/ / Language: Русский / Genre:adventure / Series: Приключения парижанина

Приключения парижанина в стране львов, в стране тигров и в стране бизонов

Луи Буссенар

Луи Анри Буссенар (1847—1910) — французский писатель, классик приключенческой литературы, получил мировую известность после выхода в свет романа «Путешествие парижанина вокруг света» (1880). Головокружительный успех вдохновил автора, и приключения бесстрашного молодого француза, умеющего выбираться живым и сравнительно невредимым из самых немыслимых передряг, продолжились. В 1882 году появилась вторая часть трилогии — роман «Приключения парижанина в Океании» (в русском переводе выходил также под названием «Под Южным Крестом»), а в 1885-м третья — «Приключения в стране львов, в стране тигров и в стране бизонов».

Луи Буссенар

«Приключения парижанина в стране львов, в стране тигров и в стране бизонов»

Часть первая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПАРИЖАНИНА В СТРАНЕ ЛЬВОВ

ГЛАВА I

Дикая симфония. — Соперники. — Львиный турнир. — Три охотника в засаде. — Джентльмен, гамен и жандарм. — Два выстрела. — К сведению любителей фотографировать животных. — Смерть кокетки. Разрывная пуля. — Воспоминание об открытии охотничьего сезона. — Губительная сеть. — Похищение женщины гориллой.

За густой завесой листвы раздался ужасающий рев и прокатился под деревьями-великанами.

— Вот это да! Кажется, органная труба дала течь, — раздался насмешливый голос.

— Замолчи! — приказал другой.

— Хорошо, что не газовая.

— Перестанешь ты или нет? По твоей милости нас могут растерзать. Вновь раздалось рычание, да такое, что листья задрожали.

Эти чудовищные звуки прозвучали своеобразным сигналом со всех сторон из таинственных глубин тропического леса загудел оглушительный рев, разносясь далеко вокруг отчетливыми, резкими нотами, несмотря на то что воздух был густо насыщен сыростью.

— Теперь вступили большие барабаны, — не унимался неисправимый болтун.

— Нет, видимо, этого ты и добиваешься, — сказал собеседник, понизив голос.

— Чего именно, месье Андре?

— Чтобы нас растерзали или, по меньшей мере, чтобы мы вернулись ни с чем.

— Последнее было бы обиднее.

— Конечно, черт побери, проехать тысячу двести миль только затем, чтобы остаться с носом! А кто будет в этом виноват? Ты один.

— Довольно, капитан. Молчу… Ай да киска! Вот это я понимаю.

Непочтительное «киска» относилось к великолепной львице, которая выпрыгнула из чащи и замерла при виде троих охотников, стоявших посреди поляны.

Львица не столько испугалась, сколько изумилась, смотрела не со злобой, с любопытством и была похожа на великолепное изваяние.

До сих пор она видела людей только с черной кожей; теперь перед ней были люди с бледной кожей, одетые в белую одежду.

«Это кто еще такие?» — казалось, спрашивала красавица.

Опершись коленом о землю, они с необыкновенным хладнокровием людей бывалых и неустрашимых ждали, что будет дальше.

Нервы у них были, несомненно, крепкие. Впрочем, только с такими и можно идти на крупного зверя, вроде льва или тигра: охотника ежеминутно подстерегают неожиданности, малейшая оплошность грозит роковыми последствиями. В такой ситуации, перед лицом опасности, которую ты сам искал, решающей оказывается вовсе не храбрость, а крепкие нервы.

У нашей троицы по этой части все было безупречно. Ни один и глазом не моргнул, когда появилась львица. Только крепче сжали они тяжелые двустволки, дула которых не шелохнулись.

Главным в этой компании был мужчина лет тридцати двух — тридцати пяти во цвете сил — высокий, смуглый, могучего сложения. Болтун называл его месье Андре.

Сам болтун — юноша двадцати трех лет, на вид которому едва можно было дать восемнадцать. По произношению это был парижанин из предместья, парижский уличный мальчишка — гамен. Небольшого роста мускулистый крепыш, он смело смотрел на львицу серо-голубыми плутовскими глазами.

Третий, бесстрастный, как факир, выправкой напоминал старого солдата, коим, собственно, и был: испещренное шрамами костлявое лицо, густые брови дугой, нос крючком, длинные, концами вниз, усы, бородка в виде запятой, грудь колесом. Ему было не больше сорока пяти.

Закончив осмотр, львица глухо зарычала, скорее даже промурлыкала что-то, ударила себя хвостом по бокам, наморщила нос, прижала уши и подобралась, готовясь к прыжку.

Месье Андре, медленно поднимая винтовку, предостерегал товарищей:

— Главное — не стрелять! Ни в коем случае! Ты понял, Фрике? Вы слышали, Барбантон?

— Понял, — ответил молодой человек.

— Слышал, — сказал старый солдат.

Охотник прицелился. Он уже хотел спустить курок, не дав львице прыгнуть, как вдруг та — не то из каприза, не то из любопытства — распрямилась и медленно отвернулась от охотников, тем самым подставив себя под выстрел. Но месье Андре спокойно, будто перед ним какой-то кролик, опустил винтовку, вглядываясь туда, куда обернулась львица. Очевидно, он был абсолютно уверен в себе.

Львица вздрогнула, справа и слева раздался рев — точно гром прогремел.

Зашумели лианы и кусты, на поляну выскочили два огромных льва.

С первого взгляда они признали себя врагами. Хуже, чем врагами: соперниками.

Сверкая глазами, ощетинившись, грозно стояли друг напротив друга и рвали когтями траву. На охотников, находившихся от них шагах в тридцати, они не обратили ни малейшего внимания. Взглядом не удостоили.

Разом испустив короткий сдавленный рык, звери бросились друг на друга, подпрыгнув вверх метра на три. В воздухе они и сшиблись. Послышался хруст костей, звук разрываемого мяса — и оба тяжело рухнули на землю.

— Черт возьми! Недурно, — тихо сказал своему соседу, господину Андре, молодой человек, которого звали Фрике.

— Жаль, растерзают друг друга.

— Почему — жаль?

— Шкуры. Тебе не кажется, что три такие великолепные шкуры были бы недурным началом для нашей будущей коллекции?

— Согласен. Но помешать этим диким дуракам портить друг другу одежду мы можем только одним способом — немедленно застрелив их.

— И впрямь дураки! — вставил свое слово солдат. — Дерутся из-за самки!

— Не слишком-то вы галантны, дружище Барбантон, — возразил Фрике. — А мне так даже нравится эта борьба. Я видел львов в цирках Биделя, Пезона. В сравнении с этими экземплярами те — просто чучела набитые. Эти же — настоящие молодцы.

— Не спорю. Но это только доказывает, что можно быть молодцом и дураком одновременно. Не проще ли было им поделить свою мамзель, чем скусывать друг другу носы и рвать шкуры ей же на потеху? Взгляните: она же смеется над ними!

— Не беспокойтесь, служивый, месье Андре скоро положит этому конец. Все трое будут наши — и молодая особа, и ее воздыхатели.

Схватка тем временем продолжалась. Львица, присев на задние лапы, томно следила за ожесточенной дуэлью, прикрывая глаза и позевывая.

Андре снова поднял винтовку, прицелился, рассчитывая, что соперники хотя бы на секунду остановятся, замрут. Надежда не оправдалась. Львы продолжали поединок. Стрелять было нельзя.

Раздосадованный охотник обратился к Фрике:

— Говоришь, застрелить их. Чего, казалось бы, лучше, но боюсь, рана окажется несмертельной.

— Хотите, я заставлю их на минуту остановиться? Времени будет достаточно, чтобы уложить хотя бы одного.

— Что ж, давай.

— Идет. Вы готовы?

— Готов.

— Начинаю.

Молодой человек поднес к губам два пальца и с силой свистнул. Оказалось так похоже на свисток паровоза, что можно было подумать, будто недалеко идет поезд. Звери смутились и прервали бой.

— Вот бы сделать моментальный снимок! — воскликнул Фрике.

Его слова заглушил выстрел — месье Андре воспользовался короткой передышкой. Один из львов, получив пулю между глазом и ухом, подскочил на задних лапах, взмахнул в воздухе передними и упал бездыханный, даже не застонав.

Другой, не разбирая, откуда прогремел гром, сваливший противника, приписал победу себе и громко прорычал в знак своего торжества. Он гордо выпрямился над трупом врага и бросил на львицу победоносный взгляд.

— Ну и болван! — пробормотал Фрике.

Не дожидаясь, когда рассеется дым, охотник снова прицелился и выстрелил в «победителя», который в этот момент был прекрасной мишенью.

— Великолепный двойной выстрел! — с восторгом воскликнул парижанин.

— Чисто сделано, — похвалил Барбантон.

— Винтовку мне, — коротко произнес месье Андре, протягивая товарищам свое разряженное оружие.

Увидев убитым и второго поклонника, львица забеспокоилась.

Пока соперники дрались, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, она заметила две молнии сквозь клочок беловатого дыма. Слышала и выстрелы и, наконец, сообразила, что это дело рук людей, которые держались в стороне, не привлекая внимания.

Смутно чуя опасность, львица решилась идти ей навстречу. Уверенная в своей силе, смелая, ловкая хищница понимала, что лучший способ защиты — напасть самой и как можно скорее.

Решившись, прянула в сторону, делая вид, что хочет обратиться в бегство, потом сделала боковой прыжок и устремилась прямо на охотников.

Новичок был бы сбит с толку этим неожиданным фокусом, а дорого было каждое мгновение — львица находилась метрах в двадцати. Два-три прыжка, то есть семь-восемь секунд, и она навалилась бы на них. Но месье Андре не терял самообладания — выстрелил, когда она собралась прыгнуть.

Пуля попала в бедро и перешибла его. Львица упала в пятнадцати метрах от охотников. Прыгнуть уже не могла, но была еще очень опасна — могла ползти, перебирая передними лапами, и даже броситься на врагов.

Она громко рычала от боли и ярости. Охотник подпустил ее к себе на восемь шагов и разрядил винтовку зверю в пасть.

Тот упал с раздробленной головой. Но почему выстрел оказался столь сокрушительным, буквально раскрошив череп?

— Чем вы зарядили свою винтовку? — спросил месье Андре Барбантона.

Жандарм в первый раз засмеялся:

— Разрывной пулей, только и всего. Разве плохо?

— Напротив, прекрасно. Не знаю, удалось бы иначе мне справиться со львицей.

— Когда имеешь дело с самкой, нужна особая осторожность. Я чувствовал, что она наделает нам бед. Что поделаешь, женщина! Самцы погибли честно, благородно, безо всяких фокусов, а она и тут не могла обойтись без хитростей. Я знал это и принял меры. Берите с меня пример, месье Андре, никогда не доверяйте женскому полу. Не верьте ни человеческим самкам, ни самкам животных. Положитесь на мой опыт — опыт старого жандарма и обманутого мужа.

Молодой человек улыбнулся в ответ на эту речь и сказал, указывая на мертвых львов:

— За работу, друзья! Снимем шкуры, а тем временем подойдут наши негры и отнесут их в лагерь.

Охотники тотчас принялись за дело. Работа спорилась и не мешала оживленно болтать. Видно было, что они испытывали искреннюю приязнь друг к другу, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении.

— Черт возьми! — говорил Фрике. — Недурно для начала! Как вы находите, месье Андре? Думаю, вы довольны.

— Я в восторге и чувствую себя счастливейшим из охотников.

— Вот вы и вознаграждены за неудачное открытие сезона охоты в Босе. Первого сентября вернуться в Париж с пустым ягдташем! Вот это был удар.

— Немудрено, когда на твоей земле потрудились браконьеры.

— Неужели браконьерство по-прежнему процветает?

— Теперь особенно, потому что жандармы им все спускают, только что не потворствуют. Слышите, Барбантон? Это камешек в ваш огород.

— Нет, месье Андре, не в мой! Я никогда не служил в жандармах на континенте, только в колониях, а там браконьерствуют канаки, дичь для них — люди. Им нужна еда, а не шкуры.

— Как же, мы помним! — засмеялся Фрике. — Нас двоих и еще доктора Ламперрьера вы стащили уже с вертела.

— Ну, это пустяки. Я только хотел сказать, что жандармы бывают разные и браконьеры не все одинаковы. Месье Андре, а в этой стране есть людоедство?

— Могу положительно утверждать, что здесь, в Сьерра-Леоне, в ста километрах от берега — нет. Здесь британские владения, а англичане очень суровы с нефами.

За беседой работа продвигалась быстро. Все трое работали усердно и старательно, несмотря на жару и духоту. Через час шкуры были искусно сняты, на зависть любому натуралисту, аккуратно свернуты, а носильщики-негры все не шли.

Господин Андре вновь прислушался к лесному гулу, среди которого различил вдали нестройные крики.

— Наконец-то! Идут.

На поляну выбежали человек двенадцать негров с копьями и ружьями. Они вопили, выли, махали руками, словно опившиеся пальмового вина обезьяны:

— Масса!.. Несчастье!..

— Масса!.. Иди скорей!..

— Ах, какое несчастье!..

— О!.. Бедная мадам!..

— Где мадам? Какое несчастье? — недовольно спросил охотник. Негры кричали все вместе, ничего нельзя было разобрать. Месье Андре приказал им замолчать. Выбрав того, что казался посмышленее, спросил, в чем дело.

— Масса, там белая женщина.

— Что за женщина?

— Не знаю.

— Нечего сказать — объяснил. Дальше?

— Горилла…

— Какая горилла?

— Из леса…

— Хорошо. Верю, что из леса, живая, а не чучело из музея. Ну?

— Горилла похитила белую мадам… Понимаете, масса?

Месье Андре невольно вздрогнул. Негр, по-видимому, говорил правду, хотя какими судьбами могла попасть сюда, в африканский лес в двадцати милях от Фритауна, белая женщина?

Но гориллы часто похищают женщин, и надо было узнать, что произошло. Он позвал товарищей, приготовил оружие и во главе своего небольшого отряда кинулся в лес.

ГЛАВА II

Через лес. — По следам гориллы. — Бывший жандарм действует безо всякого воодушевления. — Беда от брака со «зверинцем». — Растерзанные тела. — Тело майора. — Крик гориллы. — На баобаб. — Отчаянное сопротивление. — Помогите! — Выстрел. — Смертельно ранен. — Агония. — Спасена! — Удивление Андре. — Изумление Фрике. — Жандарм поражен.

Идти девственным лесом трудно, в особенности опушкой или краем поляны.

В глубине, поддеревьями, высокая трава не растет, потому что солнце туда никогда не заглядывает. Там нет лиан, только гладкий мох покрывает почву. Путнику здесь надо остерегаться скрытых трясин, невидимых топей, предательских оврагов, неожиданно возникающих на пути кочек, да еще стараться не споткнуться об упавшее дерево. Но истинное мучение — идти лесами, наполовину выгоревшими из-за тропических гроз, что не редкость. Молодые деревья с необычайной быстротой вырастают на месте погибших, их украшают огромные лианы, из жирной почвы с силой вырывается густая, высокая трава и древовидные растения.

Ботаника все это, несомненно, приведет в неописуемый восторг, путешественника или исследователя — в ярость: продвигаешься вперед с трудом, для каждого шага прочищая дорогу тесаком или топором.

Со всех сторон его будут опутывать лианы, бросаться под ноги корни, впиваться в тело колючки; задыхаясь от жары, обливаясь потом, искусанный мухами, путник измучается вконец, потеряет терпение, проклиная себя за то, что забрался в эти непроходимые дебри.

В такой ситуации и оказались три европейца, когда покинули лесную поляну, услышав от испуганных негров весть о похищении гориллой белой женщины.

Месье Андре и Фрике, благородные и великодушные, избранные натуры, рвались вперед, прокладывая дорогу тесаками; старый жандарм не отставал и тоже энергично работал тесаком, но при этом поминал всех чертей, проклиная вместе с гориллами тех, кто не принадлежит к сильному полу.

— Женщина — в девственном лесу! Занесет же нелегкая! Если бы не моя преданность вам, месье Андре, и этому мальчишке Фрике, ни за что бы я не пошел выручать эту особу. Пусть бы сама разбиралась со своей обезьяной.

— И это говорит Барбантон, старый солдат, столько лет верой и правдой служивший Венере и Беллоне!

— Верой и правдой, месье Андре, в том-то и дело.

— Неужели бы вы оставили несчастную женщину на произвол судьбы?

— А какого черта она сюда забралась? Кто ее звал?

— Что ж, сначала спасем ее, а потом устроим разнос.

— Знаете, месье Андре, я не чувствую ни малейшего воодушевления.

— Тем лучше! Самообладание — первое дело на войне.

— Я совсем не то хочу сказать! Я хочу сказать, что иду с вами против воли, как бы по принуждению.

— Барбантон, у вас нет сердца.

— Точно так, месье Андре.

— Его сердце съела жена, Элоди Лера, не так ли, жандарм? — с насмешкой сказал Фрике.

— Верно. Фрике. Старого солдата, не раз награжденного, она едва не ввела в страшный грех…

— К счастью, теперь вы в тысяче двухстах милях от вашего домашнего бича.

Месье Андре и Фрике рвались вперед, прокладывая дорогу тесаками.

— Тут и десяти тысяч мало. Это гиена, ведьма! Настоящий черт в юбке. Волчица. Тигрица. Змея подколодная…

— Да вы никак всех зверей решили перебрать, — рассмеялся Фрике. — Назовите ее зверинцем — и дело с концом.

— Вы ведь сам ее знаете, и знаете, на что она способна.

— Это верно. Вам не повезло. В брачной лотерее вам достался несчастливый номер. Но это все же не повод, чтобы валить всех женщин в одну кучу и ненавидеть их всех разом.

— За ребенком я бы кинулся к акулам, в огонь, в расплавленное олово.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Но ради женщины — слуга покорный!

— Уж очень вы суровы.

— Но справедлив. Я знаю, что, спасая женщину, поступаю во вред какому-нибудь мужчине, не сделавшему мне ни малейшего зла. А я этого не хочу.

— Не малюйте себя чернее, чем вы есть. Я отлично знаю, что вы и сами вырвали бы эту несчастную из когтей чудовища. Вы неспособны отказать в помощи, когда вас о ней просят.

— Гм!.. Гм!..

— Так-то, старый ворчун.

— Ну, если еще какая-нибудь незнакомая, — может быть…

— Даже если это оказалась бы ваша жена, сама Элоди Лера… Я ведь вас знаю!

— Ну, нет! Миллион миллионов раз — нет. Не говорите пустяков. Это может принести нам несчастье.

— Повторяю: даже и тогда вы бы выручили. Милый мой друг, вы же добрейший человек, только притворяетесь злобным.

— Думайте, как хотите, но только я вам верно говорю: эту… особу (у него язык не повернулся сказать: мою жену) я бы от гориллы спасать не стал. Кажется, горилла из всех обезьян самая свирепая?

— Говорят. А что?

— А то, что через неделю сожительства с гориллой эта особа совсем бы замучила бедную обезьяну; через две недели горилла сошла бы с ума, а через месяц умерла бы от разрыва сердца. Не ее нужно было бы спасать от гориллы, а гориллу от нее. Вот мое мнение, — закончил солдат, неистово уничтожая тесаком лианы и кусты.

Фрике и месье Андре от души расхохотались столь неожиданному выводу.

— Впрочем, это невозможно, — сказал Андре. — Ваша жена преспокойно сидит в Париже, торгует в своей лавочке, а вы опять странствуете по белу свету.

— Нет худа без добра. Благодаря ей я путешествую с теми, кого люблю больше всего на свете, то есть с вами и с Фрике. Что, конечно, ничуть не исключает моей привязанности к доктору Ламперрьеру и нашему матросу Пьеру де Галю.

— И это взаимно, — отвечал месье Андре, крепко пожимая ему руку.

Молодой лес уступил наконец место старому. Вместо зарослей показались деревья с высокими гладкими стволами, тянувшиеся рядами до бесконечности и терявшиеся вдали под густым непроницаемым для солнца сводом. Стало темно и душно; в воздухе чувствовалась тягостная, знойная влажность, он был насыщен испарениями гниющих растений.

Тут могли жить и прятаться только дикие звери.

Три друга шли теперь довольно быстро, но они уже были утомлены.

С каждым шагом усталость давала знать о себе все сильнее.

Негры едва поспевали за ними, те, которым поручено было тащить львиные шкуры, и вовсе отстали.

Вдруг вдали послышался какой-то гул, затем звук выстрела, приглушенный влажным воздухом.

Усталость как рукой сняло. Охотники бросились бегом вперед, как солдаты на штурм, перепрыгивая через препятствия, и, запыхавшись, остановились рядом с незнакомыми, очень испуганными людьми.

Глазам их предстало ужасающее зрелище.

На земле навзничь лежал человек с распоротым животом, с вырванными внутренностями; вокруг валялись клочья разорванной одежды вперемешку с изодранными кишками. Цела была только голова и синий матросский воротник на плечах мертвеца.

Это был труп белого человека, судя по одежде — матроса.

Месье Андре взглянул на лицо, искаженное короткой, но, вероятно, мучительной агонией, и воскликнул:

— Ведь это один из наших матросов!.. Взгляни, Фрике!

— Увы… — отвечал, бледнея, молодой человек. — Это с нашей шхуны…

— А вот и еще мертвец!.. Да тут была настоящая бойня.

В нескольких шагах лежало тело негра: одна рука оторвана, сквозь ребра виднелось легкое, с лица содрана кожа.

— Боже! Мы опоздали! — пробормотал Фрике. — Мне эти раны знакомы.

— Становитесь ближе к стволу, джентльмены! — крикнул им вдруг по-английски господин в европейском костюме и с двустволкой в руках. — Спешите! Обезьяна начинает бомбардировку.

С дерева с шумом полетели огромные ветви. Кто-то бросал их с самой вершины. Наши охотники последовали разумному совету и подошли к незнакомцу, возле которого стояли четыре испуганных негра. У одного была проломлена голова, из раны текла кровь.

— Жертвы гориллы? — спросил господин Андре, указывая на растерзанные тела.

— Да, сэр, — флегматично отвечал европеец. — Она сидит на баобабе, почти прямо над нами. Я ее ранил, и она еще сильнее рассвирепела.

На земле навзничь лежал человек с распоротым животом.

— Мои негры сказали, что обезьяна унесла какую-то женщину.

— Это правда. Обезьяна схватила ее у нас на глазах и утащила на дерево. Матрос хотел ее защитить — и вот что с ним сделало чудовище. Негр тоже поплатился за свою попытку.

— А женщина?

— Все произошло так быстро, что я не успел сделать ни выстрела. Я боялся задеть даму вместо гориллы. Впрочем, думаю, обезьяна не сделала ей ничего плохого. Кажется, посадила добычу на нижних ветвях баобаба, потом, испугавшись выстрелов, оставила там, сама же забралась на вершину. Я видел ее несколько раз, когда она ломала ветви, которыми в нас бросает. Но она очень хитра и ловка: покажется и сейчас же спрячется. Никак не могу за ней уследить… Ага! Слышите?

С вершины дерева раздался резкий, отрывистый, громкий крик:

— Кэк-ак!.. Кэк-ак!..

Казалось, он исходил из металлического горла и чередовался с глухим рычанием, словно животное, перед тем как крикнуть, старалось набрать в легкие как можно больше воздуха.

Негры в ужасе выбивали зубами дробь. Этого крика они не могут слышать без дрожи.

— Так вы не можете точно показать, где жертва? — продолжал месье Андре, упорно следуя своему. — Даже не знаете наверняка, жива ли она?

— Да. Но, надеюсь, жива. Я сделал все, что обязан сделать в подобном случае каждый порядочный человек.

— Нисколько в этом не сомневаюсь и всеми силами готов оказать вам поддержку, и мои друзья тоже. Если не спасем, хотя бы отомстим за нее. Итак — за дело!

Временами обезьяна переставала кричать. Тогда был слышен треск сучьев, которые, задевая о ствол баобаба, летели на землю. Господин Андре пристально всматривался через бинокль в листву, пытаясь отыскать обезьяну. Вдруг, несмотря на все свое хладнокровие, вздрогнул.

— Я ее вижу, — сказал он тихо. — Она на высоте около двадцати пяти футов. У нее из бедра течет кровь, но рана, должно быть, легкая, потому что незаметно, чтобы обезьяна ослабела. Посмотрим, не удастся ли ее свалить.

— А если вы вновь только разозлите ее, но не убьете? — спросил незнакомец.

— Постараюсь убить, — ответил месье Андре. — Моя винтовка заряжена пулями восьмого калибра с семнадцатью с половиной граммами английского пороха. Если с таким оружием я не убью гориллу, значит, как-то особенно неудачлив.

Со свойственным ему изумительным самообладанием он медленно поднял винтовку и прицелился, вглядываясь в густую путаницу ветвей и листьев.

Но выстрела не последовало. В бинокль обезьяну увидеть удалось, невооруженным глазом охотник никак не мог ее отыскать.

— Вот несчастье! — пробормотал он. — Я потерял ее из виду. Только какая-то неопределенная масса…

— Помогите!.. Помогите!.. — раздался женский голос почти над самой его головой.

Кричали по-французски. Три друга вздрогнули. Надо было спешить — крик неминуемо привлечет внимание гориллы.

Господин Андре неожиданно решился. Грянул оглушительный выстрел, эхом прокатился по лесу. Раздался и ужасающий вой.

— Попал! — воскликнули Фрике и Барбантон, англичанин же взирал бесстрастно и безмолвно.

С вершины летело на землю огромное мохнатое тело, цепляясь за ветви и кувыркаясь. Рана была смертельной, но горилла еще представляла опасность. Она ухватилась за один из суков, встала лапами на другой, устремила на врагов маленькие свирепые глаза. Между противниками оказалось не более шести метров.

Громадные челюсти с длинными желтыми зубами громко стучали одна о другую. Морду, эту устрашающую карикатуру на человека, искажала зверская ухмылка. Обезьяна выла, хрипела, харкала кровью, потоком хлеставшей на мох.

Собрав остаток сил, она намеревалась ринуться на охотников. Возможно, им дорого пришлось бы заплатить за свою победу.

К несчастью, в этот момент вновь раздался женский крик, призывавший на помощь. Горилла была метрах в трех от жертвы. Между тем женщина, вместо того чтобы хорошенько спрятаться в ветвях, неосторожно выпрямилась, стоя на одной из них.

Обезьяна раздумала прыгать на землю. С криком «кэкак» устремилась на свою пленницу, которая снизу не была видна охотникам.

Господин Андре выстрелил еще раз. Пуля попала ниже, чем хотел стрелок: не в висок, а в челюсть гориллы. Рана была тяжелая, но не остановила обезьяну. Похищенной грозила гибель — горилла наклонилась и уже схватила ее…

Грянул третий выстрел. Он оказался решающим — пуля пронзила сердце.

Обезьяна вытянулась, постояла, схватилась огромными лапами за грудь и упала навзничь с глухим вздохом.

Роковой выстрел сделал жандарм. Своим спасением пленница была обязана ему.

Осторожный англичанин подошел к горилле и на всякий случай выстрелил ей в ухо, месье Андре подозвал двух негров и стал что-то быстро объяснять, указывая на ветви баобаба.

Лазить по деревьям они умели прекрасно. В несколько секунд взобрались по висячим корням, которые выпускают боковые ветви. Они вертикально спадают на землю и укореняются.

Фрике полез вместе с неграми, чтобы руководить их действиями. Он был ловок, почти как убитая горилла, залезть на баобаб ему ничего не стоило. Вдруг он вскрикнул, точно наступил на змеиное гнездо, схватился за лиану и быстро-быстро спустился вниз, бледный, с перекошенной физиономией.

— Что с тобой? Что случилось? — спросил встревоженный месье Андре.

— Скажите, я похож на сумасшедшего?

— Очень, я даже хотел спросить, не сошел ли ты с ума?

— Действительно, друг мой, кажетесь каким-то чудаком, — подтвердил Барбантон, заряжая свою винтовку.

— Чудаком!.. Только чудаком? Да мне нужно кровь пустить, а то у меня голова, пожалуй, лопнет. Впрочем, и с вами скоро произойдет то же.

— Почему?

— А потому… Смотрите.

Незнакомка тем временем медленно спустилась с дерева.

Господин Андре и Барбантон одновременно обернулись к ней. Первый невольно вскрикнул. А жандарм… Невозможно описать, что выразило его энергичное, бравое лицо: изумление, тревогу, гнев, недоумение. Он стоял как вкопанный, не в силах ни думать, ни говорить, ни даже пошевелиться.

Единственное, что он смог — пролепетать глухим, замогильным голосом:

— Элоди Лера!.. Жена!..

ГЛАВА III

Приезд охотников из Парижа. — Открытие сезона охоты. — Край дичи. — Жилище охотника-космополита. — Разочарование. — Браконьеры. — Губительная сеть. — Печальное возвращение. — Клин клином. — Драматическое путешествие по… столовой. — Благотворное действие вина. — О том, как горе-охотники затеяли охотничью экспедицию по всему белу свету. — Кто будет начальником экспедиции? — Единогласно выбран Андре. — Через два месяца быть отъезду.

Чтобы понять происходящее, вернемся немного назад, за четыре месяца до начала нашего повествования. Было 31 августа 1880 года.

В семь часов вечера на станции Монервиль (первая остановка после Эстампа) остановился пассажирский поезд. Из него вышли семеро охотников-парижан в полном охотничьем снаряжении: сапоги, гетры, пояса, ружья, сумки — все честь по чести. У каждого было еще и по собаке. Милые песики, радуясь освобождению из специального вагона, где они, протестуя, выли два часа подряд, теперь весело лаяли и прыгали. Они понимали, что предстоит охота, потому что их господа вырядились в охотничьи доспехи, которых не нале ват и уже месяцев семь.

Итак, завтра утром открытие сезона охоты. Люди радовались не меньше собак.

Во-первых, потому что первое сентября — начало охотничьего сезона, во-вторых, потому что это произойдет в Босе, где в изобилии куропатки и хороший стрелок может похвастаться своим искусством.

У станции дожидался вместительный шарабан, запряженный парой крепких першеронов. Охотники уселись в него вместе с собаками, возница в блузе хлопнул бичом, и монументальный экипаж покатился.

Дорогой все оживленно беседовали. Обсуждали предстоящее торжество. Шесть километров от станции до деревеньки С. промелькнули незаметно.

Засыпали расспросами и возницу, краснощекого крестьянского парня из местных, и пришли в восторг от его сообщений. Уже лет девять, с самой войны, не было такого обилия куропаток и зайцев. В прошлую среду юноша делал вместе с хозяином обход имения и видел более сотни стай, а фермеры и их работники говорили, что наберется втрое больше.

Делая скидку на некоторое преувеличение и хвастовство парня, охотники все же остались весьма довольны, предвкушая грядущий успех. Поэтому, когда шарабан подъехал к дому и остановился у крыльца, они пребывали в приятном возбуждении.

Дом был современной постройки, простой, без архитектурных излишеств, но просторный и вместительный, прекрасно обставленный и очень комфортабельный.

Сезон охоты можно было провести в нем со всеми удобствами.

Заслышав шум экипажа, с гамака из волокон алоэ, подвешенного под липами, поднялся навстречу гостям хозяин — мужчина лет тридцати с небольшим.

— Андре!.. Андре Бреванн!.. Здравствуйте, Андре!.. Приветствую!..

Гости шумно ринулись к нему, собаки с громким лаем прыгали по клумбам и грядкам.

Компания мужская, все свои — а потому все церемонии отброшены.

Хозяин приветливо и просто пожимает руки гостям. Он одет в синюю фланелевую блузу, в полотняные штаны и в высокие сапоги из желтой кожи. Скромно, даже чересчур скромно — но уж не взыщите, каков есть.

Обед готов, специальный, для охотников, но не без кулинарных изысков. Готовила Софи, великолепная кухарка, знающая свое дело.

Суп уже стоял на столе, все прочее жарилось, варилось, пеклось, кипело, бурлило, дожидаясь своей очереди.

— За стол, господа! Пожалуйте!

Гости расселись в просторной столовой, стены которой были увешаны трофеями, добытыми хозяином в разных уголках света.

Приехавшие поохотиться на обычных куропаток парижане восторгались слоновьими бивнями, рогами лосей и карибу, буйволов, антилоп и носорогов, чешуей ящериц, шкурами львов, тигров и леопардов, чучелами гигантских и микроскопических птиц, одеждой и утварью дикарей, головными уборами из перьев, ожерельями из когтей и зубов, амулетами, раскрашенными веслами, оружием и многим другим. Такое убранство в деревенском доме создавало особую атмосферу.

Не будем подробно описывать вкусный обед и передавать разговоры. Компания просидела за столом больше трех часов. У Андре Бреванна был винный погреб, доставшийся ему от дяди-миллионера, большого любителя вкусно поесть и славно выпить. Разумеется, Андре не поскупился для гостей. Когда решили, что пора расходиться, прощаясь «до завтра», кто-то заметил:

— Завтра!.. Да ведь это уже сегодня.

Но в семь часов утра, в назначенный час, все были в сборе в столовой, хотя и чувствовали себя невыспавшимися. Подали легкий завтрак. Наскоро перекусив, восемь охотников весело рассыпались по равнине в сопровождении егерей, нагруженных запасными патронами.

Андре сказал своим гостям накануне за обедом:

— Без преувеличений — дичи так много, что будете стрелять без остановок.

Прошло полчаса. Охотники усердно ходили по лесу. Но не раздалось ни одного выстрела, ни одна куропатка не взлетела.

Андре не знал, что думать.

Прошел час. Ничего! Взлетели несколько куропаток и несколько стай перепелок, штуки две-три, но и только. По ним, конечно, били. Но где же обещанные несметные стаи? Стало быть, охотников обманули?

Дичи не было. Вернее — уже не было. Она исчезла дня три тому назад. Охотничьи угодья Андре подверглись нашествию браконьеров, которые всю ее истребили. А он так хотел доставить удовольствие приятелям!

Но где же обещанные несметные стаи? Стало быть, охотников обманули?

Нагрянула шайка браконьеров, которые переловили куропаток сетью, что губительно для дичи.

Сеть протянули над долиной и в два приема поймали не меньше трех тысяч птиц.

Подобные случаи нередки. Владельцы охотничьих угодий терпят немалый урон от браконьеров и боятся их ужасно.

Будь Андре один, он отнесся бы к произошедшему спокойно, но гостей положительно не знал, чем утешить. Очень им было обидно записываться в горе-охотники. С досады они обрушились на жаворонков и погубили несколько десятков.

Завтрак назначили в половине двенадцатого, но уже в десять бедолаги вернулись. Грустно было смотреть на их трофеи: куропатка, заяц, три перепелки и штук сорок жаворонков. Охотники горько жаловались и проклинали судьбу.

Сам хозяин не сделал ни единого выстрела. Дабы утешить приглашенных, он прибегнул к верному средству — угостил лучшими винами из своего погреба. Средство подействовало великолепно, проложив путь многочисленным кушаньям, изумительно приготовленным Софи, которая на этот раз превзошла себя. Вкусная еда и чудные вина улучшили расположение духа, досада на неудачную охоту потеряла свою остроту. Умы разгорячились. Тон разговора сменился с минорного на мажорный.

Оно и понятно. Не все же ныть и жаловаться, не все проклинать браконьеров, ворчать на пагубную сеть и толковать о давешних несчастных жаворонках, перепелках, куропатке и зайце. Да и в столовой было так славно, уютно, она была так красиво убрана цветами и зеленью, и тосты были такие симпатичные… Немудрено, что гости воспряли духом и развеселились.

И вот нашими охотниками за жаворонками овладела страсть к путешествиям. В мечтах они пустились бороздить океаны, исследовать джунгли, прерии и девственные леса, стрелять бизонов, тигров, львов, сокрушать слонов. Ничто не могло устоять перед их отвагой и удалью.

Путешествие оказалось в высшей степени интересным и совершенно безопасным, ведь совершили его не выходя из уютной столовой. А как интересно слушать хозяина, с жаром рассказывавшего об удивительных странах!

Гости увлеклись. Каждый воображал себя героем приключения. То и дело раздавались возгласы:

— Браво!.. И я бы так поступил!.. Да, превосходная вещь — путешествия… Как страстно хотелось мне путешествовать, когда я был моложе… Я родился путешественником… Какой вы счастливец. Бреванн: вам удалось объехать весь свет.

— А вам кто мешает? — спокойно заметил Андре. — Все вы люди со средствами, холостяки и любители охоты. Неужели вы так привязаны к нормандским равнинам и пикардийским болотам, что прожить без них не сможете?

— Вовсе нет! — зашумели наэлектризованные гости.

— Так за чем же дело стало? Вам нравятся мои трофеи? Нравятся? Поезжайте добывать такие же: встряхнетесь, наберетесь впечатлений, испытаете здоровое волнение. Пережитые тревоги заставят вас сильнее почувствовать прелесть домашнего очага…

— Все это так, — заметил один из гостей. — Желание у нас есть. За деньгами остановки не будет. Но у нас нет случая, нет повода, нет руководства. Впрочем, повод, если хотите, есть; но зато руководство…

— Так ли я вас понял? — спросил Андре. — Вы хотите сказать, что, не имея опыта путешествий, боитесь столкнуться с затруднениями, не имеющими прямого отношения к охоте. Верно?

— Вот именно. Ясно ведь, что нельзя сесть на первый попавшийся пароход, приехать бог знает куда, выйти на берег и идти на охоту. Есть множество вещей, которые надо продумать заранее, подготовить. Нельзя действовать очертя голову.

— Что ж, что верно, то верно.

— Наконец, путешествовать и охотиться одному… Бывают минуты, когда одиночество становится невыносимым. Я бы предпочел поехать компанией.

— О да! Конечно!.. Компанией гораздо лучше!

— Этот вопрос считаем решенным. Но по-прежнему остается вопрос руководства и отсутствия опыта.

— Именно.

— А если бы нашелся бывалый человек, предложил свои знания и опыт, вы бы с ним поехали?

— С восторгом!

— Только уговор: чтобы уж дичь была непременно.

— На этот счет будьте спокойны. Он заведет вас туда, где сетей не ставят, где не встретить дичь нельзя, хотя и там есть браконьеры, но только иного рода.

— Кто же этот человек?

— Да хоть бы и я, если вам угодно.

— Вы, Андре? Мы думали, вы решили больше не путешествовать.

— Пять минут тому назад я и сам так думал.

— А теперь?

— Теперь думаю поехать с вами и угостить охотами, где мистификации, вроде сегодняшней, невозможны. Правду сказать, я просто обязан сделать это для вас.

— Вы серьезно?

— Серьезно.

— Итак, — заговорил Андре, вставая с бокалом, — решено, мы едем охотиться.

— Знаете? Вы удивительный человек.

— Ничуть. Просто всегда быстро принимаю решения.

Как раз в эту минуту громко хлопнули пробки нескольких бутылок с красными этикетками, искрясь и пенясь, разлилась по бокалам дивная влага шампанского «Монополь»… Веселое настроение достигло высшей точки.

— Итак, — заговорил Андре, вставая с бокалом, — решено, мы едем охотиться.

— Все едем!.. Все!.. И чем скорее, тем лучше.

— Чтобы приготовить все как следует для экспедиции, мне понадобится два месяца.

— Почему так долго?

— Два месяца — долго? Да ведь надо корабль подыскать, приспособить его для наших целей, починить, если необходимо, попробовать его ход, подобрать экипаж… А еще заказать оружие и снаряжение для экспедиции, проследить, чтобы качество было безукоризненным… Дня через два я вам представлю полный список необходимого, и вы сами увидите… Неужели два месяца на все это — долго? Ведь экспедиция наша протянется месяцев десять, а то и год.

— Ну хорошо. Два месяца так два месяца. Но не дольше!

— Дня не просрочу, не беспокойтесь. Теперь о расходах.

— Расходы мы не обсуждаем.

— Напрасно. Это важно. Полагаю, по двадцать пять тысяч достаточно, чтобы покрыть все расходы. Без личного оружия и снаряжения.

— А корабль?

— Я куплю его для себя. Я давно собирался завести увеселительную яхту. Вот вместе ее и опробуем.

— Когда вы думаете начать приготовления?

— Немедленно. Охоту нашу можно считать законченной. Через час я еду в Париж. Если хотите остаться здесь — располагайтесь. Весь мой дом к вашим услугам — от погреба до чердака.

— Нет, спасибо. Мы тоже поедем.

— Как угодно. Завтра вечером я буду в Гавре, послезавтра вы получите от меня подробное наставление, что купить для экспедиции.

— А как же вы?

— Мне ничего не надо. Я готов выехать в любой миг. Сегодня первое сентября. Сбор в Гавре тридцать первого октября, в гостинице Фраскати. Опоздавших не ждем. Утром первого ноября яхта будет готова к отплытию, все должны быть на борту. Час отплытия зависит от прилива.

— Куда мы направимся?

— Решим, выйдя в море. Можно начать с Южной Африки, оттуда в Индию, в Индокитай… потом в Океанию… Впрочем, пока рано говорить об этом. Дорогие мои друзья, пью за наше путешествие и… за незыблемость ваших намерений!..

ГЛАВА IV

Домик на улице Лепик. — У парижанина. — Встреча побывавших у черта на куличках и собирающихся туда опять. — Занятия Фрике. — Особое поручение. — Набор матросов. — Прогулка парижанина. — Улица Лафайет в 9 часов утра. — Несчастья владельца табачной лавки. — Нервы мадам Барбантон. — Домашняя сутолока, грозящая трагическим исходом. — Вернуть бы то время, когда нас хотели посадить на вертел. — Нашего полку прибыло.

Андре Бреванн и его гости сели в поезд, проходивший через Монервиль в четыре часа дня, и уехали в Париж.

Охотники были шумно веселы. Они вполне утешились принятым решением. Люди праздные, они были в восторге, что им предстоит участие в экспедиции чуть ли не по всему белу свету. Мысленно они уже осваивали неведомые земли, участвовали в богатырских охотах. Бреванн, радуясь воинственному настрою друзей, которые за два часа пути до Парижа еще сильнее укрепились в своих намерениях, крепко пожал им на прощание руки. Наняв фиакр, что-то тихо сказал вознице, и фиакр помчался неожиданно быстро, что так несвойственно этому виду транспорта.

За три четверти часа он доставил Андре от Орлеанского вокзала на улицу Лепик и остановился у дома № 12. Миновав длинный коридор, Бреванн оказался в очаровательном саду. В глубине был уединенный павильон. По усыпанным песком дорожкам цветника он прошел к нему, отворил двустворчатую дверь и оказался в большой комнате, которая была, по-видимому, и кабинетом, и мастерской.

Комната, по всей видимости, была ему хорошо знакома — он не обратил ни малейшего внимания на обстановку, которая, безусловно, того заслуживала.

Прежде всего, два громадных шкафа, набитых книгами. Большая черная доска, исчерченная геометрическими фигурами и исписанная алгебраическими формулами, явно решение какой-то задачи по механике; чертежи и карта мира, множество деревянных и гипсовых моделей странных инструментов. Справа — верстак из древесины вяза, стальные тиски, токарный станок, инструменты, необходимые слесарю-механику. Наверху — клетка со скворцом. Напротив верстака — большой дубовый письменный стол, заваленный бумагами и папками, набросанными одна на другую. По стенам — экзотические безделушки, шкуры животных, пара ружей, абордажная сабля, салакко, напротив двери — портрет Андре Бреванна в полный рост.

Колокольчик у входной двери пронзительно зазвенел. Скворец прекратил свою болтовню и стал подражать звуку металла. Из большой плетеной корзины вылезла, махая хвостом, некрасивая облезлая собака с живым и добрым взглядом и своим влажным, черным, как трюфель, носом дотронулась до руки гостя.

Отворилась боковая дверь. В комнату вошел молодой человек в синей блузе, как у Андре, с непокрытой головой:

— Месье Андре!.. Вы!.. Вот здорово!

В нем сразу чувствовался настоящий парижанин, типичный гамен, который остается шутником даже в самые серьезные минуты.

— Здравствуй, Фрике, — отвечал Андре, крепко пожимая руку юноши, который ответил ему таким же сердечным пожатием.

— Что за добрый ветер вас занес?

— Очень странное приключение.

— Не может быть! Наши приключения давно закончились. Ах да! У вас сегодня открытие сезона охоты.

— Вот тут-то и начинается приключение, могущее завести нас с тобой очень далеко.

— Ну, нам не страшно. Мы у черта на рогах побывали и домой вернулись.

— И опять, пожалуй, попадем к черту на рога.

— Что ж, я готов. А что, предстоит постранствовать?

— Месяцев восемь или десять.

— Когда отправляться?

— Мне и тебе завтра.

— Стало быть, будут и другие?

— Вечером все тебе расскажу.

— Хорошо. Составите мне компанию? Я собираюсь ужинать.

— Разумеется. Но только предупреждаю: я основательно позавтракал сегодня и буду неважным сотрапезником.

— Вы здесь у себя дома.

— Ну а как твои труды?

— Три дня назад я завершил механический промыватель. Настоящее сокровище! Действует превосходно. Могу ручаться, что при промывке не будет оставаться ни крупинки золота. Амальгаматор тоже готов к действию. Я снабдил его аппаратом, предупреждающим кражу золота и ртути.

— Молодчина!

— Кроме того, доделал модель металлического патрона, непосредственно соединяемого с капсюлем пистонного ружья. Вот она!

— Превосходно!

— Вы довольны?

— Я в восторге.

— Мне это очень приятно.

— А ты патент на себя выправил?

— Как же я это сделаю? Ведь изобретатель — вы.

— Не говори пустяков. Патент для тебя деньги, понимаешь? Если даже у меня есть права, я уступаю их тебе и требую, чтобы ты ими воспользовался. А теперь о нашем путешествии. Завтра в восемь вечера ты выезжаешь в Брест.

— Хорошо.

— Там мы подыщем десять опытных матросов, корабельного повара и юнгу. Наймем их на год с пятнадцатого сентября.

— Раз посылаете меня в Брест, значит, хотите, чтобы все матросы были бретонцами, не иначе?

— Разумеется. Потом двух машинистов и двух кочегаров, двух гребцов для лодок, двух канониров, рулевого и боцмана. Всего, стало быть, двадцать один взрослый и один юнга. Капитана, помощника, метрдотеля и повара для пассажиров я поищу сам.

— Все?

— Пока все. Выбирай людей надежных, с безупречной репутацией. Полагаюсь на тебя всецело. Скажи, что они поплывут на увеселительной яхте с очень добрым капитаном, который, однако, не шутит с дисциплиной. Прибыть должны в Гавр через две недели. Хочу как можно скорее иметь их в своем распоряжении. Жалованье определишь сам. Знаю, что выкажешь надлежащую щедрость без излишеств. Кроме того, по окончании плавания каждому будет награда по его заслугам.

— Все?

— Теперь все. Надеюсь, ничто не помешает тебе выехать?

— Что может мне помешать, месье Андре! Я вольная птица.

— Пожалуйте к столу, господа, — сказала, отворив дверь, добродушная женщина с седыми волосами, типичная парижская прислуга.

— Идем, мадам Леруа. Бедняжка! Мой отъезд для нее катастрофа. Впрочем, я обеспечу ее на все время своего отсутствия. Пусть дожидается меня здесь в компании с моим скворцом Мальчишкой и собакой Бедой.

На другой день утром Фрике пешком дошел от дома до Монмартрского предместья и свернул на улицу Лафайет.

Было девять часов. Молодой человек шел с неповторимой непринужденностью парижского фланера, не думая о том, что вечером предстоит отъезд в Брест.

Разглядывая трамваи и витрины, читая афиши, то и дело закуривая папиросы в табачных лавочках, он шел вверх по бесконечной улице Лафайет, наслаждаясь водоворотом толпы, который так мил всякому парижанину и так смущает приезжего из провинции.

Но Фрике не гулял. У него была цель — навестить друга.

Знакомых в Париже у молодого человека было много, друзей только двое — месье Андре и еще один человек, живущий в самом конце улицы Лафайет, почти в Пантене. Фрике думал проститься с ним перед отъездом.

Другой, отправляясь в такую даль, взял бы извозчика, но Фрике это даже в голову не пришло. Хотелось напоследок пройтись пешком по парижскому асфальту, пробежаться по любимым улицам, надышаться родным воздухом.

Дойдя до одной табачно-винной лавочки, он смело вошел в нее, поклонился молодой особе, сидевшей у конторки, и собирался пройти в комнату за лавкой, как вдруг услышал за дверью крик, брань и остановился.

— Вот незадача, — прошептал он. — У мадам Барбантон нервы расходились, а когда это случается, для моего бедного друга настает сущий ад. Такой ад, что самому Вельзевулу сделалось бы тошно. Но все-таки зайду и пожму ему руку.

Он постучался и вошел, не дождавшись сакраментального «войдите».

— Имею честь кланяться, сударыня! — произнес он как можно любезнее. — Здравствуйте, дружище Барбантон!

На это приветствие к нему быстро обернулся высокий мужчина в узких панталонах, жилетке из трико, с лицом суровым, но симпатичным, и дружески протянул молодому человеку обе руки.

— Ах, Фрике! Я очень несчастлив, дитя мое!

Дама бросила на вошедшего косой взгляд и ответила, точно хлыстом ударила:

— Здравствуйте, сударь!

Ледяной, чтобы не сказать более, прием не смутил Фрике. Он всякое повидал и решил храбро выдержать бурю, не отступая со своей позиции.

— Что случилось, милый мой солдатик? Что тут у вас?

— Я в бешенстве. Взгляните на меня. Еще чуть-чуть — и до греха недалеко.

— Боже, да у вас лицо исцарапано в кровь! — заметил Фрике, невольно рассмеявшись. — Должно быть, вы дрались с полудюжиной кошек.

— Нет, это все мадам Барбантон. Вот уже час она пробует на мне свои когти. Попутно осыпая оскорблениями. Позорит честь солдата, безупречно прослужившего отечеству двадцать пять лет.

— Ну, что там… Может, и вы немного вспылили, — ответил Фрике, зная, что говорит пустяки.

— Если я и вспылил, то ведь я ничего же себе не позволил, — возразил исцарапанный муж. — А между тем я мог бы…

Женщина разразилась противным, злым хохотом, от которого передернуло бы и самого невозмутимого человека.

— Что бы ты мог? Ну-ка скажи!

Тон был вызывающий.

— Несчастная! Хорошо, что я с бабами не дерусь, считаю это позором, а то ведь мог бы убить тебя одним ударом кулака!

— Это ты-то?

— Я. Но не для того я верой и правдой прослужил двадцать пять лет в жандармах, чтобы самому усесться на скамью подсудимых.

— Постой же, я тебе покажу.

Жена наступала, он отстранялся. Вытянув вперед руку, схватила его за седую бородку и стала теребить, приговаривая:

— Да где тебе, ты трус и подлец!

Фрике был изумлен, не понимал, во сне видит это или наяву. При всей своей находчивости — растерялся.

— Сударыня, — нерешительно заметил он, — до сих пор я думал, что подлец и трус тот, кто бьет женщину, даже если он совершенно прав.

Мадам Барбантон ничем нельзя было урезонить. Продолжая таскать отбивавшегося от нее мужа за бороду, отвечала глупо и грубо:

— Вы еще тут со своими рассуждениями! Очень они мне нужны! Да я и не знаю вас. Явился неведомо кто, неведомо откуда… С улицы, первый встречный…

Фрике побледнел как полотно. Выпрямился, устремил на мегеру стальные глаза, засверкавшие особенным блеском, и глухо проговорил:

— Ответь мне так мужчина, плохо бы ему пришлось. Но вы женщина. Я вас прощаю.

Отставному жандарму удалось наконец избавить свою бороду от мучительной экзекуции. И он не преминул вставить свое слово:

— Фрике прав. Тебя спасает, во-первых, то, что ты женщина, во-вторых, что мы французы. Будь я турок, тебе бы голову отрубили за то, что ты посягнула на бороду мужа: борода у мусульман священна.

Жена наступала, он отстранялся. Вытянув вперед руку, схватила его за седую бородку…

— Бездельник! — взвизгнула мадам Барбантон, которую раздражало спокойствие обоих мужчин, и вдруг выбежала вон, хлопнув дверью.

— Эх, Фрике, милый мой товарищ! Я гораздо счастливее чувствовал себя у канаков. Тот день, когда нас в Австралии хотели нацепить на вертел, с нынешним я не сравню. Он был гораздо приятнее.

— Да, характер вашей супруги не улучшился — был уксус, теперь серная кислота.

— И так каждый день! Не одно, так другое. Последнюю неделю она изводит меня, требуя, чтобы я что-то подмешивал в вино и водку. А я не желаю быть отравителем. Во всем ей уступил, а в этом нет. И не уступлю ни за что. Скорее всю свою торговлю к черту пошлю. Ах, если бы можно было поступить опять на службу!

— Кстати, я ведь зашел проститься.

— Уезжаешь?

— Сегодня вечером и, вероятно, на целый год.

— Счастливец!

— Вы сейчас хотели послать все к черту. Поезжайте со мной. Ведь меня увозит месье Андре.

— Месье Андре? Тысяча канаков!

— Вы знаете, как он вас любит. Поехали с нами. Решено? Увожу вас в Брест. Укладывайтесь, потом вместе позавтракаем, погуляем, как матросы на берегу, а вечером к восьми часам — на вокзал.

— Согласен, — энергично заявил Барбантон. — Через четверть часа я буду готов.

Четверти часа не понадобилось. Через десять минут отставной жандарм вышел из спальни с чемоданом, под ремни которого был просунут какой-то длинный и твердый предмет в чехле из зеленой саржи.

Исцарапанное лицо Барбантона сияло. Он прошел с Фрике в лавку, где за конторкой среди сигарных ящиков теперь восседала его жена, успевшая прийти в себя после передряги.

— Вы часто выражали желание расстаться со мной, — сказал ей слегка насмешливым тоном жандарм. — Желание это сегодня исполняется. Я уезжаю с Фрике и оставляю вам все деньги, какие есть в доме, беру только двести пятьдесят франков — пенсию за крест. Можете искать развода через суд, я протестовать не буду. Мне все равно. Надеюсь, за время моего отсутствия наши депутаты проголосуют за упрощенную процедуру развода. Счастливо оставаться, Элоди Лера. Прощайте!

— Скатертью дорога! — взвизгнула мегера, испытывая, однако, смутное беспокойство. Ей было очень не по себе в эту минуту, хотя она и старалась это скрыть.

— Спасибо, — ответил Барбантон.

Фрике тем временем насвистывал — по правде говоря, весьма фальшиво — подходящую к случаю знаменитую песенку «Господин Дюмолле»…

В тот же вечер на вокзале Сен-Лазар друзья сели в поезд, отходивший в Брест.

ГЛАВА V

Покупка корабля. — Шутка повешенного. — «Голубая антилопа». Экипаж яхты. — Ее снаряжение. — Последний день на суше. — Завтра! — Приход почтальона. — Заказные письма. — Свадьба. — Злоключения охотника за утками. — Кандидат в депутаты. — Пословицы!.. Еще и еще! — Трус, но, по крайней мере, не врет. — Нас только трое.

Прошло два месяца. Наступило 31 октября — срок, который назначил своим товарищам Андре Бреванн. На следующий день должна была начаться экспедиция, экстренно затеянная вследствие неудачной охоты.

Андре добросовестно выполнил все свои обязательства. Благодаря недюжинным организаторским способностям, неутомимой энергии и немалым средствам ему удалось в столь короткий срок запастись решительно всем необходимым для задуманного путешествия.

Ему везло с самого начала. Отправив Фрике в Брест нанимать экипаж, Андре обосновал в Гавре штаб-квартиру, откуда списался с морскими агентствами Франции и Англии, в которых сосредоточены сведения о найме, постройке и покупке кораблей.

Поскольку за подходящее судно он обещал хорошую комиссию, его вскоре уведомили, что в Брайтоне продается отличная яхта. Подробно описывая судно, маклер не утаил и причины продажи.

Фирма «Шоу, Тернер и Бингэм» построила ее два года назад в Ливерпуле по заказу страдавшего сплином богатого баронета. Она совершила всего два плавания: в Капскую колонию и на Ближний Восток. Путешествия не помогли избавиться от сплина, и баронет обратился к другому чисто английскому средству — веревке, которая избавила его от тягостного существования на земле. Повесился он на рее своей яхты в самый день ее возвращения из плавания на Брайтонский рейд, отослав предварительно весь экипаж.

Идея чисто британская.

Случилось это месяц назад. Наследники обрадовались, яхту немедленно выставили на продажу.

Андре не признавал суеверий. В тот же день сел в Дьеппе на пароход, добрался до Ньюхэйвена, оттуда ближайшим путем поехал в Брайтон, побежал на яхту, тщательно ее осмотрел, сторговался и тут же уплатил наличными.

Добыв лоцмана и четырех матросов, чтобы вернуться в Гавр, Андре покончил с необходимыми формальностями, наскоро купил кое-какой провизии и поплыл обратно к нормандскому берегу. Через восемь часов он был в Гавре. Во время этого короткого плавания Андре убедился, что сделал чудесную покупку.

«Увеселительная яхта». Читатель, вероятно, думает, что это нечто непрочное, несолидное, рассчитанное на красоту и быстроту, а не на крепость и силу. Вовсе нет. Это далеко не всегда так; что касается яхты, купленной Андре, она была выстроена особенно прочно. Внешне напоминала трехмачтовую шхуну с прямыми парусами на бизань-мачте и с косыми латинскими на гроте и на фоке. Длина — пятьдесят метров, водоизмещение — пятьсот сорок тонн. Машина в семьдесят две лошадиные силы развивала скорость до десяти с половиной узлов. Угольные камеры вмешали восемьдесят пять тонн угля при расходе около четырех тонн в день.

Из сохранившегося корабельного дневника было видно, что яхта ходила в среднем со скоростью восемь с половиной узлов, другими словами, делала от пятнадцати до шестнадцати километров в час. Итак, судно было крепким, сильным, могущим смело плавать в океанах, идя навстречу морским опасностям.

Андре оставил за яхтой имя, данное ей англичанином-меланхоликом. Для непосвященных оно ничего не значило. «Blue-Bok», «Голубая антилопа». Эта антилопа, научное название Antilope caeruloea, водится в Южной Африке, ее мясо очень ценится местными жителями. Имя, как нельзя более подходящее кораблю, купленному для охотничьей экспедиции. Оно было написано голубыми буквами по золотому полю на доске, прибитой у кормы, на носу красовалось резное изображение грациозного животного. Символ весьма уместный.

Машина и оснастка были в хорошем состоянии, требовался незначительный ремонт, и, если бы не внутренние переделки для устройства семи спален пассажирам, новому хозяину не о чем было бы заботиться. Не будучи моряком, Андре обладал довольно обширными познаниями в мореплавании, которые приобрел во время путешествий. Обычно пассажиры на корабле спят, едят, пьют, играют в карты, не зная, как убить время; Андре пользовался свободным временем, чтобы изучить техническую и практическую стороны мореходства. В результате, не имея звания капитана, на своей увеселительной яхте мог быть полноправным хозяином. Помощником он взял опытного шкипера дальнего плавания, чтобы тот вел корабль указанным курсом, не вмешиваясь в управление экспедицией. Еще недавно подобное было невозможно, яхтой должен был управлять настоящий, дипломированный капитан, но теперь специально для увеселительных яхт из общего Устава торгового мореплавания исключили ряд положений.

Фрике тоже успешно справился с порученным ему делом. Подобрал образцовый экипаж из матросов-бретонцев, которые были в восторге, что на корабле не будет товаров, с погрузкой и выгрузкой которых приходится немало повозиться. Фрике привез их к назначенному дню в Гавр и представил Андре Бреванну. Тот сейчас же пустил их на борт.

Фрике подобрал образцовый экипаж.

Вновь прибывших обуяла страсть к чистоте. Они принялись мыть, чистить, скрести корабль внутри и снаружи, от киля до верхушки мачт. Реи, паруса, канаты, все снасти были внимательно осмотрены и старательно уложены, все пазы заново проконопачены; яхта выглядела как новехонькая.

Началась заготовка провизии. Заполнили угольные камеры и емкости для пресной воды, равно как кладовые и камбуз.

Поскольку яхте предстояло посетить места не вполне благонадежные, Андре счел нужным имевшиеся на ней две маленькие сигнальные пушечки заменить одним настоящим артиллерийским орудием четырнадцатисантиметрового калибра на вращающемся станке. Большую паровую шлюпку вооружили картечницей Норденфельда. Малайские острова кишат пиратами. Они легко могут соблазниться «Антилопой». Вооружиться на всякий случай было необходимо. Мудрая пословица гласит: «Хочешь мира — готовься к войне».

За хлопотами время прошло незаметно. Андре был так уверен в своих друзьях, что даже не писал им. Зачем? Подробное наставление он своевременно отправил, они наверняка запаслись всем необходимым. Бреванн не сомневался, что они явятся в срок.

Срок наступил. Через несколько часов яхта должна была выйти в море.

В последний момент на борт приняли живность: баранов, свиней, кроликов, кур, уток, гусей, индюшек. Разместили по стойлам и клеткам, где они громко протестовали против насилия кто как умел: блеяньем, хрюканьем, квохтаньем, кудахтаньем, пока морская болезнь не заставила их замолчать.

Восемь часов утра. Завтра в это время на яхте взовьется флаг отплытия. Из трубы повалит дым. Все будет готово к путешествию.

Андре встал с рассветом, наскоро проглотил чашку чая, пересматривая бортовые бумаги. Он ждал почты. Последней почты перед отплытием.

В дверь постучали. Вошел почтальон.

— Что это? Заказное письмо? — удивился Бреванн.

— Несколько, — отвечал почтальон, доставая из сумки пачку пакетов и внимательно просматривая надписи на них. — Вот, извольте, всего семь.

— Странно! — прошептал Андре, расписываясь в получении. — Ужасно странно!

Он щедро дал на чай почтальону, и тот ушел, сияя.

Пакеты — тяжелые, толстые, каждый с пятью печатями — лежали на столе. Бреванн смотрел на них с нерешительностью.

— Ясно, что это от них. Неужели в последнюю минуту все струсили? Вот будет комедия. Что ж, посмотрим.

Он распечатал первый попавшийся под руку пакет. В нем оказались банковские билеты — целая пачка — и коротенькая записка.

Милый друг!

Человек предполагает, а Бог располагает. Два месяца назад я был свободен. Теперь нет.

Через две недели моя свадьба. Комментарии излишни. Только это одно и мешает мне поехать с вами. Надеюсь, причина уважительная.

Впрочем, у вас и так остается очень приятная компания, так что вы ничего не теряете. В убытке один я.

Сердечно преданный вам А*** Д***.

P. S. Из-за меня вам пришлось сделать лишние траты. Считаю необходимым возместить свою долю издержек. Прилагаю двенадцать тысяч франков. Довольно ли этого?

Андре расхохотался.

— Так! Он женится и потому не едет, а Барбантон уезжает, чтобы расстаться с женой. Одно другого стоит. Ну-ка, что еще мне пишут?

Милый друг!

Я очень люблю охоту на уток — и поплатился за это. Прошлой зимой я чересчур много бродил по болотам, и теперь у меня острый ревматизм злейшей формы, лежу в постели и едва ли скоро встану. Это обстоятельство исключает для меня всякую возможность ехать с вами. Если бы меня можно было провезти по железной дороге до Гавра, я бы приехал к вам, несмотря ни на что. Но сейчас я без рук и без ног и не могу двинуться с места. Итак, поезжайте без меня и пожалейте меня, а вам желаю счастливого пути. Прилагаю двенадцать тысяч франков, считая эту сумму моей долей в ваших расходах. Если нужно больше — уведомьте. Я вышлю.

Не забывайте меня и знайте, что я рвусь к вам всей душой.

Г*** Б***.

— Утки придуманы довольно удачно. Будем читать дальше. Очень занятная сегодня почта. Фрике останется доволен. Он рад будет посмеяться.

Мой милый Андре!

Одним монахом меньше… Вы знаете эту пословицу? Так вот, не сердитесь, что нарушаю слово: ей-богу, не виноват. Обанкротились две фирмы, с которыми у меня дела. Я теряю половину моего состояния. Усиленно хлопочу спасти и упрочить остальную половину и потому никак не могу уехать из Парижа: мое присутствие там необходимо. Вы уяснили себе, надеюсь, полную невозможность для меня поехать с вами. Передайте мои извинения нашим общим друзьям и верьте моему всегдашнему искреннему расположению.

Ваш Э***Л***.

P. S. Довольно ли будет двенадцати тысяч франков для покрытия моей доли издержек?

— Бедненький! Наполовину разорен! — вновь рассмеялся Андре. — Но ведь путешествие позволило бы хорошо сэкономить. Идем дальше. Как! Теперь начинается пословицей?

Дорогой друг!

Делу — время, потехе — час… Я знаю, что упускаю единственный случай, но ехать с вами не могу. Того, что потом произошло, я совершенно не предвидел. Судите сами: депутат от моего округа неожиданно умер, и избирательные комитеты выставили мою кандидатуру. Меня принуждают. Я и сам не рад. Уступаю насилию. Грустно, что не увижу вместе с вами со всеми тропических морей и земель, но что же делать?.. Я себе уже не принадлежу.

Прилагаю несколько банковских билетов, чтобы покрыть мою долю расходов.

Преданный Вам А***Л***.

Бреванн пожал плечами и не удержался, чтобы не сказать: «Дурак!» Пятое письмо с вложенной роковой суммой в двенадцать тысяч франков тоже начиналось пословицей:

Лбом стену не прошибешь. Не правда ли, дорогой Андре? Не осуждайте меня чересчур сурово, если я не явлюсь на сборный пункт. Причина ужасная и в то же время секретная. Я никак не могу!.. Не спрашивайте меня больше ни о чем.

Ж*** Т***.

— И не подумаю спрашивать. Очень нужно! Замечу только, что мой друг Ж*** Т*** даже утки не в состоянии был выдумать… Ничего, для коллекции сойдет и это.

Андре распечатал шестое письмо.

— Они меня задушили пословицами! — воскликнул он. Действительно, автор начал свое письмо так:

Настоящая правда всегда неправдоподобна. Дорогой Андре, когда я договаривался с вами насчет путешествия, совершенно забыл, что мне в будущем марте нужно явиться на двухнедельные сборы. Глупо, но это так. И отсрочку взять нельзя: мне давали ее в прошлом году.

Вы не можете себе представить, как досадно и обидно упустить такой исключительный случай для необычайного путешествия, но что же делать? Приходится выбирать между дезертирством от вас и дезертирством с военной службы. Военное начальство у нас не шутит, поэтому я выбираю первое. Верьте мне — я страшно огорчен.

Преданный Вам Ж*** Б***.

— Раз от разу все лучше… Посмотрим, какую пословицу подобрал седьмой и последний.

Дорогой Андре!

Есть русская пословица: не хвались, когда едешь на рать. Да, я чувствую, что слишком на себя много взял тогда. За завтраком у вас в усадьбе после выпитых бургундских вин, белых и красных, я был очень храбр, даже чересчур храбр, а потом опомнился и много раз бранил себя за излишнюю пылкость. До последней минуты я не решался вам написать, все надеялся, не вернется ли ко мне мой героизм. Но он не вернулся. Нет, дорогой Андре, я не создан для путешествий. Со стыдом признаюсь, что мне мое буржуазное прозябание больше по душе, чем все ваши приключения. Я люблю основательно поесть, выпить и поспать и как можно меньше работать. Излишнее волнение дурно отзывается на моем желудке, чрезмерная усталость вызывает бессонницу. Таков не я один, таково большинство, только другие не решаются сознаться открыто, а я сознаюсь. Оцените же мою откровенность и, когда отправитесь в свое интересное путешествие, не поминайте меня лихом. Я же предпочитаю путешествовать… при помощи книг.

Вы поедете не один, а с нашими друзьями… если и у них в последнюю минуту тоже не пропадет вся храбрость, как пропала у меня. В этом, по-моему, не будет ничего удивительного; удивит, скорее, обратное.

Позвольте мне вознаградить вас двенадцатью тысячами франков за то, что вы потратили на меня, и засвидетельствовать вам мою искреннюю симпатию. Я тоже путешественник, но только комнатный. Я вами восхищаюсь, но не намерен вам подражать.

Ф*** А***.

— По-моему, так гораздо лучше. Этот, по крайней мере, хоть не врет.

Вошел Фрике.

— Вот, возьми, почитай, — сказал Андре, указывая на письма.

— Что это? От наших будущих товарищей?

— У нас нет никаких товарищей. Нас только трое.

— Не может быть! Неужели все сдрейфили?

— Именно так, как ты говоришь.

— Когда же мы едем?

— Завтра непременно. Мы ничем не связаны и всем обеспечены, мы можем смело идти вперед без всякого хвастовства и бахвальства, но твердо и непоколебимо.

— Я даже рад, что с нами нет никого лишнего. Итак, да здравствуют приключения! Вперед — без страха и колебаний! Мы люди закаленные, и на нашем корабле есть веревка повешенного. Это залог удачи. Я уверен в успехе.

ГЛАВА VI

Как познакомились наши путешественники. — Геройский поступок парижского гамена. — Жертвы собственной храбрости. — В плену у людоедов. — Обожествление жандарма. — Воин, бывший у дикарей божеством, может быть очень несчастным в супружестве. — Приключения парижского гамена в Австралии. — Возвращение в Париж. — Фрике бросает все и едет с Андре. — Слишком много комфорта. — Последнее слово о дезертирах. — Вооружение современного охотника.

На следующий день «Голубая антилопа» вышла в море, воспользовавшись утренним отливом. Она шла неведомо куда и увозила троих путешественников.

Расскажем тем временем, как они познакомились, читатель, должно быть, удивляется, как возникла между ними дружба. Миллионер Андре Бреванн, парижский гамен Виктор Гюйон и отставной жандарм Филобер Барбантон… Компания довольно странная.

Однажды Фрике пустился в кругосветное путешествие, не имея других капиталов, кроме железного здоровья, молодости, силы и отваги (этому посвящен роман «Путешествие парижанина вокруг света»). Во время этого странствия и сблизились три наших героя.

Андре в то время управлял в Аданлинанланго, в Экваториальной Африке, большой факторией своего дяди, богатого гаврского судовладельца. Однажды он возвращался из поездки во Францию и плыл на казенной паровой шлюпке по реке Огоуэ, на берегу которой находилась фактория. Шлюпка была выслана на поиски врача, которого украли прибрежные дикари, людоеды из племени осиебов. Они напали на шлюпку и непременно завладели бы ею, если бы не одно неожиданное обстоятельство.

Шлюпка готовилась ринуться на лодки дикарей и прорвать их линию, как вдруг винт запутался в лианах и ветвях и перестал действовать. Французам грозила гибель. Молоденький кочегар выпрыгнул из лодки и несколько раз поднырнул под нее, пытаясь освободить винт, это ему удалось. С лодки тем временем вели адский ружейный огонь, дабы держать дикарей на почтительном расстоянии.

Шлюпка вновь могла плыть. Кочегару бросили канат, чтобы он взобрался на борт. В эту минуту осколок пироги, разбитой картечью, упал ему на голову. Паренек пошел ко дну.

Тогда Андре прыгнул в воду и бросился юноше на помощь. К несчастью, шлюпка как раз разворачивалась, ее подхватило быстрым течением и отнесло далеко от тех, кто оказался в воде.

Они поплыли к берегу. Доплыли — и угодили в плен к людоедам.

Кочегар был не кто иной, как Фрике, совершавший свое кругосветное путешествие. Так он и познакомился с Андре — в африканской реке, между зубами крокодилов и челюстями людоедов. Немудрено, что знакомство сразу оказалось очень близким.

Затем — нужно ли вновь описывать, как они жили в плену у людоедов, как их там откармливали, чтобы потом съесть; описывать их побег и что они претерпели в африканской пустыне? Нужно ли повторять, как Фрике, расставшись с Андре, попался пиратам, которые увезли его в Аргентину, как он опять убежал и подвернулся краснокожим, опять спасся, перешел через Кордильеры и вновь снова встретился с Андре в Вальпараисо?

Вместе поплыли они через океан и на австралийском берегу вновь угодили к людоедам. Их уже собирались нацепить на вертел, изжарить и съесть с картошкой на гарнир, когда неожиданно раздался зычный голос:

— Стой!.. Именем закона!..

Возникла высокая фигура в полной жандармской форме. Дело происходило вечером, в мерцающем свете костра она казалась исполинской.

То был Онезим-Филибер Барбантон. Он служил жандармом в Новой Каледонии, вышел в отставку, возвращался во Францию, но корабль, на котором плыл, потерпел крушение.

Дикари остолбенели. Барбантон выхватил саблю и заявил, что, если они не разойдутся, он разгонит «незаконное сборище» силой. Впопыхах споткнулся обо что-то, упал, сейчас же вскочил и поднял свалившуюся с головы треуголку. Надевая, пригрозил рукой и повторил:

— Ну же, расходитесь, а не то плохо вам будет! Терпение мое на исходе! (по-французски, a bout, «а бу»).

Дикари по-французски не понимали, но им послышалось, будто высокий человек произнес слово «табу». Они решили, что он объявляет «табу» свою шляпу. Все разом встали на колени, восклицая жалобно: «Табу! Табу!»

Дикари разом встали на колени, восклицая жалобно: «Табу! Табу!»

Жандарм в шляпе «табу» сам становился «табу» — то есть священным и неприкосновенным, божеством в глазах дикарей. Так случайно ему удалось спасти Андре и Фрике. Разумеется, они подружились.

Вернувшись на родину, жандарм сбросил военную форму и открыл в Париже табачную лавочку, получив на нее права за долгую службу в придачу к пенсии.

Увы! Барбантон, немало потрудившийся на нелегкой службе в колонии, не нашел на родине желанного покоя.

Мы уже видели, как его жена, урожденная Элоди Лера, превратила домашний очаг в преисподнюю. Непрестанная изощренная и злобная тирания до того измучила бравого жандарма, что он с сожалением вспоминал то время, когда был среди людоедов-канаков.

Тем временем Андре и Фрике опять путешествовали, на этот раз по Океании (об этом рассказано в романе «Приключения парижанина в Океании»), Они хотели основать на Суматре торгово-земледельческое предприятие, что сулило немалые барыши. Но обстоятельства сложились чересчур неблагоприятно. Им пришлось уехать с Суматры, на их долю выпало множество удивительных приключений. Сутки парижский гамен Фрике был султаном острова Борнео.

Домой они вернулись ни с чем, обогатившись лишь надеждами на лучшее будущее и изрядным опытом.

Тут подоспела смерть дяди-миллионера, который оставил Андре Бреванну все свое громадное состояние. Первым делом наследник попытался устроить Фрике новую жизнь, оградив от нужды. Но тот не шел ни на какие сделки, как ни старался щадить его самолюбие Бреванн. Юноша не желал «примазываться к чужому богатству». Хотел зарабатывать самостоятельно.

— Тогда возьми хотя бы взаймы, отдашь, когда у тебя будут деньги. Процентов я не спрошу.

На это Фрике согласился. Принявшись пополнять свое скудное образование, занялся и слесарно-механической работой, в которой был весьма искусен. У него был талант на изобретения. К тому же он был терпелив, как бенедиктинец, упорный, трезвый, почти как аскет. Всего за какой-нибудь год он изобрел или усовершенствовал инструменты, наиболее востребованные в промышленном производстве, в частности, аппарат для штамповки металлических пуговиц. В кармане завелись деньжата, что его немало удивило. Конечно, сам он никогда бы не получил прибыли от своих изобретений, но в этом ему помогал Андре.

Теперь Фрике трудился над аппаратом для промывки золота. За него он мог получить целое состояние, но бросил все, даже любимый Париж, по первому зову «месье Андре», как он звал своего земного бога. Бросил без колебаний, не спросив, куда ехать, зачем и надолго ли. Лишь позаботился обеспечить свою экономку.

— И что в этом плохого? — рассуждал молодой парижанин. — Путешествуем мы по-царски. Наша яхта — настоящий дворец, моя спальня не уступит будуару светской дамы, стол не хуже, чем в Café Anglais. Плывем, куда хотим, делаем, что нравится, а можем и вовсе ничего не делать. На мой вкус, комфорта у нас многовато, это меня пугает.

— По мне так нет комфорта, которого мы трое не были бы достойны, — возражал Барбантон. — Вы — как бывший султан острова Борнео, я — как состоявший некоторое время в ранге божества у людоедов, и, наконец, месье Андре — как человек, достойный быть кем угодно, даже императором. Зато вот эти господа, обманувшие нашего патрона… не знаю, как их и назвать…

— Жалкие люди, вот и все.

Действительно, кем нужно быть, чтобы с легким сердцем отказаться от такого интересного путешествия, упустить столь необыкновенный случай? Мы говорим: «с легким сердцем», потому что очевидна надуманность всех отказов. Каждый был уверен, что дезертирует он один, остальные едут, потому норовил подгадать, чтобы письмо пришло перед самым отъездом. Кто мог предвидеть, что трусами окажутся все семеро?

Но довольно. Бог с ними. Мы и вспомнили-то о них только потому, что избытком комфорта на яхте обязаны им, кому предназначалась эта роскошная обстановка и изысканная еда. Трое закаленных путешествиями смельчаков привыкли к условиям поскромнее.

Андре рассчитывал на десять пассажиров, семеро из которых люди изнеженные, избалованные столичными удобствами. Исходя из этого и готовил плавание. Не его вина, что потенциальные потребители увильнули от экспедиции.

Хотя, следуя договоренностям, каждый должен был сам позаботиться об оружии, на яхте его было достаточно и самого современного. Андре по опыту знал, что запас хорошего оружия необходим не только для охоты, но и для обеспечения надлежащей безопасности. Потому еще до отъезда в Гавр отправился к оружейнику Гинару, и после долгого с ним совещания было решено, что каждый охотник получит винтовку Гринера восьмого калибра с тройным замком и двойным стволом длиной пятьдесят сантиметров; обыкновенную двустволку того же калибра с гладкими стволами длиной семьдесят семь сантиметров для охоты на птиц и винтовку «Экспресс» калибра одиннадцать с четвертью для защиты от крупных зверей, которую он должен постоянно держать при себе.

Этим арсенал не исчерпывался. Также путешественникам полагалось ружье шестнадцатого калибра для охоты на мелких животных и птиц, американский револьвер калибра одиннадцать с четвертью для самозащиты.

Гинар выполнил заказ в срок с присущей ему аккуратностью. Его замечательная фирма изготовила и ящики для патронов, футляры для ружей и прочие необходимые предметы. Все это доставили на яхту, не забыв и вооружение для матросов — скорострельные винтовки Винчестера.

Фрике и Барбантон истинными охотниками не были. Конечно, встретив дикого зверя, умели постоять за себя, но охотничий огонек в них не горел. А потому условились, что они всегда будут держаться Андре и лишь помогать ему, не совершая самостоятельных вылазок.

Их первые подвиги на западном берегу Африки, в лесах Сьерра-Леоне нам уже известны. Андре оставил яхту во Фритауне, и они с друзьями отправились в страну горилл, где произошла неожиданная встреча с госпожой Барбантон, удачно спасенной мужем от смертоносных объятий богатыря обезьяньей породы.

ГЛАВА VII

Кошмар наяву. — «Какая это прелесть — благовоспитанный человек!» — «Сельская местность». — «Что вы тут делали на дереве?» — «Я вас разыскивала». — В путь. — Два гимна: «Боже, храни королеву!» и «Барбантон-Табу». — Путешественница. — Перед Фритауном. — Лотерейный билет. — Счастливый номер. — Триста тысяч франков. — Выигрыша не выдают! — По следам трех товарищей. — За подписью. — Желтая лихорадка. — Все на яхту. — Катастрофа.

Бывают потрясения слишком сильные и для самых крепких нервов. Именно такое обрушилось на отставного жандарма, когда, подстрелив гориллу, он узнал в спасенной им женщине госпожу Барбантон, урожденную Лера.

В голове помутилось, мысли закружились вихрем, понеслись в дикой пляске, и для их выражения не находилось подходящих слов.

Первая реакция выглядела так — Барбантон разразился нервным хохотом.

— Ха-ха-ха!.. Вот забавно-то! Мне приснилась моя любезнейшая супруга!.. Ведь это, разумеется, сон, месье Андре? Правда, Фрике?.. Что вы оба смотрите на меня так странно?.. Или у меня солнечный Удар?.. Кошмар какой-то… Послушайте, ущипните меня, уколите. Фрике, ударьте меня хорошенько кулаком. Разбудите меня, я не желаю спать… Не хотите? Тогда я сам.

— Ха-ха-ха!.. Вот забавно-то! Мне приснилась моя любезнейшая супруга!..

Барбантон достал свой прибор для разжигания сигар и трубки, состоящий из огнива и фитиля, высек огонь, зажег фитиль и приложил к руке. Больно.

— Значит, я не сплю! — воскликнул он. — Тысяча чертей! Это действительно она. Что за несчастье!

Андре не слушал Барбантона, ухаживая за несчастной женщиной, которая чудом осталась в живых. С ней случился нервный припадок; она едва дышала и с нечеловеческими усилиями пыталась выдавить из себя хоть несколько слов.

Наконец удалось привести ее в чувство. Она невнятно поблагодарила и хотела встать, но охотник удержал ее:

— Ради бога, лежите и молчите. Вам необходим абсолютный покой. Мы сделаем носилки, и негры вас понесут.

— Зачем, я не хочу причинять столько хлопот. — Голос ее успел окрепнуть. — Ни с кем не посоветовавшись, я пустилась в путь, вот и поплатилась… Ничего, пойду сама. Я одна во всем виновата и не имею права затруднять других.

— Если я вам это позволю, преступлю законы человеколюбия. Мои негры понесут вас до Фритауна.

— Ну, хорошо, только при условии…

— Вот так-так! — прогудел жандарм на ухо парижанину. — Она еще и условия ставит!

— Тсс!.. Молчи и не бойся. Наш патрон человек вежливый, но вертеть собой не даст никому.

— Сударыня, я сделаю для вас все, что смогу, — отвечал Андре.

— Сходите со мной во французское консульство.

— Я к вашим услугам.

— Ах, что за прелесть — благовоспитанный человек! — мысленно воскликнул Фрике.

— И хорошо бы с нами пошел господин Виктор Гюйон и… мой муж.

— Я не могу им этого приказать как начальник экспедиции, но могу попросить как друг… Что скажете, Фрике? И вы, Барбантон?

— Охотно провожу вас, сударыня, — ответил парижанин, — ради того, хотя бы, чтобы вы вновь не попали в какой-нибудь переплет.

Жандарм открывал рот, но не мог произнести ни слова.

— Гм!.. Кхе!.. Кхе!.. — только и вылетело из его уст и звучало неблагозвучно и невразумительно.

— Благодарю вас, господин Гюйон, — продолжала дама. — Перед вашим отъездом я, кажется, была с вами довольно груба…

— Пожалуйста, не будем об этом говорить…

— Напротив, сударыня, об этом-то мы и будем говорить и ни о чем больше! — загремел вдруг жандарм командирским голосом. — Черт бы вас драл! Это очень мило — оскорбить до последней степени и потом к нам же сюда нагрянуть, в эту сельскую местность, смущать наш покой!..

— Сельская местность!.. Удачно сказано! — не удержавшись, заметил вполголоса Фрике.

— Наконец позвольте вас спросить: что вы тут делали на дереве вместо того, чтобы скучать у себя дома?

— Разыскивала вас, — кротко ответила героиня драки в табачной лавке на улице Лафайет.

Ответ и тон, которым он был дан, привели старого солдата в растерянность.

— Что касается лавки, не беспокойтесь, я оставила ее вполне благонадежному человеку.

— Очень мне нужна ваша лавка! — заявил Барбантон с великолепным презрением. — Я туда не вернусь, можете делать с ней, что хотите. Но зачем вы меня искали? Какого черта я вам вдруг понадобился, что вы не постеснялись совершить варварское нашествие на здешние земли?

— Мне нужна ваша подпись… у консула и при двух свидетелях.

— Что за подпись?

— Довольно, — вежливо, но твердо вмешался Андре. — Теперь не время для обсуждений. Мадам Барбантон нужен покой. Не тревожьте ее, не волнуйте.

— Хорошо, месье Андре. Слушаю и повинуюсь. Куда вы пойдете, туда и я.

— Спасибо, дорогой друг.

Тем временем негры соорудили из палок, связав их лианами, носилки, устлали дно ветками и листьями. Несмотря на обнаруженную несомненную энергию, путешественница оказалась столь слаба, что едва на них забралась.

Андре распорядился устроить над ней нечто вроде балдахина из листьев, дабы укрыть от солнца во время перехода по лесным полянам.

Отряд тронулся в путь.

Фрике, Барбантон и один из негров остались, чтобы содрать шкуру с гориллы, — Бреванн пожелал сохранить ее как трофей. Справились быстро и уже к вечеру догнали остальных, — они устраивали ночлег.

— Нет у нее ко мне никакого человеческого чувства, — жаловался Дорогой Барбантон. — Ехала такую даль — ради чего? Ради моей подписи!.. Подпись моя ей понадобилась… Ладно. Посмотрим.

— Посмотрим, дружище, но ничего не увидим. Вы храбрец, молод, чина, своего рода теократический монарх у дикарей, которые называют вас «Барбантон-Табу» и чтут, как идола. Но тут вы уступите, я это знаю наперед.

— Посмотрим! Посмотрим! Даю честное слово. Слово Барбантона!

— Я знаю, что слово Барбантона крепко. Но и женщина, учинившая такое, тоже человек не слабый. Вы должны это признать.

Фрике был абсолютно прав. После такой передряги другая чувствовала бы себя совершенно разбитой, мадам Барбантон, несмотря на пятичасовую тряску в неудобных носилках, спокойно восседала под деревом и как ни в чем не бывало с аппетитом уплетала холодное мясо с бананом вместо хлеба.

Такое по силам лишь очень здоровому организму, и энергия должна быть недюжинной.

Госпоже Барбантон было тридцать пять, но она выглядела моложе благодаря полноте, которая разглаживала морщины. Физиономия ее на первый взгляд не казалась симпатичной, но и не производила неприятного впечатления, чему способствовало ее спокойное выражение. При взгляде более пристальном она много теряла.

Несвежая, сероватого оттенка кожа, хотя довольно тонкая, негрубая. Маленькие глазки неопределенного цвета, изжелта- или искрасна-каштанового. Стиснутый у висков лоб только в профиль был недурен, на самом деле — непомерно узок. Нос напоминал и утиный клюв, и морду змеи. Крепкие, жадные челюсти с острыми редкими зубами, тонкие бесцветные губы, заостренный подбородок. В общем, черты неправильные, хотя и не безобразные. Что-то кошачье замечалось в форме и характере головы. В целом впечатление создавалось скорее отталкивающее.

Прибавьте к этому высокий рост, широкие плечи, пышную грудь, большие, хотя и хорошей формы руки, довольно пухлые, с заостренными пальцами и с ямочками на суставах. Барбантон знал по опыту, что эти руки обладают значительной силой…

Такова была эта женщина — сдержанная, не болтливая, не увлекающаяся. Энергии в ней было хоть отбавляй, владела она собой прекрасно. Говорить не любила и, по-видимому, не особенно умела, но все о чем-то, казалось, упорно думала.

Для нее устроили из ветвей шалаш, и она отправилась спать, сделав всем общий легкий поклон. Мужчины поправили костры, подвесили гамаки и тоже улеглись.

Весь следующий день и часть еще одного прошли под знаком упорных трудов — идти приходилось девственным лесом, а это не шутка. Госпожа Барбантон ни на что не жаловалась и не теряла своей удивительной энергии.

Наконец прибыли во Фритаун, главный город британских владений на западном берегу Африки. Город многолюдный, а потому и нездоровый. У предместья Кисси-стрит, где живут почти одни туземцы, путешественница попросила Андре остановиться. Подозвала англичанина, который сопровождал ее в лесу и как-то странно стушевался после смерти гориллы, заплатила ему и отпустила вместе с неграми.

Покончив с этим, обратилась к Андре:

— Я рассчиталась с проводником. Это торговец слоновой костью. Мне его рекомендовал наш консул, чтобы разыскать вас. Хотите узнать, зачем я сюда приехала?

— Сударыня, я к вашим услугам, — раскланялся Андре.

Все уселись под большим манговым деревом и приготовились слушать. Дерево росло на холме, с которого просматривался город.

— Странные случаи бывают в жизни, — продолжала дама. — Представьте, не прошло и месяца после… по… после отъезда моего мужа…

— Так и говорите: после побега, — перебил старый солдат. — Я действительно от вас сбежал.

— Побег так побег. Я из-за слов не спорю.

— Зато спорите из-за другого.

— Позволите вы мне говорить или нет?

— Позволения просит!.. Первый раз в жизни!.. Ну, хорошо, позволяю.

— Так вот, я узнала, что мой лотерейный билет в пользу «Общества поощрения искусств и ремесел» выиграл триста тысяч франков.

— Так что же вы? Получили бы выигрыш, поместили бы денежки под проценты и зажили бы припеваючи… О чем тут еще рассуждать?

— Я так и хотела сделать, — продолжала рассказчица с легким замешательством. — Я тогда же предъявила билет лотерейному комитету.

— И получили выигрыш?

— Нет, не получила.

— Значит, билет не годился?.. Жалко мне вас.

— Билет годился и годится, номер выиграл действительно, но комитет потребовал, чтобы явился мой муж или прислал форменную доверенность.

Старый солдат залился громким хохотом. Фрике кусал губы. Андре призвал на помощь всю свою джентльменскую выдержку и даже не улыбнулся.

Рассказчица продолжала как ни в чем не бывало:

— Я доказывала, что мой муж в безвестной отлучке, представила почтенных свидетелей, бумагу от мэра… Напрасно. Закон — ничего нельзя сделать. Комитет передал деньги на хранение в кассу депозитов. Не зная, где мой муж и скоро ли он вернется, я решила немедленно приступить к поискам. Обратилась в справочное агентство. С меня спросили пятьсот франков, чтобы за десять дней собрать о вас все сведения. Я предложила вдвое и через шесть дней узнала все подробности, вплоть до самого вашего отплытия из Гавра. Это было много, но еще недостаточно. Куда направился ваш корабль? Агентство осталось довольно моей щедростью и потому старалось изо всех сил. Разослало телеграммы во все порты Англии и Франции, куда заходят почтовые пароходы, и вскоре из Сенегала пришло сообщение, что ваша яхта в Дакаре. Поскольку вы собирались охотиться, было ясно, что от берегов далеко удаляться не станете, и яхта будет периодически заходить в порты. Все это мне объяснили агенты и сказали, что, если, не теряя времени, отплыть по вашим следам на первом же английском пароходе, вас можно будет скоро догнать. Я немедленно приняла решение. Поручив торговлю приказчику, собрав все деньги, какими могла располагать, пустилась в путь, хотя агенты советовали послать кого-нибудь вместо себя. Но мне кажется, что в таких делах гораздо полезнее действовать самой. Я прибыла на почтовом пароходе в Сьерра-Леоне, где и догнала вашу яхту «Голубая антилопа». Тотчас поплыла к ней… Вас не застала! Капитан предложил подождать вашего возвращения. Я предпочла броситься за вами вдогонку. Капитан дал мне провожатого, того матроса, который погиб, защищая меня. Во французском консульстве меня убеждали не ездить за вами, но, когда увидели, что меня не переубедить, рекомендовали в проводники торговца слоновой костью… того самого англичанина, которого я сейчас отпустила. Он взялся навести меня на ваш след и сделал это. Остальное вы знаете.

— И вам ни разу не было страшно? — удивился Андре.

— Нет. Только когда меня схватила обезьяна, я очень беспокоилась, как бы не потерялся мой билет. Но он у меня отлично спрятан. Вот!

Она вытащила из-под платья большой золотой медальон на желтой шейной цепочке, достала из него билет и подала мужу. Барбантон развернул и машинально прочитал:

— Две тысячи четыреста двадцать один! Как раз мой метрический номер! Неужели это судьба?.. Сударыня, возьмите ваш билет. Поздравляю. Однако вы молодец: приплыть из Франции в Африку только для того, чтобы получить от меня доверенность! Ну-ну!..

— И вы ведь дадите ее мне? Это проще простого. Господин Андре и господин Фрике поставят свои подписи в качестве свидетелей, и на первом же пароходе я уеду обратно.

— Это я еще посмотрю, сударыня. Надо подумать.

Сказано это было весьма насмешливым тоном, чего друзья Барбантона никогда за ним не замечали.

— Поскольку мы состоим в браке и у нас общее имущество, само собой разумеется, вы получите половину выигрыша за вычетом расходов на мое путешествие.

Старый служака выпрямился, словно к нему подползла какая-то гадина. Сначала побагровел, потом побледнел.

— Мне предлагают деньги!.. — прорычал он сдавленным голосом. — Да за кого же вы меня принимаете?! Вы меня мучили, высмеивали, били, царапали, но никогда прежде не оскорбляли.

— Не понимаю. У нас же общее имущество. Тогда как…

— Очень мне нужно это имущество! Нравственного чувства в вас нет, вот что скверно… Довольно. Сначала я хотел только подразнить вас немного в отместку за все ваши пакости, а потом и уступил бы, пожалуй. Но теперь — нет! Слуга покорный! Раз вы думаете, что меня можно купить за деньги, не будет вам ничего. Я не дам доверенности. Слышите? Не дам, не дам, не дам.

Вмешался Бреванн, вступился Фрике. Бывший жандарм был неумолим.

Видя, что спор ни к чему не приведет, Андре велел продолжать путь. Барбантон вполне мог передумать, он был отходчив. Когда отряд миновал предместье, путешественники увидели над городской больницей и над казармами огромные желтые флаги. К ним подошел полицейский и объяснил, что в городе желтая лихорадка.

Эта болезнь смертельна для европейцев. В зараженном городе оставаться не следовало. Бреванн велел всем возвращаться на яхту и пригласил госпожу Барбантон. Та не решалась принять приглашение.

— Сударыня, с желтой лихорадкой шутить нельзя. Остаться в городе равносильно самоубийству. Я не отпущу вас, хотя бы пришлось применить силу. Наконец, — прибавил он вполголоса, — возможно, удастся сломить упорство вашего мужа.

— Хорошо, месье Андре. Я согласна.

«Ну и патрон! — думал Фрике. — Обделал дельце!.. Барбантоны будут на яхте вместе, муж и жена! Бедняга жандарм! Проплыть тысячу двести миль и так и не избавиться от своего домашнего бича. Могу сказать только одно: ничего хорошего из этого не выйдет. А суеверный человек сказал бы даже: быть беде!»

Фрике и думать не думал, что его предсказание так скоро сбудется. На следующее утро растерявшийся дворецкий доложил Андре Бреванну, что Барбантона на яхте нет. Сбежали также два негра, сопровождавшие их в вылазках на суше.

Из спальни появилась мадам Барбантон, бледная, едва держась на ногах. Она пронзительно причитала:

— Мой медальон!.. Его украли!.. Вместе с билетом!

И женщина упала в обморок.

Вслед затем послышался крик. Кто-то тяжело упал на пол возле машинного отделения.

Андре запнулся на лестнице, скатился вниз и сломал себе ногу.

[илл., стр. 872]

И женщина упала в обморок.

ГЛАВА VIII

Хирург-англичанин. — Фрике проводит дознание. — Рассказ носильщика. — Сунгойя. — Переворот в государстве куранкосов. — Прокламации претендента. — На гвинейском берегу опасно говорить о политике. — Ладанка белой женщины. — Барбантон капитан. — Погоня. — Трудное плавание. — Первые известия о беглецах. — Вторая ночь на реке. — Таинственные звуки. — Шлюпка на мели. — В окружении крокодилов.

Эта череда неприятностей кого угодно могла расстроить. Даже Фрике на мгновение потерял голову, когда Андре, которого подняли двое матросов, тихо сказал ему:

— Я сломал ногу!

Парижанин чуть не заплакал, хотя был не особенно впечатлительным. Но это несчастье так его потрясло, что Бреванну пришлось утешать друга.

Больного отнесли в каюту и уложили в постель.

Он был спокоен и делал необходимые распоряжения.

— Первым делом, — сказал он Фрике, — вели спустить лодку, плыви в город и во что бы то ни стало привези врача. Потом отправишься на поиски Барбантона. Не понимаю, куда он исчез. В любом случае далеко уйти он не мог, и если поторопишься, скоро его найдешь. Делом о краже медальона я займусь сам и проведу дознание, пока тебя не будет.

— Хорошо, месье Андре, — ответил юноша. — Все сделаю.

К нему успела вернуться вся его молодая энергия.

По свистку боцмана матросы спустили лодку и в один миг приготовили ее к плаванию.

Фрике прыгнул в нее, как белка, сел у руля и сказал гребцам:

— Живее у меня!.. Хозяин в беде. Вернемся — угощу на славу.

Через два часа он вернулся и привез флотского врача-англичанина.

После тщательного осмотра тот констатировал перелом левого бедра, прописал больному полную неподвижность, обещая через шесть недель окончательное выздоровление.

Андре скрепя сердце покорился необходимости. Доктор уехал, наотрез отказавшись от платы за визит, но согласившись навешать пациента в свободное от службы время.

Успокоившись за друга, Фрике занялся Барбантоном.

Куда он сбежал и почему? Что с ним? Совсем рехнулся, когда увидел перед собой свою домашнюю тиранку? Нет, Барбантон не таков. Он уехал сознательно, потому что взял с собой чемодан и, разумеется, не забыл знаменитый чехол из зеленой саржи.

Стало быть, не желает видеться с женой, появившейся на яхте по случаю эпидемии во Фритауне? Хотел отомстить ей за прежние неприятности, заставив поволноваться, если не за него лично, то хотя бы за судьбу лотерейного билета? Возможно.

Но куда он мог уйти? Фрике расспрашивал на верфи каждого встречного. Никто не видел Барбантона идущим в город. Да он и не настолько глуп, чтобы сунуться в самое гнездо заразы; он отлично знал, что такое желтая лихорадка.

Все указывало на то, что он убежал, сговорившись с неграми.

Кто же они такие?

В Дакаре Андре нанял двух лаптотов-сенегальцев, бегло говоривших по-французски и знавших множество местных наречий. Один из них исчез. Другой беглец был родом из внутренней Африки; приведенный в Кайор невольником, он перебрался оттуда на французскую территорию, вновь обретя свободу.

Почему они сбежали? Не они ли украли медальон?

Или эта ценная вещь просто завалилась куда-нибудь?

Фрике склонялся к первому.

Мадам Барбантон ничего не могла сказать. Она не помнила. Всю ночь проспала как убитая, что немудрено после таких передряг.

Медальон, несомненно, исчез ночью.

Юноша вспомнил, с какой жадностью смотрел на безделушку один из негров, когда путешественница показывала ее троим друзьям. Он пригласил оставшегося на борту сенегальца, угостил ромом и основательно расспросил.

Сенегалец сообщил важные подробности. Беглеца звали Сунгойя, он был родом из страны куранкосов.

Фрике раскрыл карту, легко отыскал к югу от земли мандингов землю куранкосов и у 10°45′ западной долготы и 9°30′ южной широты нашел название Сунгойя — вероятно, то место, откуда был родом беглец. Здесь истоки реки Рокель, неподалеку — истоки Нигера, который местные жители называют Джиолиб.

— У себя в селении Сунгойя был вождем, — рассказал лаптот. — Такие вожди, в общем, независимы, хотя признают, и скорее номинально, власть верховного вождя, которого выбирают на пожизненное правление. После смерти очередного из них Сунгойя стал добиваться избрания на его место и почти преуспел, как вдруг у него появился беззастенчивый соперник. Не обращая внимания на выборы, голосования, этот субъект задарил страусовыми перьями и напоил ромом местных головорезов, с их помощью захватил власть, лишний раз делом подкрепив афоризм: «Сила выше права». Как человек, умеющий властвовать, он объявил, что все, ставшие на его сторону, получат гри-гри (амулеты или талисманы), страусовые перья или ром; недовольных продадут в рабство, непокорные лишатся головы. На беду, Сунгойя не умел держать язык за зубами и все критиковал нового правителя. Критиковал по делу и потому был особенно неправ. Кончилось тем, что его схватили, без суда наказали палками и продали в рабство.

Его схватили, без суда наказали палками и продали в рабство.

— Однако как опасно говорить о политике на берегах Гвинеи, — заметил Фрике. — Ну, арапушка, продолжай! Это очень интересно.

— Сунгойя из рабства освободился и задумал свергнуть своего врага. Но как напасть на человека, владеющего, быть может, лучшим гри-гри во всей стране? Тогда Сунгойя принялся разыскивать талисман, который помог бы ему одолеть противника. Собрал настоящую коллекцию фетишей. Когда познакомился с Андре, нанялся к нему на службу, стал свидетелем чудесного избавления мадам Барбантон от обезьяньих объятий. Очевидно, у белой женщины имелся гри-гри необыкновенной силы.

— Понимаю!.. Угадываю!.. — воскликнул Фрике. — Сунгойя видел, как барыня вынимала медальон, а из медальона билет, и принял медальон за ладанку с талисманом, который помог одержать победу над гориллой. Естественно, ему захотелось его присвоить… Так?.. Конечно… Однако будущий правитель куранкосов сыграл с нами хорошую шутку… Теперь я все понял. Не знаю только главного: где Барбантон?

— Капитан уехал с ним в пироге.

Сенегальцы, едва поступив на службу к Андре, с первого дня стали звать Барбантона капитаном. Им казалось, этот чин как нельзя больше шел к его бравой фигуре, мужественной осанке, молодецким усам и орденской ленточке в петлице.

Барбантон протестовал. Тогда его произвели в полковники. Пришлось уступить. Так его стали звать капитаном.

— Ты точно знаешь, что он уехал?

— Конечно! Сам видел. С ним один негр и Сунгойя.

— Раз ты сам видел — значит, так оно и есть.

Обстоятельства прояснились. Фрике побежал к Андре советоваться. Выслушав рассказ, Бреванн вполне согласился с парижанином. Несомненно, Сунгойя украл медальон, воспользовавшись крепким сном изнуренной путешественницы. Сделал это, чтобы вернуться на родину и произвести государственный контрпереворот. Лучшей дорогой в землю куранкосов была река Рокель. Скорее всего, беглецы поплыли вверх по ней, добывая пропитание рыбной ловлей и охотой.

Теперь надо было придумать, как настигнуть их и не спугнуть. В погоню мог пуститься только Фрике. Решили, что он возьмет паровую шлюпку, на которой надо только развести пары и загрузить провизию. Ему выделили двух матросов и троих негров, в том числе сенегальца, который знал местные наречия не хуже своего беглого товарища и мог служить переводчиком. Негр и европейцы будут вооружены скорострельными винтовками Винчестера, а Фрике возьмет с собой и полное охотничье вооружение. Не будучи записным охотником, юноша согласился продолжать дело прикованного к постели Андре, добывая новые трофеи. Впрочем, охота в таких странах не столько спорт, сколько необходимая самооборона.

Погрузили на шлюпку и запас лекарств, главным образом хинина, необходимого при малярии, гамаки, каучуковые одеяла для защиты от ночной сырости и дневного жара. Не забыли и складную резиновую лодку на случай, если придется временно прервать плавание.

Если река Рокель окажется несудоходной — в некоторых местах она усеяна камнями, — предполагалось, что Фрике отошлет шлюпку обратно и продолжит путь в туземной пироге, посадив негров грести. Яхта будет дожидаться его возвращения или стоя на фритаунском рейде, или, если станет чересчур скучно, курсируя вдоль берегов Сьерра-Леоне.

Фрике пустился в погоню.

Шлюпка зашла в устье реки, которая в этом месте называется Сьерра-Леоне, миновала английский берег и храбро вступила в воды собственно Рокели.

Благодаря приливу и превосходной машине она быстро продвигалась вперед, наполняя сердце парижанина надеждой на скорый успех предприятия. Но когда начался отлив, эта надежда окончательно побледнела: обнажились камни, между которыми надо было осторожно лавировать под малыми парами.

— Так мы нескоро до них доберемся, — задумчиво бурчал себе под нос юноша. — Негры — великолепные гребцы, их лодки плавают, как рыбы. И зачем так много камней?

Встретилось несколько пирог с фруктами и овощами. Негры везли их продавать в город. Через сенегальца Фрике задал вопрос о беглецах. Оказалось, те опережают их на сутки.

Приближалась ночь. Пора было становиться на якорь. Молодой человек сам выбрал место для стоянки. Взошла красавица-луна, расстроив преследователей еще сильнее — при лунном свете беглецы вполне могли продолжать свой путь.

На другой день с первыми лучами солнца шлюпка отчалила. Камней стало меньше, плыли быстрее. Фрике расспрашивал встречных, но беглецов никто не видел. Это его удивило. Впрочем, река была еще довольно широка, они могли проплыть, держась другого берега, и остаться незамеченными.

Придавало сил то, что скоро шлюпка минует место, с которого прекращается влияние прилива и отлива, нагоняющих сырой, наполненный миазмами туман. Этот туман несет в себе губительный яд болотной лихорадки, смертоносной даже для очень крепких людей.

Юноша приказал подойти к берегу, чтобы набрать дров, так можно было сэкономить уголь. Вновь наступила ночь. Шлюпка стала на якорь, и все, кроме вахтенного, заснули под плеск воды.

Светало по-тропически, без зари, когда Фрике проснулся от странного шума.

Тут было и шуршание, и стук, и какое-то щелканье. Парижанин открыл глаза и понял, что лодка не шелохнется. Вскочив, закричал:

— Гром и молния! Мы сидим на мели.

Экипаж проснулся, в том числе и вахтенный — оказалось, он заснул.

Шлюпка действительно стояла на мели, на илистом дне. Во всем был виноват отлив.

При других обстоятельствах большой беды в этом не было бы: сменивший отлив прилив поднял бы шлюпку. Но дорога была каждая минута.

Между тем разбудивший Фрике шум усилился. Он внимательно пригляделся к илистому дну, на котором застряла шлюпка, и невольно вздрогнул.

По этой жиже в разных направлениях двигались странные удлиненные живые существа. Прибрежный тростник временами расступался и шуршал, длинные тела прыгали в ил, топтались в нем, толкаясь и задевая друг друга, и в конце концов окружили шлюпку кольцом из грозных пастей.

— Господин! — воскликнул в ужасе сенегалец. — Крокодилы!

Да, это они производили странный шум, разбудивший Фрике. Толкая друг друга, стучали чешуей, щелкали голодными челюстями. Слышно было их дыхание, противно пахло мускусом, неподвижные глаза свирепо и алчно сверкали. Их были сотни, появлялись все новые и новые. Словно демоны призвали сюда всю местную крокодилью армию, с резервом и ополчением. И она оказалась весьма многочисленной. Передовые отряды тыкались мордами в железные стены лодки и пытались взобраться на борт, пока, к счастью, неудачно. Но когда подойдет подкрепление, новые силы заберутся им на спины, и тогда опасности не миновать.

Фрике не стал этого дожидаться. Оценив положение, приказал экипажу вооружиться, выдал всем по стаканчику рома и произнес ободряющую речь.

— Теперь, друзья мои, вы знаете, что вам делать, — сказал он в заключение. — Крокодилы лакомы до человеческого мяса и не отличают белых от негров. Значит, каждый из нас защищает свою шкуру. Нам надо продержаться шесть часов до прилива и не пустить крокодилов на борт. В противном случае все мы будем съедены, и это не кажется мне забавным.

ГЛАВА IX

Первый выстрел. — Словечко тем, кто считает крокодила неуязвимым. — Общая пальба. — Современные пули. — Затвердевшие пули. — Все опаснее. — Неожиданное убежище. — Капитан уходит с корабля последним. — Крепость занята неприятелем. — Шутки голодных ящеров. — Тропическое солнце жжет больно. — Прилив. — Осажденные и осаждающие одинаково не знают, что делать. — Попались в ловушку. — Для коллекции. — Очередное происшествие.

Как же Фрике так опростоволосился с местом для якорной стоянки? Избежать мели можно было, стоило лишь принять во внимание обычную глубину реки и высоту прилива.

Нет, место он выбрал правильно. Но дно реки здесь усеяно ямами, в одну из них и попал якорь. По длине ушедшей в воду части якорного каната можно было думать, что глубина достаточная и после отлива останется довольно воды.

Случилось иначе. Якорь после отлива оказался в воронкообразной яме, шлюпка — на мели, погруженная килем в ил.

Случилось это задолго до того, как Фрике проснулся, разбуженный крокодилами. И теперь гнусная армия земноводных штурмовала шлюпку.

Экипажу предстояла трудная работа.

У них были скорострельные винтовки Винчестера и большой запас патронов. На всякий случай парижанин приготовил винтовку и ружье восьмого калибра и открыл стрельбу из винтовки «Экспресс».

Он целился в громадного крокодила, ползавшего по илу в пяти метрах от шлюпки, широко расставляя лапы и щуря глаза.

Пуля пробила череп. Крокодил привскочил и растянулся бездыханный.

— Удачный выстрел! — радостно воскликнул юноша. — А комнатные путешественники рассказывают, будто крокодила не пробьешь никакой пулей, разве в глаз или в глотку… Эй, друзья! — обратился он к матросам. — Палите в них. Уничтожим этих гадин. Ведь это обычные ящерицы — не более того.

Бретонцы прицелились и выстрелили почти одновременно.

Один крокодил получил пулю в затылок и был сражен наповал; другой ранен в середину туловища и полз по илу вперед, хотя кровь из него хлестала во все стороны.

— Не годится, — сказал Фрике. — Цельтесь в голову, чтобы сразу прикончить, а то они живучи.

Негры тоже принялись стрелять, но ни разу не попали, не то от испуга, не то от неумения.

Из них троих только сенегалец довольно прилично управлялся с винтовкой.

Парижанин понял, что может рассчитывать на себя, двух матросов и сенегальца — всего, стало быть, на четверых.

Маловато, принимая во внимание численность врага, его силу и свирепость.

Чтобы действовать на два фронта, защитники шлюпки разделились: Фрике с сенегальцем поместились с левого борта, бретонцы — с правого. Неграм было велено не стрелять.

Первые выстрелы почти не произвели впечатления на крокодилов. Они лишь ненадолго приостановили атаку, но тотчас возобновили.

Они продвигались вперед сомкнутым строем, иногда вскакивая друг на друга. Вся илистая отмель покрылась ими. Они кишмя кишели на ней, сверкая чешуей и щелкая зубами.

Они продвигались вперед сомкнутым строем, иногда вскакивая друг на друга. Вся илистая отмель покрылась ими.

Европейцы, особенно Фрике, творили чудеса. Целились спокойно, хладнокровно и ни разу не промахнулись. Пули всякий раз пробивали чешую, которая с треском разлеталась в осколки, и маленький кусочек затвердевшего свинца глубоко проникал в тело.

Таковы современные пули. Чтобы они не сплющивались при ударе о крепкую поверхность, а пробивали ее, их отливают из смеси свинца, олова и ртути. Пули, отлитые из смеси свинца и типографского сплава, еще тверже. Когда они выпушены из «сильной» винтовки, например «винчестера», Мартини-Генри, «Экспресс», то перед ними ничто не устоит — ни чешуя, ни толстая кожа.

Вскоре вокруг шлюпки лежали груды мертвых крокодилов. К сожалению, они служили подспорьем для живых, осаждавших шлюпку.

Безобразные ящеры на коротких широко расставленных лапах наседали и наседали. Особенно свирепствовали раненые. Осажденным грозила печальная участь, несмотря на их отвагу. В конце концов крокодилы неминуемо взобрались бы на шлюпку и всех растерзали.

Скорее бы прилив!.. Но нет, до него еще долго, три часа. А счет идет на минуты.

Вдруг Фрике закричал:

— Тент!.. Ах, где у меня была до сих пор голова!.. Но только выдержит ли он нас всех? И все-таки надо попробовать. Выбора у нас нет.

Он подозвал матросов и негров, указал им на тент из толстенной парусины, протянутый надо всей палубой, и велел лезть на него.

Тент был натянут на раму, закрепленную на тонких железных столбиках.

— Только не трясите, не толкайте, да и вообще — потише. Этот полотняный пол — наше единственное убежище. Ложитесь поближе к раме и не шевелитесь… Ну, черномазые, проворней! Все наверх!..

Испуганные негры посерели от ужаса — они не бледнеют, а делаются пепельно-серыми — и с ловкостью обезьян вскарабкались по столбикам.

— Готово дело? Да? Счастливчики, теперь вы в ложе первого яруса. Жарко? Не дать ли вам по зонтику?

Парижский гамен и тут продолжал балагурить.

— Ну, теперь ваш черед, — обратился он к бретонцам, которые невозмутимо и методично продолжали расстреливать крокодилов. — Полезайте теперь вы!

Матросы перекинули винтовки за плечи и проворно исполнили приказание.

— Есть? — спросил Фрике.

— Есть! — отвечал старший из них.

Тогда юноша тоже вскарабкался на парусину. Капитан всегда покидает корабль последним.

Поскольку стрельба на время прекратилась, крокодилы обнаглели и полезли на шлюпку с левого борта и с носа. Ворвавшись, обнаружили, что никого нет. Между тем только что так вкусно пахло свежим мясом!

Со стороны уморительно было глядеть, как вели себя гости в непривычной обстановке. Фрике, лежа на животе, смотрел и потешался от души, забыв про опасное положение. На шлюпке собралось около десятка крокодилов; они были заперты, точно в ящике, открывали и закрывали пасть, царапали перепончатыми лапами металлическую стену, хлопали хвостами по полу и грызли что попало. Один сунул морду в бочку с дегтем и весь перепачкался. Другой заинтересовался глыбами каменного угля и стал было их грызть, но сейчас же выплюнул. Третий принялся добросовестно жевать подвернувшийся гамак. Четвертый залез головой в маленькую машинную камеру, застрял в ней и не смог вылезти, несмотря на отчаянные судорожные прыжки. Так он бился, бился и задохнулся от жара.

На шлюпке собралось около десятка крокодилов; они были заперты, точно в ящике, открывали и закрывали пасть, царапали перепончатыми лапами металлическую стену.

Главные силы армии чешуйчатых продолжали стоять неподвижным кольцом вокруг шлюпки, переполненной омерзительными пассажирами.

Разгоряченные боем члены экипажа не могли освежиться, потом появилось солнце и принялось печь изо всех сил. На лодке было еще терпимо, но на тенте, без всякой защиты, без капли воды и малейшей возможности пошевелиться стало невыносимо.

— Как долго не наступает прилив! — бормотал Фрике. Теперь и ему сделалось не до шуток. — Да и прилив не решит проблему. Как мы избавимся от этих гадин? Стрелять отсюда нельзя — пули изрешетят лодку… С другой стороны — как же мы отчалим?.. Ох, до чего жарко! Я никогда так не пекся, даже когда служил в кочегарах… Эй, приятель, это не дело! Так нельзя! Теперь не время!

Один из бретонцев лишился чувств, другой тоже был близок к обмороку. Из троих белых только парижанин браво переносил нестерпимую жару, ни дать ни взять саламандра. Он принялся энергично растирать потерявшего сознание, поручив другого одному из негров.

— Делай как я, господин Белоснежкин. Три его хорошенько, как можно крепче. За кожу не бойся — она у него толстая… Наконец-то! Давно пора!

Последнее восклицание было вызвано пронесшимся по реке отдаленным рокотом.

То был голос начавшегося прилива. К нему вскоре присоединился гул прибоя. На илистую отмель, все еще наполненную крокодилами, набежала первая волна и тихо лизнула борт шлюпки.

Прилив надвигался.

Это было спасение. Но требовались осторожность и терпение.

Фрике снял с себя длинный шерстяной пояс и опустил конец в реку. Ткань впитала в себя воду — теплую, мутную от ила, но все-таки воду. Можно было облегчить страдания бретонцам.

Прилив радовал — вода поднялась, всплыли убитые, ряды осаждавших расстроились. Шлюпка вздрогнула, закачалась, повернулась на якоре и встала против прилива.

Крокодилы на шлюпке, обнаружив, что она качается, пришли в замешательство. От их возни лодка раскачивалась сильнее. Нахальная свирепость ящеров испарилась. Они легли на брюхо, расставив в стороны лапы и сощурив глаза. Хвосты замерли. Крокодилы растерянно озирались по сторонам, чувствуя западню.

Амфибии показали себя плохими матросами. Однако надо было сниматься с якоря. Как это сделать? Крокодилы в воде не представляли опасности — борт у шлюпки достаточно высокий, взобраться на нее из воды они не смогут. Но как избавиться от непрошеных пассажиров? Пока они здесь, ничего нельзя делать.

Запутанное положение грозило оказаться безвыходным. Парижанин был очень огорчен и приговаривал:

— Как бы поменяться с ними местами — нам в тень, а их на солнце. Тогда бы еще полгоря, тем более что мы могли бы стрелять в них снизу вверх. Изрешетить тент не опасно, а вот корпус… Э, вот что. Они струсили и присмирели. Воспользуемся этим и сцапаем их втихомолку… Браво! Сейчас я им устрою… Вот что, приятели, вы достаточно оправились, чтобы посидеть минуту верхом на раме?

— Да, — отвечали матросы.

— Черномазых и спрашивать нечего: эти куда угодно взберутся. Вот что: берите по ножу, садитесь верхом на раму и перережьте все завязки, которыми держится на раме парусина. Поняли?

— Поняли! Крокодилы попадут в невод.

— Прекрасно. Подрежем же разом, в один миг, чтобы парусина спикировала на них ястребом. Раз, два!.. Режь!.. Так. Теперь летим.

Затея удалась. Парусина свалилась на крокодилов и накрыла их. Они так перетрусили, что не пошевелились.

Фрике и члены экипажа спрыгнули с рамы, закрепили парусину над крокодилами, достали веревки, связали им хвосты, которые у них опасны не меньше, чем челюсти. Негры опомнились от ужаса и стали умолять, чтобы им позволили перебить крокодилов, что теперь не представляло ни малейшей опасности.

Крокодилов перерезали и без церемоний побросали в воду. Впрочем, не всех. Один крокодил был восемь метров длиной; его Фрике велел оставить и сделать из него чучело.

— Вы, господин, будете украшением моего кабинета, — сказал парижанин. — Я вас подвешу под потолок.

Так закончился этот эпизод, едва не принявший весьма трагического оборота.

Увы! Это было не последнее происшествие. Шлюпка благополучно снялась с мели и поплыла вверх по реке. Десять часов шла она без остановок и без обходных маневров, поскольку фарватер был свободен. Капитан высчитал, что они сделали в этот день шестьдесят миль — почти столько же, сколько в первые два дня.

Машину топили дровами. Шлюпка шла на всех парах мимо поросших высоким лесом берегов и, попыхивая трубой, вспугивала легионы разноцветных птиц.

Хотя впереди не было видно никаких препятствий, другой матрос, не занятый у машины, стоял на вахте на носу шлюпки. Фрике держал руль.

Казалось, все меры приняты и ничего непредвиденного не случится. Вдруг шлюпка резко остановилась от сильнейшего толчка, опрокинувшего разом и европейцев, и негров, все они повалились друг на друга.

ГЛАВА X

Дело не в названии. — Безобразен, архискот, прожорлив. — «Отец» кровопускания. — Изобретатель средства, сталь любимого мольеровскими докторами. — Сравнительная неуязвимость. — На какой камень наткнулась шлюпка. — Крик лошади. — Смерть гиппопотама. — Разрывная пуля. — Стратегия четвероногих. — Разнести живую баррикаду. — Избиение. — На всех парах. — То были звери, теперь человек. — Этакий этот жандарм! — Перерыв, а не бегство.

Если есть животное, менее всего похожее на лошадь, то это гиппопотам, что в переводе с греческого значит «речной конь». Так назвали его древние греки, и название это почему-то оставили за ним ученые, несмотря на то что оно совершенно противоречит здравому смыслу.

Вспомните лошадь: гордая, гибкая шея, поджарые бока, закругленный круп, тонкие ноги, быстрые и нервные. Теперь взгляните на гиппопотама: бесформенное туловище, какой-то обрубок на четырех подпорках, напоминающих плохо обтесанные столбы. Что тут лошадиного? Что общего с лошадью у этой чудовищной свиньи?

Сравните наконец голову лошади с головой гиппопотама. Трудно найти хотя бы намек на сходство. А между тем название дано и остается. Что же такое этот «речной конь»? Млекопитающее из семейства толстокожих, из порядка жвачных, из отдела свиней. Стало быть, ничего лошадиного, только свинячье.

После слона это самое крупное из четвероногих, но ни силы, ни ловкости, ни смышлености слона у гиппопотама вы не обнаружите. Особенно плохо со смышленостью.

Огромная голова с маленькими, косо посаженными глазами, едва заметными смешными ушами, наморщенным лбом и малоразвитым черепом. Морда толстая, квадратная, с широчайшими ноздрями, огромной пастью, усаженной великолепными зубами.

Зубы чудные, настоящая слоновая кость — белые, твердые, не желтеющие. У гиппопотама нет бивней, как у слона, но все тридцать шесть зубов превосходны, как на подбор, клыки взрослого гиппопотама достигают иногда сорока сантиметров при весе от шести до семи килограммов. Бегемочьи зубы пользуются спросом почти наравне со слоновьими бивнями.

Все остальное напрочь лишено привлекательности. Неуклюжее туловище соединяется без шеи с карикатурной головой, отвислый живот почти касается земли, темно-свекольного цвета шершавая кожа выглядит отталкивающе. Но этот безобразный увалень не зол, напротив, скорее миролюбив, даже робок и до некоторой степени, если хотите, добродушен.

На человека не нападает, даже избегает людей, но только при условии, что его не трогают. Если дразнить, становится опасен. В нем немедленно пробуждаются зверские инстинкты, и тогда ярость его неудержима и не знает преград.

Обычно это добродушная крупная скотина сангвинического типа, несмотря на преобладание в рационе исключительно растительной пищи, которая поглощается в невероятных количествах. Ежедневно бегемоту необходимо сто килограммов питательных веществ и соответствующее количество воды.

Впрочем, не только количество, но и качество. Этот обжора — настоящий гурман и любит полакомиться. Довольствуясь травой, корнями и тростником по берегам рек и даже на дне, с жадностью набрасывается на рис, просо и сахарный тростник. Это его пирожное, десерт.

Проход гиппопотама по туземным плантациям — настоящее бедствие, погром. Он не столько съест, сколько истопчет и испортит.

От такой пищи у гиппопотама под кожей образуется, как у свиньи, толстейший слой сала, который очень любят туземцы, но европейцам оно не нравится своим специфическим запахом.

Я выше назвал гиппопотама сангвиником. Он действительно очень полнокровен, до склонности к апоплексии. Уверяют, что сам себе пускает кровь, дабы избежать удара, делая это так: выбрав острый камень, трется о его острые края, покуда не брызнет кровь, и следит, чтобы вылилось не больше, чем необходимо, после чего ложится на густой ил, устраивая себе компресс и перевязку.

То есть гиппопотам — изобретатель кровопускания. Некоторые ученые этому верили, например Гален.

Почему бы и нет. Естественная история знает и другие подобные случаи. Морская птица баклан, питающаяся исключительно рыбой, освобождает свой желудок от попадающих в него костей с помощью средства, столь любимого мольеровскими докторами. Его название мы приводить не станем, оно громко произносится со сцены Комеди Франсез.

Под клювом у этой птицы перепончатый мешок, куда она набирает воду в объеме, потребном для операции, и действует клювом, как тем инструментом, над усовершенствованием которого потрудились многие врачи, начиная с Флерана и кончая доктором Эгизье и бароном Эсмархом…

Шкура взрослого гиппопотама толще, чем у носорога. Из нее делают чрезвычайно прочные щиты, от которых отскакивают намазанные ядом стрелы туземцев. Только благодаря толстой шкуре гиппопотам пока не вычеркнут из списков природы: охотятся на него много, и он имеет обыкновение подпускать к себе человека очень близко.

В прежние времена туземцы редко его убивали, разве что при помощи западни, ямы или капкана им удавалось одолеть животное. С распространением огнестрельного оружия и ростом спроса на слоновую кость бегемотов истребляют безжалостно и скоро они будут редкими зверями.

На суше гиппопотам вял и неповоротлив. Бегать не может, не создан для этого, достаточно взглянуть на его фигуру. Зато превосходно плавает и ныряет.

Может довольно долго пробыть в воде и проделывать на глубине всевозможные фокусы, может бесконечно держаться на поверхности, плавая, благодаря своему жиру, как буек. Он любит спать на воде, отдаваясь течению и наслаждаясь, как истинный сибарит, мягким ложем, которое даже мягче постели из розовых лепестков. При этом из воды видны только его глаза, ноздри и уши. Он все видит, слышит и чует, находясь в полнейшей безопасности. Его тушу не всегда заметишь.

Встреча с дрейфующим гиппопотамом очень опасна для лодок.

Полученный толчок приводит его в ярость. Он бросается на лодку и грызет ее крепкими зубами или подденет спиной и перевернет.

Если при столкновении получит рану, горе экипажу! Гибель неизбежна. Чудовище всех загрызет.

В реке Рокель бегемоты встречаются пока довольно часто, несмотря на близость британской колонии Сьерра-Леоне. Климат нездоровый, охотники не стремятся сюда, предпочитая Капскую землю. Туземцы отваживаются нападать на гиппопотамов только на суше, где животные почти не появляются, предпочитая воду.

Так что в местности, где происходят события, о которых мы рассказываем, «речные лошади» еще не перевелись.

Когда шлюпка остановилась от внезапного толчка, все решили, что она напоролась на камень и пойдет ко дну. Но вода вдруг покраснела, поднялось сильное волнение, послышался громоподобный вой.

Лодка продолжала идти тихим ходом. Вновь раздался крик, только еще громче. Шел он из воды.

— Я узнаю этот звук! — воскликнул Фрике. — Так кричит умирающая лошадь. Я слышал его в аргентинских пампасах и никогда не забуду.

У гиппопотама единственное сходство с лошадью — голос. Только «речь» его гораздо резче и неприятнее.

Из бурлящей воды показалась голова бегемота, потом и часть туловища. Он распахнул огромную пасть с лиловым небом и ослепительно-белыми зубами, ухватился этими зубами за железный борт лодки и давай трясти ее изо всех сил.

Он распахнул огромную пасть с лиловым небом и ослепительно-белыми зубами, ухватился этими зубами за железный борт лодки и давай трясти ее изо всех сил.

Опасность грозила серьезная, Фрике понимал это, но не пошутить не мог.

— Вот тебе раз! Подводный камень плавает и даже кусается. Это глупо. Убирайся прочь, старый урод! Обшивка стальная, все равно тебе ее не изгрызть. Пошел прочь!

Твердая сталь только сильнее разозлила зверя. Он тряс лодку как игрушечную.

Парижанин понял, что пора принимать меры. Достал винтовку восьмого калибра, не спеша зарядил, встал в двух метрах от зверя, грызшего зубами стальной борт с такой силой, что искры сыпались.

— Вот что, мой мальчик, ты чересчур долго злишься, — сказал он, прилаживая винтовку на плече. — Уходи-ка лучше домой. Не хочешь? Знаешь, я не любитель убивать, но, видно, придется угостить тебя свинцовой бомбошкой. Раз!.. Два!.. Ну, сам виноват… Три!.. Пеняй на себя.

Бум!.. Раздался оглушительный выстрел. Гиппопотам, которому пуля попала в глаз, разжал челюсти и пошел ко дну. Он тонул медленно, и можно было рассмотреть, что натворила пуля.

Это было ужасно! Верхнюю часть черепа снесло, к клочкам оторванной кожи прилипли обожженные частички раздробленных костей. Как будто бросили гранату или взорвалась бомба.

— Они очень милы в зоологическом саду, когда глотают копеечные хлебцы, но у себя дома не особенно любезны, — заметил Фрике. — Положим, мы сами приласкали его шлюпкой, и вдобавок паровой, но ведь не нарочно… Эй, друзья, полегче! Не наткнуться бы еще раз. Вода что-то подозрительно волнуется вокруг нас. Так. Что я говорил?

Со всех сторон из воды поднимались новые экземпляры. Что их возмутило? Гибель сородича? Или шум паровой лодки, винт которой сверлил и пенил воду?

На суше гиппопотам вполне добродушен, в воде часто раздражителен.

Возможно, шлюпка с бурливым винтом, пыхтящей и кашляющей трубой, выплевывающей дым, вызвала у травоядных сангвиников приступ ярости. Вероятно, не оставили они без внимания и предсмертный крик своего товарища. Услышав его, переполошились окончательно и решили дать бой.

Их было штук двадцать. Они выстроились двумя полукругами справа и слева от лодки, в конце концов кольцо замкнулось.

— Невероятно, но придется опять устраивать бойню, — сказал парижанин. — Необходимо пробить брешь в этой стене из живого мяса. Что делать, зачинщики не мы! — Он встал на носу лодки, держа в руке винтовку восьмого калибра, вооружил свободного матроса такой же, положил возле себя винтовку «Экспресс» и приказал кочегару быть наготове, чтобы немедленно выполнить его команду. Шлюпка шла тихо. Рискованно было с разбегу натолкнуться на такие громады. До гиппопотамов оставалось метров десять. Их головы торчали из воды, хлопали челюсти. Фрике условился с матросом целиться каждому в свою жертву, лучше в висок, стрелять одновременно, снова целиться и стрелять, не торопясь, но и не медля, и всякий раз не раньше сигнала.

— Целься! — приказал парижанин. — Готово?

— Готово! — отвечал матрос.

— Пли!

Два выстрела слились в один. Два бегемота с разнесенными черепами, не вскрикнув, пошли ко дну, как полные бочки.

Брешь была пробита.

— Целься!.. Пли!.. Кочегар, полный ход.

Грянули два выстрела. Брешь расширилась. Между живыми подводными камнями образовался проток. Шлюпка устремилась в него, пустив две струи горячего пара направо и налево.

Это был фокус кочегара. Не имея возможности принять участие в стрельбе, он решил хотя бы обжечь паром противные морды, высовывавшиеся из воды.

Шутка удалась. Свистящий горячий пар напугал зверей сильнее выстрелов, они нырнули в воду и скрылись из виду.

Избавившись от опасности, шлюпка замедлила ход, но двигалась все-таки довольно быстро. Река стала уже, течение — быстрее. Плыть было хорошо и легко.

Фрике радовался и уже стал забывать о неприятностях. Вдруг на крутом повороте он приметил зрелище, заставившее его вскрикнуть от удивления.

— Опять преграда!.. Что за проклятая река! После крокодилов — гиппопотамы, после гиппопотамов — худшее из животных, человек. Если эти прохвосты не пожелают нас пропустить, что нам тогда делать?

Фрике был прав. От одного берега до другого, поперек реки, протянулась цепь узеньких лодок. В каждой было по десятку или дюжине вооруженных негров.

Что за преграда?

Парижанин вывесил белую тряпку, везде, во всем свете, обозначающую мирные намерения, и приказал тихо двигаться вперед, держа тем не менее оружие наготове.

Приблизившись, попросил сенегальца окликнуть негров. Тот объяснил им, что шлюпка везет мирных путешественников, которые друзья черным людям, и что они просят пропустить их на земли куранкосов, где их ждут.

Слова сенегальца выслушали в глубоком молчании, но потом поднялся адский шум. Негры выли, как бешеные, потрясая луками, дротиками, некоторые прицеливались из ружей. Одним словом, давали знать, что не пропустят.

Фрике повторил просьбу, предполагая, что возникло недоразумение.

Но нет. В ответ крики лишь усилились. Просвистело несколько пуль, блеснуло несколько выстрелов.

Настаивать парижанин счел неблагоразумным и скрепя сердце отдал приказ об отступлении. Положим, он был уверен в том, что прорвет цепь лодок и проложит себе путь, но его остановило следующее соображение:

— Конечно, всю эту эскадру можно разнести одним выстрелом из картечницы, кроме того, у нас есть смертоносные винтовки. Победа обеспечена. Но что потом? Среди местных жителей о нас пойдет слава как о врагах, нас будут травить, как зверей, у нас будут ежедневные сражения. В иной ситуации и пускай бы, но сейчас это в полном противоречии с нашей мирной миссией. Этакий этот жандарм! Вот черт! Заварил кашу. Где он теперь? Проскочил через эту преграду или остался где-нибудь в лесу? Кто бы рассказал… Я бы заплатил… Очевидно, туземцы думают, что мы англичане. Скверно. Что ж, первым делом надо выбраться из-под выстрелов этих негостеприимных господ, а там видно будет. И то сказать — перерыв на бегство… Кочегар, задний ход!

ГЛАВА XI

Смел, но благоразумен. — Философия лентяя. — Парламентер уходит. — Квартет пьяниц. — Сначала пиво, потом ром. — Гомеопатия. — Вести о беглецах. — Капитан, генерал, военный министр, и все это за тридцать шесть часов. — Шлюпка идет назад. — По суше. — Жара, лихорадка. — Носорог.

Каждый, кому знаком воинственный характер Фрике, понимает, скольких героических усилий над собой стоило ему, чтобы удержаться и не пустить ко дну лодки тех, кто осмелился встать у него на пути. У путешественников были все шансы на победу, хотя она и дорого обошлась бы им. Паровая шлюпка, вооруженная картечницей, экипаж с сокрушительными винтовками — разве могли устоять жалкие туземные скорлупки? В исходе битвы сомнений не было. И все-таки Фрике отступил!

Да, он был неудержимо смел, но и благоразумен. Хорошо. Он разобьет негров в первом сражении. А потом? Каков будет результат этой пирровой победы?

Ведь задача не просто проникнуть во враждебную страну, а провести там какое-то время. Шлюпка для продолжительного похода не приспособлена. Цель у нее исключительно мирная, между тем придется поминутно сражаться с бешеной ватагой дикарей. Обдумав ситуацию с присущим ему здравым смыслом, парижанин крикнул кочегару:

— Задний ход!

Негры завыли от восторга, когда увидели, что лодка идет назад, но преследовать не стали, и хорошо сделали: Фрике решил на дальнейшие уступки не идти, и встреча оказалась бы жаркой.

Очевидно, туземцы не возражали, чтобы путешественники продолжили путь, но только не вверх по реке.

Ретировавшись задним ходом, шлюпка развернулась и через два километра бросила якорь на середине реки. Предварительно экипаж пополнил запас дров.

Фрике подозвал сенегальца, вполне доказавшего свою благонадежность.

— Не съездишь ли ты к ним в челноке расспросить о капитане?

— Мой съездит.

— Не боишься, что убьют?

— Мне все равно. Убьют — работать не надо.

— Звучит убедительно. Ну а если они заберут тебя в неволю?

— Не боюсь. Твой придет на шлюпка, с большими ружьями, и отберет лаптота обратно.

— Разумеется, я вырву тебя из их рук, чего бы это ни стоило. Даю слово, что они жестоко поплатятся за оскорбление моего парламентера. Но, думаю, они этого не сделают, если ты объяснишь, что мы не англичане, а французы.

— Да. Прощай. Мой сейчас сядет в челнок.

Сенегалец сел в небольшой челнок, который все время буксировала за собой шлюпка, схватил весло и смело поплыл вверх по реке.

…Прошло два, четыре часа. Шесть. Никаких вестей! Фрике хотя и знал, что переговоры с дикарями всегда большая канитель, все-таки начал тревожиться. Настала ночь, он попробовал заснуть, но ему не спалось. Он решил с первыми лучами солнца ехать на поиски сенегальца.

Вдруг вдали на реке послышались веселые громкие голоса, шум весел — и при свете луны появился челнок бок о бок с туземной пирогой, в которой сидели несколько негров.

Это могла быть западня.

— Кто идет? — крикнул Фрике, чтобы разбудить экипаж.

— Это мой, хозяин. Ваш добрый лаптот.

Юноша узнал голос и очень обрадовался.

— Хорошо. А они кто?

— Перебежчики. Мой пил, они пили… много пили… мой привел их на службу к тебе, если хочешь. Не хочешь — отрезать им всем головы и дело с концом.

— Несчастный! Он пьян, как сапожник, — рассмеялся Фрике. — Все-таки очень приятно, что ты вернулся. Добро пожаловать. И товарищей своих давай сюда. Полезай, да смотри, не свались в воду, а то после попойки неожиданно окажешься в ванне.

Сенегалец обстоятельно привязал челнок к шлюпке, проделав это с той особенной методичностью, которой пьяные люди обыкновенно хотят показать, что они вполне трезвы. Влез на шлюпку с кормы и стал звать приятелей.

Те немедленно вскарабкались на борт со свойственной дикарям обезьяньей ловкостью и, слегка пошатываясь, остановились на палубе.

Те немедленно вскарабкались на борт со свойственной дикарям обезьяньей ловкостью и, слегка пошатываясь, остановились на палубе.

— Вижу, ты не терял времени даром.

— О, хозяин, мой пил… много пил.

— Вижу, черт возьми. За четверых, должно быть, нализался.

— Мой пил, хотел напоить других, других поил, хотел расспросить новости.

— Действительно, здесь никто против такого соблазна не устоит. Что же ты узнал? Про капитана есть что-нибудь?

— Хозяин… угости сперва своего доброго слугу ромом… и беглых негров тоже угости.

— Милый мой, да ведь ты языком не в состоянии будешь ворочать… Впрочем, раз тебе так хочется…

— О, мой пил сорговое пиво… и просяное пиво… а ром все покроет.

— На, глотай! Только, черт возьми, не знаю, куда ты после этого будешь годиться.

— Им тоже дай пить, — назойливо повторял лаптот.

— И они пусть пьют, — согласился Фрике с обреченностью человека, знающего негров и готового ждать.

Африканские негры ужасно любят выпить. Осушив по большому стакану рома, вновь прибывшие не только не стали пьянее, но, напротив, оживились. У сенегальца перестал заплетаться язык, речь стала более связной и понятной.

— Вести о капитане… Капитан проплыл мимо, когда мы стреляли крокодилов. Капитан теперь генералом у Сунгойя… военным министром!.. А Сунгойя верховный вождь…

— Ну, теперь я ничему не удивляюсь. Барбантон ударился в приключения. Пустился во все тяжкие. Не прошло и тридцати часов, как он угодил в генералы и министры. Недурно для начала. Наше австралийское божество в прекрасной форме. Для него нет ничего невозможного.

Фрике продолжил расспросы. Выяснилось, что появление Сунгойи вызвало революцию. Узнав от гонцов об его прибытии, приверженцы сенегальца ударили в большой барабан и все как один бросились ему навстречу. Белого человека, которого он привез с собой, приняли с почетом: наружность, осанка, обличавшие в нем великого воина, произвели впечатление. Их немедленно усадили в большую пирогу с ежечасной сменой гребцов и помчали в Сунгойю.

Немудрено, что шлюпка отстала: ей пришлось лавировать между скал, потом эти посиделки на илистой отмели…

— Ну а те, другие негры, кто такие? Почему они нас не пропускают?

— Они нехорошие… Они из противной партии… Они заперли реку… Не хотят, чтобы мы плыли.

— Вот как!.. Нас не хотят пропустить! Мой жандарм сделался главнокомандующим у будущего правителя. Не помочь ли мне ему нападением на арьергард неприятельской армии? Впрочем, какое я имею право вмешиваться в дела этих чучел? Все они хороши, одни других стоят… Нет, мы предпочитаем мирные средства. Не пойдем напролом, постараемся обойти препятствие… Скажи, далеко ли отсюда до Сунгойи по суше?

Сенегалец поговорил с приятелями, те подняли вверх пять пальцев правой руки и три — левой.

— Это значит восемь дней пути. А если идти на шлюпке?

Ответ был дан неопределенный. Через два дня на «огненной лодке» нельзя будет идти из-за камней и мелководья. Придется плыть в пироге. А это, по меньшей мере, пять дней.

— Понимаю. Раз уж все равно придется покинуть шлюпку и пересесть на ваши душегубки, так не лучше ли теперь же пойти по берегу и безо всякого шума прибыть в Сунгойю?

На следующее утро Фрике приступил к осуществлению этого плана. Спросил прибывших с лаптотом негров, хотят ли они поступить к нему на службу и отправиться с ним в путь. Те с готовностью согласились — им было лестно пойти в поход с белым господином. Когда же молодой человек пообещал каждому по ружью и ром в придачу, пришли в неописуемый восторг и сплясали какой-то сумасшедший танец, после чего объявили, что белый господин им отец, и они пойдут за ним хоть на край света.

Покончив с этим, Фрике решил отослать шлюпку с обоими матросами во Фритаун, чтобы не оставлять их в этой нездоровой местности на растерзание лихорадке и комарам. К тому же на них могли напасть жившие по берегам туземцы. Он выделил им одного негра из экипажа шлюпки, двух других и сенегальца взял с собой. Таким образом, его сопровождал отряд из шестерых здоровых молодцов. Трое из них досконально знали местность, а вшестером могли спокойно нести багаж, провизию и амуницию.

Командир снабдил свою экспедицию всем необходимым, не позабыв ни одного нужного инструмента, ни одной мало-мальски полезной вещицы. Складную лодку, разумеется, также взяли с собой. Сенегальцы и два негра из экипажа вооружились «винчестерами», Фрике взял «Экспресс», американский револьвер и тесак. Свои крупнокалиберные ружья поручил нести неграм. Кроме того, парижанин положил в карман компас и огниво с фитилем, хотя сам не курил.

Месье Андре он написал записку, в которой рассказал обо всем случившемся, вложил ее в непромокаемый конверт и вручил кочегару. Потом велел отвезти отряд на правый берег, на прощание крепко пожал матросам руки.

Спустя пять минут он скрылся в лесу, а шлюпка двинулась во Фритаун.

Идти пешком по тропическому лесу — нешуточное дело для европейцев. Тут требуется особенная энергия и железный характер.

Мучений на долю путешественника выпадает немало. Во-первых, температура. Вообразите колоссальную оранжерею, насыщенную водяными парами, с тяжелой, знойной, сырой атмосферой, которая никогда не освежается ветерком — ни днем ни ночью. Европеец в таких условиях непрестанно обливается потом, что приводит к истощению. У некоторых даже развивается острое малокровие. Для поддержания сил необходима питательная, укрепляющая пища, хорошее вино, между тем приходится есть что попало: кое-как изжаренную дичь без соли, подпорченные консервы, запивая мутной, нечистой, вонючей водой.

Дыхание не насыщает кровь кислородом, потому что в таком лесу нет чистого воздуха, он наполнен сыростью и миазмами от продуктов разложения органических веществ.

Можно позволить себе частые привалы — торопиться-то некуда. Но они не приносят отдохновения — со всех сторон несчастного атакуют комары и мошки, колют, жалят, кусают, и нет никакой возможности от них избавиться. Это вконец изматывает утомленного путника.

Что до диких зверей, по правде говоря, они не представляют большой опасности, поскольку сами стараются избегать человека. Исключение составляют разве что буйвол и носорог. Прочих обитателей надо специально отыскивать, преследовать. Охотники, мечтающие о крупногабаритных трофеях, нередко бывают разочарованы тем, что добыча Упорно от них убегает и прячется.

Не так уж опасны и змеи, что бы о них ни говорили. Змея нападает на человека только тогда, когда он застигнет ее сонной или наступит на нее, а это случается редко: она уползает прочь при малейшем шуме. Конечно, гигантские экземпляры в счет не идут, но это явление исключительное.

Фрике шел по лесу уже два дня, проклиная жару и климат, посылая ко всем чертям негров, посоветовавших ему покинуть шлюпку, в которой так удобно жилось. Доставалось — что греха таить — и старому другу Барбантону.

— И ведь этим, пожалуй, не ограничится! — яростно восклицал парижанин. — Намучившись дорогой, нам по прибытии на место придется, чего доброго, вмешаться в междоусобье, воевать, сражаться, делать революцию, посещать митинги, слушать идиотские речи, читать прокламации и даже, может быть, участвовать в составлении конституции! Ах, жандарм, жандарм! Что вы наделали, сударь мой! За что вы нас так подвели!.. И найдем ли мы вас целым и невредимым? Смотрите, не сломайте себе зубы о пирог земных почестей… Кстати, лес кончается. Не так душно, но зато еще жарче. Мы на берегу реки, среди гигантских камышей. Это мне не нравится. Эй, лаптот!

— Что, хозяин?

— Спроси у своих приятелей, почему они держатся так близко от берега. Мы ввалимся в трясину.

— Они говорят, что так лучше.

— Пусть возьмут правее.

— Они говорят, что там много буйволов и носорогов, нас растерзают в клочья.

— Скажи им, что они мне надоели. Когда я приказываю, они должны исполнять. Если им не нравится, могут уходить, но только тогда не получат ни рому, ни ружей… Буйволы!.. Носороги!.. Да это как раз то, что мне нужно. Свежего мяса поедим. Носорога я не пробовал, но мясо буйвола очень вкусное — язык, например, или вырезка… Пойдем искать буйвола. Лаптот, где моя винтовка?

— Вот она, хозяин.

— Будь с ней все время около меня и стой смирно, что бы ни случилось.

— Мой понял.

— Это что за шум? Точно стадо диких вепрей мчится по мягкому илу. Не буйволы ли это?

Шум приближался. Послышалось фырканье и быстрый тяжелый бег через камыши.

Вот камыши раздвинулись. Показалась чудовищная голова, остановилась и злобно потянула в себя воздух, чуя человеческий запах.

Показалась чудовищная голова, остановилась и злобно потянула в себя воздух, чуя человеческий запах.

Негры взвыли и в ужасе пустились наутек.

Сенегалец сделался пепельно-серым, но остался на месте.

— Хозяин, — проговорил он упавшим голосом, выбивая зубами дробь, — защити твоего верного слугу. Это носорог!

ГЛАВА XII

Рациональная этимология. — Белые и черные носороги. — Уязвимость. — Рог носорога. — Птица при носороге. — Мнение Гордона Кумминга. — С глазу на глаз с носорогом. — Первый выстрел. — Брешь в живой крепости. — Пуля из «Экспресса». — Один на один. — Трусишка! — Фрике на земле и без оружия. — Победный крик. — Спасен. — Как можно стать охотником.

Носорог, в отличие от гиппопотама, совершенно оправдывает свое название. Хотя, кажется, его это мало заботит.

Носорог. Да, у него действительно рог на носу, а то и два, смотря по породе. Бывают и двурогие носороги.

Нечего и говорить, что он типичный толстокожий: кожа его славится классической толщиной и непробиваемостью. Водится он не только в Африке, как бегемот, но и в Азии и даже на больших азиатских островах.

Нас, конечно, интересует только африканский носорог, который, впрочем, мало чем отличается от своего азиатского сородича.

Носорог, подобно гиппопотаму, может служить олицетворением материальной, грубой силы, не управляемой разумом. Треугольная короткая голова посажена без шеи на безобразные плечи, туловище обтянуто шершавой кожей, покрытой буграми и мозолями, кажется, будто к ней присохли комья грязи. Лба нет, вместо него какое-то углубление. Где тут поместиться мозгу? Короткие прямые уши свернуты в трубочку. Близорукие, крошечные глаза прикрыты напоминающими корку веками. Пасть небольшая, с плоскими губами. Верхняя губа, очень подвижная, легко оттопыривается вперед, висит над пастью остроконечным придатком. Носорог может хватать ею небольшие предметы.

На приподнятом носу в виде полумесяца торчит огромный, грозный и неуместный рог. Это и оружие нападения, и орудие труда: носорог выкапывает им из земли коренья, до которых очень лаком. Он не похож ни на какие другие рога, будь то оленя, барана или коровы: чрезвычайно крепкий, он состоит как бы из сросшихся между собой волокон или, точнее, из шерсти, склеенной роговым веществом. Костяного вещества нет и следа. Кроме того, этот рог ничем не связан с необыкновенно толстыми черепными костями, идущими до самых ноздрей. Он крепится на коже, и его легко срезать ножом.

Рог носорога отлично полируется и находит применение даже в промышленности.

С толстой, как броня, кожей носорог был практически неуязвим даже после появления огнестрельного оружия, но, совершенствуясь, оно делает его все более уязвимым.

Прежние пули отскакивали от его природного панциря, чтобы ранить животное, надо было попасть в одну из складок кожи или в глаз, что весьма непросто, об этом известно каждому охотнику. Теперь гиганта можно сразить наповал, прицелившись из винтовки Гринера или «Экспресс» в темное пятно позади плеча.

В Африке два вида носорогов: черный и белый. И тот и другой бывают однорогим и двурогим. Следовательно, всего четыре разновидности.

Белые больше, массивнее, неповоротливее, редко нападают на человека. Они жирнее черных, мясо их съедобно.

Рог однорогого животного достигает метра и загнут назад, у двурогого передний больше метра и загибается вперед под углом 45°. Задний рог — не более двадцати сантиметров, напоминает шишку. Черные носороги меньше и проворнее белых. Они очень опасны, злобно кидаются на все, что им покажется странным, даже если их никто не тревожит.

Мясо у них жесткое, сухое, даже неприхотливые в еде негры его не признают.

Многие считают носорога существом смирным, как большинство травоядных. Может быть, это и справедливо в отношении белых особей. Черный же зачастую беснуется безо всякой причины. Роет рогом землю, ожесточенно выдирает кусты. Порой это продолжается несколько часов, в слепой ярости оказываются уничтожены безобидные неодушевленные предметы. Животное успокаивается, истерзав их в клочья.

В противоположность слонам носороги почти никогда не ходят стадами, чаще в одиночку или парами. Только там, где их особенно много, бродят иногда группами по три, реже четыре или пять экземпляров.

Нельзя не упомянуть и неразлучного спутника носорога, который, кажется, им одним живет и только для него одного.

Это маленькая птичка из семейства воробьиных, ученые называют ее Buphaga africana (быкоед африканский), в капских колониях она известна как Rhinocerosbird (носорогова птица).

Она следует за своим другом повсюду, по-видимому, бескорыстно, потому что поживиться ей от него почти нечем: на коже носорога не слишком много паразитов, годных в пищу быкоеду. Таким образом, привязанность оказывается скорее платонической. Малыш сопровождает своего приятеля во время переходов, останавливается вместе с ним, охраняет его сон — при малейшей опасности пронзительно кричит, чтобы разбудить, если тот не просыпается, клюет в уши.

«Сколько раз я проклинал эту необыкновенную дружбу, — рассказывал знаменитый охотник Гордон Кумминг, исключительную правдивость которого подтверждает доктор Ливингстон. — Носорог отлично понимает сигналы, подаваемые птицей, насторожившись, немедленно вскакивает и убегает.

Мне часто приходилось охотиться на носорога верхом. Он заводил меня далеко и получал несколько пуль прежде, чем свалиться. Птицы не покидали его до последней минуты.

Сидели у него на спине и на боках, при каждом выстреле взлетали футов на шесть, тревожно кричали и опускались на прежнее место. Носорогу приходилось порой бежать под деревьями, низкие ветки сгоняли птиц с его спины, но при первой возможности они садились на нее опять.

Мне случалось убивать носорогов ночью, на водопое. Птицы, думая, что те спят, оставались с ними до утра, потом долго старались разбудить и улетали, только окончательно убедившись в их гибели».

Мы упомянули, что белые носороги смирнее черных. Но все в мире относительно. Встреченный парижанином экземпляр был белым и однорогим, а между тем рассвирепел, едва завидев людей.

Это был настоящий гигант. Опустив голову, пыхтя, как рассвирепевший бык, направив прямо перед собой свой огромный рог, он яростно устремился на Фрике, который стоял перед громадной, грязной мясной тушей и не знал, куда целиться.

К счастью, почва была болотистая, топкая, тяжелый зверь увязал то одной, то другой лапой, что замедляло его бег.

Не рассчитывая попасть спереди в уязвимое место, юноша отскочил в сторону и выстрелил, почти не целясь.

Но за десятую долю секунды до выстрела носорог почуял спрятавшихся в камышах негров и быстро развернулся в сторону Фрике. Голова животного вновь оказалась напротив стрелка, и пуля ударилась в рог, почти вровень с носом.

Рог был снят, как серпом. Он пошатнулся и упал, повиснув на лоскутках кожи.

— Я не сюда целился, — сказал парижанин, — досадно. Но погоди минутку, приятель, у меня для тебя еще есть заряд.

Оглушенный носорог припал на колени. Но рог у него не связан с черепом, держится на надкостнице, поэтому сотрясение было легким.

Зверь вскочил с устрашающим ревом, вконец рассвирепев, и снова бросился на Фрике и сенегальца.

Несмотря на неблагоприятные условия, молодой человек выстрелил еще раз.

Опытный охотник никогда бы так не поступил. Он бы повернулся, чтобы прицелиться в бок. Но Фрике не был настоящим охотником, как не был и первоклассным стрелком. Он был только неустрашим и хладнокровен, а это далеко не все.

И потому он допустил большую неосторожность.

Носорог несся с опущенной головой. Пуля восьмого калибра попала ему немного выше плеча, в складки кожи. Обыкновенная пуля шестнадцатого или четырнадцатого калибра не могла бы пробить этой толстой шкуры. Но смертоносная пуля из винтовки «Экспресс» пробила ее насквозь и раздробила лопатку, как стекло. В подвижной твердыне образовалась брешь. Сквозь разорванные мускулы и кожу, сквозь обломки костей обнажилось нечто бледно-красное. То было легкое.

Такая рана была, конечно, смертельна. Минуты чудовища были сочтены. Но носорог был так крепок и живуч, что едва покачнулся. Смерть должна была наступить через несколько мгновений, после сильной потери крови.

Фрике повесил на плечо разряженную винтовку и проворно посторонился, чтобы дать дорогу врагу. У сенегальца он взял свою двустволку восьмого калибра, заряженную круглой пулей. Это ружье длиннее винтовки и не так удобно, но бьет тоже очень сильно, хотя его дула и не нарезные.

На коротком расстоянии действие этого ружья одинаково с действием винтовки.

Два выстрела, сделанные Фрике, образовали густое облако дыма, закрывшее его и сенегальца.

Носорог некоторое время не мог их видеть. Он стоял, ворча и воя. Сквозь дым можно было лишь смутно различить его движения.

— Что же он до сих пор не валится? Ведь я его подстрелил, как умел. Эй, лаптот! Подержи-ка ружье, а я пока снова заряжу винтовку.

Сенегалец не отвечал.

Фрике повернул голову. Негра не было.

— Трусишка, больше ничего! — пробормотал парижанин.

Над камышом пронесся легкий ветерок и рассеял дым от выстрелов.

Парижанин увидел своего носорога. Он стоял неподвижно и усиленно нюхал воздух.

Юноша прицелился и выстрелил в другое плечо животного. Было слышно, как пуля ударилась в твердую кость.

Несмотря на смертельную рану, животное все-таки нашло в себе силы броситься на стрелка. Пораженный такой невероятной живучестью, Фрике еще раз выстрелил, на этот раз совсем второпях, и не нанес врагу существенного ущерба. Теперь он оказался беззащитен, с двумя незаряженными ружьями перед разъяренным носорогом…

Правда, у него был револьвер, но что револьвер в подобной ситуации?

Чудовище издыхает, но его агония опасна.

Фрике решился. Отбросив ложный стыд, бросил оба ружья и убежал в тростник. Ведь издохнет же носорог когда-нибудь.

Только вот когда? Успеет ли он убежать? Он уже чувствовал на себе горячее дыхание зверя, который гнался за ним по пятам. Еще мгновение, и парижанин будет смят, раздавлен, истоптан.

Сделав прыжок назад, юноша попал ногой в яму, только что вытоптанную носорогом, спотыкнулся и упал, растянувшись во весь рост.

Он погиб…

Но что это? Носорог остановился, издал душераздирающий рык и повалился на бок в каком-нибудь метре от Фрике. Вою животного вторил крик человека — такой же дикий и громкий.

Размахивая окровавленным тесаком, появился сенегалец. Молодой человек вскочил, удивляясь, что жив, и закричал:

— Откуда ты?

— Вот, посмотри, — ответил лаптот, подводя своего хозяина к носорогу, судорожно бившемуся на земле.

— Превосходно, парень. Чистая работа. А главное, вовремя.

— Ты доволен, хозяин?

— Еще бы не быть довольным! Помимо удовольствия, что остался жив, приятно знать, что у тебя есть на кого положиться. А я только что назвал тебя трусишкой! Между тем ты сделал для меня то, за что… дай я пожму пока твою руку в преддверии большего.

Похвала парижанина была более чем уместна. Сенегалец действительно спас ему жизнь.

Подав молодому человеку другое ружье, сенегалец под прикрытием порохового дыма кинулся в камыши, дополз до носорога и тихо встал позади него.

Он собирался перерезать тесаком жилу на одной из задних лап.

В это время Фрике выстрелил. Носорог, хотя и был смертельно ранен, ринулся вперед. Сенегалец — за ним, настиг его и удачно перерезал поджилки.

Зверь упал.

Сенегалец настиг его и перерезал поджилки.

Как раз вовремя. Фрике стоял, опираясь на ружье, и глядел на мертвого великана.

Он впервые почувствовал прелесть охоты.

Не той охоты, когда безо всякого смысла истребляются живые существа, а такой, когда речь идет о самозащите или о пропитании.

Парижанин подвергся нападению. Защищался. Это в порядке вещей.

Он должен прокормить семерых, включая себя, — беглецы уже возвращались, заслышав победный крик сенегальца, — что ж, можно приготовить на завтрак обильное жаркое из белого носорога.

Так порой люди становятся охотниками.

ГЛАВА XIII

Затишье. — Фрике сидит без приключений и не жалуется. — Всеобщее возбуждение на побережье. — Невольный вербовщик. — Туземное земледелие. — Лентяи. — Экваториальные леса. — Потерянное богатство. — Без разведчиков ходить опасно. — Сюрприз. — У друзей. — Подданные Сунгойи. — Фрике думает, что он во сне. — Черные рекруты на учении. — Селение претендента.

С той минуты, как Фрике оставил фритаунский рейд, прошло десять дней.

Виной тому — жандарм, неожиданно сбежавший с яхты, на которой вследствие непредвиденных обстоятельств оказалась его мучительница. Теперь он, по всей вероятности, находился в селении Сунгойя, недалеко от истоков реки Рокель, в обществе негра по имени Сунгойя, претендента на местный престол.

Череду приключений сменила пора затишья, но парижанин не жаловался. Не все же сражаться с крокодилами, гиппопотамами и носорогами! Надо и отдохнуть. Он шел вдоль реки по трясинам и болотам, положившись на своих негров. Дикие звери встречались все реже, зато люди попадались чаще.

Обыкновенно апатичные туземцы были крайне возбуждены в ожидании важных событий. В селениях, попадавшихся на полянах среди лесов, привычные полевые работы прекратились. Перед легкими хижинами, покрытыми листвой, собирались люди — спорили, произносили речи, беседовали, выпивали. Последнее было особенно популярно. Говорили о Сунгойе, о фетише необыкновенной силы, который должен дать ему победу, о белом человеке, который с ним прибыл, о начинающейся войне и грядущих событиях. И пили, пили, пили.

Превосходная вещь — политика на гвинейском берегу.

Фрике принимали радушно. Свита его все увеличивалась. Его люди рассказывали по дороге о подвигах француза, восхваляли его храбрость, ловкость, щедрость, грозную силу его оружия, убивающего гиппопотамов и носорогов, — и вот вокруг него оказался отряд, состоявший в основном из тех, кто любит пожить в свое удовольствие, не слишком себя утруждая.

«Если так пойдет дальше, — размышлял юноша, — наберется экспедиционный корпус. Эти бродяги пошли за мной, чтобы вдоволь поесть и насладиться моим ромом. В Сунгойю они придут с пустыми желудками и будут сражаться. С кем и за кого?.. Выходит, я, сам того не желая, окажу влияние на местную политику. Что ж, ничего не поделаешь. Будь что будет, лишь бы только отыскался наш Барбантоша».

Все явственнее ощущалась близость многолюдного селения. Появились обработанные поля на просеках, которые обыкновенно вырубаются среди леса и где с большим трудом выкорчевываются огромные пни. Просеки засеваются маниоком и бананами, их плоды и вяленая рыба — основная пища туземцев.

Бананы и маниок (кассаву) мы описывали неоднократно и не будем возвращаться к ним еще раз. Стоит только добавить, что африканский маниок, в отличие от американского, совершенно не ядовит. Из него получают грубую муку, но хранят не ее, а мягкое забродившее тесто, довольно вонючее, с острым привкусом, который так нравится туземцам.

Хозяйство ведется подсечное. После двух сборов урожая поле забрасывается, устраивается новая просека. Между тем последовательная смена культур помогла бы земле надолго сохранить плодородность. Но туземцы даже не задумываются над этим. Им подавай маниок и бананы, для чего достаточно вырубить еще один уголок в лесу.

Покинутые поля с невероятной быстротой зарастают совсем не тем, что росло на них прежде. Вместо прочных первобытных деревьев, на которых обыкновенно не бывает съедобных плодов, вырастают более нежные породы, могущие дать человеку то, что потребно для его существования.

Прорастают занесенные ветром или птицами зерна, дают ростки орехи и ягоды, брошенные неграми, прорастают семена, намытые паводками. Все это быстро разрастается и созревает на благодатной, могучей почве.

Через несколько лет на месте просеки возникает дикий фруктовый сад. Тут и манговое дерево с сочными, вкусными плодами, ядрышки которых наполнены веществом, сходным по вкусу и цвету с шоколадом; тут и Sterculia acuminata, дающая несравненные орехи кола, или гуру. Этот орех, невероятно пряный и в то же время очень сладкий, быстро напитывает вкусовые бугорки языка, перебивая любой дурной вкус. Тухлая вода кажется тогда свежей и сладкой. Поэтому орехи гуру очень ценятся в Судане, являя предмет весьма бойкой торговли. Кроме того, им приписываются повышающие тонус и противолихорадочные свойства, засвидетельствованные многими путешественниками.

Вырастает на просеках и великолепная пальма Eloeis guineensis, из плодов которой добывается пальмовое масло, множество других полезных деревьев. Из нежных кустарников назовем имбирный куст, перцовое дерево, разные виды кардамонов и другие растения, которые находят применение на кухне и в медицине.

Не забудем про виноград с гигантскими лозами и с очень сладкими плодами, хотя и недостаточно мясистыми.

И все это пестро украшено цветущими растениями-паразитами с пышными листьями и роскошными цветами: бромелиями, орхидеями, ароидами.

Фрике и его люди двинулись в путь после отдыха на одной из таких заброшенных просек, которая дала им и тень, и возможность кое-чем поживиться.

Они готовились окончательно расстаться с лесом и выйти на обширную равнину, над которой голубым куполом сияло небо.

Неприятельская территория осталась позади. Отряд вступил в земли Сунгойи. Поэтому о боевом порядке забыли, не скрывая усталости.

Не успели негры, завидев равнину, издать протяжный, радостный крик, как их окружил плотным кольцом неизвестно откуда появившийся отряд черных воинов. Все произошло с быстротой мысли.

— Что это еще такое? — шутливо спросил Фрике. Он не встревожился, только удивился.

Болтливые негры заговорили все разом, стараясь объяснить, в чем дело, и парижанин, конечно, ничего не понял.

— Так, орите все вместе, если вам кажется, что так скорее пойму… Только прочь лапы, а то от вас воняет вашим противным маслом. Я хоть и не бог весть какой щеголь, но все-таки предпочитаю иланг-иланг. Лаптот, ведь ты у меня записной толмач. Спроси, что им нужно.

— Они нас не пропускают.

— А!.. Тогда объясни цель нашего прихода сюда… Смотри-ка, бойко ты по-ихнему болтаешь. Что они говорят?

— Что нас отведут к вождю.

— К какому еще вождю? Кто он такой? Если сам Сунгойя, я согласен, а если кто другой, тогда заговорят мои винтовки.

— Вождь — Сунгойя.

— В добрый час. Нечего больше и время тратить. Пусть ведут!

Фрике вскинул винтовку за плечо, сдвинул набекрень пробковый шлем, выгнул грудь колесом и пошел во главе своего отряда. Конвой пристроился с тыла и флангов. Сунгойя, несомненно, знал, как позаботиться о своей безопасности.

Парижанин первым вступил на поляну, посреди которой стоял укрепленный поселок. Опрятные хижины окружены бамбуковым забором, не в пример прочим туземным поселкам. Но не это заинтересовало Фрике. Удивительные звуки поразили его слух.

— Положительно — я сплю!.. Нет, не может быть.

Звуки раздавались все отчетливее.

— Раз, два! Раз, два!..

На площадке французский жандарм в полной форме обучал европейскому военному искусству пехотный отряд цвета черного дерева.

Их было около сотни, прикрытых лишь собственной стыдливостью да украшенных амулетами (гри-гри). Виноградный листок изображал тряпичный лоскуток.

«Для коллекции недоставало только этого, — подумал Фрике. — Наш жандарм положительно неподражаем».

Почтенный воин увидел друга, отсалютовал ему саблей, окинул отряд гипнотизирующим взглядом бравого командира и продолжил ученья.

— Стой!.. Равнение направо!.. На плечо!.. К ноге!.. Шагом, марш!.. — доносилось до парижанина.

Черные рекруты проделывали все это довольно исправно или, во всяком случае, усердно.

Но вот Барбантон степенно вложил саблю в ножны и направился наконец к парижанину, раскрывая объятия.

— Здравствуйте, дорогой Фрике. Знаете, я вас давно поджидаю и уже начал беспокоиться.

— Вы ждали меня? Вы что — колдун?

— Вовсе нет. Просто хорошо знаю своих друзей. Я был уверен, что вы пуститесь по моим следам и непременно догоните. Я, впрочем, позаботился послать вам отсюда людей навстречу.

— Кого это? Уж не тех ли, что мы встретили на прошлой неделе?

— Это наши, мы послали их, чтобы они провели вас сюда.

— Однако позвольте вас поздравить. Вы здесь генерал и командуете армией, хотя и черной. Это всегда очень лестно.

— Что ж, от безделья и то рукоделье. А моему приятелю Сунгойе очень хочется попасть в монархи.

«Удивительно! Жандарм — делатель королей!» — пробормотал про себя Фрике и прибавил вслух:

— Вы, значит, скоро собираетесь утвердить нашего друга Сунгойю на здешнем престоле?

— Да, мой друг. А пока обучаю его воинов.

— Удивляюсь одному: неужели они понимают ваши команды?

— Не понимают, а все-таки исполняют… механически.

На площадке французский жандарм в полной форме обучал европейскому военному искусству пехотный отряд цвета черного дерева.

— Как им это удается?

— А как у нас в армии инородцы, не понимая ни слова по-французски, заучивают команды? Так и они.

— Ясно.

— К тому же мои здешние рекруты вовсе не тупы — вон как выучились всего за неделю. Правда, у Сунгойи есть очень действенное средство, стимулирующее понятливость.

— Понимаю. Что-нибудь в немецком вкусе: оплеухи, палки…

— Нет. Он объявил, что тем, кто окажется бестолковым, отрубят голову. Вы и представить себе не можете, как подействовало это нехитрое средство. Однако пойдем в хижину. Важным персонам неприлично долго беседовать под открытым небом. Да и форму мне хочется скинуть: конечно, уважение она внушает, но жарко в ней невыносимо.

— Это ее вы так бережно увозили в чемодане, когда покидали улицу Лафайет?

— У меня во всем доме только это одно и было, чем я дорожил.

Сказано это было с таким чувством, что вся комичность положения, в котором оказался старый солдат, на время забылась. Не хотелось смеяться ни над его непризнанным генеральством, ни над тем, что эту глупость он принимал всерьез.

— Как месье Андре отнесся к моему… бегству?

— Очень жалеет и послал меня за вами.

— Я не вернусь на яхту, пока там моя жена. Лучше сделаюсь канаком и умру здесь.

— Ну что это вы! Желтая лихорадка не век будет продолжаться, и месье Андре отправит вашу сердечную половину в Европу с первым почтовым пароходом. Я и сам буду рад, когда она нас покинет. Знаете, едва она появилась, на нас посыпались беды и несчастья. Наш патрон сломал ногу, потом…

— Что вы говорите? Месье Андре?

Жандарм побледнел.

— Доктор говорит, что ничего опасного нет, но шесть недель надо лежать, а это для энергичного человека очень тяжело. Не случись этого, он бы тоже был здесь. Но это еще не все. С вашей женой тоже приключилась неприятность.

— Вот что, Фрике. Я вас очень люблю и очень дорожу вашей дружбой. Ради этой любви и этой дружбы дайте мне слово никогда при мне не упоминать о моей жене. Я ее имени не желаю больше слышать. Хорошо?

— Извольте, но только я вам должен сначала рассказать…

— Довольно. Ни слова. Вы мне обещали.

— Ну, как угодно, — согласился молодой человек. — В конце концов это не мое дело.

Друзья шли по длинной-длинной улице, застроенной по обеим сторонам хижинами и обсаженной красивыми тенистыми деревьями.

Позади хижин поляна была очищена огнем от пней, и на ней в изобилии росли бананы, маниок, сорго, просо.

Селение казалось более благоустроенным и опрятным, чем те, что встречались ближе к побережью. Бамбуковые хижины, крытые пальмовыми листьями, выглядели нарядно и даже кокетливо.

Фрике и Барбантон дошли до хижины, что была явно больше других. У дверей стоял часовой, молодецки взявший на караул. Барбантон отдал честь.

— Мы пришли, — сказал он.

ГЛАВА XIV

Претендент на престол. — Монарх — добрый парень. — Фрике узнает, что и он входит в состав правительства. — Три недели в ожидании. — Вооруженный мир. — Барбантон и «орлиный взгляд». — Наполеоновские позы. — Александр Македонский из Судана. — Не на что нацепить знаки отличия. — Воспоминание об украденном фетише. — Тревога. — Сунгойя пьет нашатырный спирт и готовится к битве. — Бой. — В обход. — Армия в плену.

Фрике и жандарм вошли в просторную комнату, где стояли два больших плетеных дивана из пальмовых листьев. На них можно было и сидеть, и спать.

Меблировку дополняли грубые скамьи, разнообразные вещи европейского производства, сундуки.

На одном из диванов сидел, поджав под себя ноги по-турецки, негр в матросских брюках на трехцветных подтяжках и фланелевой жилетке.

На одном из диванов сидел, поджав под себя ноги по-турецки, негр в матросских брюках на трехцветных подтяжках и фланелевой жилетке.

Вокруг него на сундуках сидели негры вовсе без одежды, зато в полном вооружении. Перед каждым стояла посудина с сорговым пивом.

Ведь было так жарко!

Человек, сидевший по-турецки, подал вошедшим правую руку, левая была занята — ею он поглаживал свою ногу. Потом величественным жестом пригласил их сесть рядом.

Парижанина он ласково приветствовал:

— Здравствуй, муше!

— Здравствуй, Сунгойя, — отвечал Фрике. — Ты теперь во всем великолепии. Очень рад тебя видеть.

— И Сунгойя рад видеть белого вождя. Белый вождь поможет Сунгойе одержать победу.

— Рады стараться, ваше величество, — шутливо отвечал молодой человек. — Сделаем для вас, что можем, хотя вы убежали с «Голубой антилопы» довольно бесцеремонно.

— Мой пошел с Бабато… Бабато большой генерал.

Негры постоянно коверкают иностранные слова, особенно имена собственные.

— Правда, мой жандарм выдающийся военный и притом глубокий теоретик.

— Великий вождь муше Адли не приехал?

— Нет. Он выезжает только в случаях особой важности.

Про сломанную ногу парижанин не счел нужным сообщать.

— Впрочем, — добавил он, — довольно будет и одного Барбантона. Не так ли, генерал?

— Разумеется, — отвечал отставной жандарм, польщенный отзывом о своих военных способностях. — К тому же главное сделано.

— Действительно, я ожидал, что застану вас сражающимися, а вы тут благодушествуете, спихнув прежнего правителя с трона. Очень рад за Сунгойю, ведь это, деликатно выражаясь, наш бывший служащий, а теперь — глядите-ка! — какая важная персона.

В сторону Фрике проговорил:

— Вот бы напомнить, что он стащил у генеральской супруги медальон-фетиш. Но нет! Молчание! Барбантон не желает слушать… Странная, однако, бывает судьба: товарищ мой попадает в генералы, а лотерейный билет его жены превращается в талисман для негра-претендента на престол и дает моральное право на государственный переворот. Тут есть над чем пофилософствовать. Но — молчание, молчание!

— Это произошло очень просто, — продолжал Барбантон, видя, что его друг молчит. — Когда мы плыли на пироге, Сунгойю всюду узнавали и провозглашали королем. Я этому отчасти содействовал. Дело в том, что Сунгойя проведал, что у меня в чемодане мой прежний мундир, и заставил надеть его. Мундир — великое дело не только у нас во Франции, но даже здесь. Воздействие его велико. К нам отовсюду начали стекаться люди. Число приверженцев росло, как снежный ком.

— Снежный ком и — негры. Хорошенькое сопоставление. Мне нравится.

— Так говорится. Одним словом, у нас собралось такое большое войско, что мы без выстрела вступили в столицу.

— Значит, все сделано и вам незачем больше здесь оставаться.

— Напротив, у нас много дел впереди. Мы, в сущности, находимся в осаде, хотя это и не заметно. Каждый час ожидаем нападения. Вот почему я и обнес дома забором, а солдат ежедневно муштрую. Мало одержать верх, победу надо упрочить.

— Это так, — подтвердил Сунгойя.

С французским языком он, пока жил в колонии, освоился настолько, что понимал разговор вполне, хотя сам говорил с трудом.

— Хорошо. А потом что?

— Потом? Ну, будем почивать на лаврах, охотиться, кататься на лодке, а когда отступит желтая лихорадка, вернемся на яхту… Полагаю, на сегодня аудиенция закончилась. Мы посидели на диване у его величества и благодаря этому стали сановниками первого класса. Формальность очень важная, теперь все будут нам повиноваться.

— Значит, я тоже вошел в состав здешнего правительства?

— Без сомнения, мой дорогой! Теперь у нас с вами полное равенство в смысле государственной службы здесь.

— Причем никаких служебных столкновений у меня с вами быть не может, за это я ручаюсь. В военном отношении я охотно вам подчинюсь и буду все ваши приказания исполнять толково и аккуратно, не за страх, а за совесть. — Сказано было насмешливо. — Однако мне бы хотелось отсюда уйти. Здесь козлом пахнет.

— Простимся и пойдем ко мне в хижину. Она дверь в дверь. У входа тоже стоит часовой.

— Надеюсь, теперь их будет два, хотя бы для того, чтобы не позволять любопытным копаться в моих вещах… Идем, стало быть? До свидания, Сунгойя, до свидания, милейший монарх. До скорого!

Третью неделю жил Фрике в поселке туземцев. О неприятеле ничего не было слышно, но присутствие его ощущалось повсюду.

Разведчики ежедневно рассказывали о встречах с подозрительными личностями. Не будь при нем двух белых, Сунгойя не избежал бы столкновения с противником.

Этот вооруженный мир, эта оборона от невидимого врага изводили хуже любой войны. Особенно изнывал Фрике.

Невозмутимый Барбантон уговаривал парижанина запастись терпением. Тот неизменно отвечал, что уже и так слишком долго терпит.

Отставной жандарм все больше входил в роль, принимая знаменитые наполеоновские позы: то часами держал руку просунутой между пуговицами на груди, то упирался ею в бок, как на бронзовой колонне.

Во время учений то окидывал солдат орлиным взглядом, то насквозь пробуравливал глазами. Давно он не был так счастлив. А потому жалобы и брюзжание парижанина были ему неприятны, они портили его радужное настроение.

Впрочем, по правде говоря, он многое сделал для усиления обороны.

Научил негров не сыпать в ружье порох горстями, так как оно от этого только портится и может даже разорваться, не причинив неприятелю никакого вреда. Перешли на свинцовые пули вместо железных и чугунных, стрельба стала гораздо действеннее.

«Генерал» обучил своих солдат шагу и другим приемам. Для предстоящей битвы это не имело большого практического значения, но для дисциплины — огромное, подчиненные приучались слушаться команды.

Негры обычно сражаются по вдохновению, безо всякой тактики Теперь было ясно, что победу одержит тот, кто лучше будет повиноваться своему вождю.

Для Фрике дни тянулись бесконечно долго. Барбантон не замечал, как летит время.

Не желая останавливаться на полдороге, он решил пройти со своими солдатами курс стрельбы, научить их рассыпаться цепью и прочим премудростям военного дела.

— Дайте мне десять тысяч таких солдат, как эти, и я завоюю всю Африку, — сказал он приятелю, приняв сразу две наполеоновские позы — и аустерлицкую, и такую, как на колонне.

— Очень хорошо, — не без досады отвечал Фрике. — Двиньтесь долиной Нигера до Тимбукту, покорите Сунгойе Массину, Гурму, Боргу, Сокото, Борну, Багирми и Вадаи. Захватите, пожалуй, мимоходом Дарфур и Кордофан. Дайте подножку абиссинскому негусу, пройдите долиной Нила и задайте перцу египетскому хедиву. Сделайте все это, но только не томите меня здесь.

— С удовольствием, дорогой Фрике, но надо подождать, пока я соберу эти десять тысяч.

Возразить было нечего. Парижанин умолк и стал ждать развития событий.

На мгновение у него мелькнула свирепая мысль — бросить этого суданского Александра Македонского на произвол судьбы и вернуться на яхту. Но разведчики доносили, что река заблокирована.

От скуки юноша решил освоить мандингский язык.

Впрочем, бывали и веселые минуты. Об одном эпизоде Фрике долго не мог вспомнить иначе, как задыхаясь от хохота.

Барбантону хотелось, чтобы его ополчение как можно больше походило на европейское войско. И он ввел чины.

Лаптот сразу получил звание капитана. Другие воины, в зависимости от толковости и деловитости, были произведены кто в сержанты, кто в капралы.

Сержанты и капралы — это бы еще ничего. Но обычно отличить их от рядовых можно лишь по нашивкам. На форму, на одежду.

А если одежды нет?..

Оказалось, можно прекрасно обойтись без нее! Вытатуировать нашивки на руке, под плечом, и тогда они останутся с человеком на всю жизнь. Нашивки можно спороть, татуировку — нет. Разжаловать, значит, будет нельзя.

Пожизненные капралы и сержанты!

Фрике хохотал до упаду, едва челюсть не вывихнул, и Барбантону это доставило несколько наивно-радостных минут.

Татуировку на теле господ офицеров делал все тот же мастер на все руки — лаптот, для себя мечтая в недалеком будущем о густых эполетах.

Интересно знать, какими эполетами он будет украшен: вытатуированными или всамделишными?

Между делом Фрике наводил справки о судьбе медальона госпожи Барбантон.

Это было непросто. Потребовались чудеса дипломатического искусства и внушительное количество рома, чтобы с пристрастием допросить Сунгойю.

Медальон действительно был у него. Он бессовестно обокрал путешественницу. Когда негром овладевает жадность, он теряет всякое нравственное чувство.

На эту вещицу он, впрочем, смотрел как на могущественный талисман, благодаря которому супруга жандарма избавилась от обезьяны, а он, Сунгойя, отвоевал себе престол.

Он во всем сознался парижанину, будучи безобразно пьяным, и все-таки до талисмана не только не позволил дотронуться, но и взглянуть на него не дал.

Медальон висел у него на шее, на цепочке, в кожаном футляре, ведь от одного постороннего взгляда мог утратить свою силу.

Фрике хотел взять его в руки хоть на секунду, чтобы вытащить лотерейный билет. Пусть у него не было причин быть особенно довольным госпожой Барбантон, все же он считал своим долгом отыскать пропажу.

Он стал наблюдать за вождем, решив при первом удобном случае вытащить из медальона содержимое, оставив оболочку в его пользу.

Случай не замедлил представиться.

Как-то Фрике сидел с Сунгойей, угощая того пивом и ромом. Чтобы не возбуждать подозрений в чернокожем монархе, делал вид, что тоже пьет — всякий раз подносил стакан ко рту и выливал себе за рубашку. По окончании попойки пошел к себе переодеться, как вдруг со всех сторон раздались бешеные крики.

Часовые с передовых постов отступали с воплями:

— К оружию!.. Неприятель!..

Селение встрепенулось, наполнилось движением и шумом.

Черные ополченцы в относительном порядке собрались в указанных местах. Появился и сам Барбантон при полном параде, важный, торжественный, на голову возвышаясь над толпой.

Поскольку все распоряжения на случай атаки были сделаны заранее, каждый знал, что ему делать, и оборона была организована в один миг.

Фрике наскоро вооружился скорострельным винчестером, который для боя гораздо удобнее тяжелых охотничьих ружей, и принял начальство над отборным отрядом, чтобы защищать королевскую хижину и священную особу монарха, совершенно невменяемую, надо заметить. Крики усилились. Сражающиеся перекликались подобно гомеровским героям, перестрелка трещала со всех сторон. Бой разгорался по всей линии. Штурм, к которому давно готовились, начался.

Тут-то и выказалась во всем блеске гениальность вояки, который в продолжение месяца был душой обороны.

Не будь им сделано известных распоряжений, оказавшихся теперь весьма дельными, вчетверо сильнейший неприятель овладел бы столицей без единого выстрела.

А так первый же вражеский удар был остановлен бамбуковым забором, из-за которого осажденные довольно успешно палили, сами не неся никаких потерь.

Тем временем Фрике, будучи, так сказать, в резерве, достал у себя из походной аптечки флакон с нашатырным спиртом, накапал в воду надлежащее количество капель и влил в рот пьяному королю.

Сунгойя вскочил, точно выпил расплавленный свинец, отряхнулся, потянулся, протер глаза, стал чихать и в конце концов пришел в себя.

В двух словах ему объяснили, что наступила решительная минута. Он выказал себя молодцом и собрался принять деятельное участие в драме, в исходе которой, впрочем, был заинтересован больше, чем кто-либо.

Сунгойя вскочил, точно выпил расплавленный свинец, отряхнулся, потянулся, протер глаза, стал чихать и в конце концов пришел в себя.

Перестрелка как будто стала утихать. Неужели осажденные ослабевают? И раскатистой команды «генерала» что-то не слышно. Между тем враги кричали все громче, с их стороны выстрелы участились. Что же это значит?

Неужели непредвиденная катастрофа изменила положение дел и первоначальный относительный успех сменился поражением?

На войне все так переменчиво, все зависит от случая. Забор был проломан во многих местах, разъяренные черные демоны со всех сторон врывались в селение. Стрелки Сунгойи отступали в полном боевом порядке, без потерь, и заняли королевский дворец, который Фрике непочтительно называл «правительственной избой».

Число нападающих росло в геометрической профессии.

Дворец был прекрасно защищен. Обороной командовал Фрике. Сунгойя рядом с ним — взволнованный, пепельно-серый. Парижанин его успокаивал:

— Ну, ну, монарх, ободрись. Защищай свою шкуру. Ведь если ты будешь побежден, твоя песня спета.

Около дворца кипел бой. Стрелки не успевали заряжать ружья. Началась рукопашная. Вдруг раздался знакомый резкий свисток.

Стрелки узнали сигнал, легли на землю. Хрупкие стены дворца будто воспламенились. Прогремел залп сотни ружей! На врага обрушился ураган свинца.

Десятки черных тел повалились на землю, окрашивая ее кровью. Раненые корчились и выли от боли и ярости. Атакующие были деморализованы, но скоро оправились и снова пошли на штурм. Их вел высокий негр в мундире английского генерала. Сам низложенный король, молодчина — храбрый и энергичный. Но лицо уморительно выкрашено в белый цвет, на щеках — розовая краска. Подделка под белого человека для пущей важности. Он дрался отчаянно-храбро, умея подбодрить своих воинов. Те с безумной отвагой лезли вперед, совсем не похожие на выродившихся негров с побережья. Впрочем, отсюда до берега больше пятисот верст.

Защитники дворца старались изо всех сил. Поддерживали непрерывный ружейный огонь, но нападающих было слишком много, прибывали новые и новые толпы.

«Эти ребята дерутся молодцами! — воскликнул мысленно Фрике. — Мне даже неприятно бить их из ружья, как кроликов. Я вообще не люблю убивать, и, если бы дело шло не о спасении собственной жизни, я бы теперь чинно и благородно сидел сложа руки. Черт бы побрал этого жандарма с его побегом и его черномазого приятеля с его монархией и армией… К черту всю эту поганую лавочку!.. Однако дела наши из рук вон плохи… Между тем у меня нет ни малейшей охоты подставлять свою шею под ножи. Делать нечего. Надо прибегнуть к сильному средству».

Он схватил свои тяжелые ружья, бывшие у него под рукой, и начал расстреливать негров, ломившихся в дверь.

Окутанные облаком порохового дыма, осыпаемые всесокрушающими пулями, нападающие в беспорядке отхлынули.

Вождь пробовал вернуть их на поле битвы, но тут произошло нечто, что довершило поражение.

У них в тылу раздался зычный голос «генерала». Барбантон, взяв с собой отборных стрелков, сделал обходной маневр и подоспел к месту сражения.

— Пли!..

Нападающие оказались меж двух огней. Увидев, что сопротивление бесполезно, они побросали оружие и хотели пуститься в бегство. Но «генерал» принял меры. На побежденных со всех сторон направили ружья. Бегство оказалось невозможно.

Барбантон вложил саблю в ножны, взял в левую руку револьвер и подошел к потрясенному, растерявшемуся вождю.

Схватив его правой рукой по-жандармски за шиворот, произнес:

— Вы мой пленник… И вы, солдаты. Долой оружие! Сдавайтесь, не то хуже будет. Я не могу ни за что ручаться.

ГЛАВА XV

После победы. — Неверная пословица. — Пленники. — Недостойное обращение. — Массовое убийство. — Бесполезный протест. — Друзьям все это кажется отвратительным. — Приготовления к отбытию. — На другой день после расправы. — Негр полагает, что белые поступают так же. — Дипломатия дикаря. — Сунгойя собирается угостить своих воинов слоном. — Великие полководцы не любили охоты. — Барбантон тоже не любит. — Поиски. — Нет слона! — Похищен змеей.

Выполненный Барбантоном обходной маневр решил исход битвы. Сунгойя торжествовал. Победа была тем более полной и окончательной, что удалось взять в плен главного конкурента в борьбе за престол.

Схватил его «генерал» собственными руками.

Количества убитых никто не знал, да это никого и не заботило.

Все внимание победителей обратилось на пленных. Их было около пятисот, в том числе много раненых. Обезоруженные, крепко связанные, они валялись на солнцепеке, как скот, назначенный на убой.

Фрике и жандарм не без тревоги задавались вопросом, что с этими несчастными сделают.

Победители пока лишь утоляли жажду, поглощая неимоверное количество пива.

Сунгойя, победой окончательно упрочивший свою власть, казалось, поставил себе целью опровергнуть пословицу, неверную, конечно, как и большинство других, будто «благодарность — добродетель негров».

На оказавших ему поддержку европейцев он почти и не смотрел.

— Каков болван! — ворчал Фрике. — Дует пиво, а нам ни слова благодарности, ни даже взгляда.

— Да, он что-то не особенно предупредителен с нами, — согласился смущенный Барбантон.

— С его стороны это довольно мерзко. Я вовсе не претендую на титул герцога для вас или для себя, но сказать спасибо не мешало бы. Впрочем, чего ждать от этих черномазых? Все они дрянь страшная.

— Боже! Что они хотят делать?

— У меня мороз по коже.

Сунгойя отдал приказ, который взволновал всех его подданных. Даже самые отчаянные пьяницы прекратили возлияния.

Бросившись к пленным, победители потащили их к забору и привязали к кольям. Несчастные, несмотря на крайне грубое и жестокое обращение, вооружились гордым терпением и не издали ни стона.

Все было проделано с невероятной быстротой. Сунгойя встал и объявил, что пленных сначала накажут розгами женщины и дети.

Очевидно, этого ждали. Заявление было встречено дикими криками. Изо всех хижин, вопя и потрясая палками, высыпала армия отвратительных мегер и противных маленьких уродов с толстыми животами, на тонких ножках.

На пленников посыпался град ударов. Несчастные корчились, скрежетали зубами и, наконец, завыли, как звери, которых свежевали заживо.

И человеческому терпению есть предел.

Победители тем временем точили сабли, одобрительным хохотом поддерживая истязателей.

Фрике и Барбантон боялись поверить…

Покрасневшие от крови палки ложились на спины истязаемых все реже. У палачей устали руки.

Сунгойя дал знак. Они остановились, отдышались. Посудины с пивом пошли по кругу. Стар и млад, женщины и дети, все с жадностью пили.

Воины покрепче, то есть не раненые и не слишком пьяные, подошли с поднятыми саблями к забору, к измученным, истерзанным, обливающимся кровью пленникам.

Европейцы все поняли. Изверг, которому они помогли одержать победу, собирался отдать приказ о массовом убиении.

Этого они выдержать не могли.

Оба бросились к негодяю и принялись уговаривать, чтобы он не пятнал победы гнусной жестокостью.

— Ты жил с белыми, — воскликнул Барбантон, — ты видел, что они щадят побежденных! Убивать пленного — низость, если ты хочешь править своим народом по примеру белых, ты должен перенимать их обычаи. Я тебе помог одержать победу, проводив тебя сюда, обучив твоих воинов. В награду я прошу пощады этим людям.

— Мой друг говорит дело, — с важностью вмешался Фрике. — Пленных нельзя убивать. Если ты это сделаешь, мы сейчас же покинем тебя и призовем проклятие на твою голову.

— Что же мне делать? — возразил плут-король на ломаном французском языке. — Кормить их я не могу — нечем. У нас у самих мало еды. Отпустить? Они завтра же снова на меня нападут. Продать в рабство тоже нельзя — вы, белые, не позволяете, вешаете тех, кто покупает. Единственное средство покончить с ними — убить. На моем месте они сделали бы то же самое. Таков обычай. И вождь должен умереть первым. Всегда нужно убить того, на чье место садишься. Назад не возвращаются только мертвецы. Вы же, белые, если хотите остаться моими друзьями, не вмешивайтесь в мои дела и уважайте наши обычаи. Я здесь единственный повелитель.

Негодяй взмахнул саблей над низложенным королем и снес ему голову одним ударом.

Это было сигналом.

Над каждым пленником уже стоял палач. Одновременно с саблей Сунгойи на головы пятисот пленников опустилось по сабле.

Но не все палачи-победители оказались такими же ловкими, как их достойный вождь. У многих сабли не перерубили позвонков или врезались выше шеи, в череп. Последовали новые взмахи, новые удары. Слышались стоны, крики, хрипенье…

Кровь брызгала из перерезанных артерий, дождем окатывала палачей, обливала землю, забор. Образовалось кровавое болото.

Возмущенные европейцы отвернулись с отвращением и ушли в свою хижину.

Они не могли присутствовать при последовавшем живодерстве, когда вырывались внутренности и еще трепещущие сердца поедались победителями, опьяненными вином и кровью.

Не желая больше ни минуты здесь оставаться, французы принялись укладываться.

Барбантон, браня себя за помощь, оказанную этим скотам, проклинал свое бегство и объявил, что вернется на яхту, несмотря на присутствие там госпожи Барбантон. Воинственный пыл угас, охлажденный потоками крови и гнусной жестокостью. Изнанка военной славы предстала перед ним во всей наготе — и он от души ее возненавидел.

Проворно скинул с себя мундир, уложил в чемодан, сунул саблю в чехол из зеленой саржи, перевел дух и сам себя, в качестве главнокомандующего, отправил в отставку.

Верный сенегалец пришел проведать своих господ. Он давно не видел их и тревожился.

Ему тоже не по вкусу была эта бойня и людоедство. Пожив с европейцами, он стал вполне цивилизованным человеком. Сунгойя наотрез отказался выпить и закусить, что вызвало негодование и недовольный ропот.

Прочие негры были мертвецки пьяны. Они были ни на что не способны.

К сожалению, без них нельзя было обойтись — нужны были носильщики и гребцы, потому что решено было возвращаться по реке. Отъезд пришлось отложить.

Настала ночь.

Поужинав на скорую руку рисом с овощами, испеченными в золе, легли спать. Сон был тревожным, одолевали кошмары. На всякий случай положили около себя винтовки, но ночь прошла мирно.

Взошло солнце, осветив поселок, успевший принять привычный облик. Тела убрали. О битве и бойне напоминали только опрокинутые кое-где хижины, сломанный забор, следы пуль на деревьях и не успевшие просохнуть лужи крови.

Протрезвевший, но сильно помятый Сунгойя по-соседски заглянул к своим друзьям-французам.

Он был в английском генеральском мундире, в том самом, который был вчера на его сопернике.

Барбантон набросился было на него с упреками за вчерашнее безобразие, но благоразумный парижанин сразу его перебил.

К чему бесполезные разглагольствования? Что сделано, то сделано. Находясь среди дикарей, следует считаться с их обычаями. Чем ссориться, спорить, лучше молча уложить багаж и уходить, раз не нравится.

Сунгойя увидел сборы и очень удивился. Будучи дикарем, он не подозревал об истинной причине спешного отъезда европейцев.

Он был в английском генеральском мундире, в том самом, который был вчера на его сопернике.

Белые друзья чем-то недовольны? Обиделись на него? За что? Быть может, он чересчур повысил голос, когда спорил из-за пленных, которых добрые белые люди просили пощадить? Но ведь это оттого, что он вчера был возбужден — и битвой, и пивом, и ромом. Правда, он казнил всех пленных, но ведь и у европейцев такое случается. Ему рассказывали белые матросы.

— Неправда! — резко возразил Барбантон. — У нас казнят только пленных бунтовщиков.

— Ну вот видишь, — возразил негр. — Казнят, стало быть.

— Так это не одно и то же. Тут междоусобица, гражданская война, когда между собой воюют люди из одной и той же страны.

— Все белые из одной и той же страны и все негры из одной и той же страны. Есть земля белых людей и есть земля черных людей. Почему же одних можно расстреливать, а других нельзя? Я этого не понимаю. Во всяком случае, дело сделано. Не для того я пришел, чтобы попусту спорить. Я успокоился, обезопасил себя от врагов, и мы можем с вами позабавиться.

— Спасибо, — холодно отвечал Фрике. — Нам пора домой, на наш корабль. Мы и так задержались. Наш командир давно нас ждет.

— Успеете… а сегодня позабавимся.

— Нам не до забав. Ехать пора.

— Успеете… а сегодня позабавимся.

— Да что ты заладил? — нетерпеливо воскликнул парижанин. — Хуже кукушки! Чем нам забавляться?

— Охотой.

— Охотой?.. Какой?

— На слонов.

— Почему тебе пришла эта мысль?

— Потому что ты великий охотник, и ружья у тебя большие, они бьют по крупным животным. И потому еще…

— Ну? Почему?

— Потому что у нас нет провизии. Завтра будет нечего есть, а слона хватит на несколько дней.

— Вот хитрый король! Давно бы сказал. Хочешь сделать с нашей помощью запас мяса. Хорошо. Я согласен. А после можно будет уйти?

— Можно.

— И ты дашь нам пирогу с гребцами, чтобы доплыть до Фритауна?

— Дам, если убьете слона.

— А когда надо его убить?

— Завтра.

— Завтра? Хорошо. Значит, у тебя на примете есть слон?

— Я приведу его, куда договоримся с Бабато-генералом.

— Хорошо. Постараюсь добыть для тебя эту мясную гору.

Снарядились и толпой пошли в лес, где, по словам Сунгойи, скрывался слон.

Время было дорого. Обитателям поселка грозил голод. За время, предшествовавшее сражению, вся провизия была съедена.

Слона необходимо было убить.

Фрике не разделял радужных надежд Сунгойи, доказывал возможность неудачи. Не потому, что парижанин боялся встречи со слоном, просто он заметил, что новоявленный монарх чересчур уповает на могущество своего талисмана.

С позиций здравого смысла это выглядело весьма сомнительно.

Барбантон и вовсе отнесся к этому известию крайне апатично. Ему было все равно. Он шел и молчал.

Быть может, великий полководец мечтал о новой славе, обдумывал план завоевания Судана?

Или оплакивал кровавый эпизод, положивший конец его карьере?

Впрочем, он по своей природе не был охотником. Да и все великие полководцы не любили охоту, смотрели на нее как на пустую, недостойную забаву.

Тюренн, Конде, Густав-Адольф, Карл XII не были охотниками. Ни Фридрих Великий, ни Наполеон.

Они охотились на людей, травили, избивали, науськивали на них свои армии. Но гоняться за каким-нибудь зверем, тратить на это время — никогда! Заниматься столь ничтожным делом, когда от них зависели судьбы царств, судьба мира!

Как бы то ни было, но только жандарм о чем-то размышлял и молчат в наполеоновской позе номер один, держа руку на груди.

Углубились далеко в лес, слоновьих следов видно не было — не только свежих, но и старых.

Тем не менее Сунгойя уверял, что слон непременно появится. Его вера в талисман была безгранична.

Он то и дело дотрагивался до него руками, не то затем, чтобы убедиться в сохранности, не то из желания пробудить в нем прежнюю силу, чтобы перелить ее в себя.

Фрике искоса посматривал на него и думал: «Пусть бы на эту скотину дерево, что ли, свалилось и придавило его хорошенько! Я бы открыл медальон, вынул билет госпожи Барбантон, а саму вещь оставил бы, пожалуй, этому плуту, если бы его не раздавило».

Солнце зашло. Сделали привал в лесной чаще, развели костры во избежание чересчур короткого знакомства со львами, которые всю ночь с рыканьем бродили вокруг огней, немалым количеством оправдывая название страны (Сьерра-Леоне значит «Львиная гора»).

Слышно было ворчание леопардов, рев горилл, визг гиен и блеянье антилоп, но ни разу — ни вдали, ни вблизи — не протрубил слон, а его звучный металлический зов ни с чем не спутаешь.

Между тем Сунгойя продолжал непоколебимо верить.

Он проспал всю ночь сном праведника, зажав рукой талисман, и утром объявил, что сегодня еще до заката солнца слон будет найден и убит. Белым друзьям обещал рагу из слоновьего мяса, какое не приготовит ни один европейский повар.

Фрике только плечами пожал, насвистывая утреннюю зорю, вскинув на спину большую винтовку, он вместе с Барбантоном занял свое место в хвосте отряда. Впереди, как и подобает вождю и по совместительству двуногой ищейке, шел Сунгойя. За ним гуськом тянулись приближенные, потом толпой чернь и, наконец, европейцы.

Такой порядок приняли ввиду того, что европейцы стучали обувью и могли отпугнуть зверя, тогда как босые негры шли беззвучно, как ползают змеи.

Фрике перестал насвистывать. Зарядил винтовку Гринера двумя пулями в металлических гильзах, срезал палку, чтобы легче было идти, и тронулся в путь.

Барбантон молча шагал, чередуя наполеоновские позы и все что-то обдумывая.

В лесу стояла полная тишина, лишь где-то наверху, в непроницаемом зеленом своде, чуть слышно чирикали птицы.

Вдруг за колоннами, на которых покоился этот свод, раздался крик ужаса.

Колонна всколыхнулась с одного конца до другого и разорвалась.

Фрике хладнокровно взял ружье на прицел, выведенный из задумчивости Барбантон сделал то же. Быстрым шагом, но стройно — видно, уроки отставного жандарма пошли впрок — к ним приближались испуганные люди авангарда.

Старый вояка смотрел на них с удовольствием.

— Стой! — скомандовал он.

Услышав знакомую команду, туземцы разом остановились, как на учении.

— Что случилось? — спросил Фрике, призвав на помощь все свои познания в наречии мандингов.

— Господин!.. Сунгойя!..

— В самом деле, где он? Что с ним случилось? Или гри-гри сыграл с ним какую-нибудь штуку?

— Сунгойя!.. Бедный Сунгойя!.. Такой великий вождь! О, горе!..

— Смирррно!.. — прогремел Барбантон. — Нельзя говорить всем вместе. Говорите кто-нибудь один.

Разом все стихло.

— Ну вот. Хоть ты, что ли, номер первый, отвечай и объясни, что произошло. Да только без околичностей. Отвечай, как по команде: раз, два! Где Сунгойя?

— Его схватили и утащили.

— Кто?

— Змея.

— Дело дрянь для него.

— Позвольте, позвольте! — вскричал Фрике. — Я не согласен. Пусть змея утащила его — это ей ничего не стоит, они здесь толстые, как дерево. Но я не хочу, чтобы она его съела. Тогда как же гри-гри?..

ГЛАВА XVI

Каких размеров бывают змеи. — Как змея унесла Сунгойю. — Фрике заявляет, что у него нет рекомендательной конторы для безработных монархов. — Трясина. — Устройство гати. — Барбантон все еще командует, и его слушаются. — Саперы. — Что осталось от черного властителя. — Две ноги и два лоскутка от костюма. — Змеиное пищеварение. — Смерть змеи. — Копченое мясо. — Вместо мяса слона. — Возвращение. — На реке Рокель. — На рейде. — Яхта. — Перетянутый флаг.

Известно, что самые крупные змеи обоих полушарий не ядовиты, боа, например, анаконда или питон.

Но хотя у них нет ядовитых зубов, они очень опасны, обладая невероятной мускульной силой. Опасны даже для крупных млекопитающих.

К счастью, эти чудовища редко выползают из непроходимых экваториальных лесов и вязких болот, недоступных человеку.

Сколь велики бывают змеи? Вот несколько примеров, которые мы почерпнули из надежных источников.

В 1866 году капитан Кэмбден убил в окрестностях Сьерра-Леоне питона длиной двадцать восемь английских футов, то есть девять метров восемь сантиметров, при сорока сантиметрах в диаметре около желудка. Несли его шесть человек. Капитану посчастливилось сделать из него превосходное чучело. Теперь оно в частном музее в Лондоне.

Капитан Фредерик Буйе рассказывал об одном служившем во французской Гвиане жандарме, которого изувечила напавшая змея. Ему удалось убить гада длиной около двенадцати метров.

В 1880 году жандарм был еще жив и служил смотрителем маяка в Иле-ла-Мер.

Исследователь Амазонки Эмиль Карре видел в этой реке водяную змею анаконду длиной двенадцать метров шестнадцать сантиметров при шестидесяти сантиметрах в диаметре. Семь человек насилу смогли ее перевернуть.

Француз Адансон, пять лет странствовавший по Сенегалу, описал страшных питонов от тринадцати до шестнадцати метров в длину и шестидесяти пяти — восьмидесяти сантиметров в диаметре.

Пишущий эти строки, путешествуя в 1880 году по реке Марони в Гвиане, остановился однажды у гостеприимных индейцев аруагов. В хижине вождя заметил странный табурет, присмотревшись, обнаружил, что он сделан из позвонка змеи диаметром сорок шесть сантиметров.

Индеец ни за какие деньги не согласился уступить табурет, который являлся частью колдовского арсенала.

Возможно ли сопротивление, когда человека или животное обовьет спираль из холодного крепкого тела, стиснет, задушит, изомнет, раздавит и превратит в бесформенную массу? Следует учесть, что змея всегда нападает предательски, украдкой, застает врасплох.

Встреча с крупным диким зверем менее опасна — возможна защита, борьба с надеждой на успех.

Сунгойя, разумеется, погиб, раз его утащила змея. Очевидцы рассказывали, что змея была огромная. Таких они не видели ни разу.

Барбантон скомандовал:

— Вольно!..

К неграм сразу вернулась обычная болтливость. Они принялись на все лады обсуждать происшествие. Особенно их смущало то, что они остались без короля.

Если бы Сунгойя не убил того, другого, можно было бы столковаться.

— Что я могу для вас сделать? — серьезно сказал Фрике. — В короли к вам пойти не могу и рекомендовать мне некого. У меня нет конторы по найму монархов. Обратитесь к вашему генералу, хотя после неудачного опыта с одним едва ли он пожелает взять на себя поставку вам другого правителя. Но довольно шутить. Хотя ваш Сунгойя не сильно меня интересует, я должен его отыскать. Змеиный след, наверное, остался. Покажите мне место, где это произошло. Скажите, генерал, что с вами? Вы словно воды в рот набрали.

— Мне жаль своих трудов. Эти люди скоро забудут, чему я их выучил.

— Ну, так оставайтесь у них. Довершите их военное образование. Станьте их королем. Или объявите республику и назовитесь президентом.

Барбантон тяжело вздохнул и молча побрел рядом с другом.

Ничего другого делать ему не оставалось.

Скоро дошли до места трагедии. На земле, поперек дороги, по которой шел отряд, лежало упавшее дерево. Сунгойя перепрыгнул через него и свалился на другое, лежавшее рядом. Вдруг это второе дерево выпрямилось с громким свистом, в один миг обвилось вокруг несчастного негра, который успел только прохрипеть, и унесло его в лес.

Второе дерево оказалось змеей.

След ее был хорошо виден на топкой почве, будто тащили круглое бревно или мачту. Скоро он пропал в жидкой трясине, идти по которой было нельзя.

Но Фрике упорствовал. Топко, нельзя идти? Надо устроить гать из палок и ветвей. Не оставлять же на произвол судьбы змею, которая только что проглотила человека с тремястами тысяч франков на шее.

Негры поняли намерения Фрике. Нарезали камышей, которых было много по краям болота, связали их в пучки и принялись устилать ими трясину по змеиному следу.

Поначалу они работали усердно, и камышовая настилка протянулась на значительное расстояние. Но то ли им надоело работать, то ли страх одолел, они трудились все ленивее, и наконец дело встало.

Что вовсе не входило в планы Барбантона.

Видя упорство своего друга, причины которого не знал, не понимая, зачем тому нужны змея и ее жертва, тем не менее громко скомандовал:

— Стройся!.. Стой!.. Смиррно!..

Негры послушались. Жандарм умел командовать, умел влиять на этих чернокожих людей и подчинять их своей воле. Они боялись блеска его серых глаз и слепо ему повиновались.

Он объяснил им частью сам, как умел, частью через переводчика-сенегальца, что от них требуется безусловное повиновение. Работа должна быть выполнена. Пусть работают по-военному, а не то!

Что не то? Что он мог сделать?

Барбантон забыл, что уже вышел в отставку, что его генеральство рассеялось как дым, что ему даже опереться не на кого, поскольку и короля, от которого он получил власть, больше нет. И все-таки он приказал, и его послушались. Он встал во главе отряда и скомандовал:

— Марш!..

Пехотинцы превратились в саперов и двинулись в болото за своим командиром.

Работа закипела. Настилали гать и двигались по ней вперед. Но вот Фрике увидел перед собой примятый камыш, словно прошло стадо гиппопотамов.

Подойдя ближе, он вскрикнул от удивления. Шагах в пяти или шести перед ним торчали две черные ноги, покрытые роем разноцветных мух. Выше колен виднелись два красных лоскутка — очевидно, остатки генеральского мундира, в котором щеголял Сунгойя.

Остальное заглотила змея.

Сама она была тут же и продолжала трапезу. Она измяла черного короля, превратила в подобие теста, смочила слюной и начала глотать с головы. Операция была закончена на две трети. Оставались только ноги.

Но что за страшилище!

Фрике много повидал, много читал, но и представить не мог ничего подобного.

В эту минуту змея была не опасна, она была набита пищей так, что могла лопнуть.

Пищеварение еще не началось — тогда змеи впадают в полное оцепенение. Но челюсти уже не шевелились.

Зубы у змей, как известно, отогнуты назад, так что, ухватив крупную добычу, змея не может от нее освободиться иначе, как съев, но проглотить ее сразу не получается. Бывает, крупное животное, покрытое мухами, уже начинает разлагаться в той части, что еще не проглочена змеей и находится вне ее пасти.

Парижанин смотрел на змею спокойно, с холодным любопытством. Живыми в этом жутком пресмыкающемся были только глаза — круглые, черные, маленькие, подвижные, как у птицы. Длинное тело медленно извивалось, совершая глотательные движения.

Но змея могла ударить хвостом. И Фрике решил покончить с ней. Приказав всем отойти, приблизился, прицелился и выстрелил.

Сквозь дым увидел, как что-то вдруг выпрямилось, точно мачта, и сейчас же рухнуло в трясину.

Бултых!.. Во все стороны полетели липкие, вонючие брызги. Охотник разглядел, что у змеи пробит затылок. Шейные позвонки перебиты. Конечно, она была убита наповал, но все-таки у нее хватило сил на миг судорожно выпрямиться и только потом упасть. Ну и живучесть!

Молодой человек стоял и смотрел на чудовище, половина которого погрузилась в ил.

Он позвал Барбантона, который тотчас же подошел со всеми неграми.

— Взгляните, жандарм, какого червячка я застрелил. Недурен, а?

— Да, она должна весить не меньше центнера!

— А длина — не меньше двенадцати метров.

— И толщина с бочку. Что же с ней делать?

— Ваши негры привяжут к ней лиану и вытащат из трясины, кожу мы сдерем и подарим месье Андре… Мяса тут около тысячи килограммов. Не пожелают ли подданные Сунгойи взять его вместо слоновьего. Кажется, они едят змеиное мясо. Предложите им.

— Хорошо. А как быть с телом Сунгойи?

— Я сам вытащу его из змеи, потом мы его похороним.

— В этом я вам не помощник. Мне противно. Я не выдержу.

— Все зависит от нервов. Для меня это ничего не значит.

Фрике подошел к мертвой змее, выломал ей тесаком челюсти, раздвинул с помощью деревяшки и вытащил тело Сунгойи. Черты его лица еще можно было узнать.

На шее несчастной жертвы висел медальон в кожаном мешочке. Юноша оборвал цепочку и спрятал медальон в карман.

Больше ему, в сущности, ничего не было нужно.

Змею вытащили из болота.

…Тело своего короля негры без дальнейших церемоний закопали в ил, а змею лианами вытащили из болота. Они помогли содрать с нее кожу, мясо разрубили на куски, прокоптили и унесли к себе в поселок.

На несколько дней они были обеспечены продовольствием.

Фрике собрался домой. Мандинги упрашивали его и «генерала» остаться у них, но, разумеется, безуспешно.

Отъезжающие выбрали крепкую просторную пирогу, устроили на ней навес из листьев, велели перенести на нее весь свой багаж и решили ехать в тот же день.

Три негра и сенегалец, из сухопутных капитанов разжалованный в простые гребцы, заняли свои места, и лодка быстро помчались вниз по течению реки Рокель.

Через четыре дня они увидели фритаунский рейд.

Барбантон по известным причинам не желал появляться на яхте, поэтому причалили к верфи, несмотря на то что всюду еще развевался зловещий желтый флаг — на сигнальной мачте, казармах, больнице.

Вдруг Фрике вздрогнул и тревожно вскрикнул.

— Что с вами, дитя мое? — спросил Барбантон.

— Посмотрите! — отвечал юноша, указывая рукой на изящный кораблик, стоявший на якоре в двух кабельтовых.

— Вижу: яхта «Голубая антилопа»… А как же мне грустно, что мне туда нельзя… Что-то я не вижу месье Андре…

— А что на мачте? Видите?

— Боже!.. Проклятый желтый вымпел!.. Болезнь проникла на яхту!

— Не только это. Неужели вы не замечаете траура на реях и приспущенного французского флага? На яхте покойник.

Тоска овладела в равной мере обоими. Барбантон уже не хотел высаживаться на пристани, он указал гребцам на яхту и крикнул сдавленным голосом:

— К яхте, ребята! Живей!..

Через несколько минут они были на борту — запыхавшиеся, расстроенные… И увидели торжественную, но мрачную и тяжелую сцену.

ГЛАВА XVII

На яхте гроб. — Тоска и тревога. — Жертва эпидемии. — «Прощай, матрос!» — Во время отсутствия двух друзей. — Что делала мадам Барбантон, пока «генеральствовал» ее муж. — Самоотверженность. — Самообвинение. — Фрике отдает медальон владелице. — Он пустой! — Жандарм сознается в краже с добрыми намерениями. — Два выигрыша. — Отъезд домой.

Палуба яхты являла собой драматическую картину.

В кормовой части на палубе выстроился в два ряда весь экипаж в угрюмом безмолвии. Впереди строя, ближе к рулю, стоял узкий длинный ящик, покрытый флагом. То был гроб.

Возле гроба стоял капитан.

Фрике и Барбантон обмерли, не видя месье Андре. Невыносимая тоска и тревога овладели ими. Но через минуту оба облегченно вздохнули.

Кошмар рассеялся.

О, эгоизм дружбы! Они увидели голову месье Андре, поднимавшегося на палубу. Он едва мог ходить, но все-таки счел долгом отдать покойному последний долг.

Жив!

Они готовы оплакать того, кого забрала безжалостная смерть, но слава богу, это не Бреванн. Это было бы ужасно!

— Неужели это она умерла, а я и не помирился с ней перед смертью, — проговорил тихонько жандарм.

Андре подошел к гробу, снял шляпу и, обращаясь к матросам, сказал:

— Я счел своим долгом лично проводить в последний путь нашего рулевого Ива Коэтодона, жизнь которого унесла лихорадка. Нашего бравого товарища приходится хоронить на чужбине, но его могила не будет забыта. Я позабочусь, чтобы ее содержали в порядке. Увы! Это все, что я могу сделать. На всю жизнь останется нам памятной несчастная стоянка в Сьерра-Леоне, и в своих сердцах мы воздвигнем жертве долга монумент, который будет прочнее пышных монументов с громкими словами. Прощай, Ив Коэтодон! Прощай, матрос! Покойся с миром!

Капитан подал знак. Прозвучал свисток боцмана. Четыре человека подняли гроб и поставили на лодку, висевшую на блоках вровень с поручнями штирборта.

Грянул пушечный выстрел. Лодка медленно опустилась на воду вместе с гребцами, державшими весла кверху.

Затем спустили баркас, в котором был капитан и члены экипажа, они сопровождали гроб на английское кладбище.

Тут только Андре заметил Фрике и Барбантона.

— Наконец-то вы вернулись!.. И при каких печальных обстоятельствах!

— На яхте желтая лихорадка?

— Увы, да!.. И дай бог, чтобы обошлось без новых жертв.

— Разве есть и еще больные?

— Есть… не больной, больная… Бедняжка!.. Барбантон, вас ждут с нетерпением. Идите скорее.

— Сейчас, месье Андре… Фрике, пойдемте со мной… Я… не знаю, что со мной делается при мысли… Ведь она все же носит мое имя… болезнь тяжелая…

— Она была в отчаянном положении два дня, теперь ей гораздо лучше. По-моему, она на пути к выздоровлению.

— А если так, я опять начинаю бояться. У женщины, которая перенесла желтую лихорадку и осталась жива, наверное, черт внутри сидит.

— Не говорите глупостей, старый ребенок! Предупреждаю, после перенесенного потрясения вашей жены не узнать. Она переменилась не только морально, но и физически.

— Что вы говорите, месье Андре?

— Только правду, мой друг. Желтая лихорадка появилась на яхте дней десять тому назад. Сначала мы перепугались, потому что сразу заболели двое. Я был прикован к постели и мог лишь заочно давать Указания относительно ухода за больными. Зато ваша жена — вот молодец! — стала сиделкой, день и ночь дежурила около больных, отбросив всякую брезгливость. Все изумлялись ее мужеству, самоотверженности и твердости. Я положительно утверждаю, и это может засвидетельствовать навешавший нас доктор-англичанин, что ее энергия больше всяких лекарств помогала больным и поддерживала бодрость духа остальных членов экипажа. Один из заболевших, безусловно, обязан ей своим выздоровлением. К несчастью, четыре дня тому назад, когда выхоженный ею больной был уже вне опасности, она сама заболела. За другим некому стало ухаживать без нее — и вот мы его сегодня хороним… Идемте же к ней скорее. Она о вас поминутно спрашивает, ваш приход может только ускорить ее выздоровление.

— Да так ли это, месье Андре? — спросил жандарм, к которому вернулись прежние опасения.

— Даю вам честное слово. Она только того и боялась, что умрет, не помирившись с вами.

— Что ж, тогда идем. Но я гораздо меньше трусил, когда первый раз шел в огонь.

Бреванн, сломанная нога которого только начала заживать, оперся на руку Фрике и сошел вниз. Там остановился у приотворенной двери в одну из спален. Оттуда высунулась хорошенькая головка юнги, исполнявшего, очевидно, обязанности сиделки.

— Она спит? — спросил Андре.

— Ее разбудил пушечный выстрел.

— Войдемте в таком случае… Сударыня, я к вам с хорошими вестями.

— Что мой муж?

— Вернулся. Фрике отыскал его.

— Пришел бы он сюда.

— Он уже здесь… Ну, мой друг, подходите, не будьте ребенком.

— Месье Андре, у меня ноги подкашиваются, — отвечал глухим голосом жандарм, входя в каюту. Сзади его подталкивал Фрике, Андре тянул за руку.

Больная сидела на постели в подушках. Барбантон увидел бледное, худое лицо с лихорадочно блестевшими глазами. К нему протянулась худая рука… Кто-то зарыдал…

Барбантон бросил на жену растерянный взгляд, машинально взял ее руку, откашлялся, поперхнулся и… не произнес ни слова.

Сзади его подтыкивал Фрике, Андре тянул за руку.

На лице, преображенном страданиями, он не находил прежних жестких, бездушных черт, которые так его раздражали. Куда делись пронзительный взгляд, плотно сжатые саркастические губы… Да, Андре сказал правду: в физическом отношении перемена была полная.

Ну а в нравственном?

Судя по началу, можно было подумать, что и здесь перемены нешуточные.

Больная заговорила тихим, ласковым голосом:

— Друг мой, я уже и не думала с вами увидеться… Такая страшная болезнь! Что за мучение… Мой друг, я вас не понимала. Я с вами очень дурно обходилась. Можете ли вы меня простить?

Барбантон стоял с покрасневшим носом и с мокрыми глазами и теребил бородку.

— Сударыня… мой друг… дитя мое… Я — старый дурак. Больше ничего. Нужно сказать прямо. Я хотел вести дом по-военному, по-жандармски. В чувствах я смыслил не больше австралийского дикаря. Вы возмутились против деспотизма — и хорошо сделали. Я ведь тоже вас не понимал… а потом было поздно.

— До чего вы добры! Вы себя же обвиняете, взваливаете на себя несуществующую вину!.. Ну, будь по-вашему. Скажу лишь одно: я решила начать новую жизнь, если избавлюсь от желтой лихорадки.

— Но ведь опасности больше нет… Так сказал месье Андре.

— При этой болезни бывают внезапные рецидивы. Потом… я хоть и очень рада, что вы вернулись, но меня тревожит, что и вы можете заболеть.

— Об этом не тревожьтесь, сударыня, — прервал ее Бреванн. — Фрике и ваш муж закалились, совершив путешествие по болотам. Здешние миазмы на них не подействуют. С другой стороны — нами приняты необходимые гигиенические меры, так что едва ли стоит ожидать дальнейшего распространения эпидемии. Наконец, мы уходим из этих мест на юг, машина уже разводит пары, и свежий воздух открытого океана сразу освежит корабль… Сударыня, мы оставляем вас наедине с супругом. Вам, вероятно, о многом надо поговорить с глазу на глаз. Пойдем, Фрике.

— Сейчас, месье Андре. Но я должен отдать госпоже Барбантон отысканную мною вещь, которой она несомненно обрадуется.

Парижанин вынул из кармана кожаный мешочек, из которого высовывались концы оборванной цепочки.

Он открыл его и достал знаменитый медальон.

— Эту вещь я вытащил из желудка змеи семь с половиной метров длиной. Змея нечаянно проглотила ее вместе с вором. Я не открывал медальон, не желая быть нескромным. Да и запирается он, вероятно, с каким-нибудь секретом. Впрочем, это неважно. Не угодно ли вам, сударыня, удостовериться, на месте ли билет?

Горячо поблагодарив юношу, который, в сущности, возвратил ей и семейное счастье, и состояние, мадам Барбантон дрожащими руками открыла медальон и вскрикнула от разочарования.

Медальон был пуст.

Фрике и Андре не знали, что думать, и только Барбантон хранил спокойствие.

— Ну что ж! — сказала больная, быстро все обдумав. — Билет потерян, значит, выигрыш пропал. Лучше не думать об этом. Хотя все-таки жаль: ведь он обеспечил бы нам безбедное существование. Ничего, мы оба будем работать — не правда ли, мой друг?

— Элоди, вы потрясающая женщина. Уж как мне понравилось то, что вы сейчас сказали, вы и представить себе не можете. Конечно, мы будем работать, если захотим. А не захотим — будем жить на свои доходы. Вам это знакомо?

Он неторопливо вынул из кармана видавший виды бумажник, из него также неторопливо достал сложенную вчетверо бумажку и подал жене.

— Как!.. Билет!..

— Две тысячи четыреста двадцать один. Мой метрический номер, если вы не забыли.

— Вот это да! — вскричал изумленный Фрике. — Как же так, жандарм, билет у вас, а вы все время молчали?

— Я о нем совершенно забыл. Дело было так. Приехав в Сунгойю после моего побега отсюда, я заметил, что этот непорядочный негр украл у вас медальон. Будь я на службе, я бы его преспокойно арестовал, но тогда надо было действовать иначе. Не оставлять же такую ценность у этой скотины! На другой же день я напоил Сунгойю до положения риз, чем он был очень тронут и тут же произвел меня в генералы, а я воспользовался его состоянием, открыл медальон, вынул билет и закрыл опять. Вор вора обокрал! Конечно, это было нехорошо, в особенности со стороны человека, служившего в жандармах, но, принимая во внимание обстоятельства… Наконец я действовал с самыми добрыми намерениями. Я имел в виду передать билет вам вместе с моей доверенностью.

— Правда?

— Честное слово. Когда мы прибыли на фритаунский рейд, я хотел передать его Фрике, прежде чем мы расстанемся, но при виде желтого флага и признаков траура на яхте я обо всем забыл.

— Теперь все объясняется, — заметил Фрике. — И за разбитые горшки пришлось поплатиться одному Сунгойе… Но вы, генерал, — и везет же вам, однако!

— Правда, мне повезло, но это в первый раз в жизни и, вероятно, в последний. Мы с женой оба выиграли на один и тот же билет. Вы, дорогая Элоди, выиграли приличный денежный куш, а я — добрую жену. Разумеется, из нас двоих я богаче, — прибавил с несвойственной ему галантностью бывший жандарм.

От желтой лихорадки умирают не все. С ней можно бороться. И лучшее средство — как можно скорее бежать из очага заразы, переместиться в более холодный климатический пояс или горную местность. Само собой разумеется, не следует забывать гигиенические меры и, прежде всего, уничтожить все, чего касались больные.

В борьбе с этой болезнью надо уметь сохранять хладнокровие, самообладание и занять свое внимание, сосредоточив его на борьбе с ней, чтобы не оставалось времени предаваться унынию и боязни.

В ожидании возвращения матросской делегации с похорон Андре распорядился произвести тщательную дезинфекцию яхты, а как только делегация вернулась, «Голубая антилопа» вышла в море, взяв курс на мыс Доброй Надежды.

На другой день после отплытия обнаружили еще один случай заболевания, но течение болезни позволяло надеяться на лучшее, и матросы успокоились. Кажется, лихорадка покидала корабль.

От Фритауна до Капштадта около четырех тысяч пятисот километров.

«Голубая антилопа» доплыла за десять дней безо всяких приключений и по прибытии восемь дней стояла в карантине. На это распоряжение английских санитарных властей роптать не приходилось, оно было вполне уместным и оправдывалось обстоятельствами.

Барбантоны сияли счастьем, точно молодожены, которых только что повенчали. У жандарма не было больше причины продолжать плавание на «Голубой антилопе». Госпожу Барбантон оно тем более не интересовало. Условились, что в Капштадте они сядут на пароход, отходящий в Европу.

Прощание было трогательным. Весь экипаж, от капитана до юнги, дал Барбантонам слово навестить их в Париже. Отставной жандарм сказал, что это станет для него настоящим праздником, и он угостит матросов на славу.

Взяв запас угля и живности, яхта в одно прекрасное утро ушла неизвестно куда.

Быть может, мы с ней еще встретимся.

Часть вторая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПАРИЖАНИНА В СТРАНЕ ТИГРОВ[1]

ГЛАВА I

Детские слезы. — Переводчик. — Жертва Людоеда. — Подвиги старого тигра. — Пятьдесят человек в полгода. — Неожиданный мститель. — Фрике, парижский гамен. — Послание. — Делить шкуру неубитого тигра. — Тигр-филантропофаг. — Не судите по наружности. — Охота. — След. — По джунглям. — Под высокими деревьями. — Поляна. — Человеческие останки. — Кладовая Людоеда.

— Не плачь, ну не плачь! Лучше скажи, что случилось. Может, найду, чем тебя утешить. Как жаль, что здесь негде купить игрушки, я бы подарил тебе барабан, рожок или бильбоке[2] — и ты бы успокоился.

Ребенок не понимал, что ему говорят, но голос был ласковым. Он с серьезным видом поднял на иностранца свои черные глаза и продолжал плакать — без слов, без рыданий, даже без вздохов.

По этим безмолвным слезам тот догадался, что горе у мальчика не детское.

— Послушай, — продолжал он, — так нельзя. Рыдай, кричи, катайся по земле, но только не плачь этими тихими слезами. Я первый раз такое вижу. Ты плачешь, как мужчина. У меня внутри все переворачивается. Впрочем, я и сам не так давно ношу усы и не забыл, что у ребенка может иногда быть большое… о, очень большое горе. Послушайте, может кто-нибудь поговорить со мной по-французски или хотя бы по-английски? — обратился он к стоявшим поблизости. — По-английски я еще с грехом пополам могу объясниться, а вот по-здешнему — не взыщите. Не успел научиться. Только что приехал в Бирму из Парижа. Не ближний свет.

— Я могу, — раздался голос из толпы, в которой были и мужчины, и женщины, и дети, всего человек двадцать. — Мальчик плачет действительно от большого горя. С ним случилась ужасная беда.

К путешественнику подошел высокий индус в огромной белой чалме, бронзовый, как дверь пагоды, и тощий, как факир.

— Здравствуйте, сударь, — сказал он и по-военному отдал честь.

— Здравствуйте. Вы хорошо говорите по-французски. Где вы научились? Удивительно слышать французский здесь, на берегах Иравади, в глубине независимой Бирмы.

— Я индус, из французской части страны, из Пондишери. Служил у губернатора, умею обращаться с оружием и готовить. Охотно поступлю к вам на службу. Французов люблю, англичан ненавижу.

— Что же ты здесь делаешь, прости за нескромность?

— Так… гуляю.

— Да, не бог весть какое занятие. Если у тебя нет в виду ничего другого, пойдем со мной. Я собираюсь в Мандалай и, может быть, дальше. Будешь моим переводчиком. Вознаграждением останешься доволен, ручаюсь. Согласен?

— С удовольствием, сударь. Очень рад.

— Превосходно. Вступай в должность и объясни мне, почему плачет этот мальчик.

— Ах, сударь, это очень грустная история. Яса был единственным сыном у матери, которая души в нем не чаяла. Ему жилось очень хорошо. Но два дня тому назад несчастную женщину подстерег у фонтана Людоед, утащил и съел. Яса остался сиротой и плачет. Вот и все.

Несчастную женщину подстерег у фонтана Людоед, утащил и съел.

— Бедный ребенок! — сказал иностранец со слезами на глазах. — А что это за «людоед»? Кто это?

— Это старый тигр, отведавший человеческого мяса и не желающий больше никакого другого.

— Я знавал крокодилов, разделявших его пристрастие. Но это довело их до беды. Продолжай.

— За полгода он съел пятьдесят человек.

— Двое в неделю. У него хороший аппетит. Но неужели не нашлось ни одного смельчака, готового пристрелить его? Что за трусы! Позволять так с собой обращаться!

— Здесь редко кто решится помериться силами с тигром.

— Да? Покажите мне вашего Людоеда, сведите меня с ним — и я берусь с ним расправиться.

Индус встрепенулся. В его глазах загорелся огонь. Он обратился к толпе по-бирмански:

— Это француз. Он убьет Людоеда.

В ответ послышались недоверчивые возгласы и иронический смех.

Молодой человек искоса поглядел на толпу.

— Скоты! — пробормотал он с презрением. — Дают себя есть, как телята, и смеются над тем, кто хочет избавить их от напасти. По мне — пусть вас сожрет тигр, раз вам это так нравится. Не ради вас, ради себя и этого ребенка я покончу с ним, вот увидите. Я отомщу за мать этого мальчика.

Туземцы не понимали ни слова и продолжали смеяться.

— Смейтесь, бедолаги, смейтесь, — продолжал молодой человек. — Посмотрим, что вы скажете завтра, когда тигр будет убит. А что он будет убит, ручаюсь я, Фрике, парижский гамен и путешественник.

Он взял ребенка за руку и сказал:

— Пойдем со мной, маленький мужчина, мы сделаем дело вдвоем.

Ребенок понял только фразу, сказанную индусом: «Он убьет Людоеда». Слезы мгновенно высохли, в черных глазах загорелся огонек. Он не отрываясь смотрел на незнакомца, в лице которого нашел мстителя за мать.

Парижанин растолкал толпу и сопровождаемый недоверчивыми взглядами вошел со своим спутником в хижину, где хранил вещи, за которыми присматривали два негра.

Что-то торопливо набросал карандашом на листике белой бумаги, завернул в непромокаемый конверт и отдал одному из негров, приказав:

— Отнеси это месье Андре и завтра возвращайся.

В записке было несколько слов:

«Месье Андре!

Я нашел живность. Нанял переводчика, выследил человеколюбивого тигра, который „любит человека… есть“, как выражался покойный г. Гань. Через два дня явлюсь к вам с продовольствием, толмачом и шкурой Людоеда.

Думаю, вы останетесь мною довольны.

Фрике».

Жители бирманской деревни, где остановился молодой человек, вовсе не разделяли этой уверенности. Однажды сюда уже приезжали из английской части Бирмы офицеры британской армии, здоровенные, бородатые богатыри в ослепительных мундирах, специально охотиться на тигров. Им рассказали про Людоеда. На великолепных конях — не кони, загляденье, все в пене удила, пар из ноздрей — они пронеслись по джунглям вдоль и поперек и никого не обнаружили. Попытались выманить зверя — наняли загонщиков, которые подняли адский шум, бросали петарды в «тигровую траву». Удалось вспугнуть носорога, черную пантеру, лося, леопарда. Красномундирники погубили уйму живности, но Людоед как в воду канул. Он оказался не только свиреп, но и хитер.

Неужели этому чужестранцу, приехавшему сюда с двумя неграми и двумя какими-то ружьями, удастся то, что оказалось не по плечу заправским охотникам?

Да он и невзрачный какой-то. Не на что посмотреть: низенький, бледненький, одет неважно.

Так сказал бы всякий поверхностный наблюдатель. Но обратите внимание на светло-голубые глаза, сверкающие из-под козырька пробкового шлема, как стальное лезвие; взгляните на широкие плечи, шею атлета, мощную грудь, которой тесна фланелевая рубашка… Нет, у Людоеда появился весьма опасный противник.

Парижанин не любил терять время, знал ему цену. Надел через плечо сумку с патронами, не забыл ремень с револьвером в кобуре и с неизменным тесаком в ножнах, сунул два металлических патрона в тяжелую винтовку и подозвал второго черного слугу:

— Лаптот!

— Хозяин?..

— Возьми винтовку, с которой я охочусь на слонов, свой тесак, револьвер и мешок с сухарями и сушеным мясом.

— Готово, хозяин, — отвечал негр по прошествии двух минут.

— Мы идем искать большого старого тигра. Быть может, придется заночевать где-нибудь в лесу или в джунглях.

— Нам это не впервые. А кто будет стеречь наши вещи?

— Да никто. Они сами себя постерегут. Впрочем, в хижине может посидеть мальчик и дождаться нашего возвращения. А ты, господин толмач, — имени твоего я еще не знаю, — изволь проводить нас к источнику, у которого подкарауливает добычу Людоед.

— Меня зовут Минграсами, сударь.

— Очень хорошо. Когда покажешь фонтан, можешь вернуться, но если захочешь остаться, пожалуйста. Ты волен выбирать.

— Мне случалось охотиться на тигров в Индии. Я останусь с вами. Я такой же француз, как и вы. А здесь останется мальчик.

Но когда сирота узнал от переводчика, что ему придется сидеть в хижине, пока охотников не будет, он решительно запротестовал и опрометью выбежал вон.

— Не с нами же он собирается идти! — заволновался Фрике. — С моей стороны будет безумием, если я это позволю. Послушай, вернись в хижину! — попросил он.

Мальчик не обратил ни малейшего внимания на этот ультиматум, проворно ступил в пересохшее русло ручья, что тек из джунглей. И знаком пригласил идти за собой.

— Позови назад этого маленького безумца! — закричал юноша. — Скажи, что я, так уж и быть, беру его с собой, но только пусть он держится рядом. Как знать, тигр, чего доброго, прячется где-нибудь в тростнике и готов броситься на нас.

Поверив обещанию, ребенок остановился, подождал и пошел позади парижанина. Глаза его горели, личико пылало решимостью.

Почти четверть часа шли молча, быстро и дошли до рокового источника, где чудовище завело обычай поджидать жертву.

Фрике никак не мог понять, почему жители деревни упорно ходили сюда за водой вместо того, чтобы поискать другой источник.

Впрочем, ключи на этом плоскогорье встречаются не слишком часто.

На сырой глинистой почве видны были многочисленные следы. Охотник принялся разглядывать их, стараясь отыскать тигриные. Это было не слишком трудно, тем более что Яса встал там, где в момент катастрофы находилась его мать.

— Да, это здесь, — говорил про себя Фрике, разглядывая следы тигра. — С этого самого места проклятый зверь кинулся на несчастную женщину и вцепился в нее когтями передних лап, видны отпечатки только задних.

Некоторое время назад местные жители пытались поджечь джунгли, чтобы около ключа не было зарослей, в которых бы мог прятаться тигр, подстерегая добычу. Попытка удалась лишь отчасти — ветер направил огонь в одну сторону, и пламя выбрило в «тигровой траве» полосу, напоминавшую хвост кометы.

Молодой человек подумал, что этой тропой тигр, вероятно, уносил добычу, и затея туземцев только облегчила ему жизнь — бежать выжженной полосой гораздо легче, чем пробираться сквозь высокую густую траву. Догадка оказалась верной. Метрах в двадцати от источника на золе виднелись отчетливые следы, причем передние лапы отпечатались лучше — ведь в зубах у Людоеда была его жертва.

Следов борьбы не было. Несчастная женщина, очевидно, погибла мгновенно, едва хищник вцепился ей в горло. У всех представителей кошачьей породы мертвая хватка.

Метров через сто он остановился и положил добычу на землю, чтобы перехватить ее поудобнее.

На белесом пепле бурело большое пятно засохшей крови. Над ним с жужжанием носились омерзительные зеленые мухи.

Фрике и его спутники шли по следу километра два и остановились перед высохшим ручьем. Выжженная полоса здесь заканчивалась — русло остановило огонь.

Тигр, судя по следам, пустился дальше по руслу и бежал еще почти километр, не испытывая ни малейшей усталости, о чем говорили все те же следы.

Затем ручей соединился с высохшим болотом, поросшим обильной густой травой и могучими деревьями. Чего здесь только не было! Туи, тамаринды, бамбук, дерево резиновое, камедное, тековое, арековая пальма, nux vomica, латании и фикусы… Все это возвышалось над невообразимой путаницей из всевозможных кустарников, карликовых лимонных деревьев и могучей травы.

Сквозь эти заросли пришлось пробираться друг за другом. Держа в правой руке винтовку, Фрике левой раздвигал ветви, которые шипами кололи ему руки, но рубить их было нельзя, чтобы не вспугнуть тигра. Жил он, скорее всего, именно здесь: на колючках часто попадались лоскутки одежды — хищник проносил добычу.

Вдруг парижанин услышал странный шум. Он тихо обернулся, знаком приказав шедшему сзади мальчику остановиться, то же приказал негру и индусу. Эти двое держались молодцами, хотя негр пошел серыми пятнами, а у индуса зуб на зуб не попадал.

Юноша двинулся вперед один.

Вскоре почувствовал чудовищный запах гнилого мяса, который усугублял знойно-сырой воздух. Тем не менее шел именно на эту вонь и вдруг очутился на полянке, окруженной, словно стеной, кустарником, под непроницаемым сводом высоченных деревьев.

При всем своем изумительном хладнокровии, многократно испытанном и доказанном мужестве молодой человек насилу мог подавить в себе крик удивления и ужаса.

На поляне по влажной, почти лишенной растительности земле раскиданы были обглоданные человеческие скелеты, на которых оставались клочки разлагающегося мяса.

Фрике насчитал их не менее тридцати.

Между костями виднелись золотые и серебряные браслеты, серьги, ожерелья, лоскутки одежды, волосы.

Парижанин набрел на кладовую Людоеда.

Но почему в логове никого не было? Куда делся хозяин, совершавший здесь свои гнусные пиршества?

Парижанин набрел на кладовую Людоеда.

Фрике не мог ошибиться. Слух у него был чуткий, тренированный. Он ясно слышал хруст костей, разгрызаемых крепкими челюстями.

А теперь — никого и ничего!

Только нестерпимая вонь. Охотник почувствовал, что не может больше оставаться возле поляны, и хотел уйти, как вдруг в чаще вновь послышался хруст костей.

Раздалось глухое, сдержанное рычание.

Прочь сомнения.

Неустрашимый парижанин поднял голову, стиснул рукой винтовку, всмотрелся в густую листву и тихо проговорил:

— Людоед.

ГЛАВА II

Ошибочные представления о характере диких зверей. — Они не нападают на человека первыми. — Охотничье бахвальство. — Почему Людоед? — Труслив и кровожаден. — В логове. — Тигр отступает. — Бесполезный вызов. — Фрике не хочет возвращаться с пустыми руками. — Вновь у источника. — Мальчик соглашается стать приманкой. — В засаде. — Прыжок тигра. — Выстрел. — Смерть Людоеда. — Пуля «Экспресс».

Многие охотники, рассказывая о своих подвигах и диких животных, не заботятся о правде, ими руководит исключительно тщеславие. Хочется порисоваться, поразить воображение слушателей, чтобы те внимали, разинув рот.

Ради этого они что-то преувеличивают, что-то приукрашивают, и дикие животные, если верить им, оказываются гораздо свирепее, чем в действительности.

Но опровергать их россказни, уличать во лжи некому — подвигов их никто не видел, а звери протестовать не могут. Так что не любо — не слушай…

Самая большая опасность на охоте — схватить простуду, подцепить лихорадку, да еще ревматизм скрутит или свалит воспаление легких. Зверь становится опасен лишь тогда, когда охотник берет его на прицел и спускает курок.

Поверьте, так оно и есть.

Возможно, лев, тигр или пантера увидели или услышали врага (у представителей кошачьей породы слух тонкий, глаза видят ночью, как днем, чутье — превосходное). Но если, встревоженные, они не успели скрыться, цельтесь смело — эти животные и не подумают нападать сами.

Стоит охотнику тихонько свистнуть — зверь немедленно пустится наутек. Опустите ружье, не стреляйте, и «свирепый» противник убежит, не тронув.

Никогда хищник не нападает на человека первым, разве что самка да и то если она с детенышами.

Но раненый зверь страшен и грозен и защищается отчаянно. Ранить хищника опасно, надо либо сразить его наповал, либо вовсе не стрелять. Впрочем, даже и раненый он не всегда бросается на человека, зачастую пытается скрыться.

Известный охотник и писатель Жюль Жерар по прозвищу «истребитель львов» не стеснялся рассказывать небылицы и как никто другой способствовал тому, что бытует мнение, будто дикие звери нападают на человека первыми.

Не станем оспаривать ни заслуги Жерара, ни его титул, который, впрочем, не стоило указывать на визитных карточках.

Он был первым французом, охотившимся на львов. И мог не преувеличивать, писать только правду, тем более что многие из его утверждений знающие люди опровергли еще при жизни писателя, и это нанесло страшный удар по его самолюбию.

Нет, нет и еще раз нет. Ни лев, ни тигр, ни пантера не нападают на человека, если он их не ранил. Не было случая, чтобы охотник был убит, не будучи зачинщиком.

Пулю в зверя послать — дело нехитрое, а вот найти такого, что убегает, скрывается, которого приходится отыскивать ночей пятнадцать подряд, а порой двадцать или тридцать, надо постараться. Публика обожает страшилки и всяческие преувеличения. Поэтому здравый взгляд на вещи только-только берет верх над предрассудками, привитыми Жераром.

Из правдивых охотников-писателей назовем генерала Маргарита, Жака Шассена, Гордона Кумминга, Уильяма Болдуина, Констана Шере, Ипполита Бетуля и Пертюизе. Последний не раз сходился со львом один на один и в своей полной юмора книге забавно описывает волнения и неудачи африканского охотника.

В замечательной статье, опубликованной в журнале «Chasse Illustrée» в 1875 году, Бетуль говорит: «Жаль, что об охоте на львов писал Жюль Жерар, теперь публика уверена, будто этот хищник нападает на человека. Если бы это было так, Жерар недолго путешествовал бы — не первый, так второй лев растерзал бы его. У животных слух и зрение лучше, чем у человека, и, следовательно, они всегда застигали бы его врасплох, а сами никогда не попадались».

«Тогда, — справедливо возразит читатель, — как объяснить подвиги Людоеда? Нет ли здесь противоречия?»

Есть, но только кажущееся. Встречаются исключительные случаи, но они крайне редки и только подтверждают правило.

Состарившись, тигр не в силах был добывать себе пропитание в джунглях, где раньше нападал на животных. Голод вынудил его приблизиться к человеческому жилью. Однажды у источника он увидел женщину и решился на нее напасть.

Поверьте, он сделал это после долгих колебаний, отчаяние вынудило. Голод утолить удалось. И, устав гоняться за сернами и антилопами или караулить буйвола, он стал частенько наведываться за добычей, которую так просто отыскать и которая так доступна.

Одним словом, тигр нападает на человека только в крайнем случае, и только на слабого, безоружного. Утверждать, что он предпочитает человеческое мясо, тоже нет оснований. Он питается человечиной, когда не может добыть ничего другого. А безоружный человек самое слабое животное.

Тигр подкрадывался к жертве столь же коварно, как делал это прежде в джунглях, охотясь на животных, и, схватив добычу, спешил убежать и съесть ее на свободе, в безопасности. Нападал преимущественно на детей и женщин, реже — на безоружных мужчин, бросаясь из засады.

Но когда появились шумной охотничьей ватагой английские офицеры, кровожадный Людоед поспешил укрыться и голодал, пока его искали.

После устроенного британцами переполоха, после всех этих петард наш тигр спрятался так далеко, что не показывался недели две. Жил впроголодь, как затравленный волк, питаясь крысами, ящерицами и лягушками.

Жители деревни надеялись, что навсегда избавились от него, как вдруг он напал на мать Ясы.

Услыхав хруст костей, Фрике приготовился к немедленному нападению.

Но осторожный хищник, почуяв врага, думал об одном — как бы скрыться. С этого начинает при встрече с человеком каждый зверь, кто бы он ни был — от слона и до последней маленькой зверюшки в джунглях или в лесу.

Потревоженный в своем логове, тигр двинулся в чащу, взяв с собой кусок, который грыз. Это отступление пришлось не по нраву парижанину, он приготовился к схватке с тигром один на один и хотел непременно победы. Между тем дальше идти было нельзя — путь преграждала непролазная чаща из лиан, ветвей, колючек. Тигр при необходимости проползал под ними, но вооруженный человек оказался бессилен.

Отважный Фрике решил раздразнить врага и заставить ринуться в бой. Он взял камень и бросил его в ту сторону, откуда доносились хруст костей и сердитое рычание. Рассчитывал, что зверь в тот же миг выскочит из чащи, разыскивая дерзкого оскорбителя, но против ожидания хруст и рычание смолкли, послышался шорох быстро раздвигаемых ветвей, наступила полная тишина.

Людоед отступил.

Разочарованный и сбитый с толку молодой человек вернулся к своим спутникам. Смертельно напуганные негр и индус в оцепенении стояли на том самом месте, где он их оставил.

— Хозяин! — воскликнул дрожащим голосом черный слуга. — Мой боится. Мой никогда тигра не видал. Мой рад, что гадкий зверь убежал от вас.

— Это правда, — сказал велеречивый индус, — вы обратили тигра в бегство, сударь. Этот страшный зверь испугался вас.

— Ну и что с того? Я-то остался с носом. Это не особенно приятно. Я не хочу, чтобы здешние желтолицые куклы смеялись надо мной, когда я вернусь… Что нужно мальчику? Что он хочет мне сказать?

Яса, видя, что его новый друг разочарован, невероятно быстро затараторил что-то.

— Что он говорит? Переведи, — обратился Фрике к переводчику.

— Он говорит, сударь, что нужно вернуться к источнику, тигр непременно придет туда.

— Кто же выманит его на открытое место?

— Мальчик берется это сделать. Вы останетесь с ним вдвоем, он будет приманкой.

— Смелый мальчуган! Готов на роль приманки! Что ж, будем ловить тигра вдвоем. Ручаюсь, что не дам ему тебя съесть.

Они пошли обратно по руслу, той же дорогой, что шли раньше, не заботясь о тигре, который, вероятно, после их ухода вернулся в свое вонючее логовище. Сделав привал под тамариндом, перекусили сухарями и консервами. Дождались заката.

Мальчик встал первым и дал понять, что пора в путь.

Фрике велел индусу и лаптоту возвращаться в деревню и не подходить к источнику, пока не услышат выстрел.

Оба были счастливы избавиться от опасности и уже собирались уйти, но Яса задержал индуса, у которого, согласно обычаю, было много браслетов на руках и ногах, украшения все время тихонько позвякивали. Он попросил себе несколько браслетов — для успеха охоты, сказал он.

Индус не понимал. Тот пояснил:

— Кого съел тигр, все носили браслеты. Они бренчали: динь-динь-динь. Я тоже буду бренчать ими. Людоед придет меня есть, а белый сделает: «Бум!» — и убьет его.

— Великолепный план! — весело воскликнул Фрике, когда Минграсами перевел ему слова мальчика. — Он очень прост и потому должен удаться. Отдай ему побрякушки и уходи. Дорога каждая минута, надо спешить.

Индус и негр поспешно скрылись. Парижанин и ребенок остались вдвоем дожидаться тигра.

У каждого бывает предчувствие удачи или неудачи. Молодой человек непоколебимо верил, что не успеет кончиться день, как тигр будет сражен.

Чутко прислушиваясь и вглядываясь в темноту, охотники пытались уловить малейший шум. Вдруг Фрике заметил, что высокая трава заволновалась шагах в двадцати от него.

«Тигр!» — подумал он.

Повинуясь какому-то инстинкту, юноша быстро отошел метров на пять или шесть, увлекая за собой мальчика, который перестал позвякивать браслетами.

Это отступление спасло обоих — едва они скрылись, из джунглей выпрыгнул огромный тигр, и как раз туда, где они только что стояли.

Изумленный тем, что добыча ускользнула, зверь присел на задние лапы, готовясь к новому прыжку.

Момент был самый благоприятный. Парижанин его не упустил. В один миг приклад винтовки лег на его плечо, грянул выстрел, прокатился словно гром.

Момент был самый благоприятный.

Тигр делал прыжок.

Сраженный в то самое мгновение, когда все его четыре лапы только что вытянулись, он перевернулся, точно кролик, и упал навзничь.

— В точку! — вскричал охотник, к которому разом вернулась способность шутить в любой ситуации.

Выстрел и впрямь был превосходный. Редко удается сразить тигра с первого выстрела. Ребенок, до сих пор державшийся смирно, разом утратил невозмутимость, столь несвойственную его возрасту.

Он пронзительно вскрикнул, точно зверек, и бросился к тигру, еще конвульсивно дрыгавшему лапами. Фрике едва успел удержать его за руку.

— Постой, малыш. Погоди, пока он перестанет дергаться. Они невероятно живучи, так и до беды недолго. Однако в тебе сидит бесенок.

Яса высвободил руку, проворно схватил камень, изо всех силенок бросил им в тигра.

Камень упал ему на грудь.

Хищник не пошевелился.

— Вот тебе, свинья! — крикнул звонким голосом ребенок.

Парижанин подошел к Людоеду, чтобы рассмотреть рану.

Разрывная пуля из винтовки «Экспресс» вошла в череп немного ниже уха и произвела страшные разрушения — эта часть головы была снесена, истерзана в клочья. В широкое отверстие виднелась окровавленная масса.

— Вот она, разрывная пуля, — проговорил Фрике. — Я и сам не ожидал такого.

…Выстрел переполошил жителей деревни. Выполняя приказ, индус и негр прибежали со всех ног, с ними несколько любопытных.

Счастливый охотник стоял, опираясь на винтовку, и хладнокровно разглядывал добычу.

Восторженные поздравления бирманцев он принял с прохладцей, почти презрительно.

— Хорошо, хорошо. Так всегда бывает, когда человеку везет. На что мне ваши поздравления? Вы лучше возьмите-ка тигра да перенесите в деревню. Только уговор: когтей, усов, ушей не трогать. Мне нужна цельная шкура. Ну-ка, «сударь», объясни им это на их жаргоне.

— Слушаю, сударь.

— А ты, храбрый мальчик, — продолжал парижанин, обращаясь к ребенку, — можешь идти ко мне, если тебе скучно с этими горланами. Знаешь, я тебя уже полюбил, ты здесь единственный мужчина.

ГЛАВА III

Взгляд назад. — Почему «Голубая антилопа» ушла в плавание. — От Сьерра-Леоне до мыса Доброй Надежды. — Прощание с Барбантонами. — «Куда теперь?» — Рай для охотника. — Дичь, пернатая и четвероногая. — В Бирму! — По реке Иравади. — Удачный почин.

Прежде чем продолжить рассказ, напомним события, описанные в предыдущей книге — «Приключения в стране львов».

Богатый землевладелец, а теперь и судовладелец Андре Бреванн, в прошлом — неутомимый и неустрашимый путешественник, пригласил несколько приятелей на открытие сезона охоты в Босе.

Семеро охотников — все парижане — приехали радостные, веселые, предвкушая наслаждение от удачной охоты на пернатых, которые в той местности в изобилии.

К несчастью, накануне ночью прошлись с сетью браконьеры, истребив всю дичь. Гости Бреванна остались с носом.

После роскошного завтрака, какой мог устроить, конечно, только сведущий в гастрономии миллионер, угостившись редкими винами, насмотревшись на охотничьи трофеи хозяина и наслушавшись рассказов его о странствиях, парижане загорелись желанием отправиться с ним на корабле в длительное путешествие по странам, где водятся крупные звери.

Планировали посетить Экваториальную и Южную Африку, Азию. Бреванн согласился возглавить экспедицию и предложил полностью взять на себя ее подготовку.

Расставаясь, дали друг другу слово встретиться ровно через два месяца в Гавре.

Андре поехал в Париж, где прямо с вокзала направился к своему другу Виктору Гюйону по прозвищу Фрике, с которым когда-то совершил кругосветное путешествие. Узнав, что Андре хочет взять его в новое странствование, молодой человек вне себя от радости бросил все свои дела и поехал в Брест нанимать экипаж для будущей яхты.

На прощанье навестил их общего друга Барбантона, служившего когда-то в колониальной жандармерии, а позже ставшего спутником наших двух путешественников.

Бравый жандарм оказался несчастлив в семейной жизни. Супруга превратила домашний очаг в адское пекло, и бедняга с грустью вспоминал то время, когда жил среди людоедов.

Узнав, что друзья вновь отправляются в путь, Барбантон немедленно принял решение — упаковал чемодан, оставил все имущество жене и поспешил с Фрике в Брест.

Тем временем Андре купил в Англии роскошную яхту, привел ее в Гавр, куда уже прибыли Фрике, жандарм и члены экипажа. Все приготовления закончены в срок. Приближался час отплытия. Накануне Бреванн получает семь писем с отказом семерых приятелей от поездки. Хлопоты, траты — все насмарку?

О нет! Комнатные путешественники струсили, изменили. Тем хуже для них. Андре пустится в плавание с парижанином и жандармом. Яхта называется «Голубая антилопа». Они держат курс на Экваториальную Африку, высаживаются в Сьерра-Леоне, в девственном лесу охотятся на львов, спасают от гориллы белую женщину, которую обезьяна схватила на глазах у сопровождающих и утащила в лес.

Велико было изумление жандарма, когда похищенная оказалась его женой! Оправившись от потрясения, она объяснила, зачем приехала в Африку.

Через несколько дней после отъезда супруга госпожа Барбантон обнаружила, что ее лотерейный билет выиграл триста тысяч франков. Придя за выигрышем, получить его не смогла — требовалась доверенность от мужа. Будучи дамой решительной, принялась разыскивать беглеца, навела справки в агентстве и с первым пароходом направилась в Сьерра-Леоне. Завершив рассказ, показала спрятанный в медальоне билет и попросила мужа оформить в консульстве доверенность на ее имя.

— Посмотрим, — насмешливо ответил Барбантон.

Вернувшись во Фритаун, путешественники узнали, что в городе свирепствует желтая лихорадка. Андре предложил даме поселиться на яхте.

С этим бывший жандарм смириться не мог. Не для того проплыл тысячу двести миль, чтобы очутиться бок о бок со своей напастью.

В ту же ночь он сбежал с двумя неграми и скрылся в неизвестном направлении. Этот побег стал началом череды неприятностей. Андре упал и сломал ногу, у мадам Барбантон пропал медальон с лотерейным билетом.

Фрике отправился на поиски Барбантона. Он снарядил паровую шлюпку, взял с собой двух матросов и трех негров, один из которых — сенегалец, и поплыл вверх по реке Сьерра-Леоне, полагая, что беглецы могли двинуться только в этом направлении ввиду свирепствовавшей в городе эпидемии.

Ловко выспросив сенегальца, молодой человек узнал, что один из спутников жандарма, негр-мандинг Сунгойя, был на родине вождем племени, но лишился трона и был продан в рабство. Поступив на службу к Андре в Сен-Луи, задумал бежать с яхты, едва она окажется у берегов его родины.

Сунгойя, как и все африканские негры, был невероятно суеверен и слепо верил в могущество гри-гри, амулетов. Когда белую женщину спасли от гориллы, он решил, что причиной тому — амулет необыкновенной силы. Увидев билет, который был спрятан в медальоне, мандинг окончательно убедился в существовании этого гри-гри.

«Если завладею им, стану непобедимым и верну себе престол», — сообразил он.

Мандинг воспользовался крепким сном утомленной госпожи Барбантон и украл медальон.

Расспросив лодочников на рейде, Фрике узнал, что жандарм поплыл вверх по реке с двумя неграми, и пустился по их следам. Путешественников ожидали сражения с крокодилами и гиппопотамами, блокада реки врагами Сунгойи. В конце концов Фрике отослал свой корабль во Фритаун и продолжил путь по суше.

После многих приключений парижанин добрался до поселка Сунгойи и застал жандарма в полной форме, обучающего европейскому военному делу черных солдат своего нового друга.

В результате жестокой битвы Сунгойя одержал победу над соперником, но запятнал ее зверским убийством пленных. Возмущенные европейцы решили ни минуты не задерживаться в его селении.

Черный монарх согласился отпустить их лишь после того, как они убьют для него слона — подданным нечего есть, за время войны вся провизия вышла, а одной славой сыт не будешь. Туземцы с Сунгойей во главе пошли на поиски слона, процессию замыкали Фрике и Барбантон. Вдруг новоиспеченного короля схватила гигантская змея и унесла в болото. Ее нашли — практически в полном оцепенении она переваривала несчастного новоиспеченного правителя.

Парижанин убил змею, выпотрошил, вытащил из нее останки Сунгойи, снял с его шеи медальон, украденный у госпожи Барбантон.

Через три дня они благополучно достигли Фритауна и с ужасом увидели на «Голубой антилопе» желтый флаг. Национальный флаг приспущен. Значит, на борту покойник.

Умер матрос. Друзья попали на яхту в момент прощания. Узнали от Андре, что госпожа Барбантон во время эпидемии на яхте проявила редкое мужество и самоотверженно ухаживала за больными. Правда, заразилась сама и едва не умерла, но теперь выздоравливает. Эти события произвели необычайную перемену в ее характере. Она стала совсем другой. Делая добро, поневоле становишься добрым.

Вместо прежней полуведьмы жандарм обрел милую, кроткую жену. «Голубая антилопа» идет в Капштадт. Там стоит в карантине, после чего Барбантоны покидают яхту и отплывают в Европу. Какой им смысл путешествовать — они счастливы и богаты.

Барбантоны счастливы и богаты.

Оставшись вдвоем, Фрике и Андре решают продолжить путешествие.

— Куда теперь? — задаются они вопросом.

Бреванн предложил отправиться в Бирму. Это рай для охотника: там есть тигры, носороги, слоны, леопарды, буйволы, черные пантеры, рыси, речные бобры, бабируссы, антилопы. И пернатые: фазаны, видов без малого двадцать, павлины…

— Павлины?.. Дикие?.. Неужели? — воскликнул Фрике.

— В огромных количествах… А еще индюки, тетерева, рябчики, куропатки, голуби всех сортов, аисты, калао, попугаи, колибри.

И вся эта благодать — в Бирме?.. В таком случае — да здравствует Бирма! Вперед.

«Голубая антилопа» взяла курс на Рангун, столицу английской Бирмы, 16°45′ северной широты и 94°4′ восточной долготы. Короткая остановка у острова Реюньон, еще одна на Цейлоне, и вот после тридцати пяти дней безмятежного плавания яхта бросила якорь перед Рангуном, построенным у реки Иравади, в том месте, где она впадает в Мартабанский залив.

Англичане полностью отрезали независимую Бирму от моря, захватив всю область между юго-восточной границей Бенгалии и перешейком, соединяющим Малайский полуостров с Сиамским королевством. В Бирманскую империю остался единственный путь — по реке Иравади.

Она в полтора раза превосходит Рейн, но, как все реки Индокитая, очень переменчива, и судоходство здесь дело непростое. Тысячу двести километров от Рангуна до Бама можно проплыть только на судах с небольшим водоизмещением. Грузовыми перевозками занимается лишь одна британская компания.

Андре приехал в Индокитай вовсе не затем, чтобы сидеть в английских владениях. Поэтому в Рангуне пробыли ровно столько, сколько потребовалось для приготовлений к длительной экспедиции во внутренние области.

Яхту решили оставить на рейде, а по реке плыть на паровой шлюпке, снабдив ее всем необходимым, то есть оружием, боеприпасами провизией, одеждой, инструментами.

Поручив корабль капитану, Бреванн взял на шлюпку двух кочегаров, Сенегальца-лаптота и двух негров, принявших участие в экспедиции по реке Рокель в Сьерра-Леоне. Лодку прицепили к буксиру вместе с несколькими гружеными шаландами. Потеря во времени компенсировалась безопасностью. Когда все было готово, Андре и Фрике заняли места в шлюпке.

У Иравади огромная дельта, река Рангун, по сути, один из ее рукавов. Ниже города в нее впадает речка Пегу со множеством других речек и ручейков, отчего рукав расширяется, и к городу могут подходить суда водоизмещением в полторы тысячи тонн, но выше он сужается и без лоцмана там не обойтись.

Через день пути добрались до местечка Ниунгун, где Рангун соединяется с главной артерией. Отсюда буксир пять дней тащился до Мидая, английского таможенного поста в четырех километрах от англо-бирманской границы.

Эта обычная деревня ничего собой не представляла бы, не будь так удачно расположена — здесь взимают пошлины с европейских и туземных товаров, идущих вверх и вниз по реке.

Французская администрация измучила бы Андре всевозможными таможенными придирками по поводу груза шлюпки. Начался бы осмотр, перечисление, оценка всего на ней находящегося до самого ничтожного пустяка, потом содрали бы солидную сумму, заставив в результате потерять массу времени, что всегда очень скучно и иногда — хуже убытка. Одним словом, взяли бы путешественника измором.

Иное дело англичане. Досмотр производил начальник таможни в сопровождении младших чиновников.

Бреванн отрекомендовался, объяснив, что он охотник, а не торговец, прибыл на яхте из Франции, побывал в Сьерра-Леоне, где охотился на львов.

Англичанин, сам превосходный спортсмен, вежливо поклонился французскому собрату и произнес:

— All right!

Шлюпка прошла под орудиями форта, где сосредоточено командование судоходством на всем нижнем течении реки.

Французский флаг, редкий гость в этих местах, обменялся приветствием с британским, и спустя час шлюпка миновала английскую границу.

Андре по рекомендации капитана буксира нанял лоцмана и решил продолжить путешествие на свой страх и риск.

До него стали доходить рассказы о разной дичи в реке и на берегу. Охотники после долгого вынужденного бездействия не прочь были размяться и сделать несколько метких выстрелов.

Они подстрелили двух гигантских аистов-марабу с великолепными белыми перьями, к которым так неравнодушны модницы-щеголихи.

На следующий день Бреванн решил идти в глубь страны, поднявшись вверх по течению реки Джен, левого притока Иравади, впадающего в нее около Менгуна.

Вот тут-то, устав от переговоров с лоцманом, знавшим по-английски лишь несколько слов, он отправил Фрике на берег с поручением нанять переводчика и добыть свежих припасов.

Мы уже знаем, что парижанин успешно исполнил оба поручения и, кроме того, сразил наповал Людоеда.

ГЛАВА IV

Триумфальное возвращение. — Знакомство с новыми участниками экспедиции. — «Я буду есть тетерева». — Старый бирманец-охотник и его таинственный помощник. — Дах — национальное оружие. — Через джунгли. — Сигнал тетерева. — Первый выстрел. — Первая жертва. — Тетерки. — Что у старика в корзинке. — Уж вместо легавой собаки. — Фрике стреляет и промахивается. — Тетерка и змея. — Пир рептилии. — Истребитель тигров обращен в бегство тетеркой.

Андре, оставшийся на шлюпке с двумя матросами-европейцами и негром, очень встревожился, когда получил от Фрике известную читателям записку, в которой парижанин извещал о своем походе на Людоеда.

— Вечно он что-нибудь придумает! — ворчал Бреванн. — Пуститься в такую экспедицию, не посоветовавшись со мной! Хоть бы знать, в какую сторону он направился! Ему кажется шуткой пойти на огромного старого тигра… А я изволь тут волноваться.

До вечера не было никаких известий.

Наступила ночь. Андре не находил себе места. Вдруг увидел справа на берегу движущиеся огни и услышал радостные крики. Он улыбнулся и сказал весело:

— Тигр убит. Бирманцы чествуют моего шального мальчишку.

Он не ошибся. Вскоре показались люди с факелами, оравшие во все горло, за ними четыре бирманца с чем-то вроде носилок, на которых лежали останки тигра, и, наконец, Фрике с винтовкой на плече, высоко поднятым носом, с видом самым торжествующим, рядом — индус, негр и мальчик Яса.

Шествие замыкали крестьяне, тащившие всякую живность и свежие овощи и на все лады прославлявшие подвиг истребителя тигров.

Бреванн радостно встретил парижанина и его свиту.

Взволнованно пожав руку друга, Фрике подозвал Минграсами и Ясу:

— Вот переводчик, месье Андре, он родом из Пондишери, следовательно, наш индийский соотечественник. А вы, сударь Минграсами, знайте, что этот джентльмен — господин Андре Бреванн, наш общий командир.

Фрике подозвал Минграсами.

Индус поднял над чалмой куполом обе руки, степенно поклонился и проговорил:

— Я буду служить вам, сударь, верой и правдой. Я настоящий француз и ненавижу англичан. Поверьте.

— Ты говоришь по-бирмански?

— Как по-французски, так же бегло.

— Хорошо. Завтра мы обсудим с тобой жалованье.

— Я вполне полагаюсь на вас и, кроме того, считаю большой честью быть на службе у французов из Европы.

— А этот мальчуган, — продолжал Фрике, — будет нашим новобранцем, я его усыновил.

— Как? Опять приемыш? — сказал, улыбаясь, Андре.

— С этим их всего трое. К тому же негритенок Мажесте уже совсем взрослый, а китайчонок Виктор скоро станет мандарином. Знаете, месье Андре, до встречи с вами я был так глубоко несчастлив, что не могу равнодушно видеть брошенных детей или сирот.

— У него нет ни отца ни матери?

— Его мать — последняя жертва тигра-людоеда.

— Ты правильно поступил, Фрике, и я очень рад этому прибавлению семейства.

— Если б вы знали, как он понятлив… Я скоро выучу его болтать по-французски. И какой храбрец! Согласился служить приманкой для тигра и даже бровью не повел.

— Кстати, я тебя и не поздравил. Это великолепный почин на азиатском берегу. Я в восторге.

— Я старался следовать вашим урокам, чтобы стать охотником. И теперь люблю охоту. А поскольку мы приехали сюда именно охотиться, я не хочу почивать на лаврах, у меня на примете новая добыча.

— Вы меня избалуете, господин обер-егермейстер.

— В двух словах: от переводчика Сами я узнал, что здесь в окрестностях изобилие чудных тетеревов. В деревне только поросята, и я с наслаждением съел бы тетерку. А вы?

— Я очень люблю эту великолепную дичь, но известно ли тебе, что тетерева и тетерки крайне пугливы?

— Известно, и все-таки думаю, что охота будет удачной.

— Почему ты так уверен?

— Сами, от которого я это узнал, взялся подготовить все необходимое. «Будьте спокойны, — сказал он мне, уснащая свою речь бесконечными „сударями“, — я приглашу старика, который отведет вас на место, где вы убьете столько дичи, сколько душе вашей будет угодно. У него есть животное, которое умеет находить след тетеревов и в особенности тетерок».

— Тетерев или тетерка — мне все равно. Я сторонник полного равноправия полов по отношению к вертелу. А как проберемся сквозь чащу?

— Не беспокойтесь, проложим дорогу дахами. Я прислушался к совету Сами и привел человека, которого он рекомендовал. Вот тот старик, что жует бетель с важным видом бронзового идола, у него на плече корзинка из прутьев. Вы согласны прибегнуть к его помощи?

— Конечно! Теперь я тоже почему-то уверен в успехе, хотя и не знаю, что за средство использует старик.

— Эй! Сами!

— Что вам угодно, сударь?

— Пригласи старика поужинать. Я поручаю его тебе.

— Не беспокойтесь о нем, сударь! Он ляжет на подстилку из листьев на берегу реки. А я разведу огонь, который будет гореть всю ночь, и приготовлю на нем ужин.

— Хорошо. Что нужно этим людям?

— Они хотят вернуться в деревню.

— Справедливо. Раздай им деньги, — сказал Андре.

Пять минут спустя бирманцы удалились с громкими радостными криками, прославляя щедрость и храбрость европейцев.

На другой день с зарей друзья приготовились идти на охоту. Выпили по чашке горячего кофе с сухарями и рюмку можжевеловой водки — настоящий матросский походный завтрак и, кроме того, отличное средство защиты от лесной лихорадки.

Старик-бирманец получил хорошую закуску и выпивку и пришел в полный восторг. Он бодро изложил свои наставления толмачу, тот перевел их Андре и Фрике.

Предстояло, разбившись на две группы, идти параллельно шагах в семи-восьми друг от друга. Впереди первой пойдет старик, другой — Сами, они будут прорубать путь. Следом — Андре и Фрике, с ружьями шестнадцатого калибра и гринеровской двустволкой. Позади — двое негров с крупнокалиберными винтовками на случай опасности.

Индусу и старику-бирманцу не полагалось иного оружия, кроме туземной сабли — даха.

По форме это скорее тесак — широкая, тяжелая и без заостренного конца, срезанная под прямым углом, очень некрасивая.

Она служит в домашнем обиходе подобно тесаку южноамериканцев и мачете мексиканцев, но только не так удобна, хотя все-таки ею рубят дрова, крошат табак, разделывают мясо, срезают прутья, бамбук, сдирают кору с пальм, сбивают лианы и ветки, мешающие идти. Рукоятка у нее длинная, деревянная, так что можно действовать обеими руками. Ножны сделаны из двух деревянных планок, в которых выдолблены углубления и которые скрепляют проволокой или металлическими обручами.

Таков дах у простонародья, одновременно орудие труда и оружие.

У представителей среднего и высшего классов дах имеет такую же форму, но рукоятка и ножны украшены, вместо дерева используют слоновую или носорожью кость, проволока, гвоздики и обручи серебряные или золотые, на обручах — драгоценные камни. Ножны обтягивают выделанной кожей.

Это национальное оружие служит и знаком отличия. Когда бирманский император хочет наградить сановника за его заслуги, жалует отличившемуся дах с ножнами, обвитыми серебряным или золотым листом. Такой дах носит впереди сановника кто-нибудь из его подчиненных. Кавалеристы пристегивают дах к седлу или надевают на ремне через плечо за спину. Пехотинцы засовывают его за пояс или носят просто в руках или на плече, не вынимая из ножен. Короче говоря, без этого предмета ни один бирманец, будь он богат или беден, не сделает ни шагу.

Фрике и Андре ожидали, что проводники будут шуметь, прорубая дорогу, но, к удивлению обоих, индус и бирманец ловко и бесшумно срезали мешавшие ветви в поросших колючим кустарником джунглях.

Вдруг среди тишины раздался громкий призывный крик тетерева.

Охотники прошли еще шагов пятьдесят. Крик повторился, и так близко, что Бреванн ожидал вот-вот увидеть птицу прямо перед собой. Но нечаянно наступил на ветку, она громко хрустнула. Из чащи послышался сначала хрип, потом тревожный крик, потом шуршанье крыльев.

Андре увидел, как над деревьями поднялась почти вертикально, точно фазан, огромная птица. Выждал, пока та двинется параллельно земле, и выстрелил.

Подстреленная на лету, она перевернулась в воздухе и рухнула вниз.

Флегматичный старик-бирманец вытаращил узенькие глаза и с почтением уставился на человека, сделавшего такой удивительный выстрел.

Негр проворно сунул винтовку в руки хозяину и, как змея, уполз в чащу. Вскоре вернулся ликующий — тащил великолепного черно-серого тетерева с голубыми, зелеными и лиловыми переливами, весом килограммов пять.

— Месье Андре, поздравляю! — послышался из-за кустов веселый голос. — Ловко!

— Сам-то ты что же не стрелял, когда от моего выстрела всполошились и взлетели все местные тетерева?

— Я растерялся и не знал, в которого целиться. Фррр!.. Потом хлопанье крыльев — и ничего. Нет, мне еще долго надо практиковаться, чтобы научиться стрелять птиц на лету.

— Знаешь что? Присоединяйся ко мне. Будем ходить вместе. Мы оба пойдем за стариком, который в эту минуту делает мне какие-то знаки, но только я их не понимаю. Сами, спроси, что случилось.

— Он говорит, сударь, что тетеревов больше нет. Ваш выстрел всех вспугнул.

— Вижу, знаю.

— Остались одни тетерки.

— Где?

— Не знаю, сударь, но зверь нам сейчас укажет. Вот, извольте взглянуть.

Старик поставил корзину на землю и снял крышку. Французы невольно вздрогнули, увидав на дне корзины огромную змею.

— Чего вы испугались? — тотчас воскликнул Андре. — Точно дети!.. Ведь это уж, безобиднейшая из змей.

— Пусть безобиднейшая, но мне все равно не нравится, — пробормотал Фрике. — Во всяком случае, очень странная легавая.

Старик вынул из корзинки змею длиной метра два, с колпачком на голове, ни дать ни взять — сокол. Снял колпачок, привязал на шею колокольчик, открыл пасть, плюнул в нее слюной, окрашенной бетелем, и отпустил на свободу, сказав какие-то странные слова.

Змея мгновенно исчезла в кустах, ее бы и след простыл, если б не громкое позвякивание колокольчика.

Вскоре за деревьями послышался испуганный птичий крик и хлопанье крыльев.

— Тетерка! — прошептал Минграсами. — Она на гнезде и защищает яйца.

— Ползи-ка туда, Фрике, — сказал Андре.

Парижанин нагнулся, но бирманец удержал его. Он издал резкий свист и знаком показал юноше, чтобы тот хорошенько посмотрел между деревьями.

— О, вижу, вижу!.. Бедненькая! Она на гнезде.

— Убей ее.

— Не могу!.. Ведь наседка.

— Без нежностей. Охота так охота. Ведь нам надо людей кормить.

Тетерка, вероятно припертая невидимым врагом, тяжело взлетела. Фрике сделал два выстрела и оба раза промахнулся.

— Черт возьми! — воскликнул он.

Раздался третий выстрел. Несчастная птица, описав большой круг над гнездом, распласталась на земле.

Старик свистнул еще резче и повелительнее. Уж как бы нехотя приполз обратно к хозяину.

Старик водворил его в корзину и поглядел на Андре восторженно, а на Фрике лишь покосился.

Охотники шли дальше лесом, который, к счастью, стал заметно редеть.

Пройдя шагов сто, старик остановился и опять выпустил змею.

— Еще гнездо! — сказал переводчик.

Фрике, начинавший приобретать опыт, хотя и был посрамлен, бросился за ужом, прислушиваясь к звуку колокольчика.

Вновь испуганный крик и хлопанье крыльев. Подкравшись, он забыл о своих кровожадных намерениях перед удивительным зрелищем.

Тетерка, ощетинившись, откинулась назад и, выставив вперед когти, отчаянно вертелась, защищая гнездо. Старалась помешать ужу схватить яйца.

Ужа нисколько не смущали ни крики, ни удары когтями и клювом. Он быстро двигался вокруг несчастной, не спуская с нее глаз. Утомленная тетерка ослабевала, взгляд змеиных глаз, холодных и тусклых, гипнотизировал ее. Змея кружилась все ближе, все быстрее. Измученная, истомленная птица вдруг упала навзничь, словно в каталептическом припадке.

Уж проворно вполз в гнездо — то была простая ямка в земле — схватил одно яйцо, разбил зубами, съел с видимым наслаждением желток, потом принялся за другое, третье, не обращая внимания на тихо подошедшего Фрике.

— Приятного аппетита, красавец мой, — сказал парижанин, — а я тем временем овладею нашей курочкой, не истратив ни одной дробинки.

Но он ошибся в расчетах.

Тетерка, избавившись от гипнотизировавшего ее змеиного взгляда, пришла в себя. Увидав, что кто-то осмелился подойти и протягивает к ней руку, чтобы схватить за шею, пришла в ярость и с бешенством наседки, защищающей птенцов, набросилась на врага, жестоко исцарапав ему руки и едва не выклевав глаз.

Тетерка набросилась на врага.

Не имея ни малейшей возможности пустить в дело ружье, так как наседка была слишком близко, не зная, чем и как защититься от ее когтей и клюва, Фрике развернулся и побежал к своим спутникам, прыская со смеху.

Насытившийся уж полз за ним следом на свист хозяина.

— Что случилось? — спросил Андре, не понимавший причины этого странного бегства.

— Ничего не случилось. Бешеная тетерка, вот и все. Вы видели, как большие собаки убегают от наседки с цыплятами?

— Видел.

— Вообразите себе десятифунтовую курицу, прыгающую на лицо, царапающуюся, клюющуюся — словом, разъяренный зверь, да и только. Я чуть глаза не лишился. Ей-богу, тигр не так страшен.

— Что же ты теперь будешь делать?

— Да ничего. Я бы мог вернуться и пристрелить ее, но за необычайное мужество она заслуживает пощады. Пусть живет. Во всяком случае, я очень рад, что познакомился с этим стариком-фокусником, и надолго запомню «легавого ужа». А когда мы будем рассказывать об этом в Европе, нам никто не поверит.

ГЛАВА V

Дурное настроение лоцмана. — Жертвоприношение Гаутаме. — Лодка туземцев. — Рея тридцать девять метров. — Красных рыб золотят, а белых серебрят. — Будда останется доволен. — Иравади. — Непостоянство этой реки. — Периодические разливы. — Семьдесят тысяч лодок, составляющих торговый флот. — Бирманские столицы. — Причуды монархов. — Ава, Амарапура и Мандалай. — Туда, где растут тековые деревья.

Довольствовавшись этой небольшой экскурсией по берегам реки Джен, друзья решили спуститься вниз по течению до места ее слияния с Иравади, по которой и продолжить путь.

Шлюпка была прекрасная, машина великолепная, кочегар превосходный, лоцман опытный, казалось бы, чего еще желать, знай себе путешествуй и радуйся. Между тем лоцман с каждым часом становился мрачнее. Не заметить этого было нельзя. Пришлось прибегнуть к помощи переводчика.

Минграсами, или просто Сами, как его стали звать для краткости, осведомился у лоцмана, почему тот в таком дурном настроении.

Последовал короткий, но эмоциональный разговор.

— Ну, что он сказал? — спросил Андре.

— Лоцман отказывается от службы, сударь.

— Вот как? Чем же ему у нас плохо?

— Не плохо, напротив, очень хорошо, но только с вами должна непременно случиться беда, и он боится, что местные власти сочтут его виновником вашей гибели.

— Что за вздор! — воскликнул Бреванн, теряя терпение. — Более уважительной причины у него нет?

— Он полагает, — Сами понизил голос до шепота, — он полагает… Сударь, я боюсь, вы будете смеяться.

— Да говори скорее, что за пытка, не тяни!

— Лоцман, сударь, сетует, что вы не совершили молитвенного обращения к Гаутаме.

— Что?

— Да, сударь. Обычай требует, чтобы каждый, кто собирается плыть вверх по реке, приносил жертву Будде, которому поклоняются бирманцы.

— Не может быть! Где я только не бывал, чего только не повидал, но, признаюсь, впервые от меня ждут соблюдения обрядов чужой религии.

— Сударь, он вовсе не говорит, чтобы вы сами приносили жертву. Он только просит разрешения самому это сделать. Иначе он уйдет от вас.

— Да сколько душе угодно! Пусть приносит. Я человек веротерпимый, каждому предоставляю полную свободу в этом вопросе. Готов даже оказать ему посильное содействие.

— У него нет рыб.

— Каких рыб?

— Для жертвоприношения Гаутаме.

— Вот что, парень, ты говоришь какими-то загадками, а теперь чересчур жарко, я не желаю ломать над ними голову. Добудьте рыб, я заплачу за них, пусть лоцман приносит свою жертву, а меня оставьте, пожалуйста, в покое.

Нахмуренное лицо лоцмана просияло, когда индус передал ему слова Андре. Не теряя ни минуты, он направил шлюпку к шедшей навстречу большой лодке и быстро поравнялся с ней.

— Что он хочет делать? — спросил Бреванн, с любопытством разглядывая истинный шедевр местного кораблестроения.

Лодка была построена с полным пониманием условий речного плавания. Киль из выдолбленного ствола дерева, подобно пирогам первобытных народов, и уже по нему выведен кузов. Высокая, как у гондол, корма. Руль в виде широкого весла, которым кормчий правит, стоя на украшенном резьбой возвышении. Замечательные в своем роде мачты и паруса. Внизу мачты — два столба, у реи они соединялись, образуя треугольник, выше реи шел один столб. Рея из одного или нескольких бамбуковых стволов была чрезвычайно длинной и изгибалась дугой. Вдоль реи была протянута веревка, по которой на кольцах натягивался парус, похожий на занавес. Паруса делают из того же очень тонкого и легкого бумажного полотна, что одежду туземцев. Легкость необходима, поскольку парус по сравнению с лодкой очень большой.

Английский инженер Генри Юль измерил рею одной такой лодки водоизмещением сто тонн, оказалось — тридцать девять метров в длину. Поверхность натянутого на ней паруса была не менее трехсот семидесяти квадратных метров. Очевидно, что лодки туземцев против ветра идти не могут.

Шлюпка сошлась борт к борту с одной из таких гнау, в носовой части на небольшом возвышении сидели самые почитаемые пассажиры. На корме развевался белый флаг, на котором довольно грубо был нарисован красной краской герб Бирманской империи — павлин с распушенным хвостом. Курьезная подробность: флагшток венчал… европейский графин! У бирманцев в ходу подобные украшения, порой они ими злоупотребляют. Например, на верхушке пагоды сверкает скромная бутылка из-под сельтерской воды.

Лоцман перепрыгнул в лодку. Кочегар замедлил ход шлюпки.

После кратких переговоров с собратом оба подошли к люку, скрылись в нем, но вскоре вновь показались. Простились, горячо пожав друг другу руки.

Фрике и Андре с интересом наблюдали за этой сценой, иллюстрировавшей местные нравы.

Лоцман вернулся на шлюпку и сел к рулю, держа в руке бамбуковое ведерко, до половины наполненное водой.

Парижанин подошел и заглянул в него. Там плескались штук десять красных и белых хорошеньких рыбок.

— Должно быть, это и есть будущее жаркое для Будды. Наш лоцман купил или взял взаймы этих рыбок. Вернувшись домой, буду сторониться аквариумов.

— Должно быть, это и есть будущее жаркое для Будды.

Не обращая внимания на присутствующих, которые, впрочем, ничем не выдавали своего отношения к происходящему, лоцман вытащил рыб из ведерка, обтер их кисеей и разложил на сухой салфетке. Потом вынул из-за пояса небольшой деревянный лакированный ящик, достал оттуда несколько тонких листиков золота и серебра.

Взяв красную рыбку, завернул ее в золотой листок, который тотчас присох к чешуе, выделяющей клейкое вещество, и бросил в реку, произнося таинственные слова. Затем взял белую рыбку, завернул ее в серебряный листок и, сопровождая тем же заклинанием, тоже бросил в воду.

Десять рыб — пять белых и пять красных — по очереди оказались в реке.

Завершив жертвоприношение, лоцман вернулся к рулю с видом человека, которому нечего больше бояться.

— Это все? — спросил Фрике у переводчика.

— Все, — серьезно и важно ответил индус. — Злые духи укрощены. Гаутама подарит нам добрый путь.

— Спасибо на добром слове. Каждый труд должен быть вознагражден, вот ему пять франков на чаек.

Шлюпка пошла в привычном темпе. Мимо проносились берега Иравади. Улетали прочь, хлопая крыльями, водяные птицы, напуганные отрывистым кашлем паровика.

— Странный обычай, — сказал парижанин, лежа на корме рядом с другом, курившим сигару. — Вы знали о нем раньше, месье Андре?

— Приходилось кое-что читать и слышать. Во всяком случае, в нем нет ничего удивительного, если принять во внимание непостоянный характер той реки, по которой мы плывем. Вполне естественно, что люди хотят умилостивить злых духов, которым приписывают беспорядочные разливы Иравади.

— Сейчас она вполне мирная.

— Да, но доверять ей нельзя. Иравади — самая ненадежная река в мире. К тому же теперь март, самое сухое время года в этой стране. А вот в августе после проливных дождей она разливается так, что становится многоводнее Конго, чуть ли не с Ганг.

— Эти разливы, должно быть, наносят немалый урон, — заметил Фрике, — неудивительно, что местные жители всячески стараются огородить себя от этой напасти. И мне ничуть не жаль пятифранковой монеты, которую я дал лоцману за десяток рыбок, кажется, я дешево отделался.

— Урон не столь велик, как может показаться. Разлив бывает регулярно, вода достигает определенной высоты, все затопляемые места известны. Когда вода спадет, жизнь немедленно налаживается, навигация становится даже оживленнее.

— Мне кажется, что навигация и сейчас очень оживленная. Лодки снуют беспрестанно. А я-то ожидал увидеть страну дикую и почти безо всякой торговли.

— О, как ты ошибался. Представь, тридцать пять пароходов ходят ежегодно вверх и вниз по реке, семьдесят тысяч лодок, из которых иные в полтораста тонн, ходят и по реке, и по ее притокам. Внешняя торговля одной английской Бирмы дала за тысяча восемьсот семьдесят восьмой — тысяча восемьсот семьдесят девятый годы пятьсот пятьдесят миллионов франков, по официальным данным.

— И в то же время здесь есть слоны, тигры, носороги… Удивительная страна!

— Это-то в ней и прельщает. Порой утонченность соседствует с дикостью. Между тем туристы посещают ее гораздо реже, чем Индию, это и заставило меня выбрать Бирму для нашей охотничьей экспедиции. Мы поднимаемся вверх по одному из притоков, чтобы побывать в тековом лесу, потом вернемся назад и отправимся в путешествие по главной водной артерии, увидим развалины столиц, покинутых местными монархами.

— Вот тебе раз!.. Значит, здесь столицы меняют, как… сюртуки.

— Положим, реже, — улыбнулся Андре. — Три столицы сменились за семьдесят пять лет.

— Двадцать пять лет не слишком большой срок для столицы.

— Конечно, к тому же я ошибся, не три раза, а пять.

— Не может быть.

— Суди сам. Более четырех веков столицей Бирмы была Ава. По капризу короля, одного из сыновей знаменитого Аломпры, ее оставили и перебрались в Сагаин, нечто вроде бирманского Версаля. Через три года, по велению нового короля, столицу перенесли в Амарапуру, или «город бессмертия», на берегу Иравади, в семнадцати километрах от Авы. В тысяча восемьсот девятнадцатом году двор покинул и эту резиденцию и до тысяча восемьсот тридцать седьмого года пребывал опять в Аве.

— Три столицы!

— В тысяча восемьсот тридцать седьмом году двор без всякой причины расстался с Авой и до тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года обретался вновь в Амарапуре.

— Четвертая перемена!.. Воображаю, как доставалось мебели и какие были убытки. Ведь недаром говорят: два переезда — один пожар.

— В тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, по очередному капризу монарха, Амарапура была оставлена окончательно, и сейчас это груда развалин. В семи километрах к северу возникла новая столица — Мандалай. Ее строительство завершилось лет пятнадцать назад.

— Меня удивляют и страсть монархов к переменам, и слепое повиновение подданных их прихотям.

— Ты забываешь, что здесь монарх владеет абсолютно всем: лесами, полями, реками, даже слонами, не говоря уж о людях. Человек здесь — вещь в руках короля. Стены Мандалая, новой столицы, воздвигнуты на человеческих трупах.

— Боже!

— В этом нет ничего нового. В древней Палестине, например, во главу угла при постройке здания закладывали «живой камень» — отгонять злых духов.

— Ну, хорошо… А как же иностранцы, жившие в Амарапуре? Они, надеюсь, имели право остаться там и не переезжать?

— Так и случилось в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году. Когда король приказал всем жителям переселяться, покидать свои дома, китайцы, которых было очень много и которые только что построили пагоду в своем квартале, отказались исполнить приказ. Их не тронули. В конце концов они все-таки перебрались в новую столицу, простая выгода заставила их это сделать — они остались без покупателей, с товаром на руках. Им еще пришлось унижаться и просить, чтобы их приняли в Мандалай.

— Город-то, по крайней мере, заслуживает внимания?

— Сам увидишь. Надеюсь, мы в нем побываем. Но сначала побродим по западу страны, боюсь, на северо-востоке не будет тековых деревьев.

— Разве в северной Бирме их нет?

— Некоторые авторы утверждают, что тек не растет дальше шестнадцатого градуса северной широты, но это неверно, он встречается много севернее. Мы увидим его непременно и сделаем в тековых лесах много удачных выстрелов, потому что они изобилуют всевозможной дичью. В них водятся и самые свирепые и грозные звери на планете.

— Буду рад продолжить серию метких выстрелов, которую начал Людоедом. Если в тековых лесах есть звери, есть опасность, есть из-за чего поволноваться охотнику — в таком случае едем туда, где растут теки!

ГЛАВА VI

Вверх по притоку Иравади. — Обработанные земли. — Фрике становится отличным стрелком. — Утро на реке. — Восход. — Неожиданная встреча. — Слон? — Нет, всего лишь носорог. — Черные пантеры — супружеская пара. — Двое на одного. — Страдания носорога. — Уникальный двойной выстрел. — Спасенная жертва. — Неблагодарность. — Не делать добра, не нажить врага. — Ярость дикой скотины. — Череп носорога и пуля «Экспресс». — Не слишком крепкая броня. — Для коллекции.

Поднявшись еще немного вверх по течению Иравади, шлюпка вновь вошла в один из бесчисленных притоков, впадающих в реку-богатыршу.

Лоцман превосходно знал не только местную гидрографию, но, как оказалось, и изобилующие дичью подходящие для охоты места.

Друзья, главной целью которых и была охота, решили вполне на него положиться.

Жалеть об этом им не пришлось.

Лодка, замедлив ход, вступала в места все более дикие. Реже показывались поселки, по большей части издалека, обработанные поля исчезли вовсе. Дикая природа вступала в свои права.

Фрике и Андре, хотя и мимоходом, имели возможность полюбоваться, с каким трудолюбием и терпением бирманцы, близкие родственники китайцев, мастеров оросительного дела, смогли обустроить свои плантации.

Всюду, где во время разлива можно организовать орошение, рос рис, который в высшей степени толково и разумно чередовался с другими культурами — табаком, кукурузой, бобами, чечевицей, сладким картофелем, сахарным тростником.

Небольшие поля были разбиты на квадраты, как шахматная доска, и каждый получал ежедневно свою долю воды из запасов в природных бассейнах. Вода растекалась по полям с помощью системы каналов и шлюзов, устроенной просто, но с умом.

Среди ровных ухоженных полей высились фруктовые деревья, приспособленные к местному климату, — финиковые и фиговые пальмы, масличные деревья, гранаты, персики, и даже сливы, груши и вишни, которые особенно странно смотрелись рядом с гуайявами, манго и бананами.

А еще кусты индиго и хлопчатника, лимонные, апельсиновые, ореховые, тамариндовые, камедные, резиновые деревья и многое другое.

То тут, то там из-за деревьев показывалась и снова пряталась блестевшая на солнце маковка пагоды, и вновь тянулись джунгли с колючим тростником, островками бамбуков, травой в человеческий рост — и среди этого великолепия сияла многоводная Иравади.

Нечего и говорить, что водная и болотная птица попадалась в изобилии: то и дело взлетали, испугавшись вздохов паровика, ибисы и фламинго, марабу и чайки, цапли и пеликаны. Парижанин практиковался в стрельбе на лету. Неудача с тетеревами не забылась, он дал себе слово стать превосходным стрелком. Стоя на носу шлюпки, азартно стрелял и ставил все более трудные задачи.

Он явно делал успехи, Андре нахваливал его, ощипывая подстреленных птиц, которые подбирали члены экипажа.

Вечером бросили якорь посредине реки и беззаботно уснули.

Три дня прошло с тех пор, как лоцман принес в жертву Гаутаме посеребренных и позолоченных рыбок. Шлюпка рассекала глубокие и прозрачные воды Яна, или Киук-Яна, притока Иравади, впадающего в нее под двадцать первой северной параллелью. На протяжении тридцати километров Ян поднимается от устья к северо-западу и делится на четыре рукава, расходящихся гусиной лапой. Первые три очень короткие, не более пятидесяти километров, четвертый, идущий с севера на юг, протянулся почти на двести. Река Ян и ее притоки орошают почти незаселенную часть страны, простирающуюся на запад до английской границы. Можно представить, как она богата дичью.

Посмотрев по карте, куда ведут эти четыре рукава, охотники направились по самому длинному, полагая, что по его берегам растут тековые леса.

На четвертый день рано утром Фрике проснулся от озноба — опустился туман, как это обычно бывает по ночам в сырых низинах.

Полагая, что согреться лучше всего движением, парижанин вылез из-под одеяла и решил отправиться на берег с неграми, которые собирались плыть за дровами для паровика.

Андре тоже проснулся от озноба и принял такое же решение. Оба страшно удивились, встретившись у лодки — каждый думал, что другой спит.

Фрике взял ружье шестнадцатого калибра, Андре — винтовку «Экспресс» калибра четырнадцать с четвертью.

Друзья молча кивнули друг другу и тихо уселись в лодку, приказав неграм как можно меньше шуметь веслами.

Вскоре красные лучи пронизали туман, и он моментально рассеялся. Верхушки деревьев, до этой минуты невидимые, вдруг словно загорелись, засверкали, тогда как внизу их еще застилала сероватая пелена, постепенно исчезавшая.

Воздух делался все свежее и прозрачнее. Предметы выступали особенно резко и ярко, звуки слышались особенно отчетливо. Одним словом, то было настоящее утро в тропиках, где солнце восходит без зари и заходит без сумерек. Восход солнца здесь похож на взрыв света. Друзья наслаждались хорошо знакомой картиной. Они столько раз ее видели, а все никак не могли налюбоваться.

Однако художественное чувство не заглушило в них охотничьего инстинкта. Фрике первым заметил, что между широкими листьями водных растений с остатками росы движется нечто черное.

Он сделал знак гребцам остановиться.

— Что там? — тихо спросил Андре.

— У берега барахтается в воде какое-то крупное животное, вроде слона.

— Черт возьми!

— Слышите? Фр!.. Фр!.. Фр!.. Точно наш покойный приятель Осанор, когда, бывало, умывался утром…

— Может, и слон, их много в бирманских лесах.

— Но я-то, я! Нечего сказать, хорош буду.

— Что такое?

— Да ведь у меня только ружье, заряженное дробью.

— Зато у меня винтовка. Впрочем, оставим его в покое. Сегодня мы не готовы. Как-нибудь в другой раз. Клыки от нас не уйдут, еще успеем пополнить коллекцию.

— А если он на нас нападет?

— Послушай, Фрике, не говори глупостей… Виданное ли дело, чтобы слон напал на человека первым, если его не трогают!

— Ох, да, что-то не то я говорю… Начитался когда-то страшных историй комнатных охотников и все не могу освободиться от детских фантазий.

Андре ничего не ответил, только улыбнулся и, осторожно приподнявшись, пригляделся.

— Это не слон, — сказал он шепотом, — носорог.

— Гадкий зверь. Терпеть не могу. Один меня едва не растерзал в Африке, когда я отыскивал нашего жандарма.

— Черт возьми! — проговорил Бреванн, одним ухом слушая, что говорил Фрике. — Я думал, он ближе, а он метрах в ста двадцати, не менее.

— Неужели вы хотите стрелять отсюда?

— Почему бы нет? Его можно смертельно ранить, а то и убить, так или иначе, но я заставлю его уйти отсюда. Соседство с ним мне не нравится. Только он да буйвол кидаются иногда в слепой ярости на предмет, который видят впервые. Он может наброситься на лодку, перевернуть ее. Надо попробовать. Эй, вы! Пригнитесь пониже и прижмитесь друг к другу. И ты, Фрике. У моей винтовки такая сильная отдача, что вас собьет с ног.

Андре медленно поднял винтовку и стал целиться в заветное черное пятно около плеча. Условия были самые благоприятные — стрелку ничто не мешало, торопиться незачем, носорог стоял спокойно и ничего не замечал.

Охотник уже хотел спустить курок, как вдруг раздался сдавленный, но громкий крик, словно кто-то провел громадной пилой по самому твердому дереву.

Изумленный, даже испуганный носорог бросился было вон из воды, где был стеснен в движениях, но выскочить не успел.

Вслед за криком, очевидно послужившим сигналом, из густых кустов позади этой махины выскочили два гибких, проворных зверя и разом обрушились на толстокожего.

— Черные пантеры! — воскликнул Андре, спокойно опуская винтовку.

— Черные пантеры? — повторил Фрике. — Это интересно. Я видел их только в зоологическом саду. Говорят, очень злые… Ай-ай! Плохо тебе приходится, толстяк.

— Черные пантеры! — воскликнул Андре.

Носорог испустил отчаянный крик — мощный, сипло-металлический. В нем слышались и боль, и бешенство, и испуг.

Положение его было ужасно.

Застигнутый врасплох молниеносным нападением свирепой супружеской четы, он лишатся какой бы то ни было способности защищаться.

Самец сидел на его спине впереди, запустив когти всех четырех лап в кожу, и грыз зубами затылок, стараясь добраться до мозжечка. Самка оказалась слабее — сделав прыжок, передними лапами достала до крупа, но задние остались на земле. Она яростно теребила ляжки врага, царапала когтями и рвала зубами.

— Месье Андре, — тихо проговорил молодой человек, — мне было бы жаль этого увальня, если бы я не знал, какой у него самого злобный нрав. Пантеры съедят его заживо!

— Если только я им это позволю. Хотя я не особенно сочувствую носорогу, этих кошек положительно не терплю. Кроме того, мех черных пантер так красив и так редок, что их шкуры нам с тобой не помешают.

— Вы хотите стрелять отсюда?

— Конечно. С расстояния в сто двадцать метров обычный стрелок должен всадить пулю в дно шляпы, а голова этого самца шире.

Выстрел из винтовки «Экспресс» потряс воздух и вызвал многократное эхо с разных сторон, оно походило на раскаты грома.

Самец привскочил на спине носорога, изогнув туловище и вытянув вперед лапы, точно геральдический зверь, и тяжело упал на самку. Та, не обращая внимания на выстрел, который приняла, вероятно, за гром, испустила отчаянный рев, когда увидала своего товарища мертвым. Приписав его гибель носорогу, атаковала жертву с головы, пытаясь перегрызть горло, выцарапать глаза, и когда это не удалось, вцепилась в оттопыренную нижнюю губу.

Андре вновь прицелился.

— Вот это да! — пробормотал Фрике.

Охотник выстрелил как раз тогда, когда пантера вцепилась носорогу в морду. Пуля попала ей между плеч и перебила хребет, но она не отцепилась от добычи, лишь глухо завыла.

Терзаемый гигант, вне себя от ужасной боли, изо всех сил тряхнул головой.

Но умирающая пантера не разжимала челюстей. В результате часть губы оторвалась, и красавица с размаху упала рядом с самцом.

Избавившись от врагов, носорог стал вертеться кругом как безумный. Вода окрасилась кровью.

Вдруг он перестал выть от боли и зарычал от ярости — заметил лодку с людьми и белый дымок.

— Не хватает только, чтобы он на нас напал, — заметил парижанин.

— Непременно нападет, — сказал Андре, аккуратно вставляя в винтовку два металлических патрона. — Да вот он уже и плывет на нас. Тем хуже для него. Я ему голову размозжу. Сидите, не шевелитесь. Пусть подплывет ближе.

Бреванн встал на носу лодки и хладнокровно смотрел на зверя, который подплывал необыкновенно быстро. Выглядел он отвратительно — исцарапанная морда с откушенной губой, обнаженная челюсть. Глаза сверкали злобой. Он бешено ревел.

Минута нерешительности, легкое головокружение, осечка или что-нибудь в этом роде — и лодка опрокинута, люди раздавлены.

Носорог в десяти шагах.

— Боже, какой он гадкий! — пробормотал неисправимый болтун Фрике. — Стой, красавец! Ни шагу дальше!

Это послужило командой: «Пли!» Андре прицелился и выстрелил в третий раз.

Он метил в череп, в ту кость, которой прикрыт мозг.

Настоящий блиндаж.

Но против пули «Экспресс» не устоять и этому блиндажу. Гибельный снаряд ударил по черепу. Носорог резко остановился, точно окаменев, выпучив глаза и разинув пасть. Не стонал, не хрипел. И вдруг, как пробитая лодка, пошел ко дну и замер там среди растущей на иле травы. По воде разошлись круги, всплыли и лопнули огромные воздушные пузыри — и все.

— Ну, парижанин, что ты мне на это скажешь? — спросил Андре.

— Скажу, месье Андре… Скажу, что это ужасно. Голова треснула и разлетелась, как тыква. Я сам видел мозг. Как жаль, что носорог исчез под водой! У него великолепный рог, голову можно было бы препарировать.

— Зачем же его оставлять там гнить? Часть можно будет сохранить. Прикажем неграм привязать к его лапе канат и вытащить на берег. Впрочем, пусть лучше шлюпка сюда подплывет, надо взять на нее и пантер. К тому же я отказываюсь оставаться в лесу — устал и голоден, как собака. Вернемся завтракать.

ГЛАВА VII

Яванская пантера, которая водится не только на Яве. — Об отсутствующих. — Два превосходных трофея. — Вперед! — Тековый лес. — На что идет тековое дерево. — Тек и императорская казна. — Птица-носорог. — Охотник усердный, но неопытный. — Неудача. — Убежище калао. — Новая попытка. — Важные предосторожности. — Ружье шестнадцатого калибра недостаточно хорошо. — Клюв и рог птицы-носорога. — Парижанин и его приемыш.

Красавица черная пантера меньше обыкновенной, но гораздо злее, и у нее великолепный мех. С виду она скорее стройна и грациозна, чем сильна, но на самом деле это невероятно могучий и проворный зверь.

Голова — как у громадной черной кошки, с короткими ушами и золотисто-желтыми глазами. Пасть всегда полуоткрыта, белые зубы кажутся ослепительнее от черного фона.

Желтая шкура барсов, усеянная красивыми розовыми пятнами, у черной пантеры действительно черная с дымчатым отливом. На первый взгляд кажется, что она окрашена равномерно, но если приглядеться, окажется, что и на ней есть пятна, только не розовые, а черные. Эти пятна и узоры проступают не так ярко, потому что мало отличаются от общего фона.

Фрике сдирал шкуру с самки, Андре — с самца, оба любовались красивым мехом. Парижанин спросил, почему черную пантеру называют яванской.

Бреванн улыбнулся:

— Вероятно, потому что кроме острова Ява она водится в Индокитае и в Бенгалии.

— Странный ответ.

— На тебя не угодишь. Другого я не знаю. Ученые мудро решили, что черная пантера живет только на Яве, и назвали ее яванской. Между тем она встречается и в других местах. Майор индийской армии Левисон нередко убивал черную пантеру на материке, наш соотечественник Томас Анкетиль встречал ее в Бирме… Есть много других примеров, взять хоть нас с тобой.

— Так-то вот пишется история… естественная, — заметил Фрике. — Во всяком случае, пантера очень интересный зверь, где бы она ни жила, я бы дорого дал, чтобы посмотреть, какие лица будут у ваших парижских охотников, когда из ящика камфорного дерева мы достанем эти две шкуры, натертые мышьяковым мылом.

— Я об этих изменниках и думать забыл. Пусть сидят себе дома. Займемся теперь носорогом. Кстати, каковы эти пантеры в длину? Кажется, больше, чем описывают в книгах.

— У меня нет метра, но длина дула моего ружья — семьдесят пять сантиметров. Вот и можно измерить. Так. Самец от морды до хвоста — метр сорок пять, его супруга — метр тридцать. Недурно.

Шлюпка, приведенная к месту боя, стояла под парами. Один из негров отважно нырнул в реку и привязал к лапе носорога веревку. Берег был невысокий, вытащить его оказалось нетрудно. Зверя положили на траву. Андре хотел снять и с него шкуру, но пантеры так обработали ее когтями и зубами, что местами она являла собой лишь бесформенные лоскутки. Заслуживала внимания только голова, хотя исцарапана оказалась изрядно. Замечательный рог семидесяти сантиметров в высоту при диаметре двадцать пять и, конечно, пробоина в черепе, оставленная пулей «Экспресс»!

Бреванн не без труда отделил тесаком голову от туловища, велел перенести ее на шлюпку и сам принялся ее препарировать по всем правилам. Шлюпка двинулась вверх по течению.

Бреванн принялся ее препарировать по всем правилам.

Два дня спустя по берегам реки появился чудный тековый лес.

Тековые леса невероятно красивы. Величественно поднимаются кверху, точно громадные столбы, прямые, стройные, сероватые стволы, поддерживающие свод из темно-зеленых бархатистых листьев с белыми точками на нижней стороне. Под деревьями в лесу — тьма, почва совершенно голая. Рядом с этими великанами растительного царства, не пропускающими ни воздуха, ни света, расти не может ни что. Если и попадется какое-нибудь другое дерево или растение, это всегда ровесник, случайно выдержавший борьбу за существование. Как правило, в тековых лесах одни теки.

Тековое дерево не боится червей — оно им не по зубам, не гниет в воде — ни в соленой, ни в пресной, нечувствительно к переменам климата, словом, неизменно. Индусы и жители Индокитая строят из него дома и пагоды, и всюду оно идет на постройку кораблей.

В Бирме все тековые леса считаются собственностью императора и приносят ему огромный доход. За их эксплуатацией следят специальные чиновники, но, разумеется, без злоупотреблений не обходится. И все же, несмотря на неправильную вырубку, хищническое истребление, тековые леса все еще огромны и густы, сохраняя первобытный, девственный характер, в них до сих пор в изобилии плодятся и множатся всевозможные дикие звери.

Шлюпка стала на якорь на выбранном Андре месте. Фрике сейчас же разглядел на берегу следы буйволов и слонов.

— Завтра, кажется, у нас будет случай отличиться, — сказал он, — а пока я сделаю маленькую рекогносцировку.

— Как?.. В два часа пополудни, в самую жару? Ты с ума сошел. Ложись-ка лучше в гамак и отдыхай.

— Не могу, месье Андре, у меня зуд в ногах. Я и сам не засну, и вам спать не дам. Чу! Это что за шум? Какая-то возня там, наверху, в листьях!

Дежурный кочегар, когда выпускал пары, решил порадовать мальчика Ясу и дал сильный свисток. Вероятно, такого здесь еще не слышали. Спрятавшиеся от жары в листве птицы испугались, подняли крик и принялись летать.

Молодой человек не обратил бы на это особенного внимания, если бы среди обычных птичьих криков не различил что-то похожее на мычание, сопровождаемое громким хлопаньем крыльев, щелканьем клюва и карканьем. С вершин деревьев, стоявших у реки, тяжело слетела примерно дюжина пернатых величиной с индюшку. Неуклюжие, с огромными, безобразными, ни на что не похожими клювами. Они отлетели на несколько сот метров и вновь уселись на деревьях.

— Я знаю этих птиц. Видел на острове Борнео. Зовут их… Эх, память у меня дырявая…

— Калао, ты хочешь сказать?

— Да, именно так… калао.

— Я тоже разглядел их. Они из породы так называемых «носорогов». Вот бы подстрелить хоть одну, это очень украсило бы нашу коллекцию.

Эти слова были порохом, брошенным на уголья. Пятки у парижанина загорелись. Он моментально схватил ружье шестнадцатого калибра и бросился в ту сторону, куда полетели птицы.

Прошло не более двух минут, прогремели выстрелы — один за другим. Опытный охотник сказал бы: «Плохо дело».

Так и подумал Андре, сидя спокойно на складном стуле. Вскоре показался Фрике — расстроенный, весь в поту и безо всякой дичи.

— Я бы мог сказать — не повезло, но я сам виноват. Я просто неловкий дурак.

— Шальной, я бы сказал.

— Почему, месье Андре?

— Да, бросился со всех ног, как сумасшедший, не отдавая себе отчета в том, насколько высоки эти деревья, хватит ли дальнобойности ружья. Ну, какова, по-твоему, высота этих теков?

— Ну… метров сорок.

— Не угадал. Прибавь еще двадцать, и будет, пожалуй, так.

— Неужели вправду шестьдесят?

— Если не больше, но уж никак не меньше. Шестьдесят метров — это приличное расстояние для охотничьего ружья при горизонтальном прицеле, а когда приходится стрелять почти вертикально, то ружья шестнадцатого калибра тут не хватит, тем более что эти огромные птицы очень живучи.

— Хорошо. Возьму винтовку «Экспресс» и пойду опять.

— И что в результате? Птицу разнесет в клочья. Возьми лучше ружье восьмого калибра, как раз подойдет.

— Так и сделаю — и побегу.

— Да что с тобой? Я тебя таким еще не видел. Будто бес вселился.

— Бес охоты, месье Андре!

— Я очень рад за тебя, но нужно хорошенько все обдумать. Мы здесь не в Босе. Во-первых, потрудись доложить патронов в сумку, чтобы в ней был полный запас: двадцать патронов с дробью и десять с пулями. Во-вторых, изволь взять с собой кожаный мех с кофе и несколько сухарей.

— Чтобы отойти на два километра?

— Никогда нельзя знать заранее, насколько застрянешь в девственном лесу.

— Я через час надеюсь быть дома.

— Я тоже надеюсь, иначе я бы тебя не отпустил. Но ведь ты не ребенок, и к тому же ради пары калао стоит сделать прогулку. Ты увидишь странную птицу длиной метр двадцать от клюва до хвоста, с черно-сизыми перьями прелестного отлива на спине и крыльях и с белым брюхом. Хвост белый, прорезанный черной полосой. На голове хохолок из тонких перышек. Все это было бы, впрочем, вполне обыкновенно, если бы не величина птицы и, главное, не ее чудовищная голова. Вообрази себе, что к этой голове прицеплен клюв тридцати пяти сантиметров длиной и толщиной у основания десять, а у того вида калао, что называют «носорогом», на верхней части клюва нарост, загнутый спереди, как у четвероногого толстокожего собрата, порой он достигает восьми сантиметров.

— Тяжеловесное, должно быть, сооружение!

— Ничуть. Он не плотный, а ноздреватый, губчатый и только прикрыт роговой оболочкой, очень тонкой, хотя весьма прочной. Поэтому никак не отягощает птицу. Длинный клюв и короткие лапы не позволяют ей клевать пищу подобно мелким птахам или терзать, удерживая лапами. Калао заглатывает ее целиком: схватив концом клюва ягоду, зерно или плод, подбрасывает добычу, ловит с ловкостью жонглера и глотает.

— Я видел, как туканы проделывали то же самое своими напоминающими банан клювами.

— Совершенно верно. Туканы очень похожи на калао, только гораздо меньше. Однако ну ее к богу, теорию: первый же выстрел в один миг научит тебя больше и лучше, чем все мои рассказы.

— Вы меня только еще больше раззадорили. Побегу. До скорого, месье Андре!

— До свиданья, мой друг. Смотри, возвращайся не с пустыми руками.

Фрике приготовил все, что советовал Бреванн, и устремился в тековый лес.

Не успел сделать и десяти шагов, как услыхал позади топот маленьких ног. За ним бежал Яса.

Первым движением парижанина было отослать ребенка обратно, но мальчуган с такой любовью на него смотрел, с такой мольбой протягивал к нему свои руки, повторяя «Фрике!», что молодой человек передумал.

— Месье Андре, мальчик пойдет со мной! — крикнул он.

— Очень хорошо, тогда скорее вернешься и не заберешься чересчур далеко.

Через четверть часа Фрике дошел до места, куда, по его расчету, перелетели калао, испугавшись свистка. Они, по всей вероятности, сидели теперь на верхушках самых высоких деревьев.

Юноша шел тихо, осторожно, надеясь застигнуть птиц врасплох и нанести удар своим чудовищным ружьем. Вдруг вновь послышалось щелканье клювов, хлопанье крыльев, карканье. Очевидно, птицы его обнаружили.

Неприятель вторично отступил.

— Что ж, я буду их преследовать, хотя бы они полетели к черту на рога! Я вспотел и весь мокрый, а мальчуган — как ни в чем не бывало. Скоро я высуну язык, а он будет еще совершенно свеж. Эти люди отлиты из бронзы. Впрочем, если он устанет, мы отдохнем, пока же надо идти вперед и вперед, чтобы не возвращаться с пустыми руками.

ГЛАВА VIII

В погоню за калао. — Разочарование и ожесточение. — Наконец! — Первая жертва. — Как мало весит калао. — Поляна в лесу. — С глазу на глаз с царственным тигром. — Отступление. — Кровавый след. — Убит! — Изуродован. — Пристрелили. — В обратный путь. — После трех часов ходьбы. — Изумление.

Андре сказал: «Никогда нельзя знать заранее, насколько застрянешь в девственном лесу».

Скоро парижанину пришлось убедиться в справедливости этих слов и от души поблагодарить друга за прозорливый совет основательнее запастись в дорогу, пусть только самым необходимым.

Калао летают тяжело и неуклюже, восполняя недостаток летательных способностей чрезвычайной бдительностью и осторожностью. Чем бы они ни были заняты — чисткой ли перьев, срыванием ли плодов с деревьев или просто громким карканьем, они все время настороже, все время приглядываются, прислушиваются и при малейшем шорохе поднимают тревогу.

Приметив подозрительный предмет или живое существо, шумно вспархивают и перелетают, испуганно крича, на другое место, метров за двести. При этом тяжело опускаются на ветку и начинают уморительно качаться, опуская книзу то голову, то хвост, точно чаши весов, рискуя, что та или другая перетянет.

Видя столь неуклюжий полет, столь неустойчивое равновесие, глядя на эти короткие перелеты, указывающие как будто на физическую слабость, неопытный охотник полагает, что он непременно настигнет калао, если будет неутомимо их преследовать и осторожно подкрадываться. Сами птицы поддерживают это заблуждение, коварно подпуская к себе, порой довольно близко.

Полный надежды, охотник потихоньку следует за ними, прячется, пригибается, трепещет от страха и волнения, и вот уже готов вскинуть на плечо ружье, как вдруг стая вспархивает и улетает с нестройным криком.

От этого можно сойти с ума.

Фрике увлекся именно такой бесплодной погоней и незаметно для себя проходил часа полтора, тешась надеждой подстрелить хотя бы одну птицу. Не раз он приближался к стае на расстояние выстрела, но не стрелял, сбитый с толку прежним невезением, которое приписывал неудачному выбору оружия, забыв, что ружье, которое взял на этот раз, бьет вдвое дальше. Наконец усталый, измученный, расстроенный, он вдруг, когда птицы опять от него улетали, схватил ружье, прицелился и выстрелил в самую середину стаи.

Бухнул оглушительный выстрел, прогремел и затих. С верхушки тека послышались отчаянные крики:

— Краа!.. Краа!.. Краа!..

Одна из птиц, настигнутая полным зарядом дроби из патрона номер три, висела вниз головой, зацепившись лапой за ветку.

Одна из птиц висела вниз головой, зацепившись лапой за ветку.

— Наконец-то! — вскричал обрадованный парижанин. — Однако ружье восьмого калибра бьет далеко. Ну, птица, спускайся скорее, дай на себя посмотреть… Так. Коллекцию ты собой украсишь, что и говорить.

Калао перестала кричать, сорвалась с ветки, за которую судорожно цеплялась лапой и упала на землю. Яса резко вскрикнул и бросился поднимать добычу, чтобы подать ее Фрике, а тот, как ребенок, поставив ружье у ствола дерева, начал выделывать фантастические па, которым позавидовала бы сама тропическая Терпсихора.

— Спасибо, мальчик, ты очень любезен. Но положи ее, ведь она ростом с тебя и, наверное, очень тяжелая. Ты настоящий силач, раз принес ее сюда, как воробья… Ба! Да она прелегонькая! Вот так штука! Настоящий фокус!.. Птица величиной с откормленного гуся весит не более трех фунтов, хотя должна бы весить не меньше двенадцати! Странно!.. Странно!.. Не стоит быть такой легковесной и летать так плохо. Впрочем, я от этого не в убытке: удобнее нести, раз она так легка.

Если бы молодой человек лучше знал анатомию птиц, не назвал бы фокусом столь малый вес калао. У них есть так называемые воздушные мешки, или резервуары, в которые через легкие поступает воздух, и которые сообщаются с костями. У калао они особенно велики, потому птица такая легкая, несмотря на значительные размеры. Она буквально наполнена воздухом и, будучи величиной с индюшку, весит не более полутора килограммов.

Фрике полюбовался глянцевым черно-синим опереньем спины, белыми перьями подбрюшья, подивился на громадный клюв с красным наростом и сказал:

— Ничто так не ободряет охотника, как удача. Куда девалась моя усталость — я вполне бодр. А ты как, мальчуган? — спросил он, будто Яса мог его понять.

Маленький человек взял калао за голову, перекинул птицу за спину, вцепился обеими руками в клюв и двинулся вперед, словно приглашая последовать за собой.

Немой ответ был красноречивее иной длинной речи.

— Превосходно! — воскликнул Фрике. — Ты у меня молодец. Надо подстрелить еще одного летучего носорога, чтобы и мне было что нести.

Будучи человеком осторожным, он вновь зарядил ружье, спрятав в карман пустую латунную гильзу, которую можно наполнять вновь и вновь, используя сколь угодно много, и пошел за своим храбрым маленьким товарищем.

Удивительно, но птицы исчезли.

Мощный выстрел, свист крупной свинцовой дроби в ветвях дерева, гибель собрата — все это заставило калао улететь гораздо дальше, чем обычно.

— Делать нечего, придется довольствоваться одной птицей, — разочарованно произнес парижанин. — В таком случае идем домой, а то мы незаметно для себя сделали изрядный крюк. Хорошо, что месье Андре посоветовал мне взять с собой козий мех с кофе и запас сухарей! Съедим, мальчуган, по сухарику, выпьем кофейку, отдохнем и, приободрившись, пустимся в обратный путь. Так, Яса?

— Да, — доверчиво откликнулся ребенок.

— Вот хорошенькая поляна с цветами и невысокими деревьями, не такими угрюмыми и мрачными, как теки. Может, на них есть плоды? Или они растут близ источника? Недурно было бы украсить сухарь каким-нибудь плодом и испить свежей водицы, чтобы поберечь кофе. В таком случае — вперед. Эти лесные поляны очень красивы, и сколько на них бывает зверья!

С этими словами наш болтун, не перекидывая ружья за спину, а держа его в руке, в позе крадущегося охотника, пошел на поляну, до которой было не более двухсот метров.

От тековых деревьев ее отделял почти пересохший ручей, последние теки стояли шагах в десяти от берега. По ту сторону ручья росли великолепные тенистые деревья с пышными кронами, благодаря которым почва сохраняла влагу. Среди них Фрике с удивлением различил стройные и прямые стволы кокосовых пальм. Он не ожидал их увидеть в таком месте.

— Да мы здесь будем как сыр в масле! — сказал он, собираясь перейти ручей шириной метров шесть. — Что такое? Кто это теребит кусты?.. Э, да тут дело нешуточное.

По ту сторону ручья раздвинулись нижние ветви кустов, покрытых цветами, и на откосе появился огромный тигр, очевидно отдыхавший в этом благоуханном убежище.

То был настоящий королевский тигр, желтый с черными полосами, на коротких лапах, с широкой грудью, длинными усами, короткой мордой, с большими янтарными глазами, разделенными зрачком в виде буквы I.

Он потягивался и зевал, когда появился парижанин, несколько смутившийся от неожиданности, несмотря на всю свою самоуверенность.

Тигр смутился не меньше и стоял, не зная, как поступить.

Молодой человек проворно прицелился, чувствуя, что по спине у него забегали мурашки.

Увидев направленную на себя железную полосу, тигр припал к земле, так что почти коснулся ее грудью.

«Собирается прыгнуть», — подумал Фрике.

Не медля ни секунды, сделал два выстрела, один за другим.

Бац-бац! Оба почти слились в один, но грохот не заглушил яростного крика, вылетевшего из пасти изуродованного зверя. Все его четыре лапы вытянулись, как пружины, и сквозь дым было видно, как он подпрыгнул выше головы и тяжело обрушился назад. Для парижанина было делом минуты схватить в охапку маленького Ясу, не выпускавшего из рук птицы, и отбежать прочь.

«Спрятать мальчугана, а там видно будет», — думал Фрике.

В несколько секунд он пробежал шагов тридцать и остановился, убедившись, что погони нет. Тогда вынул из ружья пустые гильзы, вновь зарядил его и с облегчением вздохнул.

— Если кот еще жив, этим я уложу его наверняка. Вот так неожиданная встреча! И ружье-то было заряжено дробью. Правда, оно восьмого калибра и в каждом заряде двенадцать с половиной граммов пороха и семьдесят граммов свинцовой дроби номер три. Это очень серьезно. По-видимому, весь заряд угодил между глаз: порох, свинец и пыжи. Все въехало… Пойти взглянуть, что ли?

«Спрятать мальчугана, а там видно будет», — думал Фрике.

Он вернулся на прежнее место. Маленький бирманец шел за ним. Глаза его сверкали, как черные алмазы, птица болталась за спиной, ударяя по икрам.

Молодой человек без труда нашел след тигра по пятнам крови, которые свидетельствовали о серьезной ране. Пройдя почти двести метров, увидел перед собой лежащего хищника. Тот пока не был мертв, его бок конвульсивно вздымался, но подняться он уже не мог и только бессильно перебирал лапами.

Зверь издыхал. Агония, по-видимому, была мучительной, тигр терзал когтями то почву, то твердую тековую кору.

Фрике не мог поверить глазам.

— Королевский тигр, убитый дробью! Невероятно. Буду рассказывать охотникам — не поверят, назовут хвастуном. А между тем это правда. Ужасный зверь! Он задрал бы меня насмерть одним ударом лапы. Не меньше Людоеда. Однако мы с месье Андре действуем недурно. Здесь действительно страна тигров. Впрочем, довольно болтать, я становлюсь похож на деревенскую трактирщицу.

Судороги прекратились, бока успокоились, тигр едва слышно хрипел.

Охотник понимал, зверь убит, но все же решил выстрелить еще раз для пущей безопасности.

Он прицелился ему в плечо и выпустил пулю «Экспресс». Протяжно вздохнув, тот содрогнулся всем телом и замер.

Стрелять не стоило.

Яса, молча глядевший во все глаза, пронзительно вскрикнул, когда тигр издох, и крепко схватил Фрике за руку, залившись слезами.

Парижанин успокоил его словами и ласками и принялся рассматривать рану.

Верхняя часть черепа оказалась раздроблена на мелкие крошки, глаза выбиты, носа не было, на морде не осталось шкуры, она представляла собой месиво из костей, кожи, шерсти и крови. Свинцовые дробины через пролом в черепе проникли в мозг, но кошачьи живучи, и изуродованный тигр нашел в себе силы проползти почти двести метров.

Пора было подумать о возвращении. Великолепную шкуру пришлось бросить, вдвоем они не могли донести ее до шлюпки. К тому же надо было спешить, чтобы добраться до наступления темноты.

Парижанин достал из кармана два сухаря — для себя и для мальчика, они принялись грызть их, не жалея зубов. Сухари оказались тверды и жестки, как кирпичи. Потом два друга отхлебнули кофе из козьего меха и собрались в обратный путь.

Фрике торопливо сориентировался, вскинул на плечо заряженное ружье, убитую птицу привязал себе на спину ремнем от патронташа и пошел рядом с маленьким спутником, который от него не отставал.

Теки тянулись без конца и почти без перерыва. Фрике начал уставать.

— Не думал, что зайду так далеко, — рассуждал он сам с собой по своей всегдашней привычке. — Месье Андре, как всегда, был прав. Уж не сбился ли я с дороги? Эти деревья так похожи одно на другое. По солнцу идти нельзя, за лесом его не видно. Инстинкта, как у дикарей, у меня нет, потому что я парижанин и мой нос лишен первобытной чуткости. Ну, Фрике! Леса на Борнео прошел насквозь, а здесь запутался, как дурак, гоняясь за калао! У меня даже компаса с собой нет. Забыл захватить. Хорош! Хоть бы догадался делать тесаком зарубки на этих однообразных громадных кольях, именуемых тековыми деревьями — и того нет. Глупее, чем мальчик-с-пальчик.

Молодой человек посмотрел на часы и удивился, когда оказалось, что они идут уже три часа. Тигра он убил в половине второго. Значит, скоро покажется шлюпка, если, конечно, он идет в правильном направлении.

Он взглянул на мальчика, который бодро шагал своими маленькими ногами, не обнаруживая усталости, и ласково улыбнулся ему.

А лес все тянулся и тянулся. Фрике насторожился.

Вдруг он радостно вскрикнул:

— Наконец-то!.. Мы скоро дома!.. Эти деревья я видел раньше, я узнаю их. Да. Я не ошибся. Мы тут уже были.

Молодой человек был уверен в успехе. Но, пройдя еще шагов пятьдесят, замер как вкопанный… перед убитым тигром.

ГЛАВА IX

Без компаса трудно идти по прямой. — Как плутают в лесу, в океане, среди снежных равнин. — Лагерь на поляне. — Вырезка из тигра на обед. — Шкура тигра вместо перины. — Гастрономические предрассудки. — «Бооль». — После ночлега в лесу. — Бесполезные планы. — Сигналы без ответа. — Фрике высказывает предположение, что приключение затягивается, и совершенно прав. — Взаимное обучение. — Эхо. — Гора.

Поставьте здорового умом и телом человека на плоскую поверхность, площадь, например, завяжите ему глаза и попросите, чтобы он пробежал пятьсот шагов по прямой. Пусть перед ним все будет гладко и ровно, пусть он знает, что на его пути нет ни одной преграды, ни малейшего препятствия, что он может смело двигаться вперед.

Вот он пошел.

Идет.

Через тридцать шагов он уже сошел с прямой, через сто шагов отклонился от нее еще больше. И начинает описывать, слева направо, весьма заметную кривую.

Он считает шаги. Пройдя пятьсот, останавливается, снимает повязку, ищет глазами поставленную цель. С изумлением убеждается, что стоит к ней спиной.

Следуя от исходной точки, он описал почти правильный полукруг.

Увеличьте, если можно, это расстояние. Пусть будет два, три, четыре километра. Возобновите опыт с кем угодно, и вы убедитесь, что человек с завязанными глазами идти по прямой не может, он будет блуждать по довольно ограниченному периметру и описывать, почти всегда слева направо, круги.

Человек, заплутавший в тумане, бессознательно проделывает то же самое, кружит около одного и того же места. Какому охотнику не случалось блуждать по болоту, преследуя в туманный, сырой, ноябрьский день бекасов? Матросы без компаса, когда терпят крушение, тоже сбиваются с пути в туманную погоду, если не видно ни солнца, ни звезд. Что бы они ни делали, им приходится бороздить моря и океаны, описывая все те же фатальные круги, пока не подхватит течение или не появятся на небе звезды.

Беглые сибирские каторжники, захваченные в степи метелью, тоже кружат, кружат и роковым образом возвращаются по собственным следам на прежнее место.

Как хотите объясняйте этот странный феномен, но факт остается фактом: человек без компаса, не видя солнца и звезд, не может идти в заданном направлении будь то в лесу, в море, в заснеженной степи или песчаной пустыне, он начинает кружить слева направо и в конце концов запутается в собственных следах.

Особенно коварен девственный лес.

Горе охотнику или путешественнику, который углубится в дебри, не ознакомившись подробно с местностью, тщательно не сориентировавшись, не сделав по пути зарубок.

Горе ему, если он забудет, что девственный лес для европейца, что день без солнца, ночь без звезд, море без компаса.

Горе ему, если он забудет так или иначе обеспечить себе возвращение.

За подобное упущение и расплачивался теперь наш парижанин. Он сам был виноват. Между тем стоило ему по пути сделать на деревьях несколько зарубок или срезать ветки, каждый раз с одной стороны (принято с правой), и они бы не заблудились.

Фрике охотился в девственном лесу на Борнео, в Экваториальной Африке и все это прекрасно знал. Но на этот раз не думал заходить далеко, предполагал почти немедленно вернуться.

Осознав положение, не стал делать бесполезной попытки отыскать собственные следы. Хладнокровно уселся недалеко от убитого тигра, подозвал мальчика и стал обдумывать, что делать дальше.

— Так, — сказал он, — на одном месте топтаться не будем. Я поступил как новичок, что верно, то верно, но не стоит над этим ахать и охать. Пусть этой музыкой занимаются слюнтяи и глупцы. Да, калао заманили меня в лес, я милях в двух от месье Андре, поскольку погоня за птицами продолжалась полтора часа. Покружив, мы вернулись на прежнее место, стало быть, расстояние в две мили отделяет нас от шлюпки и сейчас. Задача — как можно скорее его преодолеть. Сегодня это невозможно. И думать нечего. Через час наступит ночь, до темноты мы едва успеем подготовить ночлег. Завтра утром — в дорогу чуть свет… А вдруг мы опять пойдем не туда? На всякий случай надо подумать о продовольствии. В нашей кладовой два сухаря. Есть чем поужинать. А завтракать чем? Съесть калао — досадно. Кусочком тигра разве? А что? Гм! Вырезка из тигра — как жаркое… Я едал и хуже. Огонь высечем — огниво и фитиль всегда со мной. Может, зажарить сейчас? Что долго раздумывать? Сытнее поужинаешь, крепче заснешь. За дело.

Парижанин достал складной нож — с пилкой, штопором и лезвиями трех или четырех видов — и принялся потрошить тигра.

Поскольку беречь шкуру не собирался, операцию завершил быстро — за каких-нибудь четверть часа.

— Вот и перина готова, — сказал он, сворачивая шкуру.

Отрезав порядочный кусок мяса, добавил:

— А вот и жаркое. Скорее на поляну. До темноты только три четверти часа.

— А вот и жаркое.

Вместе с Ясой они набрали дров, устроили подставку для вертела, сложили костер, опытной рукой молодой человек быстро разжег его, сбегал к ручью, разбавил кофе водой, чтобы стало побольше, срезал для вертела душистую палку коричного дерева, подождал, пока костер перестанет дымить, и начал жарить мясо.

Многие гастрономы утверждают, будто мясо хищников не может идти ни в какое сравнение с мясом травоядных. Это не так. Французские солдаты в Алжире нередко с успехом прибавляли к казенному пайку мясо убитых пантер. Кто пробовал, говорят, что очень вкусно, пальчики оближешь. Львиное мясо тоже оказалось вполне пригодным для желудков французов. Правда, у них была хорошая приправа — молодость, скудость казенного пайка, большие переходы с ранцем за спиной. Чего не съешь в такой ситуации?

Что касается пишущего эти строки, он дважды пытался отведать мяса леопарда и не мог проглотить: жесткое, тягучее, как резина, мочалистое, с самым неприятным запахом. А ведь у него нет и никогда не было никаких предрассудков по части питания.

Итак, мясо кошачьих есть можно. Фрике насладился тигрятиной с аппетитом двадцатидвухлетнего юноши, позавтракавшего сухарем, после трехчасовой прогулки по тековому лесу. Он ел, не обращая внимания, что одни куски были с кровью, а другие — обугленные, не вспоминая о соли. В маленьком бирманце он нашел хорошего товарища, который от него не отставал и уплетал за обе щеки.

Пока жарилось мясо, молодой человек заготовил дрова. Поужинав, разложил костер, который мог долго гореть без присмотра, чтобы не подпитывать его.

Затем расстелил на земле окровавленную шкуру тигра, собрав у изголовья кучку земли — подушку, зарядил ружье, пристроил его под рукой, воткнул в землю тесак, завел часы, уложил мальчика на пушистый атласный мех, лег рядом с ним.

Как все нервные люди, парижанин долго не мог заснуть. Он не сомкнул глаз до полуночи, прислушиваясь к нестройному концерту лесных обитателей: выл шакал, лаял олень, ревел тигр, рычала черная пантера, мычал лось и ухали ночные птицы. Заснул он только в первом часу, различив напоследок в этом хоре, кажется, крик слона, бирманцами передаваемый как «бооль». Животных, по-видимому, было несколько, поскольку бооль слышался неоднократно и с разных сторон. Отчасти этот крик похож на звук выстрела из крупнокалиберного ружья в лесу.

Ночь прошла без приключений, и, хотя костер потух, звери держались на почтительном отдалении, отгоняемые запахом тигровой шкуры, служившей ложем двум приятелям.

Фрике проснулся до рассвета, с поляны ему был виден восток. Когда на горизонте появилось солнце, он быстро сориентировался.

Река Ян, где стояла шлюпка, течет с севера на юг, значит, надо было двигаться с востока на запад.

Но это не означало, что они беспрепятственно доберутся до Бреванна.

Вновь предстояло идти тековым лесом, через листву которого лучи солнца не проникали.

— Попробую придерживаться прямой, — сказал Фрике. — Это почти бессмысленно, потому что все равно вскоре начну сворачивать вправо. Километра не успею пройти, как собьюсь с пути. Поэтому буду забирать влево. Попытаюсь. Вдруг по дороге встретится ручей, впадающий в нашу реку.

План был хорош. В самом деле, попались такой ручей, и путники спасены. Им останется только идти по течению, разводя по ночам костры и делая выстрелы, которые по воде разносятся слышнее и громче, чем по лесу.

Разумеется, шлюпка поспешит на помощь. Но ходить берегами тропических рек — дело непростое, влажная почва густо покрыта разнообразной растительностью. Однако Фрике был не из тех, кто боится трудностей. Убедившись, что мальчик ничуть не устал, он покинул поляну и стал углубляться в лес.

Шел неторопливо, понимая, что надо беречь свои силы и не переутомлять ребенка. Минуло полтора часа. Полагая, что пройдено расстояние, которое они пробежали накануне, когда гнались за калао, молодой человек остановился.

К несчастью, он не знал, верного ли направления придерживается. Могло статься, что они шли не к шлюпке, а от нее.

— Впрочем, скоро мы это узнаем. Месье Андре наверняка нас ищет. Ходит, наверное, по лесу, дав наставления оставшимся на шлюпке. Звук наших выстрелов знаком им всем. Выстрелю два раза из ружья. Может быть, мне ответят.

Он выстрелил несколько раз так, чтобы можно было догадаться — это сигнал.

Подождал.

В ответ — ничего. Даже эхо не прокатилось, плотный лиственный свод приглушил звук.

— Дело дрянь, — сказал парижанин. — Мы сбились с дороги. Куда теперь идти? Если бы хоть на минуту увидеть солнце, можно было бы определить направление. Хоть бы маленькая полянка встретилась! Назад, что ли? Или налево повернуть? Или направо? Остается одно — идти вперед наудачу, вдруг встретится ручей. В дождливое время года это не редкость, но теперь почти все пересохли и не текут, так что и по ним трудно ориентироваться. Все, как на грех, прескверно. Что ж, пойду вперед наугад! Была не была! Куда-нибудь выберусь.

Во время этих размышлений Фрике пытался беседовать с Ясой. Разговор получался довольно скудный ввиду взаимного непонимания. Но мальчик упорно интересовался французскими названиями всевозможных предметов и запоминал их. Молодой человек, в свою очередь, спрашивал у Ясы бирманские, но, надо признаться, запоминал их не в пример хуже. Много было смеха из-за взаимного коверкания слов. Так, за учением, прошло еще полтора часа.

— Итак, мы идем уже три часа, — сказал парижанин, посмотрев на часы. — Этому проклятому лесу конца не будет. Ни полянки, ни ручейка, ни горушки, только мох под ногами и бесконечная колоннада, поддерживающая зеленый свод, непроницаемый для солнечных лучей. Если нам и сегодня повезло, как вчера, мы удалились от исходного пункта верст на двадцать. Такое бывало. Повторим наш сигнал, хотя боюсь, только даром патроны истратим.

Опять раздался парный выстрел — и опять ничего не ответил безмолвный лес. Только на этот раз их сопровождало многократное и очень шумное эхо.

— Эхо! — проговорил Фрике. — Значит, характер местности меняется. Поблизости есть гора, ручей или река. Вперед!.. Так! Начался подъем, и довольно крутой. Поднимемся и мы. Горы — это хорошо. С высокого места будет виднее, в этом наше спасение.

На земле виднелись крупные следы. Валялись сломанные молодые деревья. На многих старых стволах кора оказалась содрана.

Молодой человек продолжал:

— Здесь только что прошло большое стадо слонов. Следы совсем свежие. Жать, что нельзя на них поохотиться, парочка клыков была бы очередным недурным украшением нашей коллекции.

ГЛАВА X

Болезнь Белого слона бирманского императора. — Лечение не дало результата. — Предвестие великих бед. — Слон — белый? — Альбинос или больной? — Белый или серый? — Почему обожествляют слона? — Буддизм. — Переселение душ. — Как трудно найти преемника. — Торг с уполномоченным. — Новая информация, новая экспедиция. — Взаймы у Схен-Мхенга. — Поиски Белого слона.

Здоровье Белого слона бирманского императора уже год внушало тревогу окружающим.

Мрачный, печальный, раздражительный, он почти ничего не ел, и, видимо, его ждала неминуемая смерть от изнурения. Между тем был трижды священным животным и в продолжение восьмидесяти лет олицетворял три вида власти: религиозную, военную и гражданскую.

Окружающие всячески старались развеселить его степенство, но усилия оказывались напрасны.

К территории, которой он владел на правах принца крови, добавили другую, огромную, с неисчерпаемыми богатствами. Слон сделался самым богатым вельможей в государстве. Его воон, или министр, будучи изобличен в злоупотреблениях по административной и денежной части, предстал на высший суд его степенства. Схен-Мхенг, или Государь-Слон, презрительно обнюхал его концом хобота, бросил на землю и наступил ему на голову. Она разлетелась, как яйцо всмятку.

Проделал он это с рассеянно-скотским видом. Слон ничего не понимал в смене министров, подобные тонкости ему недоступны.

Прежде у него был только один драйвинг-хоук — золотой, с драгоценными камнями, украшенной рубинами и сапфирами хрустальной ручкой. Теперь щедрый император поднес ему еще один, побогаче. Драйвинг-хоук — это кинжал, которым пользуются вместо кнута слоновожатые, когда правят слонами.

Обновили пурпурную тиару, сверкающую рубинами и алмазами дивной красоты. Сам император своими августейшими руками прикрепил к ней алмазную эгретку. Каждый день слону надевали парадный костюм. На голову, как у императора и знатных вельмож, прикрепляли дощечку с указанными титулами, между глазами сверкал полумесяц из драгоценных камней, в ушах болтались крупные золотые серьги. Исхудавшее тело покрывал роскошный пурпурный чепрак, вышитый золотом и шелками, сверкавший жемчугом и каменьями. Любимые вожатые держали над ним четыре золотых зонтика, и, чтобы он мог всегда любоваться собственным великолепием, за яслями установили большое зеркало, выписанное из Парижа. Обошлось оно недешево.

Каждый день слону надевали парадный костюм.

Золотые ясли всегда были наполнены свежей сладкой травой, вкусными почками, сочными плодами, которые император, по безумной восточной расточительности, приказывал пересыпать драгоценными камнями.

Ничто не помогало. Немощное тело Схен-Мхенга колыхалось на толстых ногах. Хобот бессильно висел между клыками, неприятный, подчас жестокий взгляд оставался тусклым и неподвижным в красноватой, как у альбиноса, орбите.

Слон был ко всему равнодушен. Лишь изредка притрагивался к лакомствам, которыми его наперебой угощали слуги, сторожа, чиновники и даже сам император.

Все предвещало скорую развязку. Каждый понимал, что Схен-Мхенг умирает.

Смерть Белого слона, если у него нет преемника, считается в Бирме предвестием великих бед. На императора и его семью обрушатся несчастья. Империя подвергнется разным напастям: моровому поветрию, землетрясению, наводнению, голоду. Поэтому всюду разослали указы, чтобы подданные следили, не появится ли где белый слон, могущий сменить Схен-Мхенга. Обещана была и щедрая награда.

Но что такое «белый слон»? Действительно существует и можно ли его назвать безусловно белым?

Одни говорят — да. Другие соглашаются с оговорками.

Grammatici certant.

Достопочтенный отец Сан-Джермано в своем «Описании Бирманской империи» рассказывает о белом слоне, обнаруженном в 1806 году к величайшей радости императора, слон которого незадолго до того пал.

Сан-Джермано утверждает, что он был именно белым. Говорят, именно из-за него и волновалась теперь Бирма.

Английский инженер Юль видел белого слона в 1850 году. Он показался ему нездоровым. Белизна животного «напоминала белые пятна, которые нередко встречаются на ушах и на хоботе обыкновенных слонов». Но, в общем, по мнению Юля, его можно было назвать белым.

Определенно и ясно.

С другой стороны, француз Анкетиль, историк Бирмы, в этой белизне, не такой уж и чистой, видит результат кожной болезни. Если следовать его рассуждениям, белый слон — не альбинос, а чесоточный или даже прокаженный.

И цвет-то вовсе не белый, а грязно-серый. На коже много трещин, пятен, бугров. На хоботе, на сочленениях — пустулы, из прыщей вытекает серозная жидкость. Характером такой слон ничуть не похож на обыкновенных собратьев — добродушных, терпеливых, покорных. Он вял и в то же время болезненно-раздражителен. Ростом велик, голова огромная. Походка нетвердая. Взгляд пугливый. Глаза тусклые и всегда красные. Приближаться к нему надо с опаской. Своих вожатых, сторожей он убивает и калечит десятками. Не может быть, чтобы он понимал исключительность своего положения и потому зазнавался. «По-моему, он просто больной», — говорит Анкетиль.

Возможно, французский писатель прав, тем более что и капитан Юль нашел белого слона в болезненном состоянии.

Но кем бы ни был Белый слон, альбиносом, белым, серым, худосочным, золотушным, тем не менее в Сиаме и Бирме он священное животное, божество.

Как возникло почитание нездорового толстокожего буддистами Сиама и Бирмы?

Кажется, так.

Буддистов на земном шаре около трехсот пятидесяти миллионов, не меньше. Буддизм — господствующая религия на больших малайских островах — Яве, Суматре, Борнео, в Тибете, Монголии, Пегу, Лаосе, Непале, Бутане, Ассаме, на Цейлоне, в Индии, в Манипури, Бирме, Сиаме, на полуострове Малакка, в Камбодже, Кохинхине, Китае.

Буддизм берет начало в религии браминов, это, так сказать, реформированный, видоизмененный браманизм, состоящий из множества сект, весьма терпимо относящихся друг к другу.

Все они признают Верховного Будду, вечносущего, олицетворяющего безусловный Разум и непрестанно ведущего человечество к совершенству. С этой целью он время от времени воплощается в мудрецов, являющихся к людям учить их добру.

Эти пророки, апостолы, провозвестники — часть божества. Будды. Божественный элемент должен через них проявить себя в течение определенного времени, продолжительность которого по-разному определяется сектами — от нескольких тысяч до миллиона лет. По истечении этого времени Будда дарует эру счастья, нравственного совершенства, вечного покоя, одним словом — начнется для людей нибам, или созерцательное Ничто, безусловно освобожденное от всяких материальных потребностей.

Но воплощения Будды совершаются не сразу, а лишь после цепи переходов из одного существования в другое. Другими словами. Будда воплощается в человека лишь после того, как перебывает в целом ряде низших животных. А потому буддийские духовные лица — ламы и бонзы, или талапойны, обязаны питаться исключительно растительной пищей, из уважения ко всякому живому существу.

Принцип жизни распространяется последовательно с человека на всех животных, на млекопитающих, на гадов, рыб, насекомых, даже моллюсков и обратно.

Самое сильное и умное животное — слон. И вот буддисты решили, что в слонах воплощаются самые видные пророки. Что касается редчайшего Белого слона, в нем, конечно, достойнейший из избранных, заканчивая этим цикл своих превращений.

Таким образом. Белый слон, заключая в себе душу одного из Будд, одной из частиц Верховного Будды, становится сам чем-то вроде Будды.

Понятна теперь та тревога, которая овладела императором, двором и всей Бирманской империей.

Король сиамский гораздо счастливее своего соседа — у него всегда есть штук шесть белых слонов про запас, и сиамцам не грозит катастрофа, готовившаяся вот-вот разразиться в Бирме. В этой стране исключено междуцарствие, если только не какие-нибудь непредвиденные обстоятельства.

Император бирманский, когда его слон захворал, отправил к своему сиамскому брату посольство с просьбой уступить одного из белых слонов, причем ассигновал на это предприятие огромную сумму денег. Тот наотрез отказался. Посол не смутился и написал своему государю, что дело устроено, он везет Схен-Мхенга. И с абсолютной бессовестностью, присущей всем азиатским чиновникам, отправился в увеселительную поездку по английской Индии, почти полгода жил там роскошно, как набоб. Истратив последнюю рупию, вернулся в Мандалай в трауре, являя собой воплощенное отчаяние.

— Где мой слон? — вскричал пораженный монарх, не обнаружив обещанного Будды.

— Прикажи отрубить мне голову! — жалостно сказал министр, ударив лбом о ступеньку трона.

— На что мне твоя голова! Мне нужен слон.

— Увы! Коварные англичане, из страха и мести, отравили Государя-Слона. Их власть над Индией должна была прекратиться, едва Схен-Мхенг ступил бы на твою землю.

— Проклятые англичане! — воскликнул император.

— Проклятые англичане! — завопил двор, в том числе и вернувшийся посол, никак не рассчитывавший отделаться так дешево.

— Прикажи отрубить мне голову!