/ / Language: Русский / Genre:adventure,adv_geo, / Series: Трилогия

Приключения в стране львов

Луи Буссенар

В трилогии популярного французского писателя Луи Буссенара (1847–1910) «Приключения в стране львов, Приключения в стране тигров, Приключения в стране бизонов» рассказывается о похождениях двух отважных охотников, героев целой серии произведений писателя, — Виктора Гюйона по прозвищу Фрике и спортсмена миллионера Андре Бреванна. Художник А. Махов

Луи Буссенар

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В СТРАНЕ ЛЬВОВ

ГЛАВА 1

Симфония хищников. — Соперничество. — Турнир львов. — Три охотника в засаде. — Джентльмен, мальчишка и жандарм. — Двойной выстрел. — Смерть кокетки. — Разрывные пули. — Воспоминания об открытии охотничьего сезона в окрестностях Боса[1]. — Большая неудача первого сентября. — Тревога. — Женщина похищена гориллой.

Из-за густых зарослей вдруг раздалось грозное рычание, эхом прокатившееся под сенью гигантских деревьев.

— Слышишь? — сказал кто-то веселым голосом. — Можно подумать, лопнула труба орга́на…

— Тихо! — прервал его другой голос.

— Или даже газовая…

— Да замолчи ты, наконец! Еще беду накличешь!

Рычание повторилось с такой силой, что на деревьях задрожали листья. Звук, изданный звериной глоткой — этой природной фанфарой, как бы послужил сигналом: из таинственной глубины тропического леса донесся новый, не менее страшный рык. Низкие звуки не теряли своей силы, несмотря на большую влажность воздуха.

— Прекрасно! Прямо оркестр больших барабанов! — вновь заговорил неисправимый болтун.

— Решительно, ты добьешься своего!

— Чего именно, месье Андре?

— Того, что нас разорвут в клочья, или в лучшем случае мы вернемся ни с чем…

— Как раз последнее будет куда хуже. Представляете: проехать двенадцать тысяч лье[2] — и не подстрелить ни одной зверюшки!

— Причем по твоей вине; так что попридержи-ка язык!

— Умолкаю. Но какова шельма!

Столь непочтительно назвал наш балабол прекрасную львицу, мощным прыжком перескочившую через кустарник. Завидев людей, она на мгновение замерла посреди лесной поляны в прекрасной позе, великолепно переданной знаменитым Бари[3], и, скорее удивленная и любопытствующая, чем встревоженная и готовая к нападению, стала рассматривать странные головные уборы, белые одежды, бледные лица и руки незнакомцев, так непохожих на голых чернокожих, которыми ей не раз случалось обедать.

Трое мужчин и бровью не повели. Разве что их пальцы крепче сжали тяжелые двухзарядные ружья — отливавшие бронзой стволы застыли в абсолютной неподвижности.

Командиром в маленьком отряде казался мужчина в расцвете сил, лет тридцати трех — тридцати пяти, темноволосый, высокого роста и могучего сложения. Его-то насмешник и назвал «месье Андре».

Сам же болтунишка, небольшого роста, мускулистый, со сверкающими голубыми глазами, по говору — явно из парижского предместья, был лет двадцати двух — двадцати трех, хотя выглядел на восемнадцать.

Третий, до сих пор безмолвный и бесстрастный, как факир, походил на отставного солдата, каковым и являлся в действительности. Жестко очерченное лицо, иссеченное глубокими морщинами, густые брови, крючковатый нос, длинные усы со свисающими концами, маленькая седеющая бородка в виде запятой выдавали в нем человека твердого характера.

Закончив осмотр, львица потеряла всякое миролюбие и, рыча, стала хлестать себя хвостом по бокам, прижала уши и вся подобралась, готовясь к прыжку.

Месье Андре медленно поднял карабин, строго наказав остальным:

— Ни в коем случае не стрелять! Ты понял, Фрике? Слышите, Барбантон?

— Понял. Слышал, — хором отозвались его друзья.

Охотник прижал приклад к плечу и уже собирался выстрелить, предупреждая прыжок хищницы, когда она, то ли из каприза, то ли из любопытства, вдруг встала и оглянулась назад, целиком подставив себя под выстрелы. Охотник отпустил курок и спокойно, как если бы перед ним был обыкновенный кролик, проследил за ее взглядом.

Львица вздрогнула: на поляну сквозь стену лиан и кустарника выскочили два огромных льва.

В один миг самцы поняли, что они — враги-соперники. Глаза их пылали, гривы вздыбились, а лапы царапали почву и сухую листву.

Придушенно зарычав, два хищника прыгнули друг на друга и сшиблись в воздухе. Послышался хруст костей, и с трехметровой высоты клубок могучих тел тяжело рухнул на землю, покатившись по траве.

— Здоровы́ же эти кошечки драться! — опять перешел на шутливый тон молодой человек, которого месье Андре называл Фрике.

— Будет очень досадно, если их когти окажутся слишком острыми!

— Боитесь за шкуры, сударь?

— Разумеется!

— Они могли бы быть хорошим началом для нашей коллекции, и, по-моему, только пуля способна помешать этим глупцам испортить свои «одежды».

— В самом деле глупцы, раз дерутся из-за самки! — вмешался старый солдат.

— А я, дружище Барбантон, — заметил Фрике, — нахожу львиную борьбу прекрасной.

— Прекрасной? Но разве не лучше бы было этим простофилям вместо того, чтобы отгрызать друг другу носы, взять да и слопать саму мамзель?

— Жандарм, откуда такая кровожадность? Слишком злы на женский пол? Но не беспокойтесь: месье Андре скоро покончит со всей троицей — и с молодой особой, и с ее свирепыми воздыхателями!

Тем временем схватка на поляне все больше ожесточалась.

Ожидая последнего удара когтей или зубов, который решит исход поединка, львица потягивалась, зевала, жмурила глаза…

Андре снова приложил карабин к плечу. Должны же «дуэлянты» замереть хоть на миг!

Как бы не так! В своей ярости соперники не знали удержу.

— Вот ты говоришь — стрелять, — обратился охотник к Фрике. — Но стрелять надо наверняка: ведь раненый зверь очень опасен!

— А хотите, я их ненадолго остановлю?

— Еще бы!

— Тогда внимание! Вы готовы?

— Да.

— Начали!

И молодой человек озорно и пронзительно свистнул.

Необычный звук явно смутил хищников: они на мгновение застыли.

— Фотоаппарат бы сюда! — пошутил Фрике, но его слова перекрыл оглушительный залп.

Один из львов, пораженный меткой пулей чуть ниже уха, резко встал на задние лапы, конвульсивно задергал передними и рухнул бездыханным.

Другой, думая, вероятно, что соперник пал от его когтей, затянул победную песнь, обратив к львице торжествующий взгляд.

— Экий хвастун! — пробормотал Фрике.

Андре, не дожидаясь, пока рассеется дым, прицелился и снова нажал на курок.

— Великолепный двойной выстрел! — в восторге воскликнул Фрике.

— Да уж, ничего не скажешь, чистая работа! — согласился Барбантон.

— Карабин! — коротко скомандовал товарищам Андре, отдавая разряженное оружие.

Барбантон не заставил себя ждать.

Львица, видя, что и второй ее «жених «не подает признаков жизни, заволновалась.

Куда менее занятая, чем оба взбешенных самца, она заметила, как бледнолицый человек послал в их сторону две молнии, окутанные клубами беловатого дыма.

Львица осознала опасность — и поспешила ее избежать.

Всякий ловкий боец, уверенный в своих силах, знает, что лучший способ защиты — нападение.

Даже не взглянув на мертвых львов, гигантская кошка метнулась в сторону, как бы собираясь убежать, а затем боковым прыжком бросилась на людей.

Новичка этот неожиданный маневр мог бы, пожалуй, сбить с толку: зверь всего лишь в двадцати метрах, еще семь секунд — и он окажется среди охотников.

Но Андре никогда не терял хладнокровия. Он уложил львицу, можно сказать, «на скаку», выстрелив, когда та еще не успела оттолкнуться от земли для второго прыжка. Пуля должна была поразить ее прямо в грудь, но мудрый зверь, почуяв опасность, в миг нажатия курка бросился в сторону. Пуля попала в спину — и гигантская кошка покатилась по земле в пятнадцати метрах от стрелка. Прыгнуть снова она уже не могла. Рыча от злости и боли, львица поползла к своим врагам.

Андре с восьми шагов выстрелил ей прямо в пасть. Зверь рухнул, голова его буквально разлетелась на куски.

Охотник удивился разрушительному действию пули.

— Чем, черт подери, вы зарядили ружье? — спросил он Барбантона.

— Ха-ха-ха! — Морщины на щеках жандарма причудливо изогнулись. — Двумя разрывными пулями. Вы недовольны?

— Напротив. Если бы не ваша предусмотрительность, не знаю, чем бы все закончилось.

— Как только я понял, что это самка, я сразу насторожился! Я знал, что нам с ней придется нелегко. Львов мы уложили просто, без затей, но она не могла не схитрить. Однако и я не зевал. Так что, месье Андре, вот вам совет: не доверяйте особам женского пола, в каком бы обличье они пред вами ни предстали. Поверьте опыту старого вояки и несчастливого супруга.

Молодой человек усмехнулся, выслушав эту оригинальнейшую сентенцию, и, указав на трупы животных, сказал:

— Скорее, друзья! Надо хорошенько потрудиться до прихода наших лентяев негров, чтобы с ними отправить шкуры в лагерь.

Все трое немедля принялись за дело, орудуя с большой ловкостью ножами и перебрасываясь репликами.

— Черт возьми! — воскликнул Фрике. — Прекрасное начало охоты, месье Андре!

— Не спорю, я жду от нее многого…

— Это после неудачи в окрестностях Боса?

— Ты говоришь о первом сентября?

— Ну да. Такой завзятый охотник, как вы, — и вернулся в Париж без единого жаворонка, не расстреляв ни одного патрона!

— Ничего удивительного, ты же отлично знаешь, что вместо меня там потрудились браконьеры.

— Значит, браконьерство процветает по-прежнему?

— По-моему, даже пуще прежнего. Вы согласны со мной, Барбантон?

— Я никогда не служил в полиции на континенте, месье Андре, а в колониях все обстоит иначе. В варварских странах браконьеры — это канаки[4], их дичь — люди, и они охотятся, чтобы есть!

— Нам ли не знать об этом? — засмеялся Фрике. — Ведь вы нас обоих, да еще с доктором Ламперье впридачу, сняли прямо с вертела!

— Ну, Фрике, стоит ли вспоминать? Я хотел только сказать, что жандарм жандарму рознь, так же как и браконьер браконьеру.

— Кстати, месье Андре, вы человек ученый, так ответьте: едят ли жители этих мест себе подобных?

— Могу вас заверить, что здесь, всего в ста километрах от побережья Сьерра-Леоне[5], это исключено. К тому же мы находимся на британской земле, а чернокожие боятся англичан.

Беседуя таким образом, они работали с усердием, которое не умеряла даже жара, превращавшая влажный воздух тропиков в настоящую парилку.

Спустя час три шкуры, снятые с искусством, которому позавидовал бы натуралист-профессионал, были свернуты в ожидании носильщиков. Отсутствие негров начинало беспокоить охотников.

Андре то и дело замолкал, стараясь уловить среди разнообразных шумов тропического леса звуки, говорящие о приближении его людей. Вдруг он услышал вдалеке крики испуганной толпы.

— Наконец-то! Они не слишком-то спешили!

Вскоре на поляну с криком выскочила дюжина чернокожих, вооруженных пиками и старыми ружьями.

— Хозяин! Большое несчастье! Скорее! О горе! О бедная мадам!

— В чем дело? Какое несчастье? Какая мадам? — нетерпеливо вскричал Андре и велел им замолчать, так как в этой какофонии[6] нельзя было ничего разобрать. Затем, подозвав одного из носильщиков, который показался ему разумнее остальных, он начал расспрашивать его о причине шума.

— Хозяин! Белая женщина!

— Какая белая женщина?

— Я не знать.

— Прекрасный ответ! Продолжай!

— Горилла!

— Какая горилла?

— Горилла из леса!

— Да уж, наверное, не чучело из музея! И что же она сделала, эта твоя горилла?

— Она унести мадам. Белая мадам!

Андре вздрогнул.

Чернокожий, по всей видимости, говорил правду, хотя присутствие белой женщины среди африканского леса в двадцати пяти лье от Фритауна, столицы английских владений в Сьерра-Леоне, было совершенно необъяснимо. Гигантские обезьяны и прежде не раз похищали людей, поэтому Андре решил действовать без промедления. Он собрал носильщиков и своих товарищей, распорядился, чтобы все вооружились, и, встав во главе отряда, повел его через лес.

ГЛАВА 2

Через лес. — Африканские заросли. — В погоне за гориллой. — У бывшего жандарма не хватает энтузиазма. — Злоключения человека, который женился на целом зверинце. — Подвиги гигантской обезьяны. — Человек со вспоротым животом. — Ужасная бойня. — Труп матроса. — Крик гориллы. — На верхушке баобаба[7]. — Отчаянное сопротивление. — На помощь! — Выстрел. — Смертельно ранена. — Страшная агония. — Страх. — Спасена! — Удивление Андре. — Недоумение Фрике. — Крушение принципов жандарма.

Идти через тропический лес вообще трудно, а уж вблизи полян он становится просто непроходимым. На здешней почве, которой из-за густой листвы не достигает солнечный свет, не растут ни травы, ни цветы, и только вязкие мхи украшают ковер, образованный остатками гниющих растений.

Путешественнику приходится то и дело преодолевать разные коварные препятствия: бесчисленные холмы, ямы, невидимые под мхом болота: на него часто падают огромные сухие ветви деревьев и даже гнилые стволы, а порой путь преграждает сеть переплетающихся между собой воздушных корней.

Однако повторяю: такая дорога всего лишь трудна.

Настоящие же мучения ожидают путешественника там, где джунгли пострадали от пожаров, которые часто возникают в этих местах после ужасных тропических гроз. Под действием свежего воздуха и света на старом и удивительно плодородном перегное начинает возникать новая растительность. Деревья возносят на свои вершины пучки лиан, подобные пучкам толстых волос, которые переплетаются между собой, образуя причудливые гирлянды; лианы вкось или вертикально идут к земле и врастают в почву среди гигантских трав и древовидных папоротников.

Эти вьющиеся и дающие побеги, покрытые ослепительно яркими цветами, эти благовонные заросли могли бы привести в восторг ботаника, но охотника, которому приходится пролагать путь с помощью тесака, они приводят в отчаяние. Путающийся в лианах и воздушных корнях, исцарапанный шипами, порезанный травами, ослепленный по́том, задыхающийся от влажной жары, искусанный насекомыми, самый терпеливый из людей в конце концов начинает проклинать все на свете.

Вот каково было положение трех европейцев через некоторое время после того, как они, узнав от своих перепуганных слуг о похищении белой женщины гориллой, покинули львиную поляну.

Андре и Фрике — благородные сердца, редкие натуры! — снедаемые беспокойством, молча прорубали себе дорогу мощными ударами тесаков, а старый солдат, ожесточенно борясь с зарослями, громко ругал и посылал к чертям весь слабый пол.

— Женщина в тропическом лесу! Там, где даже мы пробираемся с таким трудом! Сказать правду, месье Андре, если бы не моя привязанность к вам и к этому мальчишке Фрике, я бы предоставил этой особе самой разбираться с ее обезьяной!

— Как? Вы, Барбантон?! Старый солдат, который, как поется в песенке, служил Венере[8] и Беллоне?[9]

— Верой и правдой, месье Андре!

— Тем более вы не можете оставить это несчастное создание в таком ужасном положении!

— Но зачем ее понесло в этот лес?

— Сначала надо ее спасти, а разбираться будем потом.

— Месье Андре, мне не хватает энтузиазма!

— Тем лучше, Барбантон, спокойные воинские части — самые надежные!

— Я не так выразился, я только хотел сказать, что иду туда нехотя, по принуждению!

— Барбантон, у вас нет сердца!

— Его съела урожденная Элоди Лера, его супруга, — насмешливо заметил Фрике.

— Ловко сказано, Фрике, ловко сказано! Да-да, это из-за нее я сыплю проклятиями! Честное слово Барбантона! Она чуть не толкнула меня на дурной поступок! Меня, старого солдата, награжденного многими орденами!

— Но сейчас-то вы в сотнях миль от вашего домашнего тирана!

— Я никогда не буду достаточно далеко от этого черта в юбке! Она отравила мне годы с честью заслуженного отдыха! Она — гиена[10], волчица, змея, тигрица!

— Скажите просто «зверинец» и покончите с этим! — посоветовал Фрике.

— Вы же видели ее, знаете, на что она способна!

— Знаю. Вам не повезло в брачной лотерее, но это еще не причина, чтобы проклинать скопом весь слабый пол!

— Тысяча канаков! Зато я готов на все, чтобы спасти от акул, огня или расплавленного свинца любого ребенка!

— Я в этом не сомневаюсь!

— Но женщину?! Никогда!

— Вы жестокосердны!

— Я справедлив, и мне не хотелось бы причинить зло невинному существу, спасая от него неведомую особу!

— Да не изображайте вы себя этаким чертом! Я уверен, что вы вырвете ее из лап чудовища! Не говорите «нет»! Я вас знаю. Вы не могли бы не отозваться на просьбу женщины о помощи!

— Гм-гм!

— Признайтесь, что я прав, старый ворчун!

— Незнакомой женщины? Ну, может быть…

— Вы помогли бы даже вашей жене Элоди Лера!

— Замолчите, друг мой! Тысяча, миллион, миллиард раз — нет!

— Не болтайте глупостей: это принесет нам несчастье!

Я повторяю: вы будете спасать ее даже ценой собственной жизни!.. Вы очень добры, мой бедный Барбантон, хотя и стараетесь казаться злодеем!

— Пускай я по-вашему добрый, но поймите же раз и навсегда, что я не колеблясь оставлю эту… особу (он не решился сказать — «жену») в логове зверя! Ведь правду говорят, что горилла — одно из самых жестоких животных на свете?

— Факт вроде бы доказанный. Но к чему вы клоните?

— Да к тому, что она с легкостью изведет эту гориллу и через месяц сожительства с Элоди Лера зверюга помрет от бешенства. Не жену мою придется спасать, а бедную гориллу! — сказал Барбантон, азартно врубаясь в лианы и кустарник.

Фрике и Андре не могли удержаться от громкого хохота, услышав такое неожиданное заключение.

— Успокойтесь, дружище, — ласково сказал Андре, распознавший за злыми словами старого воина глубокую душевную боль. — Бедная женщина безмятежно живет в Париже и ведет дела вашей лавки, а вы тем временем опять пустились в опасные странствия…

— Иногда злоключения идут на пользу, месье Андре: ведь как раз благодаря им я познакомился с моими друзьями — с вами, с Фрике, с доктором Ламперье, да еще с матросом Пьером ле Галем!

— И мы все очень любим вас, дорогой Барбантон! — с чувством ответил Андре, крепко пожимая жандарму руку.

Вскоре охотники очутились среди огромных деревьев с прямыми гладкими стволами. Кроны этих великанов смыкались высоко над головами, образуя как бы крышу из листьев.

Лес становился все темнее, зловонные испарения гниющих растений сделали воздух тяжелым и затхлым; дышать стало трудно, казалось, все вокруг было пропитано ядом. Здесь-то и следовало искать гориллу-похитителя.

Невзирая на мхи, в которые, как в песок, проваливались ноги, наши друзья продвигались вперед довольно быстро.

…Их переход длился уже полтора часа, и смельчаки начали уставать. Негры поспевали за ними с большим трудом, а те, которые несли львиные шкуры, отстали совсем.

Наконец французы услышали звук далекого выстрела и с удвоенной энергией ринулись в лесную чащу. Они походили на атакующих солдат и даже не замечали тех многочисленных препятствий, которые наверняка остановили бы их в иной ситуации. Когда же охотники, задыхаясь, подбежали к группе насмерть перепуганных людей, их глазам представилось страшное зрелище.

Среди клочьев окровавленной одежды, смешанных с грудой внутренностей, лежал человек со вспоротым животом. Целы были только его голова и большой воротник из синего полотна.

Погибший был белым, а воротник выдавал в нем моряка.

Андре, который первым решился взглянуть на лицо, искаженное недолгой, но, несомненно, мучительной агонией, горестно и вместе с тем удивленно воскликнул:

— Да ведь это же один из моих матросов! Посмотри-ка, Фрике, может, я ошибаюсь?

— Увы, вы правы! — бледнея, подтвердил Фрике. — Это матрос с нашей яхты.

— А вот еще один мертвец! Просто бойня какая-то!

Действительно, в нескольких шагах от моряка лежал еще один труп — труп негра.

Его плечо было вырвано, так что обнажилось легкое, а по лицу как будто прошлись железным скребком, содравшим мясо до самых костей.

— Ох! Мы опоздали, — тихо пробормотал Фрике. — Я хорошо знаю такие раны…

— Прижмитесь к дереву, джентльмены! — крикнул им по-английски человек, одетый как европеец и вооруженный двустволкой. — Чудище вот-вот начнет бомбардировать вас!

Шумное падение огромных ветвей показало своевременность совета англичанина.

Трое друзей бросились к незнакомцу, вокруг которого столпилась четверка перепуганных негров. Лоб одного из них был рассечен, и из раны обильно текла кровь.

— Это все жертвы гориллы, месье? — спросил Андре, указывая на трупы.

— Гориллы? Да, сэр, — флегматично отозвался англичанин. — Она на этом баобабе, прямо над нами. Я ранил ее, и теперь она стала еще опаснее.

— Мои негры говорили о женщине, о белой женщине, похищенной ею.

— Они говорили правду. Обезьяна у нас на глазах схватила бедняжку и унесла на дерево. Матрос попытался вмешаться… Вы видели, как обошлось с ним чудовище. Чернокожему повезло ничуть не больше.

— А женщина?!

— Нападение зверя было столь быстрым и внезапным, что я не решился стрелять, боясь попасть в жертву. Однако я не думаю, что горилла ранила ее. Обезьяна, наверное, положила несчастную на нижние ветви этого зеленого колосса, а сама, испуганная моими выстрелами в воздух, вскарабкалась на вершину дерева. Она несколько раз мелькала среди листвы, когда ломала ветви, чтобы швыряться ими. Но обезьяна очень ловка и умеет хорошо прятаться, поэтому я потерял ее из виду… Впрочем, вот, слышите.

Наверху раздался пронзительный щелкающий звук:

— Кэк-ак!.. Кэк-ак!

Казалось, он исходит из металлической глотки. У негров даже зубы застучали от страха.

— Итак, — продолжал настаивать Андре, — вы не знаете, где именно находится женщина, и даже не уверены, что она жива?

— Я надеюсь на лучшее… Я сделал все, что обязан сделать джентльмен в подобных обстоятельствах…

— Не сомневаюсь, месье, и предлагаю вам нашу помощь. Если же нам все-таки не удастся освободить несчастную, то мы, по крайней мере, отомстим за нее!..

Гигантское четверорукое время от времени замолкало, чтобы обломать огромные сучья и сбросить их на людей. Андре, желая отыскать зверя в густой листве, поднес к глазам бинокль.

Вдруг, несмотря на все свое хладнокровие, он вздрогнул и прошептал:

— Горилла! Я ее вижу! Она метрах в двадцати от земли, и у нее по ноге течет кровь. Сейчас я попробую сбить ее с дерева!

— А вы не боитесь еще больше разозлить обезьяну неудачным выстрелом? — спросил англичанин.

— Постараюсь не промахнуться, — спокойно отозвался Андре. — К тому же мое ружье заряжено патронами восьмого калибра, каждый из которых содержит семнадцать с половиной граммов английского пороха, так что я надеюсь убить зверя первым же выстрелом.

Он невозмутимо, как и при охоте на львов, поднял короткий, без курка, с непривычно толстостенным стволом карабин и навел его на густое сплетение ветвей и листьев. Однако выстрела не последовало.

— Не знаю, как и быть, — пробормотал Андре, — я вижу только смутную тень и…

— Помогите!.. Помогите!.. — простонал почти над их головами жалобный голос.

Наши друзья замерли от ужаса, поняв, что этот душераздирающий призыв привлечет внимание гориллы.

Андре больше не колебался. Оглушительный залп — и по всему лесу разнесся страшный рев зверя.

— Он получил по заслугам! — воскликнули Фрике и Барбантон, в то время как англичанин спокойно, как если бы это была стрельба по голубям, наблюдал разыгравшуюся сцену.

Огромное, покрытое шерстью тело скользило и катилось вниз, цепляясь за сучья и уменьшая тем самым скорость падения.

Смертельно раненная, горилла все еще очень опасна. Ей удалось повиснуть на одной из ветвей и поставить на другую задние лапы; какое-то время она смотрела свирепыми глазками на своих врагов.

Зверь был не более чем в пяти-шести метрах. Его огромные челюсти с длинными желтыми зубами устрашающе лязгали. Морду, эту жуткую карикатуру на человеческое лицо, исказила гримаса боли. Из пасти лились потоки пенящейся крови, из груди при каждом выдохе брызгал красный фонтан, поливавший мох под деревом. Собрав последние силы, обезьяна готовилась спрыгнуть на землю и заставить охотников дорого заплатить за их победу.

Но тут, к несчастью, вновь послышалась просьба о помощи.

Горилла находилась в трех метрах от своей жертвы, которая, растерявшись, встала среди ветвей баобаба, вместо того чтобы спрятаться за ними.

Не думая уже о прыжке на землю, животное издало свое «Кэк-ак!» и собралось броситься на женщину.

Андре опять выстрелил, но пуля прошла ниже, чем следовало, и вместо виска попала в морду животного, приведя его в еще большую ярость. У Андре не оставалось времени обменять свой карабин на заряженный. Бедная женщина вот-вот погибнет! Чудовище с трудом наклонилось над ней, сейчас оно схватит свою жертву… но раздался третий выстрел — и заряд свинца пробил горилле сердце. Она встала во весь рост, пошатнулась, прижав лапы к окровавленной груди, и бездыханная навзничь упала на землю.

Благодаря меткому выстрелу жандарма женщина осталась жива.

Осторожный англичанин на всякий случай выстрелил горилле в ухо, Андре отдал двум неграм короткое приказание, указав на нижние переплетенные ветви баобаба.

Для негра влезть на дерево — детская забава. За несколько секунд чернокожие взобрались туда, куда было велено. Но карабкались они не по стволу, имеющему в диаметре около семи метров и потому неприступному, а по воздушным корням, растущим из боковых ветвей и ниспадающим на землю.

Фрике, почти такой же ловкий, как горилла, последовал за неграми, дабы руководить операцией по спасению. Носильщики запаслись двумя прочными шерстяными поясами: на них можно будет спустить женщину на землю. Парижанин захотел проверить надежность спасательных средств, но вдруг взвизгнул, как будто наступил на клубок гремучих змей, ухватился за воздушный корень, спустился по нему вниз и с вытянувшимся лицом подошел к Андре, крайне удивленному таким его странным поведением.

— Что случилось, мой дорогой? — поинтересовался тот.

— Скажите, месье Андре, не кажусь ли я вам сумасшедшим?

— Я как раз собирался спросить тебя: ты что, с ума сошел?

— По правде сказать, — изрек Барбантон, аккуратно заряжая ружье, — по правде сказать, месье Фрике, вы выглядели сейчас очень комично, а ведь я видел вас в деле и знаю, что вы — редкостный смельчак!

— Комично?! Значит, я кажусь вам комичным? По-моему, мне надо пустить кровь, а то у меня голова лопнет! Ладно, неизвестно еще, как поведете себя вы!

— Что такое?

— Смотрите, друзья, смотрите внимательнее!

И Фрике указал на спасенную женщину, только что бережно уложенную неграми на землю.

Андре изменило его всегдашнее спокойствие, и он издал удивленный возглас.

Что же до старого жандарма, то мы не в силах описать чувства удивления, страха и злости, которые попеременно отражались на его лице. Он был не в состоянии ни вымолвить что-нибудь, ни двинуться с места.

Наконец ему удалось глухо пробормотать всего только четыре слова:

— Элоди Лера, моя жена!..

ГЛАВА 3

Отряд охотников-парижан. — Открытие охотничьего сезона в Босе. — Обетованная земля пернатой дичи. — Интерьер жилища охотника-космополита[11]. — Разочарование. — Браконьеры. — Тенета[12] смерти. — Мрачное возвращение. — Чем опаснее болезнь, тем сильнее лекарство. — Путешествие с приключениями вокруг… столовой. — После обильных возлияний. — Неудачливые охотники решают объединиться для кругосветного путешествия. — Кто будет предводителем? — Андре выбран под аплодисменты. — «Через два месяца — в путь!»

Чтобы познакомиться с событиями, происшедшими прежде описанных в первых двух главах повести, мы должны вернуться немного назад.

Итак, было 31 августа 1880 года, семь часов вечера, если вам нужна такая точность, хотя это не имеет ровно никакого значения.

Семеро охотников-парижан, одетых, обутых и снаряженных по всем правилам, сошли с поезда на станции Моннервиль — следующей после станции Этамп[13].

С каждым из этих городских немвродов[14] была, разумеется, его собака. Псы, выпущенные на свободу после двухчасового заключения в вагоне, принялись бешено скакать и лаять, как и полагается отважным животным, которые впервые за семь месяцев увидали своих хозяев одетыми по-охотничьи и отлично поняли, что это означает:

«Клянемся богами! Завтра на восходе солнца нам предстоит потрудиться!»

Люди, конечно, не проявляли свою радость так же шумно, как животные, но все-таки были в очень приподнятом настроении.

Тому имелись две причины: во-первых, завтра — открытие охотничьего сезона, а во-вторых и в главных, охотиться им предстоит в Босе. В Босе, куда не так-то легко попасть! В Босе, обетованной земле пернатой дичи, где истинный охотник может вкусить все радости стрелка и покрыть себя неувядаемой славой!

Огромный шарабан[15], настоящий дом на колесах, запряженный двумя сильными першеронами[16], ждет их на станции. Охотники и собаки влезают в него, и он под щелканье бича кучера трогается с места.

Разговор, на короткое время прерванный посадкой, возобновляется с новой силой. В который уже раз обсуждается завтрашний торжественный день… Шесть километров от станции до местечка С. охотники проехали, занятые оживленной беседой.

Они расспрашивали деревенского возницу — парня с хитроватыми глазами и щеками кирпичного цвета. Его ответы приводили всех в восторг: он уверял, что ни разу за семь лет, то есть за все время после войны 1871 года[17], в этих местах не было такого количества рябчиков и зайцев, как сейчас. В прошлую среду он вместе с хозяином прошелся по его владениям: на пятидесяти пяти гектарах они подняли более ста выводков рябчиков, и это только на границах имения! Фермеры и их работники считают, что на самом деле рябчиков по крайней мере в три раза больше. Как и положено местному уроженцу, парень говорил также, что может провести охотников на хорошие места, где каждый из них убьет по сто рябчиков.

— Помереть мне на этом месте! — клялся он.

Сто рябчиков — это много, для большинства охотников — даже слишком много.

Наши друзья не очень-то верили словам возницы, полагая, что это обычное хвастовство жителя Боса, но все-таки их сердца преисполнились надежды и некоторых даже лихорадило от волнения, когда шарабан остановился перед большим красивым домом.

Он был современного типа и вовсе не походил на дворянскую усадьбу прошлых веков, однако в его просторных, прекрасно спланированных комнатах, очевидно, отлично жилось летом.

Услышав грохот подъезжающего шарабана, из гамака, подвешенного между двух лип, быстро поднялся мужчина лет тридцати пяти.

Он и был хозяином этой деревенской резиденции.

— Андре!.. Андре Бреван!.. Здравствуйте, Андре!

— Привет любезнейшему из хозяев!

Группа прибывших шумно бросается к Бревану, а собаки с лаем разбегаются во все стороны, прыгая через клумбы и цветочные корзины.

Общество собралось чисто мужское, и всякие церемонии были изгнаны напрочь.

Андре любезно отвечал на рукопожатия и приветствия, не заботясь о соблюдении напыщенных условностей, принятых и ценимых в так называемом «приличном» обществе. Одет он был во фланелевую куртку темно-синего цвета, шерстяную рубашку с отложным воротником, нанковые[18] штаны и подбитые гвоздями сапоги из сыромятной кожи. В общем, он имел вид путешественника на привале.

Невозможно было представить себе его могучие плечи и спину склоненными в светском поклоне, а его белозубый твердо очерченный рот — произносящим какую-нибудь ерунду на ипподроме или за кулисами театра.

Обед охотников-гурманов (а охотники — это всегда гурманы!) был приготовлен стараниями Софи, искуснейшей поварихи. На столе уже дымился суп, а прочие блюда подрумянивались, тушились и жарились, ожидая своего часа.

— Все готово… Прошу, господа!

И гости прошли в столовую, стены которой оказались увешаны охотничьими трофеями, добытыми мужественным хозяином во всех пяти частях света.

Парижане, приехавшие на скромную охоту в окрестностях Боса, были ошеломлены обилием черного дерева, слоновьих бивней, рогов оленей, буйволов, носорогов, панцирей черепах, шкур львов, тигров и леопардов, чучел огромных и микроскопических птиц, поражены нарядами дикарей и их украшениями из перьев, ожерельями из когтей и зубов животных, амулетами всякого рода, раскрашенными веслами, диковинным оружием и так далее.

Все это, без сомнения, придавало изысканность небольшому дому неподалеку от Боса.

Мы не будем отягощать наш рассказ описанием простых радостей собравшихся, занятых едой, питьем и бесконечными разговорами о предстоящем на другой день охотничьем празднике.

Скажем только, что Андре Бреван, счастливый обладатель винного погреба, доставшегося ему от дядюшки-миллионера, бывшего арматора[19] и большого любителя поесть и выпить, усердно потчевал своих друзей. Настолько усердно, что когда все пошли спать, говоря друг другу не без волнения: «До завтра!» — кто-то весьма резонно заметил:

— Да ведь завтра уже наступило!

Однако же никто из гостей не проспал, и в семь утра они снова, хотя и с несколько помятыми лицами, собрались в столовой, чтобы наскоро проглотить скромный завтрак.

Через полчаса восемь охотников, сгибаясь под тяжестью патронташей, весело рассеялись по равнине в сопровождении тявкающих собак.

Андре сказал накануне за ужином и еще раз повторил нынче утром:

— Рябчиков так много, что готовьтесь стрелять почти без перерыва.

Охотники заняли свои позиции около получаса назад.

Странно: в цепи не слышно ни единого выстрела. Значит, ни одна птица не поднялась в воздух перед кем-либо из них.

Андре недоумевал:

— Полчаса — и ничего?!

Охота грозила окончиться полной неудачей. Дичи нет и в помине, но он-то знает, что три дня назад дело обстояло совершенно иначе! Здесь, несомненно, не обошлось без браконьеров, которые произвели опустошительные налеты на его владения и накануне охотничьего сезона уничтожили ту дичь, которой Андре собирался порадовать своих друзей. Как видно, одна из тех опасных компаний браконьеров, что размечают на квадраты и делят между собой все самые богатые птицей участки, напала на эту местность… На равнине были расставлены огромные силки (их еще метко называют «тенетами смерти»), и в них попались по меньшей мере три тысячи рябчиков!

Будь Андре в одиночестве, он отнесся бы к этой истории философски. Но хозяин не мог требовать того же от своих гостей! Расстроенные неудачной охотой, они сначала бесцельно слонялись по равнине, а потом, потеряв надежду отыскать дичь, принялись с остервенением палить по жаворонкам.

Завтрак был назначен на половину двенадцатого.

Уже с десяти часов злополучные немвроды стали собираться в доме. Излишне и бессмысленно повторять их жалобные восклицания и проклятия при виде смехотворных трофеев: одного зайца, одного рябчика, трех перепелок и сорока жаворонков.

Сам хозяин так и не расстрелял ни одного патрона. Поняв, что жалобам — увы, не беспричинным! — не будет конца, он решился прибегнуть к сильному утешительному средству: велел выставить перед охотниками, столь же алчущими, сколь и несчастными, целую батарею бутылок.

Это было единственным лекарством, пригодным в подобных обстоятельствах, и оно, как Андре и предвидел, помогло воздать должное роскошной трапезе, приготовленной все той же несравненной Софи.

Вскоре вино разгорячило головы, и, хотя предметом разговора по-прежнему оставалась охота, настроение собеседников сильно изменилось.

Нельзя же без конца проклинать браконьеров, с презрением отзываться о силках и говорить о зайцах, рябчиках, перепелках и жаворонках, на которых все охотились утром!

Кроме того, странные и великолепные украшения, висевшие по стенам комнаты, и многочисленные тосты невольно заставили присутствующих обратиться к другим темам.

И вот наши охотники на жаворонков уже переплывают океаны, пробираются сквозь джунгли, прерии и девственный тропический лес, истребляют бизонов, стреляют в тигров, закалывают львов и на месте укладывают слонов… Они совершают настоящее кругосветное путешествие и при этом совсем не устают, потому что не выходят из столовой, напоминающей охотничий музей и необыкновенно привлекательной благодаря Андре, который с жаром рассказывает о своих необычайных приключениях, со щедростью богача и умного человека разбрасывая истории, могущие составить содержание десяти умопомрачительно интересных книг.

Не было среди сидевших за столом ни одного, кто бы не представил себя на его месте и в увлечении не воскликнул: «Браво! Вот так бы поступил и я! О путешествия! Неутоленная страсть наших молодых лет!.. Я был рожден, чтобы странствовать!..»

— Какой вы счастливец, Бреван, вы объехали всю планету!

— А почему бы и вам не сделать то же? — бросил в ответ Андре, который один оставался хладнокровным среди всеобщего возбуждения. — Все вы люди состоятельные, а многие из вас — так просто богачи. Вы заядлые холостяки, вполне независимы, да к тому же — страстные охотники. Что же удерживает вас на босейских равнинах, в солонских ландах[20], на пикардийских болотах, у нормандских[21] заливов?

— Ничего! Решительно ничего! — воскликнули наэлектризованные гости.

— Так за чем же дело стало? Ничто не мешает вам собирать трофеи, подобные тем, которыми вы здесь любуетесь, бродить по свету, руководствуясь лишь своими прихотями, и переживать волнения, которые помогут вам лучше оценить прелесть домашней жизни!

— Согласен! — сказал один из собеседников. — Не то чтобы нам недоставало желания или денег, нет, нам просто не хватает подходящего случая и, позволю заметить, человека, который возглавил бы группу путешественников.

— Если я вас правильно понял, вы хотите сказать, что, не имея опыта и не зная обычаев страны, вы можете столкнуться с неизвестными трудностями, которые не будут иметь прямого отношения к охоте?

— Именно это я и имел в виду. Не можем же мы взойти на первое попавшееся судно, приплыть неизвестно куда и сразу начать охотиться! Надо знать, куда ехать, каким образом общаться с туземцами, чем питаться, какую воду использовать для питья, на чем передвигаться… Короче, надо знать кучу вещей, которые постигаются только на опыте, потому что путешественниками не рождаются, а становятся. И мы, господа, как раз и видим перед собой человека, имеющего такой многолетний опыт!

— Хорошо сказано!

— Кроме того, одиночество бывает иногда тягостно даже для охотника.

— То есть вы предпочли бы быть в компании?

— Да, именно так.

— Значит, вот причины, по которым вы не можете поехать: отсутствие предводителя, недостаток опыта и страх одиночества?

— Да, вы правы.

— Следовательно, если бы нашелся человек, который собрал бы вас вместе, согласился бы передать вам свой опыт и возглавить экспедицию, то вы бы поехали?

— Непременно! Но с одним условием: он должен обещать нам охоту на дичь!

— Не бойтесь, он поведет вас в такие места, где силки неизвестны и откуда охотник никогда не возвращается с пустыми руками, хотя тамошние браконьеры почище тех, что украли наших рябчиков.

— И этим человеком будет?..

— Я сам, если вы не возражаете.

— Бы, Андре?!

— Мы думали, вы больше не путешествуете…

— Еще пять минут назад я не собирался покидать своего поместья!

— А теперь?

— А теперь решил совершить кругосветное путешествие и приобщить вас к настоящей охоте.

— Так вы серьезно?

— Черт возьми, да!

— Вы удивительный человек!

— Вовсе нет. Просто я умею принимать решения.

Вслед за этими словами множество бутылок было откупорено, и пробки взлетели в потолок. Шампанское, известное знатокам под названием «Монопольное», запенилось и засверкало в бокалах и довело веселость сотрапезников до высшей степени.

— Итак, — сказал Андре, поднимаясь с бокалом в руке, — решено. Мы едем!

— Все!.. Все!.. И чем раньше, тем лучше!

— Мне потребуется два месяца, чтобы организовать экспедицию.

— Это слишком долго!

— Я сказал — два месяца! Разве это слишком долгий срок, чтобы найти судно, приспособить его к нашим потребностям, доставить на него продукты, отремонтировать по мере необходимости, нанять экипаж, провести испытание машин?..

А ведь надо еще заказать и получить вооружение, которое должно быть безупречным, потому что от него будут зависеть не только наши развлечения, но и наши жизни… Наконец следует позаботиться, чтобы вы, воспользовавшись подробным списком, который я вручу каждому, успели полностью экипироваться[22] для охоты в тропических широтах. Ведь путешествие продлится около года…

— Мы даем вам ровно два месяца!

— Решено! Не бойтесь, я буду точен! Однако еще одно: наши расходы…

— Не стоит об этом… За деньгами мы не постоим!

— Ну уж нет, дайте мне сказать. Я думаю, что двадцати пяти тысяч франков с каждого будет вполне достаточно для покрытия всех затрат. Разумеется, не считая тех денег, которые уйдут на нашу амуницию[23].

— А судно?

— Я покупаю его для моих личных надобностей. Мне с некоторых пор хочется иметь свой собственный корабль. Вот мы все вместе его и испытаем.

— И когда же вы думаете начать приготовления?

— Немедленно. Охота здесь бесславно окончена, и через час я сяду на парижский поезд. Впрочем, если у вас есть желание задержаться, то милости прошу: мой дом в вашем распоряжении от погреба до чердака!

— Спасибо, но мы едем с вами!

— Как угодно… Завтра вечером я буду в Гавре[24], а послезавтра каждый из вас получит полный список вещей для личной экипировки.

— А вы, Андре?

— Я всегда готов к отъезду. Сегодня у нас первое сентября; встреча назначается на тридцать первое октября в Гавре, отель «Фраскатти». И без опозданий, пожалуйста… Первого ноября в восемь часов утра судно будет под парами, и все мы должны находиться на борту. Час отплытия зависит от прилива.

— Но куда же мы поплывем?

— Это можно решить прямо в море. Начнем, например, с Южной Африки, оттуда поднимемся к Индостану, пройдем через Индокитай к Океании…[25] Ну, да пока об этом говорить рано. Итак, господа, я пью за наше путешествие и за твердость наших намерений!.. Dixi…[26]

ГЛАВА 4

Маленький домик на улице Лепик. — У парижского мальчишки. — Встреча двух людей, которые побывали у черта на рогах и хотели бы туда вернуться. — Занятия Фрике, — Ответственное задание. — Наем корабельного экипажа. — Тити и Мизер. — Прогулка парижанина. — Улица Лафайет в девять часов утра. — Мадам Барбантон нервничает. — Ссора, которая грозит трагедией. — Где то время, когда нас сажали на вертел?! — Еще один завербованный.

Андре Бреван вместе с друзьями сел на поезд, отправлявшийся в четыре часа от станции Меннервиль в Париж.

Этот отъезд по известным нам причинам был еще более шумным, чем вчерашнее прибытие.

Охотники уже утешились после утренней неудачи и веселились от чистого сердца: это случается с людьми, принявшими решение. К тому же их приводила в восторг сама идея грандиозной экспедиции, позволявшей осуществить заветную мечту любого мальчишки: проехаться по всему свету! Мысленно они уже путешествовали по неведомым и таинственным дебрям…

На парижском вокзале Андре, радуясь расположению духа своих товарищей, сердечно пожал каждому руку и распрощался со всеми до тридцать первого октября.

Затем он подозвал извозчика, сказал ему на ухо несколько слов, и фиакр[27] стремительно понесся по мостовой.

Всего сорок пять минут потребовалось Андре, чтобы доехать от Орлеанского вокзала до улицы Лепик.

Он отпустил экипаж у дома № 12, медленно прошел длинный проулок и оказался в уютном цветущем саду с несколькими красивыми деревьями; между ними виднелся одинокий павильон.

Бреван распахнул двустворчатую дверь, выходившую прямо на усыпанную песком дорожку, и шагнул в большую комнату, служившую одновременно и рабочим кабинетом, и мастерской.

Эта комната, видимо, была ему хорошо знакома, так как его нисколько не удивило наличие в ней предметов самого разного назначения.

Там было два вместительных шкафа, битком набитых книгами; большая черная доска, испещренная алгебраическими формулами; далее — прикрепленные в разных местах листы с чертежами, карта мира и макеты странных инструментов из дерева и гипса.

Еще там находились верстак из вязового дерева с маленькими стальными тисками, токарный металлорежущий станок и всякого рода инструменты для работы механика.

Под потолком висела клетка, в которой щебетал скворец.

Против верстака стоял большой дубовый письменный стол, заваленный бумагами и раскрытыми книгами.

По стенам были развешаны экзотические безделушки и шкуры диких животных; два ружья висели в качестве трофеев рядом с абордажной[28] саблей и ятаганом[29], а прямо напротив двери располагался его собственный портрет в натуральную величину.

Когда зазвонил звоночек на входной двери, скворец перестал щебетать и начал подражать механическим трелям. Из большой ивовой корзины выскочила облезлая собачонка с живыми и добрыми глазами и, завиляв хвостом, начала тыкаться мокрым черным, как трюфель[30], носом в руку пришедшего.

Боковая дверь быстро распахнулась, и появился молодой человек с непокрытой головой, одетый, как и Бреван, в куртку темно-синего цвета.

— А, месье Андре! — воскликнул он с неподражаемым выговором парижского мальчишки, который сохранился у него и сейчас, когда этот мальчишка стал взрослым… вернее, почти взрослым.

— Здравствуй, Фрике! — отозвался Андре, дружески пожимая руку молодого человека. Тот ответил на рукопожатие Бревана с непринужденной сердечностью.

— Каким добрым ветром вас занесло?

— Это долгая история…

— Вот как?

— Но небезынтересная!

— Еще бы! Ведь вы сегодня участвовали в открытии охотничьего сезона!

— Не исключено, что закончится он для нас на краю света!

— Нам с вами ничего не страшно, ведь мы уже побывали у черта на куличках и вернулись оттуда…

— …может быть, только для того, чтобы побывать там еще раз!

— Куда вы, туда и я!

— Прекрасно!

— Мы поплывем по морям и океанам?

— Да, и думаю, плавание продлится месяцев восемь-десять.

— Когда отправляемся?

— Мы с тобой — завтра.

— А что, будут и другие?

— Да, и я расскажу тебе о них нынче же вечером.

— Значит, вы останетесь к обеду?

— Разумеется, только должен предупредить, что я уже отлично позавтракал и буду неважным сотрапезником.

— Здесь вы у себя дома!

— Кстати, как твои работы?

— Вчера я закончил усовершенствованную «мойку». Это настоящее чудо! Действует безотказно, и я гарантирую, что промывка на ней породы позволит не потерять ни грамма золота! Амальгаматор[31] тоже почти на ходу. Я снабдил его устройством, исключающим кражу золота или ртути.

— Браво!

— А еще — закончил вашу модель металлического картуша.

— Да что ты?! Это просто замечательно!

— Вы довольны?

— Еще бы!

— Вот и отлично!

— Ты, надеюсь, получил деньги за патент?

— Нет конечно, ведь изобретатель — вы.

— Не говори глупостей! Деньги за патент — твои деньги! Ну а теперь, пока готовится обед, давай поговорим о нашем деле. Завтра в восемь вечера ты поедешь в Брест[32].

— Хорошо.

— Там наймешь сроком на год, считая с пятнадцатого сентября, десять надежных матросов, повара и юнгу.

— Раз вы посылаете меня в Брест, значит, хотите иметь матросов-бретонцев[33], ведь правда?

— Разумеется!

— А тулонских[34] моряков не брать?

— Не брать. Еще наймешь двух механиков из бывших вторых старшин и двух хороших кочегаров.

— Ну, в этом я разбираюсь, машина — мой конек!

— Еще нам понадобятся двое старшин для катеров, старшина по погрузке и по почте, каноннр, рулевой и боцман. Всего получится двадцать один член экипажа, не считая юнги. А я подыщу капитана, старшего помощника, старшего стюарда[35] и повара для пассажиров.

— Это все?

— Пока все. Надеюсь, мне не надо объяснять, что людей ты должен подбирать безупречных. Я целиком полагаюсь на тебя в этом тонком деле. Можешь говорить, что нанимаешь их для службы на частном судне под командой доброго капитана, который, однако, строг в отношении дисциплины. Главное, чтобы все они были в Гавре через пятнадцать дней. Мне надо, чтобы моряки оказались у меня под рукой как можно скорее. Только приводи их всех вместе, чтобы ни один не отстал!

— Понятно. А какую плату назначать?

— По твоему усмотрению. Я уверен, что ты разумно поведешь дело, так что и матросы будут довольны своим жалованьем, и ты не окажешься излишне щедрым. Естественно, в конце пути каждый из них получит большое вознаграждение, соответствующее его усердию. Что же касается авансов[36], то ты положишь их в банк М.П. в Бресте. Вот тебе на первые расходы, — продолжал Андре, вынимая из бумажника толстую пачку банкнот и передавая ее собеседнику. Тот, не считая, сунул деньги в карман.

— Это все?

— Все. Тебя здесь ничто не удерживает?

— Меня?! Да что вы, месье Андре, я так же свободен, как мой тезка Фрике — парижский беспризорник!

— Господа, обед готов! — сказала, приоткрыв дверь, седоволосая женщина, с виду — классическая экономка.

— Спасибо, мадам Леруа, мы уже идем.

— Бедняжка, ее очень расстроит наш отъезд!

— Я непременно позабочусь о том, чтобы она жила безбедно и вместе со скворцом Тити и собакой Мизер[37] дожидалась моего возвращения.

На другое утро принарядившийся Фрике медленно шагал по улице Лафайет, направляясь к предместью Монмартр. Было около девяти; наш приятель, как будто позабывший о том, что вечером ему предстоит поездка в Брест, походил на всякого фланирующего парижанина: он глазел по сторонам, рассматривая трамваи, витрины магазинов и афиши, закуривал папироски у табачных лавок и наслаждался оживленным уличным движением — тем самым движением, которое так ужасает провинциала и так радует сердце столичного жителя!

Однако эта прогулка не бесцельна.

У Фрике в Париже множество знакомых, но всего лишь один друг — не считая месье Андре, разумеется; друг этот живет в самом конце улицы Лафайет, почти в Пантен[38], и сейчас юноша шел проститься с ним.

Любой другой непременно взял бы извозчика — но только не Фрике. Перед долгим путешествием он хотел порадоваться гладкому асфальту под ногами, хотел полной грудью вдохнуть воздух Парижа.

Вот почему он не торопился и наслаждался, повторяю, тем вечным уличным спектаклем, который играли сегодня как бы для него одного. Фрике мечтал о том, чтобы его прогулка продолжалась бесконечно… но он достиг уже лавки, торгующей табаком и ликерами, и вынужден был сказать себе:

— Ну, вот я и у цели!

Юноша привычно открыл дверь, вежливо поклонился молодой особе, сидевшей за кассой, и через торговое помещение прошел к задней комнате. Оттуда доносились крики и ругань. Фрике застыл в нерешительности.

— Черт, — прошептал он, — я, кажется, не вовремя! У мадам Барбантон опять разыгрались нервы, а это значит, что дом моего друга превратился в ад, где было бы жарко даже Вельзевулу![39] Впрочем, должен же я попрощаться со старым служакой! Вперед, Фрике, не робей!

Гость дважды постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, распахнул ее:

— Мое вам почтение, мадам! Здравствуйте, дружище Барбантон!

Высокий человек с суровым, но привлекательным лицом бывалого солдата, одетый в вязаную безрукавку и штаны военного образца, стремительно подошел к юноше, протянул ему обе руки и воскликнул сдавленным голосом:

— Ах, Фрике, мое дорогое дитя! Я так несчастен!

Дама, которой молодой человек засвидетельствовал свое почтение, бросила на него недобрый взгляд и проговорила злым тоном:

— Здравствуйте, месье!

Фрике, повидавший тут и не такое, спокойно опустился на стул, показав, что спешить ему некуда.

— Ну, мой милый жандарм, что у вас стряслось?

— Да уж… стряслось! Я скоро взбешусь, мой юный друг! Еще немного — и я за себя не поручусь!

— О-ля-ля! — Фрике невольно засмеялся. — Но почему у вас лицо исцарапано? Вы что, боксировали с полудюжиной кошек?

— Нет, просто мадам Барбантон вот уже целый час пробует свои когти на моей шкуре… Мало того, она всячески оскорбляет меня! Меня, старого воина, четверть века прослужившего верой и правдой отечеству!

— Может, вы тоже несколько вспыльчивы? — отозвался Фрике, не веривший, впрочем, в то, что говорит. — У всякого, знаете ли, свой нрав.

— Случается, конечно, и мне вспылить, с кем не бывает, — возразил раненый, — но уж до рукоприкладства я никогда не дохожу. А ведь если я рассержусь!..

При этих словах женщина громко рассмеялась. Смех прозвучал так фальшиво, что мог бы довести до белого каления самого незлобивого из людей.

— Ну, и что бы ты тогда сделал, скажи на милость? — кипя яростью, вызывающе бросила она.

— Несчастная! Если бы я забылся и перестал уважать весь ваш женский род, я бы вышиб тебе мозги одним ударом кулака!

— Кто? Ты?! — крикнула она, подступая к супругу.

— Да, я… Но не для того я всю жизнь представлял закон, чтобы на старости лет сесть на скамью подсудимых!

— Ну уж нет! — завопила мадам Барбантон прямо в лицо пятившемуся от нее мужу. — И я сейчас скажу тебе, почему ты этого не сделаешь!

Внезапно она крепко ухватилась за седеющую бородку старого жандарма и, дернув ее изо всех сил, прокричала.

— Потому что ты трус!!!

Услышав эти поразительные слова, Фрике подумал, что он бредит.

— Мадам, — едва ли не робко проговорил он, — я всегда считал, что дело обстоит как раз наоборот. По-моему, трус — это тот, кто смело поднимает руку на женщину, будучи совершенно уверен в ее беззащитности.

Молодой человек был прав, но мадам Барбантон не признавала чужой правоты. Все еще не отпуская мужниной бородки, она бросила Фрике отвратительную обидную фразу:

— Вы?.. Да какое мне дело до ваших мыслей?! Я вообще не знаю, кто вы такой и откуда явились!

При этих словах юноша побелел как полотно и резко поднялся на ноги. Устремив на мегеру пылающие гневом голубые глаза, он глухо проговорил:

— Будь вы мужчиной, вы пожалели бы о сказанном. Но женщине я прощаю!

Тут, к счастью, в разговор вмешался бывший жандарм, наконец-то сумевший выскользнуть из цепких рук своей супруги:

— Да-да, вам повезло вдвойне! Ваше счастье, что вы — женщина, а мы — французы. Будь я турком, вы не осмелились бы поднять руку на мою бороду, иначе я приказал бы отрубить вам голову, как то велит мусульманский обычай.

— Бездельник! — завизжала мадам Барбантон, которую несказанно раздражало спокойствие обоих мужчин, но потом она все-таки решила ретироваться и, хлопнув дверью, выскочила из комнаты.

— Ах, Фрике, приятель! Насколько же я был счастливее, когда жил среди канаков!.. Каким безоблачным кажется мне теперь тот день, когда нас с месье Андре чуть не изжарили на вертеле!

— Да уж!.. Характер вашей разлюбезной половины из кислого, каким он был прежде, стал ядовитым!

— Поверишь ли, я терплю это изо дня в день! А последнюю неделю она заставляет меня добавлять в мои ликеры какие-то лекарственные снадобья! Ей и дела нет до наших клиентов и до правил торговли! Я уступал во многом, но в этом не уступлю никогда! Уж лучше я брошу свою лавку и уберусь отсюда куда подальше… Ах, если бы мне удалось опять вернуться на службу!..

— А вы знаете, я ведь зашел проститься.

— Вы уезжаете?

— Сегодня же вечером, притом почти на год.

— Счастливец!

— Вы сейчас сказали, что готовы все бросить, так почему бы и вам не отправиться со мной? Я еду вместе с месье Андре…

— С месье Андре?! Тысяча канаков!

— Вы отлично знаете, как он любит вас. Вы же почти породнились с ним! Поехали, дорогой Барбантон! Согласны? Тогда я сегодня же увожу вас в Брест. Собирайте вещи, а потом мы где-нибудь позавтракаем и пойдем слоняться по городу, как матросы, получившие увольнительную. Ну а в восемь вечера — в путь!

— Хорошо! — решился Барбантон. — Через четверть часа я буду в вашем распоряжении!

Старый солдат сказал «четверть часа», но не прошло и десяти минут, как он появился в дверях спальни с большим саком[40], между ремнями которого был засунут какой-то длинный и твердый сверток. Исцарапанное лицо жандарма сияло.

Он провел Фрике в торговое помещение, где за прилавком восседала спокойная и уже успевшая напудриться мадам Барбантон. Среди весов и коробок с сигарами она смотрелась очень неплохо.

— Вы часто говорили, что нам надо расстаться, — насмешливо произнес Барбантон. — Ну что ж, отлично. Я уезжаю вместе с Фрике, оставляя вам все деньги, какие есть в доме. Мне хватит тех двухсот пятидесяти франков, которые я получаю за свой орден. Если хотите, можете хлопотать о расторжении брака. Надеюсь, мое присутствие в суде необязательно, и нас разведут заочно. Прощайте, Элоди Лера, прощайте навсегда!

— Доброго пути! — крикнула в ответ лавочница, в глубине души обеспокоенная потерей человека, на котором она привыкла срывать свою злость.

— Благодарю! — кивнул Барбантон, а поджидавший его Фрике стал фальшиво насвистывать известную песенку Дюмолле, которая, впрочем, весьма отвечала обстоятельствам.

В тот же вечер с вокзала Сен-Лазар наши друзья отправились в Брест.

ГЛАВА 5

Покупка судна. — Шутка висельника. — «Голубая антилопа». — Экипаж яхты и ее вооружение. — Последний день на суше. — Завтра!.. — Явление почтальона. — Ценные письма. — Свадьба. — Неудачи охотника на уток. — Семеро одного не ждут. — Депутат поневоле. — Тайна. — Пословицы. — Еще пословицы. — Сплошные пословицы. — Военные сборы. — Трус, но откровенный. — Андре, парижский мальчишка и жандарм.

Прошли два месяца, и наступило тридцать первое октября — день, когда истекал срок, назначенный Андре для сбора друзей. Итак, завтра компания парижан, которых свела вместе неудачная охота в окрестностях Боса, должна погрузиться на судно и отбыть в таинственные и далекие края.

Андре точнейшим образом выполнил все свои обещания. Поразительная энергия и талант организатора в сочетании с его огромным состоянием сотворили чудо и позволили подготовиться к экспедиции в неслыханно короткие сроки.

Пока Фрике занимался в Бресте наймом экипажа, Бреван обосновался в Гавре и отослал запросы во все морские торговые агентства Франции и Англии, располагающие сведениями об интересующих его судах.

Он посулил большое вознаграждение тому агентству, которое поможет ему совершить покупку, и очень скоро из Брайтона[41] пришло известие о подходящей яхте.

Посредник, предоставивший полное описание судна, сообщил также и причину, по которой оно продавалось.

Яхта была построена меньше двух лет назад ливерпульским торговым домом «Шоу, Тернер и Бингхем» на деньги одного богатого баронета, страдавшего сплином[42]. Судно успело побывать всего лишь в двух плаваниях: к мысу Доброй Надежды[43] и на Ближний Восток.

Однако путешествия не смогли развеять черные мысли баронета, и он счел за лучшее покончить со своим унылым земным существованием.

Естественно, предпочтение было отдано веревке — этому столь любимому в Англии орудию самоубийства.

В больном мозгу подданного Соединенного Королевства[44] возникла идея повеситься на рее малого брамселя[45] своей яхты в самый день возвращения судна в Брайтон. Команда была отпущена на берег, и владелец корабля без помех осуществил свой замысел…

Этот инцидент произошел всего месяц назад, к большой радости наследников, которые сразу же решили продать яхту.

Не будучи суеверным, Андре без промедления отправился в Дьеп[46], взошел там на борт пассажирского судна, приплыл в Ньюхейвен[47], оттуда поездом добрался до Брайтона, поспешил в порт, внимательно осмотрел яхту и тут же заплатил за нее наличными.

Местный лоцман[48] и четверо матросов отвели судно в Гавр; там на него были погружены кое-какие припасы, оформлены необходимые документы — и вот Андре уже плывет к берегам Нормандии.

Через восемь часов он был в Гавре.

За время этого короткого путешествия Бреван убедился в том, что сделал отличное приобретение.

Слово «яхта», то есть судно для увеселительных прогулок, не должно непременно ассоциироваться у читателя с чем-то хрупким, непрочным и малонадежным. Во всяком случае, не стоит думать так о паруснике, купленном Андре.

Судно Бревана принадлежало к типу трехмачтовых шхун с прямыми парусами на фок-мачте[49] и косыми — на грот-[50] и бизань-мачте[51]. Корпус яхты имел в длину пятьдесят метров, а в ширину — тринадцать метров двенадцать сантиметров. Водоизмещением она была в пятьсот сорок тонн.

Мощность машины равнялась семидесяти двум лошадиным силам[52], и при испытании она в среднем давала скорость десять с половиной узлов.

Угольный трюм вмещал восемьдесят пять тонн угля — при том, что в сутки судну требовалось не более четырех тонн.

Согласно записям в старом бортовом журнале, под парусами шхуна развивала скорость до восьми — восьми с половиной узлов[53], что приблизительно равняется девяти сухопутным милям[54] в час.

Короче говоря, яхта была мощным судном, могущим выдерживать сильные волнения и смело ходить в дальние плавания.

Андре оставил кораблю то имя, которое дал ему прежний владелец, англичанин, хотя оно и не имело какого-либо особого смысла.

Шхуна называлась «Блю Бэк», или «Голубая антилопа».

Известно, что голубая антилопа является дичью, весьма ценимой колонистами Южной Африки.

Андре Бреван решил, что грациозное животное, чье скульптурное изображение красовалось на носу корабля, может с полным основанием подарить свое имя яхте, зафрахтованной[55] охотниками.

Машина, мачты, паруса и все остальное находилось в отличном состоянии. Оставалось только оборудовать семь пассажирских кают — и можно было отправляться в путь.

Андре не принадлежал к числу профессиональных моряков, но прекрасно разбирался в морском деле. Вместо того чтобы во время своих многочисленных плаваний, уподобясь большинству пассажиров, играть в карты, предаваться обжорству и пьянству и подолгу спать, он изучал теорию и практику навигации.

Бреван был неофициальным командиром судна, а его правой рукой стал опытный капитан дальнего плавания, который отвечал за то, чтобы яхта не сбилась с курса, но не вмешивался ни во что иное.

В прежние времена, не имея чина капитана, Андре не мог бы пользоваться на корабле такой неограниченной властью. Лишь несколько лет назад специальным постановлением правительства частные прогулочные яхты были освобождены от некоторых требований, обязательных для торговых судов.

…Фрике ловко и быстро справился со сложными задачами, поставленными перед ним Андре. Он подобрал образцовый экипаж из бретонских матросов, которые пришли в восторг от того, что им не надо будет заниматься рутинной погрузкой и выгрузкой товаров.

Фрике привез матросов в Гавр и представил их Андре, который разместил команду на борту яхты.

Моряки с яростным рвением взялись за наведение на судне чистоты и стали драить и мыть его от киля[56] и до кончиков мачт. Все механизмы, снасти и паруса были осмотрены и налажены, все бортовые швы проконопачены — короче, яхта стала совсем как новая.

Вскоре на борт погрузили припасы. Заполнились и угольные трюмы и цистерны для пресной воды, не осталось свободного места в продовольственных кладовых и камбузе.

Учитывая, что яхта собиралась отправиться в края, опасные для путешественников, Андре счел необходимым заменить две маленькие сигнальные пушечки, имевшиеся на борту, лафетными[57] артиллерийскими орудиями четырнадцатисантиметрового калибра, а большая шлюпка с паровым двигателем, могущим работать как на дровах, так и на угле, была снабжена картечницей Норденфельдта[58], с помощью которой крейсеры способны отбить атаку миноносцев. На Малайских островах[59], где в последнее время развелось множество пиратов, «Голубая антилопа» могла стать для них желанной добычей, поэтому, идя туда, где сила стоит выше закона, нельзя было забывать старую и верную пословицу: «Хочешь мира — готовься к войне!»

…В хлопотах летели дни, но Андре, верящий слову, данному ему друзьями, не стал вступать с ними в переписку. К чему? Ведь каждый из охотников получил подробную инструкцию и, в точности последовав ей, явится к назначенному времени.

И вот до отплытия яхты остается всего лишь несколько часов. На палубе уже стоит в специальных загонах скот, сидят в клетках птицы; бараны, свиньи, кролики, куры, гуси, утки, индюшки блеют, хрюкают, гогочут и кудахчут, протестуя таким образом против заключения; это будет продолжаться до тех пор, пока их не начнет укачивать и они не замолчат.

__________

Восемь часов утра. Завтра, точно в это время, поднятый флаг возвестит об отплытии яхты.

Андре встал с восходом солнца; он торопливо пил чай, перебирая толстую кипу разных бумаг. Молодой человек ждал почты, последней почты перед отходом корабля.

Два легоньких удара в дверь, и на пороге появился почтальон.

— У вас для меня ценные письма?! — сказал Андре с некоторым удивлением.

Да, — ответил пришедший и вынул из сумки пачку писем. — Их семь.

— Странно, — прошептал Бреван, расписываясь в получении и давая хорошие чаевые почтальону. Весьма довольный, тот откланялся и ушел.

Андре некоторое время колебался, прежде чем вскрыть наугад любое из этих писем — тяжелых, запечатанных каждое пятью сургучными печатями.

— Ну что ж, прочтем — наверное, это от моих друзей. Не изменило ли им в последний момент мужество? Клянусь, это было бы забавно!..

В первом конверте оказалось несколько денежных купюр и короткое письмо:

«Дорогой друг!

Человек предполагает, а Бог располагает.

Два месяца назад я был свободен, а теперь все изменилось.

Через три недели я женюсь.

Всякие объяснения, я думаю, излишни.

Поверьте, что только эта серьезная причина мешает мне поехать с Вами.

Впрочем, Ваше путешествие в обществе шести сотоварищей не станет менее приятным в мое отсутствие — а я потеряю очень много.

Всем сердцем Ваш А. Д.

P. S. Поскольку я изменил своему слову в самый последний момент, я, по крайней мере, обязан возместить те убытки, которые Вы, по всей видимости, понесли из-за меня.

Здесь двенадцать банкнот по тысяче франков. Надеюсь, этого достаточно».

Андре не смог удержаться от смеха.

— Отлично! Один женится — и не может ехать, а другой, Барбантон, бросает жену и отправляется путешествовать. Ну что же, это равноценная замена.

Перейдем к следующему письму.

«Мой дорогой Андре!

Я слишком пристрастился к охоте на уток, и это не довело меня до добра. В прошлую зиму я часто бродил по своим болотистым владениям в Сен-Жюсте и подхватил там жесточайший ревматизм, который теперь приковал меня к постели. Я не знаю, сколько продлится приступ, но он, к сожалению, лишает меня счастья бороздить с Вами моря и океаны.

Если бы я был в состоянии добраться до Гавра, я бы непременно приехал, но меня мучают сильные боли, и я совсем не могу двигаться!

Рад бы в рай, да грехи не пускают!

Пожалейте же меня, несчастного калеку, и уезжайте всемером.

При сем прилагаю двенадцать тысяч франков, сумму, в которую я сам оцениваю мою неявку.

Не забывайте меня, я так одинок сейчас!

А. Б.»

— Неплохую же «утку» подстрелил охотник! — насмешливо проговорил Андре. — Поглядим, что пишет следующий. То-то Фрике позабавится!

«Мой дорогой Андре!

Вы, конечно, знаете пословицу «Одним монахом меньше…»?[60]

Не обижайтесь на меня за то, что в последнюю минуту я изменил своему слову.

Два банкротства, последовавшие одно за другим, унесли половину моего состояния.

Мне необходимо оставаться в Париже, чтобы попытаться спасти хоть что-нибудь.

Как Вы понимаете, при таком положении дел я никак не могу ехать с Вами.

Извинитесь за меня перед нашими друзьями и верьте, что мысленно мы всегда будем вместе.

Л. Л.

P. S. Двенадцать тысяч франков — достаточно ли это, чтобы возместить Ваши расходы?»

— Бедный малый! — сказал Андре все так же насмешливо. — Подумать только, половину состояния! Ладно, продолжим отлов «уток»… Как, неужели опять пословица?

«Мой дорогой друг!

«Давши слово — держись, а не давши — крепись». Все так, но, к сожалению, мы не всегда хозяева своему слову. Я знаю, что, не поехав теперь с Вами в неведомые края, я теряю единственную возможность сделать это.

Но могу ли я, не нарушив приличия, отправиться в путешествие при тех исключительных обстоятельствах, которые сейчас сложились?

Судите сами: скоропостижно скончался депутат моего округа. Избирательные комитеты насильно, против моей воли, выдвигают меня в депутаты.

Больше я себе не принадлежу. Я уступаю силе.

Плывите же всемером к тем солнечным берегам, которых я, быть может, никогда не увижу.

К сему прилагаю несколько банкнот по тысяче франков в качестве возмещения убытков.

Преданный Вам А. де Л.»

На этот раз Андре не мог удержаться, чтобы не сказать, пожав плечами:

— Глупец!

В пятое письмо тоже была вложена предвещающая его содержание сумма в двенадцать тысяч франков, а начиналось оно, разумеется, пословицей:

«На нет и суда нет, не правда ли, Андре?

Не сердитесь на меня за то, что по страшной и таинственной причине я не явился на встречу.

Я не мог!

Не спрашивайте меня ни о чем!

Ж. Т.».

— Да я ни о чем и не спрашиваю! Я только вижу, что друг Ж. Т. даже не постарался напрячь воображение, чтобы отыскать подходящую «утку». Ничего, это разнообразит мою коллекцию!.. Господи, опять! Прямо-таки какой-то парад пословиц! — продолжал Андре, вскрывая шестое письмо.

Автор начинал его следующими словами:

«Дружба дружбой, а служба службой.

Дорогой Андре, обещая ехать с Вами и с нашими друзьями, я совершенно позабыл о том, что в будущем марте меня ожидает лагерный сбор сроком на тринадцать дней!

Обидно, но ничего не поделаешь. Я не могу просить об отсрочке, потому что уже получал ее в прошлом году.

Вы даже не можете вообразить, насколько огорчает меня эта помеха: ведь больше такого шанса не представится, и я никогда не совершу подобного путешествия!

Из двух зол я выбираю меньшее и заменяю один акт дезертирства другим.

Уж лучше мне заслужить Ваши упреки — а с военным ведомством шутки плохи!

Поверьте, я чрезвычайно сожалею!

Преданный Вам Ж. Б.».

— Ну-ну! Чем дальше, тем лучше!.. Хотелось бы угадать, какую еще пословицу выкопает мой приятель и на какие обстоятельства сошлется!

«Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати», — говорит пословица. Я думаю о ней с того самого дня, когда дал Вам легкомысленное обещание отправиться в кругосветное путешествие, чтобы поохотиться на диких зверей.

Пословица права… очень многие отступают в момент опасности.

Я — один из них и предпочитаю честно признаться в этом.

На завтраке по случаю открытия сезона охоты мне легко удалось примерить на себя маску путешественника-натуралиста.

Но как же часто я проклинал потом Ваши старые бургундские вина — и красные, и белые!

До последнего момента я колебался, сказать ли мне Вам о моих страхах, надеялся на возвращение тогдашнего героического порыва. Тщетно! Нет, дорогой Андре, как видно, я не гожусь в путешественники по самой своей природе! Со стыдом признаюсь, что предпочитаю мое бесполезное существование изнеженного буржуа Вашей жизни, полной опасностей и приключений.

Видите ли, я очень люблю хорошо поесть, попить и поспать и совсем не люблю трудиться. Сильные переживания нарушают мое пищеварение, а чрезмерное утомление лишает сна.

Девять десятых наших сограждан согласны со мной, но большинство из них не хочет признаваться в трусости.

Вы оцените мою откровенность, не так ли? И отправитесь в чудесные края, которые я предпочитаю изучать по книгам!

Вы будете охотиться вместе с нашими друзьями — если только в последний момент им не изменит мужество и они не откажутся от своих намерений.

Скорее всего, так оно и случится, и удивляться тут нечему.

Позвольте мне возместить Вам понесенные убытки. Примите, пожалуйста, двенадцать тысяч франков, прилагаемых к письму. И поверьте: путешествуя из одной своей комнаты в другую, я всячески восхищаюсь Вами, хотя и не в силах следовать Вашему примеру.

Ф. А.»

— Вот это мне по душе. По крайней мере откровенно. Хорошо, что нашелся человек, который имеет смелость сказать то, что думает!

Тут в комнату вошел Фрике.

— На-ка, возьми эти письма, они здорово повеселят тебя!

— Это от наших будущих компаньонов?

— У нас больше нет компаньонов, нас только трое!

— Не может быть! Неужто вся эта публика струсила?

— Именно так.

— Но мы-то по крайней мере едем?

— Конечно, причем с большим желанием, чем раньше, и свободные от всех пут и забот! Главное — не падать духом. Долой лентяев! Да здравствуют приключения!

— Сударь, я думаю, что со мной и нашим жандармом вы не заскучаете!

— Как всегда, Фрике, как всегда!

— Итак, прочь страхи — и вперед! Шкура у нас крепкая, и на нашем корабле есть веревка повешенного![61]

ГЛАВА 6

Как трое путешественников познакомились друг с другом. — Героизм парижского мальчишки. — Жертвы своей храбрости, пленники каннибалов[62]. — Случайная игра слов и причисление жандарма к лику святых. — Герои тоже бывают несчастны в браке. — Приключения парижского мальчишки в Океании. — Возвращение в Париж. — Фрике ждет богатство, но он оставляет все ради путешествия с месье Андре. — Слишком комфортабельно. — Дезертиры остались без подарков. — Вооружение современного охотника.

На другое утро «Голубая антилопа» уносила в неведомую даль троих друзей, большая близость между которыми, быть может, удивляет читателя.

Однако если знать драматические и прямо-таки невероятные приключения, связавшие когда-то воедино судьбы миллионера Андре Бревана, джентльмена в лучшем смысле этого слова, парижского мальчишки Виктора Гюйона по прозвищу Фрике и бывшего колониального жандарма Филибера Барбантона, то эта близкая дружба покажется совершенно естественной.

Когда-то я уже рассказывал вам, как Фрике, обуреваемый жаждой странствий и имевший в качестве капитала свои восемнадцать лет, железное здоровье и невероятную смелость, отправился в кругосветное путешествие и даже совершил его[63].

Как раз во время этого полуреального-полуфантастического путешествия все трое и узнали друг друга.

Андре тогда управлял от имени своего дяди — богатого судовладельца из Гавра — большой факторией[64], находившейся в Аданлинанланго в Экваториальной Африке.

Как-то он поплыл на моторной шлюпке вверх по реке Огове[65], чтобы разыскать врача морского ведомства, незадолго перед тем похищенного жителями побережья.

Это были так называемые озисбасы — свирепейшие местные людоеды: напав на шлюпку Бревана, они едва не захватили ее, несмотря на отчаянное сопротивление находившихся в ней людей.

Случилось так, что винт шлюпки запутался в ветвях и лианах, свисавших в воду, и замер как раз в тот момент, когда лодка на полном ходу пыталась прорваться через угрожавшую ей линию пирог.

Гибель казалась неизбежной… но вдруг один из кочегаров с отчаянной смелостью прыгнул в воду и нырнул к винту, прикрываемый шквальным огнем своих товарищей, которые не давали пирогам приблизиться.

Храбрецу удалось освободить винт, и шлюпка рванулась вперед. Спасены!

Кочегару бросили трос, чтобы он мог подняться на борт, но в эту минуту смельчак ударился головой об обломок разбитой выстрелами пироги… и пошел ко дну.

Андре, который стрелял по дикарям вместе с матросами, заметил, что их спасителю угрожает смерть, и без колебаний бросился в реку.

Шлюпку начало относить быстрым течением, пассажиры были не в силах помочь двоим несчастным, оставшимся в воде.

В конце концов им удалось подплыть к берегу… чтобы быть там схваченными людоедами.

Кто же этот юный кочегар, кто этот мужественный парнишка, который смеялся, идя ко дну, с презрением смотрел на людоедов и в самых страшных обстоятельствах сохранял неистощимую веселость? Да это же Фрике, наш маленький парижанин! Фрике, совершавший кругосветное путешествие именно так, как и надлежит это делать человеку с тощим кошельком.

Драматическая встреча на реке Экваториальной Африки — встреча между зубами крокодилов и челюстями людоедов — быстро сдружила молодых людей.

Как вы помните, они долго жили в рабстве у озисбасов, которые откармливали их, чтобы съесть. Потом французы бежали от своих мучителей через Габон[66], мужественно перенеся выпавшие на их долю испытания.

Вы помните, как Фрике, разлученный с другом, попал в руки пиратов и был привезен ими к берегам Аргентины, как он снова бежал, был схвачен краснокожими, ускользнул от них, перешел через Кордильеры[67], оказался в Вальпарансо[68] и там опять встретился с Андре.

Друзья как раз пересекали Тихий океан, когда их постигло очередное несчастье: выброшенные бурей на побережье Австралии, они снова попали в лапы людоедов, которые готовы были насадить их на вертел и зажарить, гарнировав сладким картофелем.

Фрике, которого никогда не покидало чувство юмора, стал уверять Андре, что нет на земле такого уголка, где человек, питающийся себе подобными, не захотел бы полакомиться именно мясом Фрике.

— Если так пойдет и дальше, я пожалуюсь властям, — пошутил юноша.

Но австралийских дикарей этим не проймешь, и они набросились на двоих друзей. Неужели конец?!

И вдруг в ночи раздался зычный окрик:

— Именем закона — остановитесь!

Освещенный отблесками костра, вперед выступил высокий человек, одетый в полную форму французского жандарма.

Это — Барбантон Филибер, потерпевший кораблекрушение на пути во Францию, куда он возвращался после выхода в отставку в Новой Каледонии[69].

Его внезапное, почти сказочное, появление, громкий голос, огромный рост и необыкновенная униформа поразили воображение дикарей. Ничего не понимая, они застыли, разинув рты. Барбантон, усмотрев в этом неповиновение властям, вынул из ножен саблю и крикнул, что он сейчас силой разгонит незаконное сборище.

— Мое терпение вот-вот лопнет, — добавил жандарм, бросившись на дикарей. Но тут он споткнулся о корень дерева, упал, быстро поднялся на ноги, схватил свою отлетевшую в сторону шляпу и величественным жестом надел ее на голову.

И — о чудо!

Чернокожие бросились на колени, умоляюще протянули к нему руки и стали жалобно повторять на разные лады:

— Табу! Табу!

Оказывается, в звуках французской речи им послышалось слово «табу» (священный), и они решили, что незнакомец назвал так свою шляпу. Отсюда, по их понятию, следовало, что и сам жандарм, покрытый этой шляпой, и те, кого он спас столь чудесным образом, — особы неприкосновенные.

Одни приключения Фрике сменялись другими, и рассказывать о них здесь, пожалуй, не стоит. Юный парижанин переживал эти приключения в компании с месье Андре и жандармом, которые стали неразлучны благодаря воле обстоятельств и увлеченности фантазиями парижского мальчишки.

Вернувшись к домашнему очагу, жандарм снял военную форму и занялся торговлей табаком, право на которую, вдобавок к пенсии, он заработал своей безупречной службой.

Увы! Бедняга Барбантон, надеявшийся после долгих лет, проведенных в невыносимом климате колоний, на спокойную жизнь, так и не сумел обрести тихую пристань.

Читатель уже понял, что мадам Барбантон, урожденная Элоди Лера, ухитрилась превратить скромное существование торговца табаком и спиртными напитками в настоящий ад. Эта бесконечная, жестокая и изощренная тирания привела к тому, что несчастный жандарм начал сожалеть об оставленной им службе среди канаков и затосковал по людоедам обоих полушарий.

Время от времени Фрике и Андре путешествовали по Океании[70].

Они было основали на Суматре[71] земледельческое и торговое предприятие, сулившее огромные барыши, но, к сожалению, непредвиденные обстоятельства помешали им довести до конца этот многообещающий проект.

Друзьям пришлось покинуть Суматру, пройти через новые испытания и стать героями совершенно невероятных приключений — Фрике, к примеру, целые сутки был султаном острова Борнео[72].

Путешественники вернулись во Францию, полные впечатлений и надежд и обогащенные опытом, — но с абсолютно пустыми карманами.

Между тем дядюшка Андре, гаврский судовладелец и мультимиллионер, умер, оставив племяннику, которого любил как сына, все свое огромное состояние.

Первой мыслью наследника было взять Фрике в компаньоны и тем самым избавить его от материальных лишений.

Но у парижского мальчишки имелись на сей счет собственные соображения.

Напрасно Андре пытался убедить его, напрасно искал средства помочь другу, не задевая гордости последнего. Фрике был непоколебим.

Он не желал жить «на привязи», да еще у близкого ему человека. Юноша решил зарабатывать на жизнь своим трудом.

— Но ты по крайней мере, — воскликнул Андре, истощив все свои доводы, — позволишь мне ссудить тебя деньгами? Верни их мне, когда сможешь, и я не потребую процентов!

Фрике согласился; он начал учиться и одновременно вернулся к прежней профессии слесаря-механика, в которой был весьма искусен.

Парижский мальчишка, казалось, родился изобретателем.

Обладая терпением монаха-бенедиктинца[73] и будучи, вопреки своему легкомысленному облику, умеренным в житейских потребностях до аскетизма[74], он меньше чем за год изобрел множество разнообразных приспособлений — в частности аппарат для штамповки металлических пуговиц и простую и умную машину для облегчения работы парижских угольщиков.

К искреннему удивлению Фрике, у него завелись деньги.

Правда, он был совершенно неспособен извлекать доходы из своих патентов, но тут ему на помощь приходил Андре, который рекламировал его механизмы.

Вот почему Фрике, в отличие от большинства изобретателей, смог жить на широкую ногу (а ведь чаще всего люди его профессии прозябают в нужде из-за глупости современников, не использующих предложений новаторов).

Мы уже знаем, что совсем недавно наш герой закончил модель установки для промывки золотосодержащей породы. Это был настоящий триумф юного механика!

Но нужны ли ему сегодняшняя зажиточность и завтрашнее богатство?!

Нужен ли ему покой, приобретенный ценой жестоких испытаний?!

Наконец, нужен ли ему даже его дорогой Париж, когда речь идет о путешествии, в которое он отправится вместе с месье Андре, его богом на земле?!

Фрике не колебался ни минуты. Он оставил все в таком виде, как если бы вышел в соседнюю лавочку за табаком, ограничившись лишь устройством судьбы своей экономки. Что же до остального, то пропади оно пропадом! Ведь впереди маячат такие замечательные приключения…

Вот только корабль непривычно просторен и наряден, да вдобавок у каждого из друзей будет отдельная каюта. Прежде они путешествовали иначе.

Именно об этом и говорил сейчас парижский мальчишка:

— Подумаешь, велика заслуга — бороздить моря на яхте, похожей на дворец, спать в каюте, похожей на будуар[75], питаться, как в «Кафе Англе»[76], и при этом ничего не делать!

— Да уж, — поддержал Барбантон, — для нас с вами, живших в матросском кубрике[77], эта перемена разительна.

— Вы говорите о матросском кубрике, мой друг жандарм, но что бы вы сказали, если бы вам довелось до изнеможения работать у топок и в угольных трюмах?! Ну уж нет, на мой взгляд, здесь слишком роскошно! Право, я даже робею!..

— Позвольте мне не согласиться с вами, Фрике, — величественным жестом прервал его жандарм. — Я считаю, что ни для вас, который был султаном на Борнео, ни для меня, которому как божеству поклонялись людоеды, ни тем более для месье Андре, который, захоти он только, может где угодно стать императором, не бывает ничего слишком роскошного. Что же до тех господ, которые изменили нашему патрону, то я лучше промолчу…

— Лентяи, — отозвался Фрике, — да-да, обыкновенные лентяи! Надо прочно прирасти к земле, отупеть от сидячей жизни или одуреть от безделья, чтобы с легким сердцем отказаться от такого заманчивого путешествия!

Фрике сказал «с легким сердцем», потому что ни Андре, ни он сам, ни даже жандарм не поверили мотивам отказов. Сразу было видно, что поводы придуманы горе-охотниками в самый последний момент и для большей убедительности снабжены подходящими пословицами. Все говорило за то, что они попросту струсили: никто из них, видимо, не догадывался об отказе остальных и постарался, чтобы его письмо было доставлено главе экспедиции всего лишь за несколько часов до отплытия.

Поступая так, каждый, наверное, думал:

«Ба! Мое послание придет в последний момент, когда ломать первоначальный план экспедиции будет уже невозможно. Отсутствие одного человека ничего не изменит… Никто и не заметит, что меня нет!»

Разве можно было, черт возьми, предвидеть, что струсят все семеро?!

Впрочем, довольно.

Мы бы не стали уделять так много внимания этому инциденту, если бы он не объяснял собой ту роскошь и, главное, то изобилие еды, которые оказались совершенно излишними для троих закаленных пассажиров «Голубой антилопы».

Так что не будем задерживаться на описании дорогого убранства яхты и запасенных на ней продуктов.

Андре рассчитывал на десять пассажиров, из которых по крайней мере семеро привыкли к комфорту современной цивилизации, и действовал сообразно предполагаемым обстоятельствам. Не его вина, что провиант оказался на корабле в избытке… как, впрочем, и оружие.

Учитывая цель экспедиции и зная по опыту, что первоклассное оружие надо иметь не только для удовольствия, но зачастую и для защиты, Бреван отнесся к его выбору с особенным вниманием.

Первой его заботой, еще до отъезда в Гавр, было отправиться на проспект Оперы к Гинару и переговорить с ним по этому важному делу. После двухчасовой беседы Андре вместе с искусным оружейником решили, что каждый из охотников получит по карабину восьмого калибра, без курка, с тройным замком системы Гринера и с двумя стволами длиной шестьдесят сантиметров. Это оружие, вес которого достигает семи килограммов двухсот граммов, легко выдерживает заряд пороха в семнадцать, а то и в двадцать граммов. Оно требует круглых пуль и металлических патронов.

Позднее мы объясним, почему карабин незаменим при охоте на крупных диких животных — таких, как слоны, гиппопотамы, буйволы и носороги. Пока же скажем только, что для того, чтобы свалить взрослого слона, надо иметь оружие, отличающееся не только большой убойной, но и парализующей силой.

(На флоте, кстати, прибегают к увеличению объема и изменению формы бронебойных снарядов. Сейчас, в частности, появились так называемые пробивные снаряды.)

Из этого карабина, дальность выстрела которого ограничивается восемьюдесятью четырьмя метрами, можно стрелять и по цели, находящейся в девяноста метрах. Впрочем, подобное случается редко.

Еще Андре заказал двуствольные ружья того же восьмого калибра, приспособленные для стрельбы теми же патронами, что и карабины, и имеющие почти равный с ними вес.

Гладкий ствол длиной семьдесят семь сантиметров позволяет стрелять по ближним целям дробью, причем, несмотря на свою относительную тяжесть, ружье это достаточно маневренное и им можно пользоваться при стрельбе влет по водоплавающей птице — такой, как утки, ибисы, фламинго, белая цапля, колпица и так далее.

Эти два вида оружия охотник всегда носит в состоянии «на изготовку» (ad hoc).

В-третьих, в экипировку входил карабин «Экспресс» одиннадцатого с четвертью калибра и весом в четыре с половиной килограмма, с которым охотнику лучше никогда не расставаться.

Карабин «Экспресс» рассчитан на большой пороховой заряд и на стрельбу легкими полыми пулями, способными разрываться в мышечных тканях; он имеет винтовую нарезку с длинным витком, поэтому его пули получают большую начальную скорость.

Пуля, весящая всего семнадцать с половиной граммов, вылетает под действием порохового заряда весом в семь с половиной граммов. Она может бить по цели, находящейся в ста тридцати пяти метрах, и сохраняет убойную силу на расстоянии трехсот метров.

Читатель, наверное, уже заметил, что о дальнобойном оружии речь здесь не идет. Да и к чему оно? Человек, который охотится на крупных животных, стреляет только наверняка, и его оружие рассчитано именно на это. Оно не только лишено непрочных и громоздких приспособлений, нужных при стрельбе в тире, но еще и имеет иную нарезку. Несмотря на малый калибр, пуля за счет большой начальной скорости, получаемой от сильного порохового заряда, обладает большой пробойной силой, и поэтому с карабином «Экспресс» можно охотиться на лося и антилопу, а также на леопарда, пантеру, тигра, медведя и тапира.

В-четвертых, ружье калибра одиннадцать с четвертью для охоты на мелких четвероногих и на пернатую дичь.

В-пятых, американский револьвер калибра одиннадцать с четвертью, более всего годящийся для самозащиты.

Это сделанное по заказу оружие доставили точно в срок по указанному адресу. Оно было сработано с изяществом и благородством, которыми отличается все, что выходит из первоклассного торгового дома на проспекте Оперы, где путешественник-натуралист может меньше чем за неделю подобрать себе необходимую экипировку.

Вышеперечисленное снаряжение погрузили на борт корабля вместе с личным оружием матросов, состоявшим из магазинных винчестеров[78].

Обращаться со всем этим арсеналом[79] умел только Андре, потому что ни Фрике, ни Барбантон не были охотниками по призванию. Разумеется, каждый из них мог послать куда следует меткую пулю. Однако в их сердцах не пылал «священный огонь» охоты.

Подразумевалось, что оба они будут рядом с Андре и вовремя подадут ему заряженное ружье, не доверяя этого наемным носильщикам, которые слишком пугливы и способны убежать как раз в тот момент, когда требуется спокойно стоять на месте.

В первых главах мы стали свидетелями начала приключений наших друзей, когда их яхта после долгого путешествия вдоль западного побережья Африки подошла к Сьерра-Леоне.

Андре, желая побывать в стране горилл, поставил судно в виду Фритауна и отправился со своими двумя товарищами к тому месту, где и произошла поразительная встреча с мадам Барбантон, вовремя вырванной мужем из лап гигантской обезьяны.

ГЛАВА 7

Кошмар наяву. — Как это красиво — хорошо воспитанный человек! — Что такое «выезд на природу» в представлении жандарма. — «Что вы делали на этом дереве? — Я искала вас!» — В дороге. — Гимны «Боже, храни королеву!» и «Барбантон-табу!» — Путешественница. — В виду Фритауна. — Лотерейный билет. — Номер, на который выпал выигрыш в триста тысяч франков. — Близок локоть, да не укусишь. — По следам трех компаньонов. — Желая получить подпись. — Желтая лихорадка. — Все на борту яхты. — Катастрофа.

Бывают потрясения настолько сильные и неожиданные, что они способны помрачить даже самый крепкий и уравновешенный рассудок.

Именно это и случилось с несчастным жандармом, когда тот, сбив одним выстрелом гориллу, узнал в спасенной им особе свою жену мадам Барбантон, урожденную Элоди Лера.

На какой-то момент ему показалось, что все смешалось в его голове и мысли отплясывают там дикий танец, а он не в состоянии найти слов для их выражения.

Затем в мозгу Барбангона произошла какая-то перемена, и жандарм перестал верить своим глазам.

Он разразился нервическим смехом и воскликнул:

— Вот это забавно! Мне снится моя любезная супруга! Ведь это сон, правда, месье Андре? Правда, Фрике? Вы смотрите на меня как-то странно. Уж не получил ли я солнечный удар? Ведь от него бывают кошмары… Пожалуйста, уколите или ущипните меня! Я хочу проснуться! Это очень плохой сон. А! Так вы не хотите? Тогда я сам!

И он схватил свое огниво, чиркнул кресалом, поджег фитиль и приложил его к тыльной стороне руки. Ожог заставил Барбантона вскрикнуть.

— Тысяча чертей! Я не сплю. Значит, она здесь… и я опять несчастен!

Андре, не слушая больше горестных сетований друга, поспешил на помощь бедной женщине, которая была еле жива после пережитого ею страшного приключения.

Она с трудом переводила дыхание и не могла вымолвить ни слова.

Благодаря умелым заботам Бревана потерпевшая наконец пришла в себя и попыталась подняться.

Андре попросил ее не двигаться и добавил:

— Вам не стоит сейчас рисковать и пытаться идти. Мы соорудим носилки, и мои люди донесут вас до города.

— Мне не хочется причинять вам столько затруднений, — проговорила женщина уже окрепшим голосом. — Я пустилась в дорогу, ни с кем не посоветовавшись, и теперь мне приходится расплачиваться за свою неосмотрительность… Я пойду сама!

— Будет слишком бесчеловечно позволить вам это! Я уже сказал, что до Фритауна вас донесут мои чернокожие.

— Ну хорошо, я согласна… только при одном условии.

— Ох! — шепнул жандарм на ухо юноше. — Она уже ставит условия!

— Тихо! Молчите! Не бойтесь, наш патрон — человек воспитанный, но все же он не позволит ей вертеть экспедицией, как табачной лавочкой на улице Лафайет!

— Мадам, — вежливо проговорил Андре, — все ваши желания будут исполнены… если это будет зависеть от меня. Итак?..

— Я прошу вас пойти вместе со мной во французское консульство.

— Я в вашем распоряжении.

— Слова, конечно, пустые, — пробормотал про себя Фрике, — но все-таки как это красиво — хорошо воспитанный человек!

— Я бы хотела, чтобы месье Гюйон тоже сопровождал нас, а еще… мой муж.

— Я не могу им этого приказать, но как друг я могу их об этом попросить. Не правда ли, Фрике? Не правда ли, Барбантон?

— Конечно, мадам, я пойду с вами — хотя бы для того, чтобы вы опять не попали в беду! — сказал парижский мальчишка.

Что же касается жандарма, то напрасно он старался вымолвить хотя бы слово. Его рот конвульсивно открывался и закрывался, но произнести он смог только нечто нечленораздельное и бессмысленное.

— Спасибо, месье Фрике! — вновь заговорила женщина. — Тогда, перед вашим отъездом, я была слишком резка с вами. Пожалуйста, извините меня — и забудем об этом!

— Ну уж нет, мадам, как раз об этом-то и не стоит забывать! — трагически воскликнул жандарм. — Черт возьми! Сначала смертельно оскорбить человека, а потом отправиться за ним на природу, чтобы и там нарушать его покой!

«На природу?! Неплохо сказано!» — с усмешкой заметил про себя Фрике.

— Ответьте мне, мадам, что вы делали, сидя на этом дереве?.. Вместо того, чтобы сидеть дома…

— Я искала вас, — тихо ответила воительница с улицы Лафайет.

Этот лаконичный ответ и тон, каким он был дан, совершенно обезоружили старого солдата.

— А лавку я оставила на попечение человека, которому мы можем полностью довериться.

— О! — Барбантон презрительно махнул рукой. — Коммерция меня больше не интересует, я вовсе не собираюсь возвращаться к ней. Вы можете делать с лавкой все, что вам только заблагорассудится!.. Итак, зачем вы искали меня столь упорно, что даже забрались в эти дебри?

— Потому что вы мне нужны!

— Я вам нужен?!

— Ради одной подписи, которую вы должны поставить в присутствии консула и этих господ.

— Какой подписи?!

— Довольно, Барбантон, довольно, дружище! — ласково, но твердо прервал его Андре. — Сейчас не время и не место расспрашивать мадам о важных причинах, заставивших ее отправиться в столь опасное путешествие. Вы только понапрасну утомляете вашу жену.

— Все, месье Андре!.. Вы — мой командир, следовательно, это — приказ! Куда пойдете вы, туда пойду и я!

— Вот и хорошо, благодарю тебя, мой храбрый товарищ!

Тем временем негры быстро соорудили удобные носилки, связав лианами жерди, сделанные из ветвей дерева, и положив на них матрац из листьев.

Несмотря на только что проявленную энергию, путешественница была на грани обморока, когда занимала свое место.

Андре, как всегда предусмотрительный, распорядился, чтобы над женщиной был устроен навес из листвы, который защищал бы ее от солнца, и группа двинулась в путь. Фрике, Барбантон и один из негров остались, чтобы снять шкуру с гориллы, которую Андре хотел увезти с собой. За этим занятием они задержались до вечера и нагнали остальных только там, где предполагался ночлег.

— Подумать только! Значит, вовсе не чувство ко мне заставило ее так рисковать! — возмущался Барбантон. — Ни одного ласкового слова! Ничего, кроме сухого: «Вы мне нужны!»…Ладно! Увидим, что будет дальше!

— Ничего мы не увидим, мой старый товарищ! Вы молодец, каких мало, это всем известно! Вы что-то вроде царя небесного у дикарей Австралии, которые распевают на манер «Боже, храни королеву!» гимн «Барбантон-табу!». Если однажды ваша власть будет признана, то монархи Европы станут называть вас «Ваше величество»! Но какой бы вы ни были молодец, божество или величество, перед ней вы спасуете! Обязательно спасуете, попомните мои слова! И я бы на вашем месте поступил так же!

Барбантон начал, страшно фальшивя, насвистывать песенку «У меня есть добрый табачок», а потом сказал с неожиданным ожесточением:

— Посмотрим, Фрике, посмотрим! Честное слово Барбантона!

— Но все же согласитесь: женщина, совершившая подобный подвиг, — это незаурядная женщина!

И Фрике ничуть не преувеличил. Пережив ужасное приключение и выдержав более чем пятичасовой переход, путешественница должна была бы чувствовать себя совершенно разбитой, а она сидела себе, прислонясь спиной к дереву, и преспокойно, даже с аппетитом, жевала кусок холодного мяса, заедая его бананом вместо хлеба!

Женщина, обладающая такой выносливостью, должна сочетать в себе железное здоровье и необычайную энергию.

Ей было около тридцати пяти лет, но выглядела она моложе, так как благодаря некоторой полноте ее лицо не портили морщины. Теперь, когда она выглядела спокойной и отдохнувшей, в ней не было ничего неприятного. Однако детальное рассмотрение лица мадам Барбантон говорило не в ее пользу.

У этой особы была несвежая, хотя и гладкая, сероватая кожа, маленькие слегка раскосые глаза неопределенного цвета, в котором смешались рыжие, желтые и карие оттенки, узкий лоб; профиль ее был красив, но в фас становились видны сдавленные виски и нос неправильной формы, напоминающий утиный клюв. Большой, жадный, с острыми мелкими зубами и тонкими бледными губами рот, заостренный подбородок.

Высокого роста, широкоплечая и полногрудая, она имела мускулистые руки с сильными, но правильной формы кистями, украшенными ямочками, и с тонкими кончиками пальцев. Руки были, пожалуй, самой красивой частью ее фигуры, а Барбантон даже утверждал, что их силе мог бы позавидовать боксер.

Во всяком случае, супруга отставного жандарма казалась существом оригинальным. Молчаливая, лишенная сердечной чувствительности, она отличалась большим самообладанием и не меньшей энергией. Хотя мысли она выражала с некоторым трудом и вообще говорила мало, однако было заметно, что ее что-то очень тревожит. Слегка кивнув всем на прощание, она удалилась в сооруженный для нее шалаш. Вскоре и мужчины, убедившись, что костер не погаснет до утра, устроились в гамаках и заснули, охраняемые стражей.

Второй день и часть третьего прошли в утомительных заботах, знакомых только тем, кому довелось пробираться через девственный тропический лес; впрочем, женщина оставалась по-прежнему энергична.

Наконец путешественники достигли Фритауна, столицы английских владений в Сьерра-Леоне, города довольно значительного по населенности, но, несомненно, самого нездорового по климату на всем западном побережье Африки.

Прежде чем отправиться в предместье Кисси-стрит, застроенное почти исключительно хижинами туземцев, мадам Барбантон попросила Андре остановить группу. Женщина подозвала англичанина, проведшего ее в свое время в лес, дала ему деньги, которые, видимо, ожидал от нее сей джентльмен как плату за услугу, и попрощалась с ним.

Затем она проговорила, обращаясь главным образом к Андре:

— Теперь, когда я расплатилась с проводником, этим охотником за слоновой костью, не угодно ли вам будет узнать о причине моего путешествия?

— Мадам, — ответил Андре, — я весь внимание!

Готовясь к долгому рассказу, все устроились под огромным манговым деревом[80], растущим на склоне главенствующего над городом холма.

— Согласитесь, что с нами иногда случаются странные вещи! — начала она. — Представьте себе, что меньше чем через месяц после… после отъезда моего мужа…

— Точнее сказать — бегства, — прервал ее старый жандарм.

— Пусть так, я не буду спорить, только, прошу вас, позвольте мне говорить!

— Вы впервые спрашиваете моего позволения! С удовольствием даю его вам!

— Я обнаружила, что в Лотерее искусства и индустрии мне достался один из самых крупных выигрышей! Он поистине огромен и составляет триста тысяч франков!

— Ну что ж, мадам, вам следовало получить выигрыш, поместить его в банк из расчета пять процентов и безбедно жить на этот доход! Уверяю вас, что так думаю не только я, но и любой здравомыслящий человек!

— Я и сама решила так же, — слегка смущаясь, ответила рассказчица. — Я пришла в Управление лотереи…

— И получили деньги?

— Нет!

— Ваш билет оказался фальшивым? Весьма вам сочувствую.

— С моим билетом все было в полном порядке. Но им требуется либо присутствие моего мужа, либо его письменное согласие на получение мною таких денег…

Бывший жандарм вдруг разразился громким смехом. Фрике прикусил губу, а Андре потребовалась вся его выдержка, чтобы не улыбнуться.

Рассказчица хладнокровно продолжала:

— Напрасно я уверяла, что муж в отсутствии, напрасно приводила достойных доверия свидетелей, напрасно обращалась в мэрию. Все было бесполезно! Закон есть закон. Деньги временно отправили в банк.

Не зная, где искать мужа и когда он вернется — если вернется вообще, — я приняла решение. Я обратилась в одно очень известное агентство, которое за определенную плату дает всевозможные сведения. С меня взяли пятьсот франков и обещали через десять дней сообщить, куда вы направились. Я предложила им вдвое больше и правильно поступила, потому что спустя шесть дней меня известили о вашем приезде в Гавр. Это было уже кое-что, но далеко не все: ведь я не знала, куда именно поплыл ваш корабль. Агентство, которому понравилось, как я плачу, умножило свои усилия. Оно телеграфировало в те порты Англии и Франции, которые посещают суда, идущие к берегам Африки и обеих Америк. Некоторые из них могли повстречать вашу яхту либо в океане, либо на одной из стоянок. Расчет оказался верным: кто-то видел «Голубую антилопу» неподалеку от Дакара[81].

В агентстве мне сказали, что я смогу выиграть время, если сяду на первое попавшееся английское пассажирское судно. Не колеблясь ни минуты, я поручила лавочку доверенному лицу и, собрав все мои деньги, отправилась в дорогу, несмотря на то, что мне советовали послать кого-нибудь вместо себя. Видите ли, я считаю, что свои дела лучше всегда улаживать самой… Вскоре я была уже в Сьерра-Леоне и отыскала там вашу яхту. Я даже поднялась на нее, но вы уже сошли на берег. Капитан предлагал мне дождаться вашего возвращения на борту, но я предпочла отправиться в джунгли. Тогда он дал мне в провожатые одного из своих матросов, того самого, который погиб в схватке с обезьяной…

Затем я заглянула во французское консульство, где меня сначала попытались отговорить от моих намерений, а потом порекомендовали обратиться к англичанину — охотнику за слоновой костью… Остальное вам известно.

— И вы ни разу не усомнились, и сердце у вас не дрогнуло?! — не смог удержаться от вопроса пораженный такой неженской отвагой Андре.

— Когда я очутилась в лапах этого отвратительного животного, я очень испугалась за свой лотерейный билет… К счастью, он остался цел. Вот, взгляните!

И она вытащила большой золотой медальон на прочной цепочке. Раскрыв его, мадам Барбантон протянула мужу билет. Жандарм машинально прочел вслух номер:

— Три ноля две тысячи четыреста двадцать один! Вот так история! Это же номер моей метрики! Может, это какой-то знак? Мадам, возвращаю вам билет и прошу принять мои поздравления! Итак, вы прибыли из Франции единственно для того, чтобы я дал вам доверенность? Ловко же это у вас получилось!

— И вы дадите мне ее, правда, месье? Ну что вам стоит? А эти господа будут вашими свидетелями… и я уеду отсюда на первом же пассажирском судне.

— Посмотрим, мадам, посмотрим! — сказал Барбантон с непривычной для него насмешливостью.

— Надеюсь, вы понимаете, что до тех пор, пока наше имущество не разделено, вы можете рассчитывать только на половину суммы, за вычетом расходов на мое путешествие и того, что я уплатила агентству?

При этих словах старый солдат в ярости вскочил. Его лицо сперва побагровело, а потом побледнело.

— Деньги?! Мне?! — проговорил он сдавленным голосом. — Да за кого вы меня принимаете? Вы всегда изводили меня, царапали, били, но хотя бы не оскорбляли!

— Я не понимаю… ведь у нас общее имущество, общие расходы и доходы…

— Да разве дело в этом? Какая же вы бесчувственная! Ладно, хватит… Я хотел заставить вас немного помучиться, чтобы вознаградить себя за те беды, которые вы мне принесли… а потом я бы уступил вашей просьбе… но раз вы считаете меня человеком, которого можно купить, то я отказываюсь! Я говорю: нет, нет и еще раз нет!!!

Как ни старались Андре и Фрике уговорить его, бывший жандарм был непреклонен.

Спор всех утомил, и охотники двинулись дальше, надеясь, что раздраженный Барбантон в конце концов успокоится…

Пройдя предместье, они с удивлением увидели, что над больницей развевается громадный желтый флаг — флаг, возвещающий о карантине. В тот же момент к ним приблизился черный полисмен и сказал, что два дня назад в городе появилась желтая лихорадка.

Остаться там, где свирепствует эта смертельная для европейцев болезнь, значило бы подвергнуться большой опасности.

Было решено немедленно возвращаться на яхту, стоявшую на рейде, и Андре предложил путешественнице отправиться с ними. Та заколебалась.

— Вы не знаете, мадам, что такое желтая лихорадка. Жить здесь сейчас равносильно самоубийству. Человеколюбие велит мне увезти вас отсюда — пусть даже силой. Кроме того, — вполголоса добавил он, — у вас появится шанс уговорить вашего мужа.

— Хорошо, месье, я согласна.

«О-ля-ля! — подумал Фрике. — Наш патрон ввязывается в хорошенькое дельце! Семейство Барбантонов на борту яхты! Мой бедный жандарм, вы проделали двенадцать тысяч лье, чтобы убежать от вашего домашнего тирана, — и все оказалось напрасно… Будь я суеверен, я бы сказал, что нас ожидает несчастье!»

И что же? Фрике-то как в воду глядел!

На другое утро перепуганный стюард прибежал сказать Андре, что Барбантона нет на борту. Исчезли и двое из наемных негров.

Тут из своей каюты выскочила бледная мадам Барбантон, крикнув отчаянным голосом:

— Мой медальон исчез! Вместе с билетом! Украли! — и потеряла сознание.

Спустя несколько минут возле машинного отделения раздался звук падения и послышался чей-то сдавленный стон. Это Андре поскользнулся на трапе и сломал себе ногу.

ГЛАВА 8

Английский хирург. — Фрике ведет следствие. — Рассказ лаптота[82]. — История государственного переворота в стране куранков. — Интриги вокруг трона. — Об опасности политических разговоров… на побережье Гвинеи. — Амулет белой женщины. — Барбантон — капитан. — Преследование. — Трудное плавание по реке Рокелле. — Первые вести о беглецах. — Вторая ночь на реке. — Загадочные звуки. — Шлюпка на мели. — Осажденные крокодилами.

Можно себе представить, в какое смятение привели эти несчастья всех пассажиров яхты.

Даже Фрике потерял голову, когда Андре, поддерживаемый двумя матросами, сказал ему тихонько:

— Я сломал ногу!

Юноша вовсе не был сентиментален, но у него на глазах выступили слезы и он выглядел таким расстроенным, что Бревану даже пришлось ободрять его ласковыми словами.

Андре отнесли в каюту и положили на койку.

Он не потерял мужества и с присущим ему хладнокровием обдумывал, что надо предпринять, чтобы перелом ноги обошелся без осложнений.

— Как можно скорее, — сказал он Фрике, — спускай шлюпку и плыви в город. Там любой ценой отыщи врача и доставь его сюда. Потом сразу отправляйся на поиски Барбантона, исчезновение которого необъяснимо. Он должен быть где-то неподалеку, и успех дела зависит от твоего проворства. Что же касается воровства… или случайной потери… то этим я займусь сам.

— Понятно, месье Андре, — ответил парижский мальчишка, к которому вернулись все его мужество и энергия.

По свистку боцмана на воду была быстро спущена лодка. Фрике спрыгнул в нее с ловкостью белки, сел к рулю и крикнул гребцам:

— Быстрее, друзья, постарайтесь для патрона, а я обещаю вам хорошую выпивку!

Меньше чем через два часа он вернулся вместе с хирургом английского флота.

Врач внимательно осмотрел раненого и обнаружил у него перелом берцовой кости левой ноги. Хотя этот перелом несравненно менее опасен, менее болезнен и легче заживает, чем перелом бедренной кости, он все же требует абсолютного покоя. Андре мог подняться с постели не раньше, чем через сорок долгих дней.

Бреван примирился с этой неизбежностью, без единого стона перенес вправление костей и попрощался с хирургом, который решительно отказался брать плату и пообещал вскоре навестить больного.

Фрике, поняв, что выздоровление Андре — это теперь только вопрос времени, а следовательно, и терпения, немедля приступил к розыскам Барбантона, отсутствие которого тревожило юношу все больше и больше.

Что произошло? Несчастный! Неужели неожиданное вторжение в их жизнь этой женщины толкнуло его на самоубийство?

Но нет, Барбантон не из таких! Он наверняка ушел, прихватив свой багаж: ведь сак тоже исчез из его каюты вместе с замечательным зеленым футляром! Может, он хотел во что бы то ни стало избавиться от общества жены, навязанного ему эпидемией желтой лихорадки? Или намеревался отомстить за те мучения, которые она ему причиняла, и заставить поволноваться за него… вернее сказать, за судьбу лотерейного выигрыша? Такое весьма вероятно!

Но куда он мог пойти?

Фрике расспрашивал всех встречных, но Барбантона никто не видел. Да и не стал бы он скрываться в зараженном городе, он-то знал, что такое желтая лихорадка!

Юноша понимал, что должна быть какая-то связь между исчезновением с яхты двух чернокожих и отсутствием старого жандарма.

Кто же такие эти два негра?

В Дакаре Андре нанял двух лаптотов-сенегальцев, сносно говоривших по-французски и знавших большинство диалектов гвинейского побережья.

Вот один из них сегодня и сбежал. Его спутником стал бывший раб, который освободился, добравшись до французских владений.

Что общего между пропажей медальона у путешественницы и бегством этих негров? Или драгоценность просто потерялась?

Мадам Барбантон ничего не знала, ничего не помнила, она проспала всю ночь мертвым сном, что было вполне естественно после такой тяжелой дороги и стольких переживаний.

Нет, не случайно медальон исчез именно сегодня! Фрике не забыл жадный взгляд, который бросил на безделушку один из негров, когда женщина показывала ее троим белым под манговым деревом вблизи Фритауна.

Виктор стал расспрашивать второго лаптота, оставшегося на яхте, развязав ему язык изрядной порцией алугу[83].

Негр охотно рассказывал и о своем товарище, и о жизни его племени, что было для Фрике небезынтересно.

— Мы звали его Сунгуйя, а родом он из страны куранкосов.

Фрике взял карту региона, нашел к югу от мандингов[84] эту страну куранкосов и на 10°25′ западной долготы по Гринвичу и 9°30′ южной широты отыскал слово «Сунгуйя». Вероятно, это и есть то место, где родился негр.

Здесь берег свое начало река Рокелле. Сначала она течет на юго-запад, потом — приблизительно пятьсот километров — на запад и наконец становится рекой Сьерра-Леоне.

Там же, в районе Сунгуйя, начинается Нигер[85], называемый в тех местах Джиолиба.

— Сунгуйя, — объяснял лаптот на своем варварском французском языке, — был в своем селении вождем.

Несмотря на то, что эти мелкие царьки вели себя совершенно самостоятельно, они все же признавали верховную власть некоего великого вождя, хотя она и была чисто номинальной. Его выбирали на собрании старейшин всех селений.

Недавно верховный властитель умер, и Сунгуйя решил стать его наследником.

Может, он и преуспел бы в своих намерениях, но вмешался один бессовестный и решительный конкурент.

Нисколько не заботясь о законной процедуре выборов, он набрал себе шайку удальцов, щедрой рукой раздавая им страусовые перья и угощая алугу, и занял место верховного вождя, следуя известному афоризму: «Сила выше закона!»

Затем он, как и подобает политику, сделал следующее заявление, отличавшееся предельной ясностью:

«Тот, кто будет за меня, получит перья, амулеты и выпивку.

Тот, кто будет недоволен, станет рабом.

Тот, кто будет сопротивляться, лишится головы».

Сунгуйя, на свое несчастье, не умел держать язык за зубами.

Однажды, перебрав ячменного пива, он осмелился критиковать нового монарха. Преступление тем более непростительное, что совершено оно было в присутствии многих свидетелей. Его основательно поколотили солдатскими палками и незамедлительно продали в рабство.

— М-да, — заметил Фрике, — до чего же опасно говорить о политике на гвинейском побережье! Но продолжай, мой достойный собеседник, твой рассказ интересует меня все больше!

— Как только Сунгуйя получил свободу, он сразу захотел убрать с трона своего врага.

Но как бороться с человеком, который владеет могущественнейшим амулетом?! И все-таки Сунгуйя не унывал и с упорством дикаря искал фетиш[86], который принес бы ему победу. К тому времени, когда его случайно нанял месье Андре, он успел собрать обширную коллекцию всяческих амулетов.

Вместе с экспедицией Сунгуйя попал в лес и видел, как мадам Барбантон была чудесным образом вырвана из объятий гориллы.

Вне всяких сомнений, белая женщина обладала каким-то редчайшим амулетом!

— Эх, черт! Об остальном я догадываюсь! — воскликнул Фрике. — Сунгуйя увидел, как белая женщина достала из-под одежды медальон и показала нам заветный лотерейный билет. Претендент на престол, наверное, решил, что это та самая вещь, которая победила гориллу, и в его мозгу созрела мысль похитить сей несравненный фетиш. Я угадал? Да? Что ж, твой дружок — будущий монарх куранкосов — сработал отлично, но все же это не объясняет исчезновения Барбантона! Где он? Что с ним?

— Капитан и Сунгуйя вместе уплыли на пироге!

С того самого момента, как оба негра были наняты в Дакаре, они присвоили бывшему жандарму это звание.

Человек с такими великолепными усами и такого высокого роста, да еще в одежде, украшенной красной лентой, мог, по их понятиям, зваться только капитаном!

Поскольку Барбантон возражал против этого, они начали именовать его полковником, хотя между собой называли по-прежнему.

— Ты уверен?

— Мой уверен… мой видел капитана с сундуком и с большой саблей. Сунгуйя тоже был в пироге.

— Раз ты его видел, этого достаточно! — И Фрике поспешил к Андре, чтобы посоветоваться.

Бреван, услышав о Сунгуйе, пришел к тем же выводам, что и Фрике.

По их мнению, медальон похитил Сунгуйя. Завладев фетишем во время сна путешественницы, он стал думать только об одном — как поскорее вернуться на родину и захватить там власть.

Самый удобный и самый короткий путь в страну куранкосов — это река Рокелле. Нужно подниматься вверх по течению, добывая себе пропитание рыбной ловлей и охотой.

Задача состоит в том, чтобы как можно скорее нагнать беглецов и при этом не возбудить у них подозрения.

Такое было под силу одному Фрике!

Он поедет на моторной лодке, уложив туда необходимые припасы. С собой Виктор возьмет двух матросов, из которых один будет кочегаром, и трех негров — в том числе и приятеля Сунгуйи, который хорошо знал многие местные диалекты и мог быть переводчиком.

Негры и европейцы вооружатся винчестерами, а Фрике, кроме того, прихватит и полный набор охотничьего оружия.

Так как Андре был не в состоянии заниматься пополнением своей коллекции трофеев, он попросил Фрике заменить его в этом деле.

Фрике не возражал. Раз это доставит удовольствие его другу, он постарается охотиться как можно лучше и перебьет много диких животных. Кроме того, охота здесь не столько развлечение, сколько средство защиты.

В шлюпку, помимо провизии и оружия, положили еще и медикаменты (в частности хинин как главное средство против малярии) и другие необходимые предметы: например, гамаки и прорезиненные коврики — беречься от ночной сырости не менее важно, чем от дневной жары.

Наконец, была взята складная лодка системы Макдональда — на тот случай, если придется идти по суше и там встретятся обводненные участки, которые нельзя будет переплыть или преодолеть вброд.

Рокелле, в русле которой имеется много порогов, может оказаться непроходимой для шлюпки; тогда Фрике отправит ее назад, а путешественники поплывут дальше на пироге.

Яхта будет ждать на рейде возвращения экспедиции или станет курсировать вдоль берега, чтобы экипаж, лишенный возможности выйти в город, не заскучал.

И вот Фрике отбыл.

Шлюпка вошла в устье реки, которая, как мы уже сказали, называется в этом месте Сьерра-Леоне, поплыла вдоль английского берега и вскоре достигла Рокелле.

Вначале шлюпке помогал быстро продвигаться вперед не только мотор, но и прилив, и Фрике уверился в успехе их погони.

Однако отлив вскоре уменьшил его радость. Он обнажил много скалистых участков, между которыми надо было осторожно лавировать, сокращая подачу пара и продвигаясь вперед крайне медленно.

— Задача не из легких, — прошептал в задумчивости юноша. — Тем более что мы гонимся за превосходными гребцами, чьи лодки плывут, как рыбы! Если бы не эти проклятые скалы, я бы быстро утер им нос со своей моторкой!.. Потихоньку, ребята, потихоньку, у нас есть время!

По пути встречалось много пирог, груженных фруктами и овощами, которые негры везли в город на продажу. Фрике через переводчика справлялся у всех о беглецах.

К его огорчению, оказалось, что погоня отстала на целых двадцать четыре часа хода.

Вскоре пришлось остановиться. Стемнело, и продвигаться вперед было бы очень опрометчиво.

Чертыхаясь, Фрике велел бросить якорь, предварительно хорошенько соразмерив радиус разворота судна на якоре с расстояниями до донных скал.

…Взошла луна, и ее волшебный свет еще больше испортил парижанину настроение, потому что беглецы могли продолжить путь и совсем оторваться от погони.

На заре шлюпка, топка на которой была погашена, двинулась дальше. Скал поубавилось, и она шла довольно ходко; вечером этого трудного, но не принесшего особых неприятностей дня им снова пришлось остановиться.

Фрике не удалось ничего узнать ни о жандарме, ни о его спутниках. И неудивительно, потому что река все еще была очень широкой. Встречные пироги плыли вдоль противоположного берега и оставались незамеченными, да и попадались они все реже и реже.

Фрике с удовлетворением услышал, что завтра шлюпка дойдет до места, где отлив перестанет воздействовать на реку.

Там, где ощущалось влияние прилива и отлива, над водой дважды в день поднималось зловонное облако испарений: это гнили погибшие растения. Фрике было хорошо известно вредоносное действие этого тумана, приносящего с собой страшный яд лихорадки, одно название которой наводит ужас даже на храбрецов.

Не желая понапрасну расходовать уголь, он вел шлюпку вблизи берега, чтобы иметь возможность запасаться древесным топливом. Деревьев по берегам росло много, но особенно поражало обилие кустарника; впрочем, по мере удаления от соленой воды его становилось все меньше.

Фрике замерил глубину (она составляла пять брассов[87]) и велел бросить якорь, который тут же зацепился за дно.

Экипаж отправился спать, а один человек остался на вахте: нести ее было нетрудно, так как вахтенные сменялись каждый час. Вскоре все уснули, убаюканные плеском воды.

День настал внезапно, без рассвета, что обычно для экваториальных широт. Сквозь сон Фрике услышал какие-то странные звуки. Казалось, будто кто-то трется о бока шлюпки, легонько толкая ее и непрерывно чем-то полязгивая. Может, это упавшие в воду ветви деревьев?

Открыв глаза, парижанин с удивлением обнаружил, что лодка стоит носом в обратную сторону: когда он засыпал, берег был у него справа, а теперь оказался слева, точно шлюпка повернулась, повинуясь приливу.

И тут он ощутил, что судно совершенно неподвижно.

— Разрази меня гром, да мы же сидим на мели!

До этого момента экипаж, не исключая и вахтенного, крепко спал, но возглас Фрике заставил всех с шумом вскочить на ноги.

Юноша не ошибся. Под действием отлива вода ушла из-под шлюпки и оставила ее лежать на тинистом дне.

Казалось бы, ничего страшного не произошло: через некоторое время очередной прилив поднимет лодку.

Однако из-за близости берега, покрытого густой растительностью, эта посадка на мель могла грозить встречей с крокодилами.

А странные звуки все усиливались. Фрике выглянул за борт и, несмотря на свое бесстрашие, вздрогнул.

По илистому зловонному месиву медленно ползли мерзкие длинные твари; они двигались как бы рывками, и казалось, что обнажившееся дно вдруг ожило. Шлепая по жидкому илу и разбрызгивая его во все стороны, гадины в конце концов окружили шлюпку страшным кольцом разинутых пастей.

— Хозяин, — вскричал перепуганный лаптот, — крокодилы!

Ну конечно же! Эти странные звуки издавали трущиеся друг о друга крокодильи кожистые панцири, а лязгали челюсти голодных чудовищ!

Их сотни, и прибывают все новые, будто какой-то злой дух собирает здесь свое отвратительное воинство! Кажется, что вокруг нет ничего, кроме крокодилов.

Первые уже тычутся мордами в железные борта шлюпки. Они тщетно пытаются забраться внутрь. Опасности пока нет, но на спины «первопроходцев» карабкаются идущие следом, попирая своих собратьев. Те проваливаются в ил и исчезают из виду, однако их панцири служат настилом — и скоро скользкие твари могут оказаться на палубе.

Фрике решил не дожидаться этого момента, а дать отпор немедленно. Оценив создавшееся положение, он раздал экипажу оружие и укрепил дух своих воинов энергичной речью и изрядными порциями алугу.

Фрике сказал:

— Вы знаете, как любят крокодилы человеческое мясо, а белое оно или черное — им все равно. Пусть каждый из вас спасает свою шкуру! Нам надо продержаться шесть часов — потом начнется прилив, и шлюпка окажется на воде. Попасть крокодилу в зубы не очень-то весело, так не допустим же, чтобы эти гадины взяли нас на абордаж!

ГЛАВА 9

Последствия поворота на якоре во время отлива. — Первый выстрел. — Недостаточно крепкая броня. — Тем, кто верит в неуязвимость крокодила. — Побоище. — Пробивная сила современных пуль. — Пули повышенной твердости. — Возрастающая опасность. — Вовремя отысканное убежище. — Капитан покидает судно последним. — Враг уже в шлюпке. — Развлечения голодных рептилий. — Укусы тропического солнца. — Прилив. — Последние минуты борьбы с крокодилами. — Пойманы в западню. — Для коллекции.

Судно село бы на мель, несмотря на любые меры предосторожности.

Фрике, командовавшему спуском якоря, не в чем было себя упрекнуть.

Винить следует только речное русло.

Для того чтобы понять, почему шлюпка оказалась в таком положении, надо прежде уяснить себе суть «свободного движения на якоре».

На реке, подверженной воздействию приливов и отливов, лучший способ закрепить корабль — это поставить его на один якорь. Тогда судно свободно поворачивается носом к набегающей волне и толща воды давит на него минимально.

Это самопроизвольное перемещение судна, стоящего на одном якоре, под воздействием прилива и отлива и называется «свободным движением на якоре»[88].

Фрике замерил глубину, которая оказалась равной почти пяти брассам, или восьми метрам, отпустил якорную цепь на длину, достаточную для «свободного движения» судна, и со спокойным сердцем пошел спать.

Поскольку юноша и прежде несколько раз приходил примерно к тем же цифрам, он логично рассудил, что получил в итоге истинную глубину реки.

Фрике не мог знать, что шлюпка оказалась на мелководье. От илистого дна ее отделяли всего лишь два метра, но якорь, к несчастью, попал в глубокую расщелину между подводными скалами.

Когда начался отлив, шлюпка развернулась и ее носовая часть оказалась там, где раньше была корма.

Вода продолжала убывать, и скоро киль шлюпки врезался в ил. Судно под действием собственной тяжести застряло в нем, причем из-за натянутой якорной цепи корма задралась вверх.

К тому времени, когда проснулся разбуженный нашествием крокодилов Фрике, шлюпка уже прочно сидела на мели.

Нужно было поторопиться, потому что мерзкие твари могли вот-вот оказаться на палубе.

Шестерым мужчинам, находившимся в лодке — Фрике, двоим матросам-бретонцам и троим неграм, — предстояла трудная работа.

Они вооружены винчестерами, и боеприпасов у них в избытке.

Парижанин, подготовив к бою ружье восьмого калибра, открыл огонь из карабина «Экспресс».

Первым же выстрелом с пяти метров был поражен огромный крокодил, который крался по илу к шлюпке, полуприкрыв маленькие злые глазки.

Пуля попала ему в голову; он было встал на задние лапы, но тут же рухнул с разнесенным на куски черепом.

— Есть! — радостно воскликнул стрелок. — А я-то верил россказням о том, что пуля бессильна против аллигаторов, если только не попадает им в глаз или в горло!.. Нет, она пробивает гада насквозь, и не важно, куда она угодила. От маленького кусочка свинца повышенной крепости[89] панцирь разлетается вдребезги!

То, что говорилось и писалось раньше о непробиваемости шкуры крокодила, не было преувеличением: просто в те времена не изобрели еще пуль достаточной твердости, и читатель сможет убедиться в этом, если ознакомится с опытами англичанина Гринера и француза Гимара, в результате которых пробойная сила пуль многократно возросла.

Карабин «Винчестер», заряженный шестью граммами пороха и конической нулей повышенной твердости весом в двадцать один грамм, с двадцати метров пробивает двадцать еловых двадцатипятимиллиметровых досок, размещенных на расстоянии двадцати пяти миллиметров одна от другой, или же цельный кусок дерева толщиной в пятьдесят сантиметров.

Карабин «Мартини-Генри»[90] пробивает двадцать две доски конической пулей повышенной прочности весом 30,72 г при заряде 6,44 г пороха.

Карабин «Экспресс-Гринер» со стволом длиной шестьдесят пять сантиметров, заряженный 8,85 г пороха и литой конической пулей повышенной прочности весом 24,41 г, пробивает двадцать семь двадцатипятимиллиметровых досок, соединенных в блок, или же цельный кусок толщиной в шестьдесят семь сантиметров!

Как бы ни было твердо покрытие крокодила, его крепость не может сравниться с крепостью деревянного блока толщиной в половину и даже в две трети метра!

Поэтому неудивительно, что вскоре вокруг шлюпки выросли целые горы из убитых рептилий.

Оказалось, однако, что в этом таится новая опасность для экипажа: трупы животных превратились в своеобразные мосты, облегчающие крокодилам доступ в шлюпку.

Твари приближались со скоростью, какую было трудно предположить у таких нескладных существ на коротких, широко расставленных лапах. Многочисленные раненые звери проявляли особую ярость и бросались на приступ с упорством, против которого стрелки казались бессильны. Они вот-вот будут сметены крокодилами; от ужасной и мучительной смерти их могло спасти только чудо.

О, если бы прилив поднял шлюпку на воду! Тогда они быстро избавились бы от опасности, хотя и потеряли бы якорь.

Но увы! До прилива еще больше трех часов, а смерть уже совсем рядом…

И вдруг в голову хитроумного Фрике пришла счастливая мысль.

— Как же я раньше не догадался!.. Навес!.. Ну конечно же… Но выдержит ли он нас? Однако попытаемся, ведь выбора все равно нет!

Указав на тент, укрепленный над судном на раме и опирающийся на тоненькие металлические столбики, Фрике приказал чернокожим забраться на него:

— Только осторожнее, не трясите навес, сидите на нем смирно, это полотнище — наше единственное спасение!.. Ложитесь как можно ближе к краю и не шевелитесь! Ну, пошли, пошли! Все наверх!

Негры не заставили себя упрашивать и с пепельно-серыми от страха лицами ловко взобрались по столбикам.

— Вам повезло, вы сидите в первых ложах! Не замерзли? Может, дать зонтики?

Весельчак-парижанин, не унывающий даже в минуту опасности, продолжал вести огонь, сдерживая натиск крокодилов и одновременно подавая забавные команды.

— Теперь ваш черед, — сказал он двум бретонцам, которые спокойно, как в тире, стреляли по чудовищам, стараясь не только хорошо сделать свое дело, но и сэкономить боеприпасы.

Они перекинули карабины через плечо и быстро полезли наверх, бросая на Фрике взгляды, полные удивления и восхищения.

Этот молодой человек командовал как заправский морской волк, который сначала обеспечивал безопасность экипажа и лишь потом вспоминал о себе. Он казался им героем.

— Все устроились?

— Все! — ответил кочегар.

Тогда Фрике решился наконец оставить свое место, подобно капитану тонущего корабля, который сходит с него последним.

И как раз вовремя!

Чудовища уже взбирались на палубу и вскоре заполнили всю шлюпку; их морды казались удивленными от того, что судно было пустым. Ведь здесь только что пахло свежим мясом!

В иных обстоятельствах это вторжение могло бы позабавить шестерых пассажиров, но сейчас опасность слишком велика.

Впрочем, Фрике, который наблюдал за рептилиями, улегшись животом на тент и свесив вниз голову, веселился от всей души, подобно какому-нибудь постороннему зрителю; природный оптимизм позволял ему сохранять юмор даже в самых тяжелых обстоятельствах.

В шлюпку набилось с десяток крокодилов. Они разевали пасти, били хвостами, скребли чешуйчатыми лапами металлические перегородки и кусали все что ни попадя.

Один сунул морду в бочку с дегтем и весь вымазался. Другой набросился на куски каменного угля и начал их грызть, но вскоре в ярости отшвырнул в сторону, третий стал старательно жевать гамак, четвертый полез в машинное отделение, забрался в еще горячую топку и задохнулся в ней. Самый же крупный неподвижно лежал на палубе, окруженный своими отвратительными собратьями.

Фрике и его спутники, измученные долгой борьбой, изнемогали от жары. Теперь, когда над головами не было тента, жгучие лучи солнца доставляли поистине неимоверные страдания.

Люди лежали на белом полотнище, лежали без капли воды, ежеминутно ожидая солнечного удара и не имея возможности даже переменить положение — из опасения прорвать ткань!

К счастью, навес был новый и потому крепкий, но вот выдержат ли веревки, которыми он привязан?

— Ах, ну когда же прилив?! — шептал про себя посерьезневший Фрике. — Да и что он даст? Как нам очистить бедную шлюпку от этих чудовищ? Ведь суденышко так переполнено, что может потонуть под их тяжестью! А стрелять нельзя: наши пули превратят посудину в дуршлаг! Где же выход? Черт побери, какая жара! У топок и то было прохладнее… Э, приятель, помирать не время!

Один из бретонцев потерял сознание, другой тоже находился на грани обморока. Из белых только Фрике переносил жару, как саламандра[91].

Поручив первого из больных негру, парижанин начал энергично растирать второго.

— Делай как я, дружок, и три этого морского пехотинца изо всех сил. Не бойся содрать с него кожу, смелее… Смелее, я сказал! Ну, наконец-то! Я уж думал, это никогда не кончится!

Слова Фрике были вызваны сразу двумя причинами: во-первых, матрос-бретонец начал приходить в себя, а во-вторых, послышалось далекое журчание воды.

Журчание это, поначалу еле слышное, постепенно усиливалось, к нему уже примешивался характерный звук прибоя; ил, который все еще кишел крокодилами, стал покрываться тонким слоем воды, и вокруг шлюпки заплескались волны.

Это было спасение! Однако надо выждать еще несколько томительных минут — последних перед освобождением.

Фрике опустил в реку конец своего длинного шерстяного пояса. Ткань пропиталась теплой тинистой жидкостью. Не важно, что вода грязная, — она вполне годилась для того, чтобы смочить больным головы. Матросы благодарно заулыбались юному эскулапу…[92]

Вода поднималась все выше, течение уносило трупы крокодилов, и полчища осаждающих рассеивались.

Шлюпка начала вздрагивать и покачиваться. Наконец она оказалась на плаву и под действием прилива стала медленно поворачиваться на якорной цепи.

Крокодилы, оставшиеся на борту, почувствовали колебание палубы и беспорядочно заметались по ней, охваченные неясным беспокойством.

Это уже не те грозные страшилища, что обратили в бегство экипаж. Теперь они со страхом озирались по сторонам, подобно любым животным, попавшим в ловушку.

Как выразился Фрике, «им очень хочется сойти на берег». Крокодилы, хотя они и амфибии, плохие пловцы.

Но как же быть? Надо поднимать якорь, а делать это, имея по соседству зубастых гадин, опасно. Те, что в воде, вреда уже не принесут: высокие борта шлюпки для них недосягаемы. Но вот те, что на палубе!..

Положение казалось безвыходным — к великой досаде парижанина, который пустился во вполне справедливые рассуждения: если бы они оказались на нашем месте, а мы — на их, то было бы куда лучше! Мы стреляли бы в них снизу, проделывая дырки в тенте, — ведь это не так опасно, как дырявить корпус судна… Идея! Раз эти твари успокоились и лежат, как мертвые, даже не шевеля лапами, то почему бы не накрыть их всех без малейшей опасности для себя?! Браво! Так и сделаем! Это будет настоящий цирковой трюк!

— Скажите мне, друзья, достаточно ли вы окрепли, чтобы удержаться верхом на раме?

— Вполне! — ответили оба матроса.

— Что касается наших негров, то их и спрашивать не стоит: они способны зацепиться за что угодно! Так вот, возьмите каждый по ножу, сядьте в указанных мною местах на раму и разом перережьте все веревки, которыми крепится навес. Вам ясно?

— Еще бы! Крокодилы будут пойманы, как в сети!

— Прекрасно! Режем по команде, одновременно, чтобы полотно упало на них, как коршун на цыплят. Раз, два… Давайте! Отлично! А теперь, кто любит меня — за мной!

Маневр был произведен весьма ловко: ни одна из рептилий даже не шевельнулась, аллигаторы как бы окаменели, и все их возбуждение куда-то пропало.

Люди ссыпались вниз, подвернули полотно так, чтобы все гадины оказались внутри, схватили веревки и связали вместе крокодильи хвосты, которые почти столь же опасны, как и челюсти.

Негры, уже пришедшие в себя после пережитого страха, начали просить о чести убить крокодилов; сделать это сейчас было легче легкого, потому что крепко связанные животные почти не могли защищаться.

…Кое-кто из негров получил небольшие ушибы, но в общем все обошлось благополучно, и трупы чудищ бесцеремонно выбросили за борт.

Впрочем, одного крокодила — гигантского, чуть ли не восьми метров длиной, — Фрике все-таки решил сохранить. Раненное, с накрепко перевязанными челюстями животное еще продолжало извиваться и смотрело на всех свирепыми глазами.

— А ваша судьба, месье Каквастам, уже определена. Вы будете хорошенько выпотрошены, набиты паклей и повиснете под потолком моего рабочего кабинета на улице Лепик. Это отучит вас лезть в чужие дела и мешать нашим поискам жандарма!

Так закончилось это происшествие, которое могло иметь совсем другой — поистине ужасный! — конец.

Увы, если бы оно было последним!

Снявшись с якоря, шлюпка поплыла вверх по течению и смогла пройти без остановки почти десять часов, потому что фарватер был свободен.

Фрике подсчитал, что они оставили позади более шестидесяти миль, или сто пятнадцать километров.

Это расстояние равнялось тому, которое лодка преодолела за два первых дня пути.

Мотор теперь работал на древесном топливе, и судно шло на всех парах меж лесистых берегов, вспугивая своим пыхтением тысячи разноцветных птиц.

Впереди не было видно никаких препятствий, и все же на носу шлюпки дежурил матрос, а на корме — сам Фрике.

ГЛАВА 10

Название не всегда определяет предмет. — Зубы толстокожего. — Некрасивое, грубое и жадное. — Отец кровопускания, или Сам себе хирург. — Изобретатель средства, любимого врачами из комедий Мольера. — Относительная неуязвимость. — Что это был за подводный камень, к которому пристала шлюпка. — Крик лошади. — Смерть гиппопотама. — Действие разрывной пули. — Стратегия четвероногих. — Атака. — Надо прорвать живую баррикаду. — Избиение. — На всех парах. — Сначала животные, потом люди. — Черт бы побрал этого жандарма! — Отступить — это не значит бежать.

Нет в мире животного, более непохожего на лошадь, чем бегемот, прозванный древними греками гиппопотамом, то есть «речной лошадью». Это имя совершенно противоречит здравому смыслу.

Прошу вас, попытайтесь, если сможете, отыскать какие-нибудь черты благородного скакуна — стройную шею, или округлый круп, или тонкие, изящные и быстрые ноги — в этой бесформенной туше на четырех лапах, похожих на столбы из неотесанного дерева!

Найдите что-нибудь общее между головой лошади, пусть даже и самой непородистой, и тем обрубком, который представляет из себя голова гиппопотама!

Как бы там ни было, но «речная лошадь» — или гиппопотам, или бегемот, что одно и то же, — является крупным млекопитающим из семейства парнокопытных, подотряд нежвачных, вид свиней. Да-да, вы не ошиблись, именно свиней. Как видите, абсолютно ничего общего с лошадью!

Это огромное четвероногое, приближаясь по размерам к слону, значительно уступает последнему в подвижности и сообразительности.

У него большая голова с маленькими косыми глазками и смешными ушами, череп приплюснутый, мозг крайне невелик по объему.

Кажется, что материал, из которого строилось его тело, как бы оплыл вниз, подобно жидкому тесту, и растекся, образуя морду: квадратную, толстую, раздутую, с двумя дырами — ноздрями и одной поперечной щелью — ртом, точнее говоря — пастью. Она на удивление широко раскрывается, и тогда в ней видны великолепные зубы. Хотя у гиппопотама и нет клыков, подобных слоновьим, однако в пасти взрослой особи насчитывается тридцать шесть исключительно крепких и никогда не желтеющих зубов. Нередко они весят по шесть килограммов и достигают в длину сорока сантиметров. Этот очень красивый материал является предметом экспорта с Берега Слоновой Кости:[93] им широко пользуются дантисты, изготавливающие искусственные зубы.

Несмотря на свой грозный вид, этот увалень вовсе не агрессивен: у него миролюбивый и даже робкий нрав, и до известного момента он добродушен.

Он не нападает на людей, стараясь избегать их, — если, разумеется, те его не беспокоят. Но разъяренный бегемот очень опасен и неудержим…

Это животное весьма полнокровно, несмотря на то, что питается оно исключительно растительной пищей. Подсчитано, что в день ему требуется не менее ста килограммов еды и огромное количество жидкости.

Гиппопотам — мало того что обжора, но еще и лакомка: он не станет есть все подряд. При необходимости этот зверь может довольствоваться травой, кореньями и тростником, пасясь на берегах рек и даже заходя в воду, но с особенной жадностью набрасывается он на рис, ячмень и свое любимое блюдо — сахарный тростник.

Нашествие хотя бы одного гиппопотама на плантацию туземца — это уже форменное разорение. Дело даже не в том, что он многое пожирает: своими ногами-тумбами бегемот вытаптывает и ломает посадки ячменя или сорго[94], бродя туда-сюда по плантации; он обсасывает сахарный тростник и обгрызает верхушки растений, пренебрегая стеблями и больше портя, чем съедая.

У гиппопотама образуется толстый слой подкожного жира, и его мясо напоминает свинину. Сало туземцы тоже находят очень вкусным, но европейцам оно не нравится, хотя, за неимением другого, они и употребляют его для жарения.

Как я уже сказал, гиппопотам очень полнокровен. Древние даже считали, что он делает себе кровопускание против апоплексического удара[95]. Что будто бы он, отыскав где-нибудь острый камень, начинает тереться о него до тех пор, пока не появится кровь, да еще старается делать при этом резкие движения, чтобы струя была обильнее; когда же он хочет остановить ее, то ложится в грязь для заживления раны.

Поэтому считалось, что именно бегемот открыл врачам секрет кровопускания, и какой бы странной ни показалась вам эта мысль, сам великий Гален[96] соглашался с ней.

Мы не видим тут ничего невозможного и в доказательство приведем еще один поразительный факт.

Баклан[97], питающийся исключительно рыбой, избавляется от застрявших в его организме рыбьих костей способом, к которому очень любят прибегать врачи из комедий Мольера[98] и которого не стесняются даже на сцене «Комеди Франсез»[99]. Птица набирает воду в большой мешок, находящийся у нее под клювом, и, пользуясь последним как клизмой, устраивает себе промывание кишечника.

Если гиппопотаму приписывают открытие кровопускания, то почему бы не выдать баклану свидетельство об изобретении приспособления, столь любимого врачами Мольера?

Шкура взрослого бегемота толще шкуры носорога и служит ему как бы щитом против дротиков, стрел и отравленных копий туземцев. Только это свойство кожи и предохранило животное от полного истребления, так как, в отличие от других зверей, бегемот дает охотнику приблизиться к себе на расстояние выстрела или полета копья.

Прежде туземцам удавалось убить его не иначе, как заманив в западню.

Но теперь, когда среди народов Африки широко распространилось огнестрельное оружие, а добыча зубов гиппопотама стала весьма доходным делом, можно предположить, что это животное напрочь исчезнет с берегов африканских рек.

На суше гиппопотам очень неповоротлив: телосложение не позволяет ему быстро бегать. Но он прекрасный пловец и ныряльщик. При необходимости он может долго оставаться под водой или же, как пробка, плавать на ее поверхности благодаря толстому слою подкожного жира.

Из осторожности бегемот обычно плавает, почти полностью погрузившись в реку, и в таком положении он с наслаждением отдается течению воды, лежа на ней, как на постели из розовых лепестков. На поверхности остаются только его ноздри, глаза и уши, так что животное может дышать, видеть и слышать, будучи почти незаметным.

Однако случайное столкновение лодки с этими плывущими тушами очень опасно, а оно — отнюдь не редкость на реках, кишащих гиппопотамами.

Неожиданный удар приводит животное в ярость, оно бросается на лодку и своими мощными зубами разламывает ее борта в щепы. Впрочем, иногда бегемот для разнообразия подбрасывает суденышко вверх или переворачивает его.

Если же лодка ранит зверя, то горе находящимся в ней! Гибель людей неизбежна, потому что чудовище немедленно загрызает их.

Несмотря на близость английского поселения, по берегам реки Рокелле водится еще немало гиппопотамов.

Путешественники избегают этих мест и разумно предпочитают им огромные территории Капской колонии[100], где к прелестям охоты добавляется здоровый климат.

Туземцы же осмеливаются атаковать бегемотов только на суше, чтобы использовать свои примитивные ружья. Но эта охота редко бывает удачной, так как гиппопотамы обычно держатся поблизости от воды. Вот почему негры почти не сократили поголовье этих животных на берегах Рокелле.

__________

Мы рассказали, как шлюпка прорвалась через угрожавшее ей кольцо крокодилов. Итак, лодка продолжила свой путь вверх по реке, русло которой было местами усеяно подводными камнями, делавшими плавание очень опасным.

Шлюпка шла на небольшой скорости до тех пор, пока эта «полоса препятствий» не осталась позади; потом, по распоряжению Фрике, моторист прибавил ходу.

Вдруг резкий толчок затормозил бег судна, и весь его экипаж повалился на палубу.

Все решили, что шлюпка наскочила на подводный камень и вот-вот начнет тонуть. Каково же было общее удивление, когда вода вокруг покраснела и послышался душераздирающий рев!

К счастью, лодка осталась на плаву и в ее корпусе как будто бы не было никаких повреждений; вперед же она не двигалась только потому, что ее винт делал как раз столько оборотов, сколько надо, чтобы противостоять силе течения.

Тут раздался второй крик, еще ужаснее первого; казалось, он шел откуда-то из-под воды.

— Я знаю этот звук трубы, узнаю́ этот жалобный стон! — воскликнул Фрике. — Это крик умирающей лошади. Я слышал его в аргентинских пампасах[101], и он до сих пор звучит в моих ушах![102]

Вдруг из взволновавшейся перед носом шлюпки воды высунулась гигантская туша гиппопотама. Животное широко разинуло спою лиловатую пасть и продемонстрировало великолепные матово-белые зубы.

Зверь захватил ими, как тисками, железный борт шлюпки и со слепой яростью принялся сотрясать его.

Фрике понял, что это может плохо кончиться. Однако вскоре, как всегда в минуты опасности, к нему возвратилась его обычная веселость:

— Гляньте-ка! Скала плавает, да еще и кусается… Уходи, старый урод! A-а, тебе вздумалось погрызть нашу обшивку?! Но мне-то этого не хочется! Пошел, пошел, не тронь мое железо!

Ярость гиппопотама возрастала, и он принялся за шлюпку всерьез. Лодка ходила ходуном…

Парижанин, по своему обыкновению отпуская шуточки, торопливо готовился к бою.

Он схватил карабин восьмого калибра, аккуратно зарядил его и расположился в двух метрах от животного, высекающего зубами искры из металла обшивки.

— Итак, мой мальчик, ты себя плохо ведешь, ты не желаешь уйти, и Фрике, который очень не любит убивать, прямо-таки вынужден влепить тебе в башку две французские конфетки. Считаю до трех! Раз, два… Ладно, пеняй на себя!

Бум! Раздался оглушительный грохот. Чудище, которому пуля угодила в глаз, разжало челюсти и пошло ко дну. Оно погружалось медленно, так что можно было видеть действие, произведенное выстрелом.

Глазам охотника предстало нечто кошмарное! Черепная коробка сорвана, мозг разлетелся, и на обрывках кожи болтаются обугленные кости. Похоже, что в зверя стреляли из пушки.

— Бегемоты такие милые, когда сидят в парижском зоопарке и глотают маленькие хлебцы, которые им бросают посетители, — горячился Фрике. — Но здесь они не слишком-то приветливы. Правда, мы погладили его шлюпкой, да к тому же моторной… Потихоньку, друзья, потихоньку! Не наткнуться бы нам на его приятеля! Смотрите, как волнуется вокруг нас вода!

И впрямь: со всех сторон показались новые громадины.

То ли страшная гибель одного из их соплеменников, то ли вид моторной лодки и шум ее винта — а скорее всего оба этих обстоятельства — заставили гиппопотамов выйти из привычного оцепенения.

Как мы уже говорили, на суше бегемот довольно добродушен. Зато в воде, где он проводит большую часть жизни, зверь становится очень агрессивным.

И не исключено, что одно лишь появление на реке длинного странного существа, выдыхающего дым, чихающего и плывущего, как рыба, вызвало у обычно спокойных животных сильное озлобление.

Кроме того, тревожный крик одного из сородичей мог послужить для остальных сигналом сбора.

Их было около двадцати, и они пытались окружить шлюпку двойным кольцом.

— Вперед! — сказал Фрике. — Мы торопимся! Цельтесь, друзья! Огонь!.. Полный вперед!

Все приказания были исполнены с изумительной точностью. Понадобилось не более двух выстрелов, чтобы прорвать окружение и образовать между живыми скалами нечто вроде канала. Шлюпка быстро пронеслась по нему, направляя в воду струи горячего пара. Это была остроумная выходка кочегара: лишенный возможности стрелять из ружья, он решил по-своему поучаствовать в битве и обдать животных паром, заставившим их корчить забавные гримасы.

Мысль кочегара оказалась очень удачной, потому что чудовища, кажется, больше испугались пара, чем ружейной стрельбы; во всяком случае, они быстро нырнули под воду и скрылись из виду.

…Русло Рокелле начало сужаться, но, к счастью, в нем уже не встречалось подводных скал, а течение на середине реки было стремительным.

Прошло два часа, и оптимист Фрике успел даже позабыть о пережитых приключениях, но вдруг он заметил впереди нечто такое, что заставило его вскрикнуть от удивления:

— Как? Эта злосчастная Рокелле снова перегорожена?! Ничего себе! Вот что значит невезение! После крокодилов — гиппопотамы! После гиппопотамов — животное, называемое человеком и самое опасное из всех! Черт подери! Как же мы пройдем, если эти бандиты откажутся нас пропустить?!

Волнение Фрике можно понять. Вся река от одного берега до другого была перегорожена пирогами, на каждой из которых находилось по десятку вооруженных негров.

Зачем тут устроено заграждение? Кого ждут эти люди?

Парижанину не терпелось все узнать. На всякий случай он вывесил на шлюпке кусок белой ткани, что повсюду означает мирные намерения, и приказал на малом ходу идти вперед. Экипаж незаметно готовил оружие к бою.

Приблизившись, Фрике с помощью лаптота окликнул негров. Переводчик объяснил, что они путешественники и едут по важному делу в страну куранкосов, где их уже ждут.

После этой речи, выслушанной в полном молчании, на пирогах поднялся адский шум.

Негры кричали как бешеные, натягивали луки, потрясали дротиками, а некоторые начали целиться из ружей в знак того, что пройти они не дадут.

Фрике, приняв все это за пустые угрозы, стоял на своем.

Но крики усиливались, и вот уже полетели первые стрелы и ружейные пули.

Продвигаться дальше было бы безумием.

Раздосадованный Фрике все же приказал отступить. И не потому, что посчитал невозможным прорыв через линию пирог. Он вообще не рассматривал этот заслон как серьезное препятствие: его люди разметали бы жалкие лодчонки в один момент.

Вот о чем думал юный парижанин:

«Выстрел из картечницы тут же рассеял бы их, и мы бы быстро одержали победу. А потом? Мы станем известны всем прибрежным неграм, нас начнут преследовать, как диких зверей, и мы будем беспрестанно воевать! Но мы-то едем с мирными целями!.. Вот чертов жандарм!.. Где он сейчас? Преодолел ли эту линию заграждения? Может, он в лесу? Если бы я мог порасспросить этих негров, я бы неплохо им заплатил!.. Но что ты с ними поделаешь?! Наверное, они принимают нас за англичан… Ладно. Для начала отойдем подальше, чтобы их выстрелы нас не задели, ну а потом посмотрим. Ведь отступить — это не значит бежать!»

— Задний ход!

ГЛАВА 11

Смелый, но осторожный. — Философия лентяя. — Отъезд парламентера. — Квартет пьяниц. — После ячменного пива — ром по случаю заключения договора. — Известия о беглецах. — Генерал и военный министр — и все за тридцать шесть часов. — Возвращение шлюпки, — Фрике идет пешком, — Через девственный лес. — Трудности сухопутного путешествия в экваториальной глуши. — Жара, лихорадка, малокровие, насекомые. — О хищниках и пресмыкающихся. — Носорог!

Тот, кто знает бурный темперамент Фрике, поймет, что одна только мысль остановиться и не расшвырять эти пироги, загородившие Рокелле, и не пронестись страшным метеором мимо наглецов, чтобы доказать им: он, парижанин, плюет на их ультиматум! — уже была для него актом героизма!

Люди в лодке наверняка одержали бы победу. Ну, в самом деле, какое сопротивление смогли бы оказать негры на пирогах бронированной шлюпке с ее паровой машиной, картечницей и экипажем, вооруженным до зубов?! Результат битвы был предрешен. И все-таки Фрике отступил! Фрике, этот смельчак?! Да, потому что он умеет сочетать храбрость с осторожностью. Разгромить негров несложно, но вот как пойдут дела дальше? Вдруг эта победа окажется пирровой?[103] Ведь надо не только проникнуть во вражескую страну, но еще и пройти через нее, а шлюпка, с помощью которой он мог бы нанести первый удар, непригодна для беспрестанной войны.

Мирные цели не должны достигаться насилием, а иначе вражда с местными жителями будет неизбежной. На белых попросту станут охотиться, и им даже не удастся вернуться назад…

Вот о чем с присущим ему здравым смыслом думал парижанин. Приняв решение, он, по его собственному образному выражению, «запер в сундук свои наполеоновские планы» и скомандовал:

— Задний ход!

Негры, увидав, что шлюпка уходит, торжествующе закричали, но не выразили ни малейшего намерения ее преследовать. И многим из них это спасло жизнь, потому что второй поблажки от Фрике они бы не дождались.

Стало ясно, что лодка может находиться ниже по течению, но не смеет приближаться к заграждению.

Фрике отвел шлюпку в безопасное место, куда не долетали пули туземцев, и поставил ее посреди реки на якорь, предварительно распорядившись запастись на берегу дровами для машины, потом позвал к себе лаптота, который всегда внушал ему доверие, и сказал:

— Хочешь пойти к тем людям, которые загородили реку, спросить у них, почему нас не пропускают, и постараться разузнать что-нибудь о капитане? (Как вы помните, сенегалец присвоил этот чин Барбантону.)

— Мой ходить! — ответил тот просто.

— Ты не боишься, что тебя убьют?

— Нет, хозяин, это мне все равно!.. Когда мертвый, не надо работать!

— Прекрасная философия для лентяя, хотя мне она и чужда. Ну а вдруг они сделают тебя рабом?

— Мой не боится. Твой приходит, большая лодка, большие ружья и вернуть тебе добрый лаптот!

— Ты прав, мой храбрец, я приду, чтобы любой ценой вырвать тебя из их мерзких лап, и обязательно разобью много голов, если кто-нибудь из этих наглецов осмелится тронуть моего парламентера! Но я надеюсь, что они поведут себя честно. Только не забудь сказать им, что мы французы!

— Хорошо, здравствуй, мой уже пошел!

И сенегалец ловко спускается в маленькую лодку, привязанную к корме шлюпки, берет длинное весло, каким пользуются туземцы, плавающие по рекам Африки на пирогах без руля, и смело отправляется вверх по Рокелле.

Проходят два часа, четыре, шесть, а лаптота все не видно!

Хотя Фрике и знал по опыту, какими долгими бывают эти африканские переговоры, называемые туземцами «палабра»[104], он все-таки заволновался: ночь наступила, а его посланца нет как нет!

На всякий случай он приказал держать шлюпку под парами, чтобы в любой момент можно было трогаться в путь. Тщетно старался он уснуть: беспокойство прогоняло сон.

Фрике как раз решил, что с рассветом отправится на выручку лаптота, когда вдруг услышал веселые крики и громкий смех, далеко разносившиеся по спокойной глади реки.

Вскоре раздался плеск весел и показались освещенные луной лодка и пирога, в которой сидело несколько негров.

Картина была вполне мирной, но Фрике тем не менее остерегался ловушки.

— Кто идет? — крикнул он так громко, что разбудил весь экипаж.

— Это мой, мой, добрый лаптот, хозяин!

— Наконец-то, — обрадовался Фрике, узнав голос негра. — А это кто рядом с тобой?

— Негры-дезертиры. Мой пил, они пил, все пил… Мой привел их для экипаж лодка… если ты хотел! Если ты не хотел — отрежь голова!.. Голова нет — человек не мешает!

«Бедняга пьян как сапожник, — сказал себе Фрике, будучи не в силах удержаться от смеха. — Ладно, главное, что явились и он, и его новобранцы!»

— Давай поднимайся! Только осторожно, не то упадешь в реку и утонешь!

Лаптот привязал лодку со старательностью пьяного, который хочет показать, что с ним все в порядке, потом присел на корме и позвал своих спутников.

Эти малые, которые в нормальном состоянии не посмели бы даже приблизиться к шлюпке, немедленно ухватились за канат и взобрались наверх с обычной для негров, прирожденных гимнастов, ловкостью. Впрочем, когда они ступили на палубу, стало заметно, что их пошатывает.

— Я вижу, ты не терял времени даром! — сказал Фрике лаптоту.

— О нет, хозяин!.. Я пил!.. Хорошо пил!

— Еще бы, ведь у тебя пузо на четверых.

— Нет, не так большое!.. Мой пил, чтоб другой тоже пил! Поил другой, чтоб узнать новости!

— Молодец: чтобы уговорить, надо напоить — так здесь и надо поступать… Ну что ж, послушаем, что ты узнал… Что с капитаном?

— Хозяин, сначала дай алугу твоему слуга, и этим хорошим неграм тоже!

— Но, милый мой, ты же тогда и слова не вымолвишь! Впрочем, если иначе нельзя…

— О, было пиво сорго, пиво ячмень… алугу все промоет!

— На́, пей! Неужели ты сможешь говорить после такой смеси?

— Друг тоже пить! — повторил лаптот с настойчивостью пьяного.

— Друзьям тоже, — терпеливо согласился Фрике, который хорошо знал негров и умел ждать.

Как ни странно, поглощение этого крепчайшего зелья, известного под названием «ром согласия», привело к тому, что лаптот заговорил членораздельно.

Ох и сильны же пить эти африканские негры!

— Моя новости… капитан. Капитан плыл мимо, когда мы стреляли крокодила. Капитан — генерал у Сунгуйя, военный министр у Сунгуйя… Сунгуйя — великий вождь!

— Ну-ну! Пожалуй, это слишком даже для Барбантона! Ему, видно, на роду написано переживать такие приключения! Генерал и военный министр — и всего за тридцать шесть часов! Неплохо! Впрочем, чего тут удивляться: ведь был же он святым у австралийских дикарей!

Фрике продолжил расспросы и в конце концов узнал, что возвращение Сунгуйи произвело в этой стране настоящую революцию. Его сторонники с помощью отважных бегунов, которые с невероятной скоростью передают здесь новости, немедленно оповестили всех о прибытии своего вождя, и воины под призывный грохот барабана отправились ему навстречу. Пришедшему с Сунгуйей белому человеку оказали особо почетный прием. Горделивый вид, военная выправка — все обличало в нем великого воина!

Он был тут же посажен на большую пирогу, гребцы которой сменялись каждый час, и легкая лодка стремительно поплыла по Рокелле.

Ничего удивительного, что шлюпка, задержанная подводными скалами и долго простоявшая на мели, осталась далеко позади!

— Ну а кто же эти люди, кто эти глупцы, не желавшие пропустить нас?! — весело спросил Фрике, успокоенный относительно судьбы своего старого друга.

— Эти плохой негры — враги Сунгуйя. Они закрыл река, не хотел нас пускать!

«Вот оно что! Мой жандарм теперь стал генералиссимусом у будущего монарха!.. Может, мне надо совершить диверсию и напасть на врага с тыла? Но имею ли я право вмешиваться в дела этих дикарей, из которых одни ничем не лучше других?.. Нет! Долой грубость! Раз нельзя применить силу, попробуем обходный маневр!..»

— Скажи-ка, дружок, — продолжал он расспрашивать лаптота, — далеко отсюда до селения Сунгуйи, если идти пешком?

Лаптот обратился к своим спутникам, и они показали пять пальцев правой руки и три пальца левой.

— Это значит восемь дней. Ну а если на шлюпке?

Ответ негров был категоричен:

— Через два дня огненная лодка остановится из-за скал и мелкой воды. Дальше надо будет еще три дня плыть на пироге.

— Все ясно, разумные вы мои, раз нам придется оставить шлюпку, чтобы пересесть в ваши посудины, то я предпочту пойти пешком вдоль русла реки и без лишнего шума заявиться к этому Сунгуйе.

Утром Фрике стал готовиться к походу. Он спросил у троих негров, приведенных лаптотом, хотят ли они идти с ним.

Негры явились на лодку с оружием и вещами, соблазненные посулами сенегальца, и теперь с восторгом приняли предложение белого человека.

Фрике пообещал в конце похода дать каждому из них по ружью и по большому сосуду с алугу. Туземцы пустились от радости в пляс и объявили, что белый человек — их отец и за ним они пойдут в огонь и в воду.

Затем Фрике решил отослать назад во Фритаун шлюпку с двумя матросами, чья помощь ему больше не требовалась. Юноша не мог допустить, чтобы они ждали его возвращения в этом нездоровом климате, да еще опасаясь нападения дикарей.

С ними должен был уехать и один негр из числа членов экипажа, а двух других и лаптота Фрике решил взять с собой.

Итак, с парижанином остался отряд из шести здоровяков, трое из которых хорошо знали местность.

Каждый получил сверток с пятью килограммами сухих галет, двумя коробками консервов и боеприпасами. Кроме того, негры несли некоторые предметы гардероба и походного снаряжения своего начальника, гамак, складную лодку, топоры, две ручные пилы, ящичек с медикаментами и два тонких одеяла с прорезиненным верхом.

Лаптот и два негра из экипажа были вооружены магазинными винчестерами, а два новичка тащили еще и оружие большого калибра для Фрике.

Парижанин же нес только свой карабин «Экспресс» с запасом патронов, американский револьвер, компас и — хотя и не курил — огниво с фитилем.

Юноша черкнул записку для Андре, чтобы известить друга о своих планах, вложил ее в непромокаемый пакетик и передал кочегару. Затем Фрике и его людей довезли на шлюпке до правого берега, где он и распрощался с матросами, обменявшись с каждым крепким рукопожатием.

Через пять минут отряд скрылся в лесу, а шлюпка направилась назад во Фритаун.

Можете поверить мне на слово, что путешествие через гигантские тропические заросли — дело очень трудное. Оно требует от европейца не только известной решительности, но и незаурядной энергии и железного характера.

Тот, кто никогда не жил суровой жизнью путешественника, не может представить, какие страдания, а порой и муки приходится переносить, чтобы решить, казалось бы, простую задачу — пройти путь, обозначенный на карте прямой линией.

Кроме трудностей, доставляемых рельефом местности (мы говорили о них в самом начале нашего рассказа), тяжелейшие испытания сулит еще и климат.

Представьте себе огромную оранжерею, воздух которой насыщен водяными парами; там царит тяжелая влажная жара, ни днем, ни ночью не освежаемая даже малейшим ветерком. Европеец непрерывно обливается потом, а это ведет к крайнему истощению организма.

В подобных условиях путешественнику требуются хорошая, здоровая пища и хорошие вина, но ему приходится питаться чем попало или же тем, что он несет с собой, — кое-как приготовленным несоленым мясом и консервами (часто несвежими), а пить он вынужден только воду, да еще такую, в которой полным-полно гниющих растений. Немудрено, что у белых в джунглях зачастую развивается малокровие.

Ах, если бы охотник мог дышать свежим воздухом и обогащать свою кровь кислородом! Но нет! Кругом на многие километры — сплошной лес, и европеец дышит воздухом теплицы, насыщенным миазмами опаснейшей лихорадки. (Недаром ее прозвали «палачом белого человека»!)

Казалось бы, путешественнику можно не спешить и побольше отдыхать, восстанавливая силы за счет сна. Но нет, он не может получить даже этих нескольких часов покоя! Как бы ни был человек измучен усталостью, болезнью или недосыпанием, забыться он не в состоянии: стоит ему прилечь, как мириады маленьких злых существ начинают невыносимо мучить его. Они колют и жгут кожу и вливают разные мерзкие яды в кровь пришельца, усугубляя тем самым его страдания. Я имею в виду москитов, комаров, жгучую мушку и тысячу других мелких двукрылых насекомых.

Таков девственный тропический лес — этот океан зелени, чудовищный апофеоз растительности!

Не следует думать, будто встреча с дикими животными представляет какую-нибудь особую опасность. Вовсе нет! Разве что в очень редких случаях… Все звери, за исключением буйвола и носорога, избегают человека, и их надо преследовать и травить для того, чтобы они стали опасны.

Змеи тоже, вопреки легендам, не нападают первыми. Они жалят только тогда, когда на них, сонных, нечаянно наступают ногой. Но подобное случается редко, так как гады очень чутки и быстро уползают при малейшем шорохе.

Разумеется, это не относится к гигантским змеям, встреча с которыми почти всегда заканчивается для человека трагически.

Фрике шел через лес вторые сутки. Он от всего сердца проклинал неудобства пути и ругал негров, из-за которых был вынужден оставить привычную и надежную шлюпку. Несколько раз поминал он недобрым словом и Барбантона.

Парижанину приходилось в джунглях особенно плохо: ведь он еще не успел акклиматизироваться. Укусы мошкары, на которые опытный путешественник почти не обращает внимания, были для него как ожоги; сыпь, появляющаяся у белых людей в тропиках, вызывала сильнейшую чесотку.

— И это только цветочки, — говорил юноша себе, смеясь и сердясь одновременно, — ягодки будут впереди, когда мне, может быть, придется воевать, бегать, участвовать в революции, впутываться в мятежи, слушать нудные речи, а то и сочинять конституцию!.. О, жандарм, жандарм! Как же необдуманно вы поступили, покинув своих друзей и уйдя на поиски приключений! Только бы мне отыскать вас целым и невредимым! Только бы вы не поломали себе зубы, вкушая от пирога почестей!.. Смотрите-ка, мы выходим из леса… Дышать уже легче, зато становится жарче… Вот мы и у реки, в зарослях гигантских тростников… Не люблю я такие места… Эй, лаптот!

— Здесь, хозяин!

— Спроси у своих негров, зачем мы идем к воде, мы же можем провалиться в какую-нибудь болотистую яму!

— Они говорят, что так надо.

— Мало ли что они говорят! Я хочу свернуть направо.

— Они говорят, будто бы там полно буйволов и носорогов и нас разорвут на куски.

— Скажи им раз и навсегда, что это мне надоело и что здесь только один начальник — я! А если они недовольны, то могут убираться на все четыре стороны, но тогда им не видать ни алугу, ни ружей!.. Ага! Здесь водятся носороги и буйволы! Отлично, я давно хочу поесть свежего мяса! Носорожьего я, правда, не пробовал, но буйволятина мне пришлась по вкусу: кусок языка, филей или даже ребрышко — сейчас все сойдет!.. Ну что ж, пора искать буйвола!.. Лаптот, дай мой карабин!

— Вот он, хозяин!

— Ни в коем случае не отходи от меня!

— Мой не отходит, мой понял!

— Что там за шум? Можно подумать, стадо свиней шлепает по илу около реки. Может, это буйволы?

Шум усиливался; казалось, будто кто-то ломал тростниковые заросли… Послышался близкий топот тяжелых ног.

Страшная голова раздвинула хрупкие стебли тростника и засопела, принюхиваясь к запаху людей.

Испуганные негры с воем разбежались.

Лаптот побледнел, став пепельно-серым, но остался на месте.

— Хозяин, — проговорил он упавшим голосом, стуча от страха зубами, — защити твой верный слуга!.. Это носорог!..

ГЛАВА 12

Носорог белый и черный, однорогий и двурогий. — От пуль защиты нет. — Строение носорожьего рога. — Спутница носорога. — Мнение Гордона Каминга. — Встреча парижанина и носорога. — Первый выстрел. — Брешь в ходячей крепости. — Пуля «Экспресс». — Необычайная живучесть. — Один на один с чудовищем. — «Предатель! Ну, погоди у меня!» — Фрике на земле и безоружный. — Крик победы. — Спасен. — Как становятся охотниками.

В отличие от гиппопотама, облик носорога вполне соответствует его названию. Характерной чертой этого животного является рог — или даже два рога, расположенные на носу.

Излишне напоминать, что данный зверь относится к толстокожим: ведь толщина его кожи даже вошла в поговорку.

Носороги распространены на большей территории, чем гиппопотамы: они водятся не только в Африке, но и в Азии.

Но нас сейчас занимает африканская разновидность носорога, и мы дадим ее краткое описание.

К тому же африканские носороги очень похожи на азиатских.

Это огромное животное имеет совершенно необыкновенную наружность и, пожалуй, в большей степени, чем гиппопотам, олицетворяет собой грубую, тупую силу.

Его голова относительно невелика и переходит прямо в бесформенные плечи, с которых свисают складки безволосой кожи, покрытой шишками и наростами и по цвету напоминающей засохшую грязь.

Лоб, это вместилище мыслей, отсутствует, вместо него — впадина! (Спрашивается, где же помещается мозг?!) Уши короткие, прямые, свернутые в трубочку. Глазки крохотные, близорукие и злые, их прикрывают жесткие пленочки-веки, которые медленно поднимаются и опускаются. Рот маленький, с плоскими губами. Верхняя — немного вытянута, подвижна и слегка нависает над нижней. Животное может поднимать этой губой с земли небольшие предметы. Ноздри в своей нижней части выпуклые. На носу торчит сверху острый угрожающий рог.

Этот рог служит не только для атаки, но еще и для выкапывания всевозможных кореньев, до которых носорог большой охотник. Его рог не является костным образованием, как у оленей и лосей. Это всего лишь ороговевший пучок волос на коже носа, и охотник отделяет его от черепа вместе с кожей. Однако рог отличается чрезвычайной твердостью и прекрасно полируется, поэтому его употребляют для изготовления разных изделий.

Носорог заключен в свою кожу, как в броню, и долгое время считался почти неуязвимым, но современное оружие лишило его этой репутации.

В прежние времена было и впрямь нелегко уложить такую тушу — настоящий ходячий блиндаж, покрытый толстой, упругой и жесткой кожей; если бы не многочисленные складки, облегчающие животному движения, оно стало бы пленником собственной брони!

Стрелять в носорога надо, когда он идет, причем в тот момент, когда складка на плече, отодвигаясь, открывает беззащитное тело.

Есть еще надежда перебить ему заднюю ногу. Зато поразить зверя в голову — задача почти невыполнимая. Единственным уязвимым местом здесь является глаз; впрочем, говорят, что стрелкам из племени Кожаный Чулок удавалось попадать в эту цель.

В наши дни, если человек обладает хладнокровием и смелостью, необходимыми для волнующей охоты на носорога, ему достаточно иметь хороший карабин Гринера и литые пули или же пули «Экспресс» и стрелять наверняка, сбоку, целясь в темное пятно на задней части плеча.

В Африке известны два вида и четыре подвида носорогов, существенно отличающихся между собой: носорог белый и носорог черный, причем каждый из них может иметь один или два рога.

Белый носорог много крупнее и гораздо неповоротливее черного и на охотников нападает редко. Мясо его довольно вкусное.

У однорогого рог иногда достигает одного метра и загнут назад. У двурогого передний рог бывает равен одному метру тридцати сантиметрам и наклонен вперед под углом 45°, задний же значительно короче, обычно сантиметров шестнадцати — двадцати, часто это попросту небольшой заостренный кверху бугорок.

Черные носороги мельче и подвижнее белых, они более опасны и бросаются на всякого, кто привлечет их внимание. Мясо у них настолько жесткое и сухое, что им пренебрегают даже туземцы.

Считается, что у носорогов, как и у большинства травоядных, почти напрочь отсутствует свирепость.

Может, в отношении белого носорога данное утверждение и верно, но в отношении черного оно совершенная ложь. Этот последний подвержен устрашающим приступам бешенства, причем зачастую совершенно необъяснимым. Тогда зверь с необычайной яростью начинает рыть рогом землю и бросается на кусты. Он может часами нападать на эти неодушевленные предметы, пока не вырвет их с корнем и не растопчет.

Черный носорог постоянно трется рогом о землю и деревья, и, возможно, именно поэтому он у него значительно короче, чем у белого, и редко вырастает длиннее двадцати пяти — тридцати сантиметров.

В противоположность слонам, носороги почти никогда не собираются в стадо. Они встречаются по одному или парами. В районах, где их водится больше всего, иногда бывают группы по три, гораздо реже — по пять и шесть особей.

А сейчас мне хочется рассказать о вечном спутнике носорога, живущем с ним, за счет него и, как иногда кажется, ради него.

Это маленькая птица из семейства воробьиных, и капские колонисты зовут ее птичкой носорога.

Нельзя сказать, что она неразлучна со своим огромным четвероногим другом только ради каких-то корыстных интересов: кроме нескольких личинок в складках кожи и в пучках волос на ушах, ей от него поживиться нечем.

Можно подумать, что у птички есть к носорогу какая-то странная привязанность. Подруга всегда сопровождает его: когда он идет, летает над ним, когда он останавливается, садится ему на спину, сторожит его сон и своим писком будит в случае грозящей ему опасности, пощипывая за уши, если он не просыпается.

Вот что писал об этом Гордон Каминг, знаменитый охотник, в правдивость которого верил сам Ливингстон[105]:

«Я готов был проклинать преданность птицы, так как носорог отлично понимает ее предупреждения, тут же встает, оглядывается вокруг и убегает. Я часто охотился на носорога верхом на лошади, мне приходилось преследовать его много миль, за это время он получал от меня не одну пулю, и большинство из таких птичек не оставляли носорога до его последнего вздоха. Они садились к нему на спину и на бока и каждый раз, когда пуля попадала ему в плечо, взлетали на несколько футов[106] и поднимали тревожный писк, а потом снова опускались на прежнее место. Часто их сгоняли с носорожьей спины ветви деревьев, под которыми проходил зверь, но, едва взлетев, они садились обратно. Я не раз убивал носорогов, приходивших ночью на водопой, и птички оставались около убитого до зари, думая, наверное, что он спит, а утром я видел, как они летают над ним, всячески стараясь разбудить».

Мы уже сказали, что белый носорог менее свиреп, чем черный, но не бывает правил без исключений.

К примеру, носорог, встретившийся нашему парижанину, с самого начала проявил свирепость, хотя и был белым и однорогим.

Эта крупная особь, прямо-таки великан среди своих сородичей, достигала двухметровой высоты. Холка животного доходила до середины камышовых стеблей, заканчивавшихся красивыми зонтичными соцветиями, которые неплохо защищали от солнца.

Носорог бросился на людей, наклонив голову, сопя и фыркая, как разъяренный бык, и наставив на них свой огромный метровый рог.

Фрике, увидев эту несущуюся прямо на него грязно-серую тушу, никак не мог сообразить, куда именно надо целить.

На его счастье, земля вокруг была покрыта толстым ковром из сухих камышей, переплетенных корнями, и эта подстилка, вполне удобная для человека, задержала огромного толстокожего, чьи ноги то и дело вязли и проваливались.

Фрике отскочил в сторону и прицелился в носорога сбоку.

Но на какую-то десятую долю секунды опередив выстрел, огромный зверь, развернувшись на бегу, подскочил к Фрике почти вплотную.

Голова носорога оказалась прямо против стрелка. Раздался выстрел — и пуля «Экспресс» попала зверю сантиметров на пять повыше носа.

Рог, длинный, толстый и очень прочный, срезало как будто ножом, и он повис перед своим обладателем на клочке кожи.

— Досадно! — воскликнул Фрике. — Я хотел добыть вовсе не это! Правда, сей огромный сувенир украсил бы любую коллекцию! Эй, зверюга! Готовься ко второму выстрелу!

Носорог, оглушенный ударом пули, подогнул колени. Но мы уже знаем, что его рог не растет прямо из черепа, поэтому контузия оказалась несильной.

Придя в себя, зверь издал страшный рев, пуще прежнего разъяренный тем, что висевший рог ударял его по ногам, а затем снова кинулся в атаку на Фрике и лаптота.

Позиция француза была не слишком-то выгодна, но он все-таки решился стрелять, надеясь на свое оружие.

Опытный охотник на его месте постарался бы встать так, чтобы животное оказалось повернуто к нему боком.

Но Фрике — стрелок так себе, охотник-новичок, единственные его преимущества — это неизменные хладнокровие и бесстрашие. Так вот, он задумал свалить животное, целясь вкось, что было по меньшей мере неосторожно.

Так как носорог наступал, низко опустив голову, пуля восьмого калибра угодила ему чуть выше плеча.

Обыкновенная пуля четырнадцатого или шестнадцатого калибра не пробила бы толстую кожу и застряла в ней, однако кусочек свинца повышенной твердости, вылетающий из карабина под действием семнадцати с половиной граммов пороха, прошел сквозь «броню», попал в кость лопатки и расколол ее, как стекло!

В ходячей крепости была проделана настоящая брешь. Между клочьями разорванной кожи и развороченного мяса и осколками разбитой кости виднелось розовое легкое.

С подобной раной зверь долго не проживет. Но, к несчастью, он был так силен, что только пошатнулся. Умертвить этого колосса могла разве что большая потеря крови.

Фрике аккуратно повесил разряженный карабин на плечо и ловко отскочил в сторону, чтобы носорог промчался мимо, потом взял из рук лаптота, не отходящего от него ни на шаг, двустволку восьмого калибра, заряженную литыми круглыми пулями.

Это оружие, которое много длиннее карабина и потому менее удобно, стреляет просто замечательно, хотя его ствол и лишен винтовой нарезки.

На малом расстоянии и при заряде литой пулей двустволка по своей пробойной силе ничуть не уступает карабину.

По счастью, после двух выстрелов Фрике во влажном воздухе неподвижно висел густой дым, совершенно скрывая юношу и его спутника.

У носорогов слабое зрение, поэтому животное не увидело их, когда повернуло назад, желая возобновить атаку.

Фрике услышал, как в двадцати шагах от него взревел беспорядочно мечущийся зверь.

— Как? Он еще не упал?! По-моему, я сделал все, что мог!.. Эй, лаптот, возьми мое ружье, я хочу перезарядить карабин!

Фрике повернул голову — и не увидел своего слуги!

— Предатель! Ну, погоди у меня! — пробормотал он.

В этот момент подул легкий ветерок и рассеял дым.

Носорог стоял неподвижно боком к стрелку и нюхал воздух.

— Наконец-то, — пробормотал парижанин, прицеливаясь в темное пятно возле звериного плеча.

Юноша выстрелил и услышал, как пуля ударилась о мощный хребет носорога.

Смертельно раненный гигант собрал последние силы и бросился к Фрике.

Молодой человек, пораженный такой живучестью, торопливо выстрелил из второго ствола.

Но вторая пуля лишь слегка задела животное.

Фрике остался безоружен. Его американский револьвер бесполезен. На плечах охотника висят два разряженных ружья, а носорог уже в десяти шагах.

Чудовище умирает, но его агония может оказаться страшной.

Наш приятель больше не колеблется. Он без ложного стыда сбрасывает ружья и бросается бежать через камыши, ожидая, что его враг вот-вот упадет. Но кто окажется проворнее? Не упустил ли Фрике время? Он слышит позади тяжелое дыхание животного… Сейчас его свалят, растопчут, переломают все кости!!!

Фрике хочет отскочить в сторону, но спотыкается и во весь рост растягивается на земле. Неужели конец?!

Однако тут носорог издает громкий рев, останавливается и медленно валится набок примерно в метре от парижанина.

Крику животного отвечает крик человека — торжествующий и почти столь же дикий. Появляется лаптот, потрясающий большим ножом, все лезвие которого покрыто кровью.

Фрике вскакивает на ноги, крайне удивленный тем, что остался жив:

— Вот это да! Да откуда же ты взялся?

— Смотри! — отвечает славный малый, увлекая хозяина куда-то за тушу упавшего носорога.

— Что ж, мой мальчик, славная работа! Чисто сделано! И главное, вовремя!

— Твой доволен, хозяин?

— Да, приятель! И я радуюсь не только тому, что жив, но еще и тому, что есть человек, на которого можно положиться! А я-то посчитал тебя предателем!.. Вот тебе моя рука, а награду получишь позже!

Лаптот и впрямь заслужил похвалы парижанина: если бы не он, Фрике бы непременно погиб. Передав юноше второе ружье, сенегалец под прикрытием дымовой завесы бросился в камыши и с подветренной стороны ловко подобрался к носорогу. Он как раз собирался перерубить ему жилу на ноге, когда парижанин выстрелил вторично.

Хотя животное и было смертельно ранено, оно все же смогло броситься на Фрике. Лаптот стремительно вскочил, догнал носорога и изо всех сил рубанул его ножом по задней ноге, перебив зверю подколенное сухожилие. Тот свалился как подкошенный…

Фрике, опершись на ружье, смотрел на неподвижного колосса и начинал понимать, какие ни с чем не сравнимые переживания доставляет охота! Не та глупейшая, которая состоит в бессмысленном убийстве живых существ, но та, которая имеет целью самозащиту или добывание пищи! Парижанин подвергся нападению и защищался. Отлично! Он должен прокормить семь человек, считая себя: бежавшие негры вернулись, едва услышав торжествующий крик лаптота. Маленький отряд досыта поест сегодня жареного мяса белого носорога! Превосходно!

…Вот как становятся охотниками!

ГЛАВА 13

Приключения остались позади — и Фрике этому рад. — Туземцы возбуждены. — Фрике против своей воли набирает рекрутов. — Особенности местного землепользования. — Когда и лентяи работают. — Тропические леса. — Некоторые растения. — Люди Сунгуйи. — Фрике кажется, что он спит.

Прошло уже десять дней с тех пор, как Фрике покинул Фритаун и отправился на поиски своего друга Барбан гона.

Жандарм внезапно оставил яхту, когда после многочисленных приключений на борт «Голубой антилопы» взошла его мучительница мадам Барбантон. Сейчас он скорее всего находится в селении Сунгуйя, что неподалеку от истоков Рокелле, вместе с негром, носящим имя этого поселка и претендующим на тамошний царский престол. Фрике, которому в начале его путешествия довелось пройти через множество испытаний, удовлетворивших бы самого взыскательного охотника, наконец-то зажил обычной жизнью путешественника. Он доволен. Да и с чего бы ему жаловаться? Нельзя же каждый день попадать в осаду армии крокодилов, воевать с полчищами гиппопотамов или вступать в единоборство с носорогами!

Даже в самой бурной жизни случаются иногда периоды затишья.

Итак, парижанин продолжал свой путь через заросли и болота тропического леса.

Животные встречались все реже, зато на смену им пришли люди.

Обычно невозмутимые, туземцы были сейчас очень возбуждены и предвкушали важные события.

Жители селений, изредка попадающихся на лесных полянах, напрочь забросили все свои хозяйственные дела.

Они произносили речи, проводили собрания и удивительно много пили, сидя на корточках перед примитивными, крытыми листьями канны[107] хижинами.

В разговорах негров часто повторялось имя Сунгуйи и упоминалось о каком-то могущественном фетише, который принесет ему победу, а также о белом человеке, сопровождавшем будущего царя; еще они обсуждали войну, которая уже началась, и ее возможные результаты… а потом опять пили, и опять говорили… Заниматься политикой на побережье Гвинеи — одно удовольствие!

Фрике повсюду встречал теплый прием, а его отряд все рос и рос, хотя сам юноша к этому вовсе не стремился. Лаптот с приятелями рассказывали местным жителям о ловкости и храбрости белого охотника и о могуществе оружия, которым можно убивать гиппопотамов и носорогов.

Этого было более чем достаточно для того, чтобы за Фрике увязалась толпа голодных негров, постоянно желающих есть, но отнюдь не желающих трудиться: туземцы способны только на то, чтобы посеять немного сорго и ячменя, которые нужны для изготовления пива.

Без пищи прожить можно, без выпивки — никогда!

«Если так пойдет и дальше, — размышлял Фрике, — у меня наберется целый экспедиционный корпус. Ведь все эти голодные, которые ждут, что я стану убивать для них дичь, придут к Сунгуйе с пустыми животами. Они готовы воевать. За кого? Против кого?.. Кабы не получилось так, что мне, который решительно не желает ни во что вмешиваться, удастся повлиять на местную политику… Ну что ж, я не против! Будь что будет, только бы найти моего жандарма!»

Отряд Фрике приближался к какому-то большому поселку. Об этом свидетельствовала даже почва, которая, видимо, с давних пор обрабатывалась человеком.

Прежде чем засеять поле, здешним жителям надо расчистить под него участок. Для этого обитатели деревни отправляются в чащу, возводят там крытые листьями шалаши и начинают валить и жечь деревья. Этим занимается все взрослое население, не исключая и матерей, таскающих с собой привязанных к спине младенцев; только несколько женщин освобождается от работы и назначается поварихами.

Вечерами под звуки тамтама[108] устраиваются танцы, заменяющие неграм гимнастику и необходимые им и в веселье, и в труде.

Во тьме сверкают огни костров, освещая своим ярким светом фантастические хороводы, в которых туземцы, ни в чем не знающие меры, кружатся едва не до рассвета.

Подобное оживление длится до тех пор, пока работы по расчистке участка не подойдут к концу; потом мужчины оставляют женщин засевать новое поле, а сами возвращаются к своим деревенским домикам и погружаются в привычное оцепенение — вплоть до сбора урожая.

На отвоеванных у джунглей и кое-как возделанных участках сажают бананы и маниоку[109], которые вместе с вяленой рыбой составляют основную пищу негров.

Интересно, что в отличие от американской африканская маниока не содержит никаких ядов. Ее тут сначала превращают в грубую муку, а затем делают из нее мягкое тесто, которое начинает бродить и приобретает странный кисловатый вкус.

Сняв с нового поля самое большее два урожая, туземцы забрасывают расчищенный участок.

Земля требует хорошего ухода — только тогда она сохраняет плодородие.

Но негры не хотят заботиться о ней. Гораздо проще вырубить новый участок леса.

Бывшие поля зарастают с невероятной быстротой, однако чаще всего совсем не тем, что сеяли на них люди, и не тем, что росло тут раньше.

На месте прежних деревьев появляются новые, но уже со съедобными плодами.

Их семена приносят ветер, вода, птицы, а также человек, который трудился здесь когда-то и оставил косточки и семена съеденных им плодов. На почве, увлажненной дождями и прогретой жарким солнцем, они начинают быстро прорастать.

И вскоре на этих заброшенных полях появляется что-то вроде садов, диких садов, каким бы удивительным ни показалось такое словосочетание. В них растет множество деревьев, плоды которых не только вкусны и питательны, но и годятся для изготовления разных продуктов и лекарств.

Тут есть прекрасные манговые деревья с сочными и вкусными плодами: из их косточек добывают вещество, похожее по цвету и вкусу на шоколад.

Чрезвычайно ценным является горьковато-сладкий, прямо-таки чудодейственный орех коло. Его сок, впитываясь в слизистую оболочку рта, позволяет человеку не чувствовать неприятного запаха и вкуса некоторых продуктов, которые он иногда вынужден употреблять в пищу. Так, например, болотная вода кажется не только свежей, но даже приятной. Этот орех очень ценится жителями Судана[110] и является там весьма распространенным товаром. Коло приписываются также тонизирующие и жаропонижающие свойства. Для путешествий в тропиках он незаменим.

В этих садах горделиво высится прекрасная пальма: из ее золотистых плодов делают пальмовое масло. Там встречаются растения из рода барвинков — в отличие от других растений этой группы они не только не ядовиты, но даже дают полезные и вкусные плоды и являются каучуконосами; а еще там можно встретить кустарник, корни которого действуют возбуждающе (наподобие кофе) и способны излечить дизентерию.

Назовем, почти наугад, некоторые другие полезные деревья: хлебное, пришедшее из Индии, свечное, из ствола которого туземцы выдалбливают пироги; различные древовидные бобовые растения: в их огромных стручках прячутся съедобные бобы; разнообразные фиговые деревья — каждое из них дает то или иное количество каучука.

Есть много растений, годящихся для изготовления приправ и пряностей. Это кардамон, имбирь[111] и гвинейский перец, очень ценимые кулинарами.

Высокие деревья оплетены всевозможными вьющимися растениями; есть среди них и виноград с длиннющими лозами, но с мелкими и несочными плодами; впрочем, эти ягоды приятны на вкус и ждут не дождутся заботливых рук садовника.

Среди вьющихся растений есть так называемые паразиты, многие из которых необычайно красиво цветут. К ним относятся, например, орхидеи — ослепительно-яркие, с огромными листьями. Цветы висят на деревьях причудливыми гирляндами и служат этим диким садам роскошными украшениями.

Фрике и его спутники, отдохнув на одном из таких заброшенных полей и подкрепившись ароматными плодами, опять тронулись в путь.

Наконец они вышли из леса и оказались на открытом пространстве. Небо над ними напоминало огромный кусок голубого полотна.

Здесь уже были владения Сунгуйи. Проводники испустили громкий радостный крик, но тут откуда-то внезапно появилась толпа черных воинов и окружила отряд парижанина.

— Что случилось? — как всегда весело поинтересовался Фрике, который был скорее удивлен, чем встревожен.

Туземцы обладают искусством очень долго говорить и при этом ровным счетом ничего не сказать. Негры затараторили все разом, хотя и не поняли вопроса, заданного им на том замечательном жаргоне, какому Фрике обучился во время своих странствий у матросов южных морей.

Черные воины галдели все громче и даже начали усиленно жестикулировать.

— Уберите лапы! От вас прогорклым маслом разит! Я, правда, не франт, но все-таки предпочитаю иные ароматы! Ну-ка, лаптот, официальный переводчик, спроси у этих ребят, чего им надо?

— Они не хотят нас пропускать!

— Едунда! Не затем я сюда пришел, чтобы уйти ни с чем! Объясни им цель нашего путешествия… Молодец! Хорошо!.. Я вижу, их тарабарщина для тебя как родная! Ну, так что?

— Они говорят, что отведут нас к своему вождю!

— Да? А как зовут их вождя? Не твой ли это бывший дружок Сунгуйя? Если не он, то разговоры в сторону, а карабины к бою!

— Сунгуйя, он самый!

— Отлично, тогда хватит болтать! Вперед!

С этими словами Фрике — ружье на плече, шлем сдвинут на ухо, грудь колесом — встает во главе своих людей, показывая тем самым, что у него есть охрана.

Он первым выходит на поляну, посередине которой расположен поселок с очень чистыми хижинами, соединенными крепкими бамбуковыми изгородями. Подобное встречается редко: обычно африканские негры стараются ставить свои примитивные жилища подальше одно от другого; однако внимание парижанина поглощено не архитектурными изысками, а чьими-то громкими возгласами.

— Может, я сплю?! Или у меня лихорадка?! Не верю собственным ушам!

Но возгласы становятся все отчетливее:

— Ать-два-а! Ать-два-а! Слушать команду!

Сделав еще несколько шагов, Фрике останавливается в недоумении. Оно и понятно: картина, открывшаяся его глазам, могла бы поразить кого угодно.

Он видит облаченного в мундир французского жандарма, который стоит перед строем пехотинцев цвета первосортного черного дерева и обучает этих африканских новобранцев премудростям европейской военной науки.

Здесь находятся около сотни негров, совершенно нагих, украшенных яркими амулетами и кое-как прикрытых лоскутками ткани; они вооружены старыми ружьями, луками или дротиками и проделывают с ними разные упражнения — причем довольно четко, что кажется особенно удивительным.

«Изумительно! Только этого нам не хватало! — заметил про себя Фрике. — Какие же странные, однако, попадаются жандармы!»

Старый воин видит своего друга, величественно салютует ему саблей, окидывает строй гипнотизирующим взглядом и продолжает подавать команды:

— Смир-р-но!

— Напра-а-во!

— Взять ружье!

— Положить ружье!

— Разойдись! Марш! — И черные пехотинцы поспешно разбежались во все стороны с радостью, понятной любому солдату.

Барбантон с важным видом вкладывает саблю в ножны и идет к парижанину, протянув ему обе руки.

— Здравствуйте, мой дорогой Фрике! Знаете, а ведь я вас уже давно поджидаю! Истинная правда! Даже беспокоиться начал!

— Вы ждали меня, мой старый товарищ? Вы что, ясновидящий?

— Вовсе нет, просто я знаю моих друзей! Я был уверен, что вы броситесь в погоню за своим жандармом и найдете его… К тому же я послал вам на помощь людей.

— Как?! Неужели те дезертиры, которых мы встретили восемь дней назад?..

— …мои люди, посланные с поручением проводить вас сюда!

— Кстати, примите мои искренние поздравления: вы теперь генерал, а это почетно даже в негритянской армии!

— Ха! Чего не сделаешь, чтобы убить время!.. А потом… нашему Сунгуйе так хочется стать царем!

— Посмотрите-ка на этого жандарма, делающего монархов! — не выдержав, хохотнул Фрике. — Итак, вы собираетесь вот-вот посадить его на трон?

— Угадали, дружище! А пока я обучаю его войско, и, как вы только что видели, небезуспешно!

— Поразительно! Каким же образом туземцы понимают ваши французские команды?

— Они их не понимают, но все-таки выполняют!

— Как же такое может быть?

— Выполняет же бретонец, ни слова не говорящий по-французски, команды обучающего его эльзасца![112]

— Это вы верно подметили!

— Здешние мои новобранцы не так уж тупоголовы, раз сумели за восемь дней кое-чему научиться! Правда, у Сунгуйи есть верное средство сделать их понятливыми.

— Догадываюсь! Наверное, нечто из арсенала прусской армии: зуботычины, удары палкой и прочее в том же духе!

— Вовсе нет! Он просто объявил, что тому, кто окажется непонятливым, перережут горло. Подействовало!.. Однако войдем в дом! Персоны нашего ранга не должны беседовать на улице, подобно простым смертным. Кроме того, я хочу переодеться. Форма придает мне значительности, но в ней ужасно жарко!

— Так вот что лежало в том саквояже, который вы прихватили с улицы Лафайет!

— Это единственная моя ценность. Больше ничто не связывает меня с тем парижским домом! — сказал старый солдат, и на мгновение его роль генералиссимуса в армии африканского царька перестала казаться смешной. — Что думает о моем… уходе месье Андре?

— Он очень расстроился и послал меня вернуть вас.

— Обратно на яхту, где находится эта… особа?! Да ведь она… Вы меня понимаете?.. Никогда! Ни за что! Даже если мне придется сделаться канаком и окончить здесь свои дни!

— Ну-ну, не горячитесь! Желтая лихорадка не может продолжаться вечно, и месье Андре с первым же пароходом отправит вашу прекрасную половину в Европу. Я тоже только и мечтаю о том, чтобы она уехала: с тех пор, как эта женщина ступила на палубу «Антилопы», нас преследуют несчастья… Месье Андре сломал ногу на другой же день после вашего отъезда…

— Что?! Неужели месье Андре?.. — прервал юношу добряк Барбантон, сильно побледнев.

— Хирург сказал, что перелом пустяковый, но все-таки сорок дней бездействия тяжелы для человека с его характером. Если бы не это, он бы, конечно, был сейчас здесь! Мало того! У вашей жены тоже произошла большая неприятность…

— Послушайте, Фрике, вы знаете, как я люблю вас и как мне дорога ваша дружба! Так вот, во имя этой моей преданности вам, которую ничто не может поколебать, обещайте… нет, лучше клянитесь! — никогда не упоминать о моей жене, урожденной Элоди Лера, имя которой я произношу сейчас в последний раз! Ты понял, Фрике?

— Я обещаю вам это… но все же я хотел бы сказать…

— Ни слова! Ни единого слова! Вы поклялись!

— Как вам угодно, — помолчав, отозвался Фрике. — Будь что будет, я умываю руки!

Беседуя таким образом, друзья шли по широкой улице, окаймленной бесконечной линией хижин и тенистых красивых деревьев.

За домами росли безо всякого ухода бананы, папайя[113] и маниока вперемежку с сорго, маисом[114] и ячменем.

Этот поселок, как мы уже говорили, выгодно отличался своей чистотой от других деревень гвинейского побережья, а бамбуковые жилища, покрытые листьями канны, выглядели совсем неплохо.

…Фрике и Барбантон подошли к хижине, которая была побольше — хотя и не роскошнее — прочих; у входа стоял часовой, который лихо отсалютовал им своим ружьем.

— Вот мы и на месте! — сказал Барбантон, с важностью отдавая часовому честь.

ГЛАВА 14

Добродушный монарх. — Фрике — член правительства. — Три недели ожидания. — Вооруженный мир. — Нервное возбуждение. — Барбантон метит в Наполеоны. — «Александр Суданский». — Как быть капралу или сержанту, если ему некуда прикрепить знаки различия. — Попытка добыть украденный фетиш. — «К оружию!» — Сунгуйя пьет нашатырь и готовится к бою. — Битва. — Переломный момент. — Пленная армия.

Через единственную дверь хижины друзья вошли в большое помещение, на полу которого лежали два огромных матраца, сделанных из пальмовых листьев. Ночью они служили постелями, а днем на них можно было сидеть. Еще там находились грубо сработанные табуреты, какие-то ящики и множество вещей европейского происхождения, смотревшихся в этой обстановке крайне нелепо.

На одном из матрацев отдыхал, поджав по-турецки ноги, негр, напяливший на себя матросские штаны с трехцветными подтяжками и фланелевый жилет. Вокруг него сидели на ящиках по́лу- или вовсе голые люди, которые были при этом отлично вооружены; около каждого из них стояла выдолбленная тыква, полная сорговым или ячменным пивом. Жарко!

Человек, сидевший на матраце, непрерывно потирал левой рукой свою поджатую ногу, поэтому свободна у него была только правая рука; ее-то он по очереди и подал европейцам, приглашая их сесть возле него.

Затем, обратившись к Фрике, он поприветствовал его двумя словами:

— Здрассте, месье!

Неужели это Сунгуйя? Похоже, что да, причем во всем своем великолепии.

— Рад видеть вас, мой старый знакомый! — ответил парижанин.

— Сунгуйя тоже рад видать белый начальник! Белый начальник давать победа Сунгуйя!

— Постараемся угодить вашему величеству, милейший беглец, хоть вы и покинули «Голубую антилопу» весьма бесцеремонным образом!

— Мой ушел с Барбато…[115] Барбато большой генерал!

— Это верно! Мой друг жандарм — отличный воин и несравненный теоретик!

— Большой начальник месье Андре не пришел?

— О! Месье Андре выезжает только в исключительных случаях, — ответил Фрике, ни словом не обмолвившись о несчастье, приковавшем Бревана к яхте. — Кроме того, Барбантон сумеет справиться и сам! Не так ли, генерал?

— Конечно! — отозвался бывший жандарм, явно польщенный отзывом о его военных талантах. — Тем более что основная часть работы уже сделана!

— А я-то готовился воевать! Оказывается, вы уже согнали с трона вашего предшественника и преспокойно сидите на его месте. С чем вас и поздравляю, друг мой Сунгуйя, превратившийся из простого матроса нашей яхты в важную персону!

И добавил про себя: «А вот как быть с медальоном, украденным у супруги генерала? Однако молчок, Барбантон не хочет, чтобы я даже упоминал о ней… Но какие все-таки поразительные судьбы бывают иногда у людей и вещей! Я сейчас имею в виду даже не старого жандарма и его военную карьеру, а билет Лотереи искусства и индустрии, который служит талисманом негритянскому вождю и даже вдохновляет его на государственный переворот! Впрочем, молчу, молчу!»

Тут, воспользовавшись паузой в речи Фрике, заговорил Барбантон:

— Все оказалось очень просто. Покинув яхту, мы пошли на пироге вверх по течению; туземцы, узнававшие моего спутника, радостно приветствовали его… Правда, в этом была заслуга и жандармского мундира: хитрец Сунгуйя знал о нем и упросил меня переодеться… Здесь очень уважают военную форму… почти так же, как в нашей прекрасной Франции! Короче говоря, мы собрали вокруг себя множество сторонников, толпа росла, подобно снежному кому…

— Отличное сравнение для этих черных парней!

— Я только хочу сказать, что мы привлекали людей одной лишь силой нашего обаяния и пришли на место, не сделав ни единого выстрела!

— Значит, все уже позади, и вам тут нечего больше завоевывать?

— Наоборот, все еще только начинается! Мало победить, надо воспользоваться победой! Мы сейчас, можно сказать, в осаде, хотя этого и не видно, и с часу на час ожидаем нападения! Потому-то я и приказал соединить все дома изгородью и стал обучать местных молодцов военному артикулу!

— Да-да, правда! — вставил Сунгуйя, неплохо понимавший беседу друзей — недаром же он так долго жил во Французском Сенегале. Впрочем, объяснялся вождь с большим трудом.

— Ну а что нас ждет после победы?

— Мы будем почивать на лаврах, охотиться и разъезжать в пирогах, а потом, когда эпидемия желтой лихорадки минует, вернемся на яхту… По-моему, аудиенция закончена. Мы посидели на диване его величества и считаемся теперь важными персонами! Это нужно для того, чтобы нас слушался простой народ.

— Значит, я тоже стал членом правительства?

— Неужели вы в этом сомневались, Фрике? Мы с вами совершенно равны во всем, что касается службы на благо государства!

— Я не стану посягать на ваш кусок пирога власти, генерал, можете мне поверить! Я остаюсь вашим подчиненным, выражаясь по-военному, и буду быстро и толково выполнять все приказания, — с обычной веселостью сказал Фрике. — Знаете, давайте поскорее уйдем отсюда! Здесь воняет козлом!

— Мы сейчас распрощаемся и отправимся ко мне, это совсем рядом. Там вы и поселитесь.

— У вашего дома тоже стоит охранник? Очень надеюсь, что впредь их будет два! Хотя бы затем, чтобы никто не тронул моих вещей, оружия и боеприпасов!

— Ну что, пошли?

— До свидания, дражайший Сунгуйя, будь здоров, черный монарх!

__________

Уже две недели Фрике живет в туземном поселке. О врагах нет никаких вестей, и все-таки чувствуется, что они где-то совсем рядом.

Разведчики каждый день рассказывают о подозрительных личностях, встреченных ими неподалеку от селения, и всем ясно, что, не будь рядом с Сунгуйей двух белых, ему не удалось бы усидеть на отнятом у другого царском троне.

Этот вооруженный мир, это нескончаемое скрытое противостояние действовали на нервы сильнее настоящей войны и очень угнетали Фрике. Невозмутимый Барбантон то и дело призывал юношу набраться терпения, а тот в тысячный раз отвечал, что давно сыт всем этим по горло.

Старый жандарм начинал слишком уж всерьез воспринимать свой важный пост. Он даже присваивал некоторые позы Наполеона: например, часами ходил, заложив руку между пуговицами мундира или уперев ее в бок, а на учениях любил окидывать свои черные батальоны «орлиным взором», глядя на них как бы с высоты и издали.

Добрый малый с увлечением играл в солдатики и, казалось, никогда еще не чувствовал себя таким счастливым.

Однако, несмотря на эти маленькие невинные чудачества, надо признать, что Барбантон и впрямь много сделал для защиты селения.

Он отучил негров заряжать ружья горстями пороха, от чего дула могли разорваться в руках, поранив стрелка и его соседей, но совершенно не нанеся урона врагу; он заменил кусочки чугуна свинцовыми пулями, и меткость стрельбы сразу неизмеримо возросла.

Кроме того, генерал показал новобранцам некоторые строевые упражнения, которые хотя и не могли особо пригодиться в бою, но зато приучали туземцев к дисциплине и повиновению команде, что было немаловажно, так как негры воюют кто во что горазд и ничего не смыслят в тактике.

Если парижанин находил дни бесконечно длинными, то Барбантону, наоборот, казалось, что часы бегут слишком быстро.

Не собираясь останавливаться на полпути, он обучал солдат меткой стрельбе и старался сделать их непобедимыми.

— С десятью тысячами таких воинов я мог бы завоевать всю Африку![116] — сказал он однажды своему другу, бросая на него гордые взоры и принимая позу, в какой изображен на Вандомской колонне Бонапарт.

— Правильно! — ответил Фрике, которому все ужасно надоело и который был поэтому мрачнее тучи. — Дойдем по долине Нигера до Тимбукту, подчиним Сунгуйе все страны, какие нам только попадутся, захватим, если пожелаете, Дарфур[117] и Кордофан[118], дадим подножку Негусу[119] Абиссинскому и вернемся назад по долине Нила, заставив Египет платить дань нашему черному повелителю. То-то позабавимся! Сколько можно прозябать здесь?!

— Ваш план превосходен, однако подождите, пока у меня наберется десятитысячная армия!

Парижанин не знал, что ответить на эти поразительные слова, и решил больше не препираться, а ждать развития событий.

Был, правда, момент, когда он собирался покинуть будущего Александра Македонского…[120] вернее Суданского… с его мечтами о славе и скромно вернуться на яхту.

Но разведчики доложили, что река по-прежнему строго охраняется.

Тогда Фрике смирился и начал изучать язык мандинга, чтобы хоть как-то убить время.

Впрочем, выпадали в жизни юного парижанина и хорошие минуты. Например, он всегда покатывался со смеху, вспоминая об одном курьезе.

Барбантон, желая, чтобы его армия как можно более походила на европейскую, решил учредить в ней воинские звания.

Лаптот немедленно стал капитаном, а наиболее способные воины полуденной страны были возведены в чины сержантов и капралов.

Сержанты и капралы — это, конечно, хорошо, но ведь им полагаются всяческие знаки отличия, которые прикрепляются к одежде! А если одежды нет?!

Значит, надо обойтись без нее, решил жандарм. Надо вытатуировать красные или белые «нашивки» прямо на предплечье — и навсегда, не боясь, что тебя разжалуют, превратиться в сержанта или капрала.

Фрике смеялся так, что чуть не вывихнул себе челюсть, зато Барбантону эта мысль доставила несколько часов тихой радости.

Лаптот первым изобразил на своем теле подобие военного мундира, и за это его, наверное, очень скоро сделают командиром батальона. Неужели зеленые эполеты тоже будут выколоты на его коже? А может, проще все-таки завести одежду?!

…Между тем Фрике старался разузнать что-нибудь о судьбе медальона мадам Барбантон. Задача была нелегкой. Требовались дипломатические ухищрения… и огромное количество алугу… чтобы заставить Сунгуйю отдать драгоценную вещицу.

Интересующий Фрике предмет и впрямь находился у монарха: последний без малейшего зазрения совести украл его у путешественницы. Не станем, однако, осуждать Сунгуйю — ведь негры подобны детям и не колеблясь берут то, что им приглянется.

К тому же он считал эту вещь могущественным фетишем, вырвавшим супругу жандарма из смертельных объятий гориллы и открывшим ему, Сунгуйе, дорогу к трону.

Чернокожий рассказал все Фрике, когда был в стельку пьян, но не разрешил ему ни потрогать медальон, Ни даже взглянуть на него. Негр носил фетиш на цепочке, завернутым в кусок кожи, и считал, что один-единственный чужой взгляд может лишить талисман силы.

Фрике, однако, очень хотелось взять его в руки — хотя бы ненадолго, — чтобы извлечь заветный лотерейный билет. Правда, юноша был не в восторге от того, как приняла его когда-то мадам Барбантон, но все же считал своим долгом постараться вернуть билет владелице.

Поэтому он решил неустанно наблюдать за Сунгуйей и при первой же возможности забрать у него ценную бумагу, оставив сам медальон негру.

И подходящий случай не замедлил представиться.

Однажды ночью монарх по обыкновению пил пиво с алугу в компании Фрике, который предательской рукой все подливал и подливал царьку эту крепчайшую смесь.

Юный парижанин вовсе не собирался тягаться со своим собутыльником и незаметно лил жидкость себе за ворот, отчего вскоре вымок насквозь. Он как раз вышел из хижины, чтобы переменить одежду, пропитавшуюся алкоголем, когда откуда-то послышались громкие возгласы:

— К оружию! Тревога!

Селение пробудилось и наполнилось шумом и женским визгом.

Черные воины быстро и несуетливо заняли свои места, и перед строем появился Барбантон — величественный, великолепный, при полном параде.

Благодаря многочисленным репетициям каждый отлично знал, что надо делать в случае внезапной атаки, и защита была организована мгновенно.

Фрике поспешно вооружился многозарядным винчестером, сочтя его более подходящим для боевых действий, чем любое из длинноствольных охотничьих ружей, и возглавил отряд отборных воинов, защищавших царское жилище и особу самого монарха (в настоящий момент совершенно беспомощного).

Вскоре крики усилились; солдаты обеих «армий» окликали друг друга, подобно героям Гомера, выстрелы гремели все чаще, шум и суматоха стали невообразимыми, бой шел уже повсюду. Это и был тот грандиозный штурм, которого так долго пришлось дожидаться.

Очень скоро стало очевидно, что превосходящие силы противника одержали бы легкую победу, если бы жандарм заранее не позаботился об обороне.

Первый натиск остановили заграждения из бамбука: стрелки, защищенные габиенами[121], были за ними в безопасности и метко вели огонь по наступавшим.

Фрике же тем временем достал из своей дорожной аптечки пузырек с нашатырным спиртом, отлил немного в пустотелую тыкву, добавил воды и заставил Сунгуйю залпом проглотить это питье.

Пьяного проняло так, как если бы ему дали толченого стекла, размешанного в расплавленном свинце. Он вскочил, встряхнулся, подпрыгнул, стал изумленно тереть глаза и наконец пришел в себя.

Разобравшись в происходящем, Сунгуйя понял, что дело приняло серьезный оборот, и не мешкая включился в события. Ведь он как-никак был тут самым заинтересованным лицом!

…Стрельба на улице почти затихла. Значит ли это, что ряды защитников поредели?

Враги заметно усилили натиск, а громогласных команд генералиссимуса почему-то не слышно.

Что же все это означает?

Может, в сражении произошел перелом? Ведь военное счастье переменчиво!

Так и есть. Враги повалили ограду и, устрашающе крича, приближались к жилищу новоиспеченного царя.

Стрелки Сунгуйи стояли вокруг дворца, непочтительно называемого Фрике «хижиной правительства».

Число осаждающих возрастало с неимоверной быстротой.

Дворец, превращенный в крепость, заполнился воинами, в бамбуковых стенах были торопливо прорезаны ножом бойницы для ружейных дул.

Тут командовал Фрике.

Сунгуйя волновался и бледнел, делаясь пепельно-серым.

Парижанин подбадривал его следующими проникновенными словами:

— Защищай-ка свою шкуру, мой африканский монарх! Сейчас не время трусить и бездельничать! И дерись получше, не то не сидеть тебе и твоим потомкам на этом троне!

Обезумевшая, яростная толпа попыталась ворваться во дворец; защищающие его стрелки уже не успевали перезаряжать ружья, снаружи, у входа, завязалась рукопашная схватка… и тут из дома донесся пронзительный свист.

Стрелки Сунгуйи повиновались знакомому сигналу и мгновенно попадали на землю. В тот же миг тонкие стенки хижины как бы вспыхнули сотней огней: это одновременно выстрелила сотня ружей, обрушив на врагов настоящий свинцовый ливень.

Негры повалились как подкошенные и устлали своими телами траву, которая на глазах покраснела от крови. Раненые корчились от боли и с еще большим остервенением бросались на всех, до кого только могли дотянуться, стремясь укусить противника, сбить его с ног или даже вспороть ему живот.

…Осаждающие были явно ошеломлены таким жестоким отпором, но вскоре опять пошли вперед, подчиняясь своему вождю, экс-монарху, здоровенному детине, одетому в форму английского генерала. Его лицо украшали красные и белые полосы, придававшие ему, в сочетании с генеральским мундиром, вид ряженого.

Тем не менее войска противника возглавлял настоящий храбрец, и он сражался как лев, громко подбадривая своих сторонников и вновь и вновь ведя их в атаку.

Число защитников дворца росло, однако им становилось все сложнее противостоять толпе, ярость которой, казалось, удвоилась.

— Сколько можно?! — вскричал Фрике. — Они лезут и лезут! Многие из них бьются просто отчаянно, и мне совсем не хочется стрелять бедняг, как кроликов!.. Я не люблю убивать, но сейчас речь идет о моей жизни! Черт бы побрал этого жандарма вместе с его негром, негритянским троном и солдатами! Мне все надоело! Хватит! Я вовсе не хочу, чтобы мне отрезали голову! Придется воспользоваться последним средством!

С этими словами Фрике подбежал к своим ружьям большого калибра, стоявшим неподалеку, и по очереди выстрелил из них, целясь в самую гущу нападавших.

Ослепленные дымом, оглушенные грохотом, напуганные огромным числом жертв, враги в беспорядке отступили…

Вождь вновь попытался собрать своих людей, но тут произошло событие, окончательно расстроившее его планы.

За спинами атакующих раздался зычный голос генералиссимуса. Оказывается, Барбантон со своими лучшими стрелками совершил блестящий маневр и зашел противнику в тыл.

— Сдавайтесь!

Несчастные оказались в ловушке, они поняли, что сопротивление бесполезно, побросали оружие и попытались спастись бегством.

Но главнокомандующий предусмотрел абсолютно все, и отступающих повсюду встретили нацеленные на них ружья.

И тут Барбантон, вложив саблю в ножны, вынул револьвер и направился прямо к вождю, который, завидев белого военачальника, застыл как вкопанный. Старый жандарм схватил его за ворот и сказал:

— Это мой пленник! А вы, солдаты, бросайте оружие! Сдавайтесь, или вам придется плохо!

ГЛАВА 15

После победы. — «Черная неблагодарность». — Жестокое обращение с пленными. — Кровавая бойня. — Бесполезные протесты. — Приготовления к отъезду. — Наутро после казни. — Негр считает, что белые обходятся с пленными ничуть не лучше. — Дипломатия дикаря. — Сунгуйя хочет накормить свой народ слоновьим мясом. — Знаменитые полководцы не любили охоту. — Барбантон разделяет эту нелюбовь. — В поисках слона. — Похищен змеей!

Обходный маневр, совершенный Барбантоном, решил успех дела. Сунгуйя — счастливый победитель, а его соперник взят в плен самим главнокомандующим!

Никто не знал числа убитых, и эти цифры никого не интересовали.

Зато всех занимали пленные. Их насчитывалось не менее пятисот человек, многие были ранены; побежденных крепко связали и, как дрова, бросили на самый солнцепек.

Фрике и бывшего жандарма очень тревожила судьба этих несчастных.

А победители тем временем утоляли жажду, поглощая невероятное количество пива.

Сунгуйя, ставший после одержанной победы верховным вождем, как будто нарочно старался подтвердить правильность выражения «черная неблагодарность» и едва замечал европейцев, оказавших ему такую неоценимую помощь.

— Вы посмотрите только на этого молодчика, — ворчал Фрике. — Как он нос-то задирает! Хоть бы спасибо нам сказал!

— М-да, — согласился несколько сбитый с толку Барбантон. — По-моему, это просто хамство. Я, конечно, не рассчитывал на титул герцога, но такое невнимание совершенно оскорбительно!.. Боже мой! Что там происходит?! Какой кошмар!

Сунгуйя отдал приказание, от которого все негры пришли в страшное возбуждение и даже оторвались от сосудов с пивом и алугу.

Они бросились к пленникам, оттащили их к ограде и привязали к деревянным столбам.

Несчастным наверняка было очень больно, но честь не позволяла им стонать или молить о пощаде.

Когда с этим жестоким делом покончили, Сунгуйя объявил, что пленных сейчас станут избивать женщины и дети.

Тут же раздались свирепые крики, и из хижин, потрясая пальмовыми хлыстами, высыпала отвратительная толпа негритянок и тощих детей с уродливыми большими животами.

Они обрушили на бедняг град ударов; беззащитные люди извивались от боли, сжимая зубы, чтобы не закричать, но в конце концов не выдержали и начали испускать душераздирающие вопли. Человеческая стойкость все же не беспредельна!

Тем временем мужчины, радостно подбадривая истязателей, принялись точить сабли.

Фрике и Барбантон догадывались, что за зрелище их сейчас ожидает…

Окровавленные хлысты опускались, подчиняясь знаку Сунгуйи…

По кругу пошли выдолбленные тыквы. Взрослые и дети, женщины и мужчины жадно припадали к пьянящему напитку.

Потом все воины, способные держаться на ногах, вооружились саблями и подошли к ограде, у которой корчились изуродованные и истекающие кровью пленники.

Наши друзья понимали, что чудовище, которому они помогли взойти на трон, вот-вот прикажет казнить всех поверженных врагов.

Надо немедленно вмешаться!

Барбантон и Фрике бросились к тирану и заклинали его не пятнать таким злодейством торжественного дня.

— Подумай, ведь ты жил среди белых, — восклицал жандарм, — а они щадят побежденных! Убивать пленников бесчестно, и тебе надо перенять от европейцев их обычаи. Я покинул вместе с тобой «Голубую антилопу», я обучил твоих людей, я помог тебе победить — так подари же мне жизнь этих несчастных!

— Мой друг прав! — серьезным голосом сказал Фрике. — Ты не должен убивать их! Если ты это сделаешь, мы сегодня же уйдем отсюда и проклянем тебя и твоих подданных всеми возможными проклятиями!

— Но что же мне с ними делать? — отвечал Сунгуйя, путая французские и туземные слова. — Я не могу их кормить, потому что у меня нет запасов пищи. Я не могу дать им свободу, потому что они завтра же снова нападут на меня. Я не могу продать их в рабство, потому что белые больше не покупают рабов. Мне остается только одно: убить их! Они поступили бы со мной точно так же. Ну а он, — и царек указал на вождя, — умрет первым! Надо всегда убивать того, чье место занимаешь! Не возвращаются только мертвые! А вы, белые, если хотите по-прежнему оставаться моими друзьями, не мешайте мне поступать так, как хочется! Здесь я хозяин!

И негодяй взмахнул саблей и одним ударом отсек голову свергнутому монарху.

Жестокая речь Сунгуйи послужила сигналом. Позади каждого пленника встал палач, и в ту же минуту, как покатилась с плеч голова вождя, отовсюду послышались отвратительные звуки: это казнили несчастных.

К сожалению, не все палачи-любители так же ловки, как их предводитель.

Некоторые клинки соскальзывали, и раздраженные неудачей убийцы снова и снова повторяли свои попытки.

Со всех сторон неслись крики, в которых уже не осталось ничего человеческого.

По земле текли реки крови, воины-победители были обагрены ею с ног до головы.

…Оба европейца в ужасе и омерзении отвернулись и поспешили к себе в хижину.

Они не видели, как у убитых вырывали еще горячие сердца и как эти сердца поедались победителями, пьяными от алугу и крови.

Не желая больше оставаться с обезумевшими дикарями, Барбантон и Фрике собирались немедленно покинуть селение.

Жандарм пребывал в совершенном отчаянии: ведь он оказался в помощниках у таких извергов! Поэтому бедняга объявил, что отправится в Сьерра-Леоне и подхватит там желтую лихорадку! Уж лучше умереть! Лавры Наполеона больше не привлекали его: ужасная расправа с пленными убила в нем дух завоевателя, а созерцание изнанки военной славы заставило возненавидеть поле брани.

Барбантон поспешно снял с себя мундир, аккуратно уложил его в саквояж, спрятал в зеленый чехол саблю, тяжко вздохнул… и своей властью верховного главнокомандующего отправил себя в отставку. Верный лаптот, встревоженный исчезновением обоих хозяев, застал их за сбором вещей.

Добрый парень, несколько лет проживший в Сенегале среди белых и не принимающий многих туземных обычаев, тоже чувствовал отвращение к чудовищной бойне и людоедству; его бывшие подчиненные выказали шумное недовольство этой брезгливостью и за отказ присоединиться к их трапезе назвали лаптота предателем.

Юный негр не смог привести других слуг: все были мертвецки пьяны. Но кто же в таком случае понесет еду и оружие и сядет за весла на пироге — ведь по реке добраться до английских владений гораздо быстрее и проще?! И друзья решили дожидаться того момента, когда негры протрезвеют.

Наступил вечер; парижане кое-как перекусили рисом и печеными бананами и легли спать, однако после кровавых событий дня их мучили ужасные кошмары, и они то и дело просыпались.

Из опасения ме́сти за свое поведение во время казни французы даже положили рядом оружие, но беспокойство оказалось напрасным. Когда наутро взошло солнце и встряхнуло над селением пламенеющими волосами, о вчерашних жутких событиях почти ничего не напоминало. Трупы исчезли, и владения Сунгуйи приобрели привычный облик… впрочем, нет: изгородь местами была повалена, некоторые хижины разрушены, деревья поцарапаны пулями, а, главное, вся земля покрыта большими красными пятнами, особо заметными в пурпурном свете наступающего дня.

Сунгуйя, протрезвевший, но с опухшим после вчерашней попойки лицом, по-соседски постучал в дверь к французам. Монарх был настроен весьма благодушно.

На нем красовалась форма английского генерала, снятая с побежденного врага!

Барбантон стал упрекать царька за злодейства, однако Фрике, как человек более осторожный, поторопился прервать друга.

И поступил совершенно правильно. Во-первых, эти внушения были абсолютно бесполезны, а во-вторых, для двоих белых, оказавшихся среди орды дикарей, подобные речи могли обернуться большой бедой.

Путешественникам оставалось только молчать, укладывать свой багаж и поскорее удирать.

Сунгуйя, удивленный тем, что французы пакуют вещи, все пытался взять в толк, почему его «гости» хотят уехать.

«Эти белые люди недовольны мною! Наверное, они на что-то обиделись. Может, я вчера слишком возвысил голос, когда отказывал им пощадить пленных? Но меня очень разгорячили битва, пиво и алугу! И я ведь не сержусь на них из-за того, что они не захотели казнить моих врагов! Каждый волен поступать так, как привык.

Я же не виноват, что белые живут по другим законам!

В конце концов это война! И почему мне нельзя было забрать у убитого его красивую красную одежду?

У них, правда, так делать не принято. Но на то они и белые!

Хотя Барбато говорил, что они берут у побежденных знамена, пушки, ружья и даже землю — после того, как сожгут их города и оставят голодными всех жителей!

Я велел отрубить пленникам головы. Ну и что из того?

Разве белые не убивают своих пленных? Пускай они не режут им глотки, но зато они их расстреливают! Я сам слышал это от военных моряков в Сен-Луи[122]. Интересно, что скажет умный генерал?..»

И Сунгуйя изложил парижанам все эти соображения.

— Ложь! — воскликнул в ответ Барбантон. — Впрочем… ты прав, бывало и такое… во время восстаний или в гражданскую войну.

— Вот видишь! — сказал негр.

— Но это разные вещи! В гражданскую войну между собою сражаются жители одной и той же страны!

— А разве все черные не из одной страны черных, как белые — из страны белых? Почему же тогда кого-то надо расстреливать, а кого-то — освобождать?.. Да ладно, сделанного не воротишь, и я пришел к вам совсем не за этим. Теперь, когда я сам себе хозяин и мне некого больше бояться, мы с вами хорошенько повеселимся!

— Спасибо, — холодно сказал Фрике, — но наш отпуск кончился, и мы должны возвращаться на корабль.

— Это потом, а пока будем развлекаться.

— Нет такого развлечения, которое могло бы задержать нас. Мы уходим!

— Это потом, а пока будем развлекаться!

— Ну до чего надоедливый! Заладил, как попугай, одно и то же! — ответил Фрике. — Как ты предлагаешь развлекаться?

— Охота, черт побери!

— Охота на кого? В кого стрелять?

— В слона! Ведь ты большой охотник, и у тебя есть большие ружья, из которых можно убивать самых больших зверей! А еще…

— Что «еще»?

— У нас кончилась еда! Завтра все будут голодать, а один слон может несколько дней кормить целую деревню!

— Так бы и говорил, хитрый царь! Значит, тебе надо, чтобы я запас для тебя провизию? Хорошо, я согласен, но только потом ты нас отпустишь!

— Конечно, отпущу.

— Ты дашь пирогу и гребцов, которые довезут нас до Фритауна?

— Да, когда слон будет мертвым.

— А когда его надо убить?

— Завтра.

— Что-то ты слишком торопишься! Неужто у тебя уже есть на примете подходящий экземпляр?

— Да, и я провожу тебя к нему вместе с генералом Барбато.

— Ладно, по рукам, мы с другом постараемся добыть для тебя эту гору мяса.

Вскоре белые и негры собрались на краю деревни и отправились в лес, туда, где, по словам Сунгуйи, их уже дожидался зверь. Нужно было поторопиться: в случае неудачи селению грозил голод, потому что все долго ожидали нападения и никто не охотился.

Фрике совершенно не разделял веры черного царька в удачу и потихоньку готовил его к тому, что им может и не повезти.

Парижанин совсем не боялся встретиться со слоном — этим великаном лесов Экваториальной Африки (мы с вами уже много раз имели случаи убедиться в храбрости юноши!), просто он заметил, что монарх-негр больше всего надеялся на силу своего талисмана, а это, по мнению Фрике, было совершенно бессмысленно.

Что же касается Барбантона, то он ни во что не вмешивался, ничем не интересовался и шел, хмуро опустив голову.

Мечтал ли он по-прежнему о славе, этот бывший главнокомандующий? Или обдумывал план завоевания Судана? А может, сожалел о своей преждевременно оборвавшейся карьере?.. Не стоит забывать и о том, что Барбантону вообще была чужда охота. Как и все крупные полководцы, он пренебрегал подобными забавами.

Разве любили охотиться Конде[123], Тюренн[124], Густав II Адольф[125], Карл XII?[126] А Наполеон? А Фридрих Великий?[127] Правда, они охотились на людей, причем истребляли свою «дичь» в огромном количестве и кричали «ату, ату!» целым армиям. Неужто вы думаете, что их могло интересовать такое никчемное дело, как травля оленя или даже слона? Гораздо важнее было продумать очередную военную кампанию!

Вот о чем, наверное, размышлял жандарм, когда шагал среди деревьев, по-наполеоновски заложив руку за борт своего теперь уже штатского сюртука.

Группа охотников давно углубилась в лес, но, как и подозревал Фрике, никаких следов слона — ни свежих, ни старых — видно не было.

Однако надежда не покидала Сунгуйю, и он все так же свято верил в фетиш. Время от времени негр сжимал рукой кожаный мешочек с драгоценной вещицей, как будто желая пробудить в талисмане уснувшую силу.

Фрике бросал на вождя косые взгляды и бурчал про себя: «Почему на это глупое создание не упадет дерево или хотя бы какое-нибудь бревно не пришибет его так, чтобы он ненадолго лишился сознания?! Я бы тогда быстро достал Лотерейный билет, а сам медальон, так и быть, оставил бы этому мерзавцу… Провалиться бы ему вместе с его слонами! Господи, как же мне не терпится скорее увидеть месье Андре! Кажется, я отдал бы за это все царства мира… В том числе и твое, Сунгуйя, так глупо спасенное этим простофилей жандармом!»

Вскоре солнце скрылось за верхушками деревьев, и решено было устраиваться на ночлег. На поляне разложили большой костер, чтобы отпугивать львов. (Предосторожность оказалась нелишней: львы рыскали вокруг целую ночь, оправдывая название «Сьерра-Леоне», что означает «Львиная гора».)

В лесу раздавалось рычание леопардов, рев горилл, хохот гиен, однако было похоже, что поблизости нет ни одного слона: его голос невозможно спутать с голосом какого-нибудь другого животного, и кто хоть раз слышал этот трубный звук, тот никогда не забудет его.

Уверенность в успехе не оставляла Сунгуйю даже во сне.

Он блаженно спал, зажав в кулаке свой фетиш, а утром объявил, что в этот день слон обязательно будет убит. Негр даже обещал угостить белых спутников таким рагу из слонятины, какого им никогда не попробовать в Европе.

Фрике весело присвистнул, надел на плечо большой карабин и занял свое место в самом конце колонны рядом с Барбантоном.

Сунгуйя, разумеется, шел впереди отряда, напоминая этакую двуногую ищейку. За ним гуськом тянулись родственники, следом шагали рядовые негры, а замыкали шествие Фрике и Барбантон.

Это объяснялось тем, что шаги белых, обутых в тяжелую обувь, были слишком громкими и могли вспугнуть зверя, тогда как босые негры преодолевали любые препятствия — и корни, и камни, и колючий кустарник — совершенно бесшумно.

Юный парижанин заложил в зарядник карабина Гринера два металлических патрона с литыми пулями, повесил его на плечо и, срезав длинную палку, зашагал дальше.

Барбантон размышлял о чем-то, попеременно принимая то одну, то другую наполеоновскую позу, и его длинные ноги двигались механически, как ножки циркуля.

Джунгли молчали, только изредка в непроницаемой гуще зелени раздавался щебет какой-нибудь птицы.

И вдруг вдали послышались громкие крики, которые разнеслись по всему лесу. Услышав их, колонна негров заметалась из стороны в сторону и наконец рассыпалась.

Фрике хладнокровно взял карабин на изготовку, жандарм, оторвавшись от своих размышлений, тоже потянулся за оружием.

Единым строем, выказывая себя верными учениками Барбантона, к ним подбежал весь авангард; негры были явно очень испуганы, но строй сохраняли, отчего морщины на хмуром лице их бывшего предводителя немедленно разгладились.

По команде «смирно!», поданной хорошо им знакомым зычным голосом, они остановились как вкопанные.

— Что случилось? В чем дело? — спросил Фрике, отчетливо выговаривая слова на языке туземцев.

— A-а!.. Вождь! Сунгуйя!

— Смотрите-ка, а ведь и правда, он действительно пропал! Так где же наш обожаемый монарх? Говорите!

— Сунгуйя! Бедный Сунгуйя! Такой великий вождь! О горе!

— Молчать! — рявкнул Барбантон.

Все моментально, как по мановению волшебной палочки, затихли.

— Первый номер, говори ты! Объясни, в чем причина паники? Только коротко, по-военному! Ответ на вопрос — и ни слова больше! Где ваш вождь Сунгуйя?

— Он унесен!

— Кем?

— Змеей!

— Тем хуже для него!

— Нет-нет, постойте, так дело не пойдет! — вмешался Фрике. — Змеи ужасно прожорливы. В этой стране водятся гады величиной с дерево! Такая змея может, пожалуй, и проглотить Сунгуйю, раз ей удалось унести его!..

ГЛАВА 16

Размеры гигантских змей. — Как был похищен негритянский вождь. — Фрике заявил, что никогда не имел дела с безработными монархами. — Болото. — Шоссе через трясину. — Барбантон все еще командует, и ему все еще подчиняются. — От Сунгуйи остались две ноги и лоскут мундира! — Процесс пищеварения у змеи. — Ее смерть. — Тонна копченого мяса вполне заменит мясо слона. — Возвращение по Рокелле. — Яхта: флаг приспущен!

Известно, что самые крупные змеи обоих полушарий (удавы, анаконд[128], питоны) не ядовиты. Но хотя они и не имеют ядовитых зубов, этого страшного орудия нападения и защиты, их все-таки нельзя считать совсем безвредными. Взрослые особи данных пород обладают столь огромной мускульной силой, что их боятся даже крупные млекопитающие. Причем гигантские змеи — вовсе не редкие животные, просто они, по счастью, водятся в таких местах, куда очень редко ступает нога человека — в непроходимых дебрях Африки или в болотных топях.

Говоря о змеях-великанах, нам нет надобности ссылаться на старинные предания или искать сведения у авторов, не заслуживающих доверия, которым в своих описаниях ничего не стоит прибавить змее несколько лишних метров.

В нашем распоряжении имеются цифры, приводимые серьезными путешественниками.

Тропики хранят еще много чудовищных и страшных тайн.

В 1860 году английский капитан Кемпден убил в окрестностях Сьерра-Леоне питона длиной двадцать восемь английских футов (девять метров восемь сантиметров) и диаметром в области желудка сорок сантиметров. Его можно было поднять только вшестером!

Капитан препарировал трофей и привез в Англию, где из него сделали великолепное чучело. Оно находится сейчас в коллекции г-на Х. Н. в Лондоне.

Капитан Фредерик Буйер рассказывает о случае, происшедшем с бригадиром жандармов в Макуриа (Французская Гвинея). На него напал и на всю жизнь сделал калекой гигантский уж; в конце концов смельчаку удалось-таки убить его. Этот уж имел в длину двенадцать метров! Еще в 1880 году жандарм был жив и работал сторожем на маяке Л’Иль-ан-Мер.

Господин Эмиль Карей, автор увлекательных путевых заметок о Южной Америке и отважный путешественник, видел на реке Амазонке водяную змею, называемую анакондой. В длину она была тридцати восьми футов (двенадцать метров шестнадцать сантиметров), а диаметром — шестьдесят сантиметров. Это, безусловно, самая крупная из упоминаемых им змей. Ее едва сдвинули с места семь человек.

Французский исследователь Адамсон, серьезный ученый и большой любитель приключений, в продолжение пяти лет путешествовал по Сенегалу и встречал ужасных питонов длиной сорок и пятьдесят футов (тринадцать и шестнадцать метров) и диаметром шестьдесят четыре и восемьдесят сантиметров соответственно.

В дополнение к этим сведениям я приведу здесь мои личные наблюдения. Путешествуя в 1880 году по реке Маро (Западная Африка), я как-то заночевал в одном селении. Хозяин хижины показал мне табурет странной формы, в котором я с удивлением узнал позвонок змеи. Он имел сорок семь сантиметров в диаметре!

Туземец ни за какие деньги не согласился продать его мне, уверяя, что это — магический предмет.

Можно привести и другие примеры, но, по-моему, из сказанного уже понятно, какой огромной силой обладает гигантская змея длиной от двенадцати до пятнадцати метров и толщиной с бочонок[129]. Разве способен человек или даже средних размеров животное справиться с охватившей его безжалостной петлей, с этим холодным телом, состоящим из крепчайших мышечных волокон и подобным живому тросу!.. Человек или зверь, мгновенно задушенные, раздавленные и переломанные, превращаются в жуткое кровавое месиво. Для того, кто попал в кольца голодной гигантской змеи, нет спасения! Лучше уж встретиться с хищником: с ним по крайней мере, имея даже и плохое оружие, можно побороться.

Короче говоря, если Сунгуйю и впрямь унес удав, то его можно считать мертвецом.

По словам очевидцев, чудовище было куда больше тех змей, каких им когда-либо приходилось встречать.

Барбантон скомандовал: «Вольно!» — и негры снова затараторили. Они на разные лады описывали сцену похищения и, кажется, были в страшном отчаянии от того, что потеряли своего царька.

— О! И зачем Сунгуйя убил вчера того, другого?! Мы бы обязательно с ним договорились!

— Ну, знаете, — возмутился Фрике, — чем я-то вам могу помочь?! Или вы хотите, чтобы я нашел для вас нового вождя?! А может, я еще и конституцию вам должен написать?! Я, между прочим, не справочное бюро и никогда не занимался устройством судьбы безработных монархов! Спросите у генерала, может, он знает, как вам помочь. Хотя ему так не поправился ваш царь, что он вряд ли захочет еще раз связываться со всем этим. Однако шутки в сторону! Судьба Сунгуйи меня не слишком-то интересует, но я все-таки считаю нужным его найти. Змея наверняка оставила след, по нему-то мы и отправимся. Только не галдеть! Покажите мне место, где на вождя напала змея… Пойдемте, генерал! О чем это вы задумались?

— Я думаю о том, что они очень скоро позабудут всю мою науку. Очень жаль!

— Так что же вам мешает остаться с ними, превратить их в настоящих солдат и стать над ними царем… или даже учредить республику и сделаться ее президентом?

Барбантон тяжело вздохнул и промолчал. Кто знает, может, это и впрямь был бы для него наилучший выход?

Вскоре отряд достиг того места, где произошла катастрофа. Вот что, оказывается, там случилось.

На земле лежало сухое дерево, преграждавшее путь группе негров во главе с Сунгуйей. Вождь одним прыжком перескочил через него и при этом задел ногой другое бревно, находившееся рядом. И вдруг оно со страшным шипением поднялось и мгновенно оплело беднягу кольцами. Он не успел даже ничего прохрипеть и был стремительно унесен в чащу.

Этот мнимый ствол дерева оказался гигантской змеей!

Идти по ее следу было очень легко, так как тяжелое тело оставляло на земле нечто вроде колеи.

Можно было подумать, что кто-то проволок тут мачту.

Но вскоре след оборвался: впереди расстилалась непроходимая трясина.

Однако Фрике вовсе не собирался отказываться от поисков.

Почва слишком зыбкая? Ну и что из того? Можно сделать фашины[130] или хотя бы простые настилы из ветвей. Он ни за что не перестанет искать змею, проглотившую человека, на шее которого висит медальон с бумажкой стоимостью в триста тысяч франков! Ни за что!

Негры поняли замысел юноши и начали усердно рубить высокий тростник, росший по краям болота. Они вязали из него тугие снопы и клали их один возле другого на поверхность трясины.

Поначалу они взялись за дело с большим энтузиазмом, как дети, увлеченные игрой, и быстро проложили довольно длинный отрезок пути.

Но постепенно движения чернокожих стали замедляться, тесаки — реже ударять по стеблям, а вскоре туземцы и вовсе бросили работу. То ли их испугала возможная близость змеи, то ли охватила обычная для аборигенов лень.

Но Барбантон не пожелал смириться с этим. Видя, как его другу хочется отыскать змею и ее жертву, он, хотя и не понимал причин такого желания, посчитал своим долгом помогать Фрике. Жандарм собрал вчерашних подчиненных, громко скомандовал: «По местам!» — и все без исключения повиновались ему!

Этот старый служака с его громовым голосом и грозным видом отлично умел управляться со своими черными марионетками: он так завораживал их взглядом, что им и в голову не приходило ослушаться!

Командовал Барбантон или лично, или через лаптота, которому негры тоже подчинялись беспрекословно.

Барбантон забыл, что он в отставке, что его генеральство рассеялось как дым, что он даже не может опереться на волю монарха, поставившего его когда-то начальником. Какое это имеет значение? Он сумел за короткое время своего командования внушить черным солдатам такую привычку к послушанию, так приучить их к дисциплине, что они по-прежнему считали его генералиссимусом. Бывший жандарм встал впереди колонны и приказал:

— Марш-марш!

А потом смело повел через болото пехотинцев, превращенных им в саперов.

Отлично! Дело опять пошло на лад, и сооружение временного шоссе продолжалось.

Хотя жандарм и внушил своим подчиненным большое рвение к работе, ее все-таки приходилось ненадолго прерывать: людям следовало подкрепиться.

Но затем настилка гати возобновлялась.

С момента похищения вождя миновало более четырех часов, хотя они и пролетели для всех незаметно.

Наконец дорога привела к густым зарослям тростника. Растения были так переломаны и утоптаны, что образовалось нечто вроде небольшой полянки. Может, здесь побывало целое стадо гиппопотамов?..

Фрике, который шел одним из первых, не смог удержаться от возгласа удивления и даже ужаса!

Прямо перед ним, в пяти-шести шагах, на болотистой почве лежали две черные ноги, раздавленные и покрытые тучами разноцветных мух; чуть повыше колен виднелись два лоскута красной материи — остатки английского генеральского мундира, который был на Сунгуйе. Все остальные части тела несчастного вождя как раз исчезали в огромной, до пределов растянутой пасти змеи.

— Черт возьми! Чудовище здесь!

Гигантская рептилия поглощала покойного монарха. Переломав и перетерев человеческое тело, обильно смочив его слюной, змея заглатывала добычу с головы. Эта операция была уже на две трети завершена: сейчас исчезнут ноги, и вождь окажется похороненным в живой могиле.

Но какая у этой змеи была голова! Какое туловище! Фрике, прочитавший много книг о путешествиях и сам уже навидавшийся всяческих чудес, даже не представлял себе, что природа способна сотворить подобное страшилище.

Сейчас, когда животное едва не лопалось от сытости, оно было не опасно.

Хотя змея еще и не спала (наевшиеся гады обычно засыпают), она никому не могла причинить вреда своими исполинскими челюстями.

Змеиные зубы загнуты таким образом, что, впившись ими в крупную жертву, животное уже не может выпустить ее. Оно непременно пропустит добычу через все свои пищеварительные органы. Кольцевые мускулы медленно и лениво сжимаются, проталкивая жертву все дальше и дальше, и это продолжается иногда несколько дней — в зависимости от размеров добычи. Иногда даже случается, что часть уже перетертого и смоченного слюной змеиного обеда пожирается мухами и протухает раньше, чем бывает проглочена.

У пресмыкающегося, казалось, жили одни только глаза. Фрике внимательно и холодно смотрел в них: черные, маленькие и подвижные, как у птицы, они время от времени прикрывались веками.

Фрике понимал, что, если такая змея ударит кого-нибудь хотя бы хвостом, это будет равносильно падению на него целого дерева, поэтому ему хотелось поскорее расправиться с чудовищем.

Для этого хватало одного выстрела из карабина Гринера. Фрике не собирался применять разрывные пули — ведь они испортят красивую кожу, которая станет украшением коллекции.

Юноша велел всем отойти подальше, а сам хладнокровно приблизился к змее на расстояние двух метров и собрался выстрелить ей в голову… Однако, подумав, он решил, что даже мгновенно убитое животное (если учесть его вес) может в последней предсмертной судороге нанести очень опасный удар.

Фрике отступил на несколько шагов, вскинул ружье и выстрелил.

Сквозь дымовую завесу он увидел длинное взметнувшееся вверх тело, которое тут же упало на зыбкую болотистую почву. Через мягкую камышовую подстилку брызнула грязная и вонючая вода.

Змея мертва, в ее затылке зияет рана. Пуля пробила шейные позвонки, мгновенно убив чудовище. Но оно оказалось таким живучим, что последняя спазма подняла все его тело и швырнула на смятый тростник.

Теперь Фрике получил возможность рассмотреть рептилию повнимательнее. Невзирая на свою способность ничему не удивляться, он был поражен размерами этого колосса, глубоко погрузившегося в вязкую болотную жижу.

Парижанин подозвал Барбантона, и тот подошел к нему со всей своей негритянской свитой.

— Посмотрите-ка, дружище, какого красивого земляного червячка я уложил!

— Превосходно! Он весит по меньшей мере тонну! А длина-то, длина! Метров двенадцать — тринадцать, если не ошибаюсь! И толщиной с изрядный бочонок! Кстати говоря, что вы собираетесь с ним делать?

— Все очень просто. Ваши негры обвяжут гада длинной и крепкой лианой, вытащат на твердую землю и сдерут с него кожу: она великолепна, и месье Андре с радостью присоединит ее к своей коллекции. А мясо, которого здесь и впрямь около тысячи килограммов, съедят подданные покойного Сунгуйи — оно наверняка ничуть не хуже слонятины. К тому же вы можете объяснить им, что змеиное мясо очень полезно, легко переваривается… в общем, говорите все, что вздумается, лишь бы нам от них как-нибудь отделаться! Заставьте поработать вашу фантазию! Впрочем, я уверен, что они не откажутся от священного мяса змеи, которая закусила их монархом: ведь у него был волшебный талисман, делавший его полубогом, и, значит, съев этот деликатес, они и сами приобщатся благодати!

— Ладно, я все понял. Ну а как быть с трупом?

— Не беспокойтесь, я сам извлеку из змеи то, что осталось от Сунгуйи, и утоплю останки в болоте.

— Очень рад, что в траурной церемонии вы обойдетесь без меня: я чувствую к ней глубочайшее отвращение!

— Все зависит от нервной системы. Я, например, отношусь к этому совершенно спокойно.

Тут Фрике подошел к мертвой змее, разжал ей тесаком челюсти, широко раскрыл пасть чудовища, использовав в качестве рычага кусок дерева, и вытащил оттуда труп чернокожего царька.

Молодой человек увидел на шее жертвы кожаный мешочек с медальоном, быстро достал не принесший никому удачи фетиш и спрятал его в карман.

При этом юноше пришло на ум одно философское соображение: верно говорят — то, что кому-то горе, другому счастье. Бедняга Сунгуйя погиб, и после его смерти супруга нашего уважаемого жандарма получит медальон вместе с драгоценным лотерейным билетом.

«Кажется, Барбантон ничего не заметил. Тем лучше: не придется объясняться с ним!»

Все произошло именно так, как и хотелось Фрике. Негры без всяких церемоний опустили в тину того, кто совсем недавно был их вождем, завязали на шее чудища петлю из лианы, которая по прочности не уступала канату, вытянули змею из болота, помогли Фрике снять с нее шкуру, разрезали тушу на куски, прокоптили их над костром и спокойно направились к поселку, нагруженные, как мулы контрабандистов.

На какое-то время жители села будут избавлены от голода: ведь чернокожие не только не брезгуют мясом змей, но, наоборот, считают его лакомством и предпочитают мясу многих других животных.

__________

Снабдив провизией целую туземную деревню, Фрике тем самым выполнил свое обещание. Пора было возвращаться на яхту. Негры очень хотели отговорить от отъезда хотя бы бывшего главнокомандующего, но тот, вспомнив ужасный эпилог празднества по случаю победы и собственное добровольное пособничество ей, твердо решил отправиться вместе с другом во Фритаун.

Французы выбрали превосходную пирогу, легкую, крепкую и достаточно большую, чтобы вместить всех шестерых путешественников и их багаж. Над пирогой устроили навес из листьев для защиты от солнца, и она была готова к отплытию в тот же день.

Три негра и лаптот, который охотно сменил свое звание капитана туземной армии на роль простого гребца, сели на весла, и лодка быстро пошла вниз по реке Рокелле.

Через четыре дня спокойного плавания они были уже на рейде Фритауна.

После стольких приключений друзья мечтали об отдыхе.

Барбантон твердо заявил, что он не вернется на яхту, пока там будет находиться его жена, а останется в самом Фритауне. Поэтому, несмотря на то, что на сигнальных вышках казарм и больнице все еще висел желтый флаг, он велел, чтобы пирога подошла к городскому причалу…

— Посмотрите-ка! Посмотрите! — вдруг воскликнул Фрике и указал на легкий силуэт судна, стоявшего примерно в двух кабельтовых от них.

— Что случилось, мой дорогой мальчик? — спросил бывший жандарм. — Я вижу «Голубую антилопу», и у меня сердце разрывается при мысли, что я не могу взойти на нее и пожать руку месье Андре!

— Но на мачте!..

— Черт возьми! И правда! Проклятый желтый флаг! Зараза пробралась и на ее борт!

— Вы разве не видите, что национальный флаг приспущен?! Значит, на яхте покойник!

Обоим друзьям пришла в голову одна и та же страшная мысль.

Барбантон уже передумал сходить на берег, он указал гребцам на судно и скомандовал сдавленным голосом:

— К кораблю, ребята, и побыстрее!

Через несколько минут они уже были у правого трапа «Голубой антилопы» и ловко карабкались по нему. Когда же, едва переводя дух, французы ступили на палубу, их глазам предстала величественная в своей мрачности картина.

ГЛАВА 17

Гроб на борту яхты. — Леденящий душу страх. — Жертва эпидемии. — Прощай, моряк! — Пока двое друзей путешествовали. — Мадам Барбантон в отсутствие мужа. — Самопожертвование. — Перерождение моральное и даже физическое. — Сладкие волнения. — Жандарм обвиняет себя. — Фрике возвращает медальон владелице. — Два выигрыша четы Барбантон.

На палубе яхты происходила волнующая и печальная церемония.

Сначала Фрике и Барбантон увидели весь экипаж корабля, построившийся в две шеренги и скорбно молчавший; потом заметили неподалеку от рулевой рубки длинный прямоугольный предмет, покрытый национальным флагом, и поняли, что перед ними стоит гроб.

Страх сжал парижанам сердца, и им показалось, что миновала целая вечность, пока они наконец с облегчением не перевели дух.

О, прекрасный эгоизм дружбы! Из заднего люка с трудом поднимался на палубу месье Андре! Он шел туда, куда призывал его долг.

Значит, их друг жив!

Разумеется, они будут оплакивать неведомого мертвеца, но можно ли винить их за то, что они испытали радость, поняв всю беспочвенность тревоги за Андре?!

— А вдруг эта несчастная женщина умерла, и я даже не успел проститься с ней?! — горестно прошептал жандарм.

Андре подошел к гробу, обнажил голову и, обращаясь к команде, проговорил следующие слова:

— Я пришел сюда, чтобы вместе с вами проводить в последний путь нашего замечательного рулевого Ива Танде, которого унесла безжалостная эпидемия. Наш добрый товарищ будет спать в чужой земле, но я позабочусь о том, чтобы за его могилой тщательно ухаживали… К несчастью, большего я для него сделать не могу! Никто из нас не забудет печальной стоянки в Сьерра-Леоне, и мы сохраним в наших сердцах вечную память о друге, погибшем на своем посту! Прощай, Ив Танде! Прощай, отважный моряк! Ты умер честно, так покойся же с миром!

При этих словах капитан подал знак, боцман свистнул в дудку, и гроб, поднятый четырьмя матросами, установили на траурно убранную шлюпку, подвешенную за бортом яхты на талях.

Затем прогремел пушечный залп, и шлюпка вместе с рулевым и гребцами медленно опустилась на воду.

Одновременно снарядили большой катер, к штурвалу которого встал сам капитан, и делегация от экипажа направилась к берегу, чтобы сопроводить гроб на английское кладбище.

И только тут Андре заметил своих друзей.

Он протянул к ним руки и воскликнул:

— Наконец-то вы вернулись! Но при каких печальных обстоятельствах!

— На нашу яхту проникла желтая лихорадка, ведь так?

— Увы! Нас постигло большое несчастье, и дай Бог, чтобы не было еще и других жертв!

— Значит, на борту есть больные?

— Да. Ваша жена, Барбантон! Бедняжка! Пойдемте, дружище, она ожидает вас с большим нетерпением!

— Сейчас, месье Андре! Фрике, не оставляйте меня, я чувствую себя таким несчастным, когда думаю, что эта женщина, которая все-таки носит мою фамилию, заболела опаснейшей болезнью… Она очень плоха? Скажите правду!

— Два дня мадам была при смерти, но теперь самое страшное позади.

— Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! Однако, месье Андре, женщина, которая выздоравливает после желтой лихорадки, не может не нервничать… и, честное слово, мне снова делается страшно!

— Да Бог с вами, мое старое дитя, не говорите глупостей! Уверяю вас, что после этого тяжелого потрясения ваша жена и морально и физически стала совсем другим человеком.

— Неужели, месье Андре?

— Чистая правда, мой друг! Лихорадка проникла к нам десять дней назад. Сначала мы были этим очень подавлены, потому что у нас заболело сразу двое и в один день… Я тогда едва мог двигаться и только давал указания, как надо ухаживать за больными… И как вы думаете, Барбантон, что сделала ваша жена? Она стала сиделкой, днем и ночью дежурила в лазарете, выполняя всю необходимую и малоприятную работу! Ее самоотверженность и стойкость восхищали весь экипаж! Я утверждаю — и такого же мнения придерживается английский врач, посещавший яхту, — что ее энергия и упорство помогли больным куда больше, чем любые лекарства: ведь она поддерживала в людях бодрость духа… Один из наших матросов, без всякого сомнения, обязан ей жизнью… К несчастью, четыре дня назад, когда он находился уже вне опасности, его спасительница заболела сама. К сожалению, ей не удалось выходить того, кого мы с вами сегодня хоронили… Но что же вы медлите? Идите, идите к ней, она то и дело спрашивает о вас, и ваше появление непременно ускорит выздоровление!

— Вы ничего не перепутали, месье Андре? — пролепетал добряк жандарм, в душе которого проснулись воспоминания о прошлом.

— Неужели я стал бы лгать вам? Единственное, чего она боялась, — это умереть, не помирившись с вами!

— Тогда ведите меня к ней, дорогой друг! Клянусь, даже в первом бою я волновался меньше!

Бреван улыбнулся, оперся на плечо Фрике и начал спускаться в нижние помещения яхты. Там он подошел к каюте, дверь в которую была приотворена.

Услышав шаги трех человек, хотя и приглушенные ковром, в коридор высунулся симпатичный юнга, дежуривший возле больной.

— Она спит? — спросил Андре.

— Нет, месье, ее разбудил пушечный выстрел.

— Тогда войдем!.. — И Бреван первым шагнул за порог. — У меня для вас хорошие вести, мадам!

— Мой муж?..

— Он только что вернулся вместе с Фрике!

— Ах, месье, но где же он?!

— Минутку. Входите, дружище, входите, не будьте ребенком!

— Месье Андре, у меня ноги подкашиваются! — прошептал бывший жандарм, которого Андре почти силком втащил в каюту за руку, а Фрике подталкивал сзади.

Барбантон увидел свою жену. Она сидела на постели, опершись о гору подушек. Бледная, похудевшая, с глазами, блестевшими лихорадочным блеском… Больная, задыхаясь от волнения, протянула ему руку и разрыдалась.

Жандарму почудилось, что он прирос к полу. Старый солдат растерянно посмотрел на жену, взял ее за руку, громко кашлянул, желая скрыть смущение, и прослезился.

Полноте, да знакомо ли ему лицо этой женщины?! Его жестокое выражение смягчилось, взгляд перестал быть колючим, губы не кривились больше в ехидной усмешке.

Андре сказал правду о ее физическом преображении, но похоже было, что она преобразилась и внутренне.

Больная первой обрела дар речи.

— Ах, друг мой, — сказала она тихим, низким и ласковым голосом, — я уже не надеялась увидеться с вами! Страшная болезнь!.. Какое страдание, какая тоска в сердце!.. Поверьте мне, умереть без вашего прощения было бы ужасно! Я не ценила вас, мой бедный друг, была очень жестока и несправедлива к вам!.. Скажите, вы прощаете меня?

Барбантон, с покрасневшим носом и мокрыми глазами, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не разрыдаться, ожесточенно теребил свою бородку.

— Мадам!.. Мой друг!.. Мое дорогое дитя! Я… Я — старая скотина! Господи, я же вел себя с вами как жандарм… по-военному! Я не умел вести себя иначе! Кто мог научить меня хорошим манерам — канаки?! Вы ругали меня за солдафонские повадки — и правильно делали! Я тоже сначала не понимал вас, а потом… потом было уже поздно!

— Вы так добры, ведь вы же ни в чем не виноваты передо мной! Но если вам так кажется… что же, пускай! Я не буду вам противоречить!.. Вы же видите, я собираюсь начать новую жизнь… если только Бог оставит меня в живых!

— Но вы уже почти здоровы! Так сказал месье Андре!

— Желтая лихорадка иногда дает рецидивы… и в очень тяжелой форме! И еще. Я опять о болезни… Вы вернулись, и одна моя тревога сменилась другой! Лихорадка очень заразна… может, вам не стоит бывать у меня?

— Не тревожьтесь, мадам! — вмешался Андре. — Фрике и вашему мужу ровным счетом ничего не грозит, потому что они объездили самые нездоровые места побережья и, к счастью, не заболели. Это значит, что у них выработался иммунитет… Кроме того, я думаю, что благодаря многочисленным санитарным мерам эпидемия скоро прекратится. К тому же мы вот-вот покинем этот зараженный берег. Раскочегарим нашу топку и поплывем на юг. Свежий морской воздух быстро уничтожит все болезнетворные миазмы!.. Мадам, мы оставляем вас наедине с мужем, вам есть о чем поговорить… Пойдем, Фрике!

— Иду, месье Андре!.. Но прежде мне хотелось бы отдать мадам один предмет, добытый мною при весьма странных обстоятельствах. Думаю, вы рады будете получить его.

И парижанин достал из кармана пресловутый медальон.

— Вот то, что я вынул из желудка змеи, имевшей в длину тридцать пять футов! Она проглотила эту безделушку вместе с укравшим ее у вас негром!.. Я даже не пытался открыть медальон, так что взгляните сами, на месте ли еще эта ценная бумага.

Горячо поблагодарив молодого человека, возвращающего надежду на богатство и счастье, мадам Барбантон открыла медальон дрожащими от лихорадки пальцами — и издала легкий возглас разочарования… Он был пуст!

Фрике и Андре вполголоса выругались от досады и удивления, а Барбантон остался почему-то совершенно безучастным.

— Ах, — тихо сказала больная, очень легко принявшая эту неприятность, — раз билет потерян, то нечего о нем и думать! Хотя жаль, конечно, потому что он принес бы нам целое состояние. Ну да ничего не поделаешь, дружок, придется нам с тобой и дальше усердно трудиться рука об руку.

— Решительно, Элоди, вы очень хорошая женщина, и эти слова тронули меня гораздо сильнее, чем вы можете себе представить!.. Да, мы, несомненно, будем счастливы и будем работать… если, конечно, захотим… ведь можно прожить и на ренту! Вот, возьмите… узнаете ли вы это?

Говоря так, Барбантон не спеша извлек из кармана изрядно потертый бумажник, с той же медлительностью вынул из него сложенную вчетверо бумагу и протянул ее жене.

— Как! Неужели билет?!

— Три ноля, две тысячи четыреста двадцать один! Номер моей метрики, как вам известно!

— Вот здорово! — воскликнул совершенно ошеломленный Фрике. — Как же это, жандарм?! Значит, билет был у вас, а вы мне даже ничего не сказали?!

— Извините меня, приятель, но я совсем позабыл о нем! Вот как он попал ко мне: едва лишь я встретился с Сунгуйей после моего бегства… чего уж там, будем называть вещи своими именами… как заметил у него ваш медальон. Мне это совсем не понравилось, и, будь я по-прежнему жандармом, я бы непременно посадил преступника в тюрьму… Однако не мог же я допустить, чтобы эта ценная вещь оставалась в грязных лапах подобной скотины?! Тогда я решил напоить Сунгуйю до потери сознания. Это пришлось ему по вкусу, и он немедленно произвел меня в генералы… Признаюсь без стыда, что я воспользовался его опьянением и вынул из медальона ценную бумагу… Но я сделал это с добрыми намерениями! Я собирался вернуть ее вам, дорогая Элоди, да еще вместе с моей доверенностью!

— Правда?!

— Честное слово! Когда мы приплыли во Фритаун, я собирался просить Фрике передать это вам, но потом заметил желтый флаг на мачте яхты и приспущенное национальное знамя и так разволновался, что позабыл обо всем! Зато теперь!.. Теперь я счастлив. Как же мне повезло!.. Мы с Элоди оба выиграли в этой лотерее: вы, моя дорогая, выиграли много денег, что вовсе неплохо, а я — добрую жену! И я куда богаче вас, мое сокровище! — галантно закончил свою речь бывший жандарм.

__________

Как ни ужасен тот урожай смертей, который собирает желтая лихорадка, многие все же выздоравливают после нее и до конца своих дней могут больше не опасаться этого недуга.

Иногда, кстати, случается, что эпидемия лихорадки прекращается внезапно и необъяснимо.

Протекает эта болезнь по-разному.

Чтобы ее избежать, лучше всего уехать из тех мест, где она распространена, в места с холодным климатом, например, в горы.

Разумеется, следует соблюдать меры предосторожности, которые предписывает накопленный опыт по борьбе с этой болезнью, и непременно уничтожать все вещи, принадлежавшие больным, какими бы ценными они для вас ни были.

И непременно гоните прочь всякие страхи, сохраняйте спокойствие духа, противопоставляйте беде всю вашу энергию! Вот те полезные советы, которые я могу дать.

Андре решил — по мере возможности — прибегнуть ко всем этим средствам.

На яхте «Голубая антилопа» был такой запас угля, что его вполне хватило бы для далекого похода в открытое море, и сразу же по возвращении экипажа с похорон Бреван приказал разжечь огонь в топке машинного отделения.

Он намеревался плыть к мысу Доброй Надежды.

Его решение всех удивило и обрадовало.

Новые горизонты, новые впечатления, возвращение к привычным обязанностям, благотворный морской воздух и, главное, облегчение при мысли, что они покинули зачумленный берег, — все это быстро сотрет из людской памяти грустные события последних дней.

А пока команда занималась дезинфекцией корабля. Его скребли, мыли, окуривали от трюма до верхушек мачт.

Экипаж трудился очень усердно, будучи уверен, что с болезнью покончено.

В самый момент отплытия вдруг обнаружился новый случай заболевания, но лихорадка протекала настолько вяло, что никого не испугала; наоборот, всем стало ясно, что эпидемия идет на убыль.

От Сьерра-Леоне — вернее, от Фритауна — около тысячи пятисот километров до Кейптауна[131], главного города Капской колонии. Яхта шла со средней скоростью десять узлов и через десять дней благополучно достигла Кейптауна, где ее заставили выдержать строжайший восьмидневный карантин.

Ничего другого никто и не ожидал: строгость английской санитарной службы была вполне понятна.

Супруги Барбантон, счастливые, как двадцатилетние молодожены, сошли на берег после пышного торжества, устроенного в их честь. Бывший жандарм не имел больше причин скрываться от жены в африканских дебрях, поэтому ему не терпелось вернуться в Париж, хотя Андре и предлагал им продолжить путешествие и поохотиться в разных местах земного шара.

Было решено, что они сядут на первый же пароход, отходящий в Европу.

Все нежно распрощались с супругами, и экипаж яхты, не исключая и юнги, обещал обязательно навестить чету Барбантон.

Затем на яхту погрузили большой запас свежей провизии и угля, и в одно прекрасное утро она отплыла в неизвестном направлении.

Может, мы с вами еще и встретимся с «Голубой антилопой».

Конец