть это милое существо! Она стоит передо мной, как живая, с длинными белокурыми косами и голубыми, как это дивное небо, глазами… У меня в ушах и сейчас звучит милый голос, тихо нашептывающий слова утешения: «Мой милый Пьер, да ведь вы тоскуете по морю, ступайте туда и поскорее возвращайтесь назад. Мне будет тяжело расстаться с вами, мне будет очень скучно без вас, но я буду писать вам. Для моряка тоска по океану то же, что для нас тоска по родине. Я понимаю, я чувствую вашу тоску, недаром я дочь моряка»… Ах! Музыка такая мне приятнее шума волн и команды на море, она нежит мой слух и живет вот здесь! — закончил Пьер, ударяя могучим кулаком в грудь.

— Дочь моряка, — печально ответил парижанин, — она глубоко убеждена, что отец ее был честным человеком, вполне достойным имени моряка, и не ведает, что он затоптал это имя в грязь, сделавшись пиратом. Она! Мэдж! Дочь Флаксхана, главаря бандитов моря! Хорошо еще, что только мы знаем эту ужасную тайну и никогда не выдадим ее. Наша маленькая Мэдж будет счастлива.

— Отец ее умер, раскаявшись. Вина его прощена. Ты прав: малышка будет счастлива…

— Да, забота об ее счастье тяжелым гнетом лежит у меня на сердце. Чем больше я думаю об этом, тем неестественнее мне кажутся все последние несчастья. Господин Андре разорен, доктор тоже, у командира осталось только его жалованье, на которое он должен содержать мать и сестру. И все это случилось меньше чем за два года. Господин Андре, желая поправить свое расстроенное состояние и оставить что-нибудь своей приемной дочери, организовал на последние средства компанию «плантаторов-путешественников» в Суматре. Мы встретились с ним перед отъездом, он пригласил меня — я согласился; ты был тогда в Тулоне, куда тебя вызвали, и мы отправились в обществе доктора. Поначалу все шло хорошо; но потом мы поплыли в Макао искать работников. И эта прогулка при совершенно ясной погоде сводит нас с бандитами моря; на нас нападают, грабят и вдобавок запирают. У нас отняты все возможности к действию, и мы втроем, третий чуть не дитя, сидим сложа руки на неизвестном подводном рифе, недалеко от берегов Новой Гвинеи.

— Уж не думаешь ли ты, — смущенно возразил Пьер, — что последнее наше несчастье — дело рук наших врагов?

— А почему бы и нет?

— Мы теряем время по пустякам; пора наконец взять реванш. Нам необходимо во что бы то ни стало и как можно скорее возобновить наше прерванное плавание, добраться до цивилизованных стран, бороться, активно бороться с несчастьями…

Пробыв на пустынном острове до полудня, путешественники спустили пирогу на воду и, захватив с собой про запас черепах, вскоре оставили далеко за собой коралловый риф, кратковременное пребывание на котором пробудило в них так много дорогих, полных драматизма воспоминаний.

Четыре дня они плыли, не встретив на своем пути ничего, кроме нескольких больших земель, отделенных от них группой островов, принимаемых Фрике за острова Д'Антркасто. Там обитали чернокожие, столь же гостеприимные, судя по проклятиям и угрожающим жестам в адрес пироги французов, как и жители острова Вудларк.

Высадиться на берег было невозможно, что изрядно огорчало Пьера, которому хотелось отдохнуть на земле, а главное, полакомиться чем-нибудь более питательным, чем дрянь, захваченная на скорую руку.

К Фрике снова вернулась обычная веселость, и он, позабыв невзгоды, бесцеремонно потешался над самим собой и над товарищами.

— Мой начальник Пьер, — говорил он, — сильно занят своим желудком. Пускай он подождет немного, и его угостят, как в самом лучшем бульварном ресторане.

— Гм! — злился добродушный моряк. — Бульвары! Ох, как далеко они от нас. А ты с такой охотой поглощаешь эту дрянь, как будто она приготовлена из самой лучшей пшеничной муки…

— Дрянь? Вот как?! — перебил его Фрике. — Дрянь! Эти кокосы, бананы… Да я у тетушки Шеве не видал ничего подобного! Молчи, бездельник! Сразу видно, что в течение пятнадцати лет ты ни разу не умирал с голода.

— А разве ты не знаешь, что воздержанностью я превзойду и самого верблюда?

— Так чего ты хнычешь?

— Совсем не хнычу. Меня убивает лишь то, что мы почти не подвигаемся вперед, теряя время по пустякам. А это так невыносимо. Не правда ли, Виктор?

— Ui, messel, — застенчиво ответил молодой китаец.

— «Да, сударь, нет, сударь», нечего сказать, разнообразен твой разговор, мой милый мальчик, — продолжал Фрике. — Нас здесь трое, и мы друзья, не так ли? К чему эти глупые церемонии? Отбрось ты их как ненужную вещь. Зови каждого из нас просто по имени.

— Ui, messel.

— Говори Фрике, Пьер де Галь.

Бедный Виктор молчал, еще слово — и он, кажется, разрыдался бы.

— Да будет тебе, дурачок, ты видишь, что с тобой шутят. Хохочи вместе с нами. Называй нас, как тебе вздумается. Ты милый маленький человек, и мы оба любим тебя от души.

И старый моряк протянул Виктору мускулистую руку, а Фрике, глядя на него добрыми глазами, старался успокоить мальчика.

— Да ну, перестань печалиться. Мы дети Парижа… Париж — это Пекин Франции, мы все от природы немного насмешливы, но зато мы люди сердечные, и если уж кого полюбим — преданы ему, как пудель своему хозяину… Вот и опять соврал: ну какой смысл толковать о пуделе уроженцу страны, где все собаки голые, как череп педагога… А! Господин Пьер, настала наконец и ваша очередь полакомиться. Сейчас можно будет раздобыть кое-что и для вас. Вы знаете, что такое саго?

— Нет, не знаю.

— Ну так узнаете. Примемся за приготовления к высадке на берег; через несколько часов мы будем в Новой Гвинее.

— Ты думаешь, что мы наконец у берега и наши странствования окончены?

— Я в этом уверен, если только, — хотя это, кажется, невозможно, — мы не сбились с пути.

— О, за это я ручаюсь.

— И я тоже. Тем более что эта высокая цепь гор, так отчетливо вырисовывающаяся на горизонте, может выситься лишь на громадном пространстве. Но вот что хорошо: чем обширнее земля, тем реже она населена.

— И конечно, людоедами.

— В большей части, конечно, да. Но нам, может быть, посчастливится не попасть к каннибалам. Все зависит от случая. Но все-таки такого приема, какой нам был оказан на острове Вудларк, нам нечего опасаться. Папуасы, населяющие этот материк, общаются с европейцами.

— Материк, ты говоришь?

— Мне кажется, что Новую Гвинею вполне можно так назвать, ведь после Австралии это самый большой остров на свете.

— Неужели?

— Если память мне не изменяет, он имеет четыреста лье в длину и сто тридцать — в ширину, и поверхность его составляет сорок тысяч географических миль.

— Лакомый кусочек земли, нечего сказать.

— Но, к сожалению, малоизвестный. Западный берег все-таки еще посещаем, там даже есть несколько голландских учреждений, но здесь ничего подобного нет.

— Вернемся к жителям…

— Жители, по мнению одних, помесь малайцев с эфиопами.

— По-моему, они не походят ни на тех, ни на других.

— В этом я с тобой согласен. Их делят даже на две категории: арфаки, или горцы, и папуасы, или береговые жители.

— Папуасы?

— Да! Ты, конечно, знаешь, что Новую Гвинею называют иначе Папуазией; название арфаки произошло, по всей вероятности, от цепи гор с тем же названием. Но считать поэтому, что жители внутренней страны тоже арфаки, пожалуй, будет немного рискованно.

— Какое нам дело до всего этого?

— Папуасы, или береговые жители, не помню, где я читал о них, менее свирепы, чем горцы. Помнится, что жители деревеньки Дорей, где есть голландская резиденция, живут в согласии как с белыми, так и с малайцами, доказательством чего служит то, что, когда путешественники или купцы пристают к берегу со стороны гор, папуасы с ужасом им кричат: «Арфаки! арфаки!»

— А далеко эта деревенька Дорей, жители которой связаны с цивилизованным миром?

— Около четырехсот лье отсюда на северо-востоке, а мы как раз находимся на юго-востоке.

— Ах, черт побери! Надо много времени, чтобы миновать этих арфаков.

— Мне кажется, лучше обойти всю эту местность и направиться прямо на Буби.

— Это еще что такое?

— Я уже говорил, что готовлю тебе сюрприз.

— Это очень любезно…

— Во всяком случае, пристать куда-нибудь необходимо. Надо отдохнуть от утомительного переезда с «Лао-цзы» и запастись провизией… Я предлагаю вот что. Пристав где-нибудь, мы выберем надежное место, куда и спрячем наше оружие, провизию и инструменты, — одним словом все, что нельзя взять с собой.

— В гротах не будет недостатка.

— Потом мы отведем нашу пирогу и спрячем ее так, чтобы о нашем прибытии сюда никому не было известно.

— Превосходно! Твой проект я вполне одобряю. Теперь остается только привести его в исполнение… Вот и земля… причаливай потише.

Высадка на берег обошлась без приключений, и план парижанина был приведен в исполнение. Когда пирога и ее содержимое были тщательно спрятаны и замечено место, чтобы можно было, когда понадобится, отыскать все это без лишних затруднений, путешественники, захватив с собой оружие, топор и пилу, отправились в глубь страны.

Через несколько минут они потеряли берег из виду и очутились, точно по волшебству, в окружении восхитительной флоры. Представьте себе огромный лес, прихотливо разукрашенный гигантскими роскошными деревьями и фантастическими, разбросанными то здесь, то там мелкими кустарниками. Мимозы, тропические растения, тик, мускатное дерево, коричный лавр, хлопчатник, хлебное дерево, пальмы всех сортов, папоротники, бобовые растения с чудного цвета листвой, гигантские не-тронь-меня, верхушки которых сплелись вместе и образовали вечнозеленый непроницаемый свод. Все усеяны крупными яркими цветами и перевиты ползучими лианами.

— Погляди-ка, съедобно ли оно?

Любуясь этой восхитительной картиной, Фрике все-таки не забыл о необходимых мерах предосторожности. Проворно, одним взмахом топора он делал на стволе гигантских деревьев чуть заметные зарубки.

— Это для того, чтобы отыскать дорогу назад.

— А вот это на завтрак, — быстро проговорил Пьер де Галь, выстрелив по направлению кустарника.

Целая стая голубей с шумом вылетела из-под густой листвы, а попугаи, разбуженные этим непривычным шумом, наперебой тараторили и громко протестовали.

— Завтрак-то улетел от нас, мой старый дружище Пьер.

— Куда ты смотришь? Мой завтрак не сидел так высоко. А если бы ты видел, как он галопировал сейчас, подпрыгивая, как лягушка величиной с целого барана. Вот была потеха-то…

Пьер кинулся в заросли кустарника и через минуту появился, волоча за ногу уродливое четвероногое, светло-серая шелковистая шерсть которого была пробита пулей.

— Погляди-ка, съедобно ли оно?

— Э! Э! Это съедобное. Счастливая у тебя рука для первого раза. Это прелестный кенгуру.

— Чудесно. Обдерем поскорее животное, а ты, чтобы не терять времени, разводи костер.

— Какое нетерпение…

— О, что касается до меня, я готов сейчас, пожалуй, съесть котлеты из слонового мяса, филе тигра, даже филе бешеной собаки — и им бы не побрезговал.

— А! Так вот он какой, кенгуру. Я очень рад за всех нас. Это пресмешное животное: задние ноги длиннее передних чуть не в шесть раз, хвост длиннее метра, а голова хорошенькая, как у газели.

— Ну, несчастные голодные, сейчас мы примемся за дележ добычи! Нет ни хлеба, ни вина, зато мяса вдоволь.

— Если б ты захотел подождать, можно было бы раздобыть и то и другое.

— Подождать, когда я голоден, как корабельная крыса! Ты с ума сошел, мой милый!

Однако Пьеру недолго пришлось дожидаться. Костер ярко пылал, и кенгуру на тонком вертеле превосходно жарился, распространяя возбуждающий аппетит запах.

Фрике и Виктор, пока их друг с широко раздутыми ноздрями следил за жарким, исчезли и вскоре вернулись, нагруженные, как мулы контрабандистов.

— Вот тебе и десерт, обжора. Бананы, манговые ягоды и ананасы. Ты доволен?

— Как адмирал.

— Так начнем обед, мы голодны, как волки. — И Пьер де Галь отрезал огромный кусок окорока.

— Мы голодны, как волки.

Когда волчий аппетит был немного удовлетворен, Фрике, ко всеобщему удивлению не сказавший ни слова во время трапезы, заговорил первым:

— Сейчас, когда мы порядком подзакусили, друзья мои, если только вы захотите послушаться моего совета, займемся заготовкой провизии на будущее. Такой случай, как сегодня, редко выдается, тем более что Полинезия, если верить путешественникам, страна небогатая дичью.

— Что касается меня, — отвечал Пьер, — я готов сейчас делать все что потребуется, — хоть снова в открытое море. Ну, говори, что тебе нужно от нас, Фрике.

— Вот что. Наш бот может вместить две тысячи килограммов провизии.

— Матрос должен говорить «две тонны».

— Ну положим, две тонны. Нам предстоит длинное путешествие. Кто может поручиться, что нам посчастливится снова удачно где-нибудь высадиться и раздобыть провизию? Значит, нам нужно сейчас же запастись ею, и притом в таком количестве, чтобы плыть вперед, не приставая к незнакомому берегу.

— Это очень хорошо, мой милый, но поручишься ли ты, что наш запас не превратится через некоторое время в гнилье?

— Поручусь… Мука, а также мясо и рыба, если только нам удастся запастись и тем и другим, сохранятся несомненно. Мясо и рыба сохранятся две или три недели, а мука месяцев шесть, а то и более.

— Что касается мяса и рыбы, пожалуй, ты прав. И то и другое может быть и прокопчено, и посолено, но мука… где ты возьмешь муки?

— А саго?

— Ну!

— Мы отправимся сейчас на поиски саговых деревьев и завтра с рассветом примемся за сбор урожая.

— Стало быть, саговое дерево — то же, что хлебное, плоды которого вместо рыхлого теста, хотя и вкусного, содержат в себе чистую муку? Я припоминаю, что кое-что слышал об этом.

— Слыхать-то ты слыхал, да хорошенько не вслушался, мой милый дружище. Ствол дерева содержит в себе драгоценную массу, которая для жителей Полинезии то же, что маниок для обитателей тропической Америки; одним словом, она вполне заменяет хлеб. Почва здесь самая благоприятная для произрастания сагового дерева. Местность болотистая, болота солоноватые. Я уверен, что найду много саговых деревьев. Скорее в путь. Посмотри: видишь тот ствол, почти горизонтально пригнутый к земле, с густой листвой, а на верхушке огромный букет цветов?

— Это и есть саговое дерево? Хлопот нам будет не особенно много. Какой странный вид у этого дерева! И всегда они наклоняются так низко?

— На такой земле, как эта, совсем не редкость встретить целые рощи саговых деревьев, просто вытянутые по земле. Впрочем, это ничуть не мешает ни силе роста, ни качеству питательной массы.

— Мы начнем сбор сейчас?

— Зачем? Скоро наступит ночь. Лучше займемся устройством шалаша в надежде на богатую добычу. С помощью нескольких тонких жердочек, искусно прикрепленных к двум деревьям, и восьми-десяти листьев сагового дерева нам авось удастся построить прекрасное жилище. Сборами займемся завтра.

ГЛАВА VIII

Матрос, потом дровосек и, наконец, мельник. — Хозяйственные принадлежности для приготовления муки у папуасов. — Различные блюда из муки. — Импровизированный котел может быть разорван. — Неожиданные, страшно голодные гости. — Два негра. — Типы людоедов. — Преимущество знающих малайский язык. — Неожиданное нападение.

Болтовня и свист попугаев, славивших восход солнца, разбудили троих друзей, проспавших целую ночь крепким, беспробудным сном.

— Живо за работу, дети мои! — вскричал Пьер, первым вскочив на ноги. — Солнце ярко светит, топоры наши остры, и нам ничего не нужно, кроме проворства, чтобы собрать славный урожай.

— Как? — удивился парижанин, припоминая вчерашний голод своего друга и желание как можно скорее удовлетворить разыгравшийся аппетит. — Как? Натощак и за работу?

— Мой милый, не все коту масленица! Вчера за долготерпение мы были вознаграждены вдвойне, а сегодня — за работу; закусим после.

— Будь по-твоему. Итак, живо. Тем более что скоро начнется такая жара, что нам волей-неволей придется остановиться.

— Нет на свете стран хуже экваториальных, где солнце превращает тебя в какую-то тряпку, разжижает мозг, уподобляет его молоку кокосового ореха, мутит и свертывает.

— Да, немалая разница между этим горячим солнцем и тем благодатным, на котором весело зреют вишни в Монморанси или поспевает виноград в Сюрене.

— Но все-таки нужно быть справедливым. Взгляни на эти гигантские деревья, прекрасные плоды, роскошные цветы! Быть выкинутым сюда бурей — чистое благодеяние. Что касается меня, я предпочту скорее коптиться на солнце по соседству с кайманами или гремучими змеями, чем замерзать и коченеть в Ледовитом океане.

— Я не спорю. Но ты должен признать, что долгие ночи, жаркие до одурения, расслабляют и душу, и тело. Ночь тянется двенадцать часов, а наступит день — работать придется от шести до девяти утра и от трех до шести вечера, а все остальное время, то есть восемнадцать часов в сутки, жариться, как в пекле.

— Пора, скорее за работу!

— Идем, и, чтобы не тратить попусту драгоценного времени, я займусь, с твоего позволения, распределением работы. Первым делом надо срубить кокосовую пальму и собрать с нее дюжину орехов, еще не совсем спелых.

— Готово! — ответил Пьер, ударив топором пять или шесть раз по тонкому стволу, со стоном повалившемуся на землю.

— Видишь волокнистый мешок из тонких нитей табачного цвета, обрамляющий у основания придаток каждого ореха?

— Конечно.

— Он-то и послужит нам ситом при сборе саго. Смотри, снимай мешки осторожно, не разрывая их.

— Вот так.

— Теперь каждому из нас нужно запастись толстой дубиной.

— Это легко. На изготовление каждой уйдет не больше пяти минут, и через четверть часа все три будут готовы.

— Ладно, а теперь выберем дерево. Вот это, мне кажется, самое подходящее. Оно и не слишком высокое, и не слишком толстое: всего шесть метров в высоту, один метр двадцать пять сантиметров в диаметре, и полно превосходной муки, судя по золотистой пыли, обильно покрывающей листья у основания.

— Надо разрубить его на части.

— Сейчас. Но сначала надо приготовить ступку — пестики у нас есть.

— Верно. Но где ты возьмешь необходимую нам ступку?

— Ступка у нас есть, но… занята пока.

— Ничего не понимаю!

— А это очень просто. Толщина древесины не больше трех сантиметров; проведи легонько пилой вокруг ствола, отложив двадцать пять сантиметров от земли.

— Ах, черт возьми! Какая плотная древесина!

— Хорошо, что дерево не слишком толстое. Вот оно и отделилось от пня. Взгляни-ка на массу, наполняющую обе части ствола.

— Она цветом напоминает кирпич.

— Это только внизу — чем выше, тем она белее. Несколько ударов пестиком живо обратят в пыль то, что наполняет пень.

— Теперь и я догадался. Пень сагового дерева и послужит нам ступкой. Фрике, ты просто волшебник.

— Теперь, когда мы запаслись необходимыми инструментами, нам надо разжиться корытом и корзинами.

— Выделкой корыта мы займемся сами. Виктор примется за изготовление корзинок. Эти гигантские листы могут легко превратиться в корзины, в каждую из которых свободно уместится двадцать килограммов муки. Края листьев на редкость прочные; что касается прожилок на них, мы постараемся употребить и их в дело.

— Ну-ка, Виктор, сделай нам всем по корзине.

— С удовольствием.

— Корыто, которое нам придется тащить на берег ручейка, весело журчащего невдалеке, если меня не обманывает слух, мы сделаем из верхушки дерева.

Приготовлением корыта парижанин занялся лично и, надо отдать ему должное, с большим искусством. С помощью топора, пилы и абордажной сабли он искусно снял с дерева полукруглую широкую полосу коры, которую затянул сеткой, сделанной из волокон мешка, покрывающего у основания придаток кокосового ореха.

— Вот и корыто, да вдобавок снабженное ситом. Ну, Виктор, как твои корзины?

— Сейчас, Флике, сейчас! Мой сделал уже две, сколо будет готов и тлетий.

— Разрежем наше дерево на куски не длиннее метра и займемся добычей питательного вещества.

— Сколько надо выполнить предварительных работ, чтобы получить эту плотную массу, так похожую на сушеные яблоки. А руки не завязнут в ней, как в только что сбитом масле?

— Попробуй.

Силач-боцман проворно засучил рукава рубашки, обнажив руки атлета с мускулами, крепкими, как толстые веревки.

— Я буду выгребать оттуда содержимое так же, как выгребает бретонская хозяйка сливочное масло из маслобойной кадки.

Фрике насмешливо улыбался.

Пьер де Галь запустил обе руки в плотную массу, с силой рванул и… стыдливо опустил глаза, понимая бесполезность дальнейших усилий.

— Жалкий хлебный подмастерье! — выругался он, делая гримасу. — Тесто прикреплено к квашне.

— Именно прикреплено, — засмеялся Фрике. — Посмотри, — продолжал он, тихонько разгребая саблей мучнистую пыль и обнажая тонкие древесные волокна, горизонтально пересекающие мягкое вещество, — видишь эти тонкие бечевки?

— Да, да, вижу! Чем же уничтожить эти проклятые веревки, так прочно укрепленные в стволе?

— Для этого у нас есть дубинки. Мы начнем толочь эту плотную массу, надорвем волокна, и мука посыпется прямо в ступку.

— Хорошо, а потом?

— Начнем по порядку. А там увидим.

И оба друга, замечательные силачи, вооружившись длинными пестиками, принялись усиленно толочь плотную массу, которая, превращаясь в порошок, посыпалась в изобилии в приготовленную ступку.

Кусок ствола, минуту назад полный питательным веществом, был совершенно пуст; его стенки оказались не толще трех сантиметров, и своей пустой формой он напоминал водосточную трубу.

— Поступим так и с остальными кусками ствола, превратив их содержимое в грубую муку. Потом, хорошенько промыв ее, решим, что делать дальше.

— Эта работа не кажется мне ни трудной, ни утомительной. Одно удовольствие: запастись так быстро съестными припасами, употребив так мало труда.

— И вот что бесконечно удивляет меня: дикари, обитающие в этих благодатных странах, имеющие в изобилии рыбу и дичь, способные питаться и тем и другим да еще и этой мукой вдобавок, все-таки предаются каннибализму.

— Даже самый плохой работник, каким является любой из этих лентяев-дикарей, может свободно, затратив на работу не более шести дней, сделать полный запас на год.

— Просто отказываешься верить: в наших краях самые искусные рыболовы и землепашцы, работая усиленно в течение года, еле успевают обеспечить себя на полгода.

— Да, — ответил Фрике, тяжело вздыхая, — когда я подумаю о своей жизни, полной труда и лишений, то не могу удержаться, чтобы не воскликнуть: «Как счастливы жители жарких стран!» Давай считать так, — продолжал он, не переставая толочь муку. — Дерево, семи метров в высоту и один метр тридцать сантиметров в диаметре, может дать тридцать таманов, или свертков, по пятнадцать килограммов каждый. Из каждого тамана можно приготовить шестьдесят пирогов, каждый весом в четверть килограмма. Двух таких пирогов достаточно для обеда, а пяти — на целый день. Этих восемнадцати сотен хлебов, весящих все вместе четыреста пятьдесят, а то и все пятьсот килограммов, достаточно, чтобы кормиться круглый год, и вдобавок они достанутся без особого труда, ведь два работника могут управиться с деревом за пять дней, а две женщины за то же время могут напечь хлебов. А так как саговая мука сохраняется превосходно и в сыром виде, то меньше чем за десять дней можно сделать запас на целый год.

— Ну, после этого нечего удивляться, что дикари так любят бражничать. Такой легкий способ прокормиться может породить самую убийственную лень.

— Черт побери! Вдобавок в этих странах, совсем диких и пустынных, такая работа менее трудна, чем в странах, более цивилизованных, как, например, на Молуккских островах, Мальдивских островах, Суматре и Амбоине, называемых «странами саго», так как там добывается и откуда вывозится большая часть этого драгоценного питательного вещества, которое в таком большом ходу в Европе. Этот дешевый способ пропитания влечет за собой самые плачевные результаты. Жители довольствуются добавкой небольшого количества рыбы к готовой муке, а все свободное время, которого у них остается слишком много, употребляют на грабежи или рыбную ловлю около соседних островов. Они не считают нужным возделывать землю и влачат жалкое существование, несмотря на плодородие почвы.

— Если твой расчет верен, мой милый, — а я ему вполне доверяю, — нам, чтобы обеспечить себя на три месяца, придется поработать всего полтора дня.

— Верно, и нам вовсе не нужно работать через силу, тем более что самое трудное уже сделано. Сегодня после полудня мы перенесем все собранное в корзинах, приготовленных Виктором, к ручью и промоем.

— Как?

— Очень просто. Мы установим корыто на берегу реки, выбрав место поглубже, наполним его водой и, просеивая муку сквозь сито, отсеянное будем старательно размешивать в воде, чтобы крахмал поскорее разошелся и упал на дно. Вся дрянь, не годная к употреблению, останется на поверхности воды. Крахмал разойдется быстро и образует густую массу; когда она плотно уляжется, ее надо будет процедить, дать стечь воде и просушить в тени. А чтобы избежать лишних хлопот при погрузке, надо будет приготовить хлеба весом от десяти до двенадцати килограммов и тщательно завернуть в листья сагового дерева. Приготовленная таким образом, саговая мука не испортится долгое время.

— А все-таки счастливый случай занес нас сюда! Конечно, мы рискуем быть съеденными, но зато можем быть твердо уверены, что, отправляясь из этой благодатной страны в далекое плавание, не умрем с голоду.

Оставим троих путешественников заниматься своей работой и скажем еще несколько слов о саговой пальме и о саго, этой океанской «пшенице», превосходящей по своим качествам и питательности даже маниок, манну обитателей Южной Америки.

Листья этого дерева служат для различных целей. Жилки, проходящие посередине гигантского листа, могут с успехом заменить бамбук. Листья длинные, от трех до пяти метров, мясистые у основания, точно обтянуты сверху тонкой кожицей, удивительно крепкие. Они годны для постройки шалашей и может использоваться вместо балок в зданиях, построенных из другого материала. Листья, расколотые и положенные плоско на накат, образуют пол. Листья одинаковой величины и формы, скрепленные вместе, заменяют доски и даже лучше последних, так как, кроме того, что стоят гораздо дешевле, они никогда не коробятся, не требуют ни покраски, ни покрытия лаком, не плесневеют, не подвержены гниению и вдобавок могут противостоять страшным ливням тропиков. Потому-то этот прекрасный материал заменил в последнее время для европейцев при постройке жилищ в странах, где растет саго, все остальные. Никакая постройка не может сравниться прочностью и красотой с шалашами ровного темного цвета, почти исключительно построенными из одних листьев саговой пальмы, укрывающей и питающей сотни тысяч людей.

Что же касается муки, она не столько полезна, сколько питательна; из нее можно приготовить разные вкусные блюда. В холодном виде, прокипяченная один раз в воде, она образует студенистую массу, слегка вяжущую, которую едят, добавив в нее соли, лимона и индийского перца. Сделанные же из нее маленькие пирожки превосходны, особенно если приправить их соком сахарного тростника и толченым кокосовым орехом. Блюдо выходит нежное и необыкновенно вкусное.

Верхушку саговой пальмы, как и капустной пальмы, венчает огромная почка, похожая на кочан. Срезанный кочан вместе с индийским перцем кладется в бамбуковый стебель толщиной с человеческую ногу. Бамбуковый стебель, плотно закрытый с обеих сторон, ставится на огонь. Когда этот импровизированный котел совершенно обуглится, что происходит через четверть часа, варево готово. Есть его нужно с хлебом из саго — это чрезвычайно вкусно. Здесь следует упомянуть о маленькой предосторожности, соблюдение которой необходимо при приготовлении этого вкусного блюда. Во время варки нужно держаться от костра подальше, потому что иногда случается, что импровизированный котел разрывает, как бомбу. Неприятность бывает двойная: и без обеда останешься, и рискуешь ослепнуть.

И наконец, пушок, покрывающий молодые листья, идет у туземцев на приготовление оригинальной материи, жилки — на изготовление несокрушимых снастей, из плодов готовится хмельной напиток, очень приятный на вкус, и водка, чрезвычайно крепкая.

Вот самое полное описание саговой пальмы.

Промывка муки и приготовление хлебов давно были окончены, и важная операция сушки, порученная Виктору, подходила к концу. Три друга после кратковременного и благотворного пребывания в юго-восточной части Новой Гвинеи помышляли о дальнейшем путешествии. Фрике и Пьер де Галь мирно беседовали, а молодой китаец в отдалении, сидя под деревом, внимательно наблюдал за процессом сушки и усердно переворачивал крахмалистые хлеба, разложенные в тени.

Парижанин, растянувшись на спине и задрав ноги, рассеянно следил за проказами попугаев, а моряк, лежа на животе и упершись подбородком на сложенные руки, продолжал интересную беседу, пересыпая ее вычурными выражениями, свойственными лишь ему одному.

Внезапный шум быстрых шагов и сдерживаемое дыхание запыхавшегося человека заставили их проворно вскочить на ноги. Фрике первый поднялся и схватил саблю, моряк вооружился дубиной, служившей для разбивания саго.

Это был Виктор, страшно перепуганный; он позеленел от страха, рот его скривился, глаза расширились. Китаец кинулся к товарищам и пальцем показывал в сторону густой зелени, где было нечто, столь поразившее его. Бедный мальчик не издал ни звука. Тело его испуганно сжалось, но сильная воля не изменила ему ни на одну минуту.

— Виктор, — тихо обратился к нему Фрике, — что с тобой? Ты весь дрожишь. Уж не наступил ли ты на хвост змеи или не увидал ли тигра, пожелавшего впустить острые когти в твои икры?

— Нет, месье, — пролепетал юноша, — нет… не дикий звель… дикали… там.

— Дикари!.. А сколько их?

— Двое.

— Только двое? Ну не стоит так волноваться из-за таких пустяков мой милый мальчик. Ты позеленел от страха и похож сейчас на незрелый лимон.

— А где они, эти дикари?

— Там… в лесу.

— Кто там? — громко произнес парижанин. — Покажитесь, пожалуйста.

Это вежливое приглашение, произнесенное любезным тоном, имело полный успех.

Густые ветви раздвинулись во второй раз, и перед путешественниками предстали два странных существа. При виде вооруженных людей они сначала смутились, несмотря на то что сами были вооружены с ног до головы. Фрике, заметив их миролюбивое настроение, швырнул на землю саблю и, весело улыбаясь, пошел им навстречу.

— Ах! Черт возьми! — проговорил он насмешливо. — Да они уродливы, как обезьяны, и грязны, как корзинка старьевщика.

— Ну, это уж чересчур, — возразил Пьер де Галь, — а все-таки ушат воды и мочалка им бы не повредили; впрочем, они явились сюда, по-видимому, с добрыми намерениями. Добро пожаловать, дорогие гости!

Дикари, пораженные этим потоком слов, не двигались с места. Среднего роста, около одного метра шестидесяти сантиметров, с медными браслетами на руках и ногах, с кольцами, продетыми в ноздри и уши, они были и смешны и жалки.

От их тел, покрытых густым слоем грязи, и ног, сверху донизу в ссадинах, распространялось такое зловоние, что стадо кайманов пришло бы в неописуемую радость.

Несмотря на раны и комья грязи, их темное с желтоватым оттенком мускулистое тело было сильным и крепким, однако красотой и пропорциональностью сложения они уступали настоящим папуасам. Колени их были искривлены, ступни совершенно плоски, шея необыкновенно коротка. Что же касается головы, она существенно отличалась от головы антропофагов, населяющих остров Вудларк. Огромная, круглая, она казалась лишь слегка обрисованной неумелым художником. Маленькие злые глазки, глядящие из-под бровей, широких и густых, как у человекообразных обезьян, толстый, приплюснутый нос, сильные, как у дога, четырехугольные челюсти и толстые мясистые губы — одним словом, вся физиономия напоминала раздавленную маску.

— Вы явились к нам как раз к обеду.

Волосы их были заплетены в мелкие косички и спускались на затылок, как колосья маиса; толстые круглые браслеты из меди украшали руки; у одного из дикарей в ноздри было продето огромное костяное кольцо, как-то странно окружавшее рот; у другого небольшая кость, продетая в ноздри, уродливо выворачивала их. Плечи и грудь были все в голубоватых и красных рубцах — следах давнишних татуировок.

Вооружение их состояло из копья два метра длиной с бамбуковым наконечником, рукоятка которого была украшена огромной кистью, сделанной из перьев казуара, а так же лука из каштанового дерева с тетивой из индийского тростника. Стрелы, совершенно прямые, тонкие, около одного метра пятидесяти сантиметров в длину, были выточены из бамбука с наконечником из кости, от которой отходило во все стороны множество мелких косточек. Это оружие, если верить самым надежным источникам, страшно только внешне, так как папуасы весьма неискусные стрелки.

Оглядев с ног до головы троих друзей и, видимо, совершенно удовлетворившись увиденным, они скорчили жалобную гримасу и похлопали себя по животу, желая показать этим характерным жестом, что голодны.

Парижанин, сразу же понявший эту выразительную пантомиму, не замедлил ответить им:

— Вы явились к нам как раз к обеду. Вчера мы затруднились бы пригласить вас закусить; сегодня совсем другое дело: кладовая наша полна… Но лишние разговоры ни к чему, вот чем мы попотчуем вас…

И Фрике протянул дикарям целый сверток саго, остатки кенгуру и огромный кусок запеченного кочана саговой пальмы.

Невозможно описать восхищение, отразившееся на физиономиях дикарей при виде этого изобилия. Широкая улыбка пробежала по их мясистым губам, приоткрыв два ряда белых зубов. Не теряя времени, два рта или, скорее, две пасти широко раскрылись, улыбка исчезла, и они принялись уничтожать все предложенное им с поспешностью, указывающей на невероятную крепость их челюстей. Трапеза продолжалась с четверть часа, в течение которых только и слышно было, что скрип зубов, сопровождаемый беспрестанным морганием глаз, гримасами, кривлянием; ел не один рот, но вместе с ним и все существо дикаря. Наконец эта мимическая гимнастика закончилась, дикари наелись до отвала и довольным голосом протянули: «Ох!»

Затем они обменялись несколькими словами на неизвестном языке, к неудовольствию Фрике, которому очень хотелось потолковать с ними.

Но вдруг, к его великой радости, Виктор, спрятавшийся в кусты при виде отвратительного обжорства, превозмог свой страх, приблизился к дикарям и ответил им.

— Скажи, пожалуйста, разве ты говоришь по-папуасски? — спросил удивленный парижанин.

— Нет, Флике. Дикали говолят по-малайски! А я понимаю этот язык.

— По-малайски? Они говорят по-малайски? Но это значит, что невдалеке есть какое-нибудь хоть немного цивилизованное место. О, это может резко изменить наши планы.

Радость эта была, увы, непродолжительна. Вот что передал ему Виктор, переводчик очень усердный, собственная речь которого, однако, требовала по временам разъяснений.

Длинная стрела вонзилась в ствол пальмы.

Эти два дикаря были из племени каронов.[17] Покинули они родину давно, очень давно. Когда они отправлялись в путь, их было много, но войско было уничтожено могущественным неприятелем, жестоко преследовавшим их. Все их товарищи были съедены; они остались вдвоем, блуждая с места на место, как проклятые.

О присутствии негритосов в Новой Гвинее только догадывались. Догадки эти подтвердились в 1876 году благодаря одному из самых знаменитых французских исследователей Ахиллу Раффрею.

— А мне кажется, — ответил Фрике, выслушав переводчика, пересказавшего ему слова туземцев, — что одного беглого взгляда на их физиономии вполне достаточно, чтобы выдать им без предварительного экзамена диплом антропофагов. Спроси-ка у них, едят ли они человеческое мясо.

Этот вопрос заставил дикарей громко расхохотаться. Их отвратительные зверские физиономии загорелись желанием отведать лакомого блюда, и они поспешили ответить утвердительно, как будто каннибализм был самой естественной вещью на свете.

— А много ли съели они людей?

Один из них скромно вытянул обе руки, показывая, что он участвовал в десяти таких обедах. Другой показал сначала обе ноги, потом и руки.

— Согласно арифметике, выйдет двадцать. Это славно. Странный способ оценивать социальные отношения и народонаселение страны.

Виктор после длинного разговора, сопровождаемого выразительной пантомимой, продолжил перевод занимательной беседы, из которого Фрике уразумел, что кароны решительно не позволяют себе бросаться на первого встречного. Они пожирают лишь трупы врагов, убитых на поле сражения.

— Тонкое различие, нечего сказать. А все же, кто знает: может быть, самым существенным мотивом этого чудовищного зверства служит постоянный голод.

— А саго? — внушительно перебил Пьер де Галь. — Им лень нагнуться и взять… Им лень приняться за эту работу, хотя за десять дней можно сделать запас на весь год.

— Я не думаю оправдывать, но…

Пронзительный свист прервал речь парижанина, и длинная стрела вонзилась в ствол пальмы как раз над головой карона.

Бедный дикарь задрожал от страха и упал на землю.

Пьер и Фрике схватились за ружья и встали в оборонительную позицию.

— Ну, — пробурчал парижанин. — Все было спокойно в течение нескольких часов. А теперь снова готовится резня.

Дикий вопль раздался в огромном лесу. Ветки гигантских деревьев гнулись во все стороны.

ГЛАВА IX

Нашествие папуасов. — Пьер де Галь и Фрике приняты за антропофагов. — Вождь дикарей Узинак. — Ресурсы парижанина. — Инструментальный концерт. — Страсть папуасов к музыке. — Уроженцы Новой Гвинеи не нуждаются в продолжительном сне. — Шедевр морского строительного искусства туземцев. — Невольничество в Папуазии. — Горцы и береговые жители. — Различие в темпераменте и привычках. — Деревенька, выросшая на озере. — Вход в дом, висящий в воздухе. — Дома с решетчатым полом. — Опасность поскользнуться. — Хождение по узкому коридору требует большого искусства.

Дюжина папуасов, вооруженных луками и стрелами, выскочила из леса и мгновенно окружила двух каронов, физиономии которых выражали смертельный ужас. Европейцы, верные своей привычке никогда не нападать первыми, как люди мирные и уверенные в своей силе и храбрости, не двигались с места. Дикари, рассчитывавшие, что будут иметь дело с одними каронами, при виде белых на миг смутились. Казалось, их поразило присутствие европейцев в таком месте и в таком обществе.

Папуасы посовещались между собой, активно при этом жестикулируя. Заметив полное спокойствие парижанина и бретонского моряка и их готовность каждую минуту отразить нападение, а также оценив наличие двух ружей, назначение которых, по-видимому, им было хорошо известно, дикари обратили свой гнев против жалких обезьян-негритосов, сделавшихся от ужаса пепельно-серого цвета. Подобно дикому зверю, попавшемуся в западню, эти двое не пробовали и защищаться; страх парализовал и приковал их к месту.

Не обращая внимания на присутствие белых, папуасы столпились вокруг каронов, наклонили их назад, схватив за волосы, и замахнулись над головами несчастных «реда» — саблей, без которой ни один папуас никогда и никуда не выходит и которая служит ему для самых разнообразных целей. Они намеревались отрубить каронам головы, но на выручку последним кинулись Фрике и Пьер. Старый моряк, как всегда методично, с размаху сшиб с ног одного папуаса и схватил на лету за руку, державшую саблю; Фрике ловким ударом ноги уложил на спину другого.

— Давненько-таки я не упражнялся в фехтовании. Этим ловким ударом поразомну немного ноги, — промолвил он.

Неожиданное заступничество смутило черных, и, как это ни покажется странным, поступок этот не ожесточил папуасов, как бы следовало ожидать, а лишь сильно изумил. Пока участники неудавшейся расправы медленно поднимались на ноги, порядком сконфуженные, а остальные воины боязливо пятились назад, дикарь, оказавшийся их вождем, опустил копье и обратился к европейцам на незнакомом языке.

Речь была длинная и сопровождалась самыми дикими жестами. Оратор указывал на каронов, продолжавших дрожать от страха. Он дал понять, что им надо отрубить головы, потом широко открыл рот, переводя глаза с белых на негров.

— Черт побери, — проворчал наконец Фрике, смеясь и одновременно сердясь. — Кажется, этот негодяй принимает нас за антропофагов.[18]

— Это ни на что не похоже, — озлобленно ответил Пьер де Галь. — Ну стоит ли быть образцовым матросом, питаться в течение тридцати лет сухими турецкими бобами и соленой свининой, и все это для того, чтобы какие-то дикари насмехались над нами подобным образом?

Фрике протянул руку за куском саго и принялся грызть его с большим аппетитом. Потом, указав на черных и собственный рот, показал жестом любовь к растительной пище и полное отвращение к человеческому мясу.

Дикарь, очевидно, не понял Фрике и истолковал его жест так, что парижанину было не по вкусу человеческое мясо в соединении с саго.

— Да я не настолько глуп, как ты думаешь! Теперь он воображает, что я люблю говядину без хлеба. Как бы мне заставить этого скота-папуаса понять?

Разговор затягивался и, казалось, начинал принимать дурной оборот, потому что черные воины, теперь совершенно оправившиеся от испуга, потихоньку брались за оружие, готовясь к внезапному нападению.

Но на этот раз спасителем явился все тот же маленький Виктор. Смекнув, что, если не вмешаться, ему и его друзьям грозит страшная беда, китаец, к удивлению Пьера и Фрике, смело подошел к начальнику дикарей и медленно заговорил с ним ровным голосом, визгливостью напоминавшим болтовню попугая.

Виктор говорил долго и таким убедительным тоном, что друзья его не верили своим ушам. Аргументы, приводимые им, должно быть, ясно говорили за себя, потому что (о чудо!) хмурое лицо вожака папуасов озарилось вдруг светлой улыбкой, он отшвырнул оружие и по-европейски протянул руку изумленному парижанину. Пьер, не менее удивленный, поспешил ответить на это неожиданное выражение учтивости, и все воины, желавшие, вероятно, только мирного окончания дела, тоже приблизились с выражением самой искренней дружбы.

— Так вот что! — обратился Фрике к довольному китайцу. — Уж не говоришь ли ты на всех языках, милый мой мальчик?

— Нет, Флике, они тоже говолят по-малайски. Очень холосо по-малайски. Они знают много евлопейцев.

— Но о чем же он толковал нам перед этим?

— Увидав нас с людоедами, — отвечал молодой китаец на своем картавом наречии, — папуасы вообразили, что мы их союзники и разделяем с ними их отвратительные привычки. Вождь говорил вам, что там, далеко, где солнце заходит, он видел белых, одетых и вооруженных, как и вы; но те белые были добры и приветливы, убивали только кровожадных зверей и ловили птиц и насекомых. Они, дикари, служили им проводниками и научились любить и уважать их. Ошибка в отношении нас произошла оттого, что они видели, как мы делили трапезу с каронами, которые почитаются здесь за людей вредных, которых надо всеми силами истреблять. Что же касается их, то они люди хорошие, мирные. Они, пожалуй, с удовольствием перережут горло своему недругу, но никогда не предавались каннибализму.

— Очень хорошо, но что они хотят сделать с нашими гостями, начинающими наконец приходить в себя после полученной трепки?

— Отрубить им головы…

— Ну скажите пожалуйста! Если этот храбрец… Спроси у него, как его зовут.

— Узинак.

— Если этот храбрец Узинак только что находил странным и непонятным то, что белые едят человеческое мясо, то передай ему от моего имени, что белые находят привычку туземцев крошить на куски себе подобных просто возмутительной.

— Он говорит, что это их правило.

— Надо изменить его, потому что, пока жив, я не позволю, чтобы два существа, которых я приютил под моей кровлей… кровли, собственно, нет, да это все равно… которые сидели за моим столом… стол — земля, но так всегда говорится… были подло зарезаны.

— Он согласен, но просит бусы и ожерелья.

— Скажи ему, что он многого хочет. Сейчас я не богаче нищего, который потерял все.

Узинак не верил своим ушам: «Как?! Белые приехали в страну папуасов, не имея ни бус, ни тканей, ни ожерелий? Что же они делают здесь? Разве они не собирают насекомых, не ловят солнечных птичек?»[19]

— Передай ему, что у нас ничего нет, но если он отпустит каронов, я сделаю ему великолепный подарок.

— Ты, кажется, много обещаешь, мой милый, — заметил Пьер де Галь.

— Вовсе нет. Разве ты забыл, что у нас есть одна или две красные рубашки? Дикарь будет в восторге.

Черный вождь, обрадованный обещанием, повернулся к каронам и торжественно произнес по-малайски:

— Честное слово белых — порука за вас. Белые никогда не врали… Идите!

Два каннибала, пораженные таким счастливым исходом дела, молча поднялись и, подпрыгивая, как кенгуру, исчезли так быстро, что только пятки засверкали.

Фрике, не меньше их довольный, предложил своим новым друзьям перекусить в ожидании ужина. Предложение его было принято с восторгом, ведь желудки папуасов почти всегда пусты. Перекус длился вплоть до ужина, главным украшением которого были два кенгуру, очень кстати застреленные Пьером де Галем. Когда наступила ночь, разожгли огромный костер, вокруг которого уселись папуасы, большие охотники до всяких забав и страстные любители поболтать.

Вести разговор, конечно, было нелегко, потому что вопросы и ответы передавались через посредника, говорящего на смеси французского с китайским, но беседу нельзя было назвать скучной благодаря различным комментариям словоохотливого переводчика. Еще больше оживил вечер Фрике. Парижанин хорошо знал страсть всех дикарей, и особенно папуасов, к музыке. Хотя его голос нестерпимо фальшивил и пение было не чем иным, как безбожным коверканьем музыкальных мотивов, он все-таки сумел ловко выйти из затруднения, устроив инструментальный концерт.

Инструментальный концерт под 150° восточной долготы и 10° южной широты! Но веселый парижанин ни минуты не усомнился. В тот момент, когда островитяне, усевшись с поджатыми ногами в кружок на земле, затянули бесконечную и жалобную мелодию, посреди лужайки раздалась музыка, то живая и веселая, то протяжная и печальная, напоминающая звуки рожка, то вдруг переходящая в мелодию, чарующую слух, словно пение соловья.

Восторг дикарей был неописуем. Игра талантливого музыканта была поистине изумительна. В совершенстве изучив свой таинственный инструмент, он извлекал из него сильные и в то же время удивительно нежные звуки. Прекрасная мелодия сменялась модной шансонеткой, шансонетка — полькой и так далее, и так далее. Он приступал к исполнению каждой новой вещи с искусством знаменитого маэстро и с подобным же успехом доводил ее до конца. Увертюра к «Вильгельму Теллю», шансонетки из «Прекрасной Елены», баллада о фульском короле или хоры из опер лились безостановочно, чередуясь друг с другом. Любопытно было наблюдать, как стонали дикари при звуках хора воинов из «Фауста», как плакали, слушая песенку Розы, или пускались в пляс при звуках польки.

Порядком устав, Фрике вынужден был остановиться, несмотря на то что ненасытные слушатели громко требовали продолжения концерта. Маэстро пообещал непременно сыграть для них завтра, после чего мог, наконец, свободно растянуться под деревом и вкусить всю сладость сна. Пьер улегся рядом с ним в надежде услышать что-нибудь напоследок.

— Удивительно!.. Поразительно!.. Ничего подобного никогда не слыхал. Да каким же образом? Уж нет ли у тебя в животе музыкального ящика? Ты не человек, а просто волшебник!

Фрике захохотал:

— Можно подумать, что ты насмехаешься надо мной. Как будто ты не знаешь, что два куска коры, гладко выскобленные и завернутые в обрывок листа, представляют из себя инструмент, в который надо только дуть, твердо зная свой репертуар. Всякий уличный мальчишка Парижа слушал такие музыкальные пьесы не один, а десятки раз… с галерки, которая была для меня в дни представлений настоящим раем.

— А как выглядит сам инструмент?

— Да ведь я только что описал его тебе. Я научился играть на нем в те дни, когда повесничал на улицах Парижа. Сколько пришлось мне выслушать ругани прохожих и воя собак, осваивая этот самодельный инструмент! Довольно, попробуем теперь заснуть. Пока все обстоит благополучно. Наша звезда верно служила нам до сих пор, и мы с избытком вознаграждены за оказанный нам прием на острове Вудларк. План наших будущих отношений с папуасами у меня готов. Удовлетворение их страсти к музыке заменит мелкие стеклянные безделушки. Спокойной ночи.

Но уснуть и погрузиться в мир мечтаний было совсем не так легко, как казалось сначала. Ночь была светлая, и оба друга заметили, как мало папуасы нуждаются в отдыхе. В самом деле, вместо того чтобы растянуться на земле, они остались сидеть вокруг костра, болтая, смеясь, перебирая в памяти все события этого вечера и усердно припоминая мелодии примитивного инструмента парижского шалопая. Поспали они каких-нибудь два часа и, лишь только солнце позолотило верхушки гор, принялись рыскать по поляне.

Следующий день был посвящен просушиванию саго и загрузке пироги, отысканной в тайнике и выведенной на свет божий черными бесстрашными водолазами. Фрике подарил Узинаку совсем новую огненно-красного цвета рубашку, в которую храбрый начальник дикарей тотчас нарядился. Пьер пожертвовал, в свою очередь, алого цвета платок, разорвав его на полосы по количеству воинов. Дикари обрадовались этому подарку не меньше, чем начальник рубахе, и сразу же понаделали из этих лоскутьев ожерелья, громко прославляя щедрость европейцев, умеющих угостить и вознаградить своих гостей сообразно с положением и заслугами.

Так как в стране было в изобилии саговых пальм, папуасы, пересилив свою врожденную, вошедшую в пословицы лень, заготовили громадное количество драгоценной муки. Отношения продолжали оставаться самыми дружелюбными благодаря веселому нраву парижанина, добродушию моряка и не прекращавшейся ни на минуту занятной болтовне при посредничестве Виктора.

Так Фрике и Пьер узнали, что Узинак, уроженец севера Новой Гвинеи, пришел в эти отдаленные места, находящиеся на расстоянии четырехсот лье от его деревеньки, ведомый единственным желанием перекочевать с насиженного места на новое, желанием, обычным у народов примитивных рас. Случай привел его к племени дикарей, живущих на расстоянии восьми дней плавания к юго-востоку отсюда. Благодаря своей храбрости Узинак стал их начальником и сумел заставить повиноваться себе беспрекословно. Отправившись в путь две недели назад, они забрели в эту отдаленную часть острова, чтобы поохотиться и наловить рыбы, и собирались уже отплыть в обратный путь, когда увидели негритосов, почитаемых ими за кровожадных зверей и всячески преследуемых.

Из всего этого рассказа парижанин хорошо запомнил лишь то, что деревенька, из которой отправились дикари, находится на юго-востоке.

— Браво! Это и наша дорога, мы отправимся вместе.

— Да, да, непременно вместе, — добавил Пьер де Галь.

Приготовления к плаванию были наконец окончены, запас саго туземцев перенесен на лодку, так искусно скрытую в бухте, что европейцы и не подозревали о ее существовании.

Чудо морского строительного искусства папуасов.

Увидев это чудо морского строительного искусства папуасов. Пьер Де Галь вскрикнул от удивления.

— Гм! — пробурчал в свою очередь Фрике. — Как тебе нравится этот адмиральский корабль?

— Неглупы наши союзники, очень неглупы. Лодка устроена довольно просто, и рыболовы Ла-Манша, если б увидали ее, не преминули бы воспользоваться этим хитроумным изобретением.

По красоте, легкости и удобству пирога представляет остроумнейшее изобретение из всех судовых построек подобного рода. Самые большие из них, так называемые пироги для дальнего плавания, имеют чуть не десять метров в длину и метр с четвертью в ширину. Такой была и лодка, столь заинтересовавшая как знатока Пьера де Галя. Эта скорлупка, выдолбленная из ствола крепкого кедрового дерева, чрезвычайно легка на ходу; несмотря на большие размеры, толщина ее не больше одного сантиметра, а для того, чтобы она не переломилась и не перекашивалась, она снабжена изнутри откосными подпорками. Красиво приподнятая на носу широким деревянным водорезом, она смело рассекает волны и быстро несется вперед.

Пирога может делать крутые и быстрые повороты, отнюдь не уменьшая скорости хода, и не может опрокинуться. Две трети ее покрыты крышей из листьев, поддерживаемой легким каркасом, назначение которой — защищать экипаж от палящих лучей солнца. Носовая часть отделана широкими досками, расположенными вертикально. Доски украшены вычурной резьбой, изображающей лист, или человека, или зверя. В этом украшении богатая фантазия примитивных детей природы проявилась во всей полноте.

Что касается мачты, то внешне она производит впечатление одной из самых наивных выдумок и на первый взгляд кажется лишенной малейшего смысла. Представьте себе огромные козлы, служащие плотникам для обстругивания досок, которые вместо двух подпорок имеют три. Замените тяжелые куски дерева тремя бамбуковыми жердями, непрочно прилаженными к передней части пироги, и вы будете иметь представление об этой мачте без рей, вант и штага. Кроме того, что ее можно поставить или спустить без труда, она обладает еще одним несравненным качеством: не оказывает сопротивления ветру и не мешает усилиям гребцов. Если подует попутный ветерок, сразу же ставится широкий парус — просто-напросто большая рогожа, сплетенная из пушка, покрывающего молодые листья саговой пальмы, или из самых тонких листовых жилок. Этот парус, скатанный вокруг бамбуковой палки, имеет в длину шесть метров, в ширину — два и распускается самым обычным способом. Если ветерок свежеет, достаточно ослабить средний канат, поддерживающий рею наверху мачты, — и парус опускается. Руль — длинное, с широкой лопаткой весло, привязанное к задней части пироги волокнами индийского тростника, им чернокожие управляют необыкновенно ловко.

Свою пирогу европейцы привязали к пироге папуасов, а затем, счастливые, как люди, потерпевшие кораблекрушение и отправляющиеся искать более гостеприимную страну, удобно разместились на гребном судне дикарей, торжественно названном адмиральским кораблем.

Парижанин мечтал, что кто-нибудь заметит французский флаг, поднятый, как читатель помнит, со времени отъезда с «Лао-цзы». Хотя корабли цивилизованных народов редко переплывают эти неизведанные моря, Фрике надеялся, если такой все-таки попадется, обратить на себя внимание экипажа. Почему в самом деле не попытать счастья? Кроме того, эти места изобилуют, по словам Узинака, пиратами-папуасами, совершающими набеги на берега и грабящими окрестные села. Они бесцеремонно нападают на рыболовов и уводят их в рабство. Только флаг, указывающий на людей цивилизованных и располагающих огнестрельным оружием, удерживает дикарей от грабежей и буйства.

При слове «рабство», переведенном Виктором, Фрике навострил уши.

— Как? В Папуазии есть невольники? Неужели дикарям недостаточно одной общественной язвы — каннибализма? — спросил он Узинака.

Вожак захохотал и дал следующий ответ:

— Папуасы не все каннибалы. Доказательство тому, например, береговые жители. Что же касается горцев, то это другое дело. Береговые жители — люди смирные, гостеприимные, любят кочевать с места на место и питаются тем, что дает им рыбная ловля и саговое дерево. Горцы, напротив, ведут оседлую жизнь, охотятся, разводят иньям, сахарный тростник и прочее. Они сильны, свирепы и питаются людьми.

— Здесь, как я вижу, — заметил Фрике, — все навыворот. Чуть не во всех странах света землепашцы обычно смирные, а береговые жители — сущие разбойники. Не так ли, Пьер?

— Совершенно верно, мой милый; но все-таки это не так странно, как кажется. Ты забываешь, что мы у антиподов, и мир здесь стоит вверх дном.

— Браво, — засмеялся Фрике, — ты первый угадал причину.

— А что касается невольников, — объяснил Узинак, — сам увидишь, что мы с ними хорошо обходимся.

— В этом я не сомневаюсь, мой храбрый папуас, и эта надежда отчасти мирит нас с половиной населения громадного острова Океании.

Плавание тянулось без особых приключений уже целую неделю, приостанавливаясь только в безлунные ночи. Тогда пироги приставали к берегу, путешественники располагались лагерем неподалеку от них и с рассветом снова пускались в путь. По пути троим друзьям и их союзникам не попадались корабли, принадлежащие цивилизованным странам, зато повстречалось бесчисленное множество весьма подозрительных пирог. Однажды случилось даже, что одна из таких сомнительных пирог попробовала было внезапно напасть на них: приблизившись на расстояние человеческого голоса, члены ее экипажа быстро сорвали на своей пироге крышу из листьев, которая мешала натянуть лук. Это означало не пустое любопытство, а походило на наглое нападение. Фрике, проворно схватившись за ружье, послал в их сторону пулю. Успех был необыкновенный: черные зачинщики ссоры мигом водрузили крышу на место, что, по выражению Пьера, было равносильно закрытию пушечного люка, и быстро удалились в противоположную сторону.

На восьмой день около полудня пирога вошла в узкий пролив, мелководный и унизанный коралловыми рифами, мешавшими дальнейшему плаванию. Несколько папуасов вынуждены были сойти в воду и тащить пирогу на веревках. Но вдруг этот узкий мелководный пролив стал глубже и превратился в лиман, окаймленный с двух сторон густым кустарником.

Лиман этот не мог быть не чем иным, как устьем реки. На это указывала глубина и внезапно изменившийся цвет воды. В этом месте образовался своеобразный проход в коралловой скале: полипы, погибшие от смеси пресной воды с соленой, оставили свободным доступ к берегу.

Солоноватая вода, гибельная для кораллов, способствовала росту мангровых деревьев, или корнепусков — «деревьев лихорадки», как называют их туземцы: долгое время считалось, что корнепуски, произрастающие в болотистой местности вдоль побережья тихоокеанских стран, распространяют вокруг смертельную заразу.

Пирога проходила мимо целого ряда судов всех размеров, начиная с самого большого и кончая крошечной душегубкой, способной везти только одного гребца. Крики радости встретили появление белых, и возгласы приветствия раздавались со всех сторон.

Посередине реки множество островков с извилистыми крутыми берегами словно образовали громадный букет из зелени. Поток воды терялся в широком бассейне, усеянном болотными растениями, в центре которого возвышалось около дюжины построек весьма странных с архитектурной точки зрения.

На целом лесе свай от семи до восьми метров в высоту, между которыми снует в лодках веселая и болтливая толпа, были воздвигнуты на расстоянии почти пятидесяти метров от берега громадные постройки двух совершенно различных типов, полностью сооруженные из дерева. Большинство из них имели форму четырехугольников, покрытых громадной крышей, сделанной из листьев банана или кокосового дерева и напоминающей крышу пироги. Два дома, гораздо меньших размеров, чем остальные, и отстоящие от них на некотором расстоянии, походили на огромные ниши, поддерживаемые четырьмя длинными жердями.

Фрике знаком спросил Узинака, что означает эта разница. Папуас ответил ему, что в этих нишах живут молодые люди, достигшие возраста, в котором пора вступать в брак.

Почти половина домов была соединена с берегом целым рядом бревен, положенных одно к другому и поддерживаемых в наклонном положении козлами. Устроено было все так, что малейшего усилия было бы достаточно, чтобы столкнуть этот импровизированный мост в воду и создать непреодолимую преграду между постройками и твердой землей. Другие же, совершенно изолированные от берега, стояли на сваях, к которым привязаны были лодки. Фрике, пораженный этим странным зрелищем, не верил своим глазам. Это-то и есть свайные постройки, открытые в центре Африки и, по словам Ахилла Раффрея, одного из самых смелых и добросовестных французских исследователей Новой Гвинеи, очень похожие на «станции, растущие на озерах», которые существовали в доисторические времена и стали известны нам из описаний ученых, сделанных так верно, как будто они скопированы с натуры на островах Папуазии?!

Пирога остановилась, и Узинак стал готовиться к подъему в свое воздушное жилище. Ни лестницы, ни чего-либо похожего на нее не было. Папуас проворно карабкался по сваям, за ним следовали с ловкостью белок два француза и молодой китаец, восхищая папуасов смелостью и легкостью движений.

Трое друзей достигли наконец жилища папуасов.

— Странное помещение, — проговорил Пьер, взбиравшийся первым. — В нем есть все, кроме самого необходимого.

— О-ла-ла! — ответил Фрике. — Да здесь, должно быть, живут сумасшедшие. Каким образом, черт возьми, держатся они на этом полу и не падают в воду с перекладин, отстоящих друг от друга чуть не на метр… О милосердный Боже, как все это чудно!

Миновать эти решетчатые отверстия, под которыми шумело и клокотало море, оказалось делом нелегким.

Зрелище было поистине удивительное. Жилище папуасов, имеющее, как мы уже сказали, форму четырехугольника, представляло изнутри раму на сваях с накиданными на нее вдоль и поперек перекладинами, образующими открытые решетчатые отверстия в квадратный метр, точно колодцы. Такой пол являлся продольным узким коридором. Направо и налево устроены были легкие перегородки из листьев и жилок саговой пальмы с семью или восемью дверями, ведущими каждая в комнату отдельной семьи. Наконец, с передней части, со стороны моря, дом оканчивался широким выступом, открытым со всех сторон, с крышей из листьев. На этой террасе собирались днем семьи, населяющие воздушное жилище, чтобы подышать чистым воздухом. Под словом «семья» мы понимаем не только отца, мать и их потомство, а употребляем его в самом широком смысле и разумеем под ним людей близких, а также невольников, одним словом, всех, кого общая нужда соединила вместе.

Каждая отдельная комната предоставлена была во владение одной семьи, и нередко случалось, что в обширном воздушном помещении жили вместе пятьдесят или шестьдесят мужчин, женщин и детей, за исключением молодых людей, помешенных в отдельных домах.

Все дикари в костюмах праотцов, грязные и вонючие, важно стояли на перекладинах, дружески приветствуя европейцев.

Если внешний вид свайной постройки был странен и оригинален, то внутренность помещения превосходила все ожидания. Фрике и Пьеру де Галю казалось, что они просто-напросто попали на совет нечестивых — так здесь было все грязно, скверно и неуютно. Мебель заменяли накиданные там и сям ветки, рогожи, кора бамбука, лохмотья и листья, казалось, готовые каждую минуту упасть в море, и несколько беспорядочно набросанных на решетчатые отверстия досок, добраться до которых представлялось неискусному гимнасту делом почти невозможным. Одни доски служили вместо кроватей, а подстилка из листьев на них заменяла матрацы; толстый слой земли, покрывающий другие, служил очагом. Съестные припасы, непригодные для еды в сыром виде, жарились и варились здесь же. Копья, стрелы, остроги, весла виднелись всюду. Кроме того, было несколько примитивных ведер из бамбука. Вот и все.

Окинув быстрым взглядом эту примитивную обстановку, Фрике вздумал перейти длинный узкий коридор, чтобы посмотреть террасу. Миновать эти решетчатые отверстия, под которыми шумело и клокотало море, оказалось делом нелегким. Парижанин, однако, не задумывался: он видел многое и почище этого. Ловко перепрыгивая с перекладины на перекладину, он достиг наконец выступа и остановился, пораженный величественным видом. Пьер смело последовал за ним; подобная гимнастика была для него делом привычным, недаром же он с малолетства служил на корабле. Виктор, несмотря на сильное желание не отстать от товарищей, не мог сдвинуться с перекладины, на которой стоял. Сильное головокружение приковало его к месту. Для него разостлали рогожи, по которым он, шатаясь, двинулся вперед, сопровождаемый свистками и насмешками четырех- и пятилетних мальчишек-дикарей, перепрыгивавших с перекладины на перекладину с проворством обезьян. Маленькие свинки с розовыми мордочками бежали за ними по перекладинам так же быстро, как если бы они передвигались по ровной земле.

Узинак догнал двоих французов и, указывая им жестом на воздушный дом, казалось, говорил: «Будьте, как дома».

ГЛАВА X

Суеверия папуасов. — Малейшее отверстие в крыше влечет за собой величайшие бедствия. — Змеи, откармливаемые для употребления в пищу. — Условия рабства в Новой Гвинее. — Гирлянды из человеческих черепов и ловкие отсекатели голов. — Птички солнца. — Приготовления к охоте на райских птиц. — Легенда о райских птицах. — Танцующее собрание. — Избиение. — «Большой изумруд». — Царские райские птицы. — Цвета ослепительные, но вполне гармоничные. — Философские рассуждения Фрике относительно парижанок и англичанок. — Пир у римского императора.

Фрике и его друг, считая совершенно невозможным дальнейшее пребывание в комнате, чуть не герметично закупоренной со всех сторон, которую предоставил в их распоряжение Узинак, решили перебраться на террасу. Там им, людям, привыкшим дышать чистым воздухом, нечего было опасаться зловонных испарений воздушного пандемониума. Но их попытка перебраться в новое жилище не обошлась без скандала.

Войдя в узкую комнатушку, Фрике очутился в полной темноте. Свет и воздух были необходимы. Но его просьбу нужно была передать через Виктора, переводчика довольно медлительного и бестолкового. Поэтому Фрике сделал то, что сделал бы любой другой на его месте, то есть без рассуждений принялся за разборку крыши.

Это вызвало целую бурю. Все обитатели дома, мужчины, женщины и толстопузые ребята, столпились у его «конурки» и принялись галдеть на все лады — даже маленькие свинки презрительно отворачивали свои розовые пятачки и яростно помахивали хвостиками в знак своего негодования.

— Что их так раззадорило? Как будто я совершил тяжкое преступление! Здесь можно задохнуться. Поймите же, я не хочу украсть у вас вашу клетку. Ну-ка. Виктор, разузнай, не совершил ли я какого-нибудь святотатства.

Дикари оказались, пожалуй, не совсем неправы в шумном выражении своего недовольства. Молодому китайцу удалось узнать, что даже через самое маленькое отверстие, пробитое в крыше, немедленно проникнут души усопших предков, а вместе с ними и некие колдовские силы, и горенка неминуемо превратится в источник зол и бедствий.

— Ну, так и надо было сказать с самого начала. Кой черт мог предположить, что их предки, вместо того чтобы оказывать благодеяния потомкам, сделаются ни с того ни с сего самыми их злейшими врагами и всеми силами будут стараться насолить им? Во всяком случае, если их предки настолько злы, то не очень же они сильны, ведь в отверстиях здесь, кажется, нет недостатка. По мнению дикарей, излюбленное место пребывания душ усопших предков должно быть крыша. Отнесемся же с уважением к верованиям наших хозяев и поскорее переменим помещение. Э!.. Это еще что такое?! — вскричал Фрике изменившимся голосом.

Сделав шаг назад, он нечаянно наступил на что-то мягкое и упругое, двигавшееся по полу, покрытому корой. Одновременно в темной хижине распространился приторный запах мускуса и явственно послышался легкий шорох, заслышав который, со всех сторон сбежались свинки и выстроились перед дверью полукругом, вытягивая розовые рыльца и оглашая воздух хрюканьем.

— Уж не наступил ли я на какого-нибудь из предков? — спросил молодой человек, окруженный тремя или четырьмя великолепными змеями по три метра длиной, страшно толстыми и отливающими самыми яркими красками.

— Как тебе это нравится? — проговорил Пьер де Галь. — Наши друзья-папуасы предоставили нам странную компанию на ночь.

— Змеи! Ах, черт возьми! Пожалуйста, не шути: это единственное животное, которого я не переношу. Они внушают мне не страх, а какое-то невероятное отвращение, пересилить которое я не в состоянии.

— Странно, но свинки совсем не кажутся испуганными. Наоборот, змеи собираются убраться назад. Вот так смельчаки! Смотри: свиньи намерены сожрать их!

Но не так отнесся Узинак к нашествию свинок. Проворно схватив длинное копье и употребив его вместо хлыста, папуас щелкнул им по свинкам и разогнал крикливый батальон. Пока свинки, боязливо и в то же время пытаясь ластиться, как балованные собачонки, нашли прибежище на руках у женщин и детей, начальник дикарей загнал в горенку красивых пресмыкающихся и шумно захлопнул за ними дверь.

— А то, чего доброго, они их съедят, — сказал Узинак по-малайски. — Однако змеи еще недостаточно жирны.

— Кто? Змеи?

— Конечно. Мы откармливаем их для себя. Они живут на свободе и совсем не ядовиты.

— Допустим, что так, мой достойный папуас. Но мой друг и я совершенно не расположены к животным такого сорта.

Хотя Фрике не имел, к сожалению, времени изучить ту часть зоологии, которая рассказывает о породах змей, он ничуть не испугался при виде этих змей, самых красивых из всех пресмыкающихся — если только змея может быть красива — и самых безвредных. Он сразу распознал змею породы, которая водится исключительно в Папуазии и является как бы связующим звеном между пресмыкающимися Старого и Нового Света, так как по строению тела и по своим привычкам эти змеи существенно отличаются от питона Африки и ужей Америки.

Чешуйки, окаймляющие рот змеи, изборождены четырехугольными ямочками, что придает ей чрезвычайно противный вид, несмотря на необыкновенно красивую кожу. В длину она достигает двух-трех метров. Кожа молодой змеи красно-кирпичного цвета, испещренная иероглифами; позднее она становится ярко-оранжевой и иероглифы исчезают; затем она переходит в темно-зеленый с мелкими крапинками и, наконец, приобретает великолепный голубовато-стальной оттенок.

Но какой бы она ни была — ядовитой или неядовитой, красивой или безобразной, — Фрике не переносил змей.

Вместе с двумя товарищами он переселился на открытую часть воздушного дома, где они провели три дня в ожидании обещанного Узинаком веселого праздника, после которого друзья снова собирались пуститься в путь-дорогу на своем хрупком челноке.

Прежде чем принять участие в празднике, подробности которого великий вождь хранил в секрете, наш герой мог заняться изучением папуасов, этого любопытного племени дикарей, о котором в Европе почти не имеется точных сведений. Внешним обликом папуасы почти не отличаются от туземцев острова Вудларк: тот же черный, как сажа, цвет кожи, те же украшения, те же черты лица, но прическа… прическа совсем иная. Перед вами целые копны волос, сложенных и перепутанных так, что одного взгляда достаточно, чтобы привести самого смелого из художников в неописуемое изумление и полнейшее отчаяние. Прическа эта делается с помощью тлеющей головни, выжигающей неописуемые узоры в густой шапке косматых волос. Или еще оригинальнейшая прическа, какую только можно встретить: вообразите целую копну волос, разделенную на десять, пятнадцать, а то и двадцать клубков, туго перевязанных у корней крепкой бечевкой и приподнятых вверх на тонкой прямой ножке. Вот и третья, не менее любопытная: громадный шиньон, тоже туго перетянутый у корней и развертывающийся в огромный гриб, с торчащим из него папуасским гребнем с тремя или четырьмя зубцами, более всего напоминающим вилку.

Занимаясь изучением дикарей, Фрике припомнил, между прочим, и разговор о невольниках, который произошел в первую встречу с папуасами, когда последние намеревались по-своему разделаться с каронами-людоедами.

Невольников насчитывается в Новой Гвинее очень много, и в клетке-комнатушке Узинака их было немалое количество. Но парижанин не смог сам распознать их, так мало их жизнь отличалась от жизни хозяев. Одинаково наряжаясь, одинаково питаясь, они происходят от одной и той же расы, а потому у них общие интересы, за которые они борются сообща и с равным усердием. Большая часть из них — дети, найденные на поле сражения или захваченные в плен после битвы. Они вырастают на глазах начальников, а став взрослыми, откупаются, выходят на волю и становятся равными своим прежним хозяевам.

Впрочем, улучшением своего положения невольники всецело обязаны голландцам. При прежнем владычестве малайских султанов туземцы Новой Гвинеи, так же как и туземцы африканской Гвинеи, подвергались частым набегам. Корабли малайцев зачастую приставали к их берегам, и папуасы платили им контрибуцию пленниками, захваченными во время бесконечных войн с соседями. Такой порядок теперь уничтожен, и торговля живым товаром строго запрещена как в Новой Гвинее, так и в африканской.

Торжественный день наконец настал. Пока Пьер, Фрике и Виктор спали на рогожах крепким сном, жители воздушного пандемониума с Узинаком во главе сошли на землю, сохраняя полное безмолвие. Вскоре они возвратились назад, оглашая воздух неистовыми криками и торжественно волоча за собой огромные мешки, наполненные таинственными предметами.

Мешки втащили на сваи, шум и гам невероятно усилились. Затем Узинак и два папуаса, пользовавшихся почетом и уважением, осторожно приступили к вскрытию мешков.

При виде содержимого мешков на лице Фрике невольно отразилось полное отвращение. Они оказались наполнены человеческими черепами, высохшими, глянцевыми и нанизанными по шесть штук на стебли индийского тростника.

— Вот так сюрприз, — шепнул он Пьеру, отворачивавшемуся от мешков с таким же отвращением.

— Если это приготовление к празднику, каким же будет в таком случае сам праздник?

— Черт побери! Если только они намерены заставить нас присутствовать при их трапезе с человеческим мясом в качестве угощения, я не хочу видеть этого гнусного пиршества! Будь что будет, но я исчезаю!

— Вот так общество! Змеи, откормленные на убой, дикари-каннибалы и маленькие дети, готовящиеся играть в шары из мертвых голов!

— Замечаешь, с каким восторгом и благоговением они относятся к этим костям? Право, можно подумать, что это религиозная церемония.

Мужчины размеренным и важным тоном выкрикивали нараспев что-то вроде стихов, женщины и дети отвечали им, пронзительно взвизгивая, потом трое священнодействующих неистово потрясали мешками, и кости глухо стучали, ударяясь друг о друга. Унылое пение тянулось так долго, что у виртуозов от усердия пересохло в горле, и они вынуждены были беспрестанно прикладываться к хмельному напитку, приготовленному из саговой пальмы, чрезвычайно вкусному и сильно пьянящему.

Европейцы боялись, как бы этот заунывный пролог не повлек за собой чего-нибудь еще более заунывного. Но опасения их были напрасны. Колдовство наконец окончилось, стебли тростника с нанизанными черепами были воткнуты в косяки, поддерживающие крышу террасы, где они раскачивались ветром, словно фонари.

— Теперь можно отправляться на охоту, — вымолвил Узинак со своим обычным добродушием.

— А, так мы идем на охоту? А кого же мы будем преследовать, мой друг папуас?

— Птичек солнца, — ответил тот радостно.

— Позвольте мне вам заметить, — возразил Фрике, указывая на груды костей с застывшей гримасой на мертвых устах, — что ваши приготовления к этой веселой забаве, по меньшей мере, странны.

На лице Узинака выразилось удивление.

— Разве белые не знают, что папуасы никогда не отправляются в путь, не обезопасив своих жилищ от вторжения негодяев? А чем же лучше обезопасить их, как ни выставив на обозрение черепа врагов, убитых в сражениях?!

Фрике отрицательно покачал головой:

— А когда белые отправляются на охоту или идут на войну, кто оберегает их дома от вторжения злых людей? Кто защищает их семьи от негодяев?

— Наши способы ограждать наши дома и защищать семьи от дурных случайностей гораздо менее сложны. Независимо от крепких запоров, в каждом городе есть джентльмены, одетые во все черное, которые зовутся городской стражей и которые без всякой церемонии арестуют всякого, кто покусится на чужую собственность.

Последняя фраза, переданная дикарю Виктором, произвела на него странное впечатление.

Папуас отчаянно замахал головой и отвечал, немного подумав:

— В Дорее и Амбербаки я знавал много белых, относящихся к черепам далеко не с таким отвращением. Они покупали их и увозили в свои страны. Для чего они были им нужны, как не для острастки врагов?

«А, — подумал Фрике, — это, по всей вероятности, натуралисты опустошали их коллекции для научных целей».

Но что мог понимать в этом Узинак? Вряд ли ему было известно даже и название науки «антропология», а потому Фрике не счел нужным разубеждать дикаря.

— Ну а хозяев черепов вы, конечно, съели?

— Нет, — отвечал храбрый вождь, улыбаясь. — Мы не едим наших врагов. Мы воюем, и если победа остается за нами, уводим в рабство женщин и детей и отсекаем головы всем мужчинам. Один удар реда — и готово. В этом мы все чрезвычайно искусны. Тело бросаем в воду, а головы приносим домой. Правда, давно, очень давно, их варили и съедали. Так делают в моей стране и поныне, а мы прячем головы в муравейник. Никто не вычистит череп так, как муравей. Обглоданные черепа тщательно прячутся посредине леса в дуплах старых деревьев и в торжественных случаях, когда, например, жилище покидается на продолжительное время или при каких-нибудь других не менее важных случаях, они вносятся в дом. И никогда ни один из врагов, как бы смел и нахален он ни был, не дерзнет переступить порог жилища, охраняемого этими вражескими черепами, столь ужасными с виду. А теперь в путь, отправимся охотиться на райских птичек.

— А зачем они тебе?

— Через пять новолуний мы отправимся на север, в деревеньку, где живет много малайцев. Мы повезем с собой шкурки птичек. Малайцы охотно покупают их и перепродают белым. Они дадут нам за них сталь для копий, остро отточенных реда, рис и огненную воду, — сказал начальник, жадно облизываясь.

— Будь по-вашему, а нам лучшего и желать нечего. Охота немного развлечет нас, а затем двинемся в путь.

Фрике и не подозревал, что оперение райских птиц является предметом обширной торговли и что этот товар высоко ценится малайцами. Довольно сложная операция — снять кожу с прелестной птички, не испортив ее и не выдернув ни одного перышка, — хорошо известна некоторым дикарям. Проворно сняв кожу, они сразу же пропитывают ее особым ароматическим составом, чтобы предохранить от гниения, затем тщательно просушивают и продают в большом количестве. Впрочем, этот вид ремесла был известен и в более отдаленные времена, ибо когда первые путешественники подплыли к Молуккским островам — странам мускатного ореха, гвоздики и других пряностей, бывших тогда на вес золота, — туземцы показали им, между прочим, и птичьи шкурки, покрытые такими чудными перьями, что белые, очарованные яркостью и нежностью их красок, забыли на миг о предстоящей богатой наживе.

Малайцы называли их «божьи птички». Португальские мореплаватели, мало знакомые с естественной историей, не замечая у них ни крыльев, ни лап, воображали, что у них на самом деле такое необыкновенное строение тела. За красоту перьев они называли их «passaros do sol» — «птички солнца», а голландцы дали другое название — «avis paradiseus», означавшее «райские птички».

Ян ван Линсхотен в 1598 году, закрепляя за райскими птицами название, данное им голландцами, выдумал следующую легенду: «Эти замечательные по красоте перьев птички, — писал он, — не имеют ни крыльев, ни лап — в этом убеждают экземпляры, привозимые из Индии в Голландию. Это товар настолько нежный и драгоценный, что не может быть доставлен из-за дальности расстояния в Европу. Никто не может увидеть их живыми, потому что они обитают в воздухе, кружась постоянно около солнца, и опускаются на землю лишь для того, чтобы умереть».

Спустя сто с лишним лет после путешествия ван Линсхотена, Фуннель, один из товарищей Дампира, увидал в Амбоине несколько экземпляров птичек, которые привели его в полный восторг. На его расспросы отвечали, что птички эти, любящие мускатный орех, прилетают за ним чуть не на Бандские острова. Орехи действуют на них опьяняюще, и, одурманенные, они падают на землю, становясь добычей муравьев.

В 1760 году Карл Линней, сам знаменитый Линней, стал жертвой той же мистификации, что и все другие мореплаватели. Знаменитый шведский ученый назвал райских птичек «paradisea apoda» — безногие райские птицы. Впрочем, в то время в Европу не было доставлено ни одного экземпляра и вдобавок не имелось никаких сведений об образе жизни этих прелестных пернатых.

Ни об одном, быть может, виде птиц не было сказано столько вздора, сколько о райской птичке. Так, например, одни ученые пресерьезно уверяли, что райская птица, лишенная возможности садиться на землю или на деревья, держится среди ветвей с помощью имеющихся у нее длинных перистых усиков и что, кружась постоянно в воздухе, она спит, откладывает яйца и высиживает птенчиков на лету. Другие, чтобы как-то объяснить такое необыкновенное явление, уверяли, что у самца посередине спины есть углубление, в которое самка и кладет яйца, а затем высиживает их благодаря имеющемуся и у нее в брюшке соответствующему углублению. Третьи, находя эту гипотезу довольно смелой, утверждали, что самка прячет яйца под крылья, меж самых густых перьев, и так далее — словом, догадкам и предположениям не было конца.

До настоящего времени исследования этого великолепного образца фауны Океании продолжают оставаться далеко не полными и не точными, потому что и сейчас находятся естествоиспытатели, утверждающие вдобавок к тому же в печати, что птички эти ежедневно совершают перелет на остров Тернате, на Бандские острова и Амбоину. Эту гипотезу, не имеющую ни малейшего основания, отвергают только два ученых: Рассел Уоллес и Ахилл Раффрей, добросовестно изучившие на месте этих птиц. На вышеназванных островах, так же, как и в Европе, никогда не видели живых райских птиц, доказательством чему служит название «bourong mati» — «мертвые птички», — данное им туземцами.

Теперь Фрике, никогда не отказывавшийся поучиться, если есть чему, мог ознакомиться хоть немного с образом жизни красивейших из птиц.

Тридцать охотников были вооружены не так, как обычно: лук был гораздо меньше, наконечники стрел были не из кости и железа, а представляли собой шарики с большой палец величиной, предназначенные для того, чтобы только ошеломить птичку, а ни в коем случае не ранить ее и не испортить ее нежных перышек.

Фрике и Пьер захватили с собой на всякий случай ружья, хотя у них не было дроби; да, впрочем, ни дробь, ни пули не достигли бы той высоты, на которой держатся райские птички. Охотники отправились в путь ночью и достигли девственного леса минут за двадцать до восхода солнца. Узинак предупредил европейцев о необходимости соблюдать строжайшую тишину, потому что дичь была из самых пугливых и чутких.

Черные охотники двигались медленно, идя друг за другом, бесшумно перескакивая через лианы, еще мокрые от росы, осторожно раздвигая траву и минуя корни, которые вились и переплетались, как гигантские пресмыкающиеся. Лишь только первый луч восходящего солнца позолотил верхушки могучих деревьев, среди величественной тишины, царившей над сладко дремлющим лесом, зазвенела в воздухе дрожащими нотками радостно и задорно песня райской птицы. Птичка солнца славила появление светила, имя которого она носила.

Охотники остановились, спрятались в кусты, присели на корточки, удерживая дыхание и держа наготове стрелы. Вождь указал пальцем на верхушки деревьев, по которым прыгали прелестные птички, наряженные в яркие, роскошные цвета.

На крик самца, звонко пронесшийся в воздухе, ответил издали более нежный голос самки. Затем со всех сторон полились звонкие песни самцов. Узинак потирал руки и беззвучно шептал:

— Охота будет на редкость. Bourong raja (так называют папуасы райских птиц) намерена начать танец.

— Что такое? — спросил Фрике.

— Bourong raja примутся сейчас плясать.

— Плясать?

— Гляди, не своди глаз и молчи.

Вождь туземцев говорил правду. На высоте восьмидесяти футов над землей, на длинных и толстых ветвях, расположенных горизонтально и покрытых богатой бархатной зеленью, суетились, перепрыгивали с ветки на ветку, дразнили друг друга, слетались и вдруг порывисто рассыпались в разные стороны окруженные золотым сиянием, сверкающим и переливающимся, как бриллиантовые пылинки, штук тридцать самцов. Соперничая друг с другом в грации и красоте, они тихонько шевелили волнистыми перышками, осторожно расправляли крылышки, чистили каждое перышко, встряхивались, нахохливались, приподнимая свой роскошный воротник, и кружились, и играли в воздухе, отливая в солнечных лучах всеми цветами радуги.

Время от времени пронизывая зеленый свод, прилетали попарно все новые и новые птички. Sacoleli, танцующее общество, вскоре было в полном составе.

Восторженно, не отрывая глаз, смотрел Фрике на это восхитительное зрелище. Эта отдаленная страна, этот девственный лес, отвратительные каннибалы и сам он, как бы заблудившийся здесь, в этой непроглядной лесной чаще, — все производило потрясающее впечатление. «Столько красоты рассыпано по пустыням!» — помимо его воли проносилось в голове молодого человека. И тем не менее эти дикость и безлюдность являются необходимым условием существования красоты, ибо наступит день, заглянет сюда то, что мы называем цивилизацией, девственный лес рухнет, увлекая и давя при падении своих очаровательных обитателей, оценить которых по достоинству только и могут люди цивилизованные.

Что-то просвистело в воздухе и отвлекло Фрике от его размышлений. За свистом послышался легкий, приглушенный шум. Райская птичка, пораженная меткой стрелой охотника, стремглав летела на землю, кружась и переворачиваясь в воздухе, а перышки ее играли разными цветами. Странная вещь: остальные птицы, танцуя в золотых лучах, кокетничая друг перед другом, демонстрируя изящество и красоту перьев, не обращали никакого внимания на то, что происходило в лесной чаще, куда еще не успело проникнуть солнышко.

— Гляди и молчи.

Это самозабвение и было причиной их гибели, потому что насколько райская птичка дика и пуглива, когда слышит в лесу голос или шаги человека, настолько же она становится доверчивой и даже неосторожной, когда, отыскав удобное место для своих забав, предается sacoleli. Первая жертва упала к ногам парижанина, который смог рассмотреть ее со всех сторон, не двигаясь с места. Убитая птичка была из породы так называемых «больших изумрудов». Размером почти с голубя, птичка была цвета жженого кофе, голова бледно-оранжевая, шея изумрудного цвета. Под крыльями у нее находятся два длинных густых пучка шелковистых перьев орехового цвета, с ярко-красной или ярко-оранжевой узенькой каемкой. Эти пучки перьев в спокойном состоянии почти незаметны и спрятаны под крыльями, но когда птица приходит в возбужденное состояние, крылья поднимаются вертикально, головка вытягивается вперед, перья, собранные в пучки, раскрываются в виде вееров, окаймленных золотом и пурпуром, постепенно меняющими цвет и у основания переходящими в темно-палевый. Птичку почти совсем не видно под этим роскошным нарядом. Тело ее как будто суживается, а золотое сияние перистых пучков, резко оттененных оранжевым тоном головки, играет неподражаемыми цветами.

Охота продолжалась, к великому огорчению Фрике и Пьера, в душе проклинавших жестокость малайцев и глупое кокетство дам, которые из-за пустого каприза отнимают у леса его наилучшее украшение. Охотники щадили самок потому, что перья их не так красивы, как перья самцов, а также потому, что птичий турнир устраивался исключительно в их честь. Они служили приманкой и неимоверно облегчали охоту, ибо, лишь только, сраженный стрелой, падал один самец, на зов самки тотчас являлся другой, потом третий и так далее.

Из восемнадцати разновидностей известных ныне райских птиц, из которых одиннадцать принадлежат исключительно Папуазии, по крайней мере три были перебиты охотниками, выбиравшими, конечно, самых красивых и наиболее редких.

Не прошло и часа, а уже пятьдесят трупиков устилали почву, точно сорванные со стебельков цветы. Кроме «большого изумруда», парижанин рассмотрел и восхитительную птичку, названную Бюффоном «великолепной» — это была «paradisea regia» Линнея, ныне известная как «dephyllodes magniflcus». Величиной почти с черного дрозда, птичка кажется в два раза толще благодаря приподнятым вверх перышкам, выглядывающим у нее из-под крылышек. Чтобы разукрасить эту маленькую птичку, природа пожертвовала, кажется, все сокровища из своей шкатулки. Как описать это крошечное тельце цвета киновари, ослепляющее золотым блеском, постепенно переходящим на мелких перышках вокруг шеи и головы в ярко-оранжевый? Нежное, атласное, белое, как лепесток лилии, брюшко отделено от ярко-красного горлышка полоской изумрудного цвета. Глаза светятся из-под светло-зеленых бровей, сходящихся вместе у золотисто-желтого клюва, тонкого, длинного и элегантного, как носик колибри. Обилия перьев и ярко-голубых лапок было бы достаточно, чтобы сделать из этой птички чудо из чудес. Но природе этого показалось слишком мало, и она наделила ее еще двумя уникальными украшениями: по бокам груди находятся два маленьких грудных мешка пяти сантиметров шириной из перышек орехового цвета, окаймленных темно-зелеными полосками и способных превратиться в два изумрудных веера. Помимо этой оригинальной и роскошной накладки, ни на что не похожей, надо прибавить еще два хвостовых пера совершенно правильной формы, не очень длинных, тонких, как металлическая проволока, скрещивающихся у основания, расходящихся в стороны и развертывающихся в замысловатый орнамент. Внутренняя поверхность этих перьев, выложенная мягким пушком, переливается на солнце, напоминая драгоценные камни.

Избиение окончилось, убийцы — так назвать их не будет преувеличением — нарушили молчание. Двое французов могли теперь вдоволь любоваться и восхищаться райскими птичками, к великому удивлению дикарей, обращавших такое же внимание на красоту bourong raja, какое обращают наши крестьяне на серенького воробья.

— Бедное маленькое Божье создание, — шептал растроганный Пьер, осторожно приподнимая одного из «мелких изумрудов», на кончике клюва которого виднелась засохшая капля крови. — Какое все нежное, блестящее и яркое, как золотой луч солнца, и вас-то, таких красавцев, эти чернокожие так безжалостно мучают и, не добив, сдирают с вас, полуживых, шкурку… И для чего это нужно, хотел бы я знать?

— А для того, чтобы украсить шляпки хорошеньких и не очень хорошеньких женщин, которые, недовольные собственной красотой, занимают ее у бедных маленьких птичек.

— Ну так если будет когда-нибудь на Божьем свете такая особа, которая будет называться мадам Пьер де Галь, и если ее сожитель, здесь присутствующий, будет даже миллионером, мадам Пьер де Галь пойдет скорее с непокрытой головой, чем позволит себе из пустого, глупого кокетства поощрить такое варварство. Честное слово в том порукой!

— Ты совершенно прав, боцман, меня тоже возмущает эта жестокость по отношению к прелестным созданиям. Вглядись, как все в них гармонично, как красиво, в тон подобраны яркие цвета; ничто не фальшивит, ничто не бьет в глаза, несмотря на поразительную яркость красок. А маленькое тельце, как оно грациозно!

— И я это вижу. Громадный ара, водящийся в Гвиане и Бразилии, тоже украшен огненным щитом, как птички солнца, и цвет перьев у него прекрасен, а попугай все-таки смешон.

— Браво! И знаешь почему? Причина очень простая: райская птичка носит свой туалет, как парижанка, а американский попугай одет в те же цвета, но безвкусно подобранные, как англичанка.

Папуасы были заняты выделкой шкурок райских птичек, чтобы предохранить их от гниения и сделать дорогим предметом торговли. Операция эта совсем простая и выполняется дикарями с большим искусством. Отрезав лапки и крылышки и вычистив внутренности, они надевают кожу на палку, предварительно пропитав ее специальным ароматическим составом, и затем просушивают. В таком виде райские птички отправляются в Европу.

Через час от целой груды птичек остались лишь небольшие узкие шкурки и куча окровавленного мяса, сложенного на широкий лист.

— А с этим что ты будешь делать? — спросил Фрике Узинака, указывая на птичье мясо.

— Съем его, — отвечал храбрый воин. — Bourong raja — блюдо, превосходное в любое время года, а в эту пору особенно. Сейчас они питаются мускатным орехом, который, действуя на них опьяняюще, придает мясу чрезвычайно приятный аромат… Впрочем, ты сам увидишь!

— Покорно благодарю, — живо воскликнул Фрике. — Я не чувствую никакого аппетита. Я довольствуюсь куском саго, и мне будет казаться, что я сижу за столом самого римского императора.

ГЛАВА XI

Осажденные в воздушном доме. — Пираты. — Воспоминание о марафонском воине. — Любопытный способ постройки. — Голод. — Съедят их или нет? — Что было на кончике лианы, прицепленной к стреле с желтыми перьями? — Двадцать пять килограммов свежего мяса. — Кому приписать это доброе дело? — Благодарность обездоленных. — Опять кароны-людоеды. — Главный талисман папуасов. — Ночная птица после солнечной.

— Ну, матрос, что ты об этом скажешь?

— Что мне бы очень хотелось уйти.

— Я тоже не прочь.

— Решительно, на нас все неприятности.

— Беда за бедой!

— В конце концов это становится несносным. Там, на борту «Лао-цзы», мы были заперты и обречены на голод, здесь мы окружены и, того гляди, будем съедены…

— Осаждены на высоте сорока пяти футов, на каком-то решетчатом люке в двести квадратных метров…

— И притом нечего есть!..

— А что поделывает неприятель?

— Да по-прежнему прячется, норовя пустить в нас одну из своих иголок с красными перьями.

Несмотря на темноту, Фрике тихонько подвинулся к самому краю воздушной площадки, жадно вглядываясь в темноту.

— Осторожней, матрос! Решетка широкая, а сетки внизу нет.

— Я не боюсь! Для меня это дело привычное.

— Ничего нового, да?

— Ничего. Под деревьями темно, как в колодце. Луны недостаточно, чтобы осветить всю чащу.

— А кстати, чем занимаются наши друзья-папуасы? Их что-то не слышно.

— Тем же, чем и мы: подтянули животы. Они на другом конце хижины, сидят на корточках вокруг огня, заслоненного листьями саговых пальм.

— Нет, это долго продолжаться не может, и если мы не попробуем выбраться, то придется съесть друг друга.

— А все оттого, что райские птицы завели нас так чертовски далеко.

— Да. Мы готовили их для небольшой трапезы. Что делать? Приходится покориться.

— Как жаль, что у нас не осталось дюжин двух или трех этих маленьких птичек. Теперь они были бы кстати.

— И хоть бы сотню-другую килограммов саго! Недостаток воды хоть и чувствовался бы, но ничего, можно было бы подождать.

— А при голодовке роковая развязка неизбежна.

— Ты видел, с какой отвратительной жадностью смотрели папуасы на нашего бедного Виктора?

— Тсс!.. Пусть мальчик ничего не подозревает. Но я не советовал бы им дотрагиваться до него, а не то придется отведать несколько унций свинца. У меня, к счастью, цел еще револьвер американца. Первого, кто осмелится прикоснуться к мальчугану…

— Пьер!

— Я здесь…

— Я попробую заснуть, а ты поглядывай. Нашим союзникам я доверяю так же мало, как и осаждающим. Когда твое дежурство закончится, я тебя сменю.

И Фрике, который, как и его товарищи, уже три дня успокаивал голод листьями, растянулся на рогоже.

Что же произошло с того момента, как папуасы, окончив охоту и обработав шкурки райских птиц, готовились приняться за завтрак?

А вот что.

Жаркое уже поспевало, охотники сидели на корточках — любимая их поза, даже тогда, когда есть на чем сидеть. Шла веселая беседа. Черные лица расплывались в широкую улыбку: охотники мечтали о стеклянных бусах, о топорах с разукрашенными рукоятками и особенно о многочисленных бутылках с огненной водой, которые они рассчитывали получить от малайских торговцев в обмен на шкурки райских птиц. Ни дать ни взять, как в басне «Разбитый кувшин».

Вдруг в лесу послышался шум как будто от быстрого бега. Все мигом вооружились. Шум усилился. Можно было подумать, что это бежит зверь, настигаемый охотниками. Из чащи появился человек, в котором Узинак признал своего. Несчастный едва дышал и был весь взмылен. Стараясь унять кровь, лившуюся из раны на груди, он с трудом прохрипел упавшим голосом:

— Гуни!.. Гуни!.. — так папуасы называли пиратов.

В ту же минуту он свалился с ног, как воин-марафонец. Только, увы, весть была не о победе.

Упоминание о гуни напугало охотников. Если пираты напали на деревню, то невозможно вернуться на берег. Нужно бежать подальше в лес и спрятать в безопасное место богатую добычу, доставшуюся утром.

Два человека быстро подняли и понесли раненого: один за руки, другой за ноги. Третий схватил кушанье, и вся толпа, включая европейцев и китайца, ушла подальше от врага. Через полчаса быстрой ходьбы они оказались на прогалине. У опушки стоял большой покинутый дом. Беглецы взобрались на него с ловкостью обезьян, едва успев на ходу запастись несколькими кокосами и бананами. Этого было очень мало, но времени не было, враги были близко. Однако охотники успели укрыться от преследователей. Теперь им страшны были только голод и жажда.

Раньше мы уже описывали болотные дома, выстроенные на сваях, которые, будучи отделены от земли и от воды, совершенно недоступны. Не менее любопытны и жилища, выстроенные на твердой земле: в случае нужды они тоже могут служить настоящими крепостями.

Смелость и легкость этих построек невероятны. Глядя, как они лепятся на высоте от четырнадцати до шестнадцати футов, невольно спрашиваешь себя: как это их не унесет ветром? Тяжелые, прочные сваи заменяются здесь длинными и тонкими жердями, искусно перекрещенными между собой и связанными в местах соединений лианами так, чтобы взаимно поддерживать друг друга. Представление об этих сооружениях могут дать американские железнодорожные мосты, построенные из дерева. Чтобы придать зданию прочность, на высоте десяти метров от земли устраивается из жилок саговых листьев пол, который плотно связывает между собой все жерди. Настоящий же пол находится на пять или шесть метров выше первого. Снаружи он образует широкую платформу, висящую над сваями, в центре этой платформы возвышается хижина.

Смелость и легкость этих построек невероятны.

Вход в это жилище, напоминающее гнездо хищников, крайне примитивен и не каждому доступен. С большой площадки, почти напротив двери, спускаются штук шесть жердей, очень тонких и гладких, образующих угол в шестьдесят пять градусов и в шести метрах от земли упирающихся в другую площадку, на которую нужно взобраться тоже по жердям, но уже вертикальным. Таким образом, по «лестнице» папуасов приходится взбираться, как на мачту. Это для папуасов — как взрослых, так и малолетних — не более как игра. Впрочем, оно и неудивительно. Разве не то же самое видим мы в Ландах, где четырехлетние дети так ловко умеют бегать на огромных ходулях, или в аргентинских пампасах, где маленькие гаучосы отличаются таким же искусством? Все дело в привычке.

Как бы то ни было, в воздушное жилище можно проникнуть только таким путем и только с одной стороны. Если бы неприятель вздумал штурмовать жилище, взбираясь по опорным столбам, то он уперся бы головой в пол, со всех сторон выступающий над фундаментом.

Нам возразят, что осаждающие могут поджечь постройку. Но дело в том, что папуасы воюют только для того, чтобы съесть своих врагов или отрезать им головы. Обугленные тела побежденных не годятся ни для пира, ни для украшения жилища.

Срубить столбы? Но и у осажденных есть оружие, которым они могут наносить урон осаждающим, если те подойдут слишком близко.

Пираты, о приближении которых сообщил раненый, сочли свайный дом достаточно защищенным и не решились приблизиться к нему. Но они, и не без основания, предположили, что владельцы дома на болоте могут быть хорошей добычей, и пустились по следу охотников.

Вот каким образом очутились европейцы и папуасы в критическом положении на высоте пятнадцати футов от поверхности земли.

От голода Фрике проснулся намного раньше, чем кончилось дежурство Пьера. «Кто спит, тот обедает», — говорится в пословице. Но без обеда сон некрепок, и после сна голод опять дает о себе знать. Фрике потянулся, зевнул и задумался.

Сухой и довольно сильный удар с той стороны пола вывел его из задумчивости.

— А! — пробормотал он. — Наши осаждающие хотят что-то предпринять. Посмотрим.

На всякий случай он нащупал свой револьвер и убедился, что оружие находится в прекрасном состоянии. Предосторожность оказалась, впрочем, ненужной, потому что стук не повторился. После этого парижанин промечтал еще около часу, поглядывая на звезды, пока не заалел край небосвода.

В это же время проснулся и Пьер — по старой привычке моряка просыпаться перед утренней сменой.

— А, ты не спишь? — спросил он. — Что новенького?

— Увы, ничего, все по-прежнему.

Моряк бросил быстрый взгляд на землю и вскрикнул от удивления:

— Ничего! Так это, по-твоему, ничего? Что это значит? — продолжал он, подойдя к самому краю площадки. — Черт возьми, очень странно!

И было чему удивляться.

На земле грудой лежали четыре или пять убитых четвероногих, шкурка которых была запачкана свежей кровью; только дружеская рука могла положить их так близко от осажденных. Туши были связаны лианой с продетой через нее палкой. Палка торчала кверху, поддерживаемая неизвестно чем, и конец ее был недалеко от платформы. Стоило только протянуть руку, чтобы поднять этот запас свежего мяса.

— Да будут благословенны те, кто прислал нам целую корзину дичи, посочувствовав нашей горькой участи! — с комическим пафосом воскликнул Фрике.

Парижанин прилег на платформу, стараясь разглядеть, чем поддерживается эта палочка-выручалочка. Оказалось, что длинная и крепкая стрела глубоко воткнута костяным острием в саговое дерево, а в другой конец ее, украшенный желтыми перьями, упирается палка.

Молодой человек вспомнил про странный стук, который он слышал ночью, не подозревая, что это втыкали стрелу в пол воздушного жилища. Он протянул руку, чтобы поднять наверх неожиданно появившиеся припасы, как вдруг над его ухом прожужжала стрела, пущенная из леса, и вонзилась в стену над самой головой.

Пьер де Галь немедленно ответил выстрелом из ружья.

— А если тебе этого мало, поганый негритос, то у нас есть еще порох и пули, — проворчал он. — Это называется прикрывать движение.

Попытка Фрике, поддержанная стрельбой Пьера, удалась вполне; глазам изумленных папуасов явились пять великолепных поссумов, называемых туземцами «куку».[20]

— Вот нам и есть чем перекусить, — сказал Фрике, обращаясь к Узинаку. — Это нам прислали в подарок неизвестные друзья. Велите поскорее приготовить этих животных, а то у нас в лагере все проголодались.

Узинаку на этот раз даже переводчик не понадобился: он сразу все понял, и папуасы мигом набросились на мясо, разорвали его на куски и принялись есть в сыром виде. Парижанин едва успел спасти одного «куку» для себя и своих спутников.

— Любопытный зверек, — говорил Пьер, пока Фрике торопливо сдирал пушистую шкурку, покрытую темноватыми крапинками.

— Ты видишь только его хвост и круглую, как у кошки, голову с большими испуганными глазами. А взгляни-ка на огромную сумку его живота, в которую он прячет своих детенышей.

— Знаю, я уже слыхал об этом. Не видав ни разу вблизи этого зверька с портфелем, я рад познакомиться с ним теперь покороче. Он весит, по крайней мере, три килограмма. У нас теперь есть чем закусить. Надо поскорее его зажарить, а то наши приятели съедят свою долю и начнут мечтать о нашей.

Вопреки обыкновению, Фрике оставался задумчивым, разрезая на куски мясо двуутробки.

— Что же ты молчишь? — приставал к нему моряк.

— Я думаю. Сейчас мы подкрепимся, а что дальше? Положение наше не изменилось, и я не думаю, что наши неизвестные друзья будут в состоянии продолжать поставку.

— Так-то оно так, но что же делать?.. А кстати, как ты думаешь, кому мы обязаны этим угощением?

— Взгляни на стрелу. Ты видел, чтобы папуасы употребляли стрелы с костяным острием и с желтыми перьями на конце?

— Нет, такие стрелы были у людоедов, которым мы недавно оказали услугу.

— Людоеды-кароны, не так ли? Я тоже так думаю, я узнаю их стрелы.

— Так, так. Бедные! На них здесь смотрят, как у нас в Бретани на волков, а у некоторых из них, оказывается, есть благородное сердце по соседству с желудком, способным переваривать человеческое мясо. Нельзя не признать, что хотя мы и наталкивались здесь на дурных людей, но встречали и хороших.

— Да, и я спрашиваю себя: где бы мы были, если бы не познакомились с Виктором и с этими несчастными, так вовремя отблагодарившими нас? Оказывается, добрые чувства чаще можно встретить у людей, обездоленных судьбой!

Когда настала ночь, послышался такой же короткий стук, как и накануне. Фрике и Пьер догадались, что это опять прилетела стрела.

Послышался жалобный крик и какое-то странное трепетание. Дождавшись утра, два друга поспешили узнать, что это. Заглянув под платформу, они вскрикнули от разочарования.

На конце гибкой палки, приколотой, как и накануне, к стреле, была привязана черная птица величиной с голубя. Она жалобно лишала и билась, точно жук, привязанный к нитке злым ребенком.

— Если это все, что нам посылается, то мы сегодня не объедимся, — сказал Пьер с комической покорностью.

— Это что-то означает, — сказал Фрике. — Быть может, Узинак отгадает эту загадку.

— По-видимому, у тебя в руках какая-нибудь местная святыня.

Сказав это, он потащил к себе палку, которая гнулась из стороны в сторону под трепетавшей на ней птицей.

— Берегись, матрос, вспомни про стрелы. Подожди, я заряжу ружье.

Предосторожность была излишней. Осаждающие не думали возобновлять вчерашнюю попытку, и Фрике спокойно завершил операцию.

О чудо! Как только молодой человек завладел птицей, которая оказалась не кем иным, как черным, словно ворон, какаду, папуасы Узинака и сам он точно сошли с ума. Они начали прыгать, махать руками рвать на себе волосы и, наконец, бросились к ногам парижанина словно умоляя о чем-то.

Какаду продолжат пищать, широко раскрывая огромный клюв, в глубине которого виднелся толстый цилиндрический язык.

— По-видимому, у тебя в руках какая-нибудь местная святыня, — сказа! Пьер.

Предположение было верно. Поклоны и приветствия дикарей становились все шумнее. Наконец Узинак первый схватился за жерди, соединявшие хижину с землей, и храбро спустился на землю в сопровождении своих воинов.

Затем он сделал парижанину знак, чтобы тот тоже спустился, не выпуская птицу из рук. Фрике не заставил себя просить дважды и, пропустив вперед Виктора и Пьера, спустился последним, точно капитан, покидающий свой корабль.

Связанный попугай, сидя на дуле ружья, которое нес за плечом Фрике, вел себя как ручной. Папуасы окружили их, точно почетным караулом, и углубились в лес, не заботясь более о врагах.

На вопрос Фрике Узинак, опуская глаза, словно был не в силах смотреть на птицу, отвечал:

— Они ушли. Они не смеют нападать на тех, кому покровительствует Птица ночи.

ГЛАВА XII

Опять кораблекрушение. — Жители каменного леса. — Письмо Фрике. — Ужасная буря. — Огни каннибалов Кораллового моря. — Что означали крики «Ко-о-о!.. Мо-о-о!.. Хо-о-о!.. Хе-е-е!» — Табу. — Благотворное влияние протокола, составленного весьма кстати одним жандармом по случаю каннибализма. — После трехлетней отлучки. — Совершенно голые туземцы в костюме французских жандармов. — Канонизованный Пандор. — Остров Буби и «Postal office». — Убежище для потерпевших крушение.

Прошел месяц с того дня, как наши французы и их товарищи-дикари выбрались при таких удивительных обстоятельствах из отчаянного положения. Судя по тем странным и страшным событиям, героями которых они были со времени отъезда из Макао, надо думать, что у них и на этот раз не было недостатка в приключениях.

В данный момент, однако, злая фея, преследовавшая их своей неумолимой злобой, строившая им всевозможные козни, из которых они выходили только благодаря своему мужеству, силе и смелости, как будто потеряла их из виду. Или, может быть, судьба устала их преследовать? Или беда, действительно, отдыхает, как шутя выражается Фрике?

А так как все на свете относительно, то, быть может, теперешнее положение наших героев и вправду можно назвать неожиданным счастьем по сравнению с прежними их бедствиями.

Папуасы исчезли. Фрике, Пьер де Галь и молодой Виктор находятся на островке, затерявшемся в океане. Кругом бушуют волны и разбиваются о непроходимую путаницу камней, острых выступов, подводных утесов, отмелей и рифов, окутанных белыми клочьями пены. Поблизости от этого места в изобилии виднеются барьерные рифы и атоллы с неизбежными уборами из пальм, и море вокруг, насколько видит глаз, усеяно коралловыми островами и островками. Бурное течение с громким рокотом стремится сквозь этот лабиринт, воздвигнутый бесконечно малыми существами, и океан, негодуя на цепи, налагаемые на него работой ничтожных атомов, с бессильной яростью кидается на груды камней.

Тысячи морских птиц летают шумными стаями, то описывая в воздухе большие круги, то вдруг быстро опускаясь в самую середину волн и выхватывая оттуда лакомую рыбку. Солнце играет на белых ветках умерших кораллов, и его косые лучи оживляют растениевидных животных, которыми усеян подводный цветник. Литофилы, мягко движущие бесчисленными щупальцами; астреи, усеянные звездами; флюстры, утопающие в мягком, почти неосязаемом кружеве; тизифоны с прелестной перламутровой чашечкой на тоненькой ножке; дендрофилы, почки которых напоминают осиновые; огромные и светящиеся горгоны, отливающие всевозможными оттенками — фиолетовым, красным, зеленым, оранжевым; мадрепоры, нептуновы колесницы, меандрины с длинными щупальцами; миллепоры и так называемые лосиные рога всевозможных изящных форм; пурпуровые актинии, испускающие едкий сок; молуккские изиды, употребляемые туземцами как лекарство от всех болезней; трубчатники, называемые также морскими органами, потому что их трубки расположены симметричными рядами, точно трубы у органа; далее пантакрины, голотурии, астерофоны и прочие — одним словом, все самые лучшие образцы полипов и иглокожих распускаются там под горячими ласковыми лучами тропического светила, в то время как веселые и подвижные толпы рыб играют и плещутся в теплых волнах, прозрачных, как хрусталь.

Три друга, которые уже успели досыта налюбоваться этим зрелищем, не обращают никакого внимания на блестящую выставку, перед которой замер бы в восторге даже наименее впечатлительный из натуралистов. Их небольшое убежище находится на десять или двенадцать футов выше уровня моря. Таким образом, они защищены от высоких волн, приносимых во время бури восточным ветром. Кроме того, под белым как снег верхним слоем рифа находятся пещеры, способные выдержать самый сильный прибой.

Виктор занят приготовлением завтрака. Он сидит на солнцепеке перед жаровней и кипятит на ней воду в большом медном луженом котле. Нечувствительный ни к жару солнца, ни к пламени очага, как настоящая саламандра, китайчонок встает, уходит и через минуту возвращается с тремя чашками и объемистым чайником, в который наливает немного кипятку.

Растянувшись на спине у входа в пещеру, Пьер де Галь курит свою неизменную трубку. Неподалеку от него перед крупным обломком скалы стоит на коленях Фрике и мелким почерком исписывает многочисленные листы белой бумаги, один за другим. Перо его быстро бегает по бумаге. Это настоящее стальное перо. Фрике часто приходится макать его в большую чернильницу, потому что чернила быстро высыхают. Не переставая работать, парижанин с наслаждением заправского курильщика вдыхает благовонный дым превосходной сигары.

Молодой человек прерывает свое занятие и подзывает к себе гражданина Небесной империи.

— Что, Виктор, скоро чай?

— Сейчас, Фрике, сейчас…

— А жареная говядина с луком? — спрашивает Пьер, раздувая ноздри.

— Жарится.

— А!.. Заморим, значит, червячка.

— Сейчас!..

Чай, сигары, говядина, лук!.. Откуда у наших друзей вся эта гастрономическая роскошь? Откуда у Фрике чернила, перья и бумага, ведь мы оставили его среди дикарей с попугаем на плече?

Еще одну минутку терпения — и наши читатели будут вполне удовлетворены.

Первая часть завтрака прошла в молчании. Три робинзона — мы имеем полное право назвать так людей, находящихся на необитаемом, хотя и снабженном провизией острове, — три робинзона отдали должное жаркому, и молчание было нарушено лишь после того, как Пьер, основательно подкрепившись, выпил последнюю каплю ароматной наливки, предварительно добавив в нее приличное количество превосходного рома.

— Ну, матрос, что нового в твоем корабельном журнале?

— Для тебя ровно ничего. Я окончил рассказ о приключениях, случившихся с нами с того дня, как мы простились с жителями Новой Гвинеи и до настоящего времени; мне остается только запечатать письмо и сдать на почту.

— Хорошо, что почтамт недалеко.

— Да, но скоро ли придет почта, чтобы взять письмо и заодно захватить нас? — грустно возразил молодой человек.

— Потерпи, сынок, потерпи! Бывало и хуже, а это еще ничего.

— Еще неизвестно, что будет впереди.

— Ну вот! Ты, право, сегодня какой-то мрачный. Меланхолия, что ли, на тебя напала?

— Я просто скучаю.

— А мне разве весело?

— Мне не легче от того, что тебе тоже невесело. Я понимаю, что ты скучаешь здесь, хотя мы и катаемся, как сыр в масле.

— Что мне пришло в голову: не почитаешь ли ты свой журнал? Мы скоротали бы время.

— Это было бы неплохо, но боюсь, что это покажется тебе неинтересным.

— Глупости! Ты рассказывать мастер. Я всегда удивлялся твоему умению.

Парижанин расцвел. Он улыбнулся, собрал разбросанные листы, сложил их по порядку, сел на землю и начал читать.

— «Старый дружище!

Со времени моего последнего письма с Суматры нас преследуют несчастья и…»

— Ну, зачем же несчастья? — резко перебил возмущенный таким началом Пьер де Галь. — Дела в настоящее время идут как нельзя лучше.

— Если ты будешь перебивать меня с первой же строчки, я никогда не дочитаю до конца. Ведь я рассказываю не о том, что теперь, а о том, что было два месяца назад.

— Твоя правда, — сказал сконфуженный Пьер. — Я сболтнул вздор. Впредь постараюсь держать язык за зубами. Продолжай!

Фрике продолжил:

— «…и если будет так продолжаться, то мы рискуем наткнуться на приключения еще более удивительные, чем те, которые я сейчас опишу. Судите сами. Как вам известно, мы поплыли из Суматры в Макао за китайскими кули для нашей колонии. Мне помнится, я писал вам об этом в Париж перед самым отъездом. Дела шли великолепно, как вдруг жулик-американец, капитан корабля, перевозившего кули, позавидовал нашему приобретению. С полнейшей бесцеремонностью засадил он нас недолго думая в трюм, чтобы голодом вынудить нас отказаться от рабочих в его пользу. Отсюда вижу, как вы дергаете себя за усы и грозно ворчите, поглядывая на свою саблю: „Эх, если бы я был там!“ Все равно было бы то же самое, мой старый друг. Вас точно так же связали бы, как и нас, и ваш авторитет полетел бы к черту. Но все это ничего. Не буду распространяться о кораблекрушении, когда мы чуть не утонули, будучи заперты в трюме. Спасшись чудом, мы высадились на остров, населенный каннибалами, и все триста наших китайцев были съедены, чему мы, при всем желании, не смогли помешать. Нам удалось уйти из этого проклятого места в отнятой у туземцев-людоедов пироге и прибыть в Новую Гвинею. Этот остров вам известен; жители его такие же любители человеческого мяса, как и ваши старые враги, канаки Новой Каледонии. Опять та же история. Ни одной души человеческой — большинство людоеды. Кое-как, однако, мы выбрались целы и невредимы из этой вынужденной экспедиции, пожив в домах, построенных на сваях среди воды, поев саго, поохотившись на райских птиц и сохранив жизнь двум дикарям, которые чуть-чуть не были обезглавлены. После того мы распрощались с Узинаком, честным папуасом, подружившимся с нами, и направились в Торресов пролив. Мы плыли в туземной пироге. Провизии было запасено вдоволь на троих. (Да, я и забыл тебе сказать, что дорогой мы прихватили с собой китайчонка, который чуть не был съеден каннибалами.) Четыре дня плыли благополучно. На пятый появились признаки бури. Мы были в открытом море. К берегу пристать было нельзя; приходилось плыть вперед, тем более что ветер относил нас от земли. Пьер убрал мачту, а парус из саговых волокон мы приспособили вместо крыши для пироги, сделав в нем три отверстия, чтобы можно было высунуться до пояса. Приготовившись так, мы стали ждать урагана. Ждать пришлось недолго. Ветер, начавший крепчать за полчаса перед тем, перешел в бурю. Небо почернело, как сажа. Наша скорлупка, подхваченная, словно смерчем, понеслась с быстротой курьерского поезда. Загремел гром, засверкали со всех сторон молнии, — словом, нас оглушило и ослепило, точно мы находились под выстрелами стотонной пушки. В смысле легкости пирога вела себя отменно. Она плавала, как пробка, и не зачерпнула ни капли воды благодаря тому, что мы постарались прикрыться парусом, который был непромокаем, как брезент. Нельзя было понять, куда несет нас шквал. Невозможно даже обменяться хотя бы парой слов. Ветра мы не особенно боялись, но зато опасались натолкнуться на риф. Чудо, что этого не случилось.

Небо почернело, как сажа.

Буря длилась два дня без перерыва. По временам пирогу так швыряло и подбрасывало на волнах, что, будь вы с нами, ваш желудок, который так восприимчив к морской болезни, успел бы, наверное, вывернуться наизнанку, как перчатка, раз пятьдесят за час. Нечего и говорить, что мы были совершенно разбиты и едва дышали. Однако всему бывает конец, даже страданию. Черный занавес, закрывавший небо, прорвался в нескольких местах. Молнии стали реже, гром глуше, и ветер немного стих. Появилось несколько звезд. Где, черт возьми, могли мы быть? Пройденное пространство должно было быть громадно, и мы не сразу могли ориентироваться. Между двумя порывами ветра мне послышался голос Пьера: „Матрос! Впереди огонь!“ Я вытаращил глаза, но ничего не мог разглядеть, так как в это время пирогу бросило вниз Когда она поднялась, я снова открыл глаза, распухшие от постоянного контакта с соленой водой, и увидел не один, а целых десять огней, блестевших красноватыми точками на горизонте… „Черт возьми, — сказал я себе, — берег близко, и нас несет вперед и ветром, и течением“. Что греха таить, я почувствовал в эту минуту, что волосы у меня становятся дыбом, а сердце так и колотится. Я обернулся к Пьеру, который сидел сзади меня. Мне бросился в глаза его темный силуэт, и я расслышал тяжелое дыхание, как будто от усиленной работы мускулов. „Что это ты делаешь?“ — закричал я ему. „Хочу повернуть руль“. Напрасный труд. Раздался треск; весло сломалось пополам. Мы оказались полностью во власти стихии. Катастрофа была неизбежна. Я уже слышал знакомый плеск волны, разбивающейся о берег. Я успел только протянуть руку Пьеру, который крепко сжал ее. Затем мы были подхвачены огромной волной. С минуту мы стояли неподвижно на ее гребне, похожем на свод подломившейся арки, внизу была бездна. Потом я почувствовал, что пирога отделяется от воды. Равновесие было потеряно. Я почувствовал, что падаю. Что-то толкнуло меня с неслыханной силой, и этот толчок отозвался во всем моем существе так, что я потерял сознание. Оказывается, старый дружище, что даже человек, прошедший, как говорится, сквозь огонь и воду, сквозь медные трубы и чертовы зубы, может иногда упасть в обморок, как томная барышня, увидавшая паука. Именно так и случилось с нами. Следовало ожидать, что мы разобьемся в лепешку. Но наша звезда еще не закатилась. Буря, так грубо швырнувшая нас на берег, заранее приготовила нам ложе из водорослей, вырванных со дна океана. Мы свалились на это мягкое ложе, и сила удара была до некоторой степени смягчена. Долго ли я был в беспамятстве, не могу сказать, но, видимо, довольно долго, потому что проснулся с восходом солнца и сам удивился, что остался жив. В руке у меня еще был ножик, который я машинально достал в последнюю минуту, чтобы разрезать парус. Поэтому теперь я был совершенно свободен от всяких пут. Разумеется, прежде всего, я занялся своими товарищами. Позади меня послышалось ужаснейшее чихание. Я обернулся и увидел чьи-то ноги, торчавшие из кучи водорослей. Обшарить эту кучу было делом одной минуты. Чихание возобновилось, и такое громогласное, что здоровое состояние соответствующих органов не подлежало ни малейшему сомнению. Ноги задвигались, задергались, и я увидел Пьера с ошалевшим лицом и бородой в тине, как у морского царя. „Матрос! Сынок! — сказал он мне с чувством. — Это ты! Аварии никакой, а?“ — „Я весь разбит, но цел“. — „А как наш мальчуган?“ — спросил он с тревогой. „В самом деле: где Виктор?“ И тут мы услышали где-то рядом: „Ко-о-о!.. Мо-о-о!.. Хо-о-о!.. Хе-е-е!“ Ах, эти крики!.. Я узнал их. Вы, я думаю, их помните. Это у австралийцев сигнал собираться. Мы опять попали к людоедам. Странная, право, моя судьба: вечно попадать к каннибалам. Где только ни варится человеческое мясо — я уж тут как тут, в двух вершках от кастрюли. Право, это скучно, и мне хочется чего-нибудь другого… Защищаться не было возможности: наше оружие пошло ко дну вместе с припасами. Но, с другой стороны, неужели следовало склонить шею, как баранам? Ни за что! Приходилось попробовать бокс… К счастью, в эту минуту наш китайчонок выбрался из кучи водорослей, такой же невредимый, как и мы. Крики усилились. Народу было, очевидно, много, и глотки были здоровые. Место, где мы стояли, совсем не годилось для обороны. Мы решили добежать до каменного дерева, ствол которого мог избавить нас от неприятности быть съеденными. Сказано — сделано. И вот мы стоим вокруг дерева спиной к нему. И вовремя. Австралийцы подходят; передовой отряд состоит человек из двенадцати. Они увидели нас. Мы уже хотим предупредить нападение и ударить первыми, как вдруг — о чудо! — один из них, самый рослый и, видимо, старший, останавливается, увидев нас, бросает на землю копье и бумеранг, протягивает вперед руки и начинает петь… Опасаясь предательства, мы продолжаем держать оборону, но это явно лишнее. Остальные туземцы также бросают оружие на землю, протягивают руки и в ногу с предводителем подходят к нам, распевая и приплясывая… Разумеется, мы — в удивлении и восторге. Но мы еще больше удивлены, когда явственно различаем в их крике три слога, произносимые с особенным восхищением: „Ба-ба-тон!.. О!.. О!.. Ба-ба-тон?.. Табу!.. Табу!“ При слове „табу“ все падают перед нами, как перед идолами, и приближаются к нам уже ползком, на коленях. Пьер щиплет себя до крови, чтобы убедиться, не сон ли это, а я всеми силами стараюсь удержаться от хохота, который может скомпрометировать нашу мнимую божественность. Приблизившись, вождь быстро встает на ноги, душит меня в объятиях, трется носом о мой нос, потом опять обнимает и опять трется носом, чуть не сдирая с меня кожу. Пьер и Виктор, обласканные, полузадушенные, в той же мере подвергаются этой австралийской учтивости. Снова начинаются крики: „Бабатон!.. Табу!“ Я начинаю припоминать и, взглянув на татуировку дикарей, разражаюсь самым непочтительным смехом. Татуировка — я не шучу — делает честь изобретательности художников. Я опишу тебе татуировку вождя. Ноги черные, как эбонит, напоминают ботфорты. Бедра выкрашены аквамариновой краской так, что кажется, будто на них надеты панталоны заправленные в сапоги. Спина, грудь и прочее покрыто татуировкой того же цвета. Это — китель, у которого есть и пуговицы, и выпушки, и даже ленточка Почетного легиона, обозначенная красным на левой стороне! Черная полоса вокруг поясницы означает пояс, к которому желтыми штрихами пририсован эфес кавалерийской сабли. Что касается лица, так это просто чудо: белокурые усы, закрученные чуть не до ушей, и маленькая бородка, видимо, призваны изобразить одно хорошо знакомое нам лицо, ибо слегка малиновый оттенок носа мог быть внушен только вашим носом, старый дружище, не в обиду будь вам сказано. Одним словом, таково было совершенство татуировки, что наши австралийцы, голые, как черви, были словно одеты ни больше ни меньше как в полную парадную форму колониальной французской жандармерии, то есть в вашу, дорогой Барбантон. „Ба-ба-тон!.. Табу!.. Это ты, могучий, священный, святой Барбантон!“ Я окончательно понимаю все. Судьба вторично забросила меня на австралийский берег, недалеко от того места, где я едва не был убит вместе с господином Андре, доктором Ламперрьером и матросом Бернаром. В этом самом месте, потерпев крушение, как и мы, грешные, вы явились нам спасительным божеством. Я живо помню, как вы разбросали ударом сапога уголья, готовые нас изжарить, вынули саблю и поломали все планы каннибалов. Как потом вы один напали на все скопище, рассеяли его, упали на землю, зацепившись за какой-то корень, и стали табу. Это было справедливо, потому что в блестящем мундире вы имели очень важный вид. Одним словом, мы, жалкие оборванцы, были бы непременно съедены, если бы не вы… Островитяне остались до такой степени верны воспоминаниям о вас, что после нашего отъезда из Кардуэлла вы стали одним из важнейших австралийских святых. Вожди дикарей присвоили себе вашу внешность, а ваш мундир запечатлелся на их коже, как ваше имя в их сердцах. Вы запали им в души и оставили неизгладимый след снаружи. Между нами, я думаю, что ваша канонизация в тех местах вызовет со временем — так, через несколько сотен лет — особенно кропотливые исследования со стороны филологов, которые пожелают изучить происхождение этого культа… Как бы то ни было, но для нас было большим счастьем, что ваше табу оказалось через три года таким же действенным, как и в первый день. В самом деле, австралийцы, живущие в этом поясе, вместо того чтобы съедать потерпевших крушение, стали с тех пор оказывать им всяческое гостеприимство. Будьте уверены: все это — ваше влияние… Наши милые дикари снабдили нас абсолютно всем необходимым и устроили для нас несколько праздников. В вашу честь были принесены жертвы, и мы принимали участие во всех церемониях, крича во всю глотку вместе с дикарями: „Барбантон табу!“… Эта песня сделалась национальным гимном у хиоатокка — таково имя племени ваших обожателей. Благодаря их любезности мы получили возможность добраться до острова, на котором пребываем и по сей день. Наша новая резиденция находится на пути из Австралии на север, и корабли, идущие через Торресов пролив, обязательно заглядывают сюда, так что у нас есть надежда вернуться со временем домой. Островок называется Буби-Айленд. Мы на нем, как сыр в масле, хотя он и необитаем, а может быть, именно поэтому. Британское адмиралтейство поместило тут всевозможные припасы для потерпевших крушение, без различия национальностей, и даже почтовый ящик. Высокая мачта с развевающимся английским флагом еще издали указывает плывущим на существование этого кораллового острова, спасшего жизнь многим несчастным. К мачте приставлена бочка, обтянутая просмоленным полотном, на котором крупными буквами написано: „Postal office“. Эта-то бочка и есть почтовый ящик. В ней находится бумага, перья, чернила и мешок для писем. Кроме того, в ней чай, соль, сахар, сигары, огниво, табак. Рядом — просторная пещера со всевозможными припасами: сухарями, ветчиной, солониной, сушеной рыбой, свиным салом, ромом и пресной водой.

На видном месте внутри пещеры положена толстая книга с надписью: „Реестровая книга при Убежище для потерпевших крушение“. На заглавном листе красуется написанное на нескольких языках обращение такого содержания: „Мореплавателей всех наций просят вписывать сюда все сообщения и замечания относительно изменений, наступивших во внешнем виде Торресова пролива. Покорнейшая просьба к капитанам кораблей оказывать, по мере возможности, поддержку Убежищу“.

Таким образом, всякий идущий мимо корабль считает своим долгом причалить к острову. Он забирает письма, пополняет использованные или испорченные припасы, и на нем же уезжают жертвы морских катастроф. Случается это сплошь да рядом, о чем красноречиво свидетельствует реестровая книга. Наконец в некоторых местах на островке посажены лук, тыква и картофель. В закрытой пещере, около водоема с водой для питья, есть целый склад одежды. Места, где находятся водоем и пещера, обозначены на плане, хранящемся в бочонке…

Из всего мною сказанного вы видите, мой милый товарищ, что трудно придумать лучшую обстановку для потерпевших кораблекрушение. Мы нагуливаем здесь жир в ожидании корабля, который отвезет нас в цивилизованную страну. А до тех пор потрудитесь засвидетельствовать супруге мое полное уважение и примите уверение в моей искренней преданности вам.

Франсуа Гюйон, по прозвищу Фрике

P.S. Пьер де Галь заочно жмет вашу руку.

Буби-Айленд, под 10º36’30'' южной широты и 141º35'6'' восточной долготы».

На адресе значилось:

«Господину П. Барбантону, улица Лафайет, Париж».

ГЛАВА XIII

Что было в почтовом ящике. — Два письма. — Адрес на одном из них. — Удивление Фрике. — Парус. — Гомандская шхуна «Palembang». — Великодушное гостеприимство. — Размышления капитана Фабрициуса ван Проэта о таможнях вообще и о нидерландских таможенных чиновниках в частности. — После пирата контрабандист. — Гастрономическая фантазия малайцев. — Ловля голотурий. — Трепанг как национальное блюдо на малайском архипелаге. — На пути в Тимор.

Дни тянулись за днями, и успокоившееся море было убийственно однообразно. На его сероватой поверхности, точно оазисы на песке пустыни, то здесь то там зеленели атоллы, окруженные неизбежным кольцом кокосовых пальм; но та движущаяся точка, которую только моряк может разглядеть и признать тем, чем она действительно является — кончиком корабельной мачты, — решительно не показывалась на горизонте. Желанный корабль не приходил. Понятно, что дни казались нашим злосчастным путешественникам непомерно длинными, несмотря на сравнительный достаток, царивший на острове Буби.

Хотя путь через Торресов пролив значительно сокращает расстояние между восточным берегом Австралии и большими Малайскими островами, этот маршрут гораздо опаснее. Шутка ли, в самом деле, пробраться через целую сеть островков, отмелей и рифов, которыми усеяно Коралловое море и где вдобавок течение так бурно, что это место справедливо считается одним из самых опасных на земном шаре. Невозможно ни обозначить с точностью все рифы, торчащие из воды в этом проливе длиною сто шестьдесят километров, ни провести точной береговой линии: и берега, и рифы постоянно меняют свои очертания. Поэтому корабли здесь чрезвычайно редки, несмотря на всю смелость английских мореплавателей, у которых есть то преимущество перед американскими, что они умеют быть осторожными, когда нужно.

Из этого, однако, не следует, что Буби-Айленд посещают только какие-нибудь заблудившиеся корабли или что моряки Соединенного Королевства плавают из Австралии на север только обходной дорогой. Вовсе нет. Парусные корабли совершают четыре раза в год служебные рейсы между Батавией и Сиднеем. Два корабля, пользуясь северо-западным муссоном, дующим с октября по апрель, отправляются из Батавии в ноябре и в марте и приходят в Сидней за двадцативосьмидневный срок. Юго-восточный муссон, дующий с апреля по октябрь, позволяет этим кораблям, отправляясь в мае и сентябре, совершить за такое же время обратный рейс из Сиднея в Батавию. Эти суда, бесстрашно входящие в Торресов пролив, всегда останавливаются у острова Буби. Кроме того, такой же переезд три раза в год осуществляют паровые суда «Fastern and Australien Mail Steam Company», поддерживая связь между этими безотрадными местами и остальным миром. Выходит, стало быть, что убежище для потерпевших кораблекрушение не так уж заброшенно, как может показаться сначала. Но в любом случае каждый, кто попадет на этот остров, должен просидеть на нем самое малое два месяца, и то еще при благоприятных обстоятельствах. Понятно, что эти шестьдесят дней могут иногда показаться чересчур длинными. Пьер и Фрике досадовали еще и потому, что они ничего не знали о периодических рейсах английских кораблей и не могли даже приблизительно рассчитать, когда наступит час их освобождения.

Парижанин сунул письмо в мешок, находившийся в бочке. До сих пор он ни разу не заглянул в него, полагая, что мешок пуст. Да и вообще Фрике был человек очень скромный. Однако, опуская письмо, он, по привычке моряка, скромный багаж которого часто подвергается нападению тараканов, встряхнул мешок, чтобы выгнать из него бесцеремонных насекомых, прожорливость которых не щадит ничего. К его удивлению, из мешка выпали два письма.

Он машинально взглянул на адреса. Почерк был твердый и угловатый, как будто английский или немецкий. На одном конверте было написано: «Господину Венсану Боскарену, Париж, улица Руссо».

— Хотелось бы мне побывать там, куда рано или поздно придет это письмо, — сказал он с оттенком грусти. — Я не завистлив, но этому письму завидую. Ну, французское послание, отправляйся вместе с моим письмом к жандарму. Что касается другого…

Взглянув на адрес второго письма, он вскрикнул от изумления:

— Гром и молния!.. Нет, уж это слишком… Надеюсь, я не во сне и не в бреду. Пьер, Пьер!..

Бретонец не слушал, уставившись на горизонт. Вдруг он бросил вверх свою шапку, забывая о знойном тропическом солнце, и начал выделывать самые забористые коленца, точно итальянец, увлеченный звуками тарантеллы.

— Слушай, боцман!.. Эй, послушай, Пьер!.. Знаешь, кому это письмо?..

— Ну тебя с твоим письмом!.. Сунь его в ящик!.. Тысяча залпов! Его нынче же вынут оттуда и увезут.

— Ты в своем уме?

— Я-то в своем, а ты смотри не помешайся от радости, мой мальчик.

— Да что случилось?

— Эх ты. Сразу видно, что ты не лазил по мачте на трехпалубном корабле. Где же тебе заметить!

— Да что заметить?

— Парус, мой мальчик, парус!

— Парус?.. Ты видишь парус?

— Слава богу, я не стану говорить наобум. Стало быть, парус, если я говорю. Вглядись хорошенько, сам увидишь.

— Да, правда, — отвечал молодой человек, на подвижном лице которого отразилось сильное волнение.

— То-то же!.. Через пять минут покажется и корабль… А! Это шхуна. Бьюсь об заклад, что голландская, с таким же круглым брюхом, как и у любителей пива, что на ней едут.

Гонимый ветром и течением корабль подвигался быстро, искусно огибая коралловые утесы. Скоро на нем был поднят флаг. Пьер сказал правду: судно было голландское. Это было заметно по развернувшемуся трехцветному флагу, с такими же цветами — белым, синим и красным, — как и французский флаг, только расположенными горизонтально.

— Неплохо, — сказал Пьер. — Я очень рад попасть на голландское судно. Голландцы — хорошие моряки и храбрые матросы; с ними можно столковаться.

Шхуна легла в дрейф в двух кабельтовых от берега: от нее проворно отделилась шлюпка и понеслась к островку. Шлюпка не успела причалить, как один из сидевших в ней обратился к нашим приятелям с вопросом на незнакомом языке.

— Черт побери, если мы понимаем эту тарабарщину… А объясниться все-таки нужно. Мы — французы. Не говорит ли кто-нибудь из вас, господа, на нашем языке?

— Я говорю, — отвечал один голландец. — Полагаю, что для вас лучше всего уехать отсюда?

— Я тоже так думаю, — в один голос ответили Пьер и Фрике.

Бретонец бросил вверх свою шапку, забывая о знойном тропическом солнце, и начал выделывать самые забористые коленца.

— А если так — на борт! Скоро начнется отлив, и нам нельзя терять времени.

Наши приятели не заставили повторять два раза это приятное приглашение. Они явились в Убежище едва ли не в костюме Адама — сборы их были непродолжительны, и через несколько минут они сидели в шлюпке.

Когда шлюпка подошла к шхуне, был спущен трап, по которому приятели взобрались с ловкостью бывалых людей. Голландские матросы приняли их на палубе с радушием, которое моряки всегда оказывают потерпевшим крушение, помня, что и им самим каждую минуту угрожает такая же участь.

Капитан велел поставить паруса по ветру, не заботясь о почтовом ящике. Эта особенность не ускользнула от Фрике и показалась ему совершенно не согласной ни с международным правом вообще, ни с инструкциями, написанными в реестровой книге Убежища, в частности.

Когда маневры были окончены, капитан пригласил пассажиров к себе в каюту и пожелал узнать, какими судьбами попали они на Буби-Айленд. Фрике кратко пересказал историю их приключений, осторожно умолчав о действиях капитана-американца, описал кораблекрушение, переезд от острова Вудларк до Новой Гвинеи и закончил рассказом о последнем пребывании у австралийцев.

Капитан, добродушный толстяк с коротко остриженными волосами и загорелым лицом, круглый, как бочка, при всей своей фанатичности не мог не выразить удивления, выслушав этот поразительный рассказ.

Закончив восклицания, он прибавил с добродушием и сердечностью моряка:

— Я вдвойне рад, что случай привел меня на Буби-Айленд. Я не хотел заезжать сюда, а просто маневрировал, когда вас заметил вахтенный. Не случись этого, сидеть бы вам до марта, покуда не пришел бы парусный корабль, идущий из Батавии в Сидней. А раз вам нужно на Суматру, то вы потеряли бы еще месяц. Я еду не прямо на Яву, но через шесть недель все-таки надеюсь быть около этого острова, как только окончу свою погрузку… а это будет скоро. До тех пор будьте на моем корабле, как дома. Вы вольны делать, что вам угодно: хотите — работайте, хотите — смотрите на нас, как мы будем работать.

— Ну уж нет, капитан, — возразил на это Пьер де Галь, — не бывать тому, чтоб я сидел на корабле, сложа руки. Позвольте мне с моим матросом разделить труды вашего экипажа, мы хорошо будем слушаться команды.

— Как хотите, друзья мои. Это ваше дело. Повторяю: вы вольны делать, что хотите. Помогайте нам, если вам этого хочется.

— Спасибо, капитан; вы славный человек.

— Теперь, капитан, — сказал Фрике, — позвольте мне задать вам один вопрос.

— Хорошо, спрашивайте.

— Почему вы не сошли на берег расписаться в книге и взять письма из почтового ящика?

Капитан рассмеялся при этом неожиданном вопросе.

— Так и быть, я, пожалуй, скажу вам, — ответил он. — Дело очень простое. Я плаваю по морю не для славы: я простой шкипер, собственник этой шхуны и волен плавать, где хочу, и брать груз, какой мне угодно! Ну-с, а нидерландские чиновники или, как это называется по-французски, таможенные досмотрщики, любят совать нос всюду, где их не спрашивают, и ужасно бесцеремонно проверяют фрахты кораблей, чтобы обложить их пошлинами, совсем, по-моему, произвольными. Если бы я взял письма, то должен был бы передать их консульским агентам, а те непременно стали бы спрашивать, куда и откуда я еду, да что везу, и так далее. И поплатился бы я за свою любезность тем, что на мой товар посыпались бы всевозможные пошлины. Нет, я предпочитаю принимать и сдавать груз знакомым людям, в знакомых местах и без всякого таможенного досмотра… Вы поняли, конечно?

— О, вполне поняли, — сказали французы со смехом, и капитан простился с ними.

— Ну, — тихо сказал Пьер своему товарищу, — наш капитан не из простаков. Впрочем, это все-таки лучше, чем ситуация при отъезде из Макао. Американец был подлый пират. Голландец — простой контрабандист. Это прогресс. Кстати, что ты мне говорил тогда о письмах? Я помню, они тебя почему-то сильно задели за живое.

— Да, и не без причины. Угадай, кому адресовано одно из писем, находящихся в мешке? Ни за что не угадаешь.

— Откуда же я могу знать?.. Нет, не догадываюсь.

— Представь, на конверте было написано: «Сеньору Бартоломео ди Монте, в Макао».

Пьер подпрыгнул на месте, точно получил пулю в грудь.

— Человеку с рапирой!.. Шоколадному дворянчику!.. Торговцу людьми!.. Соучастнику пирата!..

— Ему самому!..

— Однако!.. Какой же дьявол мог положить письмо в бочку? Стало быть, американец, улизнув на шлюпке, побывал на острове?.. Да нет, этого не может быть. Я ничего не понимаю.

— Уж не знаю, он это или кто другой. Но только случай устраивает иногда престранные вещи.

— Гром и молния!.. С этим письмом следовало сделать… знаешь что?.. Прочесть!

— Нет, зачем же!

— Как зачем? Да ведь оно от бандита к жулику?

— К жулику — это так, но от бандита ли — это еще не доказано.

— Как не доказано? Да иначе быть не может. Конечно, этот негодяй побывал здесь, как и мы. Для меня в этом нет ни тени сомнения.

— Пускай. Но я все-таки предпочел отнестись с уважением к чужому секрету.

— Вот еще!.. Деликатничать с такими мерзавцами все равно что кормить свиней апельсинами.

Тем временем шхуна «Palembang», капитан которой, менер[21] Фабрициус ван Проэт, был одновременно и арматором[22] ее, держалась в открытом море. Восемь матросов шхуны с утра до ночи были заняты ловлею голотурий, чтобы удовлетворить гастрономические запросы малайцев, которые не меньше китайцев любят полакомиться прихотливым блюдом.

Мы не станем здесь много распространяться о страсти малайцев к этому виду иглокожих. Известно, что малайцы готовы пожертвовать чем угодно, лишь бы угодить своему странному вкусу, и потому голотурии составляют в тех местах весьма важный предмет промысла, все равно как треска на Ньюфаундленде. Малаец питает к голотурии такую же нежную страсть, как англичанин — к пудингу, как немец — к кислой капусте, как эскимос — к тюленьему жиру или как итальянец — к макаронам… Голотурия — национальное блюдо не только на малайских островах, но и на берегах Камбоджи, в Китае, в Кохинхине, в Аннаме и так далее. Тысячи джонок пускаются на ловлю этих мягкотелых животных, голландские, английские и американские арматоры также не брезгуют данным промыслом, извлекая из него весьма значительные прибыли.

Что же такое голотурия? «Тип иглокожие, класс голотурии… и так далее и так далее», — ответит вам любой учебник зоологии. Постараемся дать объяснение не столь ученое, но зато более практичное.

Вообразите себе цилиндрическую, кожистую, способную сокращаться трубку длиною от пятнадцати до двадцати пяти сантиметров, наполненную водою, в которой плавает зернистое вещество. На переднем конце, напоминающем воронку, находится круглое ротовое отверстие, усаженное щупальцами, действующими наподобие присосок. Наружная поверхность тела снабжена щупальцами, приспособленными отчасти для передвижения, отчасти для хватания пищи.

Голотурия, или по-малайски «трепанг», водится в огромном количестве на утесах и на песчаных прибрежьях, где она ползает с помощью своих щупальцев. Неразборчивая в еде, она проглатывает все, что попадется. За этим занятием она проводит всю свою жизнь, этим ограничивается вся ее деятельность. Ее десять или двенадцать щупальцев беспрестанно заняты тем, что хватают мелких животных, кусочки морских растений, рыбью икру и даже песчинки и подносят их к постоянно раскрытому рту.

По странной прихоти природы, кишечный канал голотурии устроен чрезвычайно нежно и не приспособлен к такой разнообразной пище. Поэтому голотурия страдает частым расстройством желудка. Так как ей трудно бывает освободить желудок от непереваренной пищи, то она выбрасывает наружу и содержимое, и содержащее, то есть не только пищу, но и самое внутренности, все равно как мы бросаем изношенную перчатку или сапог. Эта жертва части себя нисколько, по-видимому, не беспокоит голотурию, так как она после того немедленно принимается вырабатывать новый кишечный аппарат, который через некоторое время подвергается той же участи, что и предыдущий.

Но это еще не все; голотурия дает внутри себя приют мелким ракообразным и, что еще удивительнее, мелким рыбкам из семейства фиерасфер, или карапусов. Эти рыбки видят плохо и любят темноту, как кроты. Смутно завидев ротовое отверстие голотурии, они бросаются в него, проникают в глотку, разрывая ее, потому что она слишком для них узка, и помещаются между внутренностями и внешним покровом, где и живут себе преспокойно, причем любезная хозяйка нисколько не стесняется их присутствием.

Трепанг сам по себе довольно тверд, но малайцы знают очень эффективное средство сделать его мягче. Они просто-напросто подвергают его брожению или, скорее, гниению, что должно показаться отвратительным даже завзятым любителям лимбургского сыра или рокфора. Говорят, однако, что трепанг, приправленный пряностями, перцем и прочими острыми специями, которые так любят малайцы, начинает уже нравиться многим европейцам.

Способ ловли до смешного прост. Для этого нужно только иметь хорошее зрение да запастись определенным количеством бамбуковых палок, способных соединяться концами, смотря по глубине воды. Последнюю палку снабжают заостренным крючком, с помощью которого голотурий очень ловко вытаскивают на поверхность. Для предохранения от порчи их очищают от внутренностей, кипятят несколько минут в воде и просушивают на солнце.

Эта прибыльная ловля требует много терпения и ловкости. Поэтому американские и европейские шкиперы всегда берут с собой несколько хороших гарпунщиков, опытный глаз которых умеет различать голотурию на глубине двадцати метров. К этому верному способу крупные предприниматели присоединяют другой, тоже очень действенный, но доступный только при больших средствах, так как он требует много людей и несколько шлюпок. Такие предприниматели заходят далеко в море, в места, где за голотуриями охотятся редко, и ловят свою добычу во время отлива, подбирая голотурий в бесчисленном множестве у берега. Достаточно двух или трех подобных сборов, чтобы нагрузить целый корабль.

Так действовал и капитан, шхуна которого водоизмещением двести тонн была уже почти загружена, когда он принял к себе на борт временных жителей Буби-Айленда.

Появление их на борту как будто принесло счастье: голотурий вдруг появилось такое множество, что на восьмой день шхуна, нагруженная доверху, брала уже курс на остров Тимор. Пьер, Фрике и Виктор могли теперь считать себя спасенными, так как приближались к европейским поселениям, а от этого первого этапа до Суматры было рукой подать.

ГЛАВА XIV

Мучения экзаменующегося на степень бакалавра. — Остров Тимор и его жители. — Ночные сигналы. — Нежданный гость. — Интересные разоблачения личности Фабрициуса ван Проэта. — Кто был мистер Холлидей. — У бандитов моря есть атаман. — Полотно тента. — Бегство со шхуны и захват лодки. — Прелесть возвращения в цивилизованные земли. — Странные отношения португальских таможенников к контрабандистам всех наций. — В тюрьме.

Все сочинения по географии единодушно говорят, что остров Тимор находится между Молуккским морем и Индийским океаном и простирается от 120° до 125° восточной долготы и от 8°30′ до 10°30’ южной широты. Вот и все или почти все, что можно узнать о нем из специальных источников. Любой согласится, что это очень немного, и люди, не желающие ограничиться в изучении географии одним перечислением французских провинций с Корсикою включительно, справедливо могут потребовать более подробных указаний. Но это будет с их стороны напрасным трудом, потому что одни из географов укажут, например, длину острова в пятьсот километров, тогда как другие храбро уменьшают эту цифру на пятьдесят километров. То же самое произойдет и с шириной, которая будет колебаться между ста пятью и ста двадцатью пятью километрами. О численности населения и не говорю: тут арифметическая фантазия господ географов дойдет, как говорится, до апогея. Положим, что профессор Сорбонны или какого-нибудь провинциального университета, экзаменуя кандидата на звание бакалавра, обратится к нему с вопросом:

— Потрудитесь сказать мне, сколько всего жителей на острове Тимор?

— Миллион двести тысяч, — ответит тот без запинки, радуясь, что ему удалось вдолбить эту цифру в одну из клеточек своего мозга.

Но, увы! Я отсюда вижу, как откинется назад почтенный экзаменатор и возразит, смотря по своему темпераменту, либо едко, либо насмешливо:

— Ошибаетесь, на Тиморе всего четыреста девяносто одна тысяча жителей.

Тогда экзаменующийся проклянет свою память и пошлет к черту как географов, так и невинных жителей Тимора, потому что благодаря этой разнице в семьсот тысяч он блистательно «провалился», как говаривали мы в то далекое время, когда получали дипломы, напечатанные — о ирония! — на ослиной коже.

И все-таки бакалавр будет прав, хотя его ученый инквизитор тоже не ошибется: одинаково авторитетные географы подтверждают точность как той, так и другой цифры. Дело в том, что все эти географы одинаково ошибаются, потому что нелепо претендовать на точность статистических данных по отношению к стране, почти совершенно не исследованной. Вместо того чтобы жонглировать ничего не значащими цифрами, не лучше ли честно сознаться в незнании, за которое ничуть не приходится краснеть. А почему — это мы увидим ниже.

Жители Тимора делятся на три отдельные расы, с незапамятных времен живущие вместе, но до сих пор сохраняющие полное различие между собой. Это, во-первых, коренные жители, или автохтоны, которых можно отнести к черному племени по цвету их кожи и курчавым шерстистым волосам, как у папуасов. Оттесненные малайцами в глубь острова, в непроходимые лесные дебри, они ведут дикий образ жизни, вооружены копьями да луком, кровожадны невероятно и предаются людоедству.

Вторая раса — малайцы с длинными волосами, медно-оливковым Цветом кожи, выдающимися скулами. Будучи потомками старинных завоевателей Индийского архипелага, они до сих пор сохранили основные черты характера предков: храбрость, независимый нрав и двоедушие.

Третью расу составляют китайцы, эти евреи крайнего Востока, которых всюду можно встретить, которые всюду процветают и держат в своих руках всю торговлю благодаря необыкновенной сметливости и пронырству.

Спрошу по совести у самых безнадежных фанатиков статистики: есть ли возможность обследовать эти болота, горы, леса и реки и сосчитать всех живущих там двуруких, питающихся мясом своего ближнего?

Одновременно кто определит с точностью, сколько малайцев занимается морским разбоем в водах Зондского моря и сколько китайцев занято укрывательством и использованием их добычи?

Тем не менее цивилизация уже давно наложила руку на этот богатый край. Остров Тимор принадлежит голландцам и португальцам. Они поделили его между собой и хозяйничают на нем, как кажется, недурно. Этот раздел был совершен в 1613 году. До того времени португальцы одни господствовали на морях Индокитая, но тут вынуждены были уступить голландцам богатейшие из своих владений. У них остался только остров Солор да восточная часть Тимора, которыми они владеют и по сей день.

Голландский флаг развевается над фортом Конкордия, который является цитаделью Купанга, главного города нидерландских владений на западном берегу острова. Как люди ловкие, голландцы сделали совершенно неприступной эту крепость, хорошо защищенную уже самой природой. Под защитой крепости грациозно раскинулся город Купанг, разделенный на две половины рекой, на берегах которой возвышаются красивые дома с черепичными крышами. Жителей насчитывается около пяти тысяч, а голландцы — мастера считать. Всюду царит строгая чистота, отличающая голландцев, на всем лежит отпечаток довольства, свойственный всем их колониям. В городе много церквей, банкирских контор, ресторанов; есть театр; по улицам важно расхаживают таможенные служащие, каждую минуту готовые приступить к исполнению своих священных обязанностей.

Капитан Фабрициус ван Проэт по опыту знал неподкупность этих достойных чиновников в зеленых мундирах и всегда старался держаться от них как можно подальше. И теперь его шхуна, подойдя к острову, подняла голландский флаг, но не пошла к Купангу, а взяла курс на север, обогнула мыс Якки и поплыла вдоль португальского берега. Достигнув приблизительно 123°15′, шхуна легла в дрейф в открытом море на расстоянии трех миль от берега.

Ночь была совершенно темна, что было для капитана очень кстати. Вдали в темноте мелькали смутные огоньки, означавшие обитаемое место. Это действительно был городок Дили, столица португальской колонии и несчастливый соперник Купанга. Если бы было светло и если бы «Palembang» вошел в рейд, — рейд, правду сказать, очень хороший, — то наши друзья увидали бы жалкие трущобы, похожие на самый бедный голландский поселок. Мазанки, крытые соломой или полусгнившими листьями, крепость или, вернее, площадка, обнесенная земляным валом, церковь, построенная самым примитивным способом, и, разумеется, таможня, причем все это грязное, неопрятное, пыльное, — вот наружный и внутренний облик этого города. О цивилизации напоминают здесь только многочисленные толпы чиновников и разодетых, франтоватых офицеров.

В описываемый момент, однако, ничего этого не было видно. Ночь — ни зги не видать. Таможенники спали сном праведников. Пьер де Галь, Фрике и неразлучный с ними Виктор, присев около руля, тихо разговаривали, предвкушая скорое возвращение домой.

Сильный свет заставил их поднять голову. Огромная ракета огненной змеей поднималась во мраке над шхуной и исчезла в высоте, рассыпавшись множеством искр.

— У нас будет что-то новенькое, — проговорил тихо Пьер. — Уж, конечно, этот фейерверк устраивается не для негритосов и мартышек, живущих на острове.

За первой ракетой, шипя и рассыпая искры, взлетела другая, потом третья, потом опять настала темнота.

Три четверти часа прошли в полном спокойствии, после чего со стороны берега послышался плеск весел. Лодка приблизилась, в воздухе раздался пронзительный свист. На носу корабля появился фонарь и сейчас же исчез. Этот беглый свет успел, однако, указать местонахождение «Palembang», на который, из-за особенных отношений между капитаном и властями, не были установлены огни.

К шхуне подошла лодка, глухо стукнувшись о борт. Снизу послышалось ругательство, произнесенное хриплым голосом на английском языке.

— Тише, дети, тише, — сказал капитан, перегнувшись через борт.

— Ах ты, старая морская свинья! Ах ты, чертов кашалот! — ответил разбитый голос. — Не мог нам посветить немножко? Здесь темнее, чем в пасти у сатаны, нашего с тобой покровителя.

Огромная ракета огненной шеей поднималась во мраке над шхуной.

— А, да это мистер Холлидей, — весело ответил капитан с выражением глубокого удивления.

— Он самолично. Только уж и отощал он за это время. Надеюсь, что вы не подвергнете меня карантину, как чумного, а? Бросьте же мне поскорее канат, да не забудьте пинту лучшего виски… А вы, молодцы, — обратился он к гребцам, — привяжите лодку, пока я не вернусь.

— Черт возьми, — шепнул Фрике на ухо Пьеру, — голос-то знакомый.

— Провалиться и мне, коли я не слыхал этого рычанья кое-где прежде, — ответил Пьер.

— Если это он…

— Что тогда?

— Мы отлично попались. Что мне пришло в голову…

— Что такое? Говори.

— Через десять минут он узнает, что мы здесь. Тогда нам несдобровать.

— Что же делать?

— Я знаю, куда можно спрятаться так, что нас не найдут до утра. Мы взберемся на тент, под которым стоим: капитану пришла счастливая мысль не убирать его на ночь. Мы будем там, точно в гамаке, а потом решим, что делать. Ну, полезай первым, а я подсажу Виктора.

Через минуту они уже были на тенте. И вовремя. Капитан и новоприбывший, крепко пожав друг другу руки, подходили к месту, только что оставленному нашими приятелями.

— К чему такая осторожность? — говорил человек с хриплым голосом. — Вы принимаете своих друзей в темноте, точно они совы. Неужели вы настолько боитесь португальских таможенников? Да они спят теперь крепким сном, тем более что вы, вероятно, заранее позаботились усыпить их несколькими пиастрами.

— В том-то и дело, что нет. Я ни с кем еще не виделся на берегу. Да и ждал я не вас, а главного агента, и начинаю беспокоиться, что его нет до сих пор.

Незнакомец громко захохотал.

— Вот не думал, что вы так легко можете прийти в беспокойство! А еще бандит!.. Разве мало украли мы с вами грузов желтого мяса? Мало разнесли джонок, пощипали купцов и ограбили контор?

— Тише, мистер Холлидей, тише!.. Ну, если кто услышит!.. Одни ли мы, по крайней мере? Нет ли кого-нибудь поблизости?.. Знаете, есть вещи, о которых не следует вспоминать.

Эти слова еще больше развеселили новоприбывшего.

— Да что с вами? Или ваши люди превратились в мокрых куриц? Или вы стали заряжать свои двадцатичетырехфунтовые пушки перцем?

— Увы! — простонал капитан. — Несчастный, вы пьяны, как сапожник!

— С чего вы взяли, что я пьян? Оттого, что я вспомнил доброе старое время? Да разве вам стыдно, что вы были удалым пиратом Индийского океана?

— Я теперь простой торговец трепангом.

— Шутник! Сколько лодок вы ограбили дорогой?

— Ну, мистер Холлидей, говорите, сколько вам нужно?

— Менер Фабрициус ван Проэт, вы оскорбляете старую дружбу. Я тоже не ожидал, что буду иметь счастье с вами увидеться. Я увидал ваш сигнал и понял, что какое-то судно остановилось в открытом море, не желая пристать к Дили. Я ехал только для того, чтобы предложить свои услуги, потому что мне нужно поправить свои дела.

— А, понимаю. Вы хотели забраться на корабль и присвоить себе груз.

— Конечно. Я в настоящую минуту совсем пустой. А тут, как на грех, черт прислал сюда вас вместо кого-нибудь другого. Очень жаль, потому что, по нашим правилам, я ничего не могу сделать против вас, если только вы не вышли из союза.

При последних словах насмешливый тон сменился угрожающим.

— Ничуть. Я по-прежнему предан нашим общим друзьям. Но говорите, пожалуйста, потише. Я уверен не во всех своих людях. Эта ловля не более как предлог убедиться в верности новых моих рекрутов. Я предполагаю в скором времени приняться вновь за прежние экспедиции. Кроме того, у меня на борту есть пассажиры.

— Пассажиры? Ну, от этого дрянного груза вам надо поскорее отделаться.

— А мне бы хотелось завербовать их. По виду они здоровые ребята и славные товарищи.

— Ну, так что же, давайте говорить по-французски. Этот язык здесь совершенно неизвестен.

— Да они сами французы!

Наши приятели не проронили ни одного слова из этого разговора, так как английский язык они знали очень хорошо.

— Французы! — ответил с удивлением незнакомец. — Где же вы их выкопали?

— На Буби-Айленде.

— Я сам был там меньше месяца назад.

— Вы?

— Да, я… потеряв предварительно корабль с грузом отборного желтого мяса.

— Чудесно!

— Корабль разбился о скалы, и в результате убыток в сто тысяч долларов… Вы очень добры, что находите это чудесным — очень вам благодарен.

— Я не в том смысле… Но мои французы тоже ехали на корабле, который разбился около этого места.

— А! Вот потеха, если это те самые! Скажите: один из них — старый матрос, тип корабельной крысы?

— Так, так.

— Другой — молодой человек… Оба здоровенные молодцы.

— Да, да, и с ними еще китаец.

— Китаец! Вот как? Наверное, это один из моих кули… Ну что ж, тем лучше: убыток мой стал на триста долларов меньше. Сознайтесь, что случай великолепный!

— Да, если вы надеетесь извлечь из него выгоду.

— И я, и мы или, вернее, наш союз.

— Как?

— Эти два человека специально указаны атаманом. Нужно отнять у них всякую возможность вредить нашему союзу.

— Нет ничего легче: пеньковый галстук на шею или пушечное ядро к ноге.

— Нет, поначалу их не надо убивать.

— Почему?

— Об этом знает один атаман.

— А! Ну тогда, конечно…

— Как бы то ни было, я очень рад, что они не съедены папуасами, как я предполагал, когда находился на острове Буби. Это очень огорчило бы атамана: он связывает с ними какие-то планы… Где они?

— Вероятно, спят на своих койках.

— Отлично. Тут-то мы их и захватим. Только предупреждаю: они настоящие черти.

— Примем к сведению.

Капитан поднес к губам свисток. Он собрался дать сигнал к аресту своих пассажиров, как вдруг взвилась новая ракета и осветила берег.

— О, лентяи, как они долго не отвечали!

— Слишком поздно, — сказал мистер Холлидей, — потому что теперь я с вами. Я займусь вашим делом. Лодку свою я отошлю назад к берегу, а вы плывите к Бату-Гиде. Там мы найдем целую флотилию охотников за трепангом — должно быть, тех самых, что вы ограбили дорогой. Вы продадите им голотурий, которых у них отняли, и дело окончится к обоюдному удовольствию.

Американец наклонился через борт и отдал на малайском языке приказание своим гребцам, которых в темноте не было видно.

— А теперь в путь. Как только поставим паруса, сейчас же примемся за французов. Вот будут они удивлены, увидев мою козлиную бороду!

Но Фрике не дослушал циничной беседы двух негодяев и быстро придумал план — план смелый, почти отчаянный, но вполне удавшийся именно из-за своей кажущейся неисполнимости.

Он шепнул несколько слов на ухо Пьеру де Галю, который ответил крепким пожатием руки. Затем парижанин с ловкостью обезьяны уцепился за край тента, соскользнул по железному пруту, служившему подпоркой, прижался к борту, ощупал босыми ногами малейшие впадины и как бы вцепился в них, отыскал рулевую цепь, спустился по ней до воды и стал ждать, держась одной рукой за цепь и окунувшись в воду по самые плечи.

Ни малейший звук не выдал бандитам этого кошачьего движения.

Пьер, казалось, не трогался с места. На самом же деле он производил какую-то странную операцию с Виктором, который покорно ему подчинялся.

— Тебе не страшно? — спросил он китайца.

— Нет.

— Ты веришь мне?

— Да.

— Хорошо. Давай мне свои руки.

Мальчик повиновался, и старый боцман крепко связал ему руки платком.

Затем, схватив китайца сильными руками, он взвалил его себе на спину, просунул голову через связанные руки мальчика, крепко привязал его галстуком к себе и спустился вниз тем же путем, что и Фрике.

— Теперь поплывем к лодке, только как можно тише, — сказал Фрике.

— Валяй, сынок.

— Надо держаться поближе к кораблю, чтобы не потерять друг друга.

— Хорошо. Виктор, ты не боишься?

— Нет.

— Так зажми хорошенько рот и старайся не наглотаться воды, когда на нас набежит волна.

Как раз в это время мистер Холлидей отдал своим гребцам наказ плыть к берегу. Те уже хотели исполнить приказание, как вдруг Пьер и Фрике одновременно напали на лодку, один спереди, другой сзади, дружно схватили гребцов и сдавили их так, что ни один не успел пикнуть. Гребцы защищались слабо, как будто только для вида, да и французы были очень сильны.

Отойдя от корабля, лодка поплыла по течению, но Пьер, отвязав Виктора, сильным ударом весла направил ее к берегу, на котором светились огни.

— Теперь поплывем как можно тише.

Полузадушенные малайцы неподвижно лежали на дне лодки. Их обморок позволил Фрике оказать помощь Пьеру в управлении лодкой, и скоро она причалила к берегу, на котором стояла толпа людей с фонарями.

— Наконец мы на цивилизованной земле, — сказал Фрике, вздыхая с облегчением.

— Недурно, матрос, — ответил Пьер, — хоть это все еще не наша сторона. Но мы можем все-таки скоро вернуться туда через Суматру.

— Без сомнения. Здесь мы можем рассчитывать на лучший прием, чем у дикарей.

— Что за люди? — закричал по-португальски грубым голосом один из мужчин, стоявших около фонаря.

— Черт побери, опять ничего не понимаю, — пробурчал Пьер де Галь.

— Мы — потерпевшие крушение, выброшенные на остров Буби и доставленные сюда голландской шхуной, — ответил по-английски Фрике.

— Что за шхуна? — спросил прежний голос, на этот раз уже по-английски, но с ужасным португальским акцентом.

— «Palembang».

Люди в темных мундирах и с кривыми саблями у пояса быстро подошли к нашим приятелям.

— Вас послал капитан Фабрициус ван Проэт?

— Вот еще! — необдуманно возразил Фрике. — Что общего может у нас быть с этим старым негодяем? Мы не морские бандиты, а честные французские моряки, желающие вернуться в отечество.

Состоялось быстрое совещание на португальском языке, потом один из толпы, по-видимому начальник, сказал довольно вежливо:

— Хорошо, господа. Следуйте за мной.

Три друга не заставили повторять два раза это приглашение и, насквозь мокрые, двинулись за своими проводниками. Скоро они подошли к низкому дому, весьма неказистому с виду, с покосившимися стенами и решетчатыми окнами. Как только дверь распахнулась, вежливость быстро сменилась невероятной дерзостью. Пьера и Фрике втолкнули в дом, где царила полная темнота. Дверь с силой захлопнулась за ними, послышался зловещий скрип задвигаемых засовов, и насмешливый голос крикнул узникам:

— Спокойной ночи, господа. Менер Фабрициус ван Проэт — честный моряк, таможня на него не может пожаловаться. Если вы не друзья ему, то у вас, значит, нехорошие намерения. Мы решим, что с вами делать, посоветовавшись с ним.

И толпа удалилась.

— Гром и молния! — заворчал Пьер. — Мы опять в ловушке!

Фрике в бешенстве скрежетал зубами.

— А Виктор где? — заговорил опять Пьер. — Здесь ли он? Виктор! Виктор!..

Ответа не было. Мальчик исчез.

ГЛАВА XV

Ярость Фрике. — Тщетные утешения. — Удивление человека, никогда ничему не удивлявшегося. — Помогите! — Сломанная решетка и оглушенный часовой. — Два хороших тумака. — Полишинель в тюрьме колотит комиссара, избивает до полусмерти жандармов и запирает их вместо себя. — Зачем могла понадобиться французам амуниция двух португальских таможенных служащих. — Туземцы Тимора. — В горах. — Беспечность белых. — Хлебное поле. — Фрике назначает час отъезда в Суматру.

Веселый и беззаботный, как все парижане, Фрике никогда не терял самообладания; невозмутимое спокойствие не покидало его даже в самые критические минуты. Немудрено поэтому, что ужасная ярость, которую он выказал после того, как с ними поступили португальские чиновники, не только удивила, но даже испугала Пьера. Старый боцман просто не знал, что делать, видя своего друга в таком необычном состоянии.

В тщетной надежде успокоить расходившегося товарища старый моряк сказал ему несколько ласковых слов. Но это вмешательство только усилило бурю.

— Негодяи!.. Мерзавцы!.. Что мы им сделали?.. Что сделал им этот бедный мальчик?.. Зачем они так бесчеловечно разлучили его с нами?.. Куда он без нас?

Со свойственным ему великодушием молодой человек прежде всего подумал о китайчонке, забывая о собственных несчастьях.

В ответ на это Пьер де Галь только послал энергичное ругательство по адресу португальцев.

Фрике снова заговорил осипшим от ярости голосом:

— Что мы лишний раз попали под замок, это ничего, нам ничего не сделается. Но бедный, беззащитный Виктор! Что с ним будет среди пиратов и этих гнусных чиновников?.. Возмутительно!.. Они будут торговать им, точно говядиной, а мы будем сидеть здесь и кусать от бессилия локти. Так нет же! Не будет этого! Я выйду из этой поганой лачуги, хотя бы мне пришлось головой пробить стены! И задам же я этим негодяям!..

— Вот это дело, матрос, и я с тобой совершенно согласен. Нам ли не справиться с этой мазанкой? Может быть, осмотрим прежде всего решетку у окна?

— Твоя правда: если она плоха, то нам легко будет ее вырвать. Встань-ка поплотнее к стене. Так. Теперь давай я поднимусь тебе на плечи. Раз, два!.. Крепко. Негодяи знакомы с цементом.

— Смелее, смелее, матрос!..

— А, подается. Мы достигнем цели, если ты выдержишь.

Снаружи послышался резкий голос, кто-то грубо приказал молодому человеку замолчать. В темноте Фрике разглядел чей-то силуэт и увидел, как сверкнуло дуло ружья. Он бесшумно спустился на пол и сказал товарищу:

— Этого еще недоставало: у нашей двери часовой! Подлецы! Нашли время караулить честных людей, когда под носом промышляют контрабандисты!.. Да ведь они с ними в сговоре. Впрочем, что смотреть на эту растрепанную куклу! Я опять влезу, и не пройдет получаса, как решетка будет выломана. Тогда часовой меня, конечно, заметит, выстрелит и промахнется. В ту же минуту я прыгаю прямо на него и душу. Ты прыгаешь вслед за мной. Если тебе загородят дорогу, ты, конечно, знаешь, как поступить. Только бы выйти сначала на свободу, а там увидим.

— Это так же просто, как закурить трубку.

Фрике стал уже подниматься, как вдруг с той стороны, где стоял часовой, послышался пронзительный крик. Детский голос кричал: «Помогите! Помогите!» — и так отчаянно, что молодой человек задрожал.

— Это Виктор! Горе тому, кто его обижает!

Страх и ярость удесятерили его силу — упершись головой, плечами и коленями, он сдавил решетку сильными руками и сделал одно из тех усилий, после которых человек, как говорится, «или пан, или пропал».

Толстые железные прутья медленно согнулись, потом разом выскочили болты, и со стены градом посыпалась на пол штукатурка. Образовалось отверстие, через которое с трудом можно было пролезть. Но Фрике не обращал на это внимания. Он не чувствовал, как острые прутья царапали его тело. В десяти шагах, в темноте, кто-то с кем-то боролся. Одним прыжком Фрике был на месте и всей тяжестью обрушился на человека, только что приподнявшегося с земли, на которой лежало чье-то неподвижное тело. Человек не успел применить оружие: кулак Фрике тяжело опустился на его лицо, и негодяй, даже не пикнув, повалился на землю.

Лежавший на земле был Виктор. Узнав своего друга, он зашевелился и жалобно застонал:

— Флике! О! Флике! Как я лад!

— Ну что, мальчуган, ты не ранен?

— Нет. Он меня побил за то, что я хотел идти к тебе.

В эту минуту подошел Пьер, таща какую-то ношу, но что именно — мешала рассмотреть темнота.

— Ты здесь, Фрике? — спросил он шепотом.

— Да.

Толстые железные прутья согнулись.

— А мальчуган?

— И он здесь.

— Хорошо. Теперь скажи, что мне делать с этой куклой?

— Ты его убил?

— Может статься, что и убил: ручаться нельзя. Удар кулаком по голове не шутка… иной раз можно и дух вышибить, коли башка не крепка. Нам нужно что-то придумать.

— Постой. Я думаю, мы одни. Достойные коллеги этих милых таможенников храпят где-нибудь во всю мочь, если не пируют с контрабандистами. Надо этим воспользоваться. Раздень поскорее часового, а я сделаю то же самое со своим. Одежду свяжи в узел. Да не забудь ни шапки, ни сабли, ни ружья. Захвати патроны. Ну так. А теперь пойдем. Унесем амуницию обоих, она нам пригодится.

— Послушай-ка, сынок, не запереть ли обоих на наше место, в хижину?

— Что ж, это было бы очень хорошо.

— Только завяжем им поплотнее рты, чтоб они не заорали слишком рано, если очнутся… Ну, теперь полегоньку протолкнем их в окно.

— Они упадут и разобьются.

— Уж это их дело. Мы же пролезли, а они что за большие господа. Да и спуститься гораздо легче, чем влезть.

Руководствуясь этим прекрасным доводом, старый моряк с обычной серьезностью просунул полумертвых таможенников через узкую щель между решеткой и косяком, сильным толчком пропихнул их вниз, поставил решетку на прежнее место и сказал, подбирая с земли амуницию:

— Как хочешь, а по-моему, нам следует избегать городов и направить свой корабль к лесу.

— Виктор, ты можешь ходить? — спросил Фрике у китайца.

— О, я могу ходить очень холосо.

— Тогда идем!

Вдруг парижанин, как ни старался удержаться, прыснул со смеху.

— Позволь узнать, сынок, над чем ты смеешься?

— Да очень уж смешно. Я думаю о наших узниках. Знаешь, мне вся эта история напоминает балаганного Полишинеля. Помнишь, как Полишинель в тюрьме колотит жандармов, избивает до полусмерти комиссара и убегает из тюрьмы, оставив их там вместо себя?

Виктор не имел понятия о Полишинеле, но, видя своего друга хохочущим, смеялся и сам во все горло.

Приятели шли около часа и скоро очутились в густом, дремучем лесу, где они могли считать себя в безопасности от погони. Возле одного дерева они сделали привал и, растянувшись на земле, стали дожидаться утра. Голод начинал давать о себе знать, и потому понятно, что все трое горячо желали, чтобы скорее взошло солнце.

Туземцы дружелюбно подошли к нашим приятелям.

К счастью, как только первые лучи солнца заиграли на деревьях, наши беглецы повстречали двух черных туземцев, которые несли продавать португальцам разную провизию.

Туземцы дружелюбно подошли к нашим приятелям и предложили им: один — превосходных золотистых лепешек самого аппетитного вида, а другой — меду, аккуратно наложив его на широкие листья вместо тарелок. Великодушие этих первобытных людей глубоко тронуло наших горемык-европейцев, которые от людей цивилизованных видели за последнее время одни только мерзости.

Островитяне, радуясь, что их гостинцы пришлись по вкусу, громко хохотали и гортанно произносили какие-то непонятные фразы. К счастью, они знали несколько слов по-малайски, и Виктор взялся быть переводчиком. Европейцы узнали, что их новые знакомцы живут в горах, в деревне, до которой можно дойти к полудню, — это значило часов через шесть, — и что чужеземцы будут радушно приняты, если пожелают туда отправиться.

— Вы так добры, мои милые островитяне, — не переставая твердил Фрике. — Как жаль, что у нас нет ни копейки, чтобы вас вознаградить! Хоть бы безделушка была какая-нибудь из тех, что так нравятся здешним жителям, — и того нет. Знаешь, этот пирог очень вкусен: точно из настоящей пшеничной муки. Хотелось бы мне знать, из чего он сделан?

— Твоя правда. Таких сухарей я готов пожелать всем матросам в мире.

Произнося эти слова, старый боцман машинально развернул платье таможенника, которое ночью служило ему вместо подушки. К его удивлению, оттуда выпало множество серебряных и медных монет, со звоном покатившихся по земле.

У островитян загорелись глаза. Они знали цену металлическим деньгам, знали, что эти монеты можно превратить в водку и тем самым доставить себе на несколько часов величайшее наслаждение. Фрике поймал их взгляд на лету и покатился со смеху.

— Эти деньги приобретены нечестным путем, но вам до этой тонкости нет дела. Возьмите, друзья, положите эти кружочки себе в карманы, если они у вас есть. Знаешь, Пьер, это, наверное, деньги пирата, и я очень рад, что так получилось. Только на этот раз пусть не оправдается пословица, что неправедно нажитое добро впрок не идет. Пусть оно идет впрок этим добрым островитянам.

Восхищенные дикари поделили между собой голландские флорины и, находя, что день для них выпал достаточно удачный, решили не ходить дальше и остаться со своими новыми друзьями. В город они успеют сходить и в другой раз, а провизию можно съесть дорогой, возвращаясь потихоньку в деревню.

Европейцы охотно согласились с этим планом, обеспечивавшим им несколько дней отдыха. Основательно отдохнув, они тронулись в путь вслед за островитянами. По едва приметной тропинке пришли они, после многих поворотов, к подошве высокой горы и стали на нее подниматься. Подъем был нелегок, но зато и награда за труд была немаленькая. Помимо прелестного вида, открывшегося перед ними, наши герои могли насладиться чистым горным воздухом, жадно вдыхая его своими легкими, насыщенными болезнетворным, влажным воздухом болотистой долины. Их больше не окутывал густой, удушливый туман, сквозь который с трудом пробиваются солнечные лучи, они легко и свободно шли по склону, на котором росли роскошные кофейные деревья, свидетельствовавшие о непонятной беспечности колонистов.

Следует заметить, что португальцы, живущие в восточной части Тимора вот уже три века, до сих пор не догадались строить дома на возвышенных местах, хотя редко кто из них не болеет болотной лихорадкой. Лень до того в них въелась, что они оставляют без обработки огромную полосу плодороднейшей земли, на которой свободно растут кофейные деревья. Более того, они сами лишают себя драгоценнейшего в мире злака, существование которого в этих местах поражает путешественника. Я говорю о пшенице, которая превосходно растет здесь на низменных местах.

Фрике размышлял, глядя на небольшое поле пшеницы, тонкие, но крепкие стебли которой гнулись под тяжелым золотистым колосом.

— Ротозеи! — говорил он. — Чем грабить купеческие корабли, потворствовать контрабандистам и сажать под замок безобидных путешественников, занялись бы лучше расчисткой этих плоскогорий да посеяли бы прекрасное зерно, растущее здесь само собою! Ни сохи, ни плуга не нужно. Только доверить зерно почве — и она взрастила бы его, даже не требуя удобрения. Как вспомнишь про наших крестьян, которые целое лето трудятся, пашут, боронят, боятся то засухи, то дождя, то града, способных разом уничтожить все их труды, — как вспомнишь все это да сравнишь нашу почву со здешней, благодатной, орошаемой дождями, так невольно почувствуешь презрение к людям, оставляющим без внимания такие роскошные дары природы.

— Кривляки! — пробурчал Пьер, заключая этим энергичным, но прозаическим восклицанием длинную тираду своего друга. — Послушай, однако: хоть эта сторона и очень хороша и плодородна и все такое, но неужели мы здесь так и останемся навсегда? Я, по крайней мере, не вижу возможности вернуться на Суматру. Время незаметно уходит; чего доброго, подойдет и 1900 год, а мы все еще будем сидеть у моря и ждать погоды.

— Потерпи, Пьер, потерпи. Только одну недельку… больше я не прошу; нужно дать время забыть о нашей ночной проделке. После этого мы вернемся, тихонько осмотрим город и, главное, рейд, а там… у меня есть план. Отличный, вот увидишь.

Между тем компания, хотя и шла не спеша, с прохладцей, добрела наконец до деревушки, расположенной на середине склона. Отсюда открывался восхитительный вид на море, которое было хорошо видно во все стороны, так что ни одно судно не могло укрыться от зорких глаз наших моряков.

На восьмой день утром какое-то судно на всех парусах входило в гавань. Флага, разумеется, нельзя было узнать, но Пьер сразу понял, что это за корабль.

— Это она? — спросил Фрике.

— Да, голландская шхуна. Я узнаю ее из целого флота. Капитан, должно быть, продал свой груз и пришел сюда за припасами.

— Браво! — ответил парижанин. — Теперь мы простимся с нашими хозяевами и осторожно отправимся к берегу.

— А! Вот как! Это что-то новое.

— Ничего особенного. Только то, что завтра вечером мы едем на Суматру.

ГЛАВА XVI

Что могло показаться хвастовством со стороны Фрике. — Удачное переодевание. — Мнение кухарки о яичнице. — Корабль в море. — Заснувший вахтенный. — Корабль, взятый на абордаж двумя португальскими таможенниками, которые не были ни португальцами, ни таможенниками. — Крепкое пожатие. — Вечно смеющийся Фрике перестал смеяться, и дело выходит плохо. — Удар саблей. — Переезд на Суматру. — Небольшой переход в 25 градусов. — Вор у вора дубинку украл. — Ужасное известие.

Хотя Фрике, как чистокровный парижанин, не имел ни одного предка-гасконца, его смелое утверждение легко могло показаться невозможнейшим хвастовством. При всей своей вере в изобретательность своего друга Пьер де Галь просто опешил, услыхав слова: «Мы завтра едем на Суматру».

Эта фраза так подействовала на почтенного моряка, что он несколько раз повторил ее себе на сон грядущий, стараясь понять, не было ли тут какого-нибудь иносказания. Но нет, смысл был ясен, слова могли значить только то, что значили: «Завтра… мы едем… на Суматру».

«Завтра… Не через неделю, не через месяц, а именно завтра… И не в Китай, не в Америку, а на Суматру. Так сказал Фрике, а если он сказал, значит, так и будет. А ведь мы находимся в хижине у дикарей на тысячу метров выше уровня моря. За душой у нас двенадцать голландских франков, одежды — два таможенных мундира. Наконец, со здешними властями мы в ссоре и, как только сунемся в город, будем немедленно арестованы. Но… Фрике так сказал, а он на ветер слов не бросает. Может быть, он и сыграет какую-нибудь шутку с этими макаками. Что толку думать об этом… зачем? Утро вечера мудренее. Лучше спать».

Большинство моряков приучаются засыпать в любое время и при каких угодно обстоятельствах. Пьер закрыл глаза, перестал думать, — и вскоре звучный храп возвестил, что патентованный боцман переселился в область грез.

Засевшая в голову мысль отпечаталась, однако, в его сознании. Он всю ночь видел во сне воздухоплавательные снаряды, подводные лодки и ручных китов, на спине у которых он плавал по морю в специально устроенной беседке.

Его разбудил голос Фрике.

— Ну, ну! Вставай! — кричал тот изо всей мочи. — Да ну же, поворачивайся! Давно уже день — сам посмотри.

Дверь растворилась, и в их скромное убежище весело ворвался солнечный луч.

Кит, на котором гарцевал во сне Пьер, разом исчез. Моряк открыл глаза, безобразно выругался и подпрыгнул, как на пружине, сжав кулаки и приняв угрожающую позу.

— Гром и молния! Знать, здесь вся страна населена одними таможенниками! Ну что ж! Ну, подходи! Ну!

Таможенник разразился смехом и сделал антраша, какому позавидовал бы любой артист балетной труппы. Тут только Пьер узнал Фрике, переодетого до неузнаваемости. На нем была полная форма португальского таможенного ведомства: темно-зеленый мундир, кепи с назатыльником, кожаный пояс и сабля; в довершение всего он загримировался при помощи краски, добытой у гостеприимных дикарей, и так искусно, что выглядел настоящим чиновником.

— Ну, Пьер, как ты считаешь: хорошо я переоделся? Если даже ты обманулся, то разве не могу я безопасно идти в таком виде в город?

— Ничего не понимаю. Нет, я никогда не видал ничего подобного. О, плут из плутов!

— Теперь твоя очередь. Надевай другой мундир — и в путь. Нельзя терять времени.

— Что выдумал! Хорош я буду во всем этом! Ни дать ни взять… музыкант из пожарной команды.

— Вовсе нет, ты будешь очень хорош с бородой, не бритой три месяца. Ты будешь настоящий таможенник старого закала… заросший, лохматый, не в обиду тебе будь сказано.

— Нечего делать, надо переодеваться.

— Иначе нельзя. От этого зависит наше спасение.

— А если мы встретимся… с другими таможенниками, с настоящими?

— Не бойся. В населенных местах мы покажемся не раньше вечера. Кроме того, если мы достигнем рейда, то будем в безопасности.

Разговаривая, Пьер неохотно натягивал на себя мундир. Когда все было готово, бравый моряк обрел поистине грозную наружность, так что Фрике почти не пришлось его подмалевывать.

— Что, если бы меня увидали в таком виде мои старые товарищи с «Молнии»! — бурчал Пьер. — Они приняли бы меня за попугая.

— Тем лучше. Значит, переодевание очень удачно. Так… хорошо. Остается проститься с хозяевами — и на рейд. Нам достаточно оглядеть местность с птичьего полета. Ошибиться нельзя.

Оба друга и Виктор крепко пожали руки добрым тиморцам и медленно пошли из деревни. Провизии у них было на два дня, и состояла она из пшеничных лепешек, но этого было пока достаточно и не тяжело нести.

Решительный момент был недалек, и Фрике решил разъяснить своему другу риск, на который они шли.

— Пойми, — сказал он, — мы рискуем жизнью.

— Вот новость! — ответил Пьер. — Рисковать жизнью вошло у нас в привычку со времени отъезда из Макао.

— Я говорю это для очистки совести, чтобы ты на меня не пенял, если придется сложить буйные головы.

— Одна моя хорошая знакомая и отличная кухарка говорит, что, не разбив яиц, нельзя сделать яичницы, а она свое дело знает.

— Я с ней полностью согласен.

— Я тоже. Постараемся не исполнять роль яиц… вот и все. А что касается переделки, так это нам не впервой: мы в разных бывали, и ничем нас не удивить.

— И опасность, вероятно, не так велика, как нам кажется.

— Конечно. Точно так же непривычные люди считают бог знает чем переезд от Кале до Дувра, а когда отправляются в Алжир, то пишут завещание. А ведь они нисколько не думают об опасностях, грозящих им каждую минуту, например о взрыве газа, о несчастных случаях на улице, о падении домов и тому подобном.

— Или о нападении разбойников, об эпидемиях, пожарах, о сходе поездов с рельс…

— Да, если все хорошенько сосчитать, то жизнь на земле выйдет не лучше жизни на море…

— Выходит, что проще вдвоем взять корабль на абордаж, чем уцелеть во время эпидемии холеры.

— Ах ты, плут! Теперь я понял тебя. Чудесно, сынок. Теперь и я начинаю верить в успех. Если дело только за этим, то мы и вправду скоро поплывем на Суматру.

— Действительно?

— У меня нет ни тени сомнения. Как только мы заберемся на корабль, посмотришь, как я ловко скомандую тебе: «Право на борт!»

Время подходило к трем часам пополудни, когда оба европейца и китаец увидали жалкие хижины, гордо именуемые городом Дили. Разлегшись в гамаках, обыватели с наслаждением предавались обычному ничегонеделанию. Лишь несколько малайцев, не чувствительных к палящему зною, копошились на самом солнцепеке. Другие, присев на раскаленной набережной рейда, со свойственным их племени азартом предавались игре.

Фрике беглым взглядом окинул порт и сделал жест, означавший разочарование. На якоре стояло с полдюжины кораблей, принадлежавших американским китоловам и малайским купцам. Дальше шел целый ряд целебесских проа,[23] постоянно разъезжающих между Купангом, Дили и Макассаром.

— Вот несчастье! Ее здесь нет.

— Кого?

— Да шхуны, я метил на нее.

Пьер покровительственно улыбнулся и указал пальцем на море.

— У этой старой акулы, капитана, есть причины не подходить близко к набережной. Он остановился не на рейде, а милях в двух от него. Видишь, вон там, вдали?

— Ты думаешь, это она?

— Да уж поверь мне, старому моряку. Стоит мне раз побывать на корабле, и я его навсегда запомню. Пусть сорвут с меня боцманские нашивки, если это судно не «Palembang».

— Хорошо. Лодок здесь много, а господа малайцы с удовольствием нас отвезут. Сейчас ты увидишь, что здесь значит мундир.

С этими словами Фрике принял важную и ленивую позу, свойственную португальцам в колониях, и сквозь зубы отдал Виктору приказание отыскать лодку и двух гребцов, сопровождая это приказание поистине величественным жестом. В двух шагах стояла толпа малайцев. Они заметили повелительный жест Фрике и бросились исполнять требование, переданное им гражданином Небесной империи.

Пять минут спустя наши приятели, удобно разместившись в туземной лодке, уже скользили по серо-зеленым волнам рейда. Гребцы, полагая, что везут представителей колониальной власти, усердно налегали на весла. Видно было, что господа португальцы умеют внушить почтение.

Корабль приближался. Пьер не ошибся. Это была голландская шхуна. На корабле, опершись на борт, бодрствовал только один человек, или казалось, что бодрствовал. Фрике потрогал свою саблю. Пьер, ни слова не говоря, сделал то же.

Лодка подъехала к шхуне и остановилась, не замеченная человеком, стоявшим на вахте. Тот продолжил стоять в прежней позе.

— Я пойду первый, — сказал парижанин. — Ты ступай за мной, а Виктор потом, когда мы будем на борту.

Два друга взобрались на корабль с обычной ловкостью, хотя им порядочно мешали ружья, надетые через плечо, и сабли, болтавшиеся у ног. Перепрыгнув через борт, они стали на палубе с видом неподражаемой важности.

Пьер два раза топнул ногой о палубу и крикнул своим командирским голосом:

— Эй! Корабль! Эй!

Спавший на вахте пробудился и выпрямился во весь рост. Фрике прыснул со смеху.

— Однако твой акцент недурен для португальца.

— Э, черт, все равно. Язычник проснулся. Примись-ка за него.

— Знаю.

«Язычник» был подшкипером «Palembang». Он в смущении сделал несколько шагов вперед, не зная, как ему быть: отвечать по-французски или спросить по-португальски. Положение было щекотливое.

Фрике разрешил затруднение со своей обычной находчивостью. Сделав шаг вперед, он улыбнулся самой обворожительной улыбкой.

— Как поживаете? — любезно осведомился он. И, не дожидаясь ответа, прибавил: — Мы так себе, ничего, благодарю вас. А наш милый капитан, менер Фабрициус, в добром ли он здравии?.. В добром, вы говорите?.. Ну и слава богу… А мы, как видите, немножко переоделись. Так, фантазия пришла. Костюм только очень неудобен, особенно для дороги. Бедняга Пьер пыхтит, точно воз везет, а меня хоть выжимай: вспотел до невозможности.

Подшкипер онемел от удивления. Машинально он вложил руку в руку Фрике, а тот, по-видимому, был так рад свиданию, что, сжав ее, так и не выпускал.

— Но, сеньор француз… или господин чиновник…

— Не смущайтесь, дружище. Мы вовсе не чиновники из таможни. Неужели вы все еще нас не узнали? Ведь мы ваши благородные пассажиры. Хоть мы и свалились к вам как снег на голову, но намерения у нас самые добрые.

— Теперь я вас узнаю… Но какими судьбами вы здесь и в этом наряде?

— Мы расскажем вам это завтра или когда-нибудь в другой раз, когда выйдем в море, — ответил Фрике, не выпуская руки, которую он сжимал все с большей и большей сердечностью.

— Но, господа, мы не принимаем пассажиров. Так решил капитан. Принимая вас с Буби-Айленда, он, как вы знаете, хотел завербовать вас к себе. И если бы вы не исчезли так поспешно, когда приехал мистер Холлидей…

— Каналья он, этот ваш Холлидей, — перебил Пьер. — Попадись он мне когда-нибудь на узенькой дорожке, я ему многое припомню.

— Что вам угодно? — спросил подшкипер, не на шутку встревожившись.

— Чтобы вы поставили паруса и плыли на запад, не слишком удаляясь от десятой южной параллели. Подробности мы сообщим после. Если вам это неприятно, то мой друг согласен вести корабль вместо вас.

— Что ж, это простой каботаж. Для этого мне даже секстант[24] не понадобится.

— Господа, — решительно ответил подшкипер, — делайте со мной, что хотите, но я на это не согласен. Капитан на берегу, я один на всем корабле…

— Браво! — вскричал Фрике. — Тем лучше. Дело еще проще. Ну же, командуйте скорее. Я этого требую, я так хочу!

Это было произнесено тоном, который мог напугать даже человека неробкого десятка.

Голландец, однако, упрямился.

— Нет! — крикнул он, стараясь вырвать руку.

Фрике побледнел, светло-голубые глаза его заблестели, как сталь.

Он сжал пальцы, и рука подшкипера захрустела, точно в тисках.

— Слушайте, — заговорил француз, — да поглядите на меня хорошенько. Я не желаю вам зла. Вы взяли нас с острова, а благодарность для меня не пустой звук. Но время не ждет. Нас заставляют так поступать очень важные причины. Повинуйтесь. Повторяю, мы не сделаем вам зла, наоборот. Мы вам заплатим, уверяю вас. Но только, пожалуйста, не сопротивляйтесь, а то — клянусь честью — я разобью вам голову об лестницу.

Произнеся эту угрозу, Фрике так стиснул руку голландцу, что у несчастного посинели ногти. Он вскрикнул от ужаса и боли, поднес к губам свисток и дунул в него. На палубу выбежали четыре малайца с пиками и саблями и кинулись на Пьера, который стоял ближе к ним.

— Ах вы, гадины! — закричал тот, обнажая саблю. — Прочь оружие, а не то искрошу, как репу.

Трое замялись на секунду, но четвертый храбро замахнулся саблей на Пьера, который ловко скрестил с ним свою. Сабля малайца со свистом перевернулась и ударила в лоб своего хозяина. Нападающий был оглушен и в ту же минуту получил удар саблей Пьера. С раскроенным черепом покатился он по палубе, мгновенно окрасившейся кровью. Устрашенные беспощадной расправой, остальные малайцы побросали оружие и, протянув руки, стали молить о пощаде.

Повелительным жестом Пьер велел им выстроиться около люка, а Фрике все не выпускал руки подшкипера, который изнемогал от чудовищного пожатия.

— Я бы мог вас убить, — сказал француз с ужасающим спокойствием, пронзая несчастного взглядом, — но не хочу. На этот раз я прощаю вам ради прошлого. Но при первой попытке причинить нам вред я все позабуду — и вы погибли. Сколько у вас на борту людей?

— Одного вы убили. Теперь трое.

— Европейцев нет?

— Европейцы все на берегу.

— Тем лучше. Для этой шхуны достаточно четырех человек, а нас шестеро. Прикажите готовить паруса, а я обрублю канаты. Вы отдадите мне все свое оружие, я сложу его в надежное место. Не надейтесь нас обмануть, мы по очереди будем вас караулить, а вы имели сейчас возможность убедиться, что нас нелегко зарезать, как цыплят. Ступайте, — закончил он, разжимая пальцы.

Укрощенный голландец немедленно повиновался и сделал все, что от него требовали. Английские и голландские шхуны — очень небольшие суда. На них обычно всего две мачты, наклоненные назад, так что они как будто поддаются ветру. Паруса самые простые. Управление такой шхуной требует немногих рук. На ходу эти суда очень быстры, но во время бури довольно ненадежны. По всему видно, что их изобрели американцы, самые безрассудные моряки, какие только есть на свете.

Паруса на «Palembang» были поставлены очень быстро, благодаря помощи обоих французов, которые работали так усердно, что их суконные мундиры лопнули по швам и лишились нескольких пуговиц.

Подшкипер взялся за румпель, и Пьер, когда все было готово, взглянул на компас.

— Я бы мог вас убить, — сказал француз.

— Ну, теперь все, — прошептал он про себя. — Слава богу, мы держим путь на Суматру.

Через три недели после этого смелого захвата шхуна бросила якорь под 5° южной широты и 105°35′ восточной долготы по гринвичскому меридиану, между деревнями Кавур и Крофи на юге Суматры. Она постоянно держалась западной линии, минуя острова Омбаи, Патар, Ломблен, Солор, Флорес, Сумбава. Бали и пройдя вдоль Явы от одного конца до другого. Этот конец в 23 градуса был сделан если не быстро, то очень удачно. Не перестававший дуть умеренный попутный ветер позволял судну делать по шести узлов в час, что очень недурно даже для тех, кто торопится. Наши друзья торопились, вода и припасы были у них на исходе. Читатели помнят, конечно, что «Palembang», окончив ловлю в Торресовом проливе, прямо прошел к Тимору, не пополнив дорогой припасов. Поэтому экипажу приходилось соблюдать теперь строжайшую экономию.

Легко понять, как обрадовались все, когда шхуна остановилась в пустынном заливчике, за которым можно было различить в бинокль большую плантацию и десятка два избушек, прихотливо разбросанных по склону холма.

— Дома! Мы дома! — сказал с волнением Фрике, сжимая руку Пьера. — Господин Андре… доктор… Странствующие плантаторы… Я дрожу, как ребенок… Еще немного, и я брошусь в море, чтобы поскорее доплыть до земли!

— Зачем же так, господа, — сказал голландец, смягчившийся за время долгого переезда. — Я снаряжу лодку, плывите лучше на ней.

— Милостивый государь, — с достоинством обратился к нему Фрике, — вы оказали нам огромную услугу, хоть сначала и не совсем добровольно. Поедемте с нами. Хотя друг или, вернее, соучастник вашего капитана и разорил нас, мы все-таки можем вас наградить, если не деньгами, то как-то иначе.

— Я ничего не хочу и ни в чем не нуждаюсь. Не станете же вы требовать, чтобы я насильно сошел на берег.

— Разумеется, нет. Напротив. Оставайтесь, если ничего не хотите принять от нас. Прощайте!

Пять минут спустя два друга уже были у вожделенного берега. Они поспешно устремились по торной дороге к плантации. Пьер обернулся и увидал, что шхуна на всех парусах выходит в море.

— Знаешь, а подшкипер «Palembang» провернул благодаря нам очень выгодную сделку.

— Как это?

— Неужели ты думаешь, что он возвратит корабль хозяину? Вот посмотришь, вор у вора украдет дубинку. Он преспокойно зайдет за припасами в какой-нибудь притон пиратов и начнет разбойничать. Вот будет с носом менер Фабрициус!

— Да, действительно, вор у вора дубинку украл.

Тяжелая калитка ограды, окружавшей большой деревенский дом, отворилась, и двое рослых мужчин кинулись с раскрытыми объятиями к вновь прибывшим.

— Фрике!.. Шалун ты мой!.. Пьер, дружище!..

Пять минут спустя два друга уже были у вожделенного берега.

— Господин Андре!.. Дорогой доктор!..

— Бедные друзья! Наконец-то!.. И в таком виде… Мы уж и надежду потеряли…

Фрике от волнения едва мог выговорить дрожащим голосом несколько слов. Пьер так побледнел, что это было заметно, даже несмотря на загар, и крепко, до боли жал друзьям руки.

— Мы вернулись одни!.. Нас ограбили бандиты!

— Мы разорены, господин Андре, разорены! Но мы, ей-богу, Не виноваты!

— Ну что значит денежная потеря в сравнении с ужасным несчастьем, которое на нас обрушилось!

— Что случилось? — воскликнули Пьер и Фрике.

— Мэдж, наша девочка, моя приемная дочь…

— Где она? Что с ней? — прошептал Фрике, у которого подкосились ноги.

— Пропала!.. Ее похитили наши заклятые враги, бандиты моря!

Часть вторая

РАДЖА БОРНЕО

ГЛАВА I

Не то сигнал бедствия, не то салют, не то канонада. — Пять молодцов. — Малайцы-пираты. — Нападение на корабль, севший на мель. — Неожиданная помощь. — На английской яхте. — План защиты, выработанный парижским гаменом. — Бутылки из-под вина, превращенные в капканы. — Абордаж. — Пятьдесят на одного. — Взорвать ли себя? — Пожар на борту. — Пятеро французов объявляют войну борнейскому радже.

— Ну, право же, это пушечный выстрел.

— Здесь-то? Помилуй!

— Да почему же нет?

— Скорее всего, салют.

— Кому здесь салютовать?

— Ну, значит, сигнал бедствия.

— А может быть, просто гром. Вот и туча — посмотри, какая черная.

— Не думаю, чтобы гром. Уже одно то…

Вдали опять глухо прогремел выстрел и далеко прокатился над рекой, окруженной широкой каймой лозняка.

— Правда, — сказал первый собеседник. — Близ устья стреляют Звук пушечного выстрела для меня настолько знаком, что я никогда не ошибусь… А ты слышишь этот треск, Фрике?

— Это из митральезы, Пьер, да?

— Почище митральезы, мой мальчик. Это стреляют из новоизобретенной пушки-револьвера.

— Да, наша цивилизация умеет отличиться. Каких только успехов мы не делаем в деле самоистребления!

— Да это настоящая битва, — перебил третий человек, до сих пор молчавший.

— Которая задает мне немало работы, — прибавил четвертый баском с ясно различимым провансальским акцентом.

— А как вы думали, доктор? Ведь это не по воробьям стреляют. Впрочем, мы скоро все узнаем.

Это говорил человек, который, по-видимому, был главным в группе.

— Приготовьте оружие, друзья, — продолжал он. — А вы, ребята, — обратился он по-малайски к двум даякам, которые были гребцами на легкой малайской проа, — приналягте-ка на весла.

Легкая лодка, несмотря на то что в ней сидело вместе с гребцами семь человек, быстро поплыла по черным волнам реки.

Пассажиров на лодке, как мы сказали, было семеро, из них четверо — европейцы. Они были одеты в одинаковые грубые холщовые куртки с множеством карманов, обуты в крепкие башмаки со шнуровкой и кожаные гетры, прикрывающие штаны из такого же холста, что и куртка. У всех на головах были белые шапки из бузинной сердцевины, покрытые фланелью — превосходный головной убор, заимствованный у английских солдат индийской армии. Вооружены они очень внушительно: у каждого по короткому дальнобойному карабину, а в желтой кожаной кобуре у пояса — по револьверу крупного калибра.

Багаж каждого состоял из полотняной сумки вроде тех, что бывают у художников-пейзажистов; такая сумка обернута непромокаемой клеенкой и может выдержать любой экваториальный ливень.

Вся экипировка доказывала, что наши путешественники — народ опытный и умеют готовиться к дальним экспедициям.

Один из них, как мы видели, доктор. Это человек очень маленького роста и худой, как щепка. Волосы у него короткие, жесткие, напоминающие щетину и с проседью; борода подстрижена. Доктору уже исполнилось пятьдесят лет, но он бодр и проворен, почти как юноша. Тело его крепко и закалено во всяких невзгодах, так что он шутя переносит и тропический зной, и болотные испарения, и смеется над холерами и желтой лихорадкой.

Прежде он служил во французском флоте и считался первоклассным хирургом, но три года тому назад вышел в отставку. Сначала он поселился у себя на родине, в Провансе, в маленьком домике с зелеными ставнями, рассчитывая зажить скромным сельским буржуа, наслаждаясь супом на оливковом масле и марсельскими ракушками, но эта идиллия длилась ровно два месяца. Доктор Ламперрьер запер свой домик, заколотил зеленые ставни и отправился сажать капусту… куда бы вы думали? На Суматру, в обществе своего друга Андре.

Последний руководит экспедицией и составляет разительный контраст со своим другом. Тридцати двух лет, темноволосый, с серьезным выражением бледного лица, он настолько же сдержан, насколько доктор общителен. Его красивые руки и стройные ноги обладают силой, которая на первый взгляд как-то даже не вяжется с их изяществом. Ловкость и замечательное умение владеть оружием делают его опасным противником в неординарных обстоятельствах, хотя он далеко не авантюрист. Это, напротив, джентльмен с головы до ног, чистокровный парижанин в одежде буржуа.

Приведенный выше разговор достаточно определил личность двух остальных участников экспедиции, и нам незачем рисовать портреты Фрике — парижского гамена и бретонца Пьера де Галя.

Пятый товарищ, до сих пор не раскрывший рта, — чистокровный негр. Ему восемнадцать лет, и европейское платье трещит по швам на его могучих плечах. Умное лицо светится добротой и ребяческой непосредственностью. Этот юный черный колосс, великолепный представитель африканской расы, относится к происходящему совершенно безучастно. Товарищи любят его, как братья, и больше ему ничего не нужно. Проа быстро летит, управляемая даяками, европейцы вооружаются, пушка гудит, гул все ближе и ближе, а храбрый юноша невозмутимо развалился на дне пироги с беспечностью отдыхающего черного льва.

Голос Фрике заставил его привстать.

— Послушай, Мажесте, — сказал ему Фрике, — неужели ты не слышишь этого шума? Подтянись-ка получше. Сейчас посыпется свинец. Приготовься.

Князек, который выше Фрике на целую голову, отвечал мягким, музыкальным голосом, свойственным многим неграм:

— Да, Фрике, да… Ты всегда торопишься… Но и я от тебя никогда не отставал.

— А карабин у тебя заряжен?

— Заряжен… Да я и без карабина: возьму топор и — ух!.. А не то прикладом…

— Без глупостей. Знаю я тебя: начнешь колотить как попало, сломаешь карабин и будешь без ружья всю поездку.

Князек улыбнулся и с наивной гордостью согнул руку у локтя, демонстрируя огромные мускулы, вздувшиеся под блестящей черной кожей.

— Я всегда могу найти дубину.

— Ну, это пора оставить. Дубина, юноша, для негров, а ты теперь парижанин.

— Я всегда делаю так, как ты хочешь. Не правда ли, месье Андре?

— Не слушай его, Князек, — ласково сказал Андре. — Он это ради шутки тебе говорит.

— О! Ради шутки!

— Вовсе не ради шутки, — продолжал шутить Фрике. — Скольких трудов стоило мне спасти его от рабства, увезти в Париж, воспитывать, а он — дубину! Видно, как волка ни корми, он все в лес глядит…

— Тише! Будет вам! — остановил его Андре. — По местам, неприятель близко!

Четыре европейца пригнулись и приготовили свои карабины. Река внезапно повернула и стала шире в устье. Показался небольшой мысок, поросший густым лозняком, и глазам европейцев представилось странное и страшное зрелище.

В пятидесяти метрах от них, на расстоянии не более одного кабельтова от берега, неподвижно стоял окруженный облаком дыма небольшой корабль, по-видимому, севший на мель. Время от времени это колеблющееся облако прорезывалось длинной огненной лентой. Раздавался выстрел из пушки, и картечь сыпалась на бесчисленные пироги, грозным кольцом окружившие судно.

После каждого выстрела слышался яростный вой. Кольцо сжималось все теснее и теснее. Через несколько минут неминуемо должен был последовать абордаж, последствия которого были ясны.

— Черт возьми, — проворчал Пьер де Галь, — почему они торчат здесь, не двигаясь с места?..

— Что же им делать? — спросил Фрике.

— Я отлично вижу трубу — это пароход. Почему бы им не развести пары? Они разом опрокинули бы этих пиратов, которые, похоже, сейчас в них вцепятся.

— А если они сели на мель?

— Дать машине задний ход и сдвинуться с места. Поднять все паруса.

— Но теперь отлив и ни малейшего ветра.

— Это ничего не значит. Осторожность необходима.

Неподвижно стоял небольшой корабль.

— Твоя правда, Пьер де Галь, — поддержал старого моряка доктор. — А ловко действуют эти малайские пираты! Эта хорошенькая яхта для них просто клад. Они с удовольствием сделают из нее разбойничье судно.

— Вы говорите яхта, доктор? — спросил Андре.

— Английская увеселительная яхта. Разве вы не видите флага и значка яхт-клуба?

— Хорошее теперь у нее увеселение, нечего сказать, — заметил Фрике.

Проа близко подошла к пирогам, в которых сидели нападающие Ее приближение сначала не вызвало тревоги у малайцев, которые подумали, что это идет подкрепление. Но вот они заметили белые шапки и блестящие карабины европейцев и поняли свою ошибку. Бандиты архипелага подняли яростный крик и, потрясая длинными мечами, так называемыми кампиланами, устремились на утлую лодку с желанием немедленно ее разнести. Но их маневр не удался.

— Пли! — крикнул Андре раскатистым голосом.

Проа извергала огонь, точно вулкан. С обоих бортов сверкали выстрелы, точные, меткие. Крики торжества сменились воплями боли и агонии. По временам было слышно, как пули впивались в тело и ударялись о кости. Не прошло полминуты, а уже две пироги вынуждены были удалиться. Подъехали две другие, но и их постигла та же участь. А ружейные выстрелы все продолжались, и все так же размеренны и метки они были, точно на военном учении.

Укрывшись за бортом лодки, четыре европейца беспрерывно палили, как будто их двадцать человек. Малайцам казалось, что белые не заряжали своих карабинов, а карабины у них неистощимы.

Два даяка, наклоняясь над веслами, с удовольствием смотрели на истребление своих непримиримых врагов — малайцев. Проа прорвала линию пирог и поплыла к кораблю.

— Пора покончить с этим! — вскричал Фрике. — Дуло моего карабина так нагрелось, что жжет руки.

— Намочи его в воде. Я сам так делаю, и мне ничего.

— Отличная мысль! Вот и легче стало. Мне кажется, мы окажем англичанам неоценимую помощь, и они должны будут нам поставить мачтовую свечку.

За лодкой на почтительном расстоянии плыли пираты. Теперь уже можно было переговариваться с кораблем. Андре окликнул яхту.

У борта показался человек, вооруженный карабином.

— Бросьте нам канат! — крикнул Андре.

Англичанин придумал лучше. Понимая, что взбираться таким путем на корабль и долго, и из-за малайцев опасно, он быстро спустил им лестницу на штирборте. Ее нижняя площадка коснулась воды.

— Ну, Князек, полезай! — сказал Андре.

Негр собрал снаряжение и вскочил на лестницу.

— Теперь ты, Фрике.

— Готово! — сказал парижанин, одним духом перемахнув через лестницу.

— Теперь вы, господин Пьер. Доктор, а что же вы?

Затем Андре сказал несколько слов по-малайски даякам, которые послушно покинули пирогу. Андре остался один. Он приблизился к платформе, встал на нее и сильным ударом ноги оттолкнул пустую лодку, которая поплыла прочь и скрылась из вида.

Пираты гребли изо всех сил, стараясь настичь Андре, но он остановился на середине лестницы, хладнокровно навел карабин и выстрелил.

Один за другим раздались четыре выстрела с промежутком в четверть минуты. Четыре малайца повалились, как снопы. После этого молодой человек, не торопясь, взошел по лестнице и, точно в салоне, элегантно раскланялся на палубе с пожилым господином, около которого уже собрались наши французы и негр.

Малайцы были напуганы. Они ушли из-под выстрелов, но не оставили своего намерения. Они, очевидно, продолжали обдумывать способ захватить английское судно, которое представлялось им лакомым кусочком.

Защитники могли рассчитывать на несколько минут передышки перед новой отчаянной атакой. Андре окинул яхту взглядом и удивился, что на ней так мало народу: всего пять человек, включая седого джентльмена.

Несмотря на близкую опасность, француз, хорошо зная нравы и обычаи британцев, поспешил выполнить необходимую формальность — представился сам и представил своих друзей. Англичанин крепко пожал руку каждому и объявил, что он сэр Гарри Паркер, капитан и хозяин яхты «Конкордия».

Но пираты были уже близко, и разговаривать было некогда. Вода пенилась от ударов весел, нужно было действовать как можно скорее. Англичанин с большим тактом отвел Андре в сторону и передал ему командование, объяснив это тем, что очень плохо объясняется по-французски, а это может навредить делу.

Молодой человек любезно поклонился и выразил благодарность:

— Хорошо. Мы постараемся оправдать ваше доверие. Господин Пьер де Галь, артиллерия — дело ваше.

Боцман приложил руку к шапке и встал на свое место. Фрике подошел к Андре и тихо сказал:

— Месье Андре, малайцы непременно нападут.

— Очень может быть.

— Не поручите ли мне защиту палубы?

— Как это?

— Я бы расставил несколько капканов, о которые пираты порежут себе ноги, как только вступят на борт.

— Как хочешь. Только действуй скорее.

— Пошлите со мной двух человек в провиант-камеру. Мажесте, иди и ты.

Не прошло десяти минут, как француз снова появился на палубе, таща ящик с бутылками. За ним с такой же ношей шли его товарищи. Мгновенно ящики были опустошены.

— Клико номер один… Вермут… Эль завода «Брасс и Кº». Бордо… Сколько божественных напитков идут не по назначению!.. Эй вы, бейте бутылки, не жалейте… Пускай вино льется — чище палуба будет.

Раздался звон разбитой посуды. Содержимое бутылок разлилось, смешалось и потекло по доскам, а осколки бутылок рассыпались по палубе.

— Еще разок сходим… этого мало. У нас нет иного выхода.

Второй поход за бутылками окончился быстрее, чем первый, и скоро палуба почти вся была завалена битым стеклом.

— Вот и капканы готовы, — весело сказал Фрике. — Что значит хорошо снабженный погреб: у нас еще осталось, чем освежиться после битвы.

— Эти французы очень храбры и находчивы, — бормотал про себя восхищенный сэр Паркер.

— Пора, господин Пьер, — сказал Андре ровным голосом.

Линия лодок была уже в одном кабельтове от яхты. Пьер быстро наклонился над двенадцатифунтовой пушкой, заряженной картечью.

— Первая! — крикнул он.

На пироги посыпался железный град. Линия наступления нарушилась, и показались обломки дерева и тонущие тела.

Затем раздался залп ружей. Пьер бежал к другому орудию, пока первое заряжали снова. Треск стал еще сильнее, и нападавшие, не ожидавшие такого приема, завыли от злобы и боли.

Хладнокровие и ловкость защитников яхты уравновешивали их силы с силами неприятеля. Но численный перевес все-таки был на стороне последнего. Долго ли могла продолжаться битва? Несмотря на понесенные тяжкие потери, малайцы подвигались вперед. Они переменили тактику, сделав бесполезными и митральезу, и пушку-револьвер. Бандиты вылезли из лодок и плыли, толкая их перед собой, так что выстрелы мало их задевали. По временам из-за бортов лодок появлялись головы и сейчас же исчезали; круг нападающих больше не размыкался.

Вот они были уже совсем близко от яхты. Андре хладнокровно подошел к сэру Паркеру:

— Не замечаете ли вы, сэр, что судно слегка колышется?

— Да, действительно. Чувствуется прилив. Через минуту мы будем подняты водой. Как жаль, что на яхте совершенно нет угля!

— Все равно мы не смогли бы продержаться до тех пор, пока разведем пары. Ох, этот штиль!.. Скажите, ваши матросы хорошо умеют управлять парусами?

— Это все народ проверенный!

— Прикажите готовить паруса. Это необходимо. Мы сделаем последнее усилие отразить абордаж. А там, быть может, поднимется и ветер.

— Очень хорошо.

Тактика малайских пиратов особенно опасна для заштилевших парусных кораблей. Если корабль с невысоким бортом, если на нем нет значительной артиллерии и многочисленного экипажа, то он обычно погибает. Пираты окружают его со всех сторон сплошной линией, которую легко прорвать, но так же легко сомкнуть снова. Они страшны количеством. Каждая пирога с тремя-четырьмя малайцами представляет собой боевую единицу. Потеря одной из них ничего не значит в общей массе, которая настойчиво продолжает надвигаться на корабль. Круг делается все теснее, артиллерия становится бессильна. Наконец пираты вскакивают на корабль с бешенством хищников и ловкостью обезьян, бросаются на защитников и, нередко превышая их числом в пятьдесят раз, подавляют их сопротивление. Таков в большинстве случаев роковой исход атаки.

Несмотря на проворство и усилия французов, их ружейный огонь заметно ослаб, пока англичане готовили паруса, и осаждающие этим воспользовались. Отвратительный авангард морских демонов вынырнул из воды и устремился на носовую часть корабля, так как защитники столпились на корме, где на палубе было набросано меньше битого стекла. Держа в зубах кинжалы, пираты карабкались на яхту, цепляясь за дерево своими длинными крючьями. При этом они испускали дикие крики, чтобы ободрить плывущих сзади.

Сэр Паркер поднял с пола щепочку, зажег и положил на шпиль. Поднялась тонкая вертикальная струйка синеватого дыма. Ветра не было. Англичанин покачал головой и сказал:

— Если через две минуты дым не наклонится, мы погибли. Не правда ли, джентльмены, вы же не хотите живыми отдаться в руки этих разбойников?

— Нет… конечно, нет, — послышались крики.

— Хорошо. Я знаю, что делать.

Тем временем пираты вторглись на корабль.

— Ну, ребята, все кончено! — воскликнул Фрике.

Волосы у него растрепались, лицо и руки почернели от пороха.

Но вдруг победные крики малайцев сменились диким воем боли. Пираты замялись и подались назад. Ноги у них были изрезаны и окровавлены: они наткнулись на битое стекло.

Задние, ничего не зная, продолжали напирать на передних, те падали. Несколько минут стояла невообразимая давка.

Пьер воспользовался наступившим смятением и развернул пушку, направив ее вдоль палубы. Но он не стрелял: ему жаль было последнего выстрела.

Фрике торжествовал: его выдумка удалась.

— Не радуйся, — говорил ему Пьер, — посмотри лучше на них: передние падают, а задние по ним переходят. Они скоро наводнят всю палубу. Взгляни, их с полтысячи наберется.

— Стреляйте же, Пьер! Чего вы медлите? — закричал Андре.

Картечь проводит кровавую борозду в толпе бронзовых тел. Но брешь в ту же минуту заполняется.

— По-моему, господа, все кончено, — сказал сэр Паркер, готовясь уйти внутрь яхты с револьвером в руке.

— Хорошо, сэр, отлично, — ответил Андре. — Я вас понимаю. Мы взлетим на воздух, да?.. Так да здравствует Англия и да здравствует…

— Да здравствует Франция! — докончил почтенный джентльмен.

Андре почтительно снял шапку перед английским флагом, бессильно повисшим на флагштоке. Сэр Паркер прибавил:

— Мы еще успеем поднять французский флаг рядом с этим. Я тоже хочу отсалютовать благородному знамени вашей родины.

Вдруг на корабле произошло что-то необыкновенное. Негодяи, которых не смогла остановить уловка Фрике, отхлынули назад. Самые храбрые бросились в море. Что случилось? Откуда-то пришла помощь? Нет. Или, если хотите, да, но только подобная помощь хуже подкрепления.

Палуба яхты горела. По ней текли потоки пылающей жидкости. Это спирт, пролитый по ошибке вместе с вином и загоревшийся от последнего выстрела Пьера.

Для «Конкордии» нет спасения: на воде — остервенелые демоны, на палубе — пламя.

Заметив свою страшную ошибку, Фрике побледнел как полотно.

— Господин Андре, — воскликнул он в отчаянии, — что я наделал! Я хотел вас спасти и… погубил.

— Успокойтесь, — перебил его сэр Паркер. — Вы только опередили меня: я сам хотел взорвать яхту.

— Но я вовсе не хочу быть взорванным. Зачем? Этого не нужно. Мы должны жить!

По ней текли потоки пылающей жидкости

— И попасть живыми в руки малайцев, которые предадут нас самым лютым пыткам?

— Не бывать этому! Говорю вам: не бывать! Во что бы то ни стало мы должны жить! Вы знаете, как мы здесь оказались?

— Нет.

— Так знайте же: по одной чрезвычайно важной для нас причине мы ехали объявлять войну борнейскому радже.

ГЛАВА II

Фрике тушит пожар. — Возобновление военных действий. — Спасены! — «Конкордия» поднята волнами. — Почему на яхте столь малочисленный экипаж. — Угля нет. — Фрике берется развести пары за один час. — Фрике-машинист. — Фрике — мастер на все руки. — Похвала, которая не соответствует истине. — Чем на досуге занимаются даяки. — Еще головорезы. — Любопытство антрополога, воспринятое очень своеобразно.

Фрике не был хвастуном. Он просто принадлежал к людям с пылкой фантазией и был мастером выдумывать самые смелые проекты.

Фраза, которую он произнес сдавленным голосом при виде яхты, оказавшейся меж двух огней, удивила англичанина, хотя его нелегко было удивить.

«Мы впятером ехали объявить войну борнейскому радже!» При других обстоятельствах сэр Гарри Паркер просто пожал бы плечами и подумал, что перед ним хвастун либо сумасшедший. Но он успел оценить Фрике по достоинству. Его поведение во время сражения было безукоризненным. Он продемонстрировал невероятную сообразительность и находчивость. То же можно было сказать и обо всех товарищах Фрике. Сэр Гарри понимал, что их объединяет общая цель, воодушевляет общее чувство, и допускал, что при таких условиях для пятерых преданных друзей даже невозможное может если не быть, то казаться возможным.

Уверенность заразительна. Сэр Гарри забыл о громадной разнице между монархом, столица которого насчитывает пятьдесят тысяч жителей и который составляет законы, подчиняющие целый миллион подданных, и пятью французами, которые объявили ему войну. Он не только уверовал в этот безрассудный поступок, но даже стал считать возможным его успех.

И то сказать, разве в новейшей истории Борнео нельзя найти подобного прецедента в лице англичанина Джеймса Брука, который в 1841 году сделался раджой Саравака и занимал это место до 1865 года?

Все это промелькнуло в голове сэра Гарри Паркера, и он ответил парижанину коротким «all right!». Но Фрике уже исчез. Не заботясь о разбойниках, которые с криками плавали вокруг яхты, не думая о тех из них, которые продолжали висеть с внешней стороны борта, парижанин собрал команду и принялся тушить пожар. Были использованы все швабры, какие только нашлись. Из кладовой принесли несколько запасных парусов. Поставили пожарную трубу, герметически закрыли все люки.

Швабры намочили и разложили вокруг горевшего места, чтобы остановить распространение огня. Фрике работал за четверых и все время без умолку сыпал прибаутками, как настоящий парижанин, который способен балагурить даже в минуту крайней опасности.

— Ну-ка, пожарные, голубчики, поднатужьтесь, а то сгорим, ей-богу сгорим! Ведь вот, право, история: в котел к людоедам не попал, отбоярился, зато угодил в миску со жженкой. Это очень глупо… Эй, Князек, берегись: ноги испортишь. Обуйся-ка лучше. В башмаках ты ходишь очень интересно: вразвалку, совсем как утка… Ну-ка, берись за помпу, качай, да посильнее. Парус, который мы хотим разостлать на полу, нужно сперва намочить… Вот так, ребята, валяй поливай его… Так. Ладно. Ну, теперь расстилайте… Легче, легче!.. Пьер, ты за тот конец, а я за этот… Кто это там барахтается? Господа малайцы? Здравствуйте, почтенные. Обожглись? Ну, что же делать! Вас сюда никто не звал. Сидели бы дома… Хотите — милости просим на перевязочный пункт. Там у нас есть доктор Ламперрьер. Он не только зарезать, он и вылечить может… хирург!

Действительно, из-под мокрого паруса слышны были стоны пиратов, раненных во время последнего залпа и палимых огнем на месте; в удушливой атмосфере носился неприятный запах горелого мяса. Эпилог борьбы был просто ужасен.

Горевшее место накрыли, наконец, двумя сложенными вместе парусами. Пожарный насос действовал отлично, обильно поливая полотно, которое, пропитываясь водою, уплотнялось и преграждало воздуху доступ к огню.

Пламя понемногу утихло. Но как только опасность была устранена со стороны огня, как сейчас же возобновилась со стороны пиратов. Малайцы, уцепившись за борт, терпеливо дожидались, пока палуба будет потушена, что потребовало очень немного времени. А увидав, что пожар закончился, они снова подняли крик и приготовились нападать снова.

Европейцам снова предстоял бой, отчаянный, беспощадный, — бой до полного уничтожения.

— Черт возьми, — кричал Фрике, весь промокший от морской воды, но по-прежнему остававшийся в игривом расположении духа, — ни минуты покоя нет. Это невозможно. Это безобразие. Я властям буду жаловаться. Я мировому жалобу подам.

И, моментально превратившись из пожарного в стрелка, он взял ружье и быстро зарядил его.

Андре собирался открыть огонь, но вдруг Фрике громко вскрикнул от радости:

— Спасены! Мы спасены! Мы не будем ни изжарены, ни убиты! На воздух тоже нам не придется взлетать!

— Что с тобой случилось? — спросил Пьер, целясь в малайца, карабкавшегося на яхту.

Дело объяснялось просто. Читатель помнит, вероятно, что сэр Гарри зажег кусок щепки и положил на шпиль. Фрике вдруг заметил, что дым, все время вившийся отвесной спиралью, значительно отклонился в сторону, — это и стало причиной столь шумного проявления радости.

Да, штиль кончался, это было несомненно. По снастям пробежал легкий шелест, паруса надулись, рангоут скрипел. К довершению благополучия прилив достиг высшей точки и скоро должен был начаться отлив. Флаг развевался в направлении моря: очевидно, ветер дул от берега.

Яхта всколыхнулась и сдвинулась с места. Беспокоиться было не о чем: паруса давно были поставлены. Один из английских матросов схватился за руль, а другой уже бросил лот.

Видя, что добыча уходит от них, малайцы кричали от ярости. Но ветер был достаточно силен, и пассажирам «Конкордии» нечего было бояться.

Пожар окончательно утих. Только палуба немного дымилась. Необходимо было еще немного поработать насосом, чтобы смыть следы битвы. Рулевой спросил у сэра Гарри, куда держать курс.

— Нам нужно крейсировать около берега и дожидаться сигнала от друзей.

— Так вы не одни? — спросил Андре.

— Прежде чем отвечать, — сказал англичанин, — позвольте, дорогой гость, засвидетельствовать вам и вашим товарищам глубокую благодарность за неоценимую услугу, оказанную вами. Это моя первая свободная минута, и понятно, что я пользуюсь ей, чтобы исполнить этот приятный долг и сказать, что я вам бесконечно обязан.

— О, сэр, — ответил Андре, — вы преувеличиваете нашу заслугу. Мы уже достаточно вознаграждены вашим вниманием.

— Вы не только спасли меня с пятью матросами от ужасной смерти, — продолжал англичанин, крепко пожимая руку Андре, — но, избавив яхту от пиратов, вы спасли жизнь многим пассажирам, кроме нас. У меня на земле еще девять человек: подшкипер, машинист с двумя помощниками и пять матросов. Они сошли вчера на берег нарезать красного лозняка для топлива. Им пришлось в бессилии и отчаянии смотреть с берега на нашу жестокую борьбу. Они, как и мы, обязаны вам жизнью. Надо поскорее успокоить их душевные и физические страдания. У них почти нет провизии, а в здешних лесах ничего нельзя найти. На беду, ветер дует к морю. Приходится лавировать, чтобы они могли подойти к нам на шлюпке. Как жаль, что нет топлива! Несколько оборотов винта — и мы были бы около них.

Пьер и Фрике, трудившиеся, как простые матросы, над уборкой палубы, услыхали эти слова и перемигнулись с хитрой улыбкой.

— Знаешь, матрос, — сказал старый боцман, — этот англичанин и молодец, и не трус, а только у него ни на грош нет сметки.

— Я слыхал от старых военных, которые были в Крыму, что все англичане таковы. Храбрые солдаты, превосходные матросы, но ненаходчивы до беспомощности.

— Матрос!

— Пьер?

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы развести пары без кусочка угля?

— Да около часа.

— Пойди и скажи об этом. Это доставит ему удовольствие.

— Что ж, отлично. Я знаю, англичанин будет очень рад. Он в таком затруднении, не знает что делать, бедняга.

— Ну, ступай.

— Позвольте мне, сэр, сказать вам одну вещь.

Фрике подошел к сэру Паркеру и разом переменил неформальный тон парижского гамена на светское, учтивое обращение.

— Сделайте одолжение, мой юный друг, — любезно ответил сэр Гарри.

— Вы сейчас говорили про пары. Я могу исполнить ваше желание.

— Вы?

— Да, я, если позволите. Мне нужны две бочки дегтя, пила и топор.

— Отлично. А кто будет управлять машиной?

— Я в этом немного смыслю, спросите хоть у господина Андре.

— Прекрасно. Назначаю вас временно исполняющим обязанность главного машиниста впредь до возвращения его самого.

Фрике проворно повернулся на каблуках, подошел к Пьеру, и оба принялись разыскивать необходимый материал, как люди, знакомые с корабельным устройством.

— Вот мы и еще раз выпутаемся из беды, — говорил Фрике, роясь в сундуке с плотницкими инструментами.

— Плевое дело! Стоит только выбрать несколько лишних бревен и шестов, распилить их, наколоть дров и намазать дегтем, чтобы лучше горели.

— О, наша печка жарко разгорится.

— Мы возьмем зонтики, вееры!..

Парижский гамен расхохотался.

— Этот юноша, — говорил тем временем сэр Гарри Паркер Андре и доктору, который с вниманием антрополога разглядывал только что отрезанную голову малайца, — этот юноша положительно необыкновенный человек. Какая ловкость, какая подвижность, какая находчивость! Ничем-то он не смущается, ни от чего не теряет головы. Наконец, какое замечательное уменье сделать что-нибудь из ничего.

— Ваша оценка меня радует, ведь и я сам очень люблю Фрике. К тому, что вы сказали, вы смело можете прибавить, что у него самое благородное сердце, какое можно только встретить. Виктор Гюйон, или, как мы обыкновенно зовем его, Фрике, является олицетворением преданности и самоотверженности. Доказательством может служить любой факт из жизни этого скромного героя. Он в полном смысле слова готов отдать душу за ближнего своего. Всякий слабый, несчастный, всякий нуждающийся в защите может смело рассчитывать на его помощь и никогда не получит отказа.

— Что вы говорите, дорогой господин Андре? Я сам вижу это отлично.

— А о его храбрости, о его мужестве и говорить нечего. В семнадцать лет, будучи круглым сиротой и без гроша в кармане, он решил совершить кругосветное путешествие и совершил. Его путешествие продолжалось менее года, но за это время он успел спасти экипаж паровой шлюпки, погибшей в волнах одной африканской реки, спасти жизнь доктору Ламперрьеру, которого вы видите перед собой, и этому храброму матросу, Пьеру де Галю, наконец, выручить из неволи молодого негра…

— А, так вот он кто! Я его знаю: мне приходилось слышать о его подвигах и даже читать.

— Но это еще не все. В начале нынешнего года он во время плавания в открытом море был лишен свободы одним бандитом, мечтавшим присвоить транспорт с китайскими переселенцами, которых вез Фрике. Молодой человек, однако, бежал из плена вместе с Пьером де Галем. Они проехали на пироге от островов Луизиана до Буби-Айленда, где вашими соотечественниками устроен приют для потерпевших крушение.

— Господа, мне неизвестны причины, побуждающие вас объявить войну борнейскому радже. Каковы бы они ни были, я уверен, что они вполне уважительны и достойны. Я теперь вас знаю, имел возможность оценить вас по достоинству и не сомневаюсь в вашем успехе… Тем более что у вас теперь есть союзник… Мои деньги, господа, мой кредит, я сам — к вашим услугам. Располагайте мною.

— Мы можем принять от вас помощь, но только с большими оговорками. Благодарю вас за предложение: оно делает нам честь. Но вовлекать вас в свое дело мы не имеем права. Это предприятие крайне сомнительно и может привести к дипломатическим затруднениям. Мы должны действовать как можно осторожнее и в строжайшей тайне. Менее чем через два месяца в пределах владений раджи может разразиться революция. Даяки, угнетаемые малайцами, естественно, будут нашими союзниками. Произойдут ужасные события. Неужели вы можете участвовать в этом? Даяки, сбросив с себя цепи, не будут знать удержу. А хотите знать, что такое даяки и чем они могут стать? Взгляните на тех двух, что приехали с нами. Обычно эти люди очень смирны, гостеприимны, приветливы, а теперь посмотрите, разве не похожи они на демонов?

Сэр Гарри поднял голову, приложил козырьком руку к глазам и сейчас же отвернулся с отвращением, даже почти с ужасом, от картины, которую он увидел на противоположной стороне палубы.

Как только был потушен пожар и с палубы сняли разостланный парус, даяки принялись за довольно странное упражнение, на которое европейцы не обратили сгоряча никакого внимания.

Увидав трупы пиратов, даяки схватили свои паранчи, или сабли, с которыми они никогда не расстаются, как папуасы со своими реда, и воткнули их крест-накрест в палубу. Потом принялись вокруг них танцевать, и танец, в общем, вышел недурен, замысловат и довольно грациозен. Повертевшись вокруг сабель, они стали подходить к ним, как будто желая взять их, но всякий раз отступали назад, как бы пораженные ужасом. Эта была одна из фигур танца. Наконец они подняли свое оружие и начали друг с другом фехтовать.

Окончив это вступление, даяки с криком бросились на трупы. Каждый приподнял труп за волосы и очень ловко отсек ему голову. Затем слетела еще пара голов, потом еще и еще, до тех пор, пока все валявшиеся на палубе, ужасные, обугленные трупы не были обезглавлены.

Затем как ни в чем не бывало они сложили из отрубленных голов пирамиду, а трупы выбросили за борт и принялись опять танцевать.

У каждого было повешено сбоку по небольшой корзинке, сплетенной из тростника и украшенной человеческими волосами. Окончив свой балет, они осторожно положили себе в корзину по голове, закрыли крышку и самодовольно посмотрели на белых.

В нем проснулся инстинкт антрополога.

Как раз в эту минуту мимо отвратительного трофея проходил доктор. Как человек, немало на своем веку поработавший в анатомических театрах, он не почувствовал особенного отвращения при виде этих останков. В нем проснулся инстинкт антрополога, он взял в руки одну из голов и стал ее рассматривать так хладнокровно, как будто это был кокосовый орех.

Даяки поняли действие доктора по-своему. Они вообразили, что белые такие же страстные любители мертвых голов, как и они сами, и с предупредительностью поднесли европейцам каждый по две головы. Противно было видеть, как они, весело улыбаясь, подходили со своими страшными трофеями, держа их за длинные жесткие волосы.

Вот эта картина и заставила сэра Гарри вскрикнуть от отвращения.

— Я далеко не нервная дама, — с содроганием сказал он Андре, — но согласитесь, что ваши дикари совершенно невозможны. Пожалуйста, велите им убрать эти отвратительные трофеи.

Менее впечатлительный и более свыкшийся с нравами жителей Борнео Андре хладнокровно сказал даякам по-малайски несколько слов. Даяки отошли прочь и преспокойно прицепили драгоценные головы к внешней стороне борта.

— Так это ваши будущие союзники? Ну, можно смело сказать, что пленниками они утруждать вас не будут. Да и относительно раненых врагов вам не придется беспокоиться: кто раз упадет, тому они уже не дадут подняться.

— Я, конечно, не стану одобрять эти дикие привычки, — сказал Андре, — но согласитесь сами, что мы, цивилизованные люди, не вправе предавать анафеме бедных даяков, которые, во всяком случае, действуют по своему разумению. Оглянемся на самих себя, вспомним факты из собственной истории: разве не поступали мы иной раз несравненно хуже, очень хорошо зная, что это нехорошо, так как не были невежественными дикарями, а считались цивилизованными людьми? Даяки отрезают головы у мертвых врагов, а что делали мы сами во время религиозных войн? А инквизиция? А завоевание Америки? Вспомните подвиги Кортеса в Мексике, Писарро в Перу: эти неугасимые костры, это огульное истребление несчастных туземцев, систематически продолжавшееся целый век, и все ради обогащения, ради наживы, до которой оказались так жадны «цивилизованные» пришельцы. Куда до таких «великих» людей наивным даякам Борнео, этим невинным любителям мертвых голов! Даяк убивает своего врага, как и европеец, и ничуть не с большей жестокостью. Не его вина, что он не слыхал никогда о гуманности, о любви к ближнему, о прощении обид. Мы и слышали, да что делаем.

— Вы правы, я знаю это. Я много хорошего слышал о даяках, и единственное, что мне в них не нравится, это именно их неприятная привычка носиться с отрезанными головами.

— Да, даяки хороший народ. Мы прожили у них полгода, и, верите ли, я встретил среди них столько честности, бескорыстия и — не шутя вам говорю — сердечности, что просто удивился. Даяк в высшей степени гостеприимен, он превосходный муж и очень любящий отец. А вот пример его бескорыстия. Когда даяк идет в поход вместе с вечным своим врагом малайцем, он предоставляет своему союзнику всю добычу, довольствуясь одними головами убитых.

— Но, скажите, на чем у них основан этот безобразный обычай? Нет ли тут какого-нибудь поверья?

— Да, я думаю, здесь большую роль играет суеверие. Ведь и человеческие жертвоприношения основывались вообще на суеверии.

— А правда ли, как уверяют некоторые путешественники, что у даяков жених подносит невесте в подарок только что отрезанную голову?

— Крайне сомнительно. Я, по крайней мере, никогда ничего подобного не видал, хотя в прежнее время Лейден Громп, а в новейшее голландский резидент в Голонтало Ридель утверждали это и продолжают утверждать. С другой стороны, это опровергается Теммингом, весьма добросовестным исследователем, и госпожой Идой Пфейфер, знаменитой путешественницей, правдивость которой не подлежит сомнению. Лично я склонен разделять последнее мнение, но не потому, что считаю даякских девиц не способными принять благосклонно подобный дар, а из того простого соображения, что даякам просто негде взять столько голов, чтобы всякий раз подносить их в подарок своим возлюбленным.

Свист разведенного в машине пара прервал эту интересную этнографическую беседу.

Из большого люка появилось лицо Фрике, почерневшее от копоти до того, что стало не белее, чем лицо Мажесте.

— Я успел на пять минут раньше, чем обещал. Машина готова, сэр Гарри, и я жду ваших приказаний.

— Хорошо, мой друг. Становитесь на место. Я буду подавать вам сигналы… Рулевой, правь к горе! Лоцман, вперед!

ГЛАВА III

Морской разбой как бич индо-малайского архипелага. — Джеймс Брук — саравакский раджа. — Гроза пиратов и освободитель Борнео. — Как попали пять французов в устье реки Кахаян. — Похищение Мэдж. — Письмо и гонец. — Тайный поверенный борнейского раджи. — Восстание независимых даяков. — Открытие военных действий. — Яхта «Конкордия». — Молчаливый машинист и болтливый помощник шкипера. — Размышления доктора Ламперрьера о людях с рыжими волосами. — Катастрофа.

Между 95° и 140° восточной долготы по гринвичскому меридиану, от 14° северной широты до 10° южной, на площади пять миллионов квадратных километров, тянущейся от северного конца острова Лусон к берегам Австралии и от восточного конца Явы к Новой Гвинее, живет и промышляет целое племя хищников. Это настоящие негодяи, вся деятельность которых направлена на то, чтобы жить за счет тружеников.

Этот благодатный край, согреваемый жарким солнцем, орошаемый тропическими дождями, вечно зеленеющий, вечно цветущий, был бы настоящим земным раем, если бы малайские пираты, этот страшный бич для тружеников, не устраивали в нем беспрестанных грабежей, опустошений, убийств.

Малайская раса, плодовитая, как саранча, храбрая, хитрая, выносливая, умная и глубоко развращенная, но в то же время не поддающаяся цивилизации в том смысле, как мы ее понимаем, питает неискоренимое отвращение к правильному труду, благодаря которому только и может процветать государство.

Таким образом, оказывается, что все население больших и малых островов Океании состоит из производителей и грабителей. Первые неустанно трудятся, объединяясь около европейцев, научивших их правильному разделению труда, а вторые отнимают у них львиную долю того, что приносит им труд, и подрывают их благосостояние.

Нет такого уголка, нет такого заливчика, рифа или лагуны, где бы не укрывались эти коршуны моря. Нет такой глуши, куда бы рано или поздно не заглянула хоть одна ватага этих демонов и не оставила после себя развалины. Воровство, грабеж, убийство и поджигательство — вот как понимает социальные отношения чуть ли не треть малайского населения.

Выше мы уже видели, как они действуют на море; подобные случаи, к сожалению, встречаются сплошь и рядом.

Несмотря на средства, которыми располагает цивилизация, несмотря на соглашение между всеми европейскими правительствами, вопреки усилиям резидентов всех стран, язва разбоя распространяется, как проказа, все дальше и дальше по архипелагу.

Кто разрушит наконец этот огромный вертеп? Кто успокоит потрясенный край? Чья могучая рука раздавит многоголовую гидру, разнесет этот гнусный флот разных джонок и проа? Одним словом, чья рука очистит от разбоя моря и миллионы тружеников избавит от горя?

Чего до сих пор не могут сделать правительства, того некогда отчасти удалось достичь в Борнео одному человеку. Конечно, это был замечательный человек: Джеймс Брук, знаменитый англичанин, сделавшийся саравакским раджой и поколебавший трон самого магараджи Борнео.

Джеймс Брук был один из потомков баронета Вайнера, который при Кромвеле служил лондонским лорд-мэром, то есть городским головой. Родился он в 1803 году; службу начал прапорщиком в индийской армии и отличился в одном сражении, где был тяжело ранен. Расстроенное здоровье заставило его выйти в отставку, и он для перемены климата поселился в Калькутте.

Он объехал индо-малайский архипелаг и очень полюбил эти роскошные земли. Тогда же он задумал план, исполнением которого и завоевал популярность.

Джеймс Брук поставил себе тройную цель: уничтожить торговлю неграми, положить конец морскому разбою и цивилизовать туземцев. Задача была трудная и не всякому по плечу, но Джеймс Брук, по свидетельству современников, обладал всеми качествами, нужными для ее успешного выполнения. Он был холоден и рассудителен, без малейшего признака романтичности, как это ни странно, учитывая необычный характер его предприятия, настойчив и энергичен, как истинный британец. Опорным пунктом он выбрал остров Борнео.

Сначала он обратился со своим проектом к правительству, но встретил отказ. Тогда, будучи, к счастью, богатым человеком, он снарядил и вооружил за свой счет небольшую шхуну «Роялист». Но он не стал действовать на авось, не сунулся неосторожно в самое гнездо пиратов, а сначала только крейсировал, двухлетним осмотрительным плаванием приучив понемногу свой экипаж ко всякого рода случайностям борьбы с пиратами. Наконец, в 1838 году он прибыл в Саравак и застал в самом разгаре мятеж против раджи Муда Хассима. Брук великодушно предложил монарху помощь и совет. Через полтора года восстание было подавлено.

Тогда-то он объявил всем крупным и мелким хищникам беспощадную войну, которая прославила его имя на Малайских островах. Он объехал несколько раз вокруг Борнео, берега которого слыли совершенно недоступными. Иногда под видом мирного купеческого корабля он приманивал ватагу бандитов и наносил ей ужасный урон. Или, притворившись, будто судно получило сильные повреждения, он пускал шхуну тихим ходом, как судно, потерявшее снасти и являющееся легкой добычей. Тотчас же налетали стаи пиратских лодок, но «умирающий» неожиданно воскресал и разносил их, безжалостно топя и избивая разбойников.

Слава Брука росла изо дня в день, и флаг его наводил на бандитов моря панический ужас. Жестокая борьба привела наконец к цели: остров был успокоен. Тогда Муда Хассим, в знак признательности за услугу, предоставил Бруку в полное владение округ Саравак, признав за ним титул раджи.

Истребитель пиратов принял страну во владение в 1841 году и был признан государем не только со стороны борнейского раджи, но и со стороны английского правительства. Его правление было не менее блистательно, чем его поход. Будучи совершенно бескорыстным, он поднял свое государство до высокой степени благосостояния. За период с 1841 по 1851 год население Саравака возросло с полутора до десяти тысяч душ, а наехавшие из соседних стран эмигранты в такой же пропорции увеличили население деревень.

Его имя повторялось всеми, а рассказы о его подвигах проникли в самые отдаленные уголки. Нецивилизованные даяки, населяющие внутреннюю часть острова, до сих пор почитают его как освободителя своих единоплеменников, которые живут теперь с малайцами наравне, а до прихода смелого англичанина были у них в рабстве.

С того дня, как имя раджи Брука сделалось грозой морских пиратов, на огромном индо-малайском острове наступило оживление: купец мог спокойно торговать, мореход смело плавай рабочий мирно копал золотую и алмазную руду, а земледелец перестал бояться за свои посевы.

Радже удалось разрешить трудную экономическую задачу и уменьшить налоги, которые были сведены к минимуму, принося, однако, в казну огромный доход. Купец платил очень мало, крестьянин вносил всего по одному пикулю риса в год, а рабочий совсем ничего не платил.

Все эти удачи, разумеется, навлекли на Джеймса Брука злобу завистников. На него посыпались всевозможные наветы. Человеколюбивые британцы, которые травят собаками австралийцев и при помощи пушек заставляют китайцев покупать опиум, принялись упрекать его за жестокость, которую он проявил во время войны с пиратами.

Брук поехал в Англию, без труда оправдался в возведенных на него обвинениях и вернулся в Борнео, где и прожил спокойно до 1856 года. В этом году, при известии о новом поражении Китая английской эскадрой, в Сараваке вспыхнуло восстание, и благодетель всей страны Брук спасся только благодаря поспешному бегству из столицы, причем новый борнейский раджа, племянник Муда Хассима, завладел всеми его землями.[25]

Изнуренный лихорадкой, разбитый параличом, без всяких средств к существованию, вернулся он в Англию и едва не умер там с голоду, но, к счастью, у него нашлось несколько почитателей, которые устроили в его пользу митинг и подписку, давшую ему возможность вернуть потерянное состояние.

Брук умер в Девоне в 1868 году, пролетев по жизни стремительным метеором и убедительно доказав, что нетрудно подчинить цивилизации огромные земли, которые до сих пор считаются недоступными для прогресса.

Его дело не пережило его. Не нашлось никого, кто поднял бы светильник, выпавший из рук умирающего, и флаг саравакского раджи перестал развеваться на морях Океании.

С 1869 по 1880 год, ко времени, к которому относится наш правдивый рассказ, морской разбой возобновился с новой силой. Но поведение пиратов решительно изменилось. Прежде они действовали как попало, вразброд, но с 1878 года они как будто стали повиноваться чьим-то таинственным приказаниям. Какой-то невидимый руководитель словно объединил их и ввел среди них дисциплину. С того времени все сколько-нибудь важные операции морских разбойников направляются чьей-то невидимой рукой. Сведения, сообщаемые пиратам относительно того или другого торгового судна, отличаются удивительной точностью. Много кораблей с богатым грузом попадает в их руки благодаря тому, что пираты начинают следить за ними с момента отплытия и, выбрав удобное место, сосредоточивают против мореплавателей свои силы.

Операции совершаются всегда в глубокой тайне. Борнейский раджа сидит во дворце, нигде не показываясь и аккуратно два раза в день предаваясь пьянству, вопреки постановлениям Пророка. Дела правления он доверяет какому-то неведомому человеку в зеленом тюрбане паломника в Мекку, года два тому назад появившемуся на острове и завоевавшему полное доверие магараджи. Англичане с соседнего острова Лабуан, лежащего к северу от Борнео, высылают время от времени судно, которое всякий раз возвращается назад с позорной неудачей.

Дела с каждым годом идут все хуже и хуже, к великой радости бандитов суши и моря, которые не знали такой радости со дня смерти раджи Брука.

Таково было печальное положение обширной и некогда благополучной территории в тот момент, когда пятеро французов очутились в устье реки Кахаян и неожиданно спасли английскую яхту.

Появление их не было случайностью. Читатель, вероятно, помнит, каким известием были встречены Пьер де Галь и Фрике по возвращении на Суматру. Дело в том, что над друзьями разразилось ужасное несчастье. Приемная дочь Андре, Мэдж, о которой мы не раз упоминали, стала жертвой катастрофы, быть может, непоправимой: она была похищена прежними соучастниками своего отца, который некогда был разбойником моря.

На свидания она явилась с запиской.

Однажды на плантацию явился кули с запиской. Сейчас кули служил матросом на голландском каботажном судне, а раньше работал на плантации и был очень предан нашим странствующим друзьям. Находясь на острове Борнео, он разговорился как-то с одной мулаткой и упомянул Мэдж. Мулатка разволновалась и назначила кули свидание на другой день. На свидание она явилась с запиской, которую попросила тайно доставить на плантацию в Борнео. Не имея денег, мулатка дала в награду китайцу маленькие золотые часики прелестной работы и скрылась, еще раз попросив действовать как можно осторожнее и быстрее.

Терпеливый и настойчивый, как все китайцы, и преданный, как собака, кули разыскал корабль, отправлявшийся в тот порт Суматры, около которого находилась плантация, поступил на него матросом и добросовестно исполнил поручение. Записка была от Мэдж, оставленной опекуном в Париже на попечении начальницы одного из лучших столичных пансионов.

Сомнений не было. У китайца сохранились часы, подаренные мулаткой. Эти часы принадлежали Мэдж, их подарил ей Андре в прежние, лучшие дни; на крышке красовался вензель. Записка была очень коротенькой, всего несколько строк:

«Мне представился случай сообщить вам, где я нахожусь. Меня забрали от госпожи Л***, предъявив письмо, написанное и подписанное вами. Я думала, что еду к вам, и была очень рада. Из Марселя я выехала в сопровождении одной дамы, которая очень внимательно относилась ко мне всю дорогу. В Борнео меня арестовали, лишив возможности связаться с кем бы то ни было.

Что я сделала? Что им нужно? Я живу во дворце у раджи.

Это настоящая крепость. Там же живет один европеец, которого я очень боюсь. Он хорошо знал моего отца, и все-таки я не могу его выносить. Почему они лишают меня свободы, если у них нет дурных намерений? Почему они схватили меня обманом, если действуют из честных побуждений?

Мне сказали, что я никогда вас не увижу.

Друзья, помогите мне! Я чувствую, что умру без вас. Помогите мне, если любите!

Мэдж.

P.S. Этот человек называет себя здесь Гассаном, но я узнала его настоящее имя: его зовут Винсент Боскарен».

Одно это имя объяснило Андре все. Человек, носивший его, был другом и помощником атамана шайки пиратов, разгромленной, но не истребленной капитаном Флаксханом, который потопил своих сообщников в безымянном атолле у берегов Тимора, искупив тем самым свои преступления.

Наши друзья были людьми деятельными и быстро составили план. Андре продал за бесценок плантацию на Суматре и, получив наличные деньги, отправился в Сингапур. Там он купил пять английских костюмов и пять превосходных скорострельных карабинов системы «Веттерли — Витали» и присоединился к товарищам в городе Банджармасин, находящемся на юге Борнео и насчитывающем десять тысяч жителей.

После первого же путешествия по владениям борнейского раджи французам стало ясно, что освободить девушку одним махом невозможно. Прежде всего необходимо было связаться с ней, но это было очень трудно, ведь они не знали мулатки, переславшей письмо. Приходилось хитрить, тянуть время, выжидая благоприятного случая, а пока что тщательно скрываться, чтобы не возбудить подозрений.

Как раз в это время начались волнения среди независимых даяков из-за того, что раджа вздумал обложить их налогами, от которых они до сих пор были освобождены. Андре быстро сообразил, что можно воспользоваться ситуацией и в то же время помочь угнетенным. Не медля ни минуты, он отправился в глубь острова, проник в центр движения и ловко раздул первое пламя мятежа. Знание малайского языка дало ему возможность призвать восставших к «крестовому походу» против борнейского раджи. Даяки, видя, что в их судьбе принимают такое большое участие европейцы, стали мечтать о возвращении героических времен раджи Брука. Их природная храбрость пробудилась, они решились даже напасть на регулярные войска магараджи и нанесли им несколько ощутимых поражений.

Возвращаясь из этого похода, наши французы встретили яхту и помогли ей выйти из опасного положения.

Сэр Гарри Паркер, богатый человек и страстный любитель морских путешествий, ехал в гости к своему брату, губернатору острова Лабуан. Для британца такое путешествие — все равно что небольшая прогулка. Сэр Гарри преспокойно отплыл из Глазго в Океанию, как будто ехал не дальше Ниццы, с той лишь разницей, что на яхте обыкновенные сигнальные пушки были заменены двумя орудиями системы, «Витворта» и двумя револьверными пушками Гочкиса. Превосходно построенная и приспособленная к далеким путешествиям, яхта отлично выдержала испытания.

Длина ее была сорок пять метров, ширина — восемь, а водоизмещение — пятьсот тонн. На яхте был установлен паровик в семьдесят пять лошадиных сил, и она могла увезти восемьдесят тонн угля. «Конкордия» передвигалась со средней скоростью десять узлов в час, расходуя четыре тонны топлива в день.

Но хозяин этого прекрасного корабля, будучи любителем маневров с парусами, пользовался паром только при штиле или при встречном ветре. У яхты были прямые паруса на фок-мачте и косые на грот- и бизань-мачтах. Она почти постоянно ходила под парусами и демонстрировала превосходные морские качества.

Прельстившись, как некогда Джеймс Брук, роскошной природой Борнео, сэр Гарри задумал обзавестись там плантацией. Его тешила мысль устроить поселок в подобном месте. Жизнь полуплантатора-полусолдата была по душе предприимчивому англичанину. Он решил объехать вокруг острова, чтобы отыскать подходящее место. Во время этого плавания он сел на мель в устье реки Кахаян. Что было затем, мы уже рассказали.

Пираты скрылись. Яхта, идя под небольшими парами, медленно маневрировала около побережья под руководством капитана, который стоял рядом с рулевым, держа превосходную морскую карту. Лот показывал незначительную глубину, и подходить ближе к берегу было опасно. Англичанин велел поднять пары в двух кабельтовых от берега и выстрелить из пушки. Дым еще не успел рассеяться над рекой, а над лозняком уже взвился белый флаг.

Сэр Гарри чрезвычайно обрадовался этому сигналу, сопровождавшемуся, кроме того, ружейным выстрелом.

— Слава богу, — сказал он, — наши люди целы!

Вскоре от берега отплыла большая, тяжело нагруженная шлюпка, в которой сидело девять человек, и беспрепятственно подъехала к яхте. Устье реки было очищено, шайка бандитов вернулась в свою берлогу. Пассажиры шлюпки, укрывшись в густом лозняке, в бессилии смотрели на жестокую борьбу и теперь с криками «ура!» поднялись на борт яхты, торопясь увидеть тех, чья неожиданная помощь решила исход боя.

При всей британской выдержке сэр Гарри не мог скрыть своего удовольствия. Подшкипера он встретил крепким рукопожатием, а матросов, которых не надеялся увидеть живыми, приветствовал ласковыми словами. Все поздравляли друг друга, и только машинист, длинный, угловато сложенный мужчина с грубым лицом и козлиной бородой, не принял участия в общей радости. Сделав неловкий поклон, он положил за щеку новую шепотку табака и, ни слова не говоря, стал спускаться по лестнице в машинное отделение.

— Почтенный мистер Кеннеди не словоохотлив, — сказал, улыбаясь, сэр Гарри. — Впрочем, я мало его знаю. Он всего две недели на судне, и то из-за болезни моего машиниста-англичанина, который не смог ехать дальше. Янки все-таки хороший народ, несмотря на то что по виду нередко напоминают что-то среднее между лошадью и крокодилом, что и сами осознают.

Насколько неприветлива была внешность машиниста, настолько же был любезен и внимателен помощник шкипера. Его предупредительность граничила с назойливостью, а странная манера коверкать английские слова и произносить непонятные фразы, отдававшие не то Италией, не то Провансом, через несколько минут успели внушить мнительному Андре смутное подозрение: что-то лживое было в голосе, в интонации и во всей его фигуре.

Доктор, который сам был марселец, слушал и ничего не мог понять в этом наборе удивительных звуков. Наконец он не вытерпел и сказал со своей обычной прямотой:

— Вот что, земляк, нечего нам ломать прекрасный язык Шекспира; я француз и вдобавок марселец. Давайте говорить на нашем наречии, ведь вы, если не ошибаюсь, тоже родом из окрестностей Ла-Канебьер.

— Сеньор Пизани — генуэзец, дорогой доктор, — возразил сэр Гарри. — Поэтому вы и приняли его за марсельца.

«Он такой же генуэзец, как и мы с вами, — хотел было ответить доктор, но вовремя удержался и мысленно прибавил: — Голову даю на отсечение, что он чистокровный моко».[26]

— Я очень рад встрече с сеньором Пизани, — продолжал англичанин. — Раньше у меня не было подшкипера, был только боцман.

Доктор поклонился с серьезным видом, а мнимый генуэзец с бесконечными поклонами удалился в свою каюту.

Андре остался наедине с судовым хирургом. Вошел Фрике, сдавший паровик машинисту. Он был черен, как негр, и мокрый, точно из бани.

— Фу! Вот жара-то! — сказал он, садясь рядом с друзьями. — Слава богу, отработал. По правде сказать, я очень рад, что моя смена закончилась. А уж мой преемник… батюшки-светы! Что за голова! Медведь медведем. Вошел, глянул важно, свысока, словечка меня не удостоил и, повернувшись спиной, преспокойно встал на мое место. Честно говоря, я к такому обращению не привык, и мне очень хотелось плюнуть ему в бороду. В прежнее время я так бы и поступил. Но с тех пор, как я сделался джентльменом, я научился держать себя как следует.

— Ах ты, шалун! — сказал доктор, которому всегда ужасно нравилась веселость Фрике.

Мысль о подшкипере преследовала доктора неотвязно, и он снова заговорил о нем:

— Это последнее дело, коли провансалец скрывает свое происхождение. Как все курчавые люди, моко бывает или очень веселым человеком, или мрачнее тучи.

— Я с вами совершенно согласен, — ответил Андре, — он не итальянец. Я знаю этот язык, как свой. Я изучил все его наречия, в частности и генуэзское. Все они различаются произношением некоторых слогов. Прежде мы не стали бы обращать на это внимания, но на этот раз будем осторожны.

— Но где я видел это лицо? — продолжал размышлять доктор. — Наверняка могу сказать, что я не в первый раз имею удовольствие лицезреть этого молодца. Я ведь много повидал на свете. Сеньор Пизани молод — лет, так, тридцати двух. Смуглая кожа, черные волосы, бородка клинышком, вздернутый нос — ничего особенного. Но что в нем удивительно, так это светлые глаза. Эта аномалия должна была поразить меня и прежде. Ну, после увидим.

Тело успело уже остыть.

Человек, так взволновавший доктора, был приглашен к завтраку, который сэр Гарри устроил в честь пассажиров. Разговор, разумеется, зашел об утренних событиях, и сэр Паркер, еще раз в теплых выражениях поблагодарив французов, повторил им свое предложение относительно союза.

— Что бы ни случилось, господа, я ваш душой и телом. Ваши друзья будут моими друзьями, я буду биться против ваших врагов. Ваше дело достойно благородного человека, и правительство не отвергнет меня за то, что я приму в нем участие. Завтра утром мы соберемся на первый военный совет.

Но этому великодушному намерению не суждено было осуществиться. Помешала непредвиденная катастрофа.

Пятеро друзей, которых сэр Гарри не хотел разлучать, отлично выспались в салоне, превращенном в спальню. Они поднялись с рассветом и, одевшись, тотчас пошли к хозяину, как и было условлено.

Андре постучался в дверь капитанской каюты, но, к своему удивлению, не получил ответа. Стукнул посильнее — опять ничего. Он силой попробовал открыть дубовую дверь, но та не поддавалась; видимо, была заперта изнутри. Обеспокоившись, молодой человек спросил у матросов, не видели ли они сэра Гарри. Получив отрицательный ответ, он побежал к подшкиперу. Тем временем Пьер де Галь барабанил в дверь изо всех сил. Удары были слышны по всему кораблю.

Прибежал плотник с топором. Дверь выломали. В комнате не было заметно никакого беспорядка. Окно раскрыто, а кровать занавешена плотным пологом. Доктор вбежал первый, отдернул полог и долго не мог прийти в себя. Сэр Гарри Паркер неподвижно лежал на кровати с пеной на губах.

Тело успело уже остыть и закоченеть…

ГЛАВА IV

Подозрения. — Кому выгодно преступление? — Приспущенный флаг. — Нарушение карантинных правил. — Нечто о нравственности сеньора Пизани. — Почему яхта «Конкордия» едва не сделалась добычей пиратов. — Открытие тайн. — Убийство капитана и его матросов. — Приказ атамана. — Пример неуязвимости. — Сеньор Пизани переживает несколько скверных минут. — Щедрость атамана. — Царь ночи.

Хотя смерть давно уже сделалась для французов привычным зрелищем, но на этот раз они невольно вскрикнули от удивления, смешанного с ужасом.

И было чему удивиться, о чем пожалеть. Благородный, великодушный человек, неустрашимый путешественник, джентльмен с головы до пят, которого наши друзья успели оценить в это короткое время, — этот человек еще вчера был здоров, а сегодня лежал перед ними холодным трупом.

Сэр Гарри встретился с ними в минуту опасности, когда люди поневоле теснее сближаются между собой, и они смотрели на него, как на друга.

Он был мертв — это было очевидно, но они долго не хотели признать совершившегося факта.

— Доктор, — спросил упавшим голосом Андре, — нельзя ли что-нибудь сделать? Ведь он не совсем умер? Скажите, не совсем?

Старый хирург принялся за осмотр бездыханного тела. Он ощупал грудь, выслушал сердце, тщательно осмотрел глазные яблоки, поднес свечку к радужной оболочке и, отступив на шаг, печально покачал головой.

— Все кончено! — прошептал он. — Наука бессильна. Сэр Гарри мертв уже более четырех часов.

Андре, Фрике и Пьер де Галь молча обнажили головы, а подшкипер предался шумной демонстрации преувеличенного горя.

Он осыпал покойника словами любви и привязанности. Он в нем терял, оказывается, единственную поддержку, терял благодетеля, отца — и все эти причитания подшкипер сопровождал громким плачем и рыданиями, что составляло странный контраст с безмолвным и почтительным горем французов.

Потом, словно не имея больше сил смотреть на труп своего дорогого капитана, подшкипер стремительно выбежал из каюты и начал метаться по палубе, словно помешанный.

Когда он уходил, доктор внимательно поглядел ему вслед.

— Смерть наступила очень быстро, — сказал доктор медленно. — Но страдал он ужасно, хоть и недолго. Он умер не от легочного паралича, за это я ручаюсь. Вскрытие черепа открыло бы нам причину смерти, но для чего? Он умер, и его не воскресишь… С другой стороны, вскрытие могло бы показать, что он стал жертвой преступления…

— Преступления?! — вскричал вне себя Андре. — Что вы говорите?

— А что? Я ведь не утверждаю, а только строю предположение. Не имея данных вскрытия, почему не поискать признаков отравления? Вспом