/ / Language: Русский / Genre:adventure,adv_geo, / Series: Трилогия

Приключения в стране тигров

Луи Буссенар

В трилогии популярного французского писателя Луи Буссенара (1847–1910) «Приключения в стране львов, Приключения в стране тигров, Приключения в стране бизонов» рассказывается о похождениях двух отважных охотников, героев целой серии произведений писателя, — Виктора Гюйона по прозвищу Фрике и спортсмена миллионера Андре Бреванна. Художник А. Махов

Луи Буссенар

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В СТРАНЕ ТИГРОВ

ГЛАВА 1

Детские слезы. — Переводчик. — Жертва Людоеда. — Злодеяние старого тигра. — Пятьдесят человек за полгода. — Мститель, которого никто не ждал. — Фрике, юный парижанин. — Письмо. — За тигриной шкурой. — Не судите по виду. — На охоте. — След. — Через джунгли. — В чаще тропического леса. — Поляна. — Человеческие останки. — Логово Людоеда.

— Перестань реветь, малыш, скажи, что стряслось? Ну же, успокойся! Как жаль, нет поблизости магазинов игрушек! Барабан, рожок или бильбоке[1], наверное, высушили бы твои слезы.

Мальчик не понимал ни слова — ясное дело, перед ним стоял иноземец. Только по интонации можно было догадаться, что чужой человек сочувствует ему. Устремив большие черные глаза на незнакомца, ребенок продолжал беззвучно плакать, сотрясаясь от сдавленных рыданий.

И этот тихий плач больше всяких слов убеждал, что горе у мальчика совсем не детское.

— Послушай-ка, — продолжал склонившийся над малышом взрослый, — этак нельзя! Кричи, катайся по земле, делай что угодно, но только не плачь этими скупыми слезами. Ты плачешь как мужчина. Просто сердце разрывается. Эй, кто-нибудь, объясните же наконец на французском или хотя бы на английском, что случилось с мальчишкой. Сам я из Парижа, на вашем языке пока и двух слов связать не могу. Шуточное ли дело: из Франции попасть в Бирму![2]

— Я отвечу вам, сударь, — раздался чей-то голос из толпы, — вы узнаете, сударь, о великом горе бедного малыша: да, сударь… именно так — о великом горе.

К путешественнику протиснулся похожий на заклинателя змей высокий худой индус, бронзовый, как дверь пагоды[3]. Поднеся руку к своему огромному белому тюрбану, он приветствовал иноземца:

— Добрый день, сударь.

— Добрый день, друг, — ответил француз, приятно удивленный, что слышит родную речь. — Но кто же ты такой, если так хорошо говоришь по-французски в самом сердце независимой Бирмы, на берегу великой реки Иравади[4]?

— Индус из Пондишери[5], сударь, из Французской Индии. Я служил его превосходительству губернатору, сударь… Умею обращаться с оружием, готовить и вообще делать все или почти все, сударь. Кроме того, я ненавижу англичан и люблю французов. Вот так, сударь.

— Прекрасно… А позволительно ли спросить, что ты делаешь здесь?

— Я?.. Да просто прогуливаюсь.

— Ну, не бог весть какое занятие. Если у тебя нет на примете чего-нибудь поинтересней, поехали со мной; будешь переводчиком. Я направляюсь в Мандалай[6], а может, и дальше. Что до жалованья, в обиде не останешься. Идет?

— Ах, сударь, вы делаете меня счастливейшим из людей… да, сударь, именно так.

— Но рукам! Начинай свою службу прямо сейчас и объясни, почему ребенок так плачет.

— Сударь, это грустная, очень грустная история. В деревне не было мальчика счастливее малыша Ясы, мать в нем души не чаяла. Но два дня назад Людоед подстерег бедную женщину у источника, схватил и сожрал ее. Яса осиротел и поэтому плачет… Вот и все, сударь.

— Бедное дитя… — У путешественника мигом повлажнели глаза. — А кто такой Людоед?

— Большой старый тигр, сударь. Он попробовал человеческого мяса и не признает теперь никакого другого.

— Я знавал крокодилов с очень похожими вкусами. Все они плохо кончили. Но продолжай.

— За полгода Людоед утащил пятьдесят человек.

— Следовательно, двоих в неделю… Хороший аппетит. И здесь не нашлось ни одного молодца, чтобы продырявить ему шкуру?!

— Сударь, не многие способны сразиться с тигром.

— Пусть мне покажут его логово…

Индус вздрогнул всем телом, черные глаза сверкнули. Обернувшись к бирманцам, он сказал:

— Это француз, он обещает убить Людоеда.

В толпе послышались смешки, иронические реплики, презрительное фырканье.

Молодой человек покосился на собравшихся, и на щеках его внезапно выступил румянец.

— Скоты! — презрительно прошептал он. — Дают себя задрать как ягнят и еще смеют хихикать над тем, кто хочет избавить их от чудовища. Ради вас, ослов, я бы и пальцем не шевельнул, пусть Людоед и дальше наводит страх на всю округу, но малышу я обязан помочь. Это наше с ним дело: мать ему не вернуть, но отомстить за нее обещаю.

Не поняв ни единого слова, туземцы продолжали осыпать молодого человека насмешками. А тот распалялся все больше:

— Люди везде одинаковы! Ты оставил родные края, подчиняясь непреодолимому желанию познать неведомое, ты избороздил моря и океаны, презирая опасности и даже саму смерть, ты мечтал приобщить к благам цивилизации все народы земли и трудился для людей всех цветов кожи: белых, черных, желтых, красных, ты отдавал им последнее, что имел, но везде и всегда находились глупцы, которые отталкивали дающую руку и смеялись тебе в лицо! Вот как теперь с этим тигром… Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Завтра зверь будет убит, или я больше не Фрике!

И, обернувшись к Ясе, юный парижанин взял его за руку:

— Ты здесь единственный мужчина, пойдем со мной — вдвоем мы все одолеем.

Мальчик услышал только одну фразу, произнесенную индусом: «Он обещает убить Людоеда». Слезы его мгновенно высохли, в черных глазах вспыхнул огонь: неотступным взглядом он смотрел на незнакомца, обещавшего отомстить за смерть матери.

Француз, не особенно церемонясь, расчистил себе дорогу среди зубоскалящей толпы и, в сопровождении переводчика, вошел в довольно просторную хижину, где оставил двух черных слуг сторожить оружие и амуницию.

Поспешно нацарапав несколько строк на листке белой бумаги, он сунул его в непромокаемый конверт, который достал из полотняной сумки, и, обращаясь к одному из негров, произнес:

— Передашь это господину Андре.

Письмо гласило:

«Господин Андре, я сумел раздобыть свежие припасы и нанять переводчика. Обнаружил также «человеколюбивого» тигра, как говаривал покойный г-н Гань.

Через два дня присоединяюсь к вам — с припасами, переводчиком и шкурой Людоеда.

Надеюсь, останетесь довольны вашим несносным

Фрике».

Меж тем жители бирманской деревни, в которой молодой парижанин появился всего несколько часов назад, вовсе не разделяли его непоколебимой уверенности в скорой победе.

К ним уже приезжали офицеры британской армии, специально вызванные из Английской Бирмы для охоты на Людоеда, — высоченные бородачи с румянцем во всю щеку, плечистые и крепкие, в роскошных мундирах и отлично вооруженные. На своих великолепных конях — не кони, а загляденье: удила в пене, пар из ноздрей, — они прочесали джунгли вдоль и поперек, но все тщетно. Тогда с шумом и треском, пуская впереди себя сигнальные ракеты, сквозь «тигриные заросли» цепью пошли загонщики.

Они выгнали на охотников носорога, черную пантеру, леопарда и лося, ставших добычей красных мундиров, но Людоед, столь же хитрый, сколь свирепый, сумел избежать ловушки.

Чего же ожидать от этого путешественника, явившегося неведомо откуда, всего лишь с двумя черными слугами и двумя ружьями? Разве мог он преуспеть там, где потерпели неудачу профессиональные охотники?

Да и внешность его доверия не внушала: невысокого росточка, с бледным лицом, не загоревшим даже под палящими лучами тропического солнца, совсем просто одетый…

Так рассудил бы поверхностный наблюдатель.

Меж тем взгляд незнакомца был быстр и остер, как удар шпаги. В его голубых глазах, сверкавших из-под белого шлема, читалось одновременно хладнокровие и бесстрашие; атлетически мощная шея со вздувшимися мускулами, квадратные плечи, выпуклая грудь, распиравшая голубую моряцкую форменку, — все говорило о необыкновенной силе юноши, а легкая, пружинистая походка — о чрезвычайной ловкости.

Да! Пожалуй, Людоеду следовало бы трижды подумать, прежде чем встать на пути такого человека.

Парижанин, зная цену времени, тут же закинул за плечо натронную сумку, надел пояс с револьвером в кобуре и тесаком в ножнах, загнал два металлических патрона в патронник тяжелого карабина среднего калибра и подозвал второго негра:

— Лаптот![7]

— Да, хозяин.

— Возьми мой большой карабин для охоты на слона, нож, револьвер, патронную сумку, полдюжины галет и ломоть солонины.

— Готово, хозяин, — отозвался негр через две минуты.

— Мы пойдем искать большого старого тигра, и, возможно, придется заночевать где-нибудь в джунглях.

— Ны в пербый рас ночевать лес. А багажа зтеречь?

— Багаж, мой милый, посторожит себя сам. Или, еще лучше, парнишка посидит в хижине, а ты, сударь переводчик, не знаю пока, как тебя зовут, проведешь нас к источнику, у которого Людоед устраивает засады.

— Меня, сударь, зовут Минграссами. Ваш покорный слуга.

— Прекрасно. Покажешь источник и возвращайся, если не захочешь пойти со мной.

— В Индии мне случалось охотиться на тигров, сударь. Я останусь при вас. Я тоже француз… Пусть вещи сторожит мальчик.

— Будь по-твоему. Ты, кажется, храбрый малый, так что мы поладим, особенно если любишь охоту.

Но когда осиротевший мальчик узнал от переводчика, что его оставляют в хижине, он негодующе замотал головой и со всех ног помчался к джунглям — со скоростью, которой трудно было ожидать от восьмилетнего ребенка.

— Что такое? — воскликнул парижанин. — Не думает же он, что мы возьмем его с собой? Это было бы даже не легкомыслие, а чистейшее безумие. Эй, малыш, возвращайся в хижину!

Но мальчик, не обращая никакого внимания на категорический приказ, спрыгнул в пересохшее русло ручья и махнул рукой, призывая своего нового друга следовать за ним.

— Этот ручей ведет к источнику, — вполголоса сказал переводчик.

— Позови сумасшедшего мальчишку… скорее… Скажи, что я возьму его с собой, пусть будет рядом. Может быть, кровожадный зверь уже сидит в засаде и готов броситься на нас.

Услышав эти слова, мальчик резко остановился, повернувшись на пятках и присев, как молодой олененок, затем вернулся и пристроился позади Фрике. Глазенки его сверкали удалью и отвагой.

Четверть часа маленькая группа безмолвно, но быстро продвигалась вперед, и вот показался тот самый источник, где тигр-людоед обычно подстерегал свои жертвы.

Парижанин принялся было философствовать на предмет странного недомыслия бирманцев, приходящих за водой к одному и тому же опасному месту и даже не пытавшихся найти другой источник. Впрочем, воды на здешнем плоскогорье было немного.

Но тут внимание молодого человека привлекли многочисленные следы диких животных, глубоко отпечатавшиеся на глинистой почве. Охотник стал разглядывать их, стараясь отыскать нужный.

Хотя зверь побывал здесь два дня назад, это оказалось делом несложным, — тем более что помог маленький Яса, встав на то самое место, где находилась его мать в свой последний час.

— Ага! Вот они, — пробормотал Фрике. — Сюда прыгнула проклятая кошка и схватила бедную женщину передними лапами — ясно различимы следы только задних.

Незадолго до этого туземцы сделали попытку поджечь джунгли, чтобы расчистить подходы к источнику. Но ветер направил огонь только в одну сторону, и пламя пробило в высоких «тигриных зарослях» широкую полосу, похожую на хвост кометы.

«Людоеду весьма пригодилась эта прогалина, — подумал Фрике, — ведь уходить с добычей по выжженной полосе гораздо легче, чем продираться через густой тростник».

Действительно, метрах в двадцати от источника он обнаружил в золе следы большого тигра, причем отпечатки передних лап были гораздо отчетливее задних — это означало, что зверь тащил в зубах тяжелую добычу.

И никаких следов борьбы. Видимо, несчастная женщина была оглушена ударом лапы, которым хищные кошки валят с ног свою жертву — будь то животное или человек.

Через сто метров зверь остановился, положив тело на землю, возможно, чтобы ухватить его поудобнее.

На сероватой почве осталась высохшая лужица крови, над которой с гудением кружился рой омерзительных мух.

Фрике со своими спутниками прошел за тигром около двух километров, все время держась просеки, выбритой огнем. Затем дорогу пересек высохший ручей. Тут кончалась выжженная полоса. Огонь не смог пробиться сквозь наполненную песком глубокую рытвину и, не находя новой пищи, погас.

Тигр без малейшего колебания ступил на эту новую дорогу и шел по ней около километра, не останавливаясь и не выказывая ни малейших признаков усталости, о чем свидетельствовал ровный четкий шаг.

Внезапно характер почвы изменился. Ручей дошел до пересохшего болота, на котором, благодаря влажности подпочвы, буйствовала растительность, такая щедрая и изобильная, какой она бывает только в тропиках.

Чего здесь только не было! Тиковые деревья[8] и арековые пальмы[9], туи[10] и орешники, индиго[11] и тамаринды[12]; бамбуковые заросли и каучуковые пальмы, латании[13] и фиговые деревья возвышались среди плотных кустов карликовых лимонов, ротанговых пальм[14] и густой дурман-травы[15].

Сквозь эти буйные заросли путешественникам пришлось продвигаться гуськом. Фрике, сжимая карабин чуть выше патронника, левой рукой отводил ветви, жестоко хлеставшие юношу своими колючками — невозможно было пустить в ход тесак, ибо звук ударов мог вспугнуть зверя, возможно, именно сейчас пожиравшего добычу. Сомнений не было — они находились вблизи логовища тигра.

Лоскуты ткани, там и сям повисшие на ветвях, отмечали продвижение зверя — по ним охотники могли убедиться, что они на верном пути.

Внезапно чуткое ухо Фрике уловило необычный звук. Бесшумно обернувшись, он властным жестом приказал спутникам остановиться. Те старались ничем не выдать своего страха, хотя блестящая кожа негра покрылась сероватыми пятнами, а зубы индуса отбивали барабанную дробь.

Все трое замерли на месте, а парижанин один осторожно двинулся вперед. Вскоре он почувствовал ужасный запах гниющего мяса, усилившийся благодаря влажности и жаре. Но охотник смело шел к месту, откуда исходило зловоние, и вскоре оказался на поляне, со всех сторон окруженной стеной кустарника, над которым большие деревья образовали своими кронами непроницаемый свод.

Несмотря на все свое хладнокровие и непоколебимую отвагу, Фрике с трудом сдержал готовый сорваться крик изумления и ужаса.

На влажной голой почве валялись в беспорядке почти полностью обглоданные останки — обломки скелетов с торчащими ошметками зловонной плоти.

Останки эти принадлежали, увы, людям, и потрясенный Фрике с первого взгляда понял, что здесь нашли свой конец не менее тридцати человек.

Среди костей были разбросаны золотые кольца, серебряные браслеты, окровавленные клочья одежды и пряди волос. Парижанин попал на кухню Людоеда.

Но почему же пусто это логовище, куда скрывается для своих жутких пиршеств свирепый зверь?

Ведь чуткий, опытный слух не обманул Фрике: звуки, которые он только что слышал, приказав своим спутникам остановиться, были хрустом костей, разгрызаемых мощными челюстями.

Но вокруг — никого!

Фрике, не в силах больше выносить ужасного зловония, подался было назад, как вновь в нескольких шагах среди зарослей послышались все те же звуки, затем — хриплое приглушенное рычание.

Бесстрашный парижанин, выпрямившись, крепче сжал карабин, пристально всмотрелся в кусты и прошептал:

— Людоед здесь!

ГЛАВА 2

Кровожадны ли представители семейства кошачьих? — Дикие животные не нападают на человека. — Хвастливые россказни охотников. — Почему тигр стал Людоедом? — Трусливый и кровожадный. — В логове. — Тигр отступает перед парижанином. — Вызов. — Фрике не хочет возвращаться с пустыми руками. — Снова у источника. — Ребенок предлагает себя как приманку. — В засаде. — Прыжок тигра. — Выстрел. — Конец Людоеда. — Что может натворить пуля из карабина «Экспресс».

Некоторые бывалые охотники, движимые мелким тщеславием, в ущерб истине, желая побахвалиться и приумножить свою славу, прибегают к одной далеко не новой хитрости.

Они пытаются преувеличить опасности своего ремесла, упирая в особенности на кровожадность животных, ставших их добычей.

Чаще всего им верят на слово: охотничьи подвиги совершаются без свидетелей, а представители семейства кошачьих своего мнения на сей счет не высказывают.

И, однако же, тем, кто возвратился живым и невредимым после стычек с тиграми, львами или пантерами, есть что рассказать, не приукрашивая выдумками реальность и не высасывая из пальца истории, опровергаемые как другими охотниками, так и самой жизнью.

Конечно, не каждый европеец с его расшатанной нервной системой способен выдержать такие испытания: полное одиночество в тропическом лесу и в совершенной темноте; зловещий рык, доносящийся издалека; тревожное ожидание — подойдет ли зверь на расстояние ружейного выстрела; каменная неподвижность в засаде в течение нескончаемо долгих часов; ночные страхи и призраки, порожденные болезненно напряженным воображением; сердце, готовое выскочить из груди при приближении гордого животного, когда его стройный силуэт вырисовывается в бледном свете луны.

Но все не так страшно, как кажется: охотник может разве что подхватить насморк в дурную погоду, а в старости рискует заполучить ревматизм, но он не подвергается ни малейшей опасности до того момента, как берет животное на мушку и тихонько спускает курок.

Многие не поверят, и, однако же, это — истинная правда, что бы ни утверждали герои, по дешевке заполучившие звание полубогов.

Нет сомнения, что лев, тигр и пантера могут обнаружить присутствие охотника: у этих кошек очень тонкий слух, они прекрасно видят в темноте, не говоря уж об обонянии. И если хищники почему-либо не поспешили удалиться, почуяв подозрительный запах, увидев незнакомый предмет или услышав непривычный шум, то позволяют прицелиться в себя, не делая ни малейшей попытки предотвратить выстрел.

Охотнику стоит только свистнуть, чтобы зверь покинул подозрительное место одним прыжком. Если тот опустит ружье, хищник, имеющий столь кровожадную репутацию, спокойно уйдет, не тронув и волоска на голове человека.

Ибо, несмотря на все уверения людей, пишущих «pro doma sua»[16] или, как говорят в народе, «нахваливающих своего святого», плотоядный хищник никогда не нападает на человека — разве только самка, защищая своих малышей.

Разумеется, раненый зверь становится страшен и отстаивает свою жизнь со всей энергией, на какую способен, но нет ни одного примера, чтобы он напал первым. Только в этом и состоит героизм людей, занимающихся истреблением хищников: они добровольно подвергают себя риску в случае промаха погибнуть ужасной смертью в когтях рассвирепевшего зверя.

Эта опасность вполне реальна, хотя существует множество свидетельств, что и раненая кошка далеко не всегда нападает на стрелявшего.

Среди всех этих писак есть один, достигший большой известности, он гордо носит завоеванный им — разумеется, по заслугам — титул; весьма славный, не будем спорить, но слегка комичный, напоминающий по своей звучности прозвища, которыми любят награждать себя цирковые борцы.

Речь идет о Жюле Жераре[17], прозванном Истребителем Львов, — именно его безобидная мания весьма способствовала распространению этой прискорбной ошибки.

Меньше всего хотели бы мы приуменьшить заслуги храброго охотника или оспорить право, по которому он носит свой гордый титул. Однако при всем нашем восхищении человеком, прославившимся истреблением львов, то, что он пишет на своих визитных карточках, — ребячество.

Неоспоримая заслуга Жерара в том, что он был первым французским охотником на львов, но ему следовало бы воздержаться от искажения истины ради удовлетворения мелкого тщеславия, тем более что рассказанные им небылицы не раз опровергались, и это было весьма болезненно для его чрезмерного самолюбия.

Нет, лев, как и тигр и пантера, не нападает на человека, если только хищник не ранен: можно сказать, не было ни одного случая, чтобы охотник стал жертвой нападения, прежде чем напал сам.

К тому же — черт возьми! — выстрелить в зверя легче легкого; куда труднее выследить хитрую кошку, которая не только не атакует охотника, но с изумительной ловкостью избегает его в течение пятнадцати, двадцати, а то и тридцати ночей, приводя беднягу в бешенство!

Однако эта истина, подтвержденная правдивыми свидетельствами храбрейших охотников, никак не может пробиться сквозь хвастливые россказни Жерара, ибо публика любит все чудесное, даже когда оно доходит до полного абсурда и неправдоподобия.

Достаточно назвать бесстрашного солдата и храброго охотника генерала Маргерита, Жака Шассена, Гордона Камминга, Уильяма Болдуина, Констана Шере, Ипполита Бетуя и Пертюизе — того самого Пертюизе, который всегда встречал льва лицом к лицу, не прячась в засаде, и рассказал о переживаниях и о тягостях охоты в Африке в книге, полной юмора и подлинно галльского веселья.

А г-н Бетуй, со своей стороны, вполне справедливо заметил в статье, опубликованной в 1875 году в журнале «Шас иллюстре»: «Достойно сожаления, что подобные глупости были написаны таким охотником, как Жюль Жерар: ибо его утверждение, что лев первым нападает на человека, еще и сегодня разделяется почти всеми.

Будь это так, Жерару не пришлось бы столь долго охотиться на львов: если не первый, так второй наверняка загрыз бы его, потому что зрение и слух у животного гораздо более развиты в сравнении с человеком и, следовательно, именно хищники могли бы застать его врасплох, а не он их…»

Но, может небезосновательно возразить нам читатель, заинтригованный приключениями юного парижанина в стране тигров, если хищники не нападают на людей — кроме случаев, когда они ранены или защищают малышей, — почему же наш друг Фрике как раз сейчас идет по следу тигра, получившего за свои кровавые злодеяния прозвание Людоеда?

Что ж, чрезвычайно редкий случай людоедства лишь подтверждает общее правило.

Постаревший тигр с трудом находит себе пропитание в джунглях. В один прекрасный день, подгоняемый голодом, он приближается к жилищу человека и, встретив у источника женщину или ребенка, после долгих колебаний набрасывается на добычу, не оказывающую ему никакого сопротивления.

Можно быть уверенным, что только жгучее чувство голода заставило тигра позабыть присущую хищнику осторожность.

Утолив голод без особых усилий, недостаточно быстроногий, чтобы охотиться, как прежде, на копытных, и слишком слабый, чтобы осмелиться сразиться с буйволом, он вновь и вновь возвращается к источнику, где добыча сама идет к нему и не способна защищаться.

Одним словом, тигр нападает на человека только вследствие голода, трусости и бессилия, поскольку безоружный человек — одно из самых слабых созданий: он не имеет ни быстрых ног, ни естественных средств защиты.

Не следует упускать из виду один нюанс: отвратительное предпочтение, которое тигр оказывает человеческому мясу, объясняется только тем, что он не может раздобыть себе другой пищи.

Поэтому он поступает со своими жертвами точно так же, как и с дикими обитателями джунглей: охотится на них, устраивая хитроумные засады, внезапно прыгает и уносит добычу в свое логово.

Это не жестокость кровожадной твари, которая в горячке убийства бросается на все живое, чтобы разорвать на клочки, — это законное право зверя, который охотится, чтобы утолить голод.

Но тигр не становится от этого менее опасным для людей, ибо он выбирает своими жертвами слабейших: женщин, детей, безоружных мужчин, бросаясь на них, подобно молнии, так что они не успевают даже вскрикнуть.

Когда же являются английские офицеры со своей шумной свитой и громоздким охотничьим снаряжением, свирепый Людоед, если только не ранить его, избегает встречи с ними и ничем не обнаруживает себя, несмотря на то, что вынужден терпеть муки голода.

Именно поэтому после всех скачек в лесу на горячих лошадях, криков загонщиков, пальбы и треска ракет наш зверь не показывался целых две недели.

Все это время ему пришлось голодать, довольствуясь крысами, лягушками и ящерицами, почитая за величайшую удачу возможность поесть падали.

Жители деревни уже было обрадовались, решив, что избавились от Людоеда, как вдруг зверь унес в джунгли мать маленького Ясы.

…Фрике, еще не дойдя до логова тигра, услышал хруст мощных челюстей хищника, которому он помешал довершить пиршество, и теперь приготовился к отражению неминуемой атаки.

Но хитрый зверь, почуяв преследователей, предпочел отступить — именно так ведут себя при приближении человека все дикие обитатели леса, начиная от слона и кончая самыми крохотными зверушками.

Внезапное появление охотника вспугнуло тигра, и он оставил свое убежище, захватив, однако, с собой часть добычи, которую, не в силах удержаться, стал догрызать в ближайших кустах.

Фрике был раздосадован и удивлен этим отступлением, так как ожидал, что тигр, застигнутый врасплох в собственном логове, встретит врага лицом к лицу.

Можно представить разочарование молодого человека, когда он убедился, что не может пробиться сквозь непроходимое сплетение веток, лиан и колючек: зверь, в случае нужды, мог проползти на брюхе в этих зарослях, как будто специально запутанных самой природой, создавшей из них непреодолимое препятствие, но человек, стесненный одеждой и оружием, не мог сделать и шагу.

Храбрец Фрике подумал, что Людоед, не стерпев открытого нападения, покинет убежище и вернется в логово.

Подобрав камень, юноша бросил его в том направлении, откуда исходил хруст, сопровождаемый глухим гневным рычанием, а сам тут же вскинул карабин, приготовившись к атаке.

Камень упал, зашуршали ветки, затем послышался треск ломаемого кустарника.

Рычание смолкло, наступила полная тишина.

Людоед скрылся.

Недоумевающий Фрике решил вернуться к своим товарищам, которые застыли в тревожном ожидании на том самом месте, где он велел им оставаться.

— Ах, хозяин, — дрожащим голосом проговорил черный слуга, — как моя бояться! Моя никогда не видеть тигр… не знать вовсе… противная тварь. Моя рада, что тигр бежать от вас…

— Истинно так, — подхватил красноречивый индус, — тигр обратился в бегство, сударь… так, сударь… грозный зверь испугался вас.

— Все это прекрасно, — буркнул Фрике, — но придется вернуться в деревню несолоно хлебавши! И без того тошно — такое дело сорвалось… Но стать посмешищем этих желтых кукол, что скалили зубы в деревне, нет, это свыше моих сил. Однако почему так горячится малыш?

Мальчик, увидев, как расстроился его новый друг, затараторил быстрой скороговоркой.

— Что он говорит? — спросил у переводчика молодой француз.

— Сударь, малыш говорит, ничего еще не потеряно. Он сделает так, что сегодня вечером вы убьете тигра… так, сударь, сегодня вечером.

— Но как?

— Он говорит, что нужно вернуться к источнику, как будто мы пришли из деревни. И тигр обязательно туда явится, сударь.

— Но кто же выманит его на открытое место?

— Сам малыш, сударь… так он говорит. Вы будете рядом с ним, а он станет «тем, кого едят».

— Иными словами, маленький храбрец предлагает себя в качестве приманки, — кивнул парижанин, изумленный отвагой и хитроумием мальчика. — Ну что ж, идет! Мы затравим зверя, и, будь спокоен, я не допущу, чтобы он тебя загрыз.

Они двинулись обратно той же дорогой, не заботясь больше о тигре, который, после ухода врагов, вероятно, вернулся в свое зловонное логово.

У подножия великолепного тамаринда сделали привал, по-братски разделив припасы, которые негр достал из дорожной сумки: галеты с куском вяленого мяса. Затем, переговариваясь о том о сем, стали терпеливо ожидать захода солнца.

Мальчик, проявлявший после встречи с парижанином неукротимую энергию, поднялся первым, сделав остальным знак, что час настал.

Фрике приказал обоим слугам возвращаться в деревню и прийти к источнику, как услышат выстрел.

Те уже повернулись, чтобы уйти — с неосознанным эгоизмом людей, желающих избежать опасности, но тут мальчик задержал за руку удивленного переводчика.

По обычаю своей страны, индус носил на запястьях и щиколотках несколько массивных серебряных браслетов, которые мелодично позвякивали при каждом его движении.

Малыш Яса просил дать ему браслеты, уверяя, что это необходимо для успеха предстоящей охоты. И поскольку индус ничего не понимал, добавил на местном наречии:

— Ты же знаешь, у всех, кого схватил тигр, были браслеты; когда люди шли к источнику, раздавалось «дзинь, дзинь, дзинь». Я тоже должен делать «дзинь, дзинь» твоими браслетами, тогда Людоед придет за мной, но белый сделает «бум!» и убьет его.

— Изумительно! — радостно вскричал Фрике, едва лишь индус перевел ему слова маленького бирманца. — Это так просто, что наш план не может не удаться. Отдай малышу свои побрякушки и беги в деревню, время дорого.

Через несколько минут негр с индусом скрылись из виду, спеша вернуться в деревню с вполне понятной резвостью, а парижанин остался вдвоем со своим маленьким спутником.

Бывают в жизни минуты, когда предчувствия оказываются сильнее разума: им слепо подчиняется даже не суеверный человек.

Вот и Фрике был убежден, что встреча с тигром неизбежно состоится именно сегодня и чудовище будет повержено.

Прошло минуты две. Осторожно ступая, француз следовал за ребенком, прижав приклад к левому плечу и сжимая ствол правой рукой, готовый в любой момент открыть огонь. Мальчик шел впереди, слегка помахивая руками, на которых позвякивали в такт его шагам серебряные браслеты.

Напряженно вглядываясь и прислушиваясь, оба ловили малейший шорох, легчайшее движение — и вот Фрике увидел, как всего лишь в двадцати шагах справа колеблется высокая трава.

«Это тигр!.. — обожгла его мысль. — Похоже, проклятая тварь идет за нами от самого логовища».

Инстинктивно остановившись, он быстро отступил метров на пять-шесть, увлекая за собой Ясу, переставшего звенеть браслетами. Вероятно, это движение спасло жизнь обоим: чудовищный тигр, молнией метнувшись из зарослей, прыгнул на то самое место, где они только что стояли. Ощутив под своими мощными когтями пустоту вместо добычи, за которой он ринулся наугад, тигр застыл в изумлении, присев на задние лапы и подобравшись перед следующим прыжком.

Момент был удобный. В мгновение ока парижанин вскинул карабин. Выстрел грянул, как удар грома.

Пуля настигла Людоеда в прыжке… Перекувырнувшись, подобно зайцу, он рухнул на спину.

— Пах! В точку! — закричал охотник, в котором тут же проснулся парижский сорванец.

Действительно, бесстрашному стрелку повезло: он сумел одним выстрелом свалить зверя, которого не всегда можно остановить и несколькими пулями.

Мальчик, до сих пор державшийся с хладнокровием, совершенно не свойственным его возрасту, дал наконец волю чувствам.

Испустив пронзительный крик, похожий на рычание молодого хищника, он устремился к тигру, лапы которого все еще конвульсивно подергивались. Фрике едва успел схватить его за руку.

— Стой, малыш, он еще дрыгается! Эти твари так живучи, что многим пришлось жестоко поплатиться. Да в тебя дьявол вселился, что ли?

Вывернувшись из рук Фрике, мальчишка схватил камень и изо всех силенок швырнул его в грудь тигра, уже переставшего шевелиться.

— Вот тебе, гадина! — взвизгнул он.

Фрике тоже подошел к Людоеду и стал рассматривать его с любопытством, вполне естественным для охотника, сделавшего удачный выстрел.

Пуля, выпущенная из карабина «Экспресс Даугол», вошла в череп чуть ниже уха и произвела совершенно поразительное действие: затылок был фактически снесен, и на его месте торчали обрывки шкуры и обломки костей, через которые вытекала мозговая жидкость.

— Эге, — сказал Фрике, покачивая головой и усмехаясь, — ничем не хуже разрывной пули. Рассказали бы — не поверил.

Однако для тех, кто изобрел новое оружие, ничего неожиданного в этом нет.

Как известно, пуля «Экспресс» имеет форму заостренного овала. Полое отверстие, начинающееся с острого конца и проходящее через всю пулю, немного не доходит до тупого конца.

Это сделано для того, чтобы уменьшить вес пули, но сохранить массу и придать большее ускорение при столкновении с твердым телом. Отверстие заполняется воском, чтобы воздух не врывался в него во время полета и не нарушал заданной траектории.

Поначалу удивляет, что современные конструкторы оружия не только не обращают внимания на сплющивание пуль, но даже стараются его увеличить, точнее, ввести в заданные параметры.

Поскольку пуля «Экспресс» выплавляется из особо твердого свинца, она не превращается, подобно пуле из обычного свинца, в бесформенную массу при столкновении с твердой поверхностью. Обычно она расширяется, приобретая форму гриба и утраивая таким образом свою поверхность. Что до пробивной силы, то она уменьшается совсем немного, учитывая ту громадную диспропорцию, которая существует между ее весом (33,72 г) и весом заряда, достигающего 10,5 г для 14-миллиметрового калибра[18].

Не существует такой живой материи, которая способна была бы устоять перед метательным снарядом, выпущенным при помощи подобного количества пороха. Пуля, изменившая или сохранившая свою форму, все равно входит в живую ткань, дробя и раскалывая все, что встречается на ее пути, и оставляя входное отверстие, в которое можно засунуть кулак.

__________

Меж тем выстрел переполошил всю деревню. Негр и переводчик, как и приказал им хозяин, со всех ног побежали на выстрел, а за ними ринулись все жители.

Охотник стоял, опираясь на карабин, и невозмутимо разглядывал свою жертву. Поздравления и радостные крики бирманцев тронули его так же мало, как их презрительные насмешки.

— Да, да… все лезут в друзья, когда добьешься успеха, уж мне ли не знать. Ступайте-ка себе, плевал я на ваши льстивые уверения… А эту зверушку будьте так добры отнести в деревню, только чтобы никто не прикасался к когтям и усам. Мне нужна целая шкура. Скажи им это на их тарабарском[19] языке, слышишь, «сударь»!

— Да, хозяин, — ответил переводчик.

— А ты, мой храбрый мальчуган, — сказал Фрике, обращаясь к юному спутнику, — пойдешь со мной, нечего тебе делать с этими горластыми бездельниками. Я тебя полюбил: в этой деревне ты — единственный мужчина.

ГЛАВА 3

Взгляд назад. — В силу каких причин состоялась экспедиция «Голубой антилопы» от Гавра до Сьерра-Леоне. — От Сьерра-Леоне до мыса Доброй Надежды. — Прощание с супругами Барбантон. — «Куда мы отправимся теперь?» — Земной рай для охотника. — Млекопитающие и пернатые, кошачьи и толстокожие, парнокопытные и стопоходящие, членистоногие и водоплавающие… — В путь по направлению к Бирме. — Прибытие в Рангун[20]. — Плавание по Иравади. — Удачное начало.

Прежде чем продолжить наше повествование, следует, быть может, вкратце напомнить читателю о событиях, составляющих содержание предыдущей книги — «Приключения в стране львов».

Богатый землевладелец Андре Бреван, некогда бесстрашный путешественник, а теперь образцовый хозяин поместья, пригласил на открытие охотничьего сезона нескольких своих друзей.

Охотники — семеро парижан — приехали, заранее радуясь грядущей удачной охоте в местах, слывущих землей обетованной для любителей пострелять пернатую дичь.

К несчастью, в ночь, предшествующую охотничьему празднику, на земли имения совершили налет браконьеры. Они так основательно перепугали чутких птиц, что для парижских немвродов ничего не осталось, и перед ними замаячила перспектива вернуться домой несолоно хлебавши.

Тогда-то и было принято решение: всей компанией на собственном корабле отправиться в те загадочные и чарующие места, где любая дичь водится в изобилии. После роскошного обеда, которым может угостить только миллионер, понимающий толк в яствах, семеро гостей, раздосадованных своей неудачей, весьма возбудившись как при виде великолепных охотничьих трофеев, помещенных хозяином в гостиной, так и от обилия вин лучших марок, щедро льющихся в бокалы, скрепили обязательство торжественной клятвой.

Было решено отправиться сначала в Экваториальную и Южную Африку, а затем в Азию.

По общему согласию главой экспедиции был выбран Андре Бреван — не только знаток и любитель всех видов спорта, но и человек, прекрасно знающий лучшие охотничьи угодья мира и обладающий бесценным опытом путешественника.

Дав друг другу слово, хозяин и гости расстались, договорившись встретиться через два месяца в Гавре.

Андре, приехав в Париж, тут же разыскал своего друга Виктора Гюйона, по прозвищу Фрике («Воробей»), личность совершенно необыкновенную, старого товарища по кругосветному путешествию, — одним словом, героя романа «Кругосветное путешествие парижского мальчишки».

Узнав, что его друг намеревается вновь бороздить моря и океаны, Фрике забросил все дела и с величайшей радостью согласился принять участие в экспедиции. Было решено, что он немедленно отправится в Брест и там найдет экипаж матросов, механиков и кочегаров из Бретани[21].

В последний день перед отъездом Фрике пошел проститься со своим другом, бывшим унтером войск колониальной жандармерии, Барбантоном — еще одним героем «Кругосветного путешествия…».

Старый служака, некогда дававший жару канакам и каторжникам, проявлявший чудеса отваги и изумлявший своим добродушием, теперь стал несчастнейшим из людей… И виной тому был неудачный брак.

Супруга его оказалась настолько злобной и сварливой, что жизнь бывшего жандарма, а ныне владельца табачной лавочки, превратилась в сущий ад, и каждый день он с сожалением вспоминал о счастливых временах, когда худшее, что ему грозило, — попасть на вертел к людоеду!

Встреча с Фрике вновь пробудила в нем страсть к путешествиям, которая дремлет в душе каждого, кто странствовал по свету. В одно мгновение собрав чемодан, он оставил супруге магазин и совместно нажитое добро и без колебаний отправился вместе с Фрике в Брест.

Тем временем Андре купил в Англии великолепную яхту и взял курс на Гавр, где его уже ждали Фрике, Барбантон и экипаж.

Все было готово для долгого плавания. Наступил условленный день. С последней почтой Бреван получил письма от семи приглашенных, давших слово отправиться в путь, — все семеро в последний момент отказались.

Столько трудов, столько денег затрачено — и неужели все это брошено на ветер?

Вовсе нет. Андре принял решение: раз эти трусливые охотники, пугливые моряки, горе-путешественники нарушили слово, то он и без них отправится в путь на яхте «Голубая антилопа» — с экипажем, верным Фрике и старым товарищем по оружию.

Они отплыли в Экваториальную Африку, высадились в Сьерра-Леоне, разбили лагерь в девственном лесу, охотясь на львов, которых здесь было несметное количество, и вскоре по счастливому стечению обстоятельств им удалось спасти из лап чудовищной гориллы белую женщину из Европы, которую обезьяна схватила прямо среди охранявших ее людей и унесла, как ребенка.

Жандарм остолбенел, узнав в чудом спасенной даме свою жену! А та, оправившись от ужасного потрясения, рассказала своим спасителям, каким образом она здесь очутилась.

Через несколько дней после бегства мужа госпожа Барбантон обнаружила, что на ее билет промышленно-художественной лотереи выпал выигрыш в триста тысяч франков.

Но естественная радость была вскоре омрачена: деньги невозможно получить без доверенности, которую муж не позаботился ей оставить.

Будучи особой весьма решительной, она стала разыскивать беглеца, узнала через частное сыскное агентство, куда он направился, и первым же пароходом отплыла в Сьерра-Леоне.

В доказательство всех этих невероятных совпадений она предъявила ошеломленным слушателям лотерейный билет, спрятанный в висевшем у нее на шее медальоне, и попросила бывшего жандарма выдать ей наконец доверенность, ради которой и было предпринято столь опасное путешествие.

«Ну, это мы еще посмотрим», — сказал Барбантон, насмешливо улыбаясь.

Охотники вернулись во Фритаун, столицу английской части Сьерра-Леоне. В городе свирепствовала желтая лихорадка — эпидемия началась, пока они отсутствовали.

Кружным путем охотники добрались до стоявшей на рейде яхты. Андре из чувства сострадания взял на борт незадачливую путешественницу.

Но бывший жандарм, преодолев многие сотни километров, чтобы избавиться от своей несносной половины, не мог вынести ее появления на узком пространстве небольшого судна.

Ночью он бежал с судна, взяв с собой двух черных матросов. Это бегство стало как бы сигналом к целой цепи несчастий. Андре, неудачно упав с лестницы, сломал ногу, а госпожа Барбантон обнаружила исчезновение медальона с лотерейным билетом.

Фрике счел своим долгом разыскать Барбантона. Для него снарядили небольшую моторную лодку, и вместе с двумя механиками-европейцами и тремя черными слугами, среди которых был носильщик-сенегалец, он отправился вверх по реке Сьерра-Леоне, справедливо полагая, что его друг не мог избрать другого пути в глубь континента, поскольку в городе свирепствовала эпидемия.

Искусно выспросив сенегальца, он узнал, что один из спутников Барбантона по имени Сунгуйя — из племени мандингов и был некогда вождем, но затем лишился трона и попал в рабство. Он поступил на службу к Бревану лишь затем, чтобы сбежать с яхты, как только окажется поблизости от родных мест.

Носильщик добавил, что Сунгуйя, суеверный, как все африканцы, свято вериг в магическую силу гри-гри, или талисманов. Увидев, как белую женщину спасли из лап гориллы, он решил, что та обладает чрезвычайно могущественным талисманом. И стоило ей показать во время рассказа медальон с билетом, как мандинг сказал себе:

«Так и есть! Вот он, ее гри-гри! Если я его заполучу, то никто не сможет помешать мне вернуть трон».

Нет никакого сомнения, решил Фрике, что будущий монарх украл медальон у мадам Барбантон, пока та спала.

Расспросив лодочников, стоящих на рейде, парижанин узнал, что беглецы действительно поднялись вверх по реке — двое черных и белый. Фрике отдал приказ как можно быстрее плыть за ними следом.

К несчастью, путь им преградило нагромождение скал. Затем лодка едва не затонула во время ночевки. На севшую на мель в результате отлива посудину напали крокодилы, и экипаж едва не погиб. Когда же лодка наконец смогла двигаться дальше, она наткнулась на гиппопотама, которого пришлось буквально изрешетить пулями.

Вскоре продвижение по реке стало невозможным, потому что ее перекрыли враги Сунгуйи. Путешественникам пришлось сойти на землю и пробиваться вперед по суше. Фрике одолел в схватке носорога и наконец после всяких необыкновенных приключений добрался до родной деревни претендента на трон.

Юноша нашел бывшего жандарма в пышном облачении в чине командующего войсками своего нового друга. Благодаря обученному по-европейски войску Сунгуйя победил своих врагов в большом сражении, но победа эта была омрачена невероятной жестокостью мандинга. Оба европейца, не в силах это терпеть, решили оставить Сунгуйю.

Однако черный монарх потребовал, чтобы сначала они обеспечили дичью его подданных, ибо вслед за победой наступил голод, а одной славой невозможно прокормиться даже на десятом градусе северной широты.

Снарядили экспедицию за слонами; Сунгуйю, идущего впереди цепи охотников, внезапно схватила гигантская змея и утащила в болото.

Целый день парижанин и его спутники шли по следу змеи и наконец отыскали ее, дремлющую и отяжелевшую, — она проглотила бедного монарха целиком.

Убив змею, парижанин ободрал ее и извлек из желудка несчастного Сунгуйю; на шее покойного висел обернутый в кожу медальон госпожи Барбантон. Тщательно спрятав его, Фрике дал сигнал к возвращению в деревню.

Через три дня молодой человек и отставной жандарм были уже на рейде Фритауна; у них сжалось сердце при виде желтого флага[22], поднятого на фок-мачте, и национального флага, приспущенного в знак траура.

Это могло означать только одно — на борту кто-то скончался!

Можно представить, с какой стремительностью кинулись они на яхту, оказавшись на палубе как раз в тот момент, когда по приказу капитана совершался обряд похорон матроса, сраженного желтой лихорадкой.

Андре рассказал Фрике и Барбантону о героическом поведении госпожи Барбантон, ставшей добрым гением судна, охваченного болезнью сразу же после их отъезда. Только благодаря самоотверженным заботам этой женщины многие моряки вырвались из лап смерти, а энергия и сила духа супруги жандарма оказали самое благотворное воздействие на экипаж — во многом ее заслуга, что болезнь наконец отступила.

К несчастью, бесстрашная женщина, в свою очередь, оказалась поражена ужасным недугом, но было сделано все, чтобы спасти ее, и теперь она пребывала вне опасности.

Все эти события самым радикальным образом изменили характер госпожи Барбантон. Впрочем, верно говорится, что, делая добро, сам становишься лучше.

Таким образом, бывший жандарм получил вместо мегеры, отравлявшей ему жизнь, добрую и любящую жену.

Вскоре яхта, на полной скорости покинув негостеприимный берег, вышла в открытое море, а затем быстрым удачным броском достигла мыса Доброй Надежды.

Отбыв срок положенного карантина, супруги Барбантон, полностью примирившиеся и чрезвычайно довольные друг другом, выразили желание вернуться в Европу.

В самом деле, у бывшего жандарма не было никакого резона продолжать путешествие, ибо он обрел, сам того не ожидая, и добрую супругу, и кругленькое состояние.

Итак, Андре с Фрике предстояло продолжить путешествие вдвоем.

Когда супруги Барбантон, сияя, как новобрачные, сели на пароход, плывший в Саутхемптон[23], Фрике, все еще взволнованный прощанием моряков со своей спасительницей, спросил Андре:

— Куда же мы отправимся теперь?

— Может быть, ты сам скажешь, какую страну предпочитаешь?

— Хм, пожалуй, есть такая, господин Андре.

— Так назови… «Антилопа» немедля отправится туда.

— Назвать не могу, вы должны мне в этом помочь. Я предпочитаю страну, названия которой еще не знаю, но где можно наилучшим образом поохотиться.

— А, мой милый, — сказал Андре с улыбкой, — и тебе уже не чужд азарт подлинного охотника. Ты начинаешь по-настоящему ценить это благороднейшее времяпрепровождение. Впрочем, у тебя есть все необходимое: легкий шаг, верный глаз и здоровый желудок; ты невероятно вынослив, твое хладнокровие меня изумляет и восхищает, а о твоей ловкости нечего и говорить. Тебе недоставало только священного огня, страсти — и вот наконец ты воспламенился… Что ж! Необходимо найти применение всем этим превосходным качествам: я покажу тебе страну, которую пока еще мало знают, но именно эта страна — рай земной для современного немврода. Там ты найдешь в невероятном количестве все виды крупной, средней и мелкой дичи, какие только способен вообразить. Они так многообразны и многочисленны, что именно там ты сможешь завершить свое охотничье образование.

— Здо́рово! — Глаза Фрике заблестели.

— Даже если захочешь, не сможешь поразить всех животных, оказавшихся в прицеле твоего ружья, настолько богат и разнообразен этот мир, — продолжал Андре. — Я назову тебе четвероногих, первых, какие приходят в голову, из тех, что встретишь в джунглях, в горах и на равнине: слоны, носороги, тигры, леопарды, лоси, буйволы, медведи, черные пантеры, антилопы-нильгау[24] и все остальные виды антилоп, лающие олени, рыси, вараны[25], выдры… да мало ли кто еще, ты всех их там увидишь, даже дикую лошадь, из которой китайцы делают ветчину… даже мускусную кабаргу[26], чьи выделения продаются на вес золота.

— Классно! — в восторге вскричал Фрике.

— Что до пернатых, то их и вовсе невозможно ни перечислить, ни описать. Ты предпочитаешь тех, что плавают и живут у берега? Тогда у тебя соберется превосходная коллекция, в которую войдут все виды цапель, гусей и уток, а также пеликаны, фламинго, аисты, журавли, ибисы[27], крачки[28], нырки[29], дупели[30], вальдшнепы[31] и зимородки[32] величиной с ворону!

— Черт возьми! — вырвалось у парижанина — у него даже закружилась голова.

— Пернатые равнин или лесов? Там водятся фазаны бесчисленных разновидностей, один другого лучше, и нигде больше таких не встретишь: золотистый фазан, трехцветный, серый, белый, фазан-аргус, серебристый фазан с черным брюшком, переливчатый фазан, голубой, коричневый, стреловидный фазан, которого называют также птицей девственниц — ну, это просто чудо, священная птица! А лофофора[33] — еще одно сокровище, эту птицу тщетно пытались поселить в Европе… А павлины, которые резвятся на лужайках среди диких ананасовых зарослей!

— Павлины? Дикие?.. Неужели?

— И сколько! А еще вересковые петухи, индюки, дикие куры, дрофы, рябчики, куропатки, перепела, восхитительные на вкус, горлицы, самые разнообразные породы голубей, флориканы[34] — лучшая дичь в Индокитае, поразительные птицы-носороги, называемые также калао[35], а также осоеды[36], разноцветные попугаи и все виды колибри[37].

— Неужели есть страна, где все это водится?

— И еще много чего другого, не говоря уж о пресмыкающихся, на которых постоянно рискуешь наступить невзначай во время охоты.

— Эка невидаль! Надеваешь высокие сапоги да внимательно смотришь под ноги. И эта страна называется?..

— Бирма.

— В таком случае, да здравствует Бирма! Господин Андре…

— Милый Фрике…

— Подумать только, чего лишились ваши парижские лодыри! Они просто рехнулись. Упустить шанс попасть в такое место! Они свободны, богаты… Надо же, еще считают себя охотниками! А знаете, между нами говоря, хорошо, что они отказались, не то вам пришлось бы тащить этих лежебок на носилках.

— Наверное, ты прав, и я жалею об их отказе только потому, что умные, хотя и трусоватые люди сами себя лишили такой радости, таких сильных переживаний, таких возможностей встретиться с чудесным…

__________

Нет нужды говорить, что последовало за этим разговором.

Итак, «Голубая антилопа» взяла курс на Рангун, столицу Английской Бирмы, расположенную под 16°45′ северной широты и 94°4′ восточной долготы.

Сделав остановку на острове Реюньон[38], а затем на Цейлоне, чтобы пополнить запасы продовольствия и угля, яхта через тридцать пять дней без всяких приключений бросила якорь в Рангуне, занимающем ключевую позицию в заливе Мартабан[39] и дельте Иравади.

В Бирму, называемую независимой, ведет только один путь, так как англичанам удалось отрезать ее от моря, округлив свои владения за счет земель, примыкающих к юго-восточной части Бенгалии[40] и простирающихся до перешейка, соединяющего малайзийский полуостров[41] и королевство Сиам[42]. Этот путь — великая бирманская река Иравади.

Хотя длина знаменитой реки достигает почти двух тысяч километров, иными словами, она в полтора раза превосходит Рейн и так же полноводна, как Ганг, течение ее, как у всех рек Индокитая, весьма неравномерно, а потому и судоходство чрезвычайно затруднительно. Только суда малого водоизмещения могут преодолеть 1200 километров, отделяющие порты Бассен и Рангун от порта Бам. Одна из английских компаний имеет несколько пароходов, регулярно осуществляющих этот рейс, а также буксиров, транспортирующих шаланды[43] с товарами.

Андре приехал в Индокитай вовсе не за тем, чтобы застрять в центре английской колонии, а потому пробыл в Рангуне ровно столько времени, сколько было необходимо для подготовки длительной экспедиции в глубь страны.

Было решено, что яхта останется на рейде Рангуна, а по реке отправится паровой шлюп с достаточным количеством продуктов, боеприпасов, одежды и снаряжения.

Когда все было готово, Андре, вручив капитану бразды правления яхтой, взял с собой механика, кочегара, носильщика-сенегальца и двух негров, которые в свое время сопровождали Фрике в экспедиции по побережью Сьерра-Леоне, — все они взошли на борт прекрасного шлюпа, который был прицеплен к нескольким шаландам, ведомым буксиром.

Буксир шел медленно: река в этом месте отличается весьма капризным нравом. Собственно, река Рангун представляет собой один из многочисленных водных потоков, образующих громадную дельту Иравади. Ниже города в нее впадают река Пегу и другие более мелкие речушки, так что она становится достаточно полноводной, но в верхнем течении сильно мелеет.

Рангун сливается с Иравади около ничем не примечательного городка Нгунгун. Буксир преодолел это расстояние за один день. Ему понадобилось почти пять дней, чтобы дотянуть свои суденышки до Мидая, где располагались английские таможни.

Мидай был, в сущности, обыкновенной деревушкой в четырех километрах от англо-бирманской границы, но приобрел благодаря расположению чрезвычайное значение для казны, ибо здесь облагались пошлиной все товары, доставляемые вверх и вниз по течению, — как европейские, так и туземные.

Мысль о таможенном досмотре заранее злила Андре. Предстояло показать, пересчитать и переписать все разнообразные предметы, находящиеся на шлюпе, заплатить довольно крупную сумму, что для богатого человека, понятно, безделица, и потерять много времени, что совсем не пустяк; наконец, снести все укусы чиновных комаров, самых несносных из всех существующих.

Начальник таможни производил досмотр лично. Андре, представившись, объяснил ему в двух словах цель своего путешествия: он-де любит охоту и приехал на своей яхте из Франции в Бирму с заходом в Сьерра-Леоне; в Бирме надеется поохотиться не хуже, чем в Африке, а торговля его совершенно не интересует.

Англичанин, фанатично любящий, как и большинство его соотечественников, все виды спорта, вежливо наклонил голову, приветствуя француза, и просто произнес: «All right!»[44]

Шлюп двинулся вниз по реке, находящейся под прицелом пушек форта и крепости, а также орудий верхнего редута[45], сооруженного, чтобы обеспечить полный контроль над нижним течением реки.

Французский флаг, почти никогда не встречающийся в этих местах, приветствовал английский юнион-джек[46], и через час шлюп уже плыл вниз по реке за пределами английских владений.

По совету капитана буксирного судна Андре нанял лоцмана[47], решив продолжать путь на собственный страх и риск.

Здесь уже начинались места, богатые разнообразной дичью, и друзья, столь надолго отлученные от любимого занятия, смогли наконец открыть второй этап охотничьего путешествия несколькими удачными выстрелами.

Среди прочих трофеев им удалось подстрелить двух гигантских аистов, которых именуют также марабу:[48] их изумительные белые перья чрезвычайно ценятся модницами.

На следующий день Андре решил двинуться в глубь бирманской территории, поднявшись по Джену, левому притоку Иравади, впадающему в нее при Магуэ.

Фрике он поручил раздобыть на берегу свежие припасы и отыскать хоть какого-нибудь переводчика, поскольку от лоцмана, знавшего только несколько английских слов, толку было мало.

Мы видели, как парижанину удалось выполнить эти два поручения, а заодно расквитаться с тигром-людоедом.

ГЛАВА 4

Триумфальное возвращение. — Знакомство. — Отец-наседка. — «Буду есть верескового петуха!» — Старый охотник-бирманец и его таинственный помощник. — Национальное оружие — дах. — Через джунгли. — Крик верескового петуха. — Первый выстрел. — Первая добыча. — Петухи. — Что было в корзине старика. — Уж вместо охотничьей собаки. — Фрике стреляет влет и мажет. — Гипноз. — Змеиный пир. — Истребитель Тигров обращен в бегство пернатым.

Андре, оставшийся в лодке с двумя матросами-европейцами и черным слугой, чрезвычайно взволновался, получив нацарапанное Фрике письмо, где тот извещал его, что отправляется в поход на тигра-людоеда.

«Чертов мальчишка! Второго такого не найдешь. Затеять подобную охоту, не предупредив меня, вернее, предупредив слишком поздно! Если бы я хоть знал, где его искать. Ему кажется, нет ничего проще покончить со старым матерым тигром; он мне сообщает об этом так, будто собрался поохотиться на безобидную зверушку. А я теперь изнывай от беспокойства — вернется он или нет!»

День прошел, не принеся никаких известий. Наступила ночь, и руководитель экспедиции встревожился уже не на шутку, но вдруг заметил, что на правом берегу движутся, приближаясь к воде, какие-то огоньки.

В то же самое время до его ушей донеслись радостные крики, барабанная дробь и громкая музыка, словно играли сразу несколько бродячих оркестров.

Широко улыбнувшись, Андре радостно воскликнул:

— Тигр убит, и бирманцы на радостях закатили кошачий концерт моему сорванцу!

Он не ошибся: вскоре показались вопящие во все горло, барабанящие и дудящие в трубы факельщики; следом два туземца несли привязанного к палке Людоеда, а за ними шел сияющий от гордости Фрике с карабином через плечо в сопровождении переводчика, черного слуги и малыша Ясы.

Завершала процессию толпа деревенских жителей, несущих припасы и расхваливающих на все лады бесстрашного Истребителя Тигров.

Нетрудно представить, с какими чувствами встречал Андре своего друга, явившегося со столь необычной свитой.

С жаром пожав руку Андре, Фрике сделал знак выйти вперед индусу Минграссами, а сам взял за руку мальчика.

— Вот вам толмач, господин Андре. Он родом из Пондишери[49] и, стало быть, наш индийский соотечественник. А вы, мэтр Минграссами, знайте, что этого джентльмена зовут Андре Бреван и все мы ему подчиняемся.

Индус, подняв сложенные лодочкой ладони над головой, увенчанной тюрбаном[50], низко поклонившись, сказал:

— Я буду верно служить вам, сударь, так… Ибо я истинный француз и ненавижу англичан… Вот, сударь!

— Ты знаешь бирманский язык?

— Так же хорошо, как и французский, скажу без хвастовства.

— Прекрасно. Завтра мы установим тебе жалованье и содержание.

— Полностью доверяюсь вам, сударь, и добавлю, что для меня большая честь служить французам из Европы… так, сударь, именно так.

— Что до этого парнишки, — сказал Фрике, — то это новобранец нашей экспедиции, потому что я решил его усыновить…

— Как? Еще одного? — спросил Андре с доброй улыбкой.

— Черт возьми! Это всего лишь третий! А кроме того, Его Величество, то бишь мой бывший негритенок, стал теперь крепким мужчиной, а мой китайчонок Виктор вот-вот добьется титула мандарина…[51] Да вы же знаете, господин Андре, что мне на роду написано стать наседкой и пестовать приемных цыплят. Я был так несчастен, пока не встретился с вамп, что теперь, когда вижу сироту, у меня сердце разрывается.

— У него нет родителей? — спросил Андре.

— Его мать стала последней жертвой Людоеда.

— Дорогой Фрике, мне нет нужды говорить, что ты хорошо поступил. Я рад прибавлению к нашему семейству.

— Вы не представляете, какой он умный, какой славный… Я научу его болтать по-французски, вот будет радость для него и для меня. И при этом молодчина, смельчак, каких нечасто встретишь! Сам предложил себя в приманку для тигра и даже бровью не повел.

— Ах да! Я не успел поздравить тебя с удачной охотой. Ты прекрасно дебютируешь на Азиатском континенте, так что позволь мне выразить свое восхищение.

— Черт возьми! Я старался как мог усвоить ваши уроки, чтобы стать наконец охотником. Теперь дело сделано: я полюбил охоту! Но я не почиваю на лаврах: раз уж мы приехали сюда охотиться, я присмотрел для нас еще одну дичь.

— Решительно, ты балуешь меня, мой дорогой егермейстер[52].

— Итак, в двух словах. Я расспросил переводчика Сами, чем здесь можно поживиться, и он рассказал мне, что тут в неимоверных количествах водится восхитительный вересковый петух. А мне не удалось раздобыть мяса, кроме поросят. Я предпочел бы верескового петуха. А вы?

— Вполне с тобой согласен в оценке этого изумительного представителя семейства куриных, но должен заметить, что вересковый петух, как правило, прячется в колючих кустарниках, куда невозможно пробраться даже небольшой собаке.

— Знаю, господин Андре.

— А известно ли тебе, что птица чрезвычайно пуглива и срывается при первом же выстреле?

— Да, мне об этом сказали, но вряд ли это испортит нам охоту.

— Хорошо, коли так, но каким образом мы к ним подберемся?

— Сами, от которого я получил исчерпывающие сведения, обещал все устроить. «Будьте покойны, — сказал он мне, украшая свою речь благозвучным «сударь», как, кроме него, никто не умеет произнести, — я знаю одного старика, который проведет вас к нужному месту через колючие заросли. С его помощью вы добудете столько птицы, сколько пожелаете. Есть у него такой зверек, который прекрасно выслеживает верескового тетерева, а еще лучше — петуха…» — «Тетерева или петуха, — отвечал я, — не имеет значения. Перед вертелом все равны. Но как быть с этими ужасными зарослями?» — «И об этом не беспокойтесь, — молвил мой индус, — мы расчистим проход, для этого у нас есть дах». И я взял с собой старика с его зверьком. Видите эту старую развалину? Сидит и жует бетель[53] с важностью бронзового Будды[54], а на ремне через плечо у него висит плетеная корзинка. Пусть будет при нас, а?

— Черт возьми! Если только он может нам помочь… Я чувствую, что мы добьемся успеха, хотя еще не представляю каким образом.

— Эй, Сами!

— Сударь!

— Дай старику поесть и позаботься о нем.

— Да, сударь, не беспокойтесь ни о чем. Он будет спать на груде листьев, рядом со мной, на берегу. А сам я сейчас разожгу костер, чтобы приготовить ужин; огонь будет гореть всю ночь.

— Чего хотят эти люди? — спросил Андре.

— Вернуться в деревню.

— В самом деле, пора. Вот, раздай им деньги и поблагодари.

Через пять минут никого из бирманцев не осталось на берегу, но еще долго слышались удивленные и радостные возгласы людей, благодаривших европейцев за то, что те избавили их от ужасного зверя и в придачу одарили деньгами.

На следующее утро оба друга приготовились к загадочной охоте на верескового петуха, выпив предварительно крепчайшего горячего кофе с галетами — настоящий матросский завтрак, который, если добавить к нему стакан можжевелового отвара, способен наилучшим образом предохранить от ужасной лесной лихорадки.

Старик, заметно повеселевший после нескольких глотков вина, объяснил Сами план действий, а тот передал его Андре и Фрике.

Охотникам предстояло разделиться на две группы и идти гуськом параллельно на расстоянии семи-восьми шагов. Одну группу возглавит старик, другую — переводчик. Они станут расчищать дорогу.

Следом двинутся в одной группе Андре, а в другой Фрике, вооруженные охотничьими ружьями 16-го калибра знаменитой фирмы Хаммерлес, а замыкать каждую группу будут черные слуги с карабинами крупного калибра — на тот случай, если встретится опасный зверь.

У индуса и старого бирманца оружия не было, за исключением туземной сабли, именуемой «дах».

Эта сабля, или скорее тесак, толстый и тяжелый, используется, как мачете[55] мексиканцев или секач южноамериканцев, для самых разных дел: им рубят дрова, растирают табачные листья, режут мясо, раскалывают тростниковые стебли и стволы бамбука, сдирают кору с пальмового дерева, расчищают дорогу в джунглях, обрубая лианы и ветки деревьев.

У этого тесака очень длинная рукоять, за которую можно взяться обеими руками, но зато нет гарды[56]. Подобно южноамериканскому секачу, клинок вкладывается между двумя кусками дерева, которые связываются веревкой или заковываются железным кольцом.

Ножны делаются также из дерева, выдолбленного внутри: две половинки, как и рукоять, закрепляются веревками или кольцом.

Таково это примитивное оружие, которое служит и рабочим инструментом, и боевым клинком.

У людей, принадлежащих к средним и высшим классам, дах совершенно такой же, только рукоять и ножны богато украшены. Дерево или буйволиный рог заменяются рогом носорога или слоновой костью, кольца делаются из золота или серебра и инкрустируются драгоценными камнями. Ножны обтягиваются кожей, прошитой золотой или серебряной нитью.

Наконец, это подлинно национальное оружие является и знаком отличия: когда император хочет отметить кого-нибудь из своих вельмож или еще более приблизить к своей особе, он жалует ему дах, на ножнах которого крепится золотой или серебряный листок.

В этом случае оруженосец несет дах, шествуя перед сановником, удостоенным высочайшей милости.

Всадники кладут его поперек седла или же носят на ремне за спиной. Пешие прячут в складках юбок, или несут в руках, или вскидывают на плечо, не вынимая из ножен.

Без даха ни один бирманец, будь он богат или беден, не сделает и шагу.

Андре и Фрике боялись, что их проводники поднимут адский шум, обрубая этими тяжелыми тесаками небольшие ветки, но, к их удивлению, индус и бирманец с необыкновенной скоростью и совершенно бесшумно расчищали дорогу в колючих кустарниках.

Они двигались вперед в полной тишине, но вот в лесу послышался звонкий крик, внезапно резко оборвавшийся.

Старый бирманец, обернувшись к Андре, идущему за ним по пятам, выдохнул какое-то слово; француз угадал, что оно означало.

Этот призыв, звучный, как труба, и есть крик верескового тетерева.

Они прошли еще полсотни метров, и вновь раздался крик — настолько близко, что охотник стал напряженно всматриваться, считая, что птица рядом, всего в нескольких шагах.

Но, как ни старался он соблюдать все меры предосторожности, под его сапогом внезапно хрустнула ветка.

Безмятежного спокойствия леса как не бывало. Из кустов раздались прерывистое шипение и хрипы, тревожный крик, затем хлопанье крыльев, задевающих о ветви.

Андре увидел, как над джунглями взмыла вверх огромная, похожая на фазана птица. С поразительным хладнокровием выждав момент, когда птица начала камнем падать вниз, Бреван вскинул ружье и выстрелил влет.

Подбитая птица, кувыркаясь, тяжело опустилась на землю.

Старый бирманец, утративший на миг свой привычный бесстрастный вид, вытаращил глаза, с почтением взирая на человека, так ловко уложившего верескового тетерева.

А негр тут же вручил карабин хозяину и, как змея, юркнул в заросли. Через пять минут он с торжеством возвратился, держа за шею великолепную птицу с оперением серебристо-черного цвета с вкраплениями зеленого и синего, весом не менее пяти килограммов.

— Здо́рово, господин Андре, — радостно закричал Фрике, — прямо в десятку!

— Что же ты не последовал моему примеру, ведь выстрел поднял всю стаю этих чудесных созданий?

— Ваша правда… У меня глаза разбежались, в какую целиться. А потом… шум крыльев, промелькнули, и все. Черт возьми! Мне надо еще многому научиться, чтобы стать таким стрелком, как вы.

— Поверь мне, Фрике, за этим дело не станет. Но кажется, нам надо идти за стариком, который подает какие-то знаки, и черт меня возьми, если я хоть что-нибудь в них понимаю. Ну-ка, Сами, — сказал он переводчику, как раз подошедшему вместе с Фрике, — спроси у него, что он хочет.

— Он говорит, сударь, что ваш выстрел вспугнул всех тетеревов.

— Знаю, черт возьми!

— Но зато остались тетерки.

— Вот как! И где же они?

— Ничего не могу об этом сказать, сударь, но его зверушка нам покажет. Посмотрите…

Старик, положив корзинку на землю, открыл крышку, и оба француза, несмотря на все свое бесстрашие, вздрогнули, увидев свернувшуюся клубком крупную змею.

— Мы прямо как дети, — сказал вдруг Андре, первым придя в себя, — ведь это же просто уж, самое безобидное на свете пресмыкающееся.

— Может быть, — прошептал Фрике, — но я, признаться, терпеть не могу подобных тварей. Впервые вижу такую охотничью собаку.

Старик же, вытащив из корзины змею длиной около двух метров, накрытую колпачком, как сокол, осторожно снял с нее головной убор, нацепил на шею колокольчик, раскрыл ей пасть и, плюнув в нее красной от бетеля слюной, выпустил на свободу, бормоча какие-то непонятные слова.

Змея юркнула в кусты, и, если бы не колокольчик, ее бы не найти.

Вскоре в лесу раздались испуганный крик и шумное биение крыльев.

— Тетерка! — тихо сказал Минграссами. — Сидит на яйцах и пытается их защитить.

— Твоя очередь, Фрике, бегом туда!

Парижанин уже собрался скользнуть под кусты, как вдруг старик жестом остановил его и пронзительно свистнул, делая знак молодому охотнику нагнуться.

— Вижу ее… Бедняга! Сидит на гнезде.

— Стреляй!

— Ну как убить ее в собственном гнезде!

— Давай без сантиментов! Или ты охотник, или нет, а есть нам всем надо.

Тетерка, чувствуя, что невидимый враг подобрался совсем близко, наконец тяжело поднялась в воздух. Фрике выпалил сразу из обоих стволов, но промазал.

— Вот незадача! — воскликнул он в досаде.

Раздался третий выстрел, и бедная птица, описывающая круги над своим гнездом, как лошадь на манеже, камнем упала вниз.

— К счастью, у меня не двуствольное ружье, — спокойно заметил Андре, — этим игрушкам нельзя доверять.

Старик свистнул еще раз, более пронзительно и более властно, и уж вернулся к хозяину, хотя и с большой неохотой.

Старик вновь уложил его в корзину, глядя на Андре все с тем же восхищением и лишь покосившись на Фрике.

Маленький отряд вновь двинулся вперед по лесу, который, к счастью, стал немного реже.

Метров через сто старик сделал знак остановиться и вновь открыл корзину.

— Внимание! — сказал переводчик. — Еще одно гнездо.

Фрике, приобретший, хотя и в ущерб своему самолюбию, большой опыт, ринулся сквозь кусты за змеей, направляемый звяканьем колокольчика.

Снова раздались испуганный крик и хлопанье крыльев.

Тихонько приблизившись к гнезду, парижанин вдруг забыл о своих кровожадных намерениях при виде совершенно неожиданного зрелища.

Тетерка, выгнувшись и вздыбив оперение, распростерла крылья и принялась кружить вокруг гнезда, стараясь защитить яйца от ужа.

А уж, не обращая никакого внимания на крики, удары крыльями и клювом, с необыкновенной быстротой скользил вокруг бедной птицы, не спуская с нее немигающего взора.

Мало-помалу тетерка, утомленная бесконечным кружением, завороженная тусклым взором холодных глаз, начала бессознательно крутиться на одном месте.

А змея все убыстряла движения и сужала круг так, что наконец измученная схваткой, цепенеющая от ужаса тетерка рухнула на землю и застыла, словно пораженная параличом.

Не теряя ни секунды, уж проскользнул в гнездо — обыкновенную ямку в земле, схватив яйцо, разбил скорлупу и с величайшим наслаждением выпил содержимое, затем проделал то же самое со вторым и третьим, не обращая ни малейшего внимания на Фрике, который не спеша приближался к гнезду.

— Приятного аппетита, дружище! А мне достанется цыпочка, и не придется тратить патронов.

Но парижанин явно недооценил хозяйку гнезда.

Тетерка быстро оправилась от оцепенения, вызванного маневрами ужа. Рассвирепев при виде нового врага, уже протянувшего было руку, чтобы ухватить ее за шею, она бросилась на него с остервенением курицы-наседки, защищающей своих малышей, жестоко расцарапала ему руки и едва не выклевала глаза.

Фрике не мог ни выстрелить, ни защититься от неистовых атак наседки. Ему ничего не оставалось, как с достоинством ретироваться. Задыхаясь от смеха, он выбрался из кустов.

Вслед за ним выскользнул уж, еще не вполне насытившийся, но подчинившийся свисту хозяина.

— Ну, что такое? — спросил Андре, которому не терпелось узнать, чем вызвано столь внезапное и необъяснимое отступление.

— Что такое? Взбесившаяся тетерка… всего-навсего. Разве вам не случалось видеть, как большие собаки, поджав хвост, отступают перед курицей с цыплятами?

— Случалось, конечно.

— Представьте себе курицу весом в десять фунтов, вцепившуюся мне в физиономию! Прыгает, царапается, клюется… Хищный зверь, да и только. Я едва не лишился глаз и, клянусь честью, предпочитаю сражаться с тиграми.

— Что же ты теперь будешь делать?

— Оставлю ее в покое, вот что. Я мог бы снести ей голову, но такая смелость заслуживает уважения. Пусть живет. Я и без того получил удовольствие, узнав, как охотится старик, и надолго запомню его «легавого ужа». Подумать только, что в Европе найдутся люди, которые не поверят, когда мы будем об этом рассказывать!

ГЛАВА 5

Дурное настроение лоцмана. — Жертвоприношение Гаутаме. — Туземное судно. — Мачта длиной в тридцать девять метров. — Красных рыбок позолотить, а белых посеребрить. — Бирманский Будда будет доволен. — Иравади. — Своенравность ее течения. — Регулярные паводки в десять метров. — Торговый флот из семидесяти тысяч парусных и весельных лодок. — Бирманские столицы. — Капризы монархов. — Ара, Амарапура и Мандалай. — В путь, в страну тиковых деревьев.

Два друга, вполне довольные приключениями на берегах Джена, а также тем, что удалось раздобыть переводчика, решили вновь спуститься по этому маленькому притоку Иравади и продолжить путешествие по большой реке — единственному пути, ведущему в глубь страны.

Все предвещало успех экспедиции: превосходная конструкция шлюпа, совершенство мотора, умелые руки механиков и опыт лоцмана. Однако чем дальше продвигался шлюп, тем больше мрачнел лоцман.

Его настроение стало настолько заметно, что Андре решил обратиться за разъяснениями к переводчику.

Минграссами, или Сами, как все его теперь называли, тут же выяснил причины дурного расположения духа лоцмана.

— Ну, что? — спросил Андре, присутствовавший при коротком, но весьма оживленном разговоре.

— Лоцман, сударь, хочет оставить службу.

— Ба! Чем же мы ему не угодили?

— Этот человек, напротив, говорит, что всем доволен, но он боится, что принесет вам несчастье. II еще лоцман опасается, что туземные власти обвинят его в том, что он погубил белого джентльмена. Поэтому он хочет уйти.

— Но это же бред! — вскричал Андре. — Пусть объяснит толком, что стряслось.

— Сударь, я скажу вам всю правду, — продолжал Сами, понизив голос. — Я не смел этого делать из опасения, что вы будете смеяться надо мной.

— Да говори же, изверг! Не тяни!

— Лоцман, сударь, обеспокоен тем, что вы не испросили благословения у Гаутамы.[57]

— Что?

— Да, сударь, когда начинают плавание по Иравади и собираются подняться вверх по течению, следует согласно обычаю совершить жертвоприношение Будде, которому поклоняются бирманцы.

— Не может быть! Ей-богу, во время моих путешествий я попадал в самые невероятные передряги, но ни разу от меня не требовали соблюдать обычаи местной религии.

— О сударь! Он не говорит, что вы должны совершить жертвоприношение… но просит позволения совершить его самому. В противном случае он хочет уйти.

— Но я, кажется, дал моим слугам полную свободу делать то, что они считают нужным. Никто не обвинит меня в нетерпимости. Я уважаю свободу совести. Так что пусть совершает свое жертвоприношение, и я даже готов оказать ему помощь, насколько это в моих силах.

— У него нет рыбок…

— Каких еще рыбок?

— Тех, что приносят в жертву Гаутаме…

— Приятель, ты говоришь загадками, и сейчас слишком жарко, чтобы получать удовольствие от разгадывания китайских головоломок. Возьмите улов у рыбаков, я заплачу, и пусть себе совершает свое жертвоприношение, пока я буду отдыхать после обеда.

Озабоченное лицо лоцмана прояснилось, как по мановению волшебной палочки, едва лишь переводчик сообщил ему, что сказал хозяин.

Не теряя ни секунды, он направил лодку к большой туземной шаланде, поднимающейся по реке.

— Что он собирается делать? — спросил Андре, с любопытством разглядывая встречное судно — подлинный шедевр индокитайского судостроения.

Действительно, нет ничего более необычного, чем эти суденышки, сооруженные с полным знанием того, что требуется для плавания по реке. Киль делается из полого дерева, выдолбленного тогда, когда оно еще не засохло; к нему бирманские судостроители прикрепляют шпангоуты[58] со стыками внакрой; корма высоко приподнята над водой, как у гондолы;[59] рулем служит весло, прикрепленное к левому борту, и лоцман, стоя на возвышении, украшенном замысловатыми деревянными скульптурами, управляет судном при помощи бруса, соединенного с рулем.

Особый интерес представляют мачты и паруса.

Нижняя мачта состоит из двух длинных шестов, закрепленных слева и справа от киля. Вершины их соединяются, образуя треугольник, скрепленный внутри поперечными брусами.

Центральная рея, сделанная из нескольких бамбуковых стволов, привязана к мачте фалами[60] и изогнута, подобно луку; в фалы пропущены многочисленные кольца, к которым крепится парус из чрезвычайно легкой ткани, из которой туземцы шьют свою одежду: только такая ткань годится для паруса столь огромного размера.

Английский инженер капитан Генри Юл измерил рею одного такого судна водоизмещением около ста тонн. Длина реи, даже без учета ее изгиба, достигала тридцати девяти метров, а площадь паруса — ста семидесяти квадратных метров.

Отсюда ясно, почему гнау — индокитайские лодки — не могут идти против ветра.

Вскоре лодка французов подошла почти вплотную к туземной гнау, на передней палубе которой стояли капитан и помощники. Над кормой реял белый, вышитый по краям серебряной нитью флаг с довольно грубым рисунком, изображающим символ империи — выгнувшийся колесом павлин с распущенным хвостом.

Привлекала внимание весьма характерная курьезная деталь: флагшток был увенчан европейским стеклянным графином. Бирманцы обожают подобные вещицы и используют их где попало, так что нередко можно встретить пагоду, украшенную самой обыкновенной бутылкой из-под сельтерской воды.[61]

Лоцман, улучив момент, когда две лодки оказались рядом, перепрыгнул на туземное судно.

Механик тут же уменьшил скорость, чтобы паровой шлюп шел вровень с парусным судном.

Оживленно поговорив минут пять, оба лоцмана, придя, видимо, к согласию, направились к лесенке, ведущей в трюм, скрылись в нем и почти тут же появились вновь. Пожав друг другу руки и обменявшись пространными речами, они наконец расстались.

Андре и Фрике с интересом следили за их переговорами, знакомясь, таким образом, с неизвестными им ранее сторонами бирманской жизни.

Лоцман перебрался с туземной шаланды на свое судно, держа за ручку бамбуковое ведро.

Любопытный Фрике подошел поближе и увидел в этом примитивном сосуде несколько белых и красных рыбок, беспокойно мечущихся в воде.

— Кажется, это и есть необходимое жаркое, — пробормотал он. — Наш лоцман либо купил, либо выпросил этих милых рыбешек у своего собрата. Если я еще раз соберусь в эту страну, надо будет запастись аквариумом.

Лоцман, не обращая никакого внимания на присутствие непосвященных, хранивших, впрочем, полное молчание, вытащил одну за другой рыбок, очистил их от тины, бережно обтер тряпкой и разложил на чистой сухой ткани. Рыбки подпрыгивали, конвульсивно дергая жабрами.

Между тем лоцман достал из-за пояса маленький лакированный ящичек, раскрыл его и осторожно вынул тонкие листочки золота и серебра.

Взяв красную рыбку — китайского сазана, — бирманец накрыл его золотым листочком, тотчас же прилипшим к слизи, выделяемой жабрами, и бросил в воду, бормоча какие-то таинственные слова.

Следующая рыбка была белой — уклейка с перламутровой чешуей. Она была накрыта серебряным листочком и отправлена в воду тем же манером, что и первая.

Десять рыбок — пять красных и пять белых — поочередно последовали в реку, после чего лоцман вновь занял свое место у руля с безмятежным видом человека, которому отныне ничто не может угрожать.

— Это все? — спросил Фрике у переводчика.

— Все, сударь, — важно ответил индус. — Злые духи умиротворены, и Гаутама дарует нам счастливый путь.

— Спасибо за доброе пожелание. И поскольку всякий труд заслуживает награды, дай лоцману сто су[62], чтобы вспрыснуть удачу…

Шлюп уже заскользил вперед, набирая скорость; берега великой реки стремительно проносились мимо, а прибрежные птицы, испуганные звуком мотора, разлетались в разные стороны.

— По правде говоря, очень странный обычай, — тихо сказал парижанин, встав рядом со своим другом, спокойно курившим сигару. — Вы столько всего знаете, господин Андре… Слыхали вы о таком?

— Кто-то мне об этом рассказывал. Но в любом случае тут нет ничего удивительного, учитывая непостоянный нрав реки, по которой мы плывем. Естественно, здешним людям приходится думать о том, как умиротворить злых духов, и чем еще могут они объяснить коварство Иравади?

— А на вид такая спокойная река!

— Внешность, как известно, обманчива. Это одна из самых опасных для судовождения рек мира, потому что течение ее чрезвычайно изменчиво. К тому же теперь март, наиболее сухое время года. Могу поклясться, что ее режим не превышает 2000 кубических метров в секунду. В марте 1877 года он был не больше 1300 метров и уступал Роне[63] и Рейну. Но когда наступает август, на страну обрушиваются тропические ливни, принесенные юго-западным муссоном[64]. Масса воды во время паводка превосходит Конго[65], достигая 56 000 кубических метров в секунду! Это было зафиксировано в августе все того же 1877 года, и на англо-бирманской границе разница в уровне воды доходила до десяти метров. Поэтому, несмотря на существенное понижение уровня в данный момент, средняя составляющая, тщательно вычисленная английскими учеными, равна 13 000 метров в секунду, приблизительно как у Ганга[66].

— Но значит, — прервал Фрике, жадно слушавший эту небольшую лекцию по географии, — страна может быть затоплена поднявшейся водой, все сметающей на своем пути. Теперь я не удивляюсь, что туземцы из кожи вон лезут, лишь бы предохранить себя от подобного бедствия. Хоть я и потратился на сто су, чтобы отблагодарить нашего лоцмана за его рыбешек, но, пожалуй, оценил его труды слишком дешево.

— Бывают, конечно, значительные разрушения, но все не так ужасно, как мы воображаем. Вода поднимается каждый год в определенное время, уровень примерно одинаков, и все знают заранее, какие места будут затоплены. Именно в это время Бирма приобретает свойственный ей неповторимый облик: практически все ее жители пересаживаются на лодки.

— Но ведь и теперь река вовсе не простаивает: мы то и дело встречаем лодки. А я-то думал, что это полудикая страна, где даже торговли нет!

— Черт возьми! Ну ты и скажешь! Подумай, ведь каждый год по реке спускаются и поднимаются тридцать пять пароходов и семьдесят тысяч прочих судов, причем у некоторых водоизмещение достигает 150 тонн. Учти, что внешняя торговля одной только Английской Бирмы в 1878–1879 годах измерялась суммой в 550 миллионов франков![67]

— И при этом здесь можно встретить диких слонов, тигров, носорогов и прочую живность? Да еще столько, что второго такого места не найдешь в обоих полушариях. По крайней мере я не видывал ничего подобного, хотя немало побродил по свету.

— В этом и состоит очарование Бирмы. Здесь, как в Индии, следы самой утонченной цивилизации соседствуют с проявлениями ужасающего варварства. Но Бирма защищалась дольше[68] и не так изучена, как Индия, а потому контраст воистину поразителен. Так что лучшего места для путешественника, а особенно для охотника не найти. Поэтому я и решил, что для нас, странствующих немвродов, совершенно необходимо в ней побывать, и выбрал ее в качестве второго этапа нашего путешествия. Вскоре мы поднимемся по одному из притоков Иравади, не важно — правому или левому, лишь бы он вывел нас к зарослям тиковых деревьев. Потом снова вернемся на Иравади и осмотрим развалины столиц, покинутых местными монархами.

— Вот как? Похоже, здесь меняли столицы, как… как пальто.

— Чуть реже, — улыбнулся Андре, — но тем не менее был период всего в семьдесят пять лет, когда это происходило трижды.

— А знаете ли, двадцать пять лет для столицы маловато.

— В самом деле? Гм, я к тому же ошибся: это происходило не три раза, а пять.

— Не может быть!

— Суди сам. Ава, если не ошибаюсь, была столицей Бирмы в течение четырех веков. В тысяча семьсот восемьдесят третьем году ее оставили по прихоти короля, одного из сыновей знаменитого Аломпры[69]. Он сделал королевской резиденцией Сагаин, до того бывший загородным замком.

— Что-то вроде бирманского Версаля?

— Совершенно верно. Через три года преемнику этого монарха пришло в голову построить себе совершенно новую столицу, в семнадцати километрах от Авы, на левом берегу Иравади. Ей дали имя Амарапура, что означает «Град Вечности». Но в тысяча восемьсот девятнадцатом году король оставил этот новый город и переселился в Аву…

— Три столицы! Забавно.

— Затем в тысяча восемьсот тридцать седьмом году без всяких причин монарх бросил Аву, и до тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года столицей вновь стала Амарапура.

— Четвертая перемена! Может, это и нравилось переезжающим, но для мебели слишком вредно, если верить парижской пословице, что два переезда равняются одному пожару.

— И вот бедный Град Вечности, оставленный в 1857 году и приговоренный к смерти новой необъяснимой прихотью правившего тогда короля, ныне превратился в жалкие руины. По приказу монарха в семи километрах к северо-востоку от развалин прежней столицы была возведена новая, получившая название Мандалай. Строительство ее было закончено пятнадцать лет назад.

— А знаете, господин Андре, что удивляет меня почти так же, как необузданная страсть королей к прогулкам из города в город? Почему их подданные всюду следовали за ними, как бараны?

— Ты забываешь, что восточным деспотам принадлежит все, что оказывается в пределах их владений, как на земле, так и в ее глубинах. Собственность короля — это леса и поля, металлы и драгоценные камни, дикие животные и люди, люди в особенности. Разве ты не знаешь, что стены Мандалая, молодой столицы, покоятся на человеческих костях?

— Что?!

— Это, впрочем, не ново. Известно, в Палестине в былые времена считалось, что во главу угла при возведении любого строения должен быть заложен «живой камень», чтобы отгонять духов и злых демонов.

— Допустим! Но иностранцы, жившие в Амарапуре, имели же право остаться в своих домах?

— В тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году такое действительно произошло. Когда король повелел уходить из столицы, китайцы — а их было очень много, и они даже выстроили собственную пагоду — отказались бросить свои дома. Их оставили в покое, мудро рассудив, что незачем прибегать к насилию: сама жизнь заставит их переселиться. И действительно, лишившись покупателей, эти торговцы очень скоро запросились в Мандалай и были чрезвычайно довольны, когда их согласились принять.

— А этот юный город, он хоть любопытный, оригинальный?

— Пусть это будет для тебя сюрпризом, поскольку, надеюсь, мы очень скоро его увидим. Но прежде всего нам необходимо обследовать берега реки. Как бы не пропустить тиковые леса, когда будем подниматься к северо-востоку.

— А дальше в северной Бирме их нет?

— Некоторые географы утверждают, что тиковое дерево, или тектона, не произрастает дальше шестнадцати градусов северной широты. Но они ошибаются, ибо тектону можно обнаружить и севернее. Бирманская тектона гораздо интереснее тиковых деревьев Тенассерима[70] и Мартабана[71]. Скоро мы ее увидим, и у нас будет прекрасная возможность поохотиться в девственном лесу, где еще можно встретить самых опасных представителей животного мира.

— Да будет так! Я не прочь продолжить серию, которую открыл покойный Людоед. Раз дикие леса, где нас ждет столько приключений, находятся выше по реке, отправимся туда! В путь, к тектоновым лесам!

ГЛАВА 6

Вверх по притоку Иравади. — Земледельческие культуры. — Фрике хочет стать метким стрелком. — Пробуждение на реке. — Восход солнца. — Неожиданная дичь. — Это слон? — Обыкновенный носорог. — Семейство черных пантер. — Двое против одного. — Ужасные муки толстокожего. — Дуплет, который удается только один раз. — Освобожденная жертва. — Неблагодарность — дочь благодеяния. — Ярость зверя. — Череп носорога и пуля «Экспресс». — Недостатки брони. — Экспонат для коллекции.

Поднявшись вверх по Иравади, шлюп, как и в прошлый раз, вошел в один из ее многочисленных притоков, приносящих дань великой реке.

Лоцман не только прекрасно знал все притоки, но, как оказалось, мог дать полезный совет и охотникам. А поскольку для обоих друзей охота составляла главную прелесть путешествия, они решили целиком положиться на лоцмана в выборе наиболее подходящего места.

Им не пришлось раскаяться в своем решении.

Вскоре шлюп, предусмотрительно снизив скорость, оказался среди девственных лесов.

Деревни встречались все реже и реже, земледельческие культуры постепенно исчезли, уступив место джунглям. В свои права полностью вступила природа.

Во время плавания Андре и Фрике смогли но достоинству оценить, с каким изумительным терпением и изобретательностью бирманцы, ближайшие родичи китайцев, которых никто не превосходит в искусстве ирригации[72], обрабатывают свои поля.

Все участки, находившиеся ниже уровня реки и неизбежно затопляемые во время паводка, были засеяны рисом.

Но особенно проявились здравый смысл и мудрость трудолюбивых крестьян в том, как разумно и толково чередуются рисовые поля с другими культурами — табаком, маисом, фасолью, чечевицей, кунжутом[73], бататами[74] и сахарным тростником.

Все эти небольшие поля, расположенные в шахматном порядке, ежедневно орошаются водой, скопляющейся в углублениях почвы и стекающей к посевам, благодаря целой системе каналов и шлюзов, гениально простых по своему устройству.

Среди ровных, словно вылизанных, полей возвышаются фруктовые деревья, прижившиеся в Бирме ценой изумительно терпеливых трудов: финиковые пальмы, оливковые и гранатовые деревья, а также персики, груши, вишни, сливы, которые выглядят очень странно в соседстве с хлебным деревом, манго, банановой пальмой и гуаявой[75].

За фруктовыми садами простираются заросли индиго и древовидного хлопчатника, вокруг которого вьются стебли бетеля; затем рощи апельсиновых и лимонных деревьев, тамариндов, латаний или веерных пальм, ююбы, арековых пальм, камедных и каучуковых деревьев.

Вот в последний раз сверкнул на солнце золотой купол пагоды, и вновь к реке подступают джунгли с их непроходимыми зарослями колючего кустарника, островками бамбука, гигантскими травами, а Иравади расстилает все дальше свой голубой пояс, стиснутый подступающими к берегу осокой, панданусом[76], диким льном и папирусом[77].

Нечего и говорить: речной и болотной птицы было в изобилии. То и дело взлетали испуганные стуком мотора ибисы и утки-мандаринки, белые цапли и фламинго, марабу и зимородки-рыболовы, аисты и пеликаны… У Фрике появилась хорошая возможность набить себе руку: он никак не мог забыть неудачу с вересковым петухом и во что бы то ни стало хотел научиться бить влет. А поскольку умение это приобретается только постоянными упражнениями, парижанин, устроившись на передней палубе, палил без передышки по голенастым и перепончатым, стараясь выбирать наиболее трудную цель.

Успехи он делал поразительные, так что Андре не переставая хвалил его, а сам занимался ощипыванием птиц, которых подбирали члены экипажа.

Стемнело. Шлюп бросил якорь посреди реки. Все безмятежно заснули, отринув прочь заботы и не вспоминая о том, какие коленца, бывало, откидывал прилив и какими неприятностями это грозило, особенно если поблизости бродили стада гиппопотамов или банды крокодилов.

Прошло уже три дня с тех пор, как лоцман принес в жертву Гаутаме позолоченных и посеребренных рыбок. Шлюп рассекал своим фортштевнем[78] прозрачные и глубокие воды притока, называемого Ян, или Киук-Ян, который впадает в Иравади на высоте двадцать первой северной параллели. Путешествие по этим диким местам пока больше напоминало невинную прогулку в свое удовольствие.

Примерно на тридцать километров Ян поднимается к северо-западу, а затем разделяется на четыре ветви, образуя некое подобие гусиной лапы. Первая течет с юго-запада на северо-восток, вторая — с запада на восток, третья — с северо-запада на юго-восток, четвертая же, главная, ветвь катит свои воды с севера на юг, образуя многочисленные излучины.

Первые три ветви короткие — от сорока пяти до пятидесяти километров, но зато последняя достигает двухсот. Хотя эта река с ее ответвлениями находится сравнительно недалеко от обжитых мест, орошает она почти совершенно пустынную местность, простирающуюся на западе до английской границы, до которой около пятидесяти лье.

Двое друзей, обследовав место слияния четырех ветвей и изучив их направление, без колебаний выбрали самую длинную, ибо именно по ней можно было подняться до тиковых лесов.

На четвертый день Фрике проснулся очень рано, слегка подрагивая в утреннем тумане, заполнившем за ночь низкие влажные берега тропической реки.

Вместо того чтобы свернуться калачиком под теплым одеялом, парижанин решил согреться в работе и поехать вместе с неграми на берег: черные слуги каждое утро отправлялись туда за дровами, необходимыми для запуска мотора.

Андре, испытавший на себе влияние тех же самых метеорологических условий, проснулся, естественно, в сходном состоянии и принял то же самое решение, что и его друг, хотя заранее они не сговаривались.

Велико же было их удивление, когда они почти одновременно с разных сторон подошли к лодке, пребывая в уверенности, что друг еще сладко спит.

Фрике прихватил с собой охотничье ружье 16-го калибра, из которого можно было стрелять только дробью, — вполне достаточное оружие для охоты на птиц, которая так увлекла парижанина; Андре же предпочел карабин «Экспресс» калибра от 14 до 25 миллиметров.

Они поздоровались без слов, но сердечно и сели в легкую шлюпку, напомнив неграм, что грести нужно совершенно бесшумно.

Вскоре снопы длинных красных лучей пронизали туман, который после этого рассеялся чрезвычайно быстро. Верхушки деревьев, до сих пор совершенно не различимые, вдруг словно загорелись, засверкали, тогда как стволы их еще терялись в оседавших на глазах сероватых хлопьях.

Воздух, до сих пор матово-плотный, похожий на необработанное стекло, стал внезапно изумительно прозрачным, глаза могли видеть с необыкновенной ясностью предметы на таком расстоянии, на каком обычно они не видны; а ухо различало звуки, которые невозможно расслышать в другое время дня, — одним словом, все приобрело тот странный облик, который возникает только при восходе и закате тропического солнца, появляющегося и исчезающего внезапно, без рассвета и сумерек.

Оба друга наслаждались великолепным зрелищем. Они видели его сотни раз, но еще никогда вдвоем. Однако эстетические чувства не заглушали в них охотничьего инстинкта. Зоркий Фрике первым углядел над широкими, еще сверкающими от росы листьями осоки черную тушу, медленно продвигавшуюся вдоль реки.

Подав знак гребцам, которые тут же подняли весла, он стал пристально вглядываться в заросли осоки.

— Что там? — тихо спросил Андре.

— Какой-то зверь барахтается в грязи… Здоровенный, прямо как слон.

— Ого!

— Слышите? Ворчит «фру! фру! фруф!».

— А может, это и в самом деле слон… Что здесь удивительного? В Бирме много диких слонов.

— Черт возьми! В таком случае я попал впросак…

— Почему же?

— С моим-то ружьишком, которое стреляет только дробью! Все равно что швырнуть в него картофелиной.

— А мой карабин? Впрочем, не стоит его трогать. Для такой охоты мы не готовы, и у нас еще будет возможность раздобыть пару бивней для нашей коллекции.

— А если он нападет на нас?

— Послушай, Фрике, не повторяй глупостей, которые рассказывают охотники, не покидавшие Елисейских полей[79]. Где, черт возьми, ты встречал диких зверей, которые нападали бы на человека без всякого повода?

— Верно! Ну и дурак же я! Эти комнатные путешественники нарассказывали нам в детстве столько басен, что, боюсь, мне не удастся избавиться от них до самой старости.

Андре в ответ только улыбнулся и, вытянув шею, стал, в свою очередь, вглядываться вперед.

— Черт! Теперь и я вижу твоего зверя. Но это не слон… Это носорог…

— Противная тварь, терпеть их не могу! — откликнулся Фрике. — Один такой едва не расплющил меня в лепешку на берегу Рокелле, когда я шел по следам нашего друга Барбантона.

— Дьявольщина! — сказал Андре, казалось, не слышавший замечания своего друга. — Он дальше, чем я думал. До него не меньше ста двадцати метров.

— Неужели вы собираетесь стрелять отсюда? — спросил Фрике.

— Почему бы и нет? Я вполне могу смертельно ранить его или же убить на месте. Но в любом случае отгоню. Не нравится мне его соседство. Из всех крупных животных только носороги да буйволы бросаются в слепой ярости на непривычный для них предмет. Он может и потопить лодку. Словом, попробую, а вы все садитесь поближе друг к другу и не двигайтесь. Ты тоже, Фрике: у моего карабина очень сильная отдача — вас опрокинет как карточный домик.

Молодой человек, медленно подняв карабин, с силой прижал приклад к плечу и прицелился, наведя мушку на шею чудовища.

Он целился очень тщательно, а носорог, не подозревая о присутствии врагов, с наслаждением барахтался в воде, доходящей ему до брюха, и время от времени тянулся к свисающим у воды сочным стеблям травы, разгрызая их с громким чавканьем.

Охотник уже готов был нажать на спусковой крючок, когда в лесу внезапно раздался хрипло-яростный пронзительный крик, похожий на звук гигантской пилы, врезающейся в твердое дерево.

Удивленный и, несмотря на всю свою мощь, слегка встревоженный, носорог бросился было из воды, но выбраться на берег не успел.

Едва отзвенел в еще влажном воздухе крик, который, несомненно, был сигналом к нападению, как из кустов в стремительном броске метнулись вытянутые в воздухе фигуры: два хищника, действуя с великолепной слаженностью, набросились на беззащитного в воде увальня.

— Черные пантеры! — воскликнул Андре и хладнокровно опустил ружье.

— Черные пантеры! — эхом отозвался Фрике. — Я тоже хочу посмотреть… Этих зверушек я встречал только в Ботаническом саду. Говорят, им нет равных по силе и свирепости. Ай-яй-яй! Плохи твои дела, толстячок!

Носорог меж тем испустил ужасный, пронзительный и яростный вой, в котором звучали боль, бешенство и страх.

Его положение действительно было отчаянным.

Свирепая пара пантер, столь же стремительных, сколь бесстрашных, застигла его врасплох, совершенно лишив возможности защищаться.

Самец, впрыгнувший на спину и глубоко вонзивший в толстые складки бугорчатой кожи мощные клыки, изогнув спину в типичной для всех кошачьих позе, рвал противнику шею, стремясь добраться до шейной артерии.

Самке, уступающей спутнику в силе, не удалось совершить столь же мощный прыжок. Передними лапами она вцепилась в круп носорога и, бешено вгрызаясь в его бедро, рвала сухожилия.

— Господин Андре, — прошептал Фрике, — если бы у этого пузана был не такой скверный нрав, мне стало бы его жалко. Смотрите, как рвут его пантеры — ей-богу, они сервируют его на обед еще живым!

— Не успеют, пожалуй. Внимание! Не то чтобы мне было так жаль носорога, но эти зверюги просто отвратительны. А кроме того, шкура черной пантеры так красива, и это такая редкость, что я попробую раздобыть для нас хотя бы одну.

— Вы хотите стрелять отсюда?

— Еще бы, черт возьми! На ста двадцати метрах даже посредственный стрелок обязан всадить пулю в шляпу, которая гораздо меньше головы самца…

Раздался мощный звук выстрела из карабина «Экспресс», многократно повторенный эхом.

Самец, как подброшенный пружиной, выпрямился и застыл на несколько секунд, выгнув спину, запрокинув голову и подняв передние лапы прямо перед собой, словно изображение на гербе, а затем рухнул вниз, задев самку.

Та, не обратив никакого внимания на выстрел, который, возможно, приняла за раскат грома, издала ужасающий вопль при виде упавшего замертво самца.

Решив, что его убил носорог, она прыгнула ему на спину, пытаясь вцепиться зубами в горло и вырвать когтями глаза.

— Внимание! — снова прошептал Андре.

— Вот это класс! — не выдержал Фрике. — Хочет сделать дубль с черными пантерами. Что за человек!

Второй выстрел грянул в тот самый миг, когда пантера вцепилась в морду носорога.

Пуля вошла между лопатками прямо в позвоночник — пантера сдавленно зарычала, но не разжала зубов.

Носорог, обезумев от ужаса и невыносимой боли, бешено затряс головой, не в силах заставить умирающую пантеру разомкнуть челюсти.

Однако от резкого движения головой длинная губа носорога, похожая на маленький хобот и уже наполовину разорванная пантерой, не выдержала и оборвалась окончательно.

Судорожно взмахнув лапами, перекувырнувшись, как кошка, пантера рухнула на труп самца.

Изуродованный, окровавленный, взбешенный носорог, освободившись от своих врагов, жалобно замычал и закружился на месте, будто пораженный безумием. Вода вокруг него окрасилась в красный цвет.

Но внезапно он гневно рыкнул, увидев через кровавую пелену, застилавшую ему глаза, какие-то неподвижные фигуры, над которыми поднимался беловатый дымок.

Из-за резкой отдачи после двух выстрелов из карабина лодка двинулась вперед и вышла из высоких зарослей осоки, до сих пор полностью скрывавших ее.

— Ну, теперь он точно бросится на нас! — вскричал Фрике, безошибочно оценив агрессивные намерения зверя.

— Разумеется, — ответил Андре, с полным хладнокровием переломив ружье и вложив в стволы два металлических патрона, — он плывет в нашу сторону, хотя и истекает кровью. Клянусь честью, тем хуже для него. Я снесу ему череп. Сидите спокойно, надо подпустить уродца поближе.

С этими словами Андре перешел на нос, без всякого страха и с некоторым любопытством разглядывая чудовищного зверя, плывущего к лодке с поразительной скоростью.

Невозможно было представить ничего отвратительнее этой изувеченной морды с вырванной губой, обнажившей верхнюю челюсть, с висящими лохмотьями кожи и разорванными веками, из-под которых сверкали налитые яростью глаза; ничего страшнее этого рыка, который вырывался из полураскрытой пасти.

Секундное замешательство, дрогнувшая рука, осечка — и лодка превратится в щепу, а все четверо пассажиров будут расплющены в лепешку.

Носорог был уже в десяти футах.

— Черт возьми, ну и уродина, — успел все-таки сказать Фрике, неисправимый болтун, — однако… пора, знаете ли!

Эти слова в какой-то мере заменили команду «огонь!».

Андре в третий раз нажал на спусковой крючок карабина.

Он целил в середину черепа, в то углубление, в основе которого лежит костяная пластина, защищающая мозг.

Настоящая броня!

Охотник подпустил зверя на пять шагов, чтобы выстрелить почти в упор. Это был опасный маневр, но отменный стрелок, уверенный в надежности своего оружия, ни на секунду не потерял хладнокровия.

Ни одно живое существо не может устоять перед пулей «Экспресс».

Ужасная пуля пробила череп, и зверь, остановленный на полном ходу, вдруг застыл на месте, как пораженный молнией, — с широко открытыми глазами и с разинутой пастью. Не успев ни вскрикнуть, ни даже захрипеть, он стал медленно погружаться в воду, как получившая пробоину лодка, и, опустившись на дно, остался лежать среди растущей в тине травы, прекрасно видный в прозрачной воде.

Конвульсивное движение ног, несколько пузырьков воздуха, вырвавшихся на поверхность воды, — и все было кончено.

— Ну, что скажешь, парижанин? — безмятежно спросил Андре.

— Что скажу? Скажу, господин Андре, что это ужасно. Голова лопнула, как тыква… Клак! — и мозги наружу. Какая жалость, что он утоп! У него великолепный рог, да и голову вполне можно было бы препарировать.

— А кто тебе сказал, что мы оставим его гнить под водой? Я тоже хочу чем-нибудь разжиться. Нет ничего проще: наши лихие ребята поднырнут к нему с якорной цепью и затралят за ногу на берег. Впрочем, еще лучше будет, если встанем здесь на якорь — надо ведь и пантер захватить. Что до рубки дров, то на сегодня я себя освобождаю: я достаточно размялся и вдобавок зверски голоден. Вернемся — позавтракаем.

ГЛАВА 7

Пантера с острова Ява…[80] и из других мест. — Сувенир для отсутствующих, — Две великолепные шкуры. — Полный вперед! — Тектоновый лес. — Многочисленные ценные качества тикового дерева. — Тиковое дерево и императорские сокровища. — Какофония. — Птица-носорог. — Легкомыслие пылкого, но неопытного охотника. — Промах. — Калао отступают. — Еще одна попытка. — Мудрые предосторожности. — Недостатки ружья калибра 16 миллиметров. — Клюв и рог птицы-носорога. — Парижанин и его приемный сын.

Черная пантера уступает в размере обычной пантере, но намного превосходит ее в свирепости, а это кое-что да значит! Она исключительно красива и обладает чудесным мехом. С виду — хрупка и грациозна, но на самом деле отличается феноменальной силой и изумительной ловкостью.

Кто хоть раз видел, не забудет этого необыкновенного зверя: черную морду гигантской кошки с короткими ушами и слегка изогнутым носом; поблескивающие золотом глаза, томно сощуренные и покрытые легкой поволокой; всегда полуоткрытую пасть с белыми зубами, сверкающими еще ярче по контрасту с черной шерстью.

Если у обычной пантеры блестящая желтая шерсть усеяна красивыми темными пятнами, сгруппированными «в букеты», то есть по пять или шесть, то у черной переливающаяся серебром шкура на первый взгляд выглядит совершенно однотонной. Но, присмотревшись, можно обнаружить те же самые пятна — только здесь они, напротив, чуть чернее тона шкуры, но рисунок их совершенно тот же, что у желтой пантеры. Их труднее заметить, ибо это черные пятна на черно-серебристом фоне.

Фрике, ловко и быстро освежевавший самку, в то время как Андре проделал то же самое с самцом, не уставал восторгаться красотой изумительных шкур.

Выразив еще раз восхищение прекрасным дуплетом своего друга, парижанин задумался, а затем спросил, почему черную пантеру называют пантерой острова Явы.

— Наверное, потому, — ответил улыбаясь охотник, — что этот зверь водится в Индокитае и в Бенгалии.

— Может быть, сие объяснение достаточно для других, но, признаюсь, не для меня.

— Тебе трудно угодить. Но добавить ничего не могу. Ученые мужи, решив, что черная пантера встречается только на Яве, дали ей название яванская пантера. Ну а если жизнь опровергла их непогрешимые суждения, то, право, это не моя вина. Впрочем, такое происходит не в первый и не в последний раз. Майор Ливисон из британского экспедиционного корпуса в Индии застрелил черную пантеру на континенте, а не на острове. Наш соотечественник Тома Анкетиль встречал этого зверя в Бирме… Я мог бы привести еще много примеров, да и о нашем не стоит забывать.

— Значит, вот как пишется история… естествознания, — усмехнулся парижанин, — но в любом случае черная пантера, будь она островная или континентальная, — зверь совершенно великолепный. Хотел бы я поглядеть, какую мину скорчат наши горе-охотники, когда мы достанем из дорожных сундуков эти шкуры, смазанные маслом.

— Ах да! Я ведь почти забыл об этих неверных друзьях… Ладно, пусть себе предаются домашним удовольствиям и наслаждаются прелестями сидячей жизни, а нам надо заняться носорогом. Кстати, какой приблизительно длины наши пантеры? Мне кажется, они превышают размеры, указанные в описаниях.

— Метра у меня нет, но я знаю, что у моего ружья ствол длиной в семьдесят пять сантиметров. Так что измерить их не составит труда. Готово! Муженек имеет длину в один метр сорок пять сантиметров от кончика носа до основания хвоста. Супруга чуть поменьше — один метр тридцать сантиметров, что тоже совсем неплохо…

Шлюп, подошедший к месту сражения, стоял под парами, пока друзья обдирали зверей. Затем один из черных слуг бесстрашно бросился в реку и зацепил якорной цепью ногу мертвого носорога. Таким образом, его удалось довольно легко отбуксировать к берегу, не очень крутому в этом месте, и вытащить на лужайку. Носорог лежал на траве, подобно жареной индейке, украшенной кресс-салатом[81].

Андре хотелось сохранить шкуру, но пантеры так потрудились над ней зубами и когтями, что в некоторых местах кожа, хотя и отличающаяся исключительной плотностью, превратилась в лохмотья.

Только голова, несмотря на глубокие раны, представляла некоторый интерес — как благодаря очень красивому рогу, достигавшему семидесяти пяти сантиметров в длину и двадцати пяти сантиметров в диаметре у основания, так и из-за великолепной пробоины, оставленной в черепе пулей «Экспресс».

Андре не без труда удалось саблей отрубить голову; ее подняли на борт, с тем чтобы препарировать по всем правилам как экспонат для коллекции.

Шлюп вновь двинулся вверх по течению. Спустя два дня без всяких приключений путешественники достигли великолепного леса из тиковых деревьев, разделенного рекой на две части.

Этот громадный лес поражает воображение путника, замирающего от изумления и восторга перед его необозримостью: всюду, куда хватает глаз, видны только величественные деревья, рядом с которыми ничто не может расти.

Их прямые стройные стволы сероватого оттенка и шероховатые на ощупь устремляются в небо, подобно огромным колоннам; вершины увенчаны шапкой из листьев, темно-зеленых с внешней стороны, бархатистых с белыми прожилками — с внутренней.

А как странен и непривычен подлесок, темный и пустынный, где под ногами на лишенной растительности земле пружинит толстый слой полусгнивших листьев, опавших в течение веков.

Листва этих гигантов не пропускает воздух и солнечный свет. И если найдется рядом с ними какое-нибудь одинокое растение, то это ровесник тектоны, добившийся права на жизнь в ожесточенной борьбе за существование.

Только на лужайках, залитых горячим солнечным светом — там, где гигантские деревья были сражены молнией или срублены рукой человека, — тропическая природа щедро рассыпает все свои сокровища.

Тиковому дереву нет равных по твердости и крепости: черви бессильны перед ним, оно не гниет в соленой воде, хорошо переносит и сухость, и влажность — словом, равно неуязвимо в воздухе, в воде и на земле. Поэтому его используют для строительства домов и храмов в Индии и в Индокитае, а во всех странах мира — при сооружении кораблей и оснастки.

Остов судна, мачты, обшивка, деревянные панно в роскошных каютах пароходов — для всего этого используется тектона.

Ее полированная поверхность очень красива; однако это дерево требует чрезвычайной внимательности при обработке, поскольку волокна его расположены весьма неравномерно и неудачное движение рубанком вызывает появление множества осколков и заусенцев.

Считалось даже, что неумелый или невнимательный рабочий может погибнуть, если пренебрежет мерами предосторожности при работе с тиковым деревом.

Конечно, утверждения, что тиковое дерево обладает какими-то особыми ядовитыми свойствами, совершенно лишены оснований. Но не следует забывать, что в тропиках даже небольшая ранка нагнаивается очень быстро и может вызвать опаснейшее воспаление, не говоря уже о столбняке, против которого нет лекарства.

Таким образом, к смерти может привести самая обыкновенная заноза, а при работе с древесиной тектоны эта опасность возрастает многократно.

Многочисленные ценные качества тикового дерева и широкая сфера его применения служат источником громадных доходов для бирманской казны — иными словами, для императора, которому принадлежат все тектоновые леса.

Надзирать за ними приставлены специальные чиновники, наподобие наших лесников. Впрочем, уследить за ними самими весьма трудно, и они умело пользуются выгодами своего положения.

Но, несмотря на воровство, неудачные или преждевременные вырубки, продажу участков жадными до наживы чиновниками; несмотря на расточительность императоров, щедро жертвующих бесценное дерево своим приближенным, монастырям и заезжим филантропам[82], обещающим построить «дома отдыха» для путешественников и паломников, тектона остается самым надежным источником дохода, а леса — почти нетронутыми, ибо распахивать их запрещено, а добраться до них при бирманских средствах передвижения довольно трудно.

Поэтому можно назвать эти леса девственными, ибо только дикие звери чувствуют себя в них как дома и размножаются в необыкновенных количествах.

__________

Шлюп встал на якорь в выбранном Андре месте, и Фрике, осмотревшись, увидел на берегу участок, почти совершенно лишенный травы, с многочисленными следами крупных животных, в частности, буйволов и слонов.

— Место отличное, — сказал он своему другу, — завтра мы сможем себя показать. А пока я прогуляюсь по берегу, осмотрю наши охотничьи угодья.

— В два часа дня? В такую жару? Да ты спятил. Ложись лучше в гамак и отдохни после обеда.

— Нет смысла, господин Андре, у меня зуд в ногах. Уж я-то себя знаю: сам не сомкну глаз и вам не дам поспать… Ого! Что это за гам? И какая суматоха там, вверху, среди листвы!

Кочегар, выпуская пар из трубы, решил позабавить маленького Ясу, уже вполне освоившегося со своим новым положением, и дал несколько свистков.

При этом необычном звуке, который, вероятно, не раздавался здесь никогда, птицы, неподвижно сидящие в листве, спасаясь от невыносимой жары, с пронзительными криками стали разлетаться в разные стороны.

Фрике не обратил бы никакого внимания на это стремительное бегство, если бы не различил в какофонии диких криков нечто необычное — звонкое клекотанье, какие-то сдавленные рычания, сопровождаемые шумом крыльев и щелканьем клювов.

Он увидел, как несколько крупных черно-белых птиц, размером с индюшку, но с огромными бесформенными и странными на вид клювами, тяжело снявшись с вершины дерева, стоящего у берега, перелетели на сотню метров дальше от реки.

— Я уже где-то видел этих странных птиц… Да, да, я видел их на острове Борнео[83]. Они называются… черт возьми! Что с моей памятью?

— Ты хочешь сказать, что это калао, не так ли?

— Точно… калао.

— И кажется, если я верно разглядел, эти принадлежат к виду, именуемому птица-носорог. Ну, друг Фрике, один удачный выстрел, и наша коллекция пополнится великолепным экземпляром.

Эти слова произвели эффект горсти пороха, брошенной в костер, буквально подпалив пятки парижанину.

Схватить охотничье ружье шестнадцатого калибра, зарядить его на бегу дробью и броситься к тому месту, где укрылись беглянки, — все это было для него делом одной секунды.

Прошло несколько минут, и раздалось два выстрела… слишком поспешных выстрела, о которых опытный охотник скажет: «Весьма скверный дуплет».

Именно так и подумал Андре, спокойно сидя на складном стуле. Вскоре показался Фрике — явно сконфуженный, весь в поту и без добычи.

— Я мог бы сказать, что это невезение, господин Андре, но не буду: оправдываться нечем, я просто мазила.

— У тебя ветер в голове, так будет вернее.

— Как это?

— Черт возьми! Бросаешься в лес сломя голову, даже не посмотрев, высоко ли дерево, на котором сидят птицы, не изучив толком их повадок и не рассчитав дальнобойность своего ружья. Ну-ка, скажи, какова, по-твоему, высота этих тиковых деревьев?

— Ну… примерно метров сорок.

— Холодно, мой милый вертопрах. Прибавь по меньшей мере метров двадцать, и ты окажешься ближе к истине.

— Не может быть! Шестьдесят метров?

— Возможно, и больше, но уж наверняка не меньше. Шестьдесят метров уже требуют дальнобойного ружья, а стрелять приходится, держа ружье почти вертикально, — поэтому дробью шестнадцатого калибра невозможно снять этих птиц, учитывая их вес и размеры.

— Согласен, ваша правда! Возьму карабин «Экспресс».

— Тогда ты разнесешь птицу в клочья. Поверь мне, наилучшим решением будет взять ружье восьмого калибра и дробь номер три, а не нулевую, которую ты схватил впопыхах. У этой дроби, заключенной в металлические патроны, вполне достаточная убойная сила.

— Хорошо! Сейчас заменю ружьишко — и бегом за добычей.

— Ого! Какой бес в тебя сегодня вселился? Я никогда тебя таким не видел.

— Демон охоты, господин Андре. Это он меня кусает и подталкивает. Но вы ведь этого и желали?

— Рад за тебя, но даже в охотничьем азарте не следует забывать о мерах предосторожности. Мы не у себя в Босе. Вместо того чтобы лететь на всех парах без боеприпасов, без пищи и воды, сделай мне одолжение, собери свою охотничью сумку. В твоем патронташе тридцать ячеек для патронов: возьми двадцать с дробью и десять с пулями. Не забудь фляжку с кофе, а к нему пару-тройку галет.

— Но зачем мне все это? Я пройду не больше километра, ну, может быть, два.

— Э, когда ходишь по этому проклятому лесу, никогда не знаешь, что может произойти.

— Но я отлучусь всего на часок!

— Надеюсь, иначе не пустил бы. Впрочем, ты не ребенок, а калао, конечно, стоит того, чтобы за ним побегать. Это очень странная птица: от кончика клюва до хвоста в ней метр двадцать сантиметров; оперение шелковистое; черная с голубоватым отливом спина резко контрастирует с белоснежным брюхом; хвост белый с черной продольной полосой, а на голове хохолок из заостренных перышек — в целом, очень приятная на вид птица, но в ней не было бы ничего замечательного, если бы не ее голова. Представь себе, что к этой маленькой головке с хохолком привешен огромный клюв, длиной от тридцати до тридцати пяти сантиметров и толщиной в десять сантиметров у основания, а у той разновидности, которую именуют птицей-носорогом, на верхней части клюва имеется еще роговой отросток, слегка загибающийся назад, длиной от семи до восьми сантиметров. Он действительно очень похож на рог носорога.

— Это украшение, должно быть, дьявольски тяжелое?

— Вовсе нет. Сам клюв образован из очень пористой мышечной ткани, и только верхний слой представляет собой ороговевшую пластину, отличающуюся чрезвычайной прочностью и твердостью. Так что, несмотря на устрашающие размеры, клюв не слишком стесняет птицу. Если ты сумеешь подобраться к ней тихонько и подглядеть, как она ест, то увидишь весьма любопытную вещь. Поскольку из-за огромных размеров клюва и слишком коротких лапок эти птицы не могут клевать корм, подобно мелким пташкам, и разрывать добычу клювом и когтями, подобно крупным, им приходится заглатывать ее целиком. Для этого они хватают облюбованный корм — ягоды, зерна, орехи и прочее, подкидывают вверх и ловят с ловкостью жонглера в широко раскрытый клюв.

— Послушайте… это очень похоже на туканов[84]. Я как-то видел их, они проделывают то же самое своим клювом, напоминающим банан.

— Совершенно верно. Тукан чрезвычайно похож на калао, но разница в размерах здесь такая же, как между волнистым попугайчиком и гигантским ара[85]. Однако довольно теорий: один ружейный выстрел даст тебе больше, чем все ученые труды, вместе взятые.

— После ваших рассказов мне еще сильнее хочется раздобыть эту птицу. Я не мешкая за ней отправляюсь. До скорого, господин Андре.

— До свиданья, дружище. Постарайся вернуться не с пустыми руками.

Фрике быстро, как опытный путешественник, собрался в поход, следуя заботливым указаниям друга, закинул ружье за спину и скорым шагом направился в тектоновый лес.

Но не успел он сделать и десяти шагов, как услышал, что следом кто-то семенит: это был маленький бирманец Яса, решивший, без всякого сомнения, увязаться за ним на охоту.

Первым движением Фрике было отослать мальчика на шлюп, но на выразительном смуглом личике была написана такая мольба, ручонки тянулись к нему с такой доверчивостью и любовью, а единственное слово, которое он произносил, — «Фли-и-ке!», — звучало так жалобно, что парижанин уступил.

— Господин Андре, малыш пойдет со мной, — крикнул он другу.

— Хорошо, — ответил тот. — Так даже лучше, не забредешь слишком далеко.

Через четверть часа Фрике оказался там, где, по его предположениям, должны были таиться в вершинах деревьев калао.

Он продвигался вперед с величайшей осторожностью, надеясь захватить птиц врасплох и пустить в ход новое ружье.

Но внезапно тишину леса разорвали хлопанье крыльев, щелканье клювов и квохтанье, так что у юноши не осталось никаких сомнений — его присутствие было обнаружено.

Добыча снова ускользнула.

— Клянусь честью! — сказал себе парижанин. — Я пойду за ними, пусть даже они приведут к самому дьяволу! С меня пот льет градом, но малыш держится молодцом. Да, за этим мужичком мне не угнаться… они здесь, похоже, из бронзы. Но если он устанет, сделаем привал. А пока — вперед, не то опять придется возвращаться с пустыми руками.

ГЛАВА 8

В погоню за птицами-носорогами. — Разочарование и упрямство. — Наконец-то! — Первая добыча. — Невероятная легкость калао. — О воздушных мешках у птиц вообще и у калао в частности. — Поляна. — Встреча с королевским тигром. — Что могут сделать два патрона с дробью номер три. — Отступление. — Кровавый след. — Мертв! — Ужасные раны. — Последний выстрел, чтобы добить умирающего. — Скудный ужин. — В обратный путь. — После трех часов ходьбы. — Вот так штука!

Андре недаром сказал: «Никогда не знаешь, что может произойти в этом чертовом лесу!»

Фрике довольно скоро пришлось убедиться в мудрости друга и возблагодарить небо за предусмотрительность, проявленную при сборах на охоту.

Калао не слишком хорошо приспособлены к полету, но компенсируют несовершенство крыльев чрезвычайной бдительностью. Как бы ни были они поглощены своими обычными занятиями — обдирать кору с деревьев, срывать орехи, чистить с громким квохтаньем перья, — они всегда остаются настороже и готовы в любой момент возвестить тревожным криком об опасности.

При приближении любого подозрительного существа эти пернатые шумно взлетают, оглашая воздух пронзительными воплями, и устраиваются в сотне шагов дальше, не столько садясь, сколько валясь на ветки и совершая странные, похожие на раскачивание маятника движения головой и хвостом, которые служат взаимным противовесом, но, кажется, в любой момент могут перевесить друг друга.

На первый взгляд эти птицы настолько неуклюжи, их поведение настолько неразумно, равновесие столь неустойчиво, что возникает обманчивое впечатление их чрезвычайной уязвимости. Неопытный охотник, раззадоренный тем, что они отлетают всего на сотню метров, стремится настичь их, воображая, что для этого достаточно удвоить осторожность и ни в коем случае не прекращать преследования.

Это убеждение еще более крепнет оттого, что хитрые птицы иногда подпускают человека довольно близко.

Полный надежд, тот крадется, стараясь ступать как можно тише, съежиться и стать как можно незаметнее; вот он, дрожа от азартного нетерпения и полагая, что подобрался незаметно, прицеливается — но тут стая с шумом снимается, оглушая неумеху какофонией пронзительных криков.

Право, от этого можно сойти с ума!

Фрике с таким упрямством и ожесточением преследовал калао, что незаметно для самого себя — минута за минутой, дерево за деревом — прошагал почти полтора часа, и каждую секунду ему казалось, что вот сейчас он наконец подстрелит птицу.

Впрочем, он мог бы уже добиться успеха, если бы не был сбит с толку своей первоначальной неудачей, виной чему был калибр его ружья. Он совершенно забыл, что у ружья восьмого калибра дальнобойность вдвое больше.

Но наконец взбешенный бесплодностью своих трудов, изнемогая от усталости, поскольку пришлось пробираться то на четвереньках, то просто ползком по влажной, липкой почве, он вскочил и в ярости выстрелил в самую середину стаи как раз в тот момент, когда птицы-носороги с насмешливым квохтаньем перелетали подальше.

Едва смолк звук громкого выстрела, многократно отраженный гигантскими деревьями, как раздались жалобные крики с вершины тектоны:

«Краао! Краао! Краао!»

Одна из птиц повисла на ветке головой вниз, зацепившись за нее одной лапой и полураскрыв крылья.

— Наконец-то! — вскричал охотник не помня себя от радости. — Одна, кажется, готова. А ружье восьмого калибра классно бьет! Ну-ка, моя пташка, иди ко мне, не заставляй себя просить! Поживей, поживей! Вот так, моя красавица! Ты станешь украшением нашей коллекции.

Действительно, птица, смолкнув и выпустив из судорожно сжатой лапы ветку, за которую держалась, тяжело упала на землю.

Малыш Яса с пронзительным воплем ринулся к добыче, завоеванной столь тяжким трудом, а Фрике, не уступающий мальчику в ребячливости, отложив ружье, принялся выкидывать коленца, которые привели бы в изумление даже тропическую Терпсихору[86].

— Спасибо, дружок, — сказал он сияющему малышу, — очень мило с твоей стороны притащить мне добычу, но только брось ее скорее, ведь она величиной почти с тебя самого и, должно быть, тяжеленная! Ну и силач же ты, однако! Тащишь так, будто это жаворонок. Что такое? — проговорил француз в изумлении, приподняв птицу за шею. — Вот это да! Она никак не меньше нашего гуся и, следовательно, должна весить от двенадцати до пятнадцати фунтов, а тянет всего лишь на три! Странно! Очень странно! Но если ты такая легкая, отчего так плохо летаешь? Впрочем, нам жаловаться грех — легче будет нести.

Если бы Фрике, малый, впрочем, довольно образованный, дал себе труд изучить анатомию некоторых птиц, он узнал бы, что у калао чрезвычайно развит так называемый воздушный мешок, иными словами — резервуар для воздуха, поступающего из трахеи и легких; у некоторых птиц он непосредственно соединяется с костяком крыльев.

Кроме того, между кожей и мясом имеются карманы — на боках, на шее, спине, в крыльях и даже на лапах. Эти карманы надуваются при вздохе, так что воздух заполняет не только все тело птицы, но и ее пористый клюв. Этим и объясняется легкость такой грузной на вид птицы, как калао-носорог: размером она с хорошую индюшку, а вес ее едва превышает полтора килограмма.

Фрике, подивившись легкости добычи, не мог налюбоваться прекрасным черным оперением, отливающим синим и зеленым, белизной брюшка, а особенно чудесным клювом с ярко-красным роговым отростком, контрастирующим со светло-желтым цветом самого клюва, темнеющего у основания.

Затем парижанин сказал:

— Ничто так не освежает охотника, как добыча. Я больше совсем не чувствую усталости, а ты, малыш?

Однако мальчуган был не в силах понять, что говорит его друг. Ухватив птицу за голову, он взвалил ее себе на плечо, так что тело калао почти целиком закрыло ему спину. Затем затанцевал перед Фрике, как бы приглашая следовать за собой.

И этот молчаливый ответ был красноречивее всяких слов.

— Ну, вперед! — сказал Фрике. — Ты молодчина! Нам нужно раздобыть еще одного летающего носорога, и вдвоем мы его добудем.

Фрике отличался предусмотрительностью, а потому, проворно перезарядив ружье, положил в карман пустой латунный патрон, которым можно пользоваться много раз, и зашагал следом за своим неутомимым маленьким спутником.

Но, к великому своему удивлению, как ни таращил охотник глаза и ни напрягал слух, больше не видел и не слышал ничего, что указывало бы на присутствие птиц.

Вероятно, гром выстрела и свист дроби в ветвях, крик смертельно раненного товарища испугали стаю до такой степени, что она улетела на непривычно далекое расстояние. Возможно также, что от потрясения увеличилась и дыхательная способность пернатых: воздушные мешки раздулись гораздо больше обычного, что уменьшило вес тела и облегчило полет.

— Ничего не поделаешь, — вынужден был вскоре признать Фрике, раздосадованный столь стремительным бегством. — Что ж! Раз так, надо подумать о возвращении на шлюп, потому что мы, кажется, сами того не замечая, отмахали несколько километров. А господин Андре был совершенно прав, заставив меня запастись кофе и галетами! Сейчас перекусим, хлебнем кофе, а потом ноги в руки и вперед. Верно, мальчуган?

— Тя, — ответил приемный сын.

— Вон смотри, премилая полянка с цветами, и деревья не такие высокие и не такие угрюмые, как эти здоровенные глупые тектоны. Может быть, на них растет что-нибудь съедобное, а может, там есть источник… Если ты не против, двинемся туда: я бы охотно заел галету чем-нибудь вкусненьким и выпил бы холодной водички, чтобы поберечь кофе. Пошли, но будем начеку! Эти поляны в чаще леса! На вид красивенькие, но зверья там!..

С этими словами наш болтунишка взял ружье в руки и, держа его наперевес, двинулся к поляне — до нее было около двухсот метров.

Поляну отделял от тиковых деревьев полупересохший ручей, в котором вода плескалась на самом дне. Ближайшие к ручью тектоны стояли от него примерно в десяти шагах, а на другом берегу вздымались великолепные деревья, зеленая листва которых указывала, что почва достаточно пропиталась влагой. Посреди этого зеленого свежего оазиса стояли группой тонкие жесткие кокосовые пальмы, которых Фрике никак не ожидал здесь увидеть.

— Здесь мы будем как сыр в масле, — сказал парижанин, уже собираясь перескочить через ручей. — Что такое?

И он остановился как вкопанный, услышав чей-то сладкий зевок.

— Есть тут кто-нибудь? — полюбопытствовал Фрике своим неизменным насмешливо-добродушным тоном. — Секундочку! Шутки в сторону!

В ту же минуту цветущие ветви кустарника, растущего на другом берегу ручья, раздвинулись, и к воде вышел огромный тигр, без сомнения, отсыпавшийся после обеда в райском уголке.

Это был настоящий королевский тигр с черными полосами на блестящей шкуре, с короткими мощными лапами и широкой грудью, с приплюснутой мордой и длинными усами, большими желтыми глазами со зрачками в форме буквы «I».

Он сладко потягивался, зевая, когда вдруг перед ним возник юный парижанин — надо признать, несколько растерянный, несмотря на свою вошедшую в поговорку самоуверенность.

Впрочем, хищник был изумлен не меньше — застыл в неподвижности, очевидно, не зная, на что решиться.

Фрике быстро вскинул ружье и почувствовал, как по спине его пробежал холодок: он вспомнил, что ружье заряжено дробью.

Тигр, увидев большую железную палку на уровне глаз, мягко пригнулся, так что грудь его почти коснулась земли.

«Сейчас прыгнет», — пронеслось в голове Фрике.

И он не мешкая дал залп из обоих стволов прямо в морду зверя. Пах! Пах! Оба выстрела раздались почти одновременно, но их заглушил бешеный рев, вырвавшийся из пасти раненого хищника.

Все четыре лапы распрямились, подобно пружинам; Фрике едва успел пригнуться, и тигр, перелетев через его голову, тяжело рухнул на землю.

Схватить на руки маленького Ясу, так и не выпустившего из рук калао, и помчаться прочь оказалось для парижанина делом одной минуты. Его единственной мыслью было: «Сначала укроем мальчугана, а там будет видно».

За несколько секунд он пробежал метров пятьдесят, а остановился, когда понял, что тигр их не преследует. Тут юноша вытащил из кармана пустые патроны, зарядил порохом и пулями, затем вложил в стволы и вздохнул с облегчением.

— Кажется, котику хватило… повезло нам! Но кто мог ждать такой встречи? И с ружьем, в котором нет ничего, кроме дроби! Правда, ружье восьмого калибра, а в патроне двенадцать с половиной граммов пороха и семьдесят граммов дроби третьего номера… Должно быть, зверю попало в морду все — и порох, и дробь, и пыж. Надо взглянуть.

Охотник пошел обратно: маленький бирманец следовал за ним по пятам; глаза мальчугана сверкали, как черные алмазы, он по-прежнему волочил за собой калао, бившего его по икрам.

Фрике без труда обнаружил следы тигра и пошел по ним с такой уверенностью, как если бы видел зверя: путь был забрызган кровью, показывавшей, что тигр получил серьезную рану.

Кроме того, зверь, по всей видимости, ослеп, ибо несколько раз натыкался на деревья, оставляя на коре большие розовые пятна.

Пройдя метров двести, Фрике наконец увидел распростертого на земле тигра. Хищник был еще жив: бока его конвульсивно вздрагивали, а лапы дергались в тщетном усилии подняться.

Но это была агония, и, видимо, мучительная, если судить по тому, как была изрыта когтями земля и как ободрана кора ближайшего тикового дерева.

Фрике вне себя от изумления не мог поверить своим глазам.

— Черт возьми! Королевский тигр убит дробью! Это невероятно. Расскажи я об этом опытным охотникам, они сочтут меня хвастунишкой. И, однако, это такая же истина, как солнце в зените… У, какая зверюга! Он мог бы меня прикончить одним ударом лапы. Дьявол меня раздери, он ничуть не уступает по размеру покойному Людоеду! Да, здорово у нас идут дела, у господина Андре и у меня. Нам решительно все удается в этой стране тигров. Черт, опять я разболтался, как попугай мамаши Бигорно, доброй хозяйки матросского кабачка из Лорьяна…[87] Пора и делом заняться.

Во время этого монолога конвульсивные движения лап и подергивание боков тигра почти прекратились, а хрипы стали едва различимы. Зная, насколько живучи эти ужасные звери, Фрике решил нанести для верности последний удар и, прицелившись в сердце, выстрелил.

Глубокий вздох вырвался из груди тигра, тело сотрясла крупная дрожь — и зверь замер. Последний выстрел, в сущности, был ни к чему.

Маленький Яса, смотревший на эту сцену в зловещем молчании, испустил пронзительный крик в тот самый момент, когда хищник содрогнулся в последний раз; затем, схватив Фрике за руку и сжав ее изо всех сил, мальчик навзрыд заплакал.

Фрике, успокоив малыша ласковыми словами и нежным поглаживанием, смог наконец рассмотреть нанесенные дробью раны.

Верхняя часть черепа была буквально раскрошена, глазницы пусты и залиты кровью, кожа на морде висела лохмотьями. Голова превратилась в кашу из запекшейся крови, раздробленных костей, ошметков мяса и шерсти.

Некоторые дробинки попали через пробитый череп в мозговую ткань. Однако кошачьи, как мы уже говорили, настолько живучи, что тигру удалось проползти еще около двухсот метров!

Таков был этот чудесный выстрел — один из самых необычных за всю карьеру юного охотника, хотя подобные удачи не так редки, как может показаться.

Но пора было подумать о возвращении. Фрике пришлось скрепя сердце отказаться от мысли взять с собой добычу. Впрочем, он решил, что можно будет подвести шлюп поближе к этому месту и вернуться за трофеем вместе с черными слугами.

Вынув из кармана две галеты, француз по-братски разделил их, и оба мальчишки, маленький и взрослый, принялись весело грызть жесткое печенье, походившее на обожженную глину. Затем они вволю напились кофе из фляжки и, приободрившись после этого по-охотничьи скудного ужина, приготовились двинуться в обратный путь.

Фрике, закинув ружье за спину и привязав тушку калао к поясу, быстро определил направление и весело зашагал вперед в сопровождении своего маленького друга.

…Они шли уже довольно долго, и кругом, куда хватало глаз, виднелись только тиковые деревья.

Парижанин, несмотря на свою выносливость и самоуверенность, начал с тревогой думать, что время тянется как-то уж слишком долго.

— Никогда не поверю, что я мог зайти так далеко… — бормотал он, по привычке разговаривая сам с собой в виду отсутствия собеседника, понимающего по-французски. — Недаром господин Андре меня предупреждал… Да и вообще, правильно ли мы идем? Эти деревья похожи друг на друга, словно их отливали в одной форме. По солнцу не сориентируешься: его совершенно не видно за густой листвой… Что же до всяких туземных хитростей, больше похожих на инстинкт животного, чем на разумное поведение человека, это мне явно не по зубам, и моему парижскому носу здесь вынюхивать нечего. Подумать только, я, старый, опытный путешественник, которому были нипочем даже леса Борнео, мог так увлечься погоней за этими проклятыми калао! Даже компаса не взял! И почему я не подумал о том, чтобы делать засечки ножом на этих кеглях, которые по ошибке зовутся тиковыми деревьями? Хоть бы о мальчике с пальчик вспомнил… Надо же быть таким идиотом!

Фрике вытащил часы и ошеломленно уставился на них — прошло уже больше трех часов! Полтора часа назад он убил тигра и, следовательно, должен быть недалеко от шлюпа, если, конечно, правильно выбрал направление.

Взглянув на малыша, он убедился, что тот переступает своими маленькими ножками без всяких признаков усталости, и ласково ему улыбнулся. Они двинулись дальше, по-прежнему видя перед собой только тектоны.

Парижанин уже начал подумывать, что самоуверенность все-таки не доводит до добра, как вдруг улыбка озарила его лицо, и он радостно закричал:

— Наконец-то! Можно сказать, пришли… Вот эту группу деревьев я хорошо помню, тут ошибки быть не может, я еще тогда обратил на нее внимание. Как говорится, попали в самую точку!

Фрике так хорошо попал в самую точку и так верно оценил направление, что через пятьдесят метров остановился как вкопанный, ошеломленно глядя на труп тигра.

ГЛАВА 9

Невозможно двигаться по прямой, если нет компаса. — Заблудившиеся в девственном лесу, на снежной равнине и в море описывают круги, сами того не сознавая. — Привал на поляне. — Бедро тигра на ужин. — Постель из шкуры тигра. — Гастрономические предрассудки. — «Бооль». — На следующее утро. — Тщетные планы. — Безответные сигналы. — Фрике утверждает, что дела все хуже, и он прав. — Лесная школа. — Эхо. — Гора.

Приведите человека, полностью владеющего своим телом и разумом, на какую-нибудь большую ровную площадку, завяжите ему глаза и попросите пройти всего лишь сто метров по прямой.

На его пути нет никаких препятствий: он знает, что опасаться нечего и можно смело двигаться вперед.

И вот — пошел… Не сделав и тридцати шагов, отклоняется все больше в сторону. Сам того не замечая, он забирает вправо, описывая полукруг.

Он движется дальше, считая шаги, и, когда ему кажется, что сто метров пройдено, снимает повязку, ищет глазами поставленную цель и с изумлением видит, что стоит к ней спиной.

Даже на ста метрах он отклонился в сторону на целый полукруг более или менее правильной формы.

Увеличьте расстояние, если позволяет местность, хотя бы до двух-трех километров и проделайте этот опыт сколько угодно раз с самыми разными людьми — вы столкнетесь с одним и тем же явлением: человек не может идти по прямой линии с завязанными глазами и, заворачивая почти всегда направо, описывает круг или несколько кругов.

Человек, заблудившийся в тумане, неосознанно проделает то же самое даже на хорошо знакомой ему местности: он будет кружить без конца, пока не наткнется на какой-нибудь ориентир, с помощью которого сумеет определить направление.

А сколько раз это случалось с охотниками в туманные осенние дни! Моряки, потерпевшие кораблекрушение и лишившиеся компаса, не знают, куда плыть, если туман или облака скрывают от них солнце и звезды. Что бы они ни предпринимали, их несет по воле волн, и они описывают все те же роковые круги, пока наконец не появятся небесные светила.

В заснеженных степях России несчастные путники, застигнутые метелью, часто погибали, не в силах выбрать правильное направление, обреченные постоянно кружить на одном месте.

Этот феномен можно объяснить как угодно, но факт остается фактом: человек не способен двигаться по прямой, если у него нет компаса или если он лишен возможности ориентироваться по звездам; оказавшись предоставлен самому себе на волнах океана, в песчаной или снежной пустыне, в дебрях девственного леса, он будет возвращаться по своим следам и запутывать их, пока не убедится сам, что движется по кругу и почти всегда в направлении слева направо.

Особенно коварен в этом отношении тропический лес.

Горе тому охотнику или путешественнику, который отважился углубиться в него, не подумав о том, как станет возвращаться, — не отмечая свой путь засечками на деревьях или поломанными ветками.

Он должен всегда помнить о том, что необозримые тропические леса для европейца — день без солнца, ночь без звезд, океан без компаса. А потому следует отмечать свой путь таким образом, чтобы на обратном пути не возникло ни малейших сомнений, — именно это должно быть первейшей заботой, перед которой отступают все другие, какими бы важными они ни казались.

Фрике пренебрег этой элементарной предосторожностью, которая ничуть не помешала бы охоте на калао, и оттого оказался в критическом положении.

А меж тем стоило бы только, проходя мимо, оставлять на деревьях зарубки или гнуть ветки, и все было бы в порядке. Мы настоятельно рекомендуем сей способ всем путешественникам, оказавшимся в аналогичной ситуации.

Как уже было сказано, следует делать засечки или заламывать ветки, но только с правой стороны. В противном случае при возвращении путешественник рискует запутаться, поскольку не сможет определить, движется ли он вперед или в обратном направлении.

Это должно быть строжайшим правилом для путника: засечки справа — при движении вперед, слева — на обратном пути.

Наш герой, исходивший столько лесов, побывавший в джунглях Борнео и Экваториальной Африки, конечно, прекрасно знал это. А пренебрег мерами предосторожности только потому, что считал, будто отошел от шлюпа всего лишь на несколько сотен метров.

Теперь он ясно увидел, в каком положении оказался, однако не совершил еще одной ошибки, какую часто делают заблудившиеся в лесу: не бросился искать свои следы, а, усевшись недалеко от трупа тигра, к которому его привело роковое движение по кругу, стал размышлять.

— Итак, мы заблудились и, кажется, изрядно влипли. Я вел себя, как зеленый новичок, это ясно, и незачем больше ломать голову — все равно уже ничего не поправить. Только слабаки и дураки любят заниматься самобичеванием. Если калао улетали от меня по прямой линии, то до шлюпа не больше двух лье, поскольку мы шли за ними полтора часа. Затем примерно столько же бродили по окрестностям, пытаясь вернуться, но, как случается со всеми в подобной ситуации, попали на то же самое место. А это означает, что расстояние до господина Андре остается все таким же — те же два лье. Следовательно, нам надо всего лишь, без лишней суеты и стараясь не забирать в сторону, преодолеть это маленькое расстояние. В принципе вещь совсем простая, но только не в джунглях. Возможно, придется попотеть целый день… может быть, два, прежде чем выберемся… Если, конечно, господин Андре, который наверняка бросится на поиски, не обнаружит нас раньше. Сегодня же вообще ни о чем не стоит думать. Через час стемнеет, а времени у нас остается, только чтобы соорудить хоть какое-нибудь укрытие. Завтра на рассвете двинемся. Только бы нам не разминуться с господином Андре — это уже будет верх невезения. Если же мы застрянем в этом чертовом лесу, что вполне возможно, надо подумать, как продержаться. У нас еще две галеты… на сегодня ужин, стало быть, есть. Утром надо думать о завтраке… может быть, зажарим калао, хотя очень бы не хотелось… или отведаем тигрятины? А почему бы и нет? Отбивная из тигра… я и не такое едал. К счастью, можно развести костер, трут и спички лежат себе в моей сумке. Кстати, отчего бы не изжарить тигриную отбивную прямо сегодня? Ты ведь поел бы мяса, мой сударик?.. Да? Черт возьми, я тоже… Но в таком случае надо пошевеливаться: разделать зверя, принести дров, приготовить жаркое и лечь баиньки — и все это за один час. Ну что ж, приступим.

Парижанин тут же достал свой превосходный нож с пилкой, шилом, пробойником, маленьким секатором и широким клинком и приступил к разделыванию туши.

Поскольку не было смысла пытаться сохранить шкуру, превратившуюся в лохмотья на морде и на затылке, операция заняла не более четверти часа.

— Вот нам постелька, — сказал Фрике, быстро сворачивая шкуру. И добавил, ловко отрезав от туши кусок мяса: — А вот и жаркое. Теперь галопом к поляне. У нас всего три четверти часа до темноты.

С помощью маленького бирманца юноша быстро набрал огромную вязанку сухих веток, укрепил две рогатины для вертела, опытной рукой быстро разжег костер, побежал к ручью и налил во фляжку, где уже не было кофе, воды. Затем, присмотрев красивое коричное дерево[88], отломил тонкую пахучую ветвь, на которую нанизал свой шашлык, и, подождав, пока прогорят дрова, положил вертел на рогатины.

Некоторые гурманы[89], не отягощенные предрассудками, утверждают, что мясо крупных хищников из семейства кошачьих, хотя и не идет ни в какое сравнение с мясом травоядных, вполне съедобно и даже обладает своеобразным, не лишенным приятности вкусом.

Солдаты нашего экспедиционного корпуса в Африке не раз получали добавку к своему пайку в виде мяса пантеры, подстреленной ловким охотником. Утверждают, что это было очень вкусно — пальчики оближешь.

И царю зверей была оказана честь побывать в полковых котлах. Те, кому доводилось пробовать это мясо, дружно его хвалят, говоря, что оно весьма разнообразило скудный рацион.

Справедливости ради надо сказать, что у наших солдат в Африке были такие специи, которые доступны не всякому: их кушанья были приправлены молодостью и острым чувством голода после марш-броска в полной выкладке. Чего только не станешь есть в таких обстоятельствах, особенно если полевая кухня задержится.

Итак, мясо хищников можно есть[90], пусть без большого удовольствия, но и без отвращения.

Вот и Фрике приступил к своему шашлыку так, как это может сделать двадцатидвухлетний юноша, пообедавший одной галетой, а затем три часа бродивший по лесу.

Хладнокровно поглощая обугленные с одной стороны и кровоточащие с другой куски мяса, не вспоминая о том, что для некоторых любителей вкусно поесть еда без соли немыслима, он с одобрением взирал на маленького товарища, поедавшего свою порцию с таким же рвением и быстротой.

Когда оба насытились, Фрике, набравший вполне достаточное количество дров, расположил их таким образом, чтобы костер мог гореть достаточно долго сам по себе; затем расстелил на земле окровавленную шкуру тигра, подсыпал вокруг нее земли, чтобы сделать небольшую насыпь, зарядил ружье, положив его так, чтобы было под рукой, воткнул в землю нож, завел часы и, положив мальчика на прекрасный, мягкий, как атлас, меховой покров, растянулся рядом.

Как все тонко организованные натуры, парижанин, хоть и устал, не смог заснуть сразу и долго лежал, прислушиваясь к шумам и шорохам в джунглях. Что и говорить, обстоятельства ко сну не располагали: то была подлинная симфония в исполнении бродячих виртуозов — ночных хищников, вышедших на охоту.

Только к полуночи Фрике наконец задремал, прослушав завывание шакала, тявканье лающего оленя, рычание тигра, ворчание черной пантеры, крик лося и уханье совы.

К великому своему удивлению, он услыхал также рев дикого слона, которого бирманцы называют, пользуясь звукоподражатальным словом, просто «бооль».

Судя по всему, лесных великанов было много, ибо их «бооль» раздавался часто и с разных сторон.

Сон сморил молодого человека как раз тогда, когда он предавался размышлению, насколько рев слона, слышный издалека, похож на далекий разрыв снаряда крупного калибра.

__________

Ночь прошла благополучно. Костер потух, но хищники держались на почтительном расстоянии от двух друзей: их отпугивал резкий запах свежесодранной шкуры тигра.

Фрике, проснувшись от первых лучей солнца, с поляны сумел разглядеть, в какой стороне поднимается светило, и соответственно определить свое местонахождение.

Помня, что река Ян, на которой бросил якорь шлюп, течет с юга на север, он понял, что двигаться надо на запад.

Однако выбор правильного направления еще ничего не решал, поскольку Фрике предвидел, что придется столкнуться с теми же затруднениями, что и накануне.

Если бы предстояло идти по открытому пространству или хотя бы по такому лесу, в котором проглядывает солнце, то ничто не могло бы помешать путникам придерживаться заданного направления — за неимением компаса, само солнце направляло бы их. Но, к несчастью, им предстояло вновь углубиться в тектоновый лес, а листва тиковых деревьев, как уже было сказано, совершенно не пропускает солнечных лучей.

«Допустим, я попытаюсь идти по прямой, — размышлял Фрике, — но что из этого выйдет? Обязательно начну забирать вправо. Не пройдем и километра, как начнем описывать кривую. Предположим, я буду стараться сам сворачивать налево, чтобы избежать уклона, но в этом случае я могу забрать влево больше, чем нужно. Тем не менее надо идти; к тому же по пути я могу и даже обязан встретить ручей, впадающий в Ян».

Этот план был превосходен, потому что при невозможности следовать в нужном направлении действительно мог спасти какой-нибудь ручей. Тогда им останется только идти вниз по течению до места, где он впадает в реку, а затем уже двигаться вдоль реки, зажигая по ночам костры, а днем стреляя из ружья: над водой эхо разносится гораздо дальше, чем в лесу.

Услышав звук выстрелов, на шлюпе поймут, что Фрике надо искать вдоль реки, и сделают несколько заходов вверх и вниз по течению.

Однако идти вдоль берега тропической реки — задача не из легких, так как именно на этих узких полосках земли, пропитанных влагой и прожаренных солнцем, буйство растительности превосходит всякое воображение.

Впрочем, Фрике был не из тех, кто склонен чрезмерно задумываться о грядущих затруднениях. Убежденный в том, что его маленький спутник сможет выдержать еще один день пути, ибо по выносливости даст несколько очков вперед взрослому мужчине, парижанин смело покинул поляну и решительно углубился в тектоновый лес.

Как опытный путешественник, он знал, что необходимо беречь силы, а потому двигался неторопливо, без суеты, свойственной неопытному пловцу, заплывшему слишком далеко и стремящемуся вернуться на берег: чем судорожнее он гребет, тем быстрее выдыхается.

Ведь и сам парижанин нырнул в океан зелени, как в воду; надо было действовать, используя все свои возможности, но соблюдая предельную осторожность, ибо на кон поставлена жизнь.

Часа полтора они шли, не останавливаясь, затем Фрике замедлил шаг, рассудив, что пройдено то расстояние, которое накануне они преодолели в погоне за калао.

К несчастью, несмотря на все усилия выдержать направление, Фрике не мог сказать, где же они все-таки находятся и, главное, в какой стороне шлюп. Вполне возможно, что они еще больше отошли от него, вместо того чтобы приблизиться.

— Ну, хоть одно средство проверить это у меня есть, — сказал он. — Ясно, что господин Андре нас ищет. Сейчас он наверняка бродит по лесу, дав надлежащие инструкции тем, кого оставил на борту. Все наши прекрасно знают звук моего ружья. Попробуем выстрелить два раза — может быть, мне ответят.

Прижав приклад к плечу, юноша дважды нажал на спусковой крючок, сделав такую паузу между выстрелами, что услышавшие не должны были усомниться в их значении.

Затем он стал ждать. Но увы! Как ни напрягал он слух, его чуткое ухо не слышало ничего; никто не откликнулся на поданный сигнал, быстро затихший в густой листве, столь же непроницаемой для звука, как и для света.

— Положительно, наше приключение становится опасным, — сказал парижанин. — Совершенно очевидно, что мы выбрали неверный путь. Но куда же идти? Если бы я мог увидеть солнце хотя бы на мгновение, я бы понял, где мы находимся, и сумел определить направление. Хоть бы какая-нибудь полянка показалась! Может быть, повернуть назад? Двинуться налево? Или, наоборот, направо? Пожалуй, надо положиться на волю случая и идти вперед, в надежде встретить хоть какой-нибудь ручеек. Сколько их должно быть здесь в сезон дождей! Но вот незадача: сейчас разгар сухого сезона, и все маленькие ручейки пересохли. И по их руслу не поймешь, в каком направлении течет вода. Да, вот уж невезение так невезение! Ну, двинемся вперед наудачу.

Блуждая по лесу, Фрике не раз пытался завязать разговор со своим маленьким спутником. Конечно, из этого мало что получалось, поскольку оба не имели никакого представления о языке друг друга.

Но маленький бирманец, привязавшийся к «приемному отцу», с невероятным упорством спрашивал, как называется тот или иной предмет, без конца повторял услышанное слово и в конце концов заучил некоторые из них.

И вот теперь Фрике, пользуясь представившейся прекрасной возможностью, показывал мальчику то нож, то дерево, то собственную руку, взглядом спрашивая, как это называется.

Малыш без колебаний находил нужное слово, произнося его с восточным акцентом.

Тогда оба заливались смехом, и нельзя было понять, какой мальчишка — большой или маленький — находил больше удовольствия в этой игре и кто из них хохотал громче.

Фрике, в свою очередь, спрашивал, как называются те же самые предметы по-бирмански, и тоже пытался затвердить слова, но мы должны признать, будучи людьми беспристрастными, что успехи «папаши» были куда скромнее, нежели у его «сынка».

Забавляясь таким образом, как два прогульщика, сбежавшие с уроков, они сами не заметили, как разменяли еще полтора часа.

— Итак, — сказал Фрике, посмотрев наконец на часы, — мы топаем уже три часа. Этому проклятому лесу нет конца! И ни одной полянки, ни одного холмика или пригорка! Ничего, кроме ковра из мха, на котором даже не слышно наших шагов; ничего, кроме этих громадин, куда ни кинь взор, и листвы, раскаленной добела, но не пропускающей солнечных лучей. Если судьба задалась целью отдалить нас от шлюпа с таким же рвением, как мы к нему стремились, то теперь до него больше двадцати километров. Ну, попробуем еще выстрелить… Боюсь, опять потрачу даром два патрона.

Увы, как и в первый раз, на сигнал никто не ответил.

Но звук двух выстрелов не затих сразу, а был повторен многократным эхом.

— Ого, эхо! — сказал Фрике. — Значит, ландшафт меняется… Поблизости находится либо холм, либо озеро, либо река. Надо идти вперед… Так! Начинается подъем, и довольно крутой. Холмы или горы… Это мне подходит. Поднявшись наверх, мы, может, чего-нибудь и разглядим… В этом спасение.

Потом, заметив вытоптанный мох, вырванные с корнем молодые деревья и покосившиеся старые, Фрике заметил:

— Здесь погуляла недурная компания слонов, и следы совсем свежие. Какая жалость, что нельзя на них поохотиться: пара бивней совсем не повредила бы нашей коллекции!

ГЛАВА 10

Тяжкая болезнь Белого Слона бирманского императора. — Безуспешные попытки лечения. — Недобрые предзнаменования. — Что такое Белый Слон? — Альбинос[91] или больное животное? — Белый или серый? — Отчего обожествляется слон. — Буддизм на Востоке. — Душа человека переселяется в души животных. — Трудности с обретением преемника. — Ухищрения полномочного представителя императора. — Новые сведения и новая экспедиция. — Заем у носителя титула. — На поиски Белого Слона.

Уже целый год здоровье Белого Слона, принадлежащего императору Бирмы, внушало самую серьезную тревогу приближенным его величества.

Трижды священный слон, восемьдесят лет воплощавший триединство власти — религиозной, военной и гражданской, — на глазах худел, теряя аппетит, становился раздражительным и угрюмым и, очевидно для всех, медленно, но неотвратимо приближался к своему концу.

Все попытки отвлечь его светлость от мрачных дум и излечить от поразившего его недуга оказались тщетными.

Дополнительно к уже пожалованному ему поместью, которым слон обладал, как принц крови, и на доходы от которого обеспечивалось достойное его ранга содержание, ему было даровано новое поместье, гораздо большее и намного богаче первого. Этот щедрый дар императора превратил его светлость в самого богатого вельможу империи.

Когда его воон (главный министр, управитель дома) был уличен в весьма незначительных махинациях — обычных грешках чиновника, ведающего назначениями и финансами, — его светлости предоставили право на свое усмотрение решить судьбу виновного. Схен-Мхенг (Владыка-Слон), пренебрежительно обнюхав воона хоботом, удовлетворился тем, что поставил свою чудовищную ногу на голову сановника и раздавил ее, как яйцо.

Но сделал он это как бы нехотя, рассеянно, явно думая о другом и не обращая никакого внимания на знаки расположения и почтения, которыми обычно сопровождается подобная «замена» министра.

До сих пор в его распоряжении был только один гаук (остроконечная палка погонщика слонов), сделанный из золота и инкрустированный драгоценными камнями, с хрустальной рукояткой, украшенной сапфирами и рубинами; император, известный своей щедростью, преподнес ему в дар второй.

Его светлость одарили также новой попоной из пурпурного сукна, усеянной крупными рубинами и изумрудами, а император собственной августейшей рукой украсил ее знаменитым султаном, сделанным из изумрудов, — тем самым султаном, который украшает Белого Слона на большой картине французского художника, написанной с фотографического снимка.

На лбу священного животного сверкали «девять колец из девяти драгоценных камней», оберегающих от порчи и отгоняющих злых духов, — теперь он носил их постоянно, а для большей надежности еще два кольца были надеты на бивни.

Каждый день Схен-Мхенга облачали в парадное одеяние.

Голова его, как и у всех бирманских вельмож и самого императора, была украшена золотым платом с начертанными на нем титулами; между глаз сиял полумесяц из драгоценных камней; с ушей свисали огромные золотые подвески; великолепная попона, слепящая взор обилием драгоценностей, затмевала блеском солнце; его любимые мау (погонщики слонов) вздымали над ним четыре золотых зонтика, а для того чтобы сам он также мог насладиться зрелищем великолепия и богатства, за его золотой кормушкой установили огромное зеркало, сделанное по специальному заказу в Европе: изготовление и перевозка этой драгоценности потребовали огромных затрат.

Знаменитая золотая кормушка всегда была наполнена нежной пахучей травой, почками деревьев, изысканными фруктами. Император со всей щедростью восточного владыки повелел украшать пищу драгоценными камнями.

Все усилия были тщетны. Схен-Мхенг хирел на глазах, его крупное отощавшее тело било дрожь. Он с трудом стоял на своих бугорчатых ногах. Хобот уныло свисал между двумя огромными бивнями; взгляд, некогда чрезвычайно живой и недобрый, был мутен и неподвижен — красноватые глаза альбиноса постоянно смотрели в одну точку; слон, казалось, прислушивался к самому себе.

Короче, Схен-Мхенг оставался равнодушен ко всему.

Едва-едва притрагивался он к лакомствам, которые тащили к нему в изобилии его слуги, его солдаты и офицеры и даже сам император.

Словом, все предвещало наступление неминуемой катастрофы, и становилось ясно даже для самых невнимательных глаз, что его светлость Схен-Мхенг скоро умрет.

Но для любого, кто знает, чем является для Бирмы белый слон, какое влияние он оказывает на все живое и неживое в этой стране, понятно, предвестием каких ужасных бедствий должна была стать его кончина, если прежде не будет найден преемник.

На императора и всю его семью это должно было навлечь великие несчастья, а империи грозили неминуемые чума, голод, землетрясения, наводнения и пожары.

Единственным средством избежать этого было найти наследника Белого Слона, а потому чиновники всех рангов во всех концах страны стремились отыскать хоть малейшую возможность получить сведения о слоне, который мог бы стать преемником Схен-Мхенга.

Во все концы посылались разведчики, снаряжались дорогостоящие экспедиции в места, где с наибольшей вероятностью можно было обнаружить священное животное, и делалось все это как для того, чтобы успокоить императора, обуреваемого страхом за судьбу династии, так и ради огромного вознаграждения, обещанного счастливцу.

…Но кстати говоря, что же представляет собой Белый Слон? Существует ли вообще в природе слон, которого можно назвать белым? Некоторые отвечают на этот вопрос утвердительно, но и сомневающихся не меньше.

Итак, послушаем ученых мужей.

Преподобный отец Сан Жермано в своей книге «Описание Бирманской империи» рассказывает о Белом Слоне, пойманном в 1806 году, к великой радости императора, только что потерявшего своего Схен-Мхенга. Для преподобного Сан Жермано этот слон — белый.

Говорят, именно этот слон, о здоровье которого тревожится вся Бирма, живет сейчас при дворе бирманского императора.

Британский капитан-инженер Юл видел Белого Слона в 1850 году и нашел, что он весьма неважно выглядит, а цвет его «совершенно однотонный, напоминает те пятна, которые можно увидеть на ушах и хоботе обычного слона. В целом его вполне можно назвать белым», — заключает английский офицер.

Кажется, не о чем спорить, но, с другой стороны, наш соотечественник Тома Анкетиль, весьма добросовестный и объективный исследователь Бирмы, заявляет, что цвет этого слона, цвет, кстати, весьма нечистый, является следствием некоего дефекта эпидермы[92], иначе говоря — это самая обыкновенная кожная болезнь.

Стало быть, Белый Слон вовсе не альбинос, а просто слон, пораженный паршой, чесоткой или даже чем-то вроде проказы[93].

Французский путешественник, проведший в Бирме несколько лет и имевший возможность обстоятельно исследован» все стороны ее жизни, отстаивает свою точку зрения с большой горячностью, но ему не откажешь и в здравом смысле.

«Вообразите себе неочищенную резину со всеми чужеродными вкраплениями, или пропылившийся, засохший сапожный клей, или корку черствого сыра; перемешайте все эти цвета, и вы получите непередаваемый оттенок, отличающий кожный покров животного, совершенно неоправданно именуемого Белым Слоном. Его подлинный цвет — выцветший грязно-серый… Если добавить к этому, что на отдельных участках тела имеются покраснения и пятна мертвенно-бледного цвета, а сама кожа в трещинах и кое-где отслаивается, то можно сделать вывод о какой-то серьезной кожной болезни. По моему мнению, этот грязно-серый цвет, совершенно не свойственный здоровым животным, свидетельствует о некоей патологии, о каких-то злокачественных изменениях в организме слона.

Этот слон не отличается терпением, покорностью, добротой и живостью, столь характерными для обычных слонов. Я изучал его с величайшим вниманием — и когда он бодрствовал, и когда спал. Кожа его совсем не одного тона. На ушах, на хоботе, в углах губ, в суставных сочленениях можно обнаружить трещины, из которых сочится какая-то клейкая жидкость, гнойнички и болезненного вида пятна…

По размерам он превосходит обычного слона, голова у него чрезмерно большая, повадки угрюмые, взгляд мутный и свирепый, глаза налиты кровью. Он кажется ленивым и вялым, но способен неожиданно прийти в ярость. К нему приближаются очень осторожно, с опаской, потому что он убил нескольких своих мау (погонщиков), а искалеченных им охранников никто просто не считает.

Честное слово, можно подумать, что это чудовище понимает свое значение и что бесчисленные почести вскружили ему голову…

Но я все же думаю, что это просто болезнь…»

Наверное, можно согласиться с суждениями столь проницательного исследователя, тем более что и капитан Юл отметил болезненный вид слона.

Но как бы то ни было, идет ли речь об альбиносе, белом, сером, мертвенно-бледном или золотушном слоне, животное, называемое Белым Слоном, которое встречается чрезвычайно редко в Сиаме и в Бирме, — это самое настоящее божество, божество того же ряда, что змеи-фетиши в Дагомее[94], священные крокодилы индусских браминов[95] или же бык Апис[96] в Древнем Египте.

Но отчего же обожествляют этого болезненного великана буддисты Спама и Бирмы? Причем обожествление это абсолютно. Можно было бы подумать, что для образованных жителей Сиама и Бирмы этот слон — всего лишь традиционный атрибут королевской власти, подобно лошадям цвета кофе с молоком, которые везут английскую королеву на открытие или закрытие сессии британского парламента.

Однако это не так: для всех, независимо от ранга и образования, Белый Слон — божество.

Объяснить этот феномен можно, на наш взгляд, следующим.

Число почитателей Будды достигает без всякого преувеличения трехсот пятидесяти миллионов, поскольку эта религия является главенствующей на островах Ява, Суматра[97], Борнео, в Тибете, Монголии, Пегу[98], Лаосе, Непале, Бутане[99], Ассаме[100], Цейлоне, Индии, Мунипури, Бирме, Сиаме, полуострове Малайзия, Камбодже, Кохинхине[101], а главное, в огромной Китайской империи.

Буддизм вышел из брахманизма, как бы очистив и реформировав его; среди буддистов существуют многочисленные секты, отличающиеся большой терпимостью по отношению друг к другу.

Но к какой бы секте ни принадлежали буддисты, все они считают Всевластного Будду существующим вечно и воплощающим высшую мудрость, Верховный Разум, ставящий своей целью вести человечество к совершенству. С этой целью Будда время от времени, в неопределенные сроки, воплощается в избранных Мудрецов, которым надлежит обучать людей совершенствоваться в добре.

Эти апостолы, эти избранники принадлежат к сфере божественного как частички проявления Будды. Через них он выражает себя в течение известного периода, чья продолжительность по-разному исчисляется той или иной сектой, от нескольких тысяч до нескольких миллионов лет. Считается, что по окончании этого срока всевидящий Будда возгласит наступление эры благоденствия, морального совершенства и вечного покоя; это будет нирвана[102], саморастворение в божестве, полный отрыв от земной реальности с ее радостями и скорбями.

Однако воплощения Будды могут происходить только посредством промежуточных воплощений, неизбежных после смерти живого существа, безразлично, великого или ничтожного. Говоря коротко, Будда воплощается в человека только после серии воплощений в животных.

Именно поэтому все ламы[103], бонзы[104] и монахи обязаны питаться исключительно растительной пищей; этим объясняется то великое почтение, которым окружены все живые существа.

От человека божество вновь последовательно переходит к животным: млекопитающим, птицам, рептилиям, рыбам, насекомым — и обратно.

Но поскольку слон является самым мощным и самым умным из всех животных, буддисты сделали вывод, что в нем промежуточно воплощается тот элемент божества, который затем предназначен для самых выдающихся апостолов. Что же до редчайшего и почти неуловимого Белого Слона, то в нем, конечно, воплощается достойнейший из избранных — в ожидании, когда завершится эволюционный цикл.

Таким образом, Белый Слон, заключающий в себе душу одного из Будд, выбранных для воплощения Всевластного Будды, сам становится божеством…

Отсюда ясно, какая тревога охватила императора, его двор, чиновников и весь народ при виде очевидного и нарастающего недуга, поразившего священного слона. Тревога эта была тем больше, что уже в течение долгого времени второго белого слона в Бирме не было.

У повелителя Сиама, намного превосходящего богатством своего соседа, а главное, обласканного милостью Всевластного Будды, таких слонов насчитывалось шесть: тем самым соседнее королевство было надежно защищено от катастрофы, которая грозила Бирме.

Поэтому император Бирмы, убедившись, что излечить Схен-Мхенга никакими средствами невозможно, послал одного из своих министров к богатому соседу с просьбой уступить ему за любую цену Белого Слона.

Но, увы! Король Сиама отказал наотрез. Нисколько не смутившись этим обстоятельством, полномочный представитель, получивший в свое распоряжение громадные средства, написал повелителю, что миссия его счастливо завершена и что он вскоре прибудет вместе со Схен-Мхенгом. И тут же с бесстыдством, столь характерным для азиатского чиновника, укатил в Английскую Индию, где в течение полугода вел жизнь, достойную набоба[105].

Истратив последнюю рупию[106], он возвратился в Мандалай в траурной одежде и с выражением глубочайшей скорби на лице.

— Мой слон? — закричал несчастный монарх, не видя преемника Будды.

— О мой господин! Прикажи отрубить голову твоему недостойному слуге, — отвечал жалобным голосом обманщик, стуча лбом о ступеньки трона.

— На что мне твоя голова? Она стоит не больше пустой бутылочной тыквы. Где мой бооль?

— Увы, мой повелитель! Англичане, обуреваемые ревностью, страхом и жаждой мести, отравили в море его светлость Белого Слона. Если бы Схен-Мхенг ступил на землю твоего царства, их владычество в Индии рухнуло бы.

— Будь прокляты англичане! — вскричал император.

— Будь прокляты англичане! — завопили хором придворные, к которым присоединил свой голос и неверный посланник, сам не ожидавший, что его выдумку так легко примут на веру.

Меж тем здоровье Схен-Мхенга продолжало стремительно ухудшаться, и император в полном отчаянии уже не знал, какому же Будде молиться.

Дурной пример посланника оказался заразителен, и многие предприимчивые люди, бесцеремонно пользуясь доверчивостью монарха, запустили руку в государственную казну.

Распространился слух, что в нескольких весьма удаленных от столицы провинциях видели живых белых слонов — они-де бродят в тектоновых лесах, в местах, почти недоступных для человека.

Несчастный император приказал отправиться на поиски священного животного, выделив для этого огромные средства и поставив во главе экспедиций весьма подозрительных личностей. Но экспедиции не принесли никаких результатов, кроме разве того, что императорские рупии перекочевали в карманы мошенников.

Император же впал в такое отчаяние, что приближенные стали всерьез опасаться за его здоровье.

Тогда-то и пришел к правителю благочестивый пунги (монах), объявивший, что знает место, где можно найти настоящего Белого Слона, и берется проводить туда охотников и загонщиков, необходимых для его поимки.

Удрученный император поверил, что перед ним вновь забрезжила надежда, ибо безупречная репутация монаха не позволяла сомневаться в достоверности принесенных им сведений.

К несчастью, казна почти опустела вследствие неудачной покупки слона у короля Сиама и затрат на экспедиции под руководством мошенников, без зазрения совести использовавших ради наживы слепую веру главы государства.

Но мудрый пунги сумел найти весьма оригинальный выход из положения.

Он предложил субсидировать поиски нового Схен-Мхенга из доходов нынешнего носителя титула. Это решало разом все затруднения, а потому к священному слону направилась торжественная депутация для вручения послания императора, написанного на большом пальмовом листе.

Император умолял Схен-Мхенга не сердиться, что часть его дохода будет истрачена на поиски возможного преемника, клятвенно обещая, что в кратчайшие сроки заем будет возмещен.

Как и следовало ожидать, носитель титула не стал возражать, и потому тут же приступили к снаряжению экспедиции.

Пунги утверждал, что Белый Слон находится неподалеку от реки Киендвен, что уже в течение нескольких месяцев его видели в одних и тех же местах и нет никаких сомнений в благополучном исходе дела, ибо он сам приведет охотников туда, где слон бывает чаще всего.

Выстроили огромный плот с дощатым полом и навесом из желтого шелка, натянутого на колья из слоновой кости, покрытой изумительной резьбой.

Этот плот предназначался для Белого Слона: корабли должны были вести его на буксире по Иравади до ее слияния с Киендвеном, а затем следовало подняться по притоку до того места, где, по уверению пунги, обретался будущий Будда.

Шесть других плотов, значительно уступавших в роскоши первому, но также очень удобных, предназначались для слонов, которым предстояло принять участие в поимке дикого собрата. Эти плоты были прицеплены к буксиру, как и первый, но в отличие от него могли двигаться под парусом и на веслах; на них помещались мау, которые почти никогда не расстаются со своими слонами, — только им и подчиняются эти великаны.

Что до буксиров, то на них разместились загонщики и следопыты, выдрессированные для охоты лошади и ловкие всадники; там же везли провизию для людей и корм для животных — все было предусмотрено, чтобы, не теряя ни мгновения, приступить к охоте.

Водный путь давал немало преимуществ: прежде всего в быстроте передвижения в сравнении с путешествием по суше; кроме того, и люди и животные должны были прибыть на место загона в превосходном состоянии, не утомившись после долгой дороги.

Только гребцам предстояла тяжкая работа и ночью и днем: отдохнуть они могли бы только при благоприятном ветре. Некоторым из них суждено было погибнуть из-за непосильного труда, но что значила подобная малость!

От успеха экспедиции зависели благоденствие империи и безопасность монарха, а потому они покорились своей участи с чисто азиатским смирением.

И надо сказать, каждый превзошел самого себя и сделал гораздо больше того, что требовал от него долг.

Когда флотилия была спущена на воду, ветер был слабым; гребцы, взявшись за весла, продемонстрировали чудеса выносливости, и вскоре все суда, провожаемые громкими приветственными криками радостной толпы, исчезли из виду.

Им понадобился всего один день, чтобы при помощи ветра и попутного течения преодолеть сто километров, отделяющих Мандалай от места слияния Иравади с Киендвеном.

Теперь предстояло самое трудное: подняться вверх против течения реки. Правда, расстояние было короче — около пятидесяти километров.

Однако течение Киендвена было столь быстрым, что для преодоления этого участка пути потребовалось два дня сверхчеловеческих усилий.

Никто не дрогнул, и пунги мог бы обещать бесстрашным труженикам вечное блаженство — ибо суда наконец встали у деревни Амджен, расположенной под двадцать второй северной параллелью.

Немедля приступили к высадке и разгрузке, готовясь продолжить путь в тектоновом лесу.

ГЛАВА 11

Как ловят диких слонов. — Следопыты. — Неприязнь прирученных слонов к диким. — Частоколы. — Самки для приманки. — Предательницы. — Экспедиция на марше. — Министр. — Передовые разведчики. — Гауда. — Опасность солнечного удара. — Тропическая жара. — Первые следы. — Пастбища слонов. — Будда велик! — Белый Слон! — Несвоевременное любопытство руководителя экспедиции. — Неосторожность. — Тревога. — Выстрел. — Гибель Белого Слона.

Для поимки диких слонов бирманцы используют те же средства и приемы, что и индусы, — их применяют с незапамятных времен, и ничего лучшего с тех пор не было придумано, так что англичане, известные своим практическим умом, охотно их позаимствовали, чтобы управляться с боевыми и вьючными слонами.

Как известно, любой дикий слон на территории Бирмы целиком и полностью принадлежит императору, и только ему дано право распоряжаться этим животным — разумеется, после его поимки.

Поэтому вся страна разделена на специальные участки, управлять которыми поставлены доверенные офицеры, имеющие в своем распоряжении многочисленный штат, состоящий на содержании государства.

Те, кто в него входит, принадлежат к элите общества: управляющий отбирает их с величайшим тщанием и имеет полное право казнить или миловать; но поскольку служба их окружена чрезвычайным почтением, все они, от первого до последнего, обладают льготами, вызывающими всеобщую зависть.

Но служба их чрезвычайно трудна, ибо они должны не только отлавливать диких слонов, но и укрощать их, воспитывать, дрессировать. Лучшие следопыты и лучшие дрессировщики вознаграждаются в высшей степени щедро, равно как и те, кто выказал смелость или особо отличился, но нужно сказать, что щедрость эта вполне заслужена их трудами.

Руководитель, сам досконально знающий все тонкости охоты на слонов, требует, чтобы его подчиненные умели выслеживать стадо, не вспугнув его; чтобы по отпечатку стопы, по ширине и глубине следа могли определить, кому он принадлежит: взрослому слону, слоненку или старому животному; свежие ли это следы или нет; сколько слонов в стаде и сколько среди них с бивнями; идет ли стадо одной группой или разделяется на несколько; прошло ли по тропе к водопою одно животное или это следы всего стада; является ли данное место лежбищем или пастбищем и так далее и тому подобное.

Они должны определять возраст и пол преследуемого слона по его крику: тревожному реву или трубному звуку «бооль», показывающему, что слон беспокоится или раздражен.

Но это еще не все. Успешно осуществив все приготовления к охоте, они должны принимать участие в опасном предприятии по поимке животного: набросить лассо на шею; загнать в условленное место, предвидя все движения слона; отсечь пути к отступлению, что требует солидных топографических познаний; избежать бешеных атак слона; натянуть веревки, чтобы заставить его споткнуться, и многое другое.

Как видим, хотя ремесло охотника на слонов почетно и приносит большой доход, но это отнюдь не синекура[107].

Разумеется, все эти приемы используются только при поимке живых слонов; тем, кто охотится на толстокожих ради слоновой кости, нет нужды прибегать к подобным ухищрениям.

Когда императору срочно нужны новые слоны, охотники стараются отловить как можно больше взрослых животных, которых начинают дрессировать сразу же после поимки.

Для отлова используют в основном два способа, и уже через полгода, как ни удивительно, эти опасные и мощные животные становятся надежными помощниками человека.

Первый способ состоит в том, что диких слонов загоняют при помощи прирученных.

Как говорит Тома Анкетиль, такая охота почти никогда не обходится без жертв: это самый волнующий и самый опасный способ отлова слонов.

Сначала выслеживают стадо, а затем с величайшими предосторожностями начинают его окружать. Как только охотникам, сидящим на прирученных слонах, удается это сделать, они, выбрав самого красивого и сильного самца, начинают безжалостно его преследовать.

Прежде всего стараются набросить на него лассо, второй конец которого привязан к седлу или к шее слона-помощника.

Если погонщику удается осуществить этот сложный маневр, то слон-помощник призывно трубит, зовя на помощь других слонов.

Все они, окружив дикого собрата, пытаются его остановить и даже в случае необходимости повалить на землю, а погонщики в это время накидывают на него дополнительное лассо и натягивают низко над землей веревки, о которые он спотыкается.

Так с помощью ручных слонов, которые с невероятным ожесточением нападают на дикого, загнанному слону спутывают ноги и отдают под охрану неверных собратьев.

В ожесточенной борьбе дикий слон с яростью набрасывается на своих врагов, не щадя, естественно, и погонщиков. Случается иногда, что, обезумев от страха, он кидается вперед, не разбирая дороги, врезается в деревья и, наконец, бросается в расщелину или овраг, увлекая за собой ручного слона вместе с погонщиком.

В этом случае неизбежно погибают все трое.

В подобной охоте категорически запрещено стрелять в слона, которого пытаются отловить; допускается это лишь тогда, когда животному удается вырваться из окружения и пуститься в бегство, но убивают его только в том случае, если у него есть бивни или если его нападение грозит смертью загонщику.

Во время охоты с ручных слонов снимают обычный балдахин, называемый гауда, и заменяют его низким седлом. Это необходимо, поскольку охотятся в джунглях и, как правило, на пересеченной местности, а это небезопасно для погонщиков: слоны вступают в схватку с таким ожесточением и азартом, что забывают о сидящем на их спине человеке. Часто это заканчивается ужасными падениями в самые опасные моменты охоты.

Второй способ отлова слонов состоит в сооружении частокола. Этот способ применяется только весной, в сезон спаривания. Для него требуется очень большое количество людей, а также самок-приманок — одним словом, это весьма дорогостоящее предприятие.

В Бирме, как и в Индии, такую охоту обозначают словом «кедда», причем оно означает и саму ограду, и все то, что необходимо для загона.

Ограду строят с помощью брусьев или необработанных стволов деревьев в том месте, где изобильно растут трава и кусты, до которых особо лакомы слоны.

Внутри первого забора ставится еще один. Брусья, образующие его, должны быть чрезвычайно прочными и глубоко врытыми в землю, чтобы выдержать яростные удары слона, вес которого в зрелом возрасте достигает трех-четырех тонн.

Расстояние между ними оставляется такое, чтобы человек мог пройти свободно, а слон не мог даже голову просунуть.

Две ограды образуют, таким образом, коридор шириной от трех до четырех метров, в нем устанавливаются передвижные ворота.

Излишне говорить, что кедда строится именно тогда, когда ожидается приход диких слонов.

Сначала за стадом идут следопыты, затем его окружают загонщики, образуя круг диаметром в несколько километров; наконец, к диким слонам выпускают самок, обученных приманивать самцов: прекрасно понимая, чего хотят от них хозяева, они пускаются на поиски самцов, уходя иногда довольно далеко в лес.

Свою предательскую миссию слонихи исполняют с невероятной ловкостью и коварством: призывают дикого самца нежными криками, приближаются к нему с великолепно разыгранной робостью, гладят хоботом и незаметно увлекают по направлению к кедде, а там, удваивая ласки, стараются заманить излишне доверчивого ухажера в ограду. Как только за ним закрываются передвижные ворота, дело сделано.

Чем объяснить, что самки с такой охотой предают своих сородичей? Это тем более удивительно, что еще год или два назад коварные загонщицы, возможно, бродили по тем же лесам и были так же свободны, как их наивные собратья, которых они с помощью человека этой свободы лишили.

Можно только дивиться, сколь быстро и сколь полно они покорились власти новых хозяев.

Но и это еще не все. Едва несчастный слон оказывается в ограде, слониха спешит подогнать его к натянутым веревкам и лассо, мешает двигаться и защищаться, избавляя тем самым охотников от труда пленения жертвы.

Но иногда столь просто дело не обходится. Самец, недоверчивый, как истинный дикарь, останавливается перед непонятным сооружением, не обращая внимания на ласки обольстительницы, которая испускает пронзительные крики, полные разочарования и досады.

Крики служат сигналом. Стоящие в засаде прирученные самцы стремглав бросаются к дикому собрату, ошеломленному внезапной атакой: его окружают, подталкивают, так что он все равно оказывается в ограде.

Если же несчастный начинает сопротивляться, его оглушают ударом и, зажав боками, принуждают двигаться в кедду.

Тут наступает очередь людей: войдя между брусьями в ограду, они накидывают на пленника лассо, опутывают ноги веревками и в конце концов валят на землю.

А через полгода это непокорное, бешено сопротивлявшееся животное становится кротким и послушным. Слон понимает любую команду человека, и даже ребенок может управлять им.

__________

Охотники, посланные императором на поиски Белого Слона, обнаруженного пунги, собирались использовать первый из описанных способов.

Во главе отряда был поставлен один из министров, которому в качестве прямого представителя императора были даны широчайшие полномочия. Поскольку губернатор провинции, где оказалось священное животное, не известил об этом своего повелителя, приказано было немедленно сместить ротозея, лишить сана и отправить в Мандалай, где должна была решиться его участь.

Подобное преступление считалось государственной изменой, и виновного ожидали ужасные пытки и мучительная казнь, ибо не было никаких сомнений, что он утаил нахождение на своих землях Белого Слона.

Но даже если он действительно ничего об этом не знал, то в столь серьезном деле само незнание было величайшим преступлением!

Корабли и плоты встали на якорь у берега, и матросам, изнуренным двухдневной борьбой с быстрым течением, предстоял наконец вполне заслуженный отдых. Охотники же сразу двинулись в лес.

В авангарде ехали конные разведчики, которых включили в экспедицию в последний момент из числа кавалеристов, постоянно находившихся при императоре, чтобы сопровождать его, если ему самому вздумается отправиться на охоту.

Всадникам предстояло рассыпаться веером по всем направлениям, найти следы диких слонов, а затем вернуться к основному отряду.

Отряд состоял из двенадцати слонов, и только двое несли на своей спине гауду. Десять других были заседланы, и на каждом восседали два человека — мау на шее и загонщик в седле.

Слоны, несущие гауду, предназначались для министра и бооха — старшего офицера, командовавшего загонщиками.

Как уже было сказано, гауда представляет собой нечто вроде балдахина, накрепко привязанного к спине слона подпругами. Внутри его расположены друг напротив друга два сиденья, на каждом из которых могут свободно разместиться два человека.

Сзади находится небольшое откидное сиденье для слуги, который держит в руках зонтик, даже если солнце скрылось за тучами, — как символ власти, а также опахало, чтобы отгонять мух, — в отличие от зонтика вещь весьма полезную.

В железные кольца, укрепленные на краях скамеек, вправляется кисейная ткань[108], хорошо защищающая от палящего солнца, или же более плотная материя для прохладной погоды.

Если гауда предназначена для монарха, ей стараются придать форму трона, а в передней части прикрепляют хти — священный символ царской власти, украшающий также крыши пагод. Он сделан из железа, покрытого позолотой, и можно легко представить, с какой роскошью украшен.

__________

Отряд двинулся вперед по плывунам, расположенным вдоль берегов реки, на которых не росло ничего, кроме густой травы.

Для лошадей этот участок пути был чрезвычайно труден: копыта их скользили и вязли на гладкой почве, гораздо более приспособленной для широких пористых стоп слонов.

После изнурительного марша, занявшего полдня, на пустынной равнине стали все чаще встречаться небольшие рощицы — верный знак приближения леса.

А добраться до леса было необходимо, причем как можно скорее: слоны сильно страдали от жары на ничем не защищенной травянистой поверхности, обжигаемой безжалостным солнцем.

May опасались, что животные получат тепловой удар, хотя все меры предосторожности были приняты и головы слонов покрыли холщовой тканью, смоченной в масле.

…Первый день пути завершился без всяких происшествий; разведчики на совершенно измученных лошадях вернулись к отряду, и на опушке леса был разбит лагерь.

Разведчики обнаружили очень много следов, но все они были старыми — по меньшей мере трехнедельной давности.

Пунги не выказал ни малейшего удивления, объяснив, что трава на равнине, чрезмерно обожженная солнцем, стала жесткой и потеряла привлекательность для слонов, которые ушли с пастбища, но недалеко, и завтра до наступления темноты они обязательно будут обнаружены.

На рассвете следующего дня разведчики, как и накануне, рассыпались веером по окрестностям, сидя на лошадях, еще не оправившихся от безумной гонки по равнине и лесу.

Пунги, безмятежно улыбаясь, не стал их останавливать, хотя и предупредил министра, что делать это совершенно не нужно, ибо он сам приведет охотников в нужное место.

К полудню был устроен привал, и разведчики вновь вернулись ни с чем. Министр уже начал искоса поглядывать на монаха, сохранявшего полную невозмутимость.

— Ты уверен, что не ошибся, пунги?

— Я сказал тебе, что до темноты мы увидим слонов. Ты нетерпелив, как белый человек или женщина. Умей ждать!

Прошло еще три часа, в течение которых бонза не произнес ни единого слова.

Головной слон вступил на тропинку, проложенную, очевидно, дикими животными. Тропинка вела к обширной поляне, окаймленной, как озеро, зеленой растительностью и деревьями, которые становились все более высокими и все более частыми.

Почва здесь была болотистая, покрытая водными растениями и пучками густого мха, среди которых там и сям пробивались струйки прозрачной, восхитительной на вкус воды.

— В этом месте пасутся слоны, — бесстрастно сказал монах, указывая на поляну, — И пить они приходят сюда же.

— Да будут истинными твои слова! — ответил министр.

— Слушай… и больше не высказывай сомнений.

В этот момент послышался топот, слегка приглушенный густой травой, и к ним выскочил загонщик на лошади, роняющей белые клочья пены.

— Господин… слоны! — пронзительно крикнул он.

— А Белый Слон?

— Схен-Мхенг с ними! Будда велик!

Со всех сторон мчались разведчики с тем же известием, удесятерившим силы всех участников экспедиции.

Усталость, тревога, сомнения — все исчезло без следа. Сердца наполнились безудержной радостью: священный слон близко, император будет счастлив и щедро вознаградит тех, кто его доставил.

Диких слонов немного — не больше дюжины. Вожаком у них, конечно же, Схен-Мхенг — кому же, как не ему, быть повелителем?

Животные движутся по противоположному краю поляны, ни о чем не подозревая, так что можно легко разместить ручных слонов на опушке, за деревьями. Когда все будет готово, всадники громкими криками погонят слонов к засаде.

План был принят, и все тут же приступили к его исполнению.

Домашние слоны, двигаясь гуськом, бесшумно окружили поляну. Успех предприятия казался тем более предрешенным, что охотники подходили к диким слонам с подветренной стороны.

За толстыми стволами тиковых деревьев уже можно было различить лесных исполинов. Министр, дрожа от нетерпения, сам захотел взглянуть на стадо, дабы убедиться, что священное животное находится именно здесь.

Выбравшись из гауды, он подкрался к зарослям кустарника, обрамлявшего поляну, и оказался от слонов на расстоянии примерно двухсот метров.

Это была большая неосторожность с его стороны: в пятидесяти метрах от стада и, следовательно, в ста пятидесяти метрах от края поляны стоял на страже вожак, слон необыкновенного роста и мощи.

Сомнений быть не могло: мертвенно-бледная кожа, более белесая, чем сам белый цвет, указывала, что пунги не ошибся.

Министр не смог удержаться от восторженного восклицания при виде живого воплощения великого Будды.

А вслед за этим неосторожным возгласом раздался гнусавый звук, напоминающий звучание тромбона[109].

Белый Слон, совершенно равнодушный к ожидающим его почестям, украшениям и роскоши, подал стаду сигнал к бегству.

Слоны тут же сорвались с места и, расставив уши, подняв хобот и закрутив хвосты штопором, рванулись по направлению к лесу.

Скоро они исчезнут из виду, и министр, проклиная свое невезение, уже готовился отдать приказ преследовать беглецов и настигнуть их во что бы то ни стало.

Но вдруг раздался оглушительный выстрел. Белый Слон, остановившись, словно пораженный молнией, испустил жалобный вопль, зловеще слившийся с отголоском выстрела, и тяжело рухнул наземь.

ГЛАВА 12

Трудности путешествия в лесу. — Парилка. — Фрике охотно выпил бы кружечку пива. — Не можешь идти — надо бежать. — На вершине холма. — Спуск. — Поляна. — Солнце. — Фрике убеждается, что все время шел в противоположную сторону. — Кобра-капелла, или очковая змея. — Наконец-то! — Вода! — Танталовы[110] муки. — Последние минуты ожидания. — Вслед за жаждой идет голод. — Четыре тонны мяса на двоих.

Итак, Фрике сказал: «Горы, это мне подходит… Когда доберемся до вершины, поймем, где мы находимся… Может быть, в этом наше спасение».

Как человек многоопытный, побывавший в разных передрягах, он решил, что надо штурмовать эти горы, которые, впрочем, были скорее холмами, покрытыми лесом; их высота едва достигала четырехсот метров.

Француз не сделал ошибки, часто совершаемой новичками, и не пошел прямо по склону, хотя тот был не очень крутым, а благоразумно замедлил подъем, двигаясь вверх зигзагами. Его юный товарищ, чувствующий себя в тенистой прохладе леса, как рыба в воде, никак не мог приспособиться к слишком медленному темпу и от нетерпения начал подпрыгивать.

— Спокойно, сударик мой, — без конца повторял ему Фрике, как будто тот мог его понять, — спокойно! Незачем вам прыгать, как козлику… Хотите доказать мне, что у вас имеются ножки? Я и сам знаю. А вам следовало бы знать, что гимнастическое упражнение, называемое подъемом в гору, весьма утомляет даже и в умеренных широтах, а здесь, в тропиках, и вовсе невыносимо. От этого упражненьица, мой азиатский гаврош[111], ноги начинают подгибаться, грудь отказывается дышать, затылок наливается свинцом, мозги плавятся, пот льет градом, а пить хочется так, как потерпевшему кораблекрушение. Вы скоро в этом убедитесь.

Фрике не ошибся. Не прошло и четверти часа, как малыш, обливаясь потом, словно только что вышел из бани, умирая от жажды и изнемогая от усталости, сбавил шаг и пошел рядом со своим другом.

— Ну, разве я не был прав, говоря, что в благородном ремесле альпиниста не все состоит из одних роз? Хлебника вот нектара, — сказал Фрике, протягивая Ясе фляжку, в которой еще оставалось немного воды. — А главное, брось свои припрыжки, не то вскоре ляжешь на бочок, высунув язычок. Давай-ка передохнем пять минут.

Отдышавшись на толстом стволе тектоны, выступающем из земли, подобно спине крокодила, они вновь стали подниматься под непроницаемым куполом из листьев, постепенно накаляемых солнцем.

Несмотря на изумительную выносливость, Фрике чувствовал себя не в своей тарелке из-за усиливающейся жары и духоты — не было ни единого дуновения ветерка, и на равнине парилка была бы уже невыносимой.

Кроме того, он хорошо знал, что среди многих тягот, подстерегающих путешественника, подъем на лесистые горы — одно из самых ужасных испытаний.

Здесь же приходилось подниматься, находясь в атмосфере, более всего напоминающей мавританскую баню, и дело ежеминутно могло кончиться тепловым ударом.

Тот, кто не испытал ничего подобного, никогда не поймет, каких это стоит усилий и сколько приносит страданий.

Прошло еще четверть часа, затем полчаса.

Парижанин, как всегда полный неукротимой энергии, продолжал подъем — правда, все чаще останавливался, чтобы дать маленькому бирманцу возможность перевести дух.

Но вскоре малыш в полном изнеможении стал спотыкаться на каждом шагу.

— Дай-ка мне руку, — сказал, задыхаясь, Фрике, — я возьму тебя на буксир. Что, пить хочешь, не можешь больше? Ну, пей… Тут во фляжке еще что-то трепыхается, молиться на нее, что ли… Давай, давай, это все тебе… Черт возьми! Лихо ты заглотнул! Тянешь, как работяга, у которого глотка горит! Ну, пока хватит, потом получишь еще. А я уж как-нибудь перебьюсь.

Хотя на этот раз привал длился дольше, малыш поднялся с трудом, и было совершенно ясно, что идти он не сможет.

Фрике нежно вытер ему лоб, обмахнул куском коры, срезанной с тектоны, и дал сделать еще несколько глотков из фляжки. Затем, вручив малышу свой импровизированный веер, взял его под мышки и ловко посадил себе на плечи.

— Но, лошадка! — сказал охотник, ласково улыбаясь, хотя пот заливал ему глаза, а в горле как будто торчал кусок пакли. — Вот что значит необходимость! Вначале я едва ноги передвигал. Когда взял на буксир юнгу, дело пошло лучше. Теперь, когда несу его, шагается совсем легко. Нужно только не останавливаться, и тогда можно протянуть еще долго… Черт возьми! Тяжеленько становится… Хорошо, что у меня костяк крепкий, иначе развалился бы на куски. Мальчуган, бедняга, будто свинцом наливается. Ну, не киснуть! Вперед, парижанин, вперед, и чтоб никаких остановок… уж очень паршивое здесь место. А вот кружечку пивка я бы хватил с удовольствием!

Меж тем окаянный лес простирался всюду, куда хватало глаз, ничто не предвещало каких-либо изменений — все те же прямые толстые стволы тиковых деревьев вздымались вверх, и Фрике все так же поднимался в гору.

Если бы не этот подъем, юноша вполне поверил бы, что, как и накануне, кружит по одному и тому же месту.

Он не останавливался, боясь, что не сможет идти дальше, тяжело передвигая одеревеневшие ноги и уже почти ничего не соображая, только отирая время от времени багровое лицо. Думал он только об одном: двигаться вперед; страшился только одного: упасть, а значит, погибнуть самому и обречь на смерть малыша.

Тем не менее, героически сопротивляясь всем тяготам этого ужасного пути, Виктор Гюйон все еще сохранял способность шутить, не покидавшую его никогда:

— Хорошая вещь пиво! Только, кажется, источник здесь — ничуть не меньшая роскошь. Какая глупая страна! Ни одному робинзону не посоветую в ней селиться… Нет даже какой-нибудь завалящей лианы, чтобы пососать ее… Ни одного дерева, из тех, которые не зря называют странническими, потому что они позволяют утолить жажду несчастному путешественнику… Нет даже цветов, собирающих воду в свои чашечки, из которых, помнится, пили мы с Мео, моим славным тигром на Борнео… Хм! Ведь раньше я занимался дрессировкой тигров… а теперь бью их почем зря! Уф! Больше не могу…

С трудом ворочая языком, Фрике успел только прислонить карабин к дереву и положить на землю ребенка, немного отдохнувшего благодаря этому хитроумному, но утомительному способу передвижения, а затем не столько сел, сколько рухнул и на какое-то мгновение застыл в полном изнеможении, не в состоянии не только двигаться, но и думать о чем-либо.

Положение было действительно отчаянным: во фляге не осталось ни капли воды, и юноша чувствовал, что в буквальном смысле слова умирает от жажды.

— Кажется… кажется, шутки кончились, — пробормотал парижанин посиневшими губами, невидяще глядя перед собой и тяжело дыша. — Если я не сумею найти чего-нибудь, что возместит вытекший из меня пот, то мне конец… и малышу тоже. Кончится когда-нибудь этот чертов подъем?

И вдруг он вскрикнул от радости. Несколько минут передышки хватило, чтобы туман, застилавший ему глаза, рассеялся и он смог осмотреться. Тут же возродилась надежда, а с ней и силы.

Только сейчас Фрике увидел, что находится на ровной поверхности: деревья уже не уходят рядами вверх, а стоят прямо.

Они достигли вершины холма, и подниматься больше не нужно.

С полным основанием рассчитывая, что непроницаемый купол из листьев на пологом склоне будет обязательно прорван и что можно будет таким образом определить свое местонахождение, Фрике вскочил, готовый продолжать путь.

Малыш, сделав ему знак, что может идти, встал рядом.

Они начали медленно спускаться, всего за несколько минут, не ощутив усталости, прошли довольно значительное расстояние и остановились на краю небольшой поляны, освещенной лучами солнца. Несмотря на отчаянность своего положения, Фрике расхохотался во все горло.

— Ну и ну! Пришли, называется! Просто в лужу сели… Надрывались полтора дня, чтобы выйти на запад, а притопали на восток. Направлялись туда, где солнце заходит, а сами повернули на восход! Стало быть, шлюп где-то у черта на рогах за нашей спиной… Если господин Андре разыскивает меня столь же успешно, то я ему не завидую. Ну да ладно, мы все-таки сменили одно корыто на другое — только бы удалось найти воду! Вперед, малыш, не вешать носа! Идти мы уже не можем — значит, надо бежать.

В колючем кустарнике, растущем на поляне, друзья нашли кисловатые на вкус ягоды, которыми слегка притупили жажду; затем стали продираться сквозь заросли, которые становились все гуще и гуще. Тектоновый лес, судя по всему, кончился, что очень обрадовало Фрике.

Кроме того, ему показалось, что глинистая земля становится влажной.

Однако, как ни спешил он скорее спуститься, пришлось замедлить шаг под угрозой, что колючий кустарник превратит кожу в лохмотья. Фрике пустил в ход широкий нож-мачете, чтобы расчистить хоть узкую дорожку. Надежда пробудила в нем гигантскую силу: не обращая внимания на усталость, он прокладывал путь, забыв про голод, который начинал ощущать все сильнее, и даже про жажду, ужасную жажду, раздиравшую пересохший рот, но, услышав внезапно странный свистящий звук, застыл с поднятой ногой и занесенной над кустом рукой.

— Не нравится мне это шипение… Похоже, где-то здесь змея. А я еще удивлялся, как мы до сих пор не встречали этих гнусных тварей… Б-р-р! Холодный пот прошибает… Осторожней!

Сделав еще два шага, он вновь услышал свистящий звук, остановился и, смертельно побледнев, увидел, как в метре от него поднимается готовая к броску змея.

По раздувшейся шее, на которой выделялись чешуйки желтовато-коричневого цвета, Фрике сразу же узнал страшную найю — кобру, называемую также очковой змеей из-за двух пятен на голове, действительно напоминающих очки.

Эта змея толщиной в руку и длиной не больше двух метров чрезвычайно опасна и агрессивна — особенно если, потревоженная внезапно, чует присутствие рядом живого существа.

Как правило, подобно всем другим представителям животного мира джунглей, она не нападает на человека, кроме тех случаев, когда ее случайно задевают, проходя мимо, или же застают врасплох. Тогда, впав в ярость, очковая змея раздувает шею до необыкновенных размеров, издает бешеное свистящее шипение, в мгновение ока свернувшись кольцами, поднимается на хвосте и наносит стремительный удар головой, как если бы в ней была пружина.

Ее шея, принимающая выпукло-вогнутую форму, напоминает головной убор, отсюда, возможно, ее второе название на португальском языке: кобра-капелла — шляпочная змея.

Фрике, прекрасно зная, что укус ее вызывает почти мгновенную смерть, понял: секундное замешательство, одно неверное движение — и он неминуемо погибнет.

У него даже не было времени снять с плеча карабин, чтобы раздробить пулей голову опасной рептилии. Застыв на месте с поднятой рукой, в которой был зажат широкий нож, парижанин пристально смотрел, как опытный дуэлянт, в глаза своему врагу, чья голова мерно раскачивалась на уродливо вздувшейся шее.

— Черт возьми! Кобра… — сдавленным голосом произнес он.

Звук его голоса вывел змею из оцепенения: распустив кольца, она метнулась с быстротой молнии, целясь человеку в грудь.

Но Фрике недаром славился своим искусством в фехтовании, научившем его безошибочно определять момент атаки противника, чтобы парировать в ту же секунду — в то ничтожно краткое мгновение, когда острие шпаги или клинок сабли почти касается тела.

Столь велика сила этого искусства, что нужное движение совершается инстинктивно, — сделать его тем проще, что змея в отличие от человека, нанося удар, не помышляет о возможном отступлении.

Фрике взмахнул тесаком в тот момент, когда широко открытая пасть находилась всего в полутора дюймах от его груди и он уже мог видеть ядовитые зубы, плотно сидящие в фиолетовых деснах. Удар пришелся как раз посредине мешка на шее, которому змея обязана своим названием. Отрубленная голова покатилась на землю, но тело, подчиняясь силе инерции, продолжило свое движение, и обрубок ударил юношу в грудь.

— Ну, это не считается, — сказал он со своим обычным хладнокровием, увидев красное пятно крови на куртке. — Хотя я вовремя остановил красавицу. Если бы я не спешил так, то вскрыл бы эту тварь ради удовольствия посмотреть, что у нее в желудке. Ладно! Как-нибудь в другой раз.

В другой раз! Решительно, этого парижского сорванца ничем не проймешь!

Наш герой уже собирался продолжить свой путь, но вдруг его внимание привлек еще один звук. И тут этот человек, без единой жалобы переносивший все тяготы, свалившиеся на него в последний день, с полным присутствием духа встретивший и отразивший нависшую над ним смертельную угрозу, издал прямо-таки звериный вопль.

Все его хладнокровие вмиг улетучилось: забыв о лианах, колючках и режущей траве, он как сумасшедший бросился на этот звук, не разбирая дороги, не вспомнив даже о мальчугане, бегущем за ним по пятам.

Только те, кто умирал от жажды на раскаленных почвах в знойной атмосфере тропиков, поймут, как может помутиться рассудок человека, заслышавшего неподалеку божественное журчание источника.

С окровавленными, иссеченными руками и лицом Фрике, сам не зная как, оказался перед небольшой впадиной, наполненной прозрачной, как хрусталь, водой, а перед ней возвышалась груда камней, из которой сочилась болтливая струйка небольшого источника.

— Вода!.. О! Вода! — воскликнул юноша, забыв обо всем на свете и падая перед источником на колени, готовый хлебать эту влагу с жадностью изнемогающего от жажды животного. — Нет, — он резко отстранился, — нет, я сошел с ума! Надо подождать… Если начну пить сейчас, могу погибнуть. Ах, как я понимаю теперь наших командиров в Алжире: они ставят в авангарде бывалых солдат, и те охраняют колодцы, выставив штыки. Если я не хочу умереть, то надо сначала просто прополоскать горло, не проглотив ни капли. Сейчас вода — это нежнейший и желаннейший яд… Гыр-гыр-гыр!.. Немножко полегче, но зверски хочется пить. Еще немного терпения. Всего каких-нибудь десять минуточек, каких-нибудь четверть часика — и можно будет всласть нахлебаться, не опасаясь, что лопнешь, как надутая жаба. Ой! А что же малыш? Надо же, забыл о нем, куда ж ему было поспеть с его маленькими ножками — я мчался как полоумный. Эй! Яса, Яса! Давай сюда! Здесь бьет фонтан, настоящий фонтан!

В этот момент мальчуган выскочил из зарослей и сломя голову помчался к источнику.

Фрике бесцеремонно ухватил его за штанишки со словами:

— А ну-ка стоять, сударик мой. Вы все утро тянули сиропчик, не в упрек вам будь сказано. Но сейчас извольте воздержаться, не то будет бобо. Пить будете только вместе с папочкой.

Наконец, после нескончаемо долгих минут ожидания, оба мальчишки, припав к воде, смогли утолить жажду — пили с наслаждением, долгими глотками, заливая полыхавший внутри огонь.

Но едва исчезло мучительное ощущение жажды, как на смену ей пришло чувство голода.

— Нам зверски не везет, — воскликнул Фрике, — только покончили с одним, как надо приниматься за другое. Какая досада: все время нужно что-то заглатывать! Ужасно глупо, но есть все равно хочется. Только что я даже не думал об этом, и, кроме воды, мне ничего было не надо. Но вот вам свежая водичка — действует на аппетит не хуже аперитива[112]. Да ведь мы целый день ничего не ели; тигриная отбивная была ужасно давно, вчера вечером. Значит, так: теперь или никогда приступить к охоте и раздобыть хоть какую-нибудь дичь, пригодную для вертела.

Чтобы быть во всеоружии, Фрике зарядил один ствол ружья дробью, а второй — пулей. Потом в сопровождении своего приемного сына двинулся вдоль тоненькой струйки, постепенно превратившейся в ручеек, весело журчащий между серых каменных глыб.

С десяти утра до четырех пополудни в джунглях так жарко, что все звери, спасаясь от зноя, прячутся в норах и логовищах.

Заставить их выскочить можно, разве что наступив на них, и только к вечеру они выходят на свет в поисках пищи. Напрасно Фрике лазил по кустарникам и шарил в высокой траве — он не встретил ни единого четвероногого, маленького или большого, и ни одна птица не появилась в небе и не вспорхнула из-под ног.

Он уже собирался вернуться в лес, чтобы подождать более благоприятного для охоты часа, злясь на себя, что напрасно утомил малыша, как вдруг заметил стадо слонов, пасущихся на поляне, всего лишь в трехстах метрах от него.

— Слоны! — сказал он, вытирая пот со лба. — Пожалуй, это слишком. Мне вполне хватило бы козы, зайца, фазана, павлина, на худой конец. Убить слона, который весит четыре тонны, на обед двум парнишкам, которые съедят, дай Бог, четыре фунта, — это очень жаль. Но раз ничего больше нет, а в желудке хоть шаром покати… Ладно! Пусть будет слон… вон тот большой серый… удобно стоит.

Охотник хотел подобраться к слонам ползком, скрываясь в высокой траве; животные не могли его учуять, потому что он находился с подветренной стороны. Но тут стадо, охваченное непонятной паникой, ринулось прочь с пастбища, мчась галопом к опушке, за которой стояли Фрике и малыш-бирманец.

Оба поспешно спрятались за дерево, потому что стадо неслось, не разбирая дороги. Когда оно оказалось в двадцати шагах, Фрике стал спокойно выцеливать слона, которого заранее выбрал, и нажал на курок в тот момент, когда на мушке оказалось плечо великана.

Слон рухнул одновременно со звуком выстрела.

— Теперь мы можем пообедать, но повторяю — очень жаль. Бедная зверюга! И охнуть не успела!

ГЛАВА 13

Прекрасный выстрел. — Ошеломление слишком удачливого охотника. — Окружен со всех сторон. — Французский бокс. — Слон берет Фрике в плен. — Отчаяние, вызванное гибелью Белого Слона. — Фрике и министр. — Уважение, оказываемое англичанам. — «Голубая антилопа» становится боевым кораблем. — Фрике объявляет войну императору Бирмы. — Соблазн выкупа. — Путь к реке. — Посадка на корабли. — Внезапное появление Андре. — Смелее!

Фрике еще никогда, с тех пор как взял в руки крупнокалиберное оружие, не добивался такого поразительного успеха. А ведь стрелял он не из карабина восьмого калибра с его ужасной пулей «Экспресс» — нет, это было гладкоствольное ружье. Конечно, калибр у него тот же самый, и если вкладывается круглая пуля из особо твердого свинца весом в шестьдесят пять граммов, то пороховой заряд весит те же семнадцать с половиной граммов, что и в карабине.

Чтобы понять, какое действие может произвести эта пуля, нужно вспомнить, какой ударной силой она обладает. Хотя мы уже называли эту цифру, будет небесполезным напомнить, что оружие восьмого калибра, давая начальную скорость в 446 метров в секунду, придает ударную силу порядка двух тысяч сорока восьми килограммов!

Если сопоставить силу давления с относительно небольшим объемом пули, станет понятно, что этот жалкий кусочек свинца и ртути (в соотношении девять к одному) диаметром в двадцать два миллиметра способен пробить любую мышечную и костную ткань.

В несколько прыжков Фрике подбежал к рухнувшему на бегу слону. Тот упал головой вперед, как если бы передние ноги подломились прежде задних. На длинные бивни пришелся весь вес громадного тела, и они глубоко вонзились в землю, причем удар был настолько силен, что один бивень надломился у основания. Хобот подогнулся ко рту, наполненному кровью и землей. Глаза были открыты, веки не двигались; бока перестали вздыматься, и только толстые складки кожи еще слегка подрагивали в последней конвульсии.

Фрике не верил своим глазам — неужели возможно поразить столь мощное животное единственным выстрелом! Но смерть слона была мгновенной.

Чуть повыше левого плеча охотник увидел небольшую дырочку, из которой струйкой текла багровая кровь.

— Должно быть, пуля попала в сердце, — сказал он. — Не хвастаясь, скажу: выстрел был совсем неплох. Если бы тогда, на берегу Рокелле, я так же удачно прицелился бы в носорога, то уложил бы его наповал. Бедная зверюга! Не повезло ему, что нам так хочется есть! А цвет какой странный! Никогда не видел слонов с таким необычным оттенком. Похоже на ситный хлеб, прослоенный серым войлоком.

Произнося этот монолог, Фрике вооружился ножом и уже готовился вырезать из этой горы мяса кусок по своему вкусу, но застыл на месте, услышав яростные пронзительные крики людей и тяжелый характерный топот стада слонов.

Можно представить себе его удивление при виде двенадцати слонов, из которых десять были заседланы, а на спинах двоих возвышались гауды.

По крику мау слоны послушно остановились: охотники легко соскользнули с седел и одним прыжком оказались на земле, тогда как важные персоны, восседавшие в гауде, неторопливо спустились по шелковой лесенке.

С жалобными воплями все бросились к мертвому животному. Некоторые рвали на себе одежду, царапали до крови грудь и даже лицо.

— Кажется, я попал впросак с этим слоном, — сказал Фрике самому себе, — но они сами виноваты: отчего нельзя было повесить таблички с надписью: «Охота запрещена». Ого! Минуточку, минуточку! Ну-ка, уберите лапы, я не люблю, когда меня хватают, и бью без предупреждения. Вас и всего-то двадцать человек!

Вновь прибывшие, заметив наконец Фрике и безошибочно признав в нем убийцу священного животного — грех, который парижанин в своем извинительном невежестве рассматривал как простое нарушение правил охоты, — бросились к нему с явно недобрыми намерениями.

Самый нетерпеливый или же самый смелый, уже протянувший руки, получил удар ногой в живот и рухнул навзничь.

— Эй, — крикнул Фрике, — давайте лучше договоримся по-хорошему. Нечего меня хватать, как преступника, не говоря ни слова. Я этого не люблю, повторяю еще раз. Извольте объяснить, в чем дело.

Нападающие, завопив еще громче, образовали кольцо, и один из мау, гибкий и ловкий, как обезьяна, в свою очередь, бросился на молодого человека. Фрике, прислонившись спиной к дереву и бесстрашно глядя на окруживших его людей, выкинул навстречу левый кулак.

— Вот уже и два готовеньких, — насмешливо подытожил парижанин при виде распластавшегося на спине бедняги с залитым кровью лицом. — Однако ружье я пускать в дело не хочу: не было бы хуже.

Третий, а затем и четвертый нападавший поочередно свалились на землю под ударами бесстрашного европейца, который продемонстрировал им превосходство французского бокса перед всеми другими видами единоборства.

— В тактике вы не сильны, мои желтые друзья… Нет чтобы броситься на меня одновременно, а они подходят, соблюдая очередь. Ай! Кто это меня зажал?

Бирманцы оказались не такими наивными, как это показалось Фрике. Видя, что имеют дело с решительным, ловким и сильным человеком, они тихонько подвели одного из слонов к дереву, спиной к которому стоял защищавшийся.

Подчиняясь приказу своего мау, умное животное, вытянув хобот, подхватило Фрике под мышки, подняв его в воздух с такой же легкостью, как ребенок держит за хвост мышь.

Некоторое время слон покачивал добычу в воздухе, как бы вопрошая хозяина: «Хватить его, что ли, о ствол дерева?»

Погонщик сделал знак и что-то ласково произнес. Дрессированный великан бережно опустил пленника на землю, а точнее, в подставленные руки людей.

Фрике тщетно пытался стряхнуть с себя навалившихся на него бирманцев: его держали крепко. Он выронил тесак в тот момент, когда слон схватил его, ружьем быстро завладели противники, наконец, малыш Яса, о чем-то быстро переговоривший с главарем нападавших, делал ему умоляющие знаки, явно призывая не сопротивляться.

— Ладно! Уступаю силе. Мне не стыдно признать, что меня одолели двадцать четыре человека при помощи двенадцати слонов.

Как только Фрике перестал вырываться, его отпустили. Юноша ожидал, что его крепко свяжут, но ему оставили полную свободу передвижений. Впрочем, любая попытка к бегству была бы полным безумием: не было никакой надежды ускользнуть от изумительных следопытов и охотников, не говоря уж о слонах, чей нюх значительно тоньше, чем у лучших охотничьих собак.

Появилась многочисленная группа всадников, которые при виде мертвого слона разразились ужасными воплями.

Потом бирманцы, простершись перед трупом, стали биться головой о землю, рыдать и царапать себя ногтями; поднявшись, все воздели руки к небу, бросая все более и более угрожающие взгляды на убийцу, который уже совершенно ничего не понимал.

Но вскоре ему кое-что стало ясно.

После тщетной попытки заговорить по-французски с тем, кто по виду был главарем, он обратился к нему по-английски, причем без всяких церемоний и довольно дерзко.

Министр, как и большинство бирманцев, принадлежавших к высшей касте, довольно бегло говорил по-английски, но, вместо того чтобы ответить Фрике прямо, велел передать через своего бооха (офицера), что пленнику следует изъясняться более почтительно.

Фрике, расхохотавшись, бросил в ответ:

— Скажите пожалуйста! Ваш патрон, сударь мой, такая важная шишка?

— Мой патрон, — невозмутимо ответил боох, — первый министр его величества императора.

— Ах, вот как! Счастлив познакомиться. А теперь передайте ему от меня, раз ему несподручно затруднять собственную глотку, что мне плевать на все его титулы и, будь он хоть трижды министр, не ему учить меня правилам поведения. Кушай на здоровье, приятель!

Офицер, ошеломленный подобной дерзостью, перевел сказанное министру, который вновь разразился возмущенной тирадой, однако в тоне его послышалась неуверенность.

— Ага! Задело за живое, — усмехнулся Фрике, — скажите-ка еще этому достойному вельможе, что для меня он не больше чем дикарь. Это со мной он обязан обращаться почтительно, потому что я европеец и француз.

— Значит, вы не англичанин? — живо спросил офицер.

— Вы и сами могли бы это заметить по тому, как я коверкаю язык наших, а теперь и ваших соседей.

— Значит, вы не англичанин…

— Можно подумать, это что-нибудь меняет.

— Нет… но…

— Понимаю. Вы хотите сказать, что раз я не англичанин, то со мною можно не церемониться, а своих подданных правительство ее величества в обиду не дает. Так ведь? Я и сам вижу по вашему министру, который опять раздувается от чванства. Только учтите, что я прибыл сюда на военном корабле… А экипаж на нем такой, что от вас только клочья полетят… И если здесь нет представителей моего правительства, чтобы защитить меня, то я сумею сам о себе позаботиться.

— Вы говорите правду, чужестранец? — спросил министр, который, как и все азиаты, терялся перед натиском и энергией, а потому соизволил наконец напрямую обратиться к пленнику.

— Скоро сами узнаете. Пусть только волос упадет с моей головы, и наши пушки разнесут вдребезги жалкие лачуги вашей столицы! Ах, я, видите ли, не англичанин! — повторил Фрике, оскорбленный до глубины души и решивший идти напролом, как человек, которому нечего терять, а выиграть можно все. — Со мной, значит, можно не церемониться, потому что я принадлежу к гуманной нации, которой отвратительны кровавые методы подданных ее величества. Ну, милые мои, теперь вы узнаете, что такое француз и как поступает в минуту опасности гражданин нашей республики.

Министр, боох, охотники и даже сам пунги, оробевшие перед таким натиском, молча переглядывались, и Фрике уже показалось, что он выиграл, но тут министр горестно вопросил:

— Зачем вы убили Белого Слона?

— Так это Белый Слон? Какое мне, впрочем, дело до его цвета. Убил, потому что мы оба умирали с голода — я и мальчуган. Да не беспокойтесь, заплатят вам за ваше четвероногое сокровище!

— Священный слон бесценен.

— А, так он у вас священный… К сожалению, на нем это не было написано. Значит, от денег вы отказываетесь? Хорошо, не хотите золота и серебра, получите чугуном… ядрами наших пушек.

Министр окончательно растерялся. Возможно, он отпустил бы бесстрашного молодого человека, потому что был напуган угрозами Фрике, а пуще всего опасался объявленной им войны, которая угрожала и его собственному благополучию, ибо император имел обыкновение перекладывать государственные расходы на плечи своих приближенных.

Но, с другой стороны, иностранец должен был заплатить охотникам, ибо труды их пропали даром, а достоинство было оскорблено убийством Схен-Мхенга.

Француз произнес слова об оплате… а это всегда звучит сладкой музыкой в ушах азиата. Следовательно, отпустить француза было бы непростительной ошибкой.

Кроме того, злосчастная история с покупкой Белого Слона у короля Сиама, якобы отравленного англичанами, произвела самое тягостное впечатление на императора и его окружение. Никто не поверит, что подобное могло повториться при сходных обстоятельствах. Никто даже слушать не станет министра, и не поможет здесь свидетельство его людей. С императора, пожалуй, станется приговорить всех к смертной казни.

Итак, самым разумным представлялось вернуться как можно скорее в Мандалай, прихватив с собой француза. Если императору будет предъявлен убийца священного слона, это спасет всех участников экспедиции. А судьбу виновного пусть решает сам монарх.

Быстро посовещавшись с офицером и пунги, министр убедился, что они вполне разделяют его мнение.

Боох сообщил пленнику, что ему предстоит отправиться в Мандалай, чтобы лично дать объяснения императору.

Фрике, видя, что дело проиграно, не потерял присутствия духа.

— Стало быть, вы меня арестовали, — сказал он с поразительным спокойствием, — в нарушение всех человеческих прав берете меня под стражу за проступок, совершенный без злого умысла, о котором я сожалею, ибо всегда неуклонно соблюдал обычаи тех стран, где бывал. В свою очередь, я возлагаю на вас всю ответственность за последствия ваших действий. Древние римляне, осажденные Ганнибалом[113], продали поле, где был разбит лагерь их врага… Вы, разумеется, понятия не имеете ни о римлянах, ни о Ганнибале… Но это не меняет дела. Ссылаясь на этот исторический прецедент, заявляю вам: я, Виктор Гюйон по прозвищу Фрике, беззаконно взятый вами в плен, объявляю войну императору Бирмы! И будьте уверены, вам придется дорого заплатить… Это так же верно, как то, что я был султаном на Борнео и по-прежнему остаюсь парижанином!

Поскольку охотникам на слонов больше нечего было делать в лесу, министр решил без задержки отправиться в обратный путь. Он приказал разведчикам на лошадях возглавить отряд и вести его назад той же дорогой.

Кроме того, он велел накормить измученного Фрике, затем усадил его в своей гауде, передав маленького Ясу офицеру. Колонна слонов двинулась следом за всадниками по направлению к реке.

Излишне говорить, какие оскорбления посыпались на голову охотников, вернувшихся без Белого Слона, какими проклятиями осыпали француза, которому, впрочем, не было от этого ни жарко ни холодно.

Посадка на суда производилась в строго определенном порядке. Сначала на плоты повели лошадей и слонов, но плот, предназначавшийся для Белого Слона, так и остался пустым: сиротливо возвышался балдахин[114] из желтого шелка с реявшим на нем королевским штандартом — белым флагом с вышитым красным шелком павлином, — теперь приспущенным в знак траура.

Затем на суда поднялись мау, а следом — охотники.

Фрике до последней минуты рассчитывал на какой-нибудь счастливый случай, чтобы вырваться на свободу, но и ему пришлось в свою очередь пройти по трапу — обыкновенной доске — на корабль министра. Спустя пять минут все уже были на борту, якоря подняты, и маленькая флотилия двинулась вперед под тройным воздействием ветра, течения и работы гребцов.

Фрике же предавался философским размышлениям: «В конце концов, когда бы еще мне представилась возможность побывать в их столице? А там я как-нибудь договорюсь с этими милыми людьми, которым, кажется, улыбается ухватить богатый выкуп…»

И вдруг он с криком рванулся к поручням. До берега было не больше пятнадцати метров.

Но десяток рук удержали его.

В ответ на крик Фрике раздалось удивленное и гневное восклицание:

— Тысяча чертей! Я не ошибся: это и вправду Фрике! Его увозят эти мерзавцы!

На берегу показались два всадника на взмыленных конях — европеец и негр.

Фрике сразу узнал Бревана и сенегальца.

— Господин Андре! — закричал бедняга. — Меня взяли в плен, везут в Мандалай… за то, что я убил Белого Слона. Эти скоты обвиняют меня в святотатстве.

— Вот как! — насмешливо воскликнул Андре, обретая свое хладнокровие. — Они, значит, думают, что можно не церемониться с французами, раз у них нет консульства в этой идиотской стране! Смелее, Фрике! Главное, выиграй время… Обещай, запугивай, используй все средства… обратись к англичанам. А я немедля помчусь к шлюпу, а затем на всех парах к «Антилопе» и отдам все необходимые распоряжения. Мы освободим тебя, хотя бы пришлось спалить весь город. Смелее!

— Осторожно, господин Андре! Они собираются стрелять…

— Ба! Таким стрелкам мудрено будет попасть в меня!

Андре предусмотрительно подался в сторону, пришпорив лошадь. То же самое проделал сенегалец, и оба всадника в мгновение ока скрылись в густых зарослях травы.

— Кто этот человек? — спросил у Фрике министр, тщетно пытаясь скрыть беспокойство.

— Человек, который не убивал вашего слона цвета ситного хлеба и в которого вы собирались выстрелить только за то, что он говорил со мной.

— Никто из наших не стрелял.

— Просто не успели. Но за эту попытку вы также поплатитесь.

— Вы решительно не хотите сказать, кто этот человек?

— Отчего же не сказать… Этот человек командует французским военным флотом, стоящим на рейде у Рангуна. Скоро вы о нем услышите!

ГЛАВА 14

Бесполезные сигналы. — Следы Фрике. — Едкий сок мха. — Тигр и его шкура. — Встреча с четырьмя охотниками. — Бирманские лошади. — Как Андре и сенегалец в мгновение ока преобразились из пехотинцев в кавалеристов. — Аргумент, против которого нет возражений. — Цель оправдывает средства. — Слишком поздно! — Возвращение — Уплата долга. — Щедрость. — Шлюп. — В путь к английской границе. — Топка дровами и спиртом. — На всех парах.

Андре, оставшийся на шлюпе, когда Фрике отправился поохотиться на калао, начал беспокоиться уже через два часа после ухода друга.

Сигналы, которые подавал парижанин, не достигали стоянки, выстрелы замирали во влажном воздухе под куполом из листьев.

Прошел третий час, затем четвертый, и Андре встревожился не на шутку: из леса не доносилось ни одного сигнала, ни единого крика или выстрела.

Все это было совершенно необъяснимо, и догадки мелькали в смятенном уме Бревана, причем некоторые из них, как он сам сознавал, были совершенно неправдоподобными.

Но ведь бескрайние девственные леса чрезвычайно опасны даже для опытного путешественника, а с новичком здесь могло произойти все что угодно.

Настала ночь, и Андре, не находя себе места от беспокойства, стал увещевать сам себя: смелый, сильный и ловкий парижанин обязательно должен выпутаться даже из самого затруднительного положения.

Но перед глазами Бревана так и стоял Фрике, заплутавший в тектоновом лесу: он не может правильно сориентироваться, а ночью ему грозят тысячи опасностей, ибо хищники выходят на охоту.

Инстинкт опытного путешественника не обманул Бревана. Обнаружив, что Фрике по непростительному легкомыслию отправился в лес без компаса, он сразу все понял: «Фрике заблудился… Любой ценой нужно завтра его найти».

Уже по истечении первых двух часов Андре, в свою очередь, стал подавать сигналы. Каждые десять минут он стрелял из ружья восьмого калибра; потом, решив, что одного выстрела недостаточно, приказал всем своим людям стрелять одновременно.

Топка шлюпа была разогрета, и в промежутках между выстрелами кочегар давал пронзительный свисток.

Наконец, Андре приказал дать очередь из пулемета — этот резкий, сильный звук должен был разнестись очень далеко.

Ночью никто не сомкнул глаз — сигналы подавались непрерывно, но на них по-прежнему не было никакого ответа.

На рассвете Андре отправился на поиски друга в сопровождении Сами и сенегальца, которые несли, помимо оружия и боеприпасов, запас провизии на два дня.

Андре засек по компасу местоположение шлюпа и, дав приказ остающимся безостановочно подавать сигналы выстрелами и свистками, углубился в лес.

Следы Фрике удалось обнаружить довольно быстро, благодаря одному на первый взгляд незначительному обстоятельству.

Как мы уже говорили, в тектоновом лесу нет никакой растительности, поскольку листья тиковых деревьев не пропускают солнечных лучей. Но есть одно исключение: у подножия гигантов прекрасно произрастает очень густой мох, образуя светлый, мягкий ковер.

Фрике был обут в тяжелые сапоги, подкованные гвоздями, — при каждом его шаге несколько стебельков мха оказывались раздавленными, и из них начала сочиться жидкость, вероятно очень едкая, ибо те места, куда он ступал, окрасились в буроватый цвет.

Неопытный человек мог бы и не обратить внимания на это легкое изменение цвета, но для искушенных охотников таких следов было более чем достаточно.

При этом Андре не забывал делать зарубки, так что даже ребенок мог бы легко найти обратный путь.

Вскоре они подошли к тому месту, где Фрике подстрелил калао. Сами определил позицию стрелявшего по отпечаткам подошв, сенегалец подобрал белое перо, а Андре нашел войлочный пыж для ружья восьмого калибра.

До сих пор калао увлекали Фрике почти по прямой линии на восток.

Видя, что стрелок продолжает идти в том же направлении, Андре сразу понял, что произошло:

— Безумный мальчишка решил убить второго калао, чтобы принести пару — по одному на брата.

Затем, посмотрев на компас, определил, что Фрике по-прежнему шел прямо.

Они шли уже довольно долго, и Андре начал бормотать себе под нос:

— Куда же он, черт возьми, идет?..

— Хозяин, — прервал его Сами — господин Фрике потерял направление. Видите, он поворачивает… Посмотрите на компас.

— Верно! — воскликнул и сенегалец.

— Надо же! — сказал Андре, удивленный тем, что индус и сенегалец одновременно заметили невольную ошибку Фрике. — Все-таки нам, белым, далеко до них: я бы тоже стал поворачивать, сам того не замечая. Но послушай, Сами, почему он не догадался пойти назад по своим следам? Ведь мы безошибочно следуем за ним, благодаря тому, что мох изменил цвет.

— Оттого, что мох темнеет только через несколько часов, когда сок разъест раздавленные стебельки.

— Ты совершенно прав, — ответил Андре, — это так просто, что сразу не догадаешься. Я обязательно воспользуюсь твоим наблюдением… Ого! Он все больше и больше забирает вправо. Но, возможно, он заметил свою ошибку и хочет поглядеть на солнце… Видите, как он решительно двинулся в сторону этой поляны? О! Тысяча чертей! Да это же тигр…

— Тигр, хозяин, но ободранный…

— И получивший свою порцию свинца! Молодчина, Фрике!

— А вот и кострище, где обжарили кусок тигрятины, а рядом шкура, на которой спали.

— Ну, пока все хорошо. Однако места здесь небезопасные. Вперед!

— Хозяин, он все больше поворачивает…

— Так здорово поворачивает, что если будет продолжать в том же духе, то мы вернемся к месту привала, — сказал Андре, поглядывая на компас.

И действительно, они вернулись туда вслед за Фрике и сами сделали привал, с аппетитом отобедав, благо запасов съестного было более чем достаточно.

Подкрепившись и передохнув несколько минут, они вновь тронулись в путь.

Андре по-прежнему шел впереди, не зная устали, к великому удивлению черного и желтого спутников, которые никак не предполагали, что белый человек может быть настолько вынослив.

Что до Фрике, то, описав полный круг, он двинулся в прямо противоположном от шлюпа направлении, очевидно, совершенно об этом не подозревая.

Вскоре трое путешественников достигли цепи холмов; с легкостью преодолев подъем и спустившись, они, к своему великому удивлению, обнаружили четырех человек, расположившихся у того самого источника, где Фрике смог наконец утолить жажду.

Четыре великолепные лошади бирманской породы, привязанные к дереву, с жадностью поедали дробленый маис, а всадники, привольно разлегшись на траве, весело болтали, непрерывно жуя бетель.

Андре подошел к ним — при виде белого человека бирманцы встали и почтительно склонились.

Пока Сами спрашивал их о Фрике, Андре, большой знаток и любитель лошадей, внимательно рассматривал этих благородных животных, происходивших из Северной Бирмы, где они бродят дикими табунами.

Китайцы на них охотятся, поскольку мясо этих животных весьма ценится в Поднебесной империи. Бирманцы, напротив, стараются захватить их живыми, помещают в обширные загоны и приручают, чтобы затем продавать, естественно, ради обогащения императорской казны.

Несмотря на небольшой рост — всего четыре фута пять дюймов, — они отличаются необыкновенной выносливостью и неприхотливостью; в этом отношении сравнить их можно только с арабскими скакунами. Конечно, северобирманские лошади значительно уступают последним в изяществе и особенно в легкости хода: у этих животных крупная квадратная голова, широкая морда, мускулистая шея и сильно развитая грудь.

Но зато у них широкий лоб, прямая посадка головы, выразительные живые глаза очень красивого разреза, чуткие нервные ноздри, а силуэт хоть и не такой «летящий», как у арабского скакуна, но достаточно изящный, чтобы сгладить некоторую тяжеловесность головы.

Наконец, бабки[115] у них такой правильной формы, которую редко можно встретить.

— Ну что? — спросил у переводчика молодой человек, закончив осмотр лошадей и выделив два их бесспорных достоинства: силу и скорость.

— Они говорят очень странные пещи, сударь, эти бирманцы. Они честные охотники, сударь, именно так.

— Видели они Фрике?

— Да, сударь.

— Он жив?

— Да, сударь.

— И невредим?

— Да, сударь… но его взяли в плен.

— Кто же это?

— Бирманцы, которые приехали ловить Белого Слона!

— Что такое?!

— Это священный слон… Схен-Мхенг… Это Будда, сударь. Господин Фрике убил его…

— Будда?

— Да. Белый Слон, который должен был заменить нынешнего и стать Буддой… именно так, сударь.

— И Фрике схватили из-за этого?

— Кажется, да.

— Но где? И кто? Охотники-бирманцы?

— Люди императора, посланные за священным слоном. В этом сомнений нет, сударь.

— А эти? Они кто такие?

— Они мне объяснили, сударь. Сейчас я вам все расскажу.

— Да скорее же! Не тяни!

— Да, сударь, конечно, сударь, — повторял переводчик, во все глаза глядя на хозяина, которого никогда еще не видел столь взволнованным и бледным. — В каждом округе правит от имени императора губернатор, в распоряжении которого находится многочисленный отряд охотников.

— Я знаю… дальше!

— Так вот, эти охотники посланы губернатором, чтобы следить за ловчими, посланными от императора, и всячески мешать им поймать Белого Слона, что, как они уверяют, сделать нетрудно, и затем самим попытаться поймать Схен-Мхенга и спасти своего господина от гнева монарха. Но выстрел господина Фрике разрушил все планы. Вот и все, сударь.

— Они видели, как увели Фрике?

— Да. Его увезли на слоне. Слонов было двенадцать! И еще много людей. Теперь весь отряд, должно быть, уже грузится на плоты и лодки, чтобы плыть вниз по реке.

— Спроси, далеко ли это отсюда.

— Два часа пешим ходом.

— То есть полчаса верхом.

И Андре, обратившись прямо к охотникам, как будто они могли его понять, спросил в лоб:

— Хотите заработать много денег?

Сами перевел слово в слово.

— Что мы должны сделать, господин? — осведомился один из них.

— Продать мне ваших лошадей.

— Невозможно, господин… лошади принадлежат императору.

— Скажите, что они случайно сломали себе шею…

— Невозможно.

— Очень хорошо. В таком случае я их просто беру. Сами и ты, лаптот, придержите-ка двоих молодцов, а я займусь остальными. А теперь свяжите им руки и ноги, да покрепче. Вот так! Цель оправдывает средства.

Индусу и сенегальцу, мощным, как борцы, не нужно было повторять дважды. Как будто подброшенные пружиной, они накинулись на охотников, ошеломленных внезапностью нападения, и схватили их за горло. Затем, уложив на землю, в мгновение ока стянули ремнями руки и ноги.

Двое других, с ужасом глядя на револьвер, который наставил на них Андре, даже не пытались сопротивляться и покорно дали себя связать.

— Лаптот, — сказал Андре, — на коня! Поедешь со мной. А ты, Сами, останешься стеречь пленных. Отвечаешь за них головой, понял?

— Да, сударь, положитесь на меня.

— Скажи, что им не причинят зла. Лошадей мы вернем, по крайней мере надеюсь. Но если это не удастся, им щедро заплатят. Жди нас, мы скоро. Вперед, лаптот!

Андре легко вскочил на крепкого каракового[116] коня, которого негр взнуздал в мгновение ока.

Оба двинулись на рысях вдоль берега ручья, который должен был привести их к месту, где стояли на якоре бирманские суда.

Вскоре они обнаружили следы, оставленные слонами, но, как мы уже видели, опоздали, прискакав в тот момент, когда якоря были подняты и бирманская флотилия двинулась по быстрому течению Киендвена.

И это было к лучшему, ибо два друга, конечно, предприняли бы безумную попытку освободить Фрике, что неминуемо кончилось бы гибелью или, по крайней мере, пленом.

Андре возвратился в состоянии холодного бешенства, что случалось с ним чрезвычайно редко. Связанные бирманцы лежали на земле и дружелюбно переговаривались с Сами, который, будучи по натуре весьма осторожен, не выпускал тем не менее револьвера из рук.

Как и все азиаты, бедняги покорно склонились перед силой; трепеща перед грозным европейцем со сверкающим взором и необычайно бледным лицом, они попросили переводчика сказать, что сделают все, что от них потребуется.

— Сами, — сказал Андре, не сходя с седла, — развяжи их, всех четверых. Хорошо… Сядь на одну из свободных лошадей, на другой пусть едет кто-нибудь из бирманцев. Он поедет с нами. Мы галопом поскачем к шлюпу, а трое других пусть добираются на своих двоих. Они легко найдут дорогу по зарубкам на деревьях. Объясни им получше, так чтобы поняли: я верну лошадей целыми и невредимыми, и они получат щедрое вознаграждение. С ними расплатится их товарищ, который поедет с нами. Торопись! Сейчас каждая минута стоит целого дня.

Бирманцы подчинились почти с охотой, тем более что тон европейца не оставлял никаких сомнений: любое сопротивление будет бесполезным, а любое возражение — пустой тратой сил.

Впрочем, магические слова о щедром вознаграждении заранее примирили их с неизбежностью.

…Бирманские лошади с блеском подтвердили свою репутацию: взлетая вихрем на холмы и играючи с них спускаясь, они затем без видимого напряжения преодолели тектоновый лес и с мокрыми, как после дождя, боками выскочили к месту, где стоял на якоре шлюп с остывшей топкой.

Андре сдержал слово: бирманец, получив рупий больше, чем ему доводилось видеть за всю жизнь, рассыпался в благодарности, и тут молодой человек приказал вынести четыре охотничьих ружья, предназначенных для обмена с туземцами, но сейчас им предстояло сослужить другую службу.

— Бери, — сказал он бирманцу, а Сами перевел, — это тебе и твоим товарищам.

Охотник, без сомнения, не ожидавший такой щедрости, застыл как пораженный молнией. Азиату, естественно, казалось невиданным, что человек исполняет обещание, когда, вооруженный и сильный, мог бы этого не делать!

Андре, сенегалец и индус быстро взошли на шлюп. Было отдано распоряжение немедленно разводить пары.

Только резкий свисток вывел наконец бирманца из восторженного оцепенения. Шлюп, развернувшись почти на месте, полетел вперед по полоске воды, скрытой высокой травой, со скоростью морской птицы.

— Подбавьте-ка, ребята! — сказал Андре механику и кочегару.

Дрова безостановочно летели в топку, винт крутился все быстрее и быстрее, а из трубы вырвались клубы дыма с искрами, от которых вспыхивала сухая трава.

— Какая у нас скорость? — спросил Андре после десятиминутного молчания.

— Около семи миль.

— Это чуть больше обычной скорости в стоячей воде.

— Благодаря течению мы выиграем еще милю.

— А две можно?

— Если бы у нас был уголь… Когда топишь дровами, давление падает.

— Хорошо, я что-нибудь придумаю. — И, подозвав лоцмана, Андре спросил: — Ты сможешь вести шхуну и ночью?

— Да, хозяин.

— Сколько времени нам понадобится, чтобы дойти до английской границы при этой скорости?

— Около двадцати часов.

— Нам нужно быть в Мидае через пятнадцать часов.

— Невозможно, хозяин. До Мидая сто семьдесят миль.

— Знаю… надо делать всего лишь одиннадцать с половиной узлов в час.

Механик и кочегар молча переглянулись, не выразив, однако, ни сомнений, ни удивления.

— Машина надежна? — Обычно мягкий голос Андре прозвучал отрывисто.

— Выдержит любое давление.

— Что и требуется. Дров у нас примерно на шесть часов.

— Да, сударь.

Подозвав резким жестом сенегальца и Сами, Андре направился к задней рубке и приказал слугам вытащить бочонок литров на сто. Взяв затем кожаное ведро, которым обычно черпают воду из-за борта, подставил к кранику и заполнил примерно на треть.

— Вот, кочегар, полейте-ка дрова и продолжайте в том же духе, пока число оборотов винта не достигнет одиннадцати с половиной тысяч.

— Но, сударь, это же спирт!

— Превосходный, почти стопроцентный… Когда давление начнет падать, вы его мигом поднимете. Только следите за клапанами: если поползут вверх, положите на них какой-нибудь груз.

— Сударь, если вы мне дадите достаточно этого спиртика, я обязуюсь достичь двенадцати узлов, — сказал кочегар, весело опрокидывая содержимое ведра в топку.

— В добрый час! Вот как надо говорить… и делать.

Мотор, внезапно разогревшись, взревел и бешено застучал, зашипели смазочные масла, лопасти винта стали вращаться с безумной скоростью, а остов шлюпа затрещал.

За одну минуту давление поднялось на целую атмосферу[117], и пар с пронзительным свистом вырвался из клапанов.

Исступленная работа машины длилась примерно десять минут, затем давление стало падать. Но ведро с новой порцией спирта уже стояло наготове.

Андре отошел к рубке, чтобы самому следить за расходом горючего, ставшего для него теперь дороже всех сокровищ мира.

— Похоже, хозяин сильно горюет по своему дружку, — тихо сказал кочегар механику, — коли велит лить в топку такое сладенькое молочко…

— А ты что, пробовал?

— Пальцы облизал.

— Смотри, не глупи… с хозяином шутки плохи. Сам знаешь, почему он так обхаживает машинку… Ну и задаст же он перца тем, кто схватил нашего парижанина.

— Да что ты?

— Толмач шепнул мне… видно, будет жарко.

— Все равно, — с грустью сказал кочегар, — везет же некоторым машинам!

ГЛАВА 15

Кочегар завидует своему паровику. — Спирт кончился. — Давление падает. — Как из сала можно сделать отличное топливо. — На английской границе. — Телеграфные депеши. — Шлюп продолжает путь. — Фантастическая скорость. — Четырнадцать узлов в час! — В Рангуне. — Яхта. — У губернатора. — Английская политика. — Фрике приговорен к смерти за святотатство. — Через неделю! — Рекруты капитана-бретонца.

В течение десяти часов шлюп, благодаря спирту, шел очень быстрым ходом. Андре позаимствовал этот хитроумный способ повышения скорости у американцев, использующих его в безумных гонках речных пароходов, принадлежащих соперничающим навигационным кампаниям. Впрочем, теперь эти гонки устраиваются все реже, и мода на них проходит.

Давление поддерживалось на высоком уровне, поскольку дрова в топке постоянно поливали спиртом. Винт крутился бешено: маленькое судно шло с головокружительной скоростью, которая, однако, вовсе не удовлетворяла Андре.

Отдав последние распоряжения на злосчастной стоянке у тектонового леса, Бреван почти не размыкал губ. Не сводя глаз с манометра[118], он, казалось, не замечал ничего вокруг — его интересовало только давление.

Когда стрелка ползла вверх, выражение его лица немного смягчалось. Но едва она начинала опускаться, как француз на глазах мрачнел, словно виноват был безобидный прибор.

— Сударь, бочонок пуст, — жалобно сказал Сами, успевший сильно привязаться к своему новому хозяину и принявший его беду близко к сердцу.

— Матерь Божья, — простонал кочегар, — машина все вылакала, ни капельки мне не оставила!

— Давление падает, — тут же сказал механик.

— Этого можно было ожидать, — спокойно произнес Андре. — Лоцман, сколько еще остается до Мидая?

— Пятьдесят миль.

— Нужно пройти их за четыре часа.

— Как прикажете, хозяин.

— Мы прошли Ян и вышли в Иравади. Здесь течение быстрее, не так ли?

— Да, хозяин… Можем выиграть полмили в час.

— Хорошо. Сами и ты, лаптот, тащите из камбуза[119] вот тот оцинкованный ящик.

Слуги с трудом вытащили его на палубу.

— Возьмите топор и снимите крышку.

Несколькими ударами индус ловко открыл таинственный ящик. Он оказался доверху наполнен копченым салом — это был неприкосновенный запас экспедиции.

— Я понял! — весело крикнул механик. — С этим салом наши дрова будут гореть не хуже, чем со спиртом. Здорово!

— Здесь около ста килограммов. Хватит?

— Если будем сжигать двадцать пять килограммов в час, то я отвечаю за все даже при средненьких дровишках…

Несколько кусков было ловко брошено в середину топки; дрова шумно затрещали, в топке вспыхнуло светлое пламя, а из трубы вырвался едкий дым.

— Давление вновь поднимается! — ликуя, воскликнул Андре.

— Это вполне заменяет уголь и не так опасно, как спирт.

— Матерь Божья, — бормотал меж тем кочегар, — какой закуской патрон потчует нашу машину. Никогда такого не видел: поить и кормить топку так, будто она человек.

— Многого ты, дружище, не знаешь, — отвечал механик, — поколесил бы, как я, но Америке, увидел бы, что ребята рубят корабль на дрова, после того как сожгут мачты, палубу и камбуз со всем содержимым.

— Как же это — без судна?

— Зато машина может продержаться целый час!

— Ну и лихие же ребята в Америке! Все в распыл, только чтобы быстрее! Наш хозяин, кажется, скроен по той же мерке.

— Для сухопутного парень что надо! Уж я-то знаю, можешь мне поверить, даже на флоте таких не больше дюжины наберется…

Андре не позволил себе ни минуты отдыха с тех пор, как пустился на поиски Фрике: сначала пеший поход, потом скачка на лошадях, затем долгое бодрствование на борту шлюпа — все это вкупе с переживаниями и тревогой за судьбу друга наконец оказало свое действие на его могучий организм.

Убедившись, что машина, благодаря новому топливу, творит чудеса, чувствуя себя разбитым и опустошенным, он прилег и забылся в спасительном, хотя и тяжелом сне.

…Разбудил его пронзительный свисток.

— Где мы, черт возьми? — спросил Бреван, с трудом возвращаясь к действительности из мира грез.

— Подходим к Мидаю, сударь, — ответил Сами, сияя от радости, — выиграли целых сорок пять минут.

— Прекрасно! Друзья мои, вы получите щедрое вознаграждение, на водку всем хватит…

— На водку — это славно… — пробурчал кочегар. — Наконец-то и до нас дошло дело… Машина-то притомилась, наглотавшись спирта. А я изнываю от жажды…

— Стоп! — скомандовал Андре. — Осторожнее, лоцман, осторожнее!

Шлюп подошел к пристани. Бреван быстро выпрыгнул на берег и велел немедленно показать ему телеграф.

Там он отправил депешу следующего содержания:

«Капитану Плогоннеку, на борт «Голубой антилопы», рейд Рангуна.

Готовы ли подняться Мандалаю несмотря низкий уровень воды? Сделайте все возможное. Максимальная скорость. Необходим весь экипаж, если возможно, еще люди. Предстоит весьма опасное щекотливое предприятие.

Жду вашего ответа. Мидай. Андре БРЕВАН».

Через два часа был доставлен ответ, переданный со скоростью, которой могли бы позавидовать и телеграфисты цивилизованной Европы.

«Господину Андре Бревану, Мидай.

Необходимо двенадцать часов разгрузить яхту. Уровень воды очень низкий. Судно может задеть грунт, но пройдем. Смысл телеграммы кажется понял. Будете довольны. Рангун — Мидай сто шестьдесят миль. Потребуется шестнадцать часов, десять миль в час, против течения. Жду новых распоряжений.

ПЛОГОННЕК, капитан яхты «Голубая антилопа».

Ответ не заставил себя ждать.

«Спасибо. Рассчитываю на вас. Выхожу навстречу. Обязательно дождитесь меня».

Затем Андре бегом вернулся на шхуну, стоявшую на якоре неподалеку от угольного склада, принадлежавшего Речной навигационной компании.

— Что с машиной? — спросил он у механика. — Не повреждена?

— Так же хороша, как в начале пути… Просто невероятно! Я ее осмотрел внимательнейшим образом — как с иголочки! Ну, отдельные детали слегка барахлят…

— Можно из нее еще раз выжать то же самое?

— Да, сударь, если у нас будет уголь.

— Хорошо.

Андре помчался к агенту угольной компании и купил две тонны самого лучшего угля, который тут же погрузил на шлюп.

Все это заняло не более получаса.

Шлюп уже стоял под парами, из клапанов вырывался свист.

Андре велел поднять на мачту французский флаг и скомандовал: «Вперед!» Затем, встав рядом с лоцманом, попросил Сами перевести:

— Нам предстоит пройти около ста семидесяти пяти миль (342 км).

— Да, хозяин.

— Мы должны их преодолеть за двенадцать часов… Слышишь? Любой ценой, за двенадцать часов.

— Это дело механика. Я же обязуюсь вести шлюп так, чтобы мы не сели на мель и не столкнулись с плотами или другими судами.

— Хорошо… ты не пожалеешь. Механик, какая у нас скорость?

— Двенадцать миль, сударь.

— Мало. Можно ли разогреть старушку посильнее?

— Это уже опасно.

— Нам нужно делать четырнадцать миль в час.

— Невозможно, сударь. Разве что благодаря течению…

— Лоцман, — вновь обратился Андре к бирманцу, — какова скорость течения?

— Две мили в час, хозяин.

— Превосходно! Полный вперед! И смотри в оба!

Действительно, маленький шлюп летел вперед со скоростью двадцать пять километров в час, доступной лишь для крупных пароходов и совершенно необычной для судна такого небольшого водоизмещения.

Неистово стучал поршень, бешено крутился винт, а из слишком узкой топки извергались клубы черного дыма, образующие над водой тянущийся за суденышком шлейф. Каркас шлюпа стонал и скрипел; казалось, в любую секунду машину может разорвать под давлением горячего пара. К счастью, теперь паровик не надо было взбадривать спиртом — возможно, он не смог бы во второй раз выдержать таких резких скачков давления.

Было похоже, что все живое и неживое на шлюпе слилось в едином порыве, одном смелом устремлении: люди держались с непоколебимой стойкостью, а машина отвечала им тем же.

И через двенадцать часов после отхода из Мидая показался рангунский рейд; труднейшее плавание счастливо завершилось, но счастье такого рода дается в руки только истинно сильным людям.

Андре сразу же увидел стоящую у пирса под парами «Голубую антилопу»: на мачте развевался штандарт, показывающий, что она готова к отплытию. Один трап был уже поднят, и несколько человек собирались втянуть на борт второй.

Шлюп был встречен громким «ура», ибо прибытия его ожидали с нетерпением — послание Андре всколыхнуло весь экипаж.

Молодой человек проворно взобрался на борт яхты, обменялся быстрым рукопожатием с капитаном, поджидавшим у мостика, и увел его в свою каюту.

Через двадцать минут Андре появился на палубе, переодетый в костюм для визитов. Капитан успел сообщить ему все, что касалось состояния судна, и, в свою очередь, получил необходимые объяснения.

Капитан проводил хозяина до трапа, свисавшего у борта, к которому притулился измочаленный шлюп.

— Итак, — сказал он, — вы непременно хотите повидаться с английским губернатором?

— По крайней мере, я хочу получить гарантии нейтралитета. Видите ли, англичане, объявившие себя борцами за цивилизацию, обычно помогают белым, ставшим жертвой произвола туземных властей, будь у этих туземцев черная, желтая или красная кожа, но только при одном условии — если эта помощь не наносит ущерба их собственной эгоистической политике. Настоящей помощью было бы требование освободить моего бедного друга, но, если они этого не сделают, я хочу, чтобы они закрыли глаза и заткнули уши, когда мы начнем бомбардировку Мандалая.

— А если они откажутся?

— Бомбить будем все равно, но больше для вида, для прикрытия смелого налета на город. Именно поэтому мне не хотелось открывать все карты в телеграфной депеше. Через два часа я вернусь.

Шлюп несколькими взмахами винта доставил Андре к пирсу, откуда он немедленно отправился во дворец губернатора, к счастью, находившийся неподалеку.

Двери роскошного особняка легко раскрылись перед французским миллионером, владельцем собственной яхты, известным путешественником, прославившимся охотничьими подвигами, — и Андре оказался в кабинете его превосходительства губернатора, полномочного представителя ее величества королевы, императрицы обеих Индий.

Андре лаконично, как человек, знающий цену времени, изложил причины своего приезда в Бирму и все, что произошло вплоть до ареста Фрике.

Губернатор, слушавший гостя с учтивым вниманием, здесь счел возможным прервать его.

— Я знаю, что вы собираетесь сказать мне… возможно, я знаю даже больше, чем вы. Жизни вашего друга угрожает серьезная опасность…

— Я так и полагал, ваше превосходительство; именно поэтому, прежде чем предпринять самую отчаянную попытку спасти его, я пришел просить помощи британского правительства, во имя прав и общих интересов всех цивилизованных наций.

— К великому моему сожалению, сэр, это невозможно.

— Невозможно? Ваше превосходительство…

— Случай исключительный. Затронуты религиозные чувства народа, традиции культовых обрядов. Я оказал бы вам содействие в любом другом деле… Но вы же знаете, правительство ее величества исповедует принцип широчайшей веротерпимости, и это касается всех религий, исповедуемых подданными нашей обширной империи. Веротерпимость означает, помимо всего прочего, оказание всяческого покровительства служителям культа и верующим.

— Но ваше превосходительство! Неужели вы позволите, чтобы европеец, француз, был казнен этими дикарями?

— Священное животное… Да, нелепость, но этого требуют интересы государства, а, стало быть, сие совершенно неизбежно. Даже из самых гуманных побуждений мы не можем допустить конфликта с фанатиками, хотя бы виновным оказался подданный ее величества. Это закон, не допускающий никаких толкований; ваш друг помешал отправлению религиозного культа, признанного нашим правительством.

— Но ведь это произошло не в ваших владениях, а в независимой Бирме!

— Ну, не так уж она независима! Впрочем, наши подданные исповедуют ту же веру…

Андре понял: сколь ни абсурдны эти доводы, ему не сломить упорства англичанина, исходящего из эгоистических интересов британского владычества.

— Хорошо, — сказал он, — значит, мне придется действовать самому.

— Это ваше право. Как представитель ее величества я не имею возможности оказать вам помощь, но как европеец искренне вам сочувствую и желаю успеха.

— Очень благодарен вашему превосходительству. При вашем благожелательном нейтралитете я вполне уверен в успехе.

— О! Мой нейтралитет даже более благожелателен, чем вы думаете, — с улыбкой ответил губернатор. — Не сомневаюсь, что ваши действия вызовут серьезные сбои в проржавевшем механизме этой азиатской империи. Скажу по секрету, что нас это весьма и весьма устраивает. Поэтому, хотя вы уже сейчас можете рассматриваться как воюющая сторона, мы сохраним за вами право закупать оружие, боеприпасы, продовольствие и топливо у наших служащих… Кроме того, я хочу вручить вам превосходный план Мандалая, составленный нашими инженерами, где отмечены все сильные и слабые места города… Следовательно, вы сможете действовать с полным знанием дела. Могу также сообщить, что ваш друг заперт в пагоде, где расположены апартаменты Белого Слона; он должен быть казнен через неделю, в день годовщины коронации императора. Так донесли наши агенты. До свидания, сэр, не могу вас задерживать, ибо время дорого.

— Еще раз благодарю ваше превосходительство, — сказал, прощаясь, Андре. — Неделя! Времени гораздо больше, чем нужно. Через неделю Фрике будет на свободе или я сам погибну.

…Через полчаса после этой беседы маленький шлюп занял свое место рядом с плотами на палубе «Голубой антилопы». Паруса были подняты, а лоцман, на верность и ловкость которого Андре вполне мог положиться, встал у штурвала. Судно двинулось вверх по Иравади.

Бревана ожидал на яхте приятный сюрприз.

Капитан со всем вниманием отнесся к фразе из депеши: «Необходим весь экипаж, если возможно, еще люди. Предстоит весьма опасное и щекотливое предприятие».

Морской волк, умеющий читать между строк и понимающий все с полуслова, поспешил завербовать десятка два авантюристов без всяких предрассудков, каких не счесть в любом крупном порту мира, — они готовы служить любому делу, лишь бы им хорошо платили.

Среди рекрутов были дезертировавшие с судов матросы, просоленные водами всех океанов, проворовавшиеся коммивояжеры[120] и маклеры, контрабандисты, лишившиеся заработка, — все они, как принято говорить, отведали мяса «бешеной коровы» и с большой охотой приняли предложение бретонского моряка.

Узнав, что им заплатят кругленькую сумму за несколько дней и еще более высокое вознаграждение в случае успеха, предвидя возможность хорошенько поработать кулаками во время налета на какой-нибудь дворец, где можно будет к тому же славно поживиться, искатели приключений преисполнились неподдельным энтузиазмом.

Присоединившись к храброму экипажу яхты и удвоив тем самым его численность, они полностью подчинились распорядку судна, хотя вид имели весьма разношерстный — настоящий сброд. Все хорошо помнили сказанное капитаном при найме: еды вволю, щедрая плата и пуля в лоб при первой же глупости.

Такие аргументы всегда обладают высшей степенью убедительности для людей, имеющих свои счеты с обществом.

Андре одобрил действия капитана, назначил каждому двести франков в день с дополнительной выплатой такой же суммы по возвращении, в случае освобождения пленника.

Поскольку члены экипажа тоже должны были участвовать в опасном предприятии, им было обещано такое же вознаграждение сверх жалованья.

Можно представить, какими ликующими криками было встречено сообщение о подобной щедрости. Сам капитан, несмотря на свою бретонскую флегматичность, был в восторге.

— Знаете ли, сударь, — сказал он Андре, когда они ушли на заднюю палубу, — с такими головорезами мы сделаем невозможное…

— Теперь я уверен в успехе…

— Еще бы! У нас вдвое больше людей, чем было при отплытии. С молодцами такой закалки можно совершить самый рискованный налет.

— Черт возьми! Франсуа Гарнье[121] захватил дельту Тонкина с отрядом в сто двадцать человек… Неужели же мы не сумеем взять бирманскую столицу, имея сорок отважных ребят?

ГЛАВА 16

Ящерица. — Легенда об Аломпре. — Мертвый город. — Перед Мандалаем. — Столица и ее окрестности. — Лошади китайского торговца. — В знак признательности. — Императорский город. — Закрытые ворота. — Двор в трауре. — Предстоит казнь святотатца. — Готовься к бою! — Кавалерийский отряд. — Через город дикарей. — Обеспечить отступление. — Невыносимая жара. — Подземный шум. — Первые толчки землетрясения. — Первый выстрел из пушки. — Что может сделать динамитный заряд с дверью из тикового дерева.

Хотя течение было довольно слабым, «Голубая антилопа» не без труда поднималась по Иравади, подвергаясь немалой опасности. Путешествие, которое в сезон дождей было бы легкой прогулкой, теперь требовало, ввиду низкого уровня воды, соблюдения бесконечных предосторожностей: яхта шла на малой скорости, к великому отчаянию Андре.

Впрочем, малой эту скорость можно было считать только в сравнении с обычным стремительным бегом «Голубой антилопы», ибо, несмотря на все препятствия, она достигала двенадцати километров в час.

От Рангуна до Мандалая примерно восемьсот пятьдесят километров пути. Итак, яхте требовалось полных шесть дней, чтобы добраться до столицы Бирмы, поскольку из соображений безопасности нужно было идти по реке только в дневное время.

Меж тем английский губернатор, хорошо осведомленный обо всем, что происходило при дворе бирманского императора, предупредил, что бедному Фрике осталось жить всего неделю.

Можно понять, с какой тревогой и нетерпением Андре спешил на помощь другу и как бесил его медленный ход яхты. В то же время он понимал, что нужна осторожность: любая авария означала бы крах всех надежд.

Итак, Андре пришлось смириться, но его решимость сразу же нанести удар только окрепла…

Намереваясь подвергнуть город обстрелу, хотя бы в целях устрашения, Бреван тщательно осмотрел свою 14-миллиметровую пушку — все было в полном порядке.

Удовлетворенный состоянием орудия, он стал заботливо накрывать его просмоленным брезентом, хорошо предохранявшим от дождей, как вдруг взгляд молодого человека упал на маленькую ящерицу весьма отталкивающего вида: зацепившись за внутреннюю часть брезента, она пристально смотрела на него своими холодными змеиными глазами.

Андре, питавший бессознательное отвращение ко всем рептилиям, брезгливо стряхнул брезент, так что ящерица оказалась на палубе; он уже собирался сбросить ее ногой в воду, как лоцман в необычайном волнении кинулся к ней от штурвала, поднял и умоляюще проговорил, обращаясь к Андре:

— Хозяин, оставьте ей жизнь, окажите великую милость!

— Еще одно священное животное… Ну, пусть живет, если это доставляет тебе такое удовольствие, — сказал Андре, поняв не столько слова, сколько жесты бирманца.

— Спасибо, хозяин! Да защитит вас дух божественного Аломпры!

Андре, подозвав Сами, попросил выяснить, чем можно объяснить такую привязанность к отвратительному созданию.

— Этот человек, сударь, говорит, что в маленькой зверушке живет душа Аломпры.

— Спроси, тот ли это Аломпра, который стал основателем нынешней бирманской династии?

— Он говорит, что это тот самый Аломпра, и хочет, чтобы я перевел любопытную историю, связанную с ним.

— Я охотно послушаю его историю… Надо же хоть как-то скоротать время.

Вот что рассказал лоцман. По его словам, это произошло в 1752 году. В провинции Ава, неподалеку от деревни Мокесобоо, жил богатый крестьянин по имени Алоон.

Рядом с усадьбой Алоона находился великолепный монастырь — Кхиунг, а его настоятель Тсайя был одним из самых почитаемых людей в этой провинции.

Люди из Пегу, напав на жителей Авы, разграбили обитель. Алоон, поспешно отправившись туда, снабдил провизией монахов, которые лишились всего и умирали от голода.

Прощаясь с настоятелем, Алоон, вдруг услышал какой-то странный шум, и на лице его изобразилось живейшее беспокойство.

— Пра (господин), — сказал он настоятелю, — вам надо немедленно уйти из Кхиунга, иначе вы погибнете, и все ваши пунги вместе с вами.

— Что вы хотите сказать? — спросил встревоженный настоятель.

— Скоро начнется землетрясение, самое ужасное из тех, которые были до сих пор… Бегите, пра! Прошу вас, во имя Гаутамы!

Алоон говорил так вдохновенно и убедительно, что потрясенные пунги покинули Кхиунг. Едва ступили они за порог священной ограды, как здание рухнуло.

С тех пор пунги, чудесным образом спасшиеся от гибели, стали считать Алоона божественным посланцем, ибо он предсказал землетрясение — подлинное бедствие для Бирмы.

Они не ошиблись: человек этот действительно был послан свыше, потому что вскоре сумел освободить нашу страну от ига ненавистных захватчиков.

Новые орды пегуанцев пришли на наши земли. Алоон, собрав всех соседей, встал во главе и, неожиданно напав на грабителей, наголову разбил их и обратил в бегство. Вдохновленный первым успехом, он провозгласил священную войну против поработителей, и под его знамена вскоре встали все бирманцы, способные носить оружие.

Хотя солдаты Алоона были плохо вооружены и почти не обмундированы, он сумел разбить войска пегуанцев. Монахи, признательные за оказанную услугу, во всем поддержали божественного посланца, так что он по праву стал вождем народа. Алоон прогнал пегуанцев из Авы, а затем из страны и, наконец, короновался под именем Алоон-пра (господин Алоон), откуда и произошло имя Аломпра.

Это был мощный правитель, подлинный император: он завоевал Ассам, Мунипур, Типерери, Пегу, Тенассерим, Аракан, Тавуа и готовился к походу на Сиам, но внезапно скончался после восьми лет царствования, став основателем династии…

С тех пор тайна предвидения землетрясения передается из поколения в поколение потомкам Аломпры, служителям веры и тем, кого члены семьи сочтут достойным. Тайна эта трижды священна — как достояние государства, как таинство веры и как божественное откровение.

— Однако, — с удивлением сказал Андре, — для простого лоцмана ты знаешь слишком много.

— Я принадлежу к роду Аломпры, — с гордостью произнес лоцман, — а ремесло мое считается благородным.

— Ну хорошо. Ты рассказал мне очень интересную историю, но я не вижу, какая связь существует между этим маленьким зверьком и твоим предком, — разве что в ящерице живет его душа.

— Не могу сказать… Эта тайна принадлежит многочисленным потомкам Аломпры.

— Даже мне не можешь? Ведь я очень скоро покину вашу страну.

— Может быть… Но только перед самым вашим отъездом из Бирмы.

— Ну, как хочешь. Бери свою зверушку, которая как две капли воды похожа на самую обычную ящерицу, и продолжай служить мне столь же ревностно, как прежде. Надеюсь, — сказал Андре тише, — предок не предупредит тебя, что мы собираемся воевать с людьми твоей расы. Боюсь, это могло бы охладить наши отношения.

Бреван не придал ни малейшего значения услышанной легенде, не подозревая, какую необычайную и драматическую роль она сыграет в судьбе Фрике.

Плавание продолжалось, и утром шестого дня яхта подошла к грандиозным руинам Авы, мертвого города, бывшего в течение четырех веков столицей Бирмы. Только мощные прямоугольные стены устояли перед разрушительным временем, а все внутреннее пространство заполонили джунгли; некогда широкие улицы стали тропинками. По этим руинам трудно было представить, сколь мощный и богатый город некогда располагался на этом месте.

В шести километрах от мертвого города находится Амарапура — город, умирающий с 1857 года, то есть с того времени, когда король решил перенести столицу в Мандалай.

Наконец, еще через шесть километров к северо-востоку показался и сам Мандалай.

«Голубая антилопа» на протяжении всего пути держалась левого берега: здесь было глубже, чем у правого, благодаря постоянной работе по расчистке дна, производимой Навигационной компанией специально для прохождения ее паровых судов.

Яхта встала на якорь в двух километрах от юго-восточного угла городских укреплений. Отсюда был хорошо виден город сквозь широкую просеку в стене зелени, покрывающей берег.

Как и Амарапура, Мандалай построен по обычному плану китайских городов. Город расположен в двух километрах от Иравади, с которой его соединяет широкая аллея, застроенная домами, складами и пакгаузами[122]. Нынешняя бирманская столица представляет собой правильный квадрат, каждая сторона которого равняется двум километрам, и обнесена высокой зубчатой кирпичной стеной, с тремя воротами с каждой стороны.

Широкие проспекты, вымощенные щебнем, прорезают город насквозь, пересекаясь под прямым углом в центре. Между большими улицами раскинулся причудливый лабиринт улочек, переулков и тупичков.

Дома, большей частью построенные из бамбука и покрытые бамбуковыми же циновками, пальмовыми листьями или даже дерном, все без исключения возвышаются на сваях на полтора метра над землей. Кирпичные строения встречаются только на главных проспектах; их очень немного, и зачастую у них земляная крыша.

В центре города расположен второй пояс укреплений, также квадратной формы. Эта вторая стена защищает королевскую резиденцию: здесь находится дворец императора, дома для жен его величества и для министров, а также пагода Белого Слона. В самом центре города во дворце возвышается трон монарха, увенчанный стрелой с семью спиралями — это символ горы Меру[123], центральной вершины мира.

Дворец находится примерно в трех километрах от реки, иными словами, в пределах досягаемости для пушки четырнадцатого калибра, как тщательно рассчитал по плану Андре еще во время путешествия.

Наконец, чтобы покончить с кратким, но необходимым описанием места действия, следует добавить, что внутренние укрепления отделены от остального города широким рвом, через который переброшены с каждой стороны три моста, ведущие к крепким воротам.

Едва яхта заняла исходную позицию, Бреван как опытный стратег решил произвести рекогносцировку[124], поручив капитану все подготовить для прицельного огня по городу и королевской резиденции.

Андре взял с собой Сами и сенегальца, не желая, чтобы его сопровождал кто-либо из европейцев.

Он без труда ориентировался в незнакомом городе благодаря плану, подаренному британским губернатором, и потому не привлекал к себе внимания туземцев, которые, вероятно, принимали его за англичанина с двумя цветными слугами.

Сначала Бреван без колебаний направился в сторону пригорода, где стояло несколько красивых трехэтажных домов, принадлежавших китайцам; эти дома, несомненно, были гораздо роскошнее и удобнее, чем городские особняки.

Сразу же выбрав самый большой из этих домов, стоявший рядом с обширными складами, он непринужденно вошел в него и оказался лицом к лицу с подданным Поднебесной империи — чистеньким китайцем с блестящим выбритым черепом, в костюме светло-голубого цвета. Китаец вежливо поднялся навстречу и осведомился на хорошем английском, чем он может быть полезен.

Андре без лишних объяснений спросил, может ли тот немедленно продать ему трех лошадей.

Китайцев не зря прозвали евреями Дальнего Востока. Как и евреи, они торгуют всем, что душе угодно, и их не смущает никакая просьба, будь то купля или продажа.

Так что в словах Андре не было ничего неожиданного, хотя француз понятия не имел, чем обыкновенно промышляет этот торговец.

— Нет, ваша милость, — сказал китаец, — у меня нет лошадей.

На лице Андре выразились разочарование и недовольство, но китаец поспешил добавить:

— Договориться всегда можно. Я намереваюсь послать в Верхнюю Бирму большой отряд для поимки диких лошадей. Они отправляются верхом и с вьючными животными. Так что продать вам лошадей я не могу, но могу одолжить на время.

— Превосходно! Где они, ваши лошади?

— На пастбище, в пяти минутах отсюда.

— А посмотреть на них можно?

— Как прикажете, ваша милость, — сказал китаец, тут же направившись к выходу, и затрусил впереди, показывая дорогу Андре с его спутниками.

Они подошли к обширному, обнесенному крепкой оградой лугу, где паслось около сорока тех великолепных бирманских лошадей, достоинства которых Андре уже вполне оценил.

Сделка была заключена тут же, животные выбраны, взнузданы и заседланы; трое всадников уже прощались с китайцем, но тут Андре, словно спохватившись, сказал:

— Кстати, вон та яхта, что стоит неподалеку от пригорода, принадлежит мне. У меня большой экипаж, и я совсем не прочь, чтобы мои ребята немного размялись. Вы не могли бы одолжить мне на один день и на тех же условиях десятка три ваших лошадей?

— Ну конечно, ваша милость… У меня часто их просят моряки с английских пароходов. Никто так не любит лошадей, как моряки.

Несмотря на всю свою тревогу и озабоченность, Андре не удержался от улыбки при этом философском наблюдении. Простившись наконец с торговцем, он неторопливо двинулся к городу в сопровождении индуса и негра.

За десять минут они пересекли пригород и подъехали к аллее, ведущей на мост; без колебаний вступив на него, с тем безразличным видом, который присущ праздным людям, совершающим обыкновенную прогулку, въехали под сводчатые ворота, обрамленные башенками с позолоченной крышей, и оказались на одном из широких центральных проспектов.

Улица была в гораздо лучшем состоянии, чем можно было ожидать в азиатском городе. С одной стороны был проложен узкий канал с питьевой водой, добываемой за пятнадцать миль отсюда и доставляемой в город по акведуку.

До сих пор Андре не видел ничего, что могло бы помешать даже немногочисленному отряду решительных людей. Город, казалось, вымер: не только проспект, но и боковые улицы были совершенно пусты. Возможно, император повелел своим подданным в знак траура сидеть по домам.

Вскоре три всадника оказались у стены, окружающей королевскую резиденцию. Прямо перед началом проспекта они увидели наглухо запертые ворота. Это были настоящие крепостные ворота: высокие и прочные, они были сделаны из тектоны, обитой железом.

В десяти шагах от ворот неподвижно стоял часовой с ружьем, в медной каске, затянутый в красный мундир — явное подражание английской военной форме, — но при этом в юбке и босой, что выглядело невероятно комично.

Через посредство Сами Бреван попросил пропустить их в императорскую резиденцию.

— Спросите офицера, — ответил, отходя на шаг в сторону, часовой.

Справа от ворот располагалось караульное помещение, у дверей которого пятеро солдат в таком же обмундировании, но вооруженные только саблями чудовищных размеров, сидя на корточках в пыли, играли в кости.

Увидев иностранца, в дверях показался офицер. Пинками построив игроков в ряд, он направился к Андре. Офицер, в отличие от своих босоногих подчиненных, был обут в кожаные сапоги.

— Что вам угодно, пра? — вежливо спросил он на довольно сносном английском.

— Я хочу поговорить с императором, — холодно ответил Андре.

— Сейчас это невозможно, пра…

— Тогда с его министром.

— Это также невозможно… Двор в глубоком трауре… Все дела приостановлены, пока убийца Схен-Мхенга не искупит кровью свое преступление. Это произойдет послезавтра.

— Вот как! — Андре невольно вздрогнул. — Тем более мне необходимо поговорить с императором или министром.

— Эти ворота могут открыться только по прямому приказу императора и только после заслуженной казни чужеземца. Мне отрубят голову, если я дам вам пройти… Но даже если бы я захотел открыть, не смог бы этого сделать: ворота заперты изнутри, ключи находятся во дворце… Не нужно настаивать, пра! Приходите послезавтра.

— Что ж, хорошо, — кивнул Андре, поворачивая лошадь.

Через пятнадцать минут, держа в руках часы, он, в сопровождении обоих спутников, стоял у дома китайского торговца.

— Ну как, ваша милость, — спросил тот, — довольны вы моими лошадьми?

— Более чем доволен, — ответил Андре, — а потому прошу дать мне тридцать других как можно скорее.

— Сию секунду, ваша милость… только достану седла и уздечки.

— Договорились. Действуйте, а уж за мною дело не станет.

Через пять минут Андре был на яхте.

Еще через две минуты капитан скомандовал: «Готовься к бою!», боцман пронзительно засвистел в свисток, передавая приказы матросам.

Каждый боец получил револьвер, саблю, автоматический карабин и сто двадцать патронов. Канониры встали у пушки, со шлюпа сняли пулемет и поместили так, чтобы держать под обстрелом аллею, ведущую из пригорода в город.

Все это заняло не больше пятнадцати минут.

Из сорока четырех человек, находившихся на борту, Андре отобрал тридцать, которым предстояло совершить вместе с ним налет на королевскую резиденцию. На яхте остались только капитан, семь матросов-канониров, механики, кочегар, два кока и юнга.

Все прочие, выстроившись на берегу, с нетерпением ожидали сигнала к выступлению.

— Динамитные шашки! — приказал Андре.

Два канонира, очень огорченные тем, что остаются на яхте, тогда как товарищи выступают в поход, поспешно бросились в арсенальную каюту и осторожно вынесли четыре шашки, которые Андре отдал четырем бойцам, объяснив, что нужно с ними делать. Затем, зарядив карабины и револьверы, все быстрым шагом двинулись к дому китайца. Напоследок Андре, обменявшись парой слов с капитаном, сверил его часы со своими.

Китайский торговец превзошел самого себя. Он поднял на ноги всех своих служащих и соседей, которым заплатил не скупясь: дружно принявшись за работу, они отловили, взнуздали и заседлали тридцать лошадей, привязанных теперь к перилам веранды.

Андре вытащил из дорожной сумки круглый футляр, разломил его надвое и высыпал в подставленные ладони сияющего китайца новенькие золотые монеты.

Выбрав лошадей по вкусу, бойцы вскочили в седла: рекруты капитана — с той легкостью, которая отличает авантюристов, все испытавших в жизни, а матросы — с проворством морских волков, привыкших лазить по реям.

Добравшись до первой линии крепостных стен, Андре оставил у ворот шесть человек, чтобы обезопасить тылы, — теперь его бойцы полностью контролировали вход.

Обеспечив таким образом отступление, Андре разделил оставшихся людей на две группы по двенадцать человек: они двинулись параллельно, на расстоянии трех метров друг от друга. Сам же Андре ехал по середине проспекта, возглавив маленький отряд.

Всадники скакали в полной тишине, нарушаемой только топотом копыт и ржанием какой-нибудь вставшей на дыбы лошади, истомившейся в ограде и жаждущей порезвиться.

Духота стояла такая, что можно было задохнуться. Как ни привыкли моряки и авантюристы к жаре, им стало не по себе: в этом пекле таилась какая-то непонятная угроза. Им казалось, что они едут по раскаленным углям; пот заливал глаза, раскрытые рты судорожно хватали воздух, легкие, кажется, готовы были разорваться. У присмиревших лошадей на боках выступила пена.

От такой жары могли сдохнуть даже саламандры.

Внезапно раздался какой-то рокочущий звук. Но это была не гроза, на небе — ни единого облачка. Затем — но, может быть, это только показалось? — почва закачалась под ногами. Земля колебалась, встряхиваемая резкими толчками, испуганные лошади, опустив голову и упираясь ногами, замерли на месте.

Справа и слева раздался зловещий треск — уже рушились деревянные дома; кирпичные, покрывшиеся трещинами, тоже готовы были рухнуть.

Землетрясение!

— Вперед! — звонко крикнул Андре.

На какое-то мгновение подземные толчки затихли. Отряд на полном скаку устремился дальше.

Перед тяжелой, наглухо закрытой дверью в королевскую резиденцию прохаживался давешний часовой, а на пороге караульного помещения стоял все тот же офицер.

Они узнали чужеземца. Андре приказал им сдаться, и воины императора тут же побросали оружие и капитулировали, даже не сделав попытки к сопротивлению.

Впрочем, с их стороны это было вполне разумно.

— Ваша милость! Будьте так добры, прикажите связать нам руки и ноги!

— Ладно, — коротко бросил Андре, — упакуйте этих славных ребят. У них хватило здравого смысла не мешать нам.

И пока моряки ловко, как люди, привыкшие вязать морские узлы, связывали бирманцев, Андре уложил динамитный заряд под ворота — там, где плотно сходились две створки.

Затем, посмотрев на часы, отдал приказ:

— Всем спешиться! Отойти назад!

Всадники спрыгнули на землю и отошли на двадцать шагов, держа коней под уздцы.

Андре хладнокровно зажег фитиль своей сигарой, а затем присоединился к отряду.

Внезапно со стороны реки раздался характерный завывающий звук, нарастающий с каждым мгновением: все сразу узнали гул пролетающего снаряда, с невероятной скоростью разрывающего плотные слои атмосферы.

По ту сторону стены грохнул взрыв.

— Наш капитан Плогоннек воистину сама точность, — пробормотал Андре.

Вслед за тем раздался ужасный треск — взорвалась динамитная шашка. Город был охвачен паникой: слышались испуганные крики жителей, выскакивающих из домов, отчаянные вопли животных, грохот падающих домов, гул подземных толчков. Земля содрогнулась от нового толчка, а ворота заволокло облаком белого дыма; когда же он рассеялся, огромная тектоновая дверь предстала расколотой надвое — в эту брешь могли свободно проехать два всадника.

— Вперед! — скомандовал Андре.

Моряки и авантюристы дали шпоры лошадям, но земля вновь заколебалась: толчок был так силен, что лошади опять стали упираться. Крепостная стена, которая выдержала несколько землетрясений за двадцать пять лет, на сей раз покрылась трещинами и могла рухнуть в любой момент.

Тучи красной пыли от раскрошившихся кирпичей завихрились кровавыми облаками, а над потрясенным городом поднялся единый вопль ужаса.

Из королевской резиденции тоже доносились крики, но не испуганные, а яростные. Похоже, что это вопила чем-то разъяренная толпа.

Несмотря на усиливающиеся подземные толчки, крики приближались. Встревоженный Андре, забыв про землетрясение, кинулся к пролому, рискуя быть задавленным.

Он заглянул в щель, и из груди его вырвался крик тревоги, почти ужаса. Правда, тут же овладев собой, схватил за повод испуганную лошадь и, потрясая зажатым в руке револьвером, устремился внутрь, даже не посмотрев, следуют ли за ним его люди.

ГЛАВА 17

Злоключения парижанина продолжаются. — В Мандалае. — Зал аудиенций. — Фрике наотрез отказывается снять сапоги. — Перед императором. — Смертный приговор. — Казнь слоном. — Что Фрике называл апелляцией. — Слишком много чести. — Появление ящериц. — Их пение. — Нервозность ящериц перед землетрясением. — Побег. — Выстрел из пушки. — Бешеная гонка. — Вперед! — Кавалерийская атака. — Спасен. — Возвращение в Рангун. — «Голубая антилопа» отплывает в неизвестном направлении.

Как мы помним, Андре появился на берегу Киендвена спустя несколько мгновений после отплытия бирманской флотилии, увозящей охотников на слонов и взятого в плен Фрике.

Не забыли мы и какими быстрыми фразами обменялись два друга, что крикнул Андре в тот момент, когда расстояние между ним и Фрике неуклонно увеличивалось.

Надо сказать, парижанин, несмотря на свою вошедшую в поговорку самоуверенность, уже начинал слегка тревожиться при мысли о последствиях приключения, но, увидев Андре, вновь обрел привычные дерзость и самомнение.

Поэтому Виктор Гюйон совершенно искренне угрожал похитителям, что скоро в дело вступит «главнокомандующий французским военным флотом, стоящим на рейде в Рангуне». Об ином исходе дела юноша и помыслить не мог, ни секунды не сомневаясь, что бирманская армия будет разбита, столица захвачена, а сам он освобожден.

Почему бы и нет? Фрике судил по себе: в подобной ситуации сам он предпринял бы даже невозможное, а для людей такого закала предпринять невозможное — значит добиться успеха.

Министр, командовавший охотниками, боох-офицер, монах-буддист и бирманские моряки из экипажа главного судна не могли понять, чем объясняется самообладание француза, и поначалу это приводило их в замешательство.

Когда же бесстрашный юноша, без стеснения и запросто обращаясь к министру на своем немыслимом английском, стал живописать боевую мощь французского флота, превосходные качества кораблей, количество пушек, надежность машин, отвагу и ловкость моряков, то бирманцам стало не по себе.

О! Если бы не было этого злосчастного выстрела из карабина, оборвавшего жизнь «преемника Будды»! Министр немедленно отпустил бы на свободу маленького чужеземца, чей острый взгляд пронизывал его до костей: при мысли, что он станет виновником войны, с вельможного азиата ручьями лил пот.

Так или иначе, Виктору удалось завоевать уважение бирманцев, ибо даже самые дикие народы ценят отвагу и смелость. Кроме того, поскольку Фрике должен был предстать перед самим монархом, на него смотрели как на важного государственного преступника и относились с должной предупредительностью.

Оружие у парижанина забрали, но при этом рассыпались в любезностях, столь милых сердцу восточного человека, и в цепи не заковали, не связали — просто приглядывали, ни на минуту не выпуская из виду, что в данном случае было совершенно достаточно.

Кормили его обильно, постель была мягкая в превосходном месте на передней палубе — и он не переставал повторять сам себе, что катается как сыр в масле.

«Я сейчас в положении человека, упавшего с седьмого этажа и имеющего время подумать: «Лететь мне нравится, но вот что ждет на земле?» А, будь что будет! Сейчас надо радоваться, а погоревать всегда успею».

Спокойствие и несокрушимая самоуверенность парижанина не были поколеблены, когда он блуждал по тектоновому лесу; он остался невозмутим и теперь, когда перед его глазами возник Мандалай, нынешняя столица так называемой независимой Бирмы.

Он сошел по трапу; всадники из эскорта подвели ему коня, Фрике легко вскочил в седло и дорогу до королевского дворца коротал в обществе все того же министра.

Меж тем слух о возвращении экспедиции, столь торжественно отправившейся за Белым Слоном, подобно молнии распространился по столице.

Повсюду говорили о неудаче, не видя священного животного. Охотников, вернувшихся с пустыми руками, встречали насмешливыми выкриками.

Наконец колонна подошла к воротам, ведущим в королевскую резиденцию; въехав в них, Фрике спешился в большом дворе, где справа располагались небольшая пагода и башенка с колокольней, а слева — какие-то большие плоские здания, похожие на амбары и довольно жалкие на вид.

Караул с саблями наголо окружил его и повел через двор мимо здания, где вершился суд, и мастерской, где чеканилась монета; наконец, француз оказался у небольшой двери в довольно низкой стене.

Министр, рассудив, что пленника такой важности не следует вести в зал суда, предназначенного для преступников, своей волей приказал препроводить его в зал для аудиенций, что было большой честью.

Сказав несколько слов по-бирмански офицеру, командующему караулом, сановник отправился с докладом к императору.

Офицер открыл дверь и пропустил юношу в манхгау — иначе говоря, хрустальный дворец. Дойдя до монументальной лестницы, офицер разулся и попросил Фрике снять сапоги, ссылаясь на требования этикета — никто не смеет появляться перед императором в обуви. Но Фрике отказался наотрез, сказав, что он здесь не гость, а пленник и приведен к императору против воли. Если его величеству не угодно принять посетителя в сапогах, то пусть прикажет отпустить его на все четыре стороны… Он, Фрике, нисколько не будет обижен.

Офицер настаивал, но парижанин не уступал и с насмешливым видом перефразировал героический ответ Леонида[125] в битве при Фермопилах: «Снимайте сами!»

Вот так и случилось, что Виктор Гюйон по прозвищу Фрике оказался, по-видимому, первым европейцем, ступившим под своды роскошного портика в сапогах, обыкновенных охотничьих сапогах, в которых ходят на уток; пройдя через портик, он вошел в огромную залу, обтянутую великолепнейшим шелком, — в глубине, на высоте полутора метров, возвышался под балдахином трон бирманского суверена.

Фрике, не увидев второго сиденья, взял мягкую подушку и, не спрашивая ни у кого разрешения, уселся, по-турецки скрестив ноги, поглядывая по сторонам не столько с тревогой, сколько с любопытством.

Ждать ему пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как зарокотал барабан. Внезапно раздвинулись портьеры, закрывающие огромную дверь, предназначенную для выхода императора, слуги шумно распахнули створки, и в зал двумя рядами вошли солдаты с саблями наголо, в медных касках, красных мундирах и босиком. Они выстроились в два ряда, справа и слева от трона.

За ними выступил сам властитель, следом хлынула многочисленная свита придворных; монарх величественно сел на трон, а одна из его жен поставила перед ним золотую шкатулку с бетелем, золотую плевательницу и чашу с водой.

Император был одет очень скромно, что особенно бросалось в глаза в сравнении с неумеренной роскошью придворных: белая полотняная рубаха до колен, перехваченная в талии шелковым поясом, шаровары из легкой ткани и черные туфли с загнутыми носками без задников — вот и все.

Надо сказать, что его величество облачается в свой знаменитый наряд, усыпанный драгоценными камнями, только на время торжественных церемоний и официальных приемов. Вес одеяния достигает пятидесяти килограммов!

При виде императора Фрике вежливо встал и приподнял пробковый шлем, тогда как охранявшие его солдаты в буквальном смысле слова распластались по полу. Монарх, остановившись всего в трех шагах от пленника, явно пораженный его спокойствием и хладнокровием, приставил к глазам лорнет[126].

В свою очередь, парижанин глядел на императора в упор, как человек, привыкший к неожиданным встречам с самыми опасными хищниками; ему не нужен был лорнет, чтобы разглядеть на этом внешне бесстрастном лице следы сильнейшего волнения.

«Ничего, красивый мужчина, — сказал себе Фрике, — не похож на этих игрушечных царьков, которых мне столько раз доводилось встречать в наших странствиях. Но зачем ему понадобилось просверливать в мочках ушей такие дырки, что можно вставить палец?»

Молодой человек как раз раздумывал над этой странной модой, когда один из наиболее безвкусно разряженных придворных заговорил: на довольно сносном английском он вкратце изложил, как этот человек, явившийся с Запада с ужасающим оружием, совершил неслыханное святотатственное деяние, посягнув на территорию и имущество его величества.

Затем в зал внесли в качестве вещественного доказательства тяжелый карабин. Никто из придворных не умел им пользоваться, и Фрике пришлось оказать любезность — объяснить, как нужно управляться с ружьем без собачки.

Император настолько увлекся этим объяснением, что даже перестал пускать в золотую плевательницу длинную струю красной от бетеля слюны. В нарушение принятого этикета он обратился к юноше лично.

— Вы ведь француз, — сказал он тихим и неуверенным голосом человека, утерявшего, если можно так выразиться, привычку говорить.

— Да, француз! — гордо ответил парижанин, вставая и приподнимаясь на цыпочки, чтобы казаться хоть немного повыше.

— Что вам понадобилось в моей стране?

— Я хотел увидеть земли, почти не известные моим соотечественникам, и найти подходящие места для охоты.

— Жаль, что вы француз… я люблю ваш народ: французы оказали мне много услуг. Зачем вы убили бооля?

— Потому что мы с малышом умирали с голода, заблудившись в тектоновом лесу, а другой дичи нам не встретилось.

— Мне принадлежат все бооли… их нельзя убивать под страхом смертной казни. Как с иностранца я бы с вас взял только штраф и выслал бы из империи. Но, к великому несчастью для меня, моей семьи и народа, вы убили священного бооля. За это святотатство вам придется заплатить жизнью. Даже англичане не смогли бы спасти вас. Вы будете казнены через неделю: вашу голову раздавит стопой мой Белый Слон. В ожидании казни вы будете заключены в одном помещении со Схен-Мхенгом, и все ваши желания будут немедленно исполнены. Да будет жертвоприношение угодно Гаутаме.

Император произнес все это монотонным протяжным голосом, без всякого выражения гнева и неудовольствия, хотя брови его были нахмурены, в лице не было ни кровинки, а губы страдальчески кривились.

— Ступайте, — сказал он, вставая. — Теперь вы увидите меня только перед смертью… я передам вам послание для Гаутамы.

— Ах, послание для твоего дурацкого божка, дружище! А чугунных ядер четырнадцатого калибра не хочешь? Ты их получишь бесплатно от канониров с «Голубой антилопы». Так-то вот. А насчет того, что твой плешивый старикан, твой Белый Слон раздавит мне голову, словно у меня на плечах орех какой-нибудь… ну, это мы еще посмотрим! Вот бесцеремонный царек! Осуждает человека на смерть, даже охнуть не дает… без суда, без апелляции! Эй, минуточку! Мы еще разберемся с вашим приговором, да и не только с ним.

Но монарх удалился при первых же словах Фрике — в бешенстве тот заговорил по-французски, так что понять его здесь никто не мог.

Первой мыслью Виктора, когда он оказался в предназначенных ему роскошных апартаментах, было потребовать к себе маленького Ясу, с которым его разлучили с момента посадки на корабль.

Как и обещал император, желание его было тут же исполнено, и бедный малыш, проявляя больше эмоций, чем можно ожидать от мальчика-азиата, в слезах бросился на шею своему другу, которого уже не чаял увидеть.

Поскольку Фрике предстояло стать главным действующим лицом искупительной церемонии, в ходе которой Белый Слон должен был раздавить его голову на специально приготовленной для такого случая плахе из тектонового дерева в присутствии подданных и придворных, император приказал, чтобы днем и ночью за ним следили четверо вооруженных солдат.

Видимо, монарх не слишком полагался на надежность толстых кирпичных стен и тектоновых дверей. Боялся ли он побега или опасался покушения на свою жизнь? Но как бы то ни было, Фрике вынужден был терпеть постоянное присутствие желтокожих надзирателей, не спускавших с него глаз ни на секунду.

Впрочем, кормили пленника не хуже первого министра: поварам Его Величества было приказано приложить все старания, чтобы осужденный пребывал в добром здравии и кушал с аппетитом, иначе жертва может не понравиться Гаутаме.

«Со мной носятся как с писаной торбой, кормят на убой, — думал Фрике, — значит, в самом деле обращаются как с приговоренным к смерти. Но мы еще посмотрим…»

Ничто не могло поколебать его уверенности в своем спасении, и чем быстрее бежали часы, тем ближе оно ему казалось, ибо Бреван, по его мнению, был в состоянии совершить даже невозможное.

Но как же долго тянулись эти дни! Как давило на Фрике вынужденное бездействие! Как тяжело было ему сидеть взаперти!

Караульные не знали ни одного французского или английского слова, так что говорить с ними было бесполезно и объясняться приходилось только жестами.

Малыш Яса лепетал несколько выученных фраз, но вскоре этот скудный набор наскучил Фрике: он зевал, рискуя вывихнуть челюсть, задыхался от скуки, той самой скуки, которая делает невыносимыми первые часы заключения для любого пленника.

На следующий день после того, как парижанин стал пансионером бирманского императора, он заметил на стенах множество проворных ящериц — длиной от пятнадцати до двадцати сантиметров, с крупной головой и сероватой кожей, усеянной желтыми, красными, зелеными пятнышками, с глазками, отличающимися необыкновенной живостью.

— Гляди-ка! — сказал Виктор, увидев этих друзей заключенных, гостей узников. — Премиленькие зверушки. Попробую-ка угостить их и приманить, с ними будет повеселее, и время быстрее пройдет.

Ящерицы, видимо привыкшие к человеку, охотно брали припасенные для них лакомства и даже давались в руки, к великой радости малыша, который твердил одно только слово «тау-тай», из чего Фрике заключил, что эта зверушка, так похожая на степных ящериц Средиземноморья, которых арабы называют абубур, в Бирме именуется «тау-тай».

Фрике намеревался и дальше приручать их, научив каким-нибудь ученым штукам, но через сутки ящерицы исчезли столь же внезапно и столь же таинственным образом, как и появились.

Это было единственным событием, хоть что-то изменившим в монотонном существовании пленника. После этого вновь потянулись невыносимо долгие, томительные часы ожидания.

— Ого! — сказал себе Фрике в одно прекрасное утро. — Так ведь это послезавтра Белый Слон должен или, точнее, не должен раздавить сей драгоценный сосуд, в котором помещаются мои мозги. Считая сегодняшний, мне остается всего два дня. Два дня… что это такое я говорю? Через два будет слишком поздно… Значит, все начнется сегодня или, пожалуй, завтра. Черт возьми! Хотелось бы мне знать, что придумал господин Андре с ребятами, чтобы вытащить меня отсюда. Хотелось бы знать их план, просто из любви к искусству… Гляди-ка! А ящерицы вернулись! Пусть они принесут мне удачу… Добро пожаловать, ящерицы!

Утренние часы протекли без всяких происшествий. Но Фрике обратил внимание, что стало чрезвычайно душно. Он чувствовал себя очень скверно, как это часто случается с людьми, остро ощущающими приближение грозы.

— Б-р-р! — сказал он, хрустя пальцами. — Сам не знаю, что творится в воздухе, но я нервничаю, как кошка. Того и гляди, искры посыплются.

Внезапно с потолка раздалось хриплое кваканье, похожее на лягушачье.

Удивленный Фрике, задрав голову, увидел, что эти звуки издает ящерица, выгнувшись в какой-то неестественной позе.

Затем такое же кваканье раздалось за спиной и сбоку. Со всех сторон парижанин видел ящериц, раздувших кожу на шее, — без сомнения, именно они производили эти странные звуки при помощи своеобразной мембраны, болтающейся у них под подбородком.

Иногда они дружно замолкали, предоставлял возможность выступить солисту, выводящему несколько рулад, затем вновь вступали общим хором, все громче квакая на разные голоса.

При первых же звуках этого разноголосого оркестра охранники и маленький бирманец начали проявлять признаки живейшего беспокойства, торопливо переговариваться, но, к несчастью, Фрике ничего не мог понять из их слов, за исключением постоянно повторяющегося «тау-тай, тау-тай».

«Положительно, их раздражает пение ящериц», — сказал он себе.

Да и сам Белый Слон, отделенный от Фрике только кирпичной перегородкой с пробитыми в ней бойницами, был явно в сильнейшем волнении и беспокойно метался по своей комнате.

— И ты туда же, толстый ворчун! Но, по правде сказать, становится чертовски не по себе… Свихнуться можно от этой духоты: никогда со мной такого не бывало, разве когда я подменял кочегара у топки.

Меж тем ящерицы продолжали свой концерт, но теперь они стали испускать столь пронзительные, столь зловещие звуки, что даже Фрике почувствовал себя не в своей тарелке[127].

А во дворце со всех сторон раздавались крики: слуги в смятении бегали взад и вперед по залам и громадным коридорам, передавая приказы, которых никто не исполнял. Слон протрубил три раза, и от его мощного «бооль» дворец заходил ходуном.

Словом, кругом царил невообразимый переполох.

«Удобный момент сделать ручкой этим мошенникам», — решил Фрике, искоса поглядывая на монументальную дверь, на охранников, а особенно на саблю одного из них.

Тут земля содрогнулась, и все здание задрожало от подземного толчка. Послышался зловещий треск.

Перегородка, отделявшая помещение слона от комнаты смертника, треснула, посыпались кирпичи.

Одновременно распахнулась дверь, и в залу ворвались оглушенные солдаты, а с ними вожатые-мау: одни, услышав пение ящериц, прибежали за пленником, чтобы отвести его в безопасное место; другие — чтобы с риском для жизни попытаться вывести наружу взбешенного слона.

Ибо именно этой части императорского дворца действительно угрожала наибольшая опасность.

«Ну, — сказал сам себе Фрике, — пора! Малыша придется оставить с его соотечественниками. Надеюсь, он найдет родных. Мне надо воспользоваться этой сумятицей, выбраться из проклятого дворца. А там прочь из города и поближе к реке».

Соображения, которые выглядят такими длинными на бумаге, промелькнули в голове юноши с быстротой молнии. Бросившись к одному из солдат, он вырвал у него из рук саблю и, сделав широкое вращательное движение, заставил всех отступить. Фрике бросился к двери со звонким криком:

— С дороги! Зарублю!

Одним прыжком узник оказался во дворе.

Но солдаты, едва придя в себя после этой неожиданной и стремительной атаки, бросились в погоню, ибо прекрасно знали, как дорожит император пленником, за побег которого им не сносить головы.

Едва они выбежали из громадного здания, уже полуразрушенного несколькими толчками, как новое ужасное событие еще более увеличило сумятицу и переполох, царившие в императорском городе.

С пронзительным свистом пронесся снаряд и разорвался прямо посреди отряда солдат, преследовавших Фрике, — одни были убиты на месте, другие корчились в муках, третьи отползали, зажав раны.

— Победа! — закричал парижанин, сразу узнавший звук пушечного выстрела. — Я так и знал, что он придет на яхте… Браво, господин Андре! Минуточку! Оказывается, снаряд убил не всех… эти негодяи зовут на помощь… Значит, опять погоня? Ну, уж я не стану ждать ваших дружков… У меня ноги на месте, ребятки! Не подходить! Или разнесу надвое башку! Ах, негодяи! Не могут меня схватить сами, так пытаются натравить горожан… И кричат, конечно, «держи вора»! Черт возьми! До ворот еще далеко… О! Всадник… белый шлем! Добрый друг! Он штурмует город!.. Я спасен!

Но нет, еще нет, бедный Фрике! На улицы толпами высыпали жители, которых подземные толчки выгнали из домов.

Увидев бегущего человека с саблей в руках и преследующих его солдат, услышав их крики, горожане, стараясь сгрудиться погуще, попытались преградить путь беглецу.

Именно в этот момент Андре устремился в брешь, пробитую динамитным зарядом в тектоновых воротах.

Не обращая внимания на своих спутников, он пришпорил лошадь и налетел на толпу. Растолкав первые ряды, Андре оказался в самой гуще, тогда как Фрике с другой стороны расчищал себе дорогу ударами сабли.

Однако несмотря на всю мощь стремительной атаки Андре, его вскоре стиснули со всех сторон; тогда, подняв лошадь на дыбы, он выхватил револьвер и принялся палить не целясь, затем обнажил саблю, намереваясь дорого продать свою жизнь.

Но его храбрые товарищи не растерялись, вовсе нет. Правда, как они ни торопились, им не удалось сразу же пробраться через брешь, в которую могли с трудом проехать только два всадника. А минуты и даже секунды тянутся так долго, когда оказываешься в той ситуации, что выпала на долю Андре и Фрике!

Преодолев препятствие, конный отряд стремительно полетел вперед и обрушился на толпу подобно урагану: бирманцы, атакованные со всех сторон, оглушенные, полузатоптанные, зажимающие раны от сабельных ударов, с воплями бросились врассыпную, не в силах противостоять этим матросам и удалым авантюристам, которые вместе стоили целого полка.

Наконец Андре удалось прорваться к Фрике. Тот, при виде друга, отбросил обломок сабли, не выдержавшей последних ударов, и воскликнул, протягивая руку:

— Ах, господин Андре! Вы спасли меня… снова спасли!

— Успеешь еще поблагодарить, безумный милый мой мальчишка! Скорее назад!

— Как? Разве мы не будем брать город штурмом? Значит, мы так и не станем императорами Бирмы!

Андре, не в силах сдержаться, расхохотался во все горло, его люди, вернувшиеся после атаки, ответили таким же заливистым смехом.

— Ладно, нам сейчас не до шуток… Забирайся на мою лошадь, для тебя у нас коня нет… и галопом к яхте! Через пять минут мы будем иметь дело с десятью тысячами человек. Ого! Я же говорил!

Бирманцы, видя, что врагов немного, стали вооружаться пиками, саблями и ножами. Они явно готовились к новому нападению, и число их неуклонно росло.

Андре, приказав отступать, пустил лошадь в галоп, и маленький отряд благополучно достиг пролома, сохранив прежнюю дистанцию между собой и противником.

Один за другим всадники пробрались через брешь, а затем Андре, желая как следует проучить дикарей-азиатов, велел приподнять створки ворот и заложил под них динамитные шашки.

Они взорвались как раз в тот момент, когда первые ряды преследователей оказались у ворот; взрыв разворотил все — и сами ворота, и мост через ров.

Естественно, погоня разом прекратилась.

Бойцы, весело переговариваясь, неторопливо направились к пригороду, к ним присоединились и те шесть человек, которых оставили в тылу, а капитан Плогоннек, свято исполняя распоряжения Андре, продолжал методически обстреливать центральную часть императорской резиденции.

Вот как произошло дерзкое нападение на столицу независимой Бирмы. Это было деяние частного лица — и напрасно некоторые английские газеты подняли шум по этому поводу, всячески преувеличивая и размеры нанесенного ущерба, и истинные цели налета. Они договорились до того, что французы хотели будто бы захватить Мандалай, тогда как Андре Бреван стремился всего лишь спасти своего друга от угрожавшей ему опасности.

Через четверть часа весь отряд был уже на борту яхты, и только тогда капитан Плогоннек согласился прекратить огонь, подчинившись категорическому приказанию Андре.

Немедленно снявшись с якоря, они водрузили на флагшток свое знамя и обменялись троекратным приветствием с английским пароходом, как раз подходившим к гавани; английские моряки встретили оглушительным «ура» французов, которые заставили дикарей относиться к себе с должным почтением.

Через четыре дня благодаря ходу по течению «Голубая антилопа» была уже на рейде Рангуна, где Андре решил сделать короткую остановку.

Яхта задержалась здесь ровно настолько, чтобы загрузить трюмы углем и высадить на берег авантюристов, щедро вознагражденных Бреваном. Затем «Голубая антилопа» вышла в открытое море и растаяла на горизонте. Никто не знал, куда она направилась.

Конец