/ / Language: Русский / Genre:detective, thriller / Series: Пендергаст

Две могилы

Линкольн Чайлд

Специальный агент ФБР Алоизий Пендергаст находится на грани отчаяния. Едва отыскав свою жену Хелен, которую он много лет считал погибшей, он снова теряет ее, на этот раз навсегда. Пендергаст готов свести счеты с жизнью. От опрометчивого шага его спасает лейтенант полиции д’Агоста, которому срочно нужна помощь в расследовании. В отелях Манхэттена совершена серия жестоких и бессмысленных убийств, причем убийца каждый раз оставляет странные послания. Пересиливая себя, Пендергаст берется за изучение материалов следствия и быстро выясняет, что эти послания адресованы ему. Более того, убийца, судя по всему, является его кровным родственником. Но кто это? Ведь его ужасный брат Диоген давно мертв. Предугадав, где произойдет следующее преступление, Пендергаст мчится туда, чтобы поймать убийцу. Он и не подозревает, какую невероятную встречу приготовила ему судьба…

Линкольн Чайлд, Дуглас Престон

Две могилы

Линкольн Чайлд посвящает эту книгу своей дочери Веронике

Дуглас Престон посвящает эту книгу Форресту Фенну

Прежде чем ступить на дорогу мести, вырой две могилы.

Конфуций

Часть первая

18.00

Женщина с глазами фиалкового цвета медленно шла по аллее Центрального парка, спрятав руки в карманах длинного плаща. Ее старший брат шагал рядом и беспокойно озирался по сторонам.

— Который час? — в очередной раз спросила она.

— Ровно шесть.

Был тихий, безветренный вечер середины ноября, угасающее солнце отбрасывало на лужайки парка густые тени. Они пересекли Ист-драйв, миновали статую Ханса Кристиана Андерсена и поднялись на небольшой пригорок. Затем, словно одновременно захваченные одной и той же мыслью, остановились. Впереди, на дальнем берегу пруда Консерватори-Уотер, виднелся мемориальный лодочный домик, выглядевший игрушечным рядом с мощным крепостным валом зданий на Пятой авеню. Все вокруг напоминало ожившую поздравительную открытку: небольшое озерцо с отражающимся в нем небом апельсинового цвета; крохотные модели яхт, рассекающие водную гладь под восторженные крики детворы. В просвете между двумя небоскребами только что показалась полная луна.

У женщины вдруг пересохло во рту, ожерелье из речного жемчуга сдавило горло.

— Джадсон, — сказала она, — я не уверена, что смогу это сделать.

Брат ободряюще сжал ее ладонь:

— Все будет хорошо.

Она взглянула на раскинувшуюся перед ней живописную картину, отчего сердце забилось еще сильнее. Вдалеке пиликал на скрипке уличный музыкант, усевшись на каменный парапет у пруда. Молодую парочку на скамейке возле лодочного домика, похоже, не волновало ничего, кроме них самих. На соседней лавочке длинноволосый мужчина атлетического телосложения читал «Уолл-стрит джорнал». Посетители парка и бегуны тоненькими ручейками протекали мимо. В тени лодочного домика укладывался на ночлег какой-то бродяга.

И еще там, возле озера, неподвижно стоял он — стройный мужчина в длинном бежевом пальто элегантного покроя, со светлыми волосами, поблескивающими платиной в закатном свете.

Женщина шумно вздохнула.

— Иди, — хрипло произнес Джадсон и отпустил ее руку. — Я буду рядом.

Как только женщина сделала первый шаг, все вокруг для нее перестало существовать. Остался только человек, наблюдающий за ее приближением. Тысячи раз она воображала себе этот момент, прокручивала его в голове во множестве вариантов, всегда заканчивающихся одной горькой мыслью: нет, этого никогда не случится, это всего лишь мечты. И вот он перед ней наяву. Постаревший, но не сильно: мраморно-белая кожа, прекрасные аристократические черты лица, блестящие глаза, которые пристально разглядывали ее, пробуждая целую бурю чувств, воспоминаний и — даже сейчас, несмотря на серьезную опасность, — страсти.

Она остановилась в нескольких шагах от него.

— Это и в самом деле ты? — спросил Пендергаст.

От волнения он вдруг перешел на протяжный южный выговор.

Женщина попыталась улыбнуться:

— Алоизий, мне жаль. Мне очень, очень жаль.

Он не ответил. Теперь, много лет спустя, она уже не могла прочитать мысли, скрывающиеся в глубине его серебристых глаз. Что там таится? Презрение? Ненависть? Любовь?

Поперек его щеки тянулся узкий, недавно появившийся шрам. Женщина легонько дотронулась до него кончиком пальца. Затем указала на небо.

— Посмотри, — прошептала она. — Столько лет прошло, а луна у нас все та же.

Повинуясь ее жесту, Пендергаст перевел взгляд в ту сторону. Полная луна поднималась над крышами домов на Пятой авеню, четко выделяясь на перламутрово-розовом небосводе, цвет которого с высотой постепенно переходил в холодный темно-фиолетовый. Пендергаст вздрогнул. Когда он снова повернулся к женщине, на его лице было совсем другое выражение.

— Хелен, — прошептал он. — Боже мой, я был уверен, что ты умерла.

Она молча взяла его под руку и, пока он снова не задумался, повела за собой вокруг озера.

— Джадсон сказал, что ты собираешься увезти меня от… от всего этого, — напомнила она.

— Да. Сейчас мы вернемся в мою квартиру в «Дакоте». А оттуда отправимся в… — Он на мгновение замолчал. — Чем меньше мы станем говорить об этом, тем лучше. Достаточно того, что тебе там нечего будет бояться.

Хелен порывисто сжала его руку:

— Нечего бояться. Ты даже не представляешь, как замечательно это звучит.

— Пора снова налаживать твою жизнь. — Он достал из кармана пиджака золотое кольцо с большим звездчатым сапфиром. — Давай начнем все сначала. Узнаешь его?

При взгляде на украшение ее глаза засияли.

— Даже не представляла, что увижу его снова.

— А я не представлял, что вновь смогу надеть его на твой палец, пока Джадсон не сказал, что ты жива. Я знал: он сказал правду, хотя никто другой и не поверил.

Он взял ее за левое предплечье, собираясь надеть кольцо. Его глаза расширились, когда он увидел культю кисти с давно затянувшимся шрамом.

— Понятно, — только и сказал Пендергаст. — Ну конечно.

Казалось, будто они долго танцевали сложный, изысканный танец, и вот он внезапно оборвался.

— Хелен, — спросил он резко, — зачем ты согласилась с этим ужасным планом? Почему скрывала от меня столько всего? Почему не…

— Давай не будем об этом сейчас, — перебила она его. — Всему есть причины. Это страшная история, по-настоящему страшная. Я расскажу тебе все. Но не здесь и не сейчас. Пожалуйста, надень мне кольцо на палец, и давай уйдем отсюда.

Она подняла правую руку, и он сделал то, о чем она просила. При этом его взгляд скользнул в сторону.

Внезапно Пендергаст напрягся. Еще мгновение он держал Хелен за руку, а затем с обманчивым спокойствием повернулся туда, где стоял ее брат, и жестом подозвал его.

— Джадсон, — услышала она его тихий голос, — уведи Хелен отсюда. Без спешки, но как можно скорее.

Страх, только-только начавший отступать, снова пронзил ей грудь.

— Алоизий, что такое…

Пендергаст оборвал ее вопрос, коротко покачав головой.

— Отведи ее в «Дакоту», — сказал он Джадсону. — Встретимся там. Пожалуйста, скорее! Идите же!

Джадсон взял Хелен за руку и направился к выходу с таким видом, словно ожидал чего-то подобного.

— Что случилось? — спросила она.

Ответа не было.

Хелен обернулась и с ужасом увидела, что Пендергаст поднял пистолет и направил его на одного из судомоделистов.

— Встаньте! — приказал он. — И держите руки так, чтобы я их видел!

— Джадсон… — снова начала она.

Вместо ответа брат прибавил шагу, увлекая ее за собой.

Неожиданно позади прозвучал выстрел.

— Бегите! — закричал Пендергаст.

Идиллическая сценка мгновенно превратилась в хаос. Люди с воплями разбегались в разные стороны. Джадсон резко дернул сестру за руку, и они тоже побежали.

Захлебывающийся лай автоматной очереди разрезал воздух. Внезапно Джадсон отпустил руку Хелен и упал.

Сначала она решила, что он споткнулся. Но тут же увидела текущую из-под пиджака кровь.

— Джадсон! — ахнула она и наклонилась над братом.

Он лежал на боку, скорчившись от боли, и пытался что-то сказать дрожащими губами.

— Не останавливайся! — прохрипел он, задыхаясь. — Беги…

Опять загрохотали выстрелы, новая порция свистящей смерти прошила траву, с глухим стуком ударяя пулями о землю, и Джадсона опрокинуло на спину.

— Нет! — вскрикнула Хелен, отпрыгивая в сторону.

Хаос все увеличивался: вопли ужаса, треск автоматных очередей, топот бегущих людей. Но Хелен ничего этого не слышала. Упав на колени, она с отчаянием смотрела в открытые, но уже не видящие глаза брата.

— Джадсон! — повторяла она. — Джадсон!

Спустя несколько секунд, а может, и больше — она не смогла бы определить — Пендергаст окликнул ее по имени. Она подняла голову. Он бежал к ней, отстреливаясь из пистолета.

— К Пятой авеню! — крикнул он. — Беги к Пятой…

Раздался еще один выстрел, и Пендергаст тоже упал на землю. Новое потрясение заставило Хелен очнуться, и она вскочила на ноги. Ее плащ насквозь пропитался кровью брата. Алоизий был еще жив, он сумел подняться и спрятаться за скамейкой, продолжая стрелять в ту парочку, что еще минуту назад не интересовалась ничем, кроме поцелуев.

«Он прикрывает мое бегство».

Развернувшись, она понеслась со всех ног. Нужно добежать до Пятой авеню и затеряться в толпе, потом пробраться в «Дакоту» и там встретиться с Алоизием… Ее скачущие в панике мысли были прерваны новыми выстрелами и криками испуганных людей.

Хелен упорно бежала вперед. Пятая авеню была уже совсем рядом, за каменными воротами парка. Всего полсотни шагов…

— Хелен! — услышала она далекий голос Пендергаста. — Посмотри налево! Налево!

Она взглянула налево и увидела в тени деревьев двух мужчин в спортивных костюмах, мчащихся прямо на нее.

Хелен свернула с главной дороги к растущим чуть в стороне платанам и снова обернулась. Спортсмены следовали за ней и быстро сокращали расстояние.

Прозвучало еще несколько выстрелов. Хелен рванула изо всех сил, но острые каблуки туфель проваливались в мягкую землю, замедляя продвижение. Тут она почувствовала сильный толчок в спину и упала на землю. Кто-то ухватил ее за воротник плаща и грубо поднял на ноги. Она сопротивлялась, отчаянно крича, но двое мужчин вцепились в нее и поволокли к выходу из парка. Хелен с ужасом поняла, что узнает их лица.

— Алоизий! — обернувшись назад, завопила она во всю мощь своих легких. — Помоги! Я их знаю! «Der Bund»…[1]«Ковенант»… Они убьют меня! Помоги, ради бога…

В меркнущем свете она едва разглядела Пендергаста. Он спешил к ней, сильно прихрамывая, из раненой ноги сочилась кровь.

На Пятой авеню у обочины стояло в ожидании такси… в ожидании Хелен и ее похитителей.

— Алоизий! — в отчаянии снова закричала она.

Один из мужчин открыл заднюю дверцу автомобиля и втолкнул женщину внутрь. Пуля ударила в каленое лобовое стекло машины.

— Los! Verschwinden wir hier! — прорычал один из бегунов. — Gib Gas![2]

Хелен сопротивлялась как могла, но такси уже отъезжало от обочины. Здоровой рукой она попыталась дотянуться до ручки дверцы. На какое-то мгновение она разглядела Пендергаста в глубине парка. Он стоял на коленях и смотрел в ее сторону.

— Нет! — завопила она, все еще сопротивляясь. — Нет!

— Halt die Schnauze![3] — пролаял один из мужчин.

Он замахнулся кулаком, ударил Хелен в висок… и она погрузилась в темноту.

+ Шесть часов

Врач в помятом операционном костюме выглянул в приемную реанимационного отделения больницы Леннокс-Хилл.

— Вы хотели поговорить с ним. Он в сознании.

— Слава богу! — Лейтенант Винсент д’Агоста из нью-йоркской полиции положил в карман блокнот, который только что внимательно изучал, и поднялся. — Как он?

— Ничего опасного. — Врач раздраженно поморщился. — Хотя медики всегда оказываются самыми неприятными пациентами.

— Он не… — начал д’Агоста, но тут же оборвал себя и двинулся вслед за доктором.

Специальный агент Пендергаст был весь облеплен контрольными датчиками. Ему поставили капельницу в нос вставили кислородную канюлю. На одеяле лежала медицинская карта, в руке пациент держал рентгеновский снимок. Кожа агента, и без того всегда бледная, приобрела белизну фарфора. Врач склонился над больным и о чем-то беседовал с ним. Хотя д’Агоста слышал только ответы Пендергаста, было очевидно, что эти двое никак не могут прийти к согласию.

— Об этом не может быть и речи, — заявил врач в тот момент, когда д’Агоста подошел ближе. — Вы потеряли слишком много крови, да и сама рана — не говоря уже о повреждении двух ребер — нуждается в лечении и тщательном медицинском контроле.

— Но, доктор. — Обычно Пендергаст казался воплощением южного аристократизма, однако сейчас он шипел, как картофель на сковородке. — Пуля всего лишь задела икроножную мышцу. Большая и малая берцовые кости остались целы. И рана оказалась чистой, даже операции не потребовалось.

— Но потеря крови…

— Да, насчет потери крови, — перебил его Пендергаст. — Какую дозу мне ввели?

— Одинарную, — ответил врач после паузы.

— Одинарную. Возможно, чуть зацепило бедренно-подколенную вену. — Он взмахнул рентгеновским снимком, как знаменем. — Что касается costae verae[4], то вы же сами сказали: повреждены, а не сломаны. Головки пятого и шестого ребра смещены относительно позвоночного столба на два миллиметра. Но истинные ребра эластичны и быстро восстанавливаются.

— Доктор Пендергаст, — вскипел врач, — я не могу разрешить вам уйти из больницы в таком состоянии. Вы пациент…

— Напротив, доктор, вы не можете помешать мне уйти. Мои жизненные показатели в пределах допустимого. Рана не опасна, я сам о ней позабочусь.

— Я отмечу в медицинской карте, что вы ушли из больницы вопреки моим рекомендациям.

— Превосходно. — Пендергаст хлопнул рентгеновским снимком о соседний стол, словно игральной картой. — А потом вы меня отпустите?

Врач бросил на пациента последний раздраженный взгляд, повернулся и вышел из палаты в сопровождении коллеги, который привел д’Агосту.

Пендергаст взглянул на лейтенанта так, будто только что его увидел:

— Винсент!

Д’Агоста тут же подошел к койке:

— Боже мой, Пендергаст. Я так расстроен…

— Почему вы не с Констанс?

— С ней все в порядке. В «Маунт-Мёрси» ввели повышенные меры безопасности. Я хотел убедиться, — он сделал паузу, чтобы справиться с собственным голосом, — что с вами все в порядке.

— Спасибо. Много шума из ничего.

Пендергаст извлек канюлю из носа, вытащил иглу из вены возле локтя, затем отстегнул манжету для измерения кровяного давления и пульса. Потянул за рычаг, регулирующий угол подъема спинки, и сел. Движения его были замедленными, почти автоматическими. Д’Агоста понял, что этот человек держится исключительно за счет своей железной воли.

— Вы что, действительно собрались уходить из больницы?

Пендергаст обернулся, и огонь в его глазах — раскаленные угли на помертвевшем лице — прожег д’Агосту насквозь.

— Что с Проктором? — спросил Пендергаст, спуская ноги с постели.

— Они уверяют, что все замечательно. Учитывая обстоятельства. Несколько сломанных ребер там, где пули попали в бронежилет.

— А Джадсон?

Д’Агоста покачал головой.

— Принесите мою одежду, — попросил Пендергаст, кивнув в сторону шкафа.

Лейтенант заколебался, но понял, что спорить бесполезно.

Пендергаст поднялся на ноги, едва заметно покачнулся, но тут же выпрямился. Д’Агоста протянул ему одежду и задернул занавеску у кровати.

— Вы можете хотя бы объяснить, что случилось в парке? — спросил лейтенант, обращаясь к занавеске. — В новостях сообщили, что сумасшедший маньяк застрелил пятерых человек.

— У меня нет времени на объяснения.

— Сожалею, но вы не выйдете отсюда, пока все мне не расскажете. — Он вынул из кармана блокнот.

— Хорошо, мы поговорим, пока я буду одеваться. А потом я уйду.

Д’Агоста пожал плечами. Большего он бы вряд ли добился.

— Это было похищение, спланированное заранее и очень тщательно. Они убили Джадсона и похитили мою жену.

— Кто они?

— Тайная организация нацистов или их потомков, именуемая «Der Bund».

— Нацисты? Господи, но зачем?

— Их мотивы остаются для меня неясными.

— Мне нужны подробности происшествия.

Голос Пендергаста глухо доносился из-за занавески:

— Я должен был встретиться с Хелен возле лодочного домика, чтобы увести ее и спрятать от этих подонков. Хелен с Джадсоном пришли ровно в шесть, как мы и договаривались. Я быстро определил, что за нами следят. Один из судомоделистов выглядел крайне подозрительно. Он абсолютно не разбирался в яхтах и очень нервничал — сильно потел, хотя было прохладно. Я окликнул его и приказал поднять руки. Это ускорило развязку.

Д’Агоста сделал пометку в блокноте:

— Сколько всего их было?

— По меньшей мере семеро, — ответил Пендергаст после паузы. — Этот любитель яхт. Влюбленная парочка на скамейке в парке — именно они убили Джадсона. Тот, что притворялся бродягой, а потом выстрелил в Проктора. Ваши компьютерщики наверняка уже восстановили картину перестрелки. И еще трое: два спортсмена, похитившие Хелен, и водитель такси, в которое ее затолкали.

Пендергаст вышел из-за занавески. Его обычно безупречный костюм выглядел неважно: пиджак был испачкан в траве, нижняя часть брюк порвана и запятнана засохшей кровью. Пендергаст посмотрел на д’Агосту и поправил галстук.

— Всего хорошего, Винсент.

— Подождите. А как они… как этот «Der Bund» узнал о вашей встрече?

— Отличный вопрос.

Пендергаст взял металлическую трость и повернулся к выходу. Д’Агоста удержал его за руку:

— Это безумие — уходить отсюда в таком состоянии. Могу ли я чем-нибудь помочь вам?

— Да. — Пендергаст выхватил у него блокнот с ручкой и быстро записал ряд цифр. — Это номерной знак такси, на котором увезли Хелен. Мне удалось разобрать все, кроме двух последних цифр. Сделайте все возможное, чтобы разыскать его. Есть еще номер лицензии, но подозреваю, что он ничем не поможет.

Д’Агоста забрал у него блокнот:

— Я найду этот автомобиль.

— Объявите Хелен в розыск. Это будет трудно сделать, по официальным данным она умерла, но придумайте что-нибудь. Я пришлю вам ее фотографию пятнадцатилетней давности. Воспользуйтесь программой судебной экспертизы, чтобы состарить ее.

— Что-нибудь еще?

Пендергаст резко мотнул головой:

— Просто найдите это такси.

Он, прихрамывая, вышел из палаты и заковылял по вестибюлю, с каждым шагом двигаясь все быстрее.

+ Двадцать два часа

Д’Агоста вел свой автомобиль на запад от Ньюарка с таким ощущением, будто вернулся в то время, когда работал простым полицейским в сорок первом округе Южного Бронкса. Обшарпанные здания, закрытые ставнями витрины магазинов, замусоренные улицы — все напоминало о тех несчастливых днях. По мере движения вид за лобовым стеклом становился все более мрачным. Вскоре д’Агоста очутился в эпицентре этой разрухи: здесь, в недрах самого густозаселенного мегаполиса Америки, целые кварталы оказались заброшенными, от домов остались только обгоревшие каркасы или груды обломков. Он остановился за поворотом и вышел из машины, поправил кобуру с пистолетом так, чтобы в случае необходимости легко до нее дотянуться. И вдруг увидел среди всеобщего разорения единственное уцелевшее здание, словно одинокий цветок, выросший на автостоянке: занавешенные шторами окна, герань на подоконнике и ярко раскрашенные ставни. Крохотный оазис надежды в самом сердце городской пустыни. Д’Агоста глубоко вздохнул. Южный Бронкс вернулся; этот район был в точности таким же, как прежде.

Он сошел с тротуара и пересек дорогу, пиная на ходу обломки кирпичей. Пендергаст опередил его; агент стоял в дальнем конце парковки, возле изуродованных останков такси, и беседовал с патрульным полицейским и бригадой экспертов-криминалистов. Роскошный «роллс-ройс» Пендергаста, казавшийся неуместным на этих убогих улицах, стоял неподалеку.

Пендергаст сдержанно кивнул д’Агосте. Помимо неестественной бледности, агент выглядел теперь намного старше своих лет. Неяркое вечернее солнце освещало его безукоризненно чистый дорогой костюм и накрахмаленную белую сорочку. Неудобную алюминиевую трость он сменил на другую, из черного дерева с серебряной рукоятью.

— Я нашел его сорок пять минут назад, — объяснял полицейский Пендергасту. — Гнался за группой подростков, срезавших медный провод. — Он неодобрительно покачал головой. — И тут увидел это такси. Проверил, не находится ли оно в розыске, а потом позвонил вам.

Д’Агоста осмотрел автомобиль. От него осталась одна оболочка. Капот был сорван, двигатель разобран на запчасти, сиденья сняты, приборная панель оплавлена, руль расколот надвое.

Старший криминалист подошел с другой стороны машины.

— Даже если бы эти вандалы до него не добрались, все равно ничего не удалось бы узнать, — сказал он, снимая латексные перчатки. — Документов нет, салон вычищен пылесосом, отпечатки пальцев стерты. Они использовали какой-то очень сильный реактив. А о том, с чем он не справился, позаботился огонь.

— Номер? — спросил д’Агоста.

— Да, мы определили его. Машина числится в угоне. Вряд ли от нее будет много пользы. — Мужчина немного помолчал. — Мы отбуксируем ее в гараж для более тщательной экспертизы, но, похоже, здесь работали профессионалы. Организованная преступность.

Пендергаст выслушал его молча. Хотя агент казался абсолютно спокойным, д’Агоста ощутил исходящую от него отчаянную, бешеную энергию. Пендергаст вытащил из кармана пальто перчатки, натянул их и подошел к машине. Присел над ней, на мгновение вздрогнув от боли, провел пальцами по оплавленному металлу, еще раз и еще, внимательно оглядывая поверхность. Вслед за коллегами тщательно осмотрел двигательный отсек, салон спереди и сзади, багажник. Заходя на третий круг, он вынул из кармана несколько пластиковых пакетиков для образцов и скальпель. Опустился на колени возле переднего крыла, с напряженным от усилия лицом соскоблил скальпелем кусочки засохшей грязи, собрал их в пакетик и положил себе в карман. После чего в третий раз обошел машину, еще медленней, чем прежде. Остановился возле правого заднего колеса, снова встал на колени, извлек из покрышки несколько мелких камешков и сложил их в другой пакетик, который также спрятал в карман.

— Эти… э-э… образцы, — начал полицейский.

Пендергаст поднялся на ноги и молча повернулся к нему.

Под его пристальным взглядом полицейский попятился и пробормотал:

— Хорошо, держите нас в курсе.

Агент ФБР снова посмотрел на него, затем на каждого из криминалистов и наконец на д’Агосту. В его глазах читался невысказанный упрек, словно все они совершили какое-то преступление. Потом он повернулся и направился к «роллс-ройсу», прихрамывая и опираясь на трость.

Д’Агоста пошел вслед за ним:

— Что вы собираетесь делать дальше?

Пендергаст продолжал идти вперед:

— Искать Хелен.

— Будете… работать легально? — спросил д’Агоста.

— Вас не должен интересовать мой статус.

Лейтенанта ошеломил его холодный тон.

— Вы можете продолжать официальное расследование. Узнаете что-нибудь интересное — сообщите мне. Но помните: это моя война, а не ваша.

Д’Агоста остановился.

Пендергаст обернулся, положил руку ему на плечо и сказал уже мягче:

— Ваше место здесь, Винсент. Я сам должен сделать то, что задумал. Один.

Лейтенант кивнул. Пендергаст открыл дверцу автомобиля, одновременно поднося к уху телефон. Перед тем как дверца захлопнулась, д’Агоста успел расслышать его слова:

— Ну как, Мим? Раскопали хоть что-нибудь?

+ Двадцать шесть часов

Хорас Аллертон готовился к своему любимому занятию — вечернему расслаблению с чашечкой кофе и хорошим научным журналом, — когда в дверь уютного бунгало в Лоренсвилле постучали.

Он поставил чашку на стол и раздраженно взглянул на часы. Четверть девятого, слишком поздно для дружеского визита. Аллертон взял журнал «Современная стратиграфия» и с удовлетворенным вздохом раскрыл его.

Стук повторился, еще более настойчиво.

Аллертон посмотрел на дверь. Возможно, это кто-нибудь из тех парней, что ходят от дома к дому, предлагая подписаться на брошюры Свидетелей Иеговы. Если не обращать на них внимания, они скоро уйдут.

Он только что приступил к первой статье журнала — «Механический стратиграфический анализ осадочных пород», действительно многообещающему вечернему чтению, — когда мельком взглянул вверх и перепугался до смерти. Человек в изящном черном костюме, с таким же белым лицом, как у графа Дракулы, стоял посреди его гостиной.

— Какого черта? — воскликнул Аллертон, вскочив на ноги.

— Специальный агент Пендергаст. ФБР.

Перед его лицом неожиданно возникли жетон и удостоверение сотрудника Федерального бюро.

— Как вы вошли? Что вам от меня надо?

— Хорас Аллертон, доктор геологии? — уточнил агент холодным тоном, в котором угадывалась угроза.

Аллертон кивнул, проглотив подступивший к горлу комок.

Пендергаст молча подошел к стулу, и хозяин обратил внимание на его хромоту и трость с серебряной рукоятью. Геолог слегка расслабился в своем кресле с подголовником.

— Что все это значит?

— Доктор Аллертон, — начал агент ФБР, присаживаясь. — Я пришел к вам за помощью. Вы известный эксперт по анализу состава грунта. Особенно заслуживают внимания ваши работы по ледниковым отложениям.

— И?

Агент достал из кармана два запечатанных пластиковых пакетика и положил их на стол отдельно друг от друга.

Поколебавшись, Аллертон все же наклонился вперед, чтобы рассмотреть их. Один оказался заполнен образцами слюдистой глины, смешанной с землей, другой — крошечными кусками порфиритового гранита.

— Мне необходимы две вещи. Во-первых, карта распространения того типа глины, что находится в первом пакете.

Аллертон едва заметно кивнул.

— Во-вторых, камни из второго пакета — они ведь прошли через камнедробилку, не так ли?

Геолог открыл пакетик и высыпал камни на ладонь. У них были острые, грубые кромки, не сглаженные временем или ледниками.

— Да, именно так.

— Я хочу узнать, откуда они.

Аллертон перевел взгляд с пакетика на пакетик:

— Но зачем вы пробрались в мой дом? Нужно было просто договориться о встрече в моем кабинете в Принстоне[5]..

Легкая дрожь пробежала по бледному, словно выточенному из мрамора, лицу агента.

— Я бы не стал вас беспокоить в столь поздний час из праздного любопытства, доктор. От вас сейчас зависит жизнь женщины.

Аллертон положил пакетики рядом с кофейной чашкой:

— В какой… мм… срок вы рассчитываете получить ответ?

— Насколько мне известно, у вас в подвале оборудована небольшая, но превосходная лаборатория.

— Вы хотите сказать… вы намекаете, что нужно провести анализ прямо сейчас? — спросил Аллертон.

В ответ Пендергаст лишь поудобней устроился на стуле.

— Но это может занять несколько часов! — возмутился Аллертон.

Пендергаст смерил его пристальным взглядом.

Аллертон посмотрел на часы. Половина девятого. Он подумал о терпеливо дожидающемся его журнале с интересной статьей, затем поглядел на сидящего напротив агента. Под светло-серыми глазами Пендергаста были отчетливо видны темные круги, какие бывают у человека, не спавшего несколько ночей подряд. И от этого взгляда становилось как-то не по себе.

— Вы можете объяснить, зачем вам понадобился этот анализ?

— Да, могу. Эти образцы были взяты с автомобиля, какое-то время ехавшего по дороге с мелким гравием, а потом по грязи. Я должен найти это место.

Аллертон взял со стола пакетики и встал с кресла.

— Ждите меня здесь, — сказал он.

Машинально геолог прихватил с собой в подвал и чашку с кофе.

+ Тридцать часов

Близилась полночь. Пендергаст сидел в своем «роллс-ройсе» рядом с домом доктора Аллертона, ожидая, когда прогреется двигатель.

Ему повезло: особый тип гранита встречался только в одной местности. Там же находился карьер по добыче гравия, принадлежащий «Релайенс компани» из города Рамапо, штат Нью-Йорк. Компания занималась камнедробильными работами для всего округа Рокленд. Через свой ноутбук Пендергаст вышел на сайт компании и теперь мог обозначить на карте округа Рокленд местонахождение основных ее клиентов.

Затем он изучил сделанный Аллертоном анализ грязи. В основном она состояла из необычного типа глины под названием слюдяной галлуазит, которая, к счастью, не была характерна для этой местности, хотя, по уверениям геолога, в Квебеке и Северном Вермонте она встречалась гораздо чаще. Аллертон передал Пендергасту карту ее распространения, скопированную из Сети.

Пендергаст сравнил ее с картой, составленной для гравия. Они пересеклись только на одном участке площадью чуть меньше квадратной мили, расположенном к северо-востоку от Рамапо.

Затем Пендергаст открыл программу «Google Earth» и определил координаты. Увеличив масштаб до предела, он исследовал участок. Большую его часть занимал лес, тянущийся вдоль границы национального парка Харриман. Оставшуюся площадь занимал пригородный район, застроенный совсем недавно, и все дороги здесь находились в исправном состоянии. Пендергаст осмотрел также несколько отдельно расположенных домов и ферм с ведущими к ним грунтовыми дорогами, но ни одна из них не была посыпана гравием. Наконец он обнаружил перспективный объект: большой ангар с подъездной дорогой и автомобильной стоянкой, бледные пятна на которой весьма напоминали разбросанный по грязной земле гравий.

Пендергаст выключил ноутбук и рванул с места так, что колеса взвизгнули, направляясь в сторону Нью-Джерси.

Через полтора часа он припарковал «роллс-ройс» на обочине дороги в полумиле от завода по переработке твердых отходов округа Рокленд, на поросшем лесом участке рядом с ангаром. За чередой сбросивших листву деревьев в лунном свете вырисовывался силуэт здания с одиноким фонарем, горящим над рифленой металлической дверью. На протяжении получаса Пендергаст наблюдал за ангаром. Никто не входил в него и не выходил наружу, здание казалось заброшенным.

Прихватив с заднего сиденья фонарик, но пока не зажигая его, Пендергаст выбрался из автомобиля и, прячась за деревьями, бесшумно подкрался к ангару. Осторожно обошел его. Единственное окно в здании было закрашено черным.

Он включил фонарь и опустился на колени, снова вздрогнув от боли. Вынул из кармана образец гравия и сравнил с камнями, которыми выравнивали дорогу. Сходство оказалось полным. Пендергаст выковырял из-под гравия комочек грязи и растер между большим и указательным пальцем. Она также полностью совпала с образцом.

Проскочив открытое пространство перед ангаром, Пендергаст прижался к рифленой стене и, пригибаясь, двинулся вдоль нее в сторону входа. Снаружи здание выглядело ветхим, отслужившим свой век, без каких-либо признаков присутствия человека. И все же замок на двери был слишком новым и дорогим для такой невзрачной постройки.

Пендергаст приподнял замок и почти с нежностью провел по нему рукой. Сразу замок не открылся и поддался только после сложных манипуляций с отверткой и отмычками. Агент отодвинул засов, держа оружие наготове, и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Темнота и тишина. Он распахнул дверь чуть шире и, проскользнув внутрь, закрыл ее за собой.

В течение следующих пяти минут он не двигался с места, лишь водил фонарем по сторонам, разглядывая пол, стены и потолок. Внутри ангара ничего не было, только залитая бетоном площадка под ногами и пустые стеллажи вдоль ближней стены. Казалось, что здесь удастся собрать не больше информации, чем при осмотре искореженного такси.

Пендергаст медленно обошел ангар, время от времени останавливаясь, чтобы лучше разглядеть какую-либо привлекшую его внимание деталь, отщипнуть что-то, взять со стены фотографию, постепенно заполняя маленькие пластиковые пакеты несущественными с виду уликами. Несмотря на пустоту помещения, ситуация постепенно начала проясняться, но пока не намного больше, чем полустертая надпись на могильной плите.

Через час Пендергаст вернулся к двери ангара. Опустившись на колени, он разложил перед собой пакеты с образцами, в числе которых были: металлическая стружка, осколки стекла, масляное пятно на бетоне, кусочек засохшей краски, обломки пластика. Пендергаст переводил взгляд с одного предмета на другой, пытаясь воссоздать в уме картину того, что здесь происходило.

Когда-то в ангаре располагался гараж. С большим количеством машин, о чем нетрудно догадаться по обилию масляных потеков на полу. Потом, правда, осталось всего два автомобиля. Одним из них, судя по слабому отпечатку шин «Гудиер» на бетоне, как раз и был тот «форд-эскейп», которым воспользовались похитители. Желтые пятна на стене, а также фанерный трафарет со следами краски, брошенный в дальнем углу, подсказывали, что машину замаскировали под нью-йоркское такси — вплоть до фальшивого адреса фирмы и номера лицензии.

Определить марку другой машины оказалось сложнее. Отпечатки шин более широкие, чем у «форда», скорее всего, это «Мишлен». Они могли принадлежать мощному седану европейского производства, например «Ауди А8» или «БМВ 750». Возле самой двери, там, где еще недавно стоял автомобиль, остался бледный след краски, Пендергаст тщательно соскоблил ее и положил в пакетик. Она была необычного темно-бордового цвета.

Вдруг он увидел в узкой щели между дверью и стеной бусинку речного жемчуга.

Его сердце едва не перестало биться.

Справившись с волнением, Пендергаст поднял жемчужину пинцетом и внимательно рассмотрел. Представил себе, как приблизительно сутки назад такси возвратилось в гараж. В салоне находились водитель, двое мужчин в спортивных костюмах и их пленница — Хелен. Здесь ее пересадили в другой автомобиль. Она сопротивлялась, попыталась убежать, открыв заднюю дверцу, — вот откуда след краски на стене, — и, чтобы остановить ее, кто-то из похитителей ухватился за ожерелье на шее. Жемчужины рассыпались по всему салону и, очевидно, скатились на пол гаража. Потом на Хелен наорали, возможно, даже ударили ее и принялись торопливо собирать рассыпавшиеся бусинки.

Пендергаст еще раз посмотрел на жемчужину, зажатую между лапками пинцета. Ее все-таки не нашли.

Затем машины разъехались. Фальшивое такси — в Нью-Джерси, где и погибло в пламени пожара. А темно-бордовый автомобиль с надежно охраняемой Хелен — куда направился он?

Пендергаст минут десять стоял на коленях в глубокой задумчивости. Поднялся с видимым усилием, вышел из ангара, запер дверь на висячий замок и захромал к поджидавшему его «роллс-ройсу».

+ Тридцать семь часов

Томас Первью всегда старался прийти в свою адвокатскую контору ровно в семь часов, но этим утром кто-то оказался еще более пунктуальным и поджидал его у дверей. Похоже, посетитель и сам только что подошел. Даже попытался открыть дверь, но безуспешно. При появлении хозяина конторы мужчина обернулся и захромал ему навстречу, опираясь одной рукой на трость и протягивая другую в приветствии.

— Доброе утро, — сказал Первью, пожимая ему руку.

— Увидим, доброе оно или нет, — произнес незнакомец с явным южным акцентом.

Он казался очень худым, чуть ли не изможденным, и не ответил на профессионально вежливую улыбку адвоката. Первью гордился своей способностью угадать суть дела по лицу клиента, но на этот раз у него ничего не вышло.

— Вы ко мне? — спросил Первью. — Обычно я принимаю по предварительной записи.

— Я не записывался, но дело очень срочное.

Первью подавил понимающую улыбку. Он еще не встречал клиентов, чье дело не было бы срочным.

— Проходите, пожалуйста. Как насчет чашечки кофе? Кэрол немного задерживается, но я сам за минуту все приготовлю.

— Благодарю вас, не стоит.

Посетитель зашел в офис и принялся разглядывать книжный шкаф и стеллажи с папками для хранения документов.

— Присаживайтесь.

Обычно с семи до восьми утра Первью читал «Уолл-стрит джорнал», но он не мог позволить себе упустить неожиданного клиента. Не при нынешнем положении вещей.

Незнакомец уселся на один из стульев просторного офиса, а сам адвокат занял место за столом.

— Чем могу помочь? — поинтересовался Первью.

— Мне нужна информация.

— Какого рода?

Посетитель, казалось, только что вспомнил о чем-то.

— Прошу прощения, я не представился. Специальный агент Алоизий Пендергаст. ФБР.

Он вытащил из кармана удостоверение и положил на стол перед адвокатом.

Первью посмотрел на документ, но даже не прикоснулся к нему:

— Вы здесь по официальному делу, агент Пендергаст?

— Да, я расследую серьезное преступление. — Агент замолчал и снова оглядел офис. — Вам знаком адрес: Олд-Каунти-лейн, двести девяносто девять, Рамапо, штат Нью-Йорк?

Первью помедлил с ответом:

— Нет, не припоминаю. Вообще-то, через мои руки прошло большое количество сделок с недвижимостью в Нануэте и его окрестностях.

— Интересующий меня объект — это старый ангар, в настоящее время, судя по всему, не используемый. Ваше имя указано в документах компании-владельца, вы — ее доверенное лицо.

— Понятно.

— Я хочу знать, кто его настоящие хозяева.

Первью на мгновение задумался.

— Понятно, — повторил он. — А есть ли у вас постановление суда, обязывающее меня отчитываться перед вами?

— Нет.

Первью позволил себе легкую улыбку человека, сознающего, что закон на его стороне:

— В таком случае вы как государственный служащий должны понимать, что я не могу нарушить права моих клиентов и предоставить вам эту информации.

Пендергаст подался вперед, не вставая со стула. Лицо его оставалось спокойным, ничего не выражающим.

— Мистер Первью, вы сейчас упускаете возможность сделать мне большое одолжение и получить за него щедрую награду. Ессе signum[6]..

Он снова полез в карман, извлек оттуда небольшой конверт и положил на стол, одновременно забирая свое удостоверение.

Первью не смог справиться с любопытством, открыл конверт и увидел внутри пачку стодолларовых купюр.

— Десять тысяч долларов, — подтвердил агент.

Слишком большая сумма за простое указание имени и адреса. Первью забеспокоился, не понимая, что за всем этим стоит: торговля наркотиками, организованная преступность или, может быть, провокация? В любом случае ситуация ему не нравилась.

— Сомневаюсь, что ваше начальство одобрило бы эту попытку подкупа, — произнес он. — Заберите ваши деньги.

Пендергаст отмахнулся от его слов, как от назойливой мухи.

— Я действительно предлагаю вам взятку.

Он многозначительно замолчал, словно не собираясь произносить вслух вторую часть этого уравнения.

По спине Первью пробежал озноб.

— Существуют определенные правовые нормы, агент… э-э… Пендергаст. Я помогу вам, как только увижу предписание суда, но ни мгновением раньше. Так или иначе, но брать ваши деньги я не намерен.

Какое-то время агент ФБР молчал. Затем с негромким вздохом — трудно определить, опечаленным или раздраженным, — забрал пачку со стола и положил в карман черного костюма.

— Что ж, очень жаль, — произнес он низким голосом. — Пожалуйста, выслушайте меня внимательно. У меня в распоряжении осталось очень мало времени. Еще меньше терпения и желания выполнять все эти предусмотренные законом формальности. Вы оказались честным человеком — очень хорошо. Теперь посмотрим, насколько вы храбрый человек. Поверьте мне на слово: вы дадите эти сведения. Вопрос лишь в том, как долго вы перед этим сможете выдержать пытки.

За всю свою сознательную жизнь Первью никому не позволял запугать себя. Не собирался он этого делать и сейчас. Он поднялся из-за стола:

— Потрудитесь покинуть мой офис, агент Пендергаст, или я буду вынужден позвонить в полицию.

Но Пендергаст и не думал уходить.

— Сделка по этому ангару наверняка состоялась давно, — размышлял он вслух. — По меньшей мере двадцать лет назад. В цифровом формате документы не доступны — я проверял. Однако существует и другой способ получения информации. Она прямо-таки витает в виртуальном воздухе, мистер Первью, нужно только протянуть руку и поймать ее. И у меня есть такой источник, очень хороший источник. Он снабдил меня другим адресом вдобавок к уже известному Олд-Каунти-лейн, двести девяносто девять. Это очень интересный адрес…

Первью схватил телефон и начал набирать номер полиции.

— …Южная Парк-авеню, сто двадцать девять.

Рука адвоката зависла в воздухе.

— Видите ли, мистер Первью, — продолжал Пендергаст, — в Сети можно найти не только документы и отчеты. Там есть еще и изображения. Например, записи с камер наблюдения — если только вы знаете, как получить к ним доступ.

Пендергаст достал из кармана ноутбук.

— Несколько часов назад мой… э-э… источник подключился к Сети и с помощью программы распознавания изображений начал поиски кадров, на которых запечатлено ваше лицо. И нашел их — помимо других мест — в записях камеры наблюдения, расположенной по этому адресу…

Первью стоял все так же неподвижно.

— …где вы находитесь в обществе некой мисс Лурдес, проживающей в квартире четырнадцать «А». Симпатичная девушка, по возрасту годящаяся вам в дочери. Которых у вас и без того хватает. Я имею в виду дочерей. Не так ли?

Первью медленно положил телефонную трубку.

— На записи видно, как вы страстно обнимаетесь в лифте. Очень трогательно. И таких кадров нашлось множество. Должно быть, это настоящая любовь. Я не ошибся?

Адвокат опять промолчал.

— Как это сказал Харт Крейн? «Любви, чей зов, равно как вопль отчаяния, предуказан»[7]. Не понимаю людей, поступающих настолько безрассудно. — Пендергаст сокрушенно покачал головой. — Южная Парк-авеню, сто двадцать девять. Очень хороший район. Откуда у мисс Лурдес взялись средства, чтобы снять там квартиру? Вряд ли это возможно на ее жалованье помощника адвоката. — После небольшой паузы агент добавил: — Этот адрес наверняка заинтересовал бы вашу супругу.

Ответа по-прежнему не было.

— Я нахожусь в отчаянном положении, мистер Первью, и не стану колебаться, рассказывать ли ей правду. Если только вы не выполните мою просьбу. Иначе я буду вынужден, выражаясь неуклюжим современным языком, усложнить ваши отношения.

Слова неподвижно повисли в воздухе, словно неприятный запах.

Первью медлил не дольше секунды:

— Пожалуй, я сейчас выйду прогуляться минут на пятнадцать. Если за это время кто-нибудь незаметно проникнет в мой офис и скопирует нужную ему информацию, я ведь ничего не узнаю ни об этом человеке, ни о его действиях. Особенно в том случае, если сами документы не пропадут.

Пендергаст безразлично наблюдал за тем, как Первью раскрыл «Уолл-стрит джорнал», вышел из-за стола и направился к двери. Тут адвокат обернулся и сказал:

— Кстати, чтобы не устраивать здесь беспорядок, вам лучше сразу подойти к третьему стеллажу и заглянуть на вторую полку снизу. Пятнадцать минут, агент Пендергаст.

— Приятной вам прогулки, мистер Первью.

+ Сорок часов

Последние сорок часов Хелен провела с завязанными глазами, и ее постоянно куда-то перевозили. Сначала в багажнике автомобиля, потом в грузовом фургоне и наконец в корабельном трюме. В результате всех этих перемещений она уже не представляла, где находится, и к тому же потеряла счет времени. Было холодно, голова все еще болела после полученного в такси удара, хотелось есть и пить. Ее ни разу не покормили, лишь сунули в руку пластиковую бутылку с водой.

Сейчас Хелен снова лежала в багажнике автомобиля, какое-то время мчавшегося на большой скорости по шоссе. Затем машина сбавила ход, сделала несколько поворотов и, судя по внезапно усилившейся тряске, съехала на грунтовую дорогу.

Перевозя ее с места на место, похитители негромко переговаривались между собой. Но лишь теперь, когда оживленная трасса осталась позади, она смогла за гулом мотора различить их голоса. Это была смесь немецкого и португальского языков, которые Хелен отлично знала, выучив их еще раньше, чем английский или родной для ее отца венгерский. Однако голоса звучали невнятно, и она мало что смогла понять, кроме общего раздраженного и нетерпеливого тона. И того, что похитителей было четверо.

Еще несколько минут тряски, и автомобиль остановился. Хлопнули дверцы, и чьи-то шаги зашуршали по гравию. Багажник открылся, и холодный ветер освежил лицо Хелен. Кто-то схватил ее за руку, поднял в сидячее положение и помог выбраться наружу. Хелен пошатнулась, колени ее подогнулись, но похититель крепче вцепился в ее локоть и не позволил упасть. А затем молча подтолкнул в спину.

Странно, но Хелен не испытывала никаких эмоций, даже горя или страха. Она столько лет скрывалась, живя в постоянной тревоге и неуверенности. А потом появился брат и сказал то, что она втайне мечтала услышать, но усмиряла свои мечты, убеждала себя, что этого никогда не случится. Лишь на короткий миг вспыхнула надежда снова увидеть Алоизия и зажить нормальной человеческой жизнью. Но уже через мгновение она погасла: брата убили, а мужа ранили. Возможно, тоже смертельно.

Теперь она ощущала лишь пустоту внутри. Лучше было бы вообще ни на что не надеяться.

Хелен услышала скрип открываемой двери, а затем оказалась в каком-то помещении. Воздух здесь был спертый, пахло плесенью. Ее провели через комнату в другую, с еще более неприятным запахом. Скорее всего, это был заброшенный загородный дом. Хватка похитителя ослабла, и Хелен поняла, что упирается ногами в стул. Она села, положив руки на колени.

— Снимите это, — произнес по-немецки знакомый голос.

Кто-то коснулся ее головы, и повязка упала с глаз.

Хелен моргнула, потом еще раз. В комнате было темно, но ее отвыкшие от света глаза быстро приспособились. За спиной послышались шаги, и дверь закрылась. Хелен облизнула сухие губы, подняла голову и встретилась взглядом с волчьими глазами Конрада Фишера. Он, конечно, постарел, но выглядел таким же сильным и опасным, как и прежде. Конрад тоже сидел на стуле, зажав широкие ладони коленями. Он чуть подвинулся, и стул застонал под его массивным телом. Пронзительные серые глаза, загорелая до смуглости кожа, коротко стриженные седые волосы — от всего его вида веяло холодным тевтонским совершенством. Он смотрел на нее с кривой усмешкой, которую Хелен слишком хорошо помнила. Вместо былой пустоты и равнодушия она почувствовала острый приступ страха.

— Не ожидал, что когда-нибудь буду разговаривать с мертвецами, — отрывисто и четко произнес Фишер по-немецки. — И все-таки вы здесь, фройляйн Эстерхази… прошу прощения, фрау Пендергаст, покинувшая эту землю четырнадцать лет назад.

Устремленные на нее колючие глаза светились странной смесью раздражения и любопытства.

Хелен ничего не ответила.

— Naturlich[8], оглядываясь назад, я понимаю, как вам это удалось. Вы пожертвовали своей сестрой-близнецом, der Schwächling[9]. Что ж, после всех этих лицемерных высоких слов вы доказали, что многому научились у нас. Я почти удовлетворен.

Хелен молчала с безразличным видом. Она скорее согласилась бы умереть, чем жить дальше с этой болью.

Фишер внимательно следил за тем, какой эффект произвели его слова. Он достал из кармана пачку «Данхилл», чиркнул спичкой, вспыхнувшей золотистым огнем.

— Вы ведь не собираетесь признаваться нам, где прятались все это время? Или были ли у вас другие сообщники, помимо брата? Вы рассказывали кому-нибудь о нашей организации?

Не дождавшись ответа, Фишер глубоко затянулся, и на лице его снова заиграла усмешка.

— Впрочем, неважно. У нас найдется время для разговоров, когда мы вернемся домой. Уверен, что вы расскажете докторам все… еще до того, как начнутся опыты.

Хелен молчала. Фишер использовал слово «Versuchsreihe», на деле означавшее нечто большее, чем просто «опыты». Вспомнив, что под этим подразумевалось, она внезапно запаниковала, вскочила со стула и рванулась к двери. Это был бессмысленный поступок, порожденный древним инстинктом самосохранения. Когда Хелен навалилась на дверь, та неожиданно поддалась, но на пороге стояли другие похитители. Хелен с разгона прорвалась мимо первых двух, но оставшиеся двое крепко ухватили ее за руки. Понадобились усилия всей четверки, чтобы затащить ее обратно в комнату.

Фишер поднялся со стула, еще раз затянулся сигаретой и с невольным уважением посмотрел на Хелен, все еще молча и отчаянно сопротивлявшуюся. Затем перевел взгляд на часы.

— Пора ехать дальше, — сказал он и снова обернулся к Хелен. — Думаю, стоит вколоть ей что-нибудь успокаивающее.

+ Сорок четыре часа

В половине третьего кто-то позвонил в дверь. Курт Вебер отставил в сторону бутылку со сладким чаем, вытер уголки рта шелковым носовым платком, оторвался от компьютерного монитора и зашаркал по кафельному полу. Поглядел в глазок — за дверью стоял представительный джентльмен.

— Вы к кому?

— Я ищу «Фрайхайт импортинг компани».

Вебер засунул платок в нагрудный карман и открыл дверь:

— Да?

Джентльмен остановился на пороге. Стройный, с пронзительными серебристыми глазами и светлыми, почти белыми волосами.

— Вы можете уделить мне несколько минут? — спросил он.

— Разумеется. — Вебер распахнул дверь пошире, а сам отодвинулся в сторону.

Посетитель был одет в неброский черный костюм, сшитый, впрочем, из добротной материи и не без изящества. Вебер старался одеваться по последней моде и, пока пятился обратно к столу, машинально поддернул манжеты своей сорочки.

— Интересно, — сказал джентльмен, оглядываясь, — почему вы устроили офис прямо в отеле?

— Здесь не всегда был отель, — ответил Вебер. — Это здание построили в тысяча девятьсот двадцать девятом году и назвали «Родос-Хаверти-билдинг»[10]. Когда его переоборудовали в отель, я решил, что нет смысла куда-то переезжать. Отсюда открывается чудесный вид на исторический центр города. — Он уселся за стол. — Чем могу быть полезен?

Этот человек, разумеется, забрел сюда по ошибке. Вебер имел дело только с проверенными постоянными клиентами, но посторонние люди обращались к нему не впервые. И он неизменно был вежлив с такими посетителями, стараясь поддерживать реноме добропорядочного бизнесмена.

Джентльмен присел на стул:

— У меня к вам всего один вопрос. Ответьте на него, и я уйду своей дорогой.

Что-то в его тоне заставило Вебера не торопиться с согласием.

— Что за вопрос?

— Где сейчас Хелен Пендергаст?

«Этого не может быть», — подумал Вебер. А вслух сказал:

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Вам принадлежит ангар в одном из южных пригородов Нью-Йорка. Этот ангар был задействован при похищении Хелен Пендергаст.

— Это какой-то бред. И если у вас нет ко мне других дел, боюсь, что придется попросить вас покинуть офис, мистер…

Продолжая говорить, Вебер очень осторожно открыл ящик стола и просунул туда руку.

— Пендергаст, — представился джентльмен. — Алоизий Пендергаст.

Вебер вытащил из ящика «беретту», но не успел навести оружие на посетителя. Тот, словно прочитав мысли Вебера, метнулся вперед и выбил пистолет из его руки. Оружие упало на пол. Удерживая Вебера на прицеле своего пистолета, взявшегося буквально из ниоткуда, мужчина подобрал «беретту», положил в карман и снова уселся на стул.

— Попробуем еще раз? — спросил он с серьезным выражением лица.

— Мне нечего сказать вам, — ответил Вебер.

Человек, назвавшийся Пендергастом, поднял руку с пистолетом:

— Вам и в самом деле не дорога собственная жизнь?

Вебер основательно изучил методику допроса — как добиваться признания и как уклоняться от него. Он также знал, как должен вести себя в минуты опасности представитель высшей расы.

— Я не боюсь умереть за то, во что верю.

— Значит, мы оба не боимся, — помолчав, заметил мужчина. — И во что же вы верите?

Вебер лишь усмехнулся в ответ.

Пендергаст обвел взглядом офис и вернулся к его хозяину:

— У вас очень хороший костюм.

Несмотря на нацеленный на него огромный кольт, Вебер оставался спокойным и полностью себя контролировал.

— Благодарю.

— Вы, случаем, шили его не у моего портного — Харди Амиса?

— Увы, нет. Это Тейлор и Мертон, в нескольких домах от Амиса по Сэвил-роу[11].

— Вижу, мы оба питаем склонность к элегантной одежде. Рискну предположить, что наши общие интересы костюмами не ограничиваются. Возьмем, к примеру, галстуки. — Пендергаст провел рукой по своему галстуку. — Раньше я предпочитал парижские, ручной работы, от фирмы «Шарве», но теперь мне больше нравятся «Джей Кос». Как тот, что сейчас на мне. Недешево, конечно, больше двухсот долларов, но товар стоит этих денег. — Он улыбнулся. — А какие галстуки любите вы?

«Если это какой-то новый метод допроса, — подумал Вебер, — то он не работает».

— Мне больше по душе «Бриони».

— «Бриони» — повторил Пендергаст. — Очень хорошо. Прекрасный выбор.

Внезапно — опять со взрывной скоростью — он сорвался со стула, прыгнул на Вебера и схватил за горло. Тряхнув его с ужасающей силой, Пендергаст швырнул сопротивляющегося противника на подоконник и вытолкал до пояса в окно. Вебер в ужасе ухватился обеими руками за оконную раму. Он слышал, как двадцатью этажами ниже гудят машины на Пичтри-стрит, ощущал дыхание ветра.

— Мне нравятся окна в старых небоскребах, — сказал Пендергаст. — Они так легко открываются. И вы были правы: вид отсюда замечательный.

Едва дыша от страха, Вебер отчаянно цеплялся за оконную раму.

Пендергаст развернул пистолет и ударил рукояткой по левой руке Вебера, ломая пальцы, затем нанес удар по правой. Вебер завопил, чувствуя, что вываливается наружу, его руки беспомощно болтались в воздухе, но ноги все еще цеплялись за подоконник. Пендергаст ухватил его за галстук и удерживал на вытянутой руке, не давая упасть вниз.

Вебер отчаянно прижимал колени к подоконнику, пытаясь найти хоть какую-то опору.

— Человек обязан хорошо знать преимущества своей одежды и ее недостатки, — легко и непринужденно заметил Пендергаст. — Мой галстук от «Джей Кос» сшит из семислойного шелка. Настолько же крепкий, насколько и красивый.

Пендергаст резко потянул Вебера за галстук, так что тот чуть не задохнулся и одна его нога начала соскальзывать с подоконника. Он задергался, пытаясь снова обрести опору. Галстук душил его, не позволяя произнести ни слова.

— Некоторые изготовители иногда экономят на материале, — объяснил Пендергаст. — Один шов, всего два слоя, понимаете? — Он снова дернул за галстук. — Так что мне хотелось убедиться, что вы уверены в качестве вашего галстука, до того как я повторю свой вопрос.

Еще один рывок.

Шов на галстуке с громким треском начал расползаться. Вебер не сдержался и закричал.

— О, какая досада! — разочарованно произнес Пендергаст. — Говорите, «Бриони»? Сомневаюсь. Похоже, вам продали подделку. Или вы сами слукавили, назвав мне эту фирму.

Он снова дернул за галстук, уже наполовину разорвавшийся.

Краем глаза Вебер заметил, что внизу начали собираться люди, возбужденно переговариваясь и указывая на него. У несчастного закружилась голова, ужас полностью овладел им.

Галстук затрещал от очередного рывка.

— Довольно! — закричал Вебер, хватаясь за руку Пендергас-та изувеченными пальцами. — Я все расскажу!

— Говорите быстрее. Этот дешевый галстук долго не продержится.

— Ее увезут из страны сегодня вечером.

— Откуда? Как?

— Частным самолетом. Из Форт-Лодердейла, аэропорт Петтермарс. В десять часов.

Пендергаст рывком затащил Вебера обратно в офис.

— Scheiße![12]— завопил Вебер, скорчившись на полу в позе эмбриона и прижимая к груди искалеченные руки. — А если бы галстук совсем порвался?

Его мучитель широко улыбнулся, и Вебер внезапно понял, что этот человек находится на грани безумия.

— Если вы сказали правду, — заявил Пендергаст, отступая на шаг, — и мне удастся спасти ее, можете быть уверены в том, что больше никогда меня не увидите. Но если вы солгали, я зайду к вам еще раз.

Возле двери Пендергаст остановился, развязал свой галстук и швырнул его Веберу:

— Вот это — качественный товар. Запомните, что я вам говорил об излишней экономии.

Холодно усмехнувшись на прощание, он покинул офис.

+ Сорок пять часов

Аэропорт Петтермарс. У Пендергаста было всего шесть часов на то, чтобы преодолеть семьсот миль.

Он спешно проверил расписания всех местных аэропортов, но не нашел ни одного подходящего регулярного рейса или чартера, который можно было бы организовать в столь сжатые сроки. Оставался один вариант — ехать на автомобиле.

По прилете в Атланту Пендергаст добирался до города на такси. Теперь он встал перед необходимостью взять машину напрокат. Обнаружив агентство аренды автомобилей всего в нескольких кварталах от отеля, Пендергаст выбрал новенький ярко-красный «Мерседес-Бенц SLS AMG» и подписал договор об аренде для поездки в один конец до Майами, с полной страховкой на совершенно немыслимую сумму.

Хотя до часа пик было еще далеко, на всех улицах уже образовались печально знаменитые пробки Атланты. Выбравшись на трассу I-75 «Юг», Пендергаст вдавил акселератор до предела и проскочил промышленную зону по крайней правой полосе. Как он и рассчитывал, свирепый рев двигателя в пятьсот шестьдесят лошадиных сил помог расчистить дорогу. Он мчался на скорости почти сто миль в час, пока не нарвался на пост контроля.

Великолепно.

Патрульный автомобиль вырулил из-за ограждения с мигалкой и громко воющей сиреной. Пендергаст затормозил так резко, что преследователи чуть не столкнулись с ним. Он выскочил из машины, высоко поднял свой жетон, подошел к полицейскому и показал рукой, чтобы тот опустил стекло. Затем протянул жетон в окошко.

— Федеральное бюро расследований, Нью-Йоркское отделение. Нахожусь при исполнении задания особой важности.

Патрульный перевел взгляд на жетон, потом на «мерседес»:

— Мм… да, сэр.

— Мне срочно понадобилась машина. Слушайте меня внимательно. Я еду в аэропорт Петтермарс в окрестностях Форт-Лодердейла, проследую по трассам семьдесят пять, десять и девяносто пять.

Патрульный пристально смотрел на агента, пытаясь понять, к чему тот клонит.

— Я хочу, чтобы вы связались по радио с коллегами и договорились о моем свободном проезде по всему маршруту. Моя машина сразу бросается в глаза, так что с этим не должно возникнуть сложностей. Все ясно?

— Да, сэр. Но наши полномочия ограничены штатом Джорджия.

— Пусть ваше начальство свяжется с полицией Флориды.

— Но может быть, лучше позвонить в Нью-Йоркское отделение ФБР?

— Я же объяснил, что это задание особой важности. У меня нет времени. Просто сделайте, как я говорю.

— Да, сэр.

Пендергаст рванулся назад к машине и, проскрипев шинами по асфальту, быстро набрал скорость, обдав патрульного голубым облаком выхлопных газов.

К четырем часам он уже проехал Мейкон, продолжая мчаться строго на юг. Встречные автомобили, дорожные знаки, пейзажи по обочинам — все слилось в трудноразличимое цветное пятно. Выходя из крутого поворота, он увидел перед собой цепочку красных стоп-сигналов. Впереди два полуприцепа поднимались параллельно по склону холма: тот, что слева, тщетно пытался обогнать тот, что справа, мешая проезду остальных машин, — непозволительная роскошь для двухполосной трассы.

Не сбавляя скорости, Пендергаст обошел вереницу автомобилей по обочине, пока не оказался непосредственно за грузовиком. Тот не обращал никакого внимания ни на мигание фар, ни на гудки клаксона — казалось, даже притормозил немного из вредности.

Трасса изогнулась вправо, и, как это часто случается, грузовик начало сносить на обочину. Пендергасту пришлось перебраться на левую обочину. Как он и предполагал, водитель второго грузовика тоже проявил вредность и сдвинулся влево, чтобы загородить ему проезд. У Пендергаста появился шанс. Он чуть помедлил, переключая передачу, а затем рванулся в промежуток между двумя грузовиками, с помощью рычага переключения в считаные секунды увеличив скорость с пятидесяти до девяноста миль в час, и выбрался на свободную дорогу. Вслед ему донеслись два обиженных гудка.

Он мчался без остановки, иногда перемещаясь на левую или правую обочину, чтобы обогнать другие машины, сигналя самым упрямым водителям, порой пугая их своими маневрами на бешеной скорости и не сбрасывая газ до последней возможности. В половине шестого он миновал Валдосту и пересек границу Флориды.

Пендергаст понимал, что двигаться по прямой дороге будет непросто — впереди лежал Орландо с его пробками и толпами туристов, — поэтому повернул на восток, на трассу I-10, идущую вдоль побережья. Не самый лучший вариант, но более надежный. За Джэксонвиллом он снова поехал на юг и вскоре вернулся на трассу I-95.

Возле Дейтона-Бич он остановился на заправке, залил полный бак, бросил удивленному кассиру стодолларовую купюру и, не дожидаясь сдачи, со свистом умчался прочь.

Близился вечер, движение на трассе стало не таким интенсивным, и даже грузовики поехали быстрее. Пендергаст лавировал между ними, упрямо продолжая двигаться вперед. Титусвилл, Палм-Бей и Юпитер расплывчатыми пятнами огней промчались мимо. Проехав Бока-Ратон, он включил GPS-навигатор и ввел пункт назначения.

За час он в среднем проезжал по сто двадцать пять миль.

Правительственный аэропорт Петтермарс располагался в десяти милях к югу от Корал-Спрингса, врезаясь в восточную часть национального парка Эверглейдс. Приближаясь к нему со стороны Форт-Лодердейла, Пендергаст разглядел невысокую диспетчерскую башню, цепочку ветроуказателей и мерцающие огни.

Было без пяти минут девять. За просяным полем виднелась взлетная полоса. Небольшой одномоторный самолет прогревал двигатель у ближайшего ангара.

Пендергаст с визгом затормозил возле башни, выскочил из машины и со всей возможной при его хромоте скоростью побежал к невысокому желтому зданию.

— Куда летит этот самолет? — предъявив свой жетон, спросил он у дежурного диспетчера. — Секретная операция ФБР.

Оператор раздумывал недолго:

— В полетном листе указан Канкун[13].

Канкун. Скорее всего, маршрут ложный. Однако в любом случае самолет полетит на юг, через границу.

— Других полетов на сегодняшний вечер не намечается?

— Через полтора часа прибудет «лирджет» из Билокси. Могу я еще чем-то помочь?

Но дежурный обращался к пустому пространству. Пендергаст уже скрылся за дверью.

Выйдя из диспетчерской, он подбежал к «мерседесу» и сел за руль. Самолет приближался к взлетной полосе, двигатель ревел во всю мощь. Ангар и рулежную дорожку окружал забор из металлической сетки, ворота были закрыты. У Пендергаста не оставалось выбора, он развернул автомобиль в сторону ворот и нажал на газ. Машина с ревом помчалась вперед, сорвав створки с петель и швырнув их на асфальт.

Самолет вырулил на взлетную полосу, постепенно набирая скорость. Пендергаст поравнялся с ним и заглянул в кабину. У пилота оказалась запоминающаяся внешность: высокий, мускулистый, с густым загаром и белоснежными волосами. Человек, сидевший на месте второго пилота, посмотрел в окно на «мерседес». Это был один из бегунов, схвативших Хелен в парке. Он тоже узнал Пендергаста, выхватил пистолет и выстрелил через окно.

Пендергаст крутанул руль и прижал машину ближе к крылу, в мертвую зону для стрелка. Он ехал теперь с той же скоростью, что и самолет, и поначалу решил проскочить вперед, развернуться и преградить ему дорогу. Но при этом самолет мог потерять управление. А ведь на борту была Хелен. Вместо этого Пендергаст еще плотнее пододвинулся к крылу, почти касаясь его, открыл дверцу, подождал немного, сжавшись, словно пружина, и прыгнул на правую стойку шасси. Он немного не рассчитал и соскользнул со стойки, его ноги протащило по асфальту. Мощным рывком Пендергаст подтянулся на руках и замер в более безопасном положении, морщась от боли в раненой ноге.

Самолет быстро набирал скорость, уже превысившую тридцать узлов, ветер трепал волосы и одежду Пендергаста. Он карабкался по стойке, пока не очутился прямо под крылом. Наклонился, вытаскивая из кобуры пистолет. Он различал силуэт бегуна, сидевшего в кресле второго пилота, других пассажиров загораживало крыло.

В поле его зрения оказался конец взлетной полосы, за которым было лишь просяное поле и болото. Похоже, пилота беспокоил дополнительный груз. Бегун выглянул в окно, пытаясь разглядеть в темноте непрошеного попутчика. Но тот нагнулся еще ниже. Как только самолет оторвался от земли, Пендергаст тщательно прицелился, вытянувшись почти параллельно крылу, и выстрелил бегуну прямо в лицо.

Мужчина вскрикнул, голова его откинулась назад. Он забился в агонии. Дверь кабины открылась, и мертвое тело выпало наружу, шмякнувшись об асфальт. Самолет поднялся в воздух, низко скользя над болотами. Пора было убирать шасси.

Пендергаст лихорадочно соображал, что делать дальше. От земли его отделяло не меньше тридцати футов. Он убрал оружие в кобуру, крепко уцепился одной рукой за раму шасси, а другой вынул из кармана авторучку и ударил ею по клапану топливного фильтра в нижней части обтекателя. Через секунду, как только зашумел механизм уборки шасси, он спрыгнул вниз, с громким всплеском погрузился в воду, а затем и в придонный ил.

+ Пятьдесят три часа

Пендергаст сидел на стальной опоре в конце взлетно-посадочной полосы аэропорта Петтермарс. Ночь была темной и беззвездной, лишь два ряда сигнальных огней тянулись к горизонту. После прыжка с самолета вновь открылась рана на ноге. Ему удалось остановить кровь и смыть грязь. Нужно было еще раз показаться врачу и принять антибиотики, но лишь после того, как он справится с более важными проблемами.

У него за спиной на высоте нескольких футов появилась светлая точка: другой самолет заходил на посадку. Сигнальные огни дружно замигали вдоль полосы. Минуту спустя «Лирджет-60» промчался всего футах в двадцати над головой Пендергаста, включив реверс перед посадкой, так что реактивная струя подняла над землей густое облако пыли.

Пендергаст не обратил на него никакого внимания.

Он попытался отыскать труп бегуна в густой траве рядом со взлетной полосой. Безрезультатно. В аэропорту начался переполох из-за сорванных с петель ворот. Прибыли полицейские, осмотрели место происшествия и уехали обратно, прихватив с собой «мерседес». Но водителя машины они не нашли.

Теперь суета улеглась, кругом было тихо. Пендергаст поднялся и прямо по траве направился в обход взлетной полосы к древнему телефонному автомату, стоявшему у бензоколонки на подъезде к аэропорту. Удивительно, но телефон работал. Пендергаст позвонил д’Агосте.

— Где вы? — долетел из Нью-Йорка знакомый голос.

— Неважно. Объявите в розыск одномоторный самолет «Сессна-133». Позывные: ноябрь-семь-восемь-девять-фокстрот-чарли. Согласно полетному листу, направляется в Мексику, в Канкун, но ему придется совершить вынужденную посадку, — он на мгновение задумался, — в радиусе двухсот миль от Форт-Лодердейла, из-за неполадок в системе подачи топлива.

— Откуда вы знаете, что у него неполадки?

— Потому что я их устроил. Проколол трубку топливного фильтра. Сидя в кабине, они никак не смогут исправить повреждение.

— Да объясните же толком, что…

— Перезвоните мне по этому номеру, как только будут результаты.

— Подождите, черт вас побери…

Пендергаст повесил трубку, вышел из освещенной кабины и отошел к растущим неподалеку карликовым пальмам. Затем лег на траву — его охватила слабость из-за потери крови — и стал ждать ответного звонка.

Телефон зазвонил спустя полчаса. Пендергаст поднялся с травы, чувствуя, как кружится голова.

— Да?

— Мы засекли их. Самолет приземлился неподалеку от Андалусии, штат Алабама. Вдобавок повредил шасси при посадке.

— Продолжайте.

— Должно быть, они вызвали помощь, потому что их поджидал фургон. Там рядом оказался один парень, он пил кофе в ангаре и видел, как группа людей быстро пересела в этот фургон, который скрылся в направлении… — д’Агоста на секунду замолчал, — заповедника Конекью.

— Он запомнил номер фургона?

— Нет, было темно.

— Сообщите в алабамский дорожный патруль. И побеспокойте пограничную службу насчет всех пересечений границы: они направляются в Мексику. Я позвоню позже. Мой мобильник не работает.

Еще одна пауза.

— Хорошо, я все сделаю.

— Спасибо.

Закончив разговор, Пендергаст посидел минут десять в тени. Потом набрал другой номер.

— Ага, — послышался хриплый голос Мима, хакера-отшельника с сомнительными моральными принципами, который общался лишь с одним человеком на свете — самим Пендергастом.

— Откопали что-нибудь?

— Даже не знаю. Совсем чуть-чуть. Мне хотелось собрать побольше, прежде чем звонить вам…

Он сделал театральную паузу.

— Мне некогда играть в игрушки, Мим.

— Хорошо, — поспешно ответил хакер. — Я подключился к системе прослушивания наших друзей из Форт-Мида[14] — шпионил за шпионами, так сказать. — Он хихикнул. — Знаете, они действительно тщательно отслеживают все вызовы и электронную почту, несмотря на протесты недовольных. И я засек обрывок разговора по сотовому телефону тех парней, которых вы называете «Der Bund».

— Вы уверены?

— Невозможно быть уверенным на сто процентов, приятель. Они пользовались шифром, и я понял лишь то, что говорили по-немецки. И еще разобрал несколько знакомых названий. Судя по сигналу, они быстро двигались через центральную и северо-западную Флориду.

— Насколько быстро?

— Скорее всего, самолетом.

— Когда?

— Семьдесят минут назад.

— Должно быть, это тот самолет, что сел в Алабаме. Что еще?

— Больше ничего, за исключением короткого сообщения на испанском. Они упоминали название Кананеа.

— Кананеа, — шепотом повторил Пендергаст. — Что это?

— Город в Мексике… у черта на рогах, в тридцати милях к югу от границы.

— Расскажите, что он собой представляет.

— По моим данным, в нем тридцать тысяч жителей. Когда-то это был крупный центр по добыче меди, и здесь произошли беспорядки, с которых началась Мексиканская революция. Теперь осталась лишь пара сборочных заводов в северной части города, и все.

— Географическое положение?

— Есть река, протекающая через Кананеа на север, к границе с Аризоной. Называется Сан-Педро. Одна из немногих рек, текущих на север. Главный маршрут контрабанды наркотиков и нелегальной миграции. Вокруг — жуткая пустыня, многие из мигрантов умирают в дороге. Граница в этой чертовой дыре, скорее всего, просто обозначена колючей проволокой. Но зато там уйма датчиков слежения и патрули. Да еще камеры на аэростатах, способные ночью различить валяющийся на земле окурок.

Пендергаст прижал трубку в груди. В этом был определенный смысл. Лишившись самолета и поняв, что границы перекрыты, похитители Хелен должны найти тайный способ переправиться в Мексику. Маршрут по реке Сан-Педро на юг, в Кананеа, ничуть не хуже любого другого.

Это последний шанс перехватить их.

Пендергаст вышел из телефонной будки. Голова опять закружилась, и ему пришлось сесть прямо на землю. Он совсем ослаб, потерял много крови, не ел и не спал больше двух суток. Но вовсе не упадок сил вызвал эту внезапную слабость. Его разум, все его существо получили жестокий удар.

Пендергаст заставил себя разобраться в своем состоянии. Какие чувства он теперь испытывает к Хелен, любит ли ее как прежде? На протяжении двенадцати лет он считал, что она погибла. Он уже примирился с этим. И вдруг оказалось, что Хелен жива. Одно Пендергаст понимал четко: если бы он не настоял на встрече с ней, если бы не организовал все так бездарно, она до сих пор оставалась бы в безопасности. Он должен загладить свою вину. Должен вырвать Хелен из лап «Der Bund». He только ради ее спасения, но и ради себя. Иначе…

Пендергаст не позволил себе думать о том, что случится иначе. Собрав остаток сил, поднялся на ноги. Нужно во что бы то ни стало добраться до Кананеа.

Он похромал к автостоянке возле аэродрома, купающейся в огнях натриевых ламп. Там стояла единственная машина — старенький коричневый «кадиллак-эльдорадо». Наверняка принадлежащий диспетчеру.

Похоже, этот человек еще раз поможет Пендергасту.

+ Восемьдесят два часа

Пендергаст залил в «эльдорадо» полный бак на бензоколонке неподалеку от крошечного городка Паломинас в Аризоне, отъехал в сторонку и закурил, стоя возле машины и облокотившись на дверь. Он преодолел без отдыха две тысячи миль, останавливаясь только для заправки.

Огромное пустынное небо усыпали звезды, луны видно не было.

Затем Пендергаст заглянул в маленький магазин при бензоколонке, купил карту мексиканского штата Сонора, полдюжины бутылок с водой, несколько упаковок вяленой говядины, мясные консервы, печенье, пару полотенец, бинт, антисептическую мазь, таблетки ибупрофена и кофеина, клейкую ленту и фонарь. Сложил все это в пластиковый мешок и понес к автомобилю. Снова усевшись за руль, он развернул карту и принялся внимательно ее изучать.

Выехав с бензоколонки, Пендергаст двинулся на восток по девяносто второй трассе, переправился через реку Сан-Педро по небольшому мосту и повернул направо на пыльную проселочную дорогу, ведущую к югу. Машина еле тащилась по разбитой колее мимо мескитовых деревьев и зарослей акации, освещая фарами постоянно петляющую дорогу. Справа текла невидимая в темноте река, угадываемая по тянущейся вдоль берега темной полосе пирамидальных тополей.

За полмили от границы Пендергаст свернул в мескитовые заросли, загнав машину так далеко, как только смог. Выключил двигатель, выбрался наружу с пакетом, набитым продуктами, и прислушался. Никаких признаков жизни, за исключением отдаленного воя пары койотов.

Он понимал, что это обманчивое впечатление. На всем протяжении границы с Мексикой, кроме пяти рядов колючей проволоки, были также установлены современные датчики движения, инфракрасные камеры и радары. Пограничные патрули мгновенно реагировали на любой подозрительный сигнал.

Но Пендергаст не сомневался в успехе. У него было огромное преимущество перед контрабандистами и перевозчиками мигрантов: он направлялся на юг. В Мексику.

Он завернул пакет с продуктами в пиджак, превратив его в подобие рюкзака, забросил за спину и двинулся вперед.

Вскоре нога опять начала кровоточить. Пендергаст остановился, сел и долго возился, снимая повязку при свете фонаря, смазывая рану мазью и снова обматывая бинтами и полотенцами. Затем проглотил четыре таблетки ибупрофена и столько же кофеина.

Он съел немного вяленой говядины и запил водой из бутылки. Потребовалось несколько минут, чтобы заставить себя встать. Он не имел права расслабляться: впереди лежал долгий путь.

Пендергаст решил идти вдоль грунтовой дороги, в стороне от реки, — так он рассчитывал проскочить мимо всевозможных электронных датчиков. Висевший в ночном небе аэростат, возможно, и заметил его передвижения, но, поскольку Пендергаст двигался на юг, он надеялся, что не вызовет подозрения — по крайней мере, не сразу.

Ночной воздух даже в этих краях оставался прохладным. Вой койотов прекратился, стало совсем тихо. Пендергаст двинулся дальше.

Дорога повернула под прямым углом и потянулась параллельно колючей проволоке — фактически по границе. Пендергаст подошел к ограждению, понимая, что уж теперь-то датчики точно засекли его, перерезал проволоку и через несколько секунд перебрался на мексиканскую территорию. И захромал подальше от границы по бескрайней каменистой пустыне, кое-где поросшей кустами акации.

Спустя несколько минут на американской стороне появился свет автомобильных фар. Пендергаст что было сил побежал напрямик к пирамидальным тополям, растущим по берегу реки. Вспыхнули сразу несколько прожекторов, озарив пейзаж ночной пустыни и заливая все вокруг сияющим белым светом.

Пендергаст продолжал бежать. Усиленный мегафоном голос приказал ему остановиться, повернуться кругом, поднять руки и назвать свое имя.

Пендергаст не подчинился приказу. Они ничего не могли с ним сделать. Не могли преследовать его, да и связываться с мексиканскими коллегами было бы глупо. Нелегальные перебежчики на юг никого не интересовали.

Он приближался к тополям у реки. Лучи прожекторов какое-то время следовали за ним, сопровождаемые резкими выкриками мегафона. Потом он скрылся за деревьями, и его оставили в покое.

Пендергаст присел отдохнуть на берегу мелководной речки Сан-Педро. Решил перекусить, но еда показалась жесткой и безвкусной, как картон, и ему пришлось заставлять себя глотать пищу. Он выпил немного воды, борясь с желанием еще раз перевязать окровавленные бинты.

По его расчетам, похитители Хелен должны были пересечь границу одновременно с ним или чуть раньше. Вокруг была бесплодная пустыня с редкими мескитовыми деревьями и кустарником, изрезанная тропинками, не нанесенными ни на одну карту, но хорошо известными тем, кто занимался незаконным ввозом людей и контрабандой оружия и наркотиков. Люди из «Der Bund», конечно же, намеревались именно таким путем добраться до Кананеа, расположенной в тридцати милях от границы. Где-то в этой паутине тайных троп он должен перехватить их, прежде чем похитители достигнут города… и настоящих, покрытых асфальтом дорог, по которым можно уехать далеко-далеко. Если он и здесь потерпит неудачу, то шансы когда-либо отыскать Хелен упадут практически до нуля.

Снова поднявшись, он заковылял по высохшему руслу реки, изредка разбрызгивая воду в лужицах глубиной не больше дюйма. Возможно, он уже опоздал.

Примерно через полмили Пендергаст разглядел сквозь завесу деревьев отдаленные огни. Выбравшись на берег, он присмотрелся и понял, что это уединенное ранчо посреди огромной пустынной равнины. И сейчас оно определенно не пустовало.

Безлунная ночь помогла ему подобраться незамеченным. Слабые желтые огоньки светились в окнах большого глинобитного дома со старой, шелушащейся побелкой, окруженного полуразрушенными загонами и хозяйственными постройками. Рядом были припаркованы три внедорожника последних моделей, подсказывающие, что нынешние хозяева занимаются отнюдь не разведением крупного рогатого скота.

Пендергаст приблизился к зданию, стоящему на небольшой возвышенности. Он различил огонек сигареты, а затем и человека, притаившегося возле двери и наблюдающего за машинами и подъездами к ранчо. В одной руке он держал сигарету, а другой прижимал к груди штурмовую винтовку.

Несомненно, это были контрабандисты.

По-прежнему скрываясь в темноте, Пендергаст обошел дом кругом. У противоположной стены стоял мотоцикл «дукати-стритфайтер».

Пендергаст осторожно подкрался к дому с неосвещенной стороны. Скотный двор был окружен невысоким глиняным забором. Перепрыгнув через него ловким кошачьим движением, Пендергаст пересек двор и прижался к боковой стене, пережидая приступ острой боли в раненой ноге. Затем вытащил из кармана небольшой, но очень острый нож и направился к углу дома.

Он немного подождал, прислушиваясь к шуму голосов и отрывистому кашлю человека, курившего возле двери. Через мгновение мужчина выбросил окурок и затоптал его ногой. Тут же послышался щелчок зажигалки, и тусклый огонек сигареты снова осветил часть двора. Охранник шумно вздохнул, затянулся и опять закашлялся.

Прижимаясь к стене, Пендергаст нащупал на земле камень размером с кулак. Осторожно поднял его и снова замер. Вокруг ничего не изменилось. Тогда он слегка поскреб камнем по стене.

Охранник за углом притих, насторожился.

Пендергаст тоже замер, потом снова поскреб камнем, уже громче.

Нарушая тишину, захрустели по гравию тяжелые шаги. Немного не доходя до угла, мужчина остановился. Пендергаст слышал его дыхание, едва различимый шорох, с которым охранник поднимал винтовку, готовясь к выстрелу.

Пендергаст медленно присел пониже, стараясь справиться с болью. Внезапно охранник выскочил из-за угла с оружием на изготовку. Агент молниеносно выпрямился и острием ножа перерезал сухожилие на указательном пальце стрелка. Затем выбил оружие из рук противника и приложил его камнем по голове. Тот упал, не успев даже вскрикнуть. Пендергаст поднял винтовку М-4 и забросил ее за спину. Наклонился к «дукати». Ключ зажигания был на месте.

У нелепого, похожего на скелет мотоцикла не оказалось багажника, и Пендергасту пришлось перебросить свой импровизированный рюкзак через плечо вместе с винтовкой. Опять пригнувшись и прячась в тени, он подкрался к внедорожникам, припаркованным на скотном дворе, и проткнул ножом все шины.

Потом вернулся к «стритфайтеру», сел на сиденье и повернул ключ зажигания. Мощный двигатель в то же мгновение ожил. Не тратя больше ни секунды, Пендергаст перебросил рычаг переключения с нейтралки на первую скорость, отжал сцепление и изо всех сил надавил на акселератор.

Разбрызгивая грязь во все стороны, он выскочил на дорогу и повысил обороты до восьми тысяч в минуту, все еще оставаясь на первой передаче. В зеркале заднего вида отразились контрабандисты — они вылетели из дома, как пчелы из улья, выхватывая на бегу оружие. Пендергаст резко нажал на сцепление и переключился на вторую передачу, когда позади прозвучали выстрелы. Контрабандисты завели двигатели своих внедорожников, ярко вспыхнули фары. И тут снова послышались выстрелы и громкие угрожающие крики… а затем все это осталось далеко позади, растворившись в ночной темноте.

Пендергаст мчался на мотоцикле все дальше на юг, прокладывая дорогу через безжизненную пустыню. Нужно перехватить похитителей на подходе к Кананеа.

Он гнал «стритфайтер» на такой немыслимой скорости, что бескрайнее ночное небо, усыпанное звездами, кружилось у него над головой.

+ Восемьдесят четыре часа

До рассвета было еще далеко, когда в бескрайней черноте пустыни мелькнула красная точка — какой-то автомобиль ехал на юго-запад в отдаленных зарослях. Пятью милями южнее виднелись огни города Кананеа.

Пендергаст погнался в ту сторону, не разбирая дороги, пока не пересек колею, тянущуюся с востока. Мотоцикл трясло на ухабах, ветки кустов хлестали по ногам и цеплялись за бинты. Из раны снова потекла кровь, и было слышно, как шипят ее капли, падающие на горячий глушитель. Пендергаст достал еще четыре таблетки ибупрофена и бросил их в рот.

Преследуемая машина скрылась из виду в зарослях по правую руку от него. Пендергаст мчался вперед, огни Кананеа приближались. Мим говорил, что где-то неподалеку должны располагаться сборочные заводы. Значит, там найдутся и асфальтированные дороги, ведущие в город. Нельзя допустить, чтобы беглецы добрались до такой дороги. Нужно перехватить их еще в пустыне.

Яркое зарево в небе над городом позволило увеличить скорость. До Кананеа оставалось не больше двух миль. Хотя Пендергаст не видел машину он все же определил, где она должна находиться, и повернул на запад. Мотоцикл мчался по ухабам и зарослям кустарника. Через минуту опять мелькнули огни фар, и Пендергаст увидел, что это не одна, а две машины, едущие вплотную друг за другом. Судя по всему, «кадиллаки-эскалейд». Они двигались почти параллельно его курсу, но чуть медленнее, чем он.

Вероятно, они еще не заметили свет от фары мотоцикла.

Левой рукой Пендергаст снял с плеча М-4 и уложил винтовку на руль, который продолжал удерживать правой. Проверил, поставлен ли переключатель режима стрельбы на автоматический огонь.

Его наконец-то заметили: машины вильнули в сторону, вломившись в заросли кустарника.

Но было уже поздно. Мотоцикл двигался быстрее и обладал большей маневренностью, а мощные внедорожники не могли набрать хорошую скорость на таких ухабах. Резко повернув, Пендергаст направил свой «дукати» в узкий просвет между машинами и притормозил, чтобы уравнять скорость. Теперь он мог разглядеть пассажиров и тут же увидел испуганное лицо Хелен за боковым стеклом второго автомобиля. Из первой машины высунулся мужчина и выстрелил из пистолета. Пендергаст прибавил газу и, пролетая мимо внедорожника, обстрелял его из М-4, посылая пули на высоте груди. Машину занесло, затем она завалилась набок, несколько раз перекувырнулась и взорвалась, превратившись в яркий огненный шар.

Второй автомобиль резко затормозил и остался далеко позади. Пендергаст заложил крутой вираж, так что из-под колес полетели комья земли, и повернулся лицом к «эскалейду», ожидая ответных действий.

Но похитители, вместо того чтобы остановиться и принять бой, развернули машину и помчались прочь, продираясь сквозь невысокие креозотовые кусты к асфальтовой дороге, ведущей в город. Издали донеслись звуки бесполезных выстрелов, сопровождавшиеся яркими вспышками.

Пендергаст развернул «дукати» на девяносто градусов и рванул за беглецами, ускоряясь с каждой секундой.

Вскоре он настиг их и начал обходить с юга, вынуждая машину отклониться к востоку, в сторону от города. Однако до асфальтовой дороги, ведущей к ближайшему заводу, оставалось совсем немного.

Снова раздались выстрелы, фонтанчики грязи брызнули рядом с передним колесом мотоцикла. Мужчина на заднем сиденье «эскалейда» поднял пистолет и прицелился. Но машину так яростно трясло, что у него почти не было шансов попасть в преследователя. Пендергаст снова увеличил скорость, пристраиваясь чуть сзади и сбоку от внедорожника. Опять положил винтовку на руль. Еще несколько выстрелов из пистолета оказались такими же неточными.

Пендергаст прибавил газу и начал сближаться. Поравнявшись с машиной, он выстрелил, целясь на этот раз в переднее колесо. В то же мгновение шальная пуля попала в мотоцикл, перебив цепь. Пендергаст лихорадочно заработал передним и задним тормозом, пытаясь удержать «дукати» от неконтролируемого вращения. Скорость резко упала, и он успел спрыгнуть в заросли креозотовых кустов прежде, чем его мотоцикл свалился в небольшой овраг.

Он тут же вскочил на ноги и выстрелил в удаляющийся автомобиль. У «эскалейда» уже лопнула одна из передних шин, а попадание в заднюю с той же стороны развернуло машину и вынудило остановиться. Как только это произошло, из внедорожника выпрыгнули четыре человека и открыли огонь.

Пендергаст бросился на землю — совсем рядом с его головой поднимались облачка пыли от пуль — и тщательно прицелился. Винтовка не подвела, сняв сначала одного из противников, а затем и второго. Остальные двое спрятались за машину и прекратили стрельбу.

Досадно.

Пендергаст вскочил и помчался вперед, хотя одна нога сильно болела. Он непрерывно стрелял, стараясь, чтобы выстрелы прошли выше цели. Внезапно оба противника появились сбоку от машины. Один из них держал за руку Хелен, приставив дуло пистолета к ее виску, другой — высокий, мускулистый, с белоснежными волосами — прятался позади нее. Похоже, он не был вооружен — по крайней мере, не стрелял.

Пендергаст снова бросился на землю, но не решился открыть огонь.

— Алоизий! — донесся до него слабый возглас.

Пендергаст выжидал, не спуская врага с прицела.

— Брось оружие, или я убью ее! — резко крикнул тот, что прикрывался Хелен как живым щитом.

Три фигуры пятились все дальше от «эскалейда», причем светловолосый все время оставался позади остальных.

— Клянусь, я убью ее! — повторил второй мужчина.

Но Пендергаст знал, что он блефует. Хелен была для него единственным спасением.

Внезапно противник выстрелил в агента два раза подряд, но не смог попасть с расстояния в сто ярдов.

— Отпустите ее! — прокричал Пендергаст. — Мне нужна она, а не вы. Отпустите ее и можете убираться прочь!

— Нет! — завопил мужчина, судорожно вцепившись в Хелен.

Пендергаст поднялся на ноги, держа винтовку стволом вниз.

— Просто отпустите ее, и все, — сказал он. — Я ничего вам не сделаю. Клянусь.

Мужчина снова выстрелил, но пуля ушла далеко в сторону. Пендергаст, прихрамывая, приближался к нему, по-прежнему держа винтовку опущенной.

— Отпусти ее. Для тебя это единственная возможность уйти отсюда живым. Просто отпусти.

— Брось оружие! — истерично прокричал похититель.

— Беги, Алоизий! — зарыдала Хелен. — Беги!

Мужчина попятился, волоча за собой Хелен, и снова выстрелил мимо цели. Он был слишком далеко — и слишком испуган, чтобы прицелиться как следует.

— Поверь мне, — произнес Пендергаст твердым и спокойным тоном, не опуская рук. — И отпусти ее.

Возникла жуткая пауза. Наконец мужчина с невнятным возгласом резко толкнул Хелен вниз, опустил пистолет и в упор выстрелил в нее.

— Выбирай — спасать ее или гнаться за мной! — выкрикнул он, развернулся и побежал.

Хелен громко застонала и вдруг умолкла. Растерявшийся на мгновение Пендергаст с безумным криком рванулся вперед и через несколько мгновений опустился на колени рядом с ней. Он тут же понял, что выстрел был смертельным: кровь толчками хлестала из раны на груди, возле самого сердца.

— Хелен! — в отчаянии закричал он.

Она вцепилась в его руку, как утопающий за соломинку, и прошептала, задыхаясь:

— Алоизий… Ты должен меня выслушать…

Пендергаст наклонился, чтобы лучше разобрать слова.

— Он скоро приедет… Будь милосерден…

Хелен стиснула его руку еще сильнее.

Тут из горла хлынула кровь, оборвав ее речь. Пендергаст двумя пальцами нащупал у нее на шее сонную артерию, почувствовал последние слабые удары сердца, а потом они прекратились.

Пендергаст поднялся с колен и заковылял к тому месту, где оставил М-4. Светловолосый, по-видимому, тоже был потрясен тем, что произошло, потому что только теперь бросился вслед за стрелявшим.

Пендергаст встал на одно колено, поднял винтовку и прицелился в убийцу своей жены, успевшего отбежать на пятьсот ярдов. Ему вдруг вспомнилось, как он в последний раз ходил на охоту. Он прицелился, подождал, когда успокоится дыхание, и нажал на спуск. Винтовка дернулась, и убийца упал.

Светловолосый оказался неплохим бегуном, он уже миновал лежащего товарища и с каждым мгновением удалялся. Пендергаст взял его на прицел и выстрелил, но промахнулся.

Он задержал дыхание, сконцентрировался и выстрелил снова. Опять неудачно.

Третья попытка закончилась щелчком опустевшего магазина. Светловолосый растворился в темноте пустыни.

Помедлив немного, Пендергаст положил винтовку на землю и побрел назад, к бездыханному телу Хелен, лежащему в медленно растекающейся луже крови. Долго смотрел на нее. А потом приступил к работе.

+ Девяносто один час

Белое раскаленное солнце стояло высоко в небе. Над бесплодной равниной кружились пылевые вихри. На горизонте виднелись голубоватые зубцы гор. Почуявшие смерть грифы-стервятники парили в восходящих потоках, постепенно сужая круги.

Пендергаст бросил последнюю лопату песка на могилу и тщательно утрамбовал насыпь. Он долго выкапывал яму зарываясь все глубже в сухую глину. Ему не хотелось, чтобы какой-нибудь человек или хищник добрался до тела его жены.

Тяжело дыша, он оперся на лопату. От напряжения из раны опять потекла кровь, пропитав последний бинт. Ручейки пота, перемешанного с грязью, стекали по его застывшему лицу. Некогда белоснежная сорочка стала коричневой от пыли, пиджак и брюки порвались в нескольких местах. Пендергаст посмотрел на потревоженную землю, затем медленно, словно дряхлый старик, наклонился и поднял надгробную табличку, грубую, сделанную из обычной доски, которую он прихватил с той же заброшенной фермы, где раздобыл и лопату. Он не хотел, чтобы могила была хорошо заметна. Вынув из кармана нож, Пендергаст дрожащей рукой нацарапал на доске:

X. Э. П.

Aeternum vale[15]

Подойдя к изголовью могилы, он вдавил табличку в землю. Отошел назад, поднял лопату, примерился и со всей силы ударил по доске, загоняя ее в землю.

Хрясть!

Он сидел перед костром на лесистом склоне горы Кэннон. По другую сторону огня, в клетчатой фланелевой рубашке, джинсах и альпинистских ботинках, пристроилась Хелен. Закончился третий день их путешествия по Белым горам. Алый огненный шар солнца опускался за небольшое озеро, подсвечивая хребет Франкония-Ридж. Снизу, из отеля «Лоунсом-Лейк-Хат», доносились обрывки какой-то песни. Котелок с кофе стоял на огне, его аромат примешивался к запаху костра, смолистому и успокаивающему. Хелен поправила котелок, взглянула на мужа и улыбнулась — у нее была удивительная улыбка, наполовину застенчивая, наполовину дерзкая, — затем поставила на камень две фарфоровые кофейные чашечки, одну возле другой, с безупречной точностью, так ей свойственной…

Пендергаст пошатнулся и резко выдохнул, полностью вложившись в этот удар. Непослушной рукой вытер лоб. На изодранном рукаве пиджака осталось грязное пятно. Он стоял под обжигающим солнцем, дожидаясь, когда восстановится дыхание, и собирая остатки сил. Потом опять с натугой поднял лопату. Снова пошатнулся, едва не потеряв равновесие, но все-таки устоял на ногах. Его колени задрожали, и он торопливо, пока силы совсем не оставили его, ударил по табличке лопатой еще раз.

Хрясть!

Лондон, перед самым закатом. Листья тенистых деревьев вдоль Девоншир-стрит слегка подернулись желтизной. Выйдя из «Кристис»[16], они с Хелен направились к Риджентс-парку. Уступая просьбам жены, Пендергаст купил на аукционе две картины, в которые Хелен влюбилась с первого взгляда: морской пейзаж Джона Марина и полотно, изображающее аббатство Уитби, — в каталоге его автор был назван «рядовым представителем романтической школы», хотя сам Пендергаст подозревал, что это ранний Констебл. Хелен тайком пронесла на аукцион серебряную флягу с коньяком и теперь, когда они пересекли Парк-кресент, принялась во весь голос, чтобы каждый мог услышать, читать стихотворение «Дуврский берег»:

Взгляд оторвать от моря не могу.

Тишь. Смотрится луна в пролив…[17]

Он даже не заметил, когда выронил лопату. Она наискось легла возле его ботинок, зарывшихся носами в пыль. Пендергаст наклонился, чтобы подобрать ее, и внезапно упал на колени. Вытянул руку, пытаясь опереться на нее, но та подломилась, и он упал, уткнувшись лицом в пересохшую землю.

Это было бы так просто — остаться лежать здесь, чуть выше Хелен. Но Пендергаст слышал, как медленно, капля за каплей, падает на песок его кровь, и понимал, что не может отступить, пока работа не будет закончена. Он перевернулся, потом сел. Через несколько минут почувствовал, что способен подняться на ноги. С огромным трудом, опираясь на лопату, встал — сначала на левую ногу, потом подтянул правую. Боль куда-то пропала, он не ощущал вообще ничего. Несмотря на яркое солнце, к глазам подступала темнота, а значит, он вот-вот мог потерять сознание, так и не установив табличку. Глубоко вздохнув, Пендергаст приподнял лопату и последним усилием опустил ее на кусок доски.

Хрясть!

Теплая летняя ночь, трели сверчков где-то за стеной. Они с Хелен сидели на задней веранде плантации Пенумбра. Она держала в руке высокий бокал и наблюдала за тем, как вечерний туман расползается от реки, переливаясь в лунном свете. Сначала мерцающая дымка накрыла болотистый берег, затем сад, заросшую травой тропинку к дому. Туман вился над лужайкой, облизывал крыльцо, будто неторопливый прилив, выбеленный призрачным сиянием полной луны.

На сервировочном столике стоял кувшин, наполовину наполненный холодным лимонадом, и тарелка с остатками креветок в ремуладе[18]. Из кухни доносился аромат жареной рыбы. Морис приготовил на обед помпано[19].

Хелен отвела взгляд.

— Разве это сможет продолжаться вечно, Алоизий? — спросила она.

Он отпил немного лимонада:

— Почему бы и нет? Наша жизнь в наших руках. Мы можем сделать ее такой, как нам хочется.

Хелен улыбнулась и посмотрела вверх.

— Такой, как нам хочется. Поклянись перед этой луной!

Глядя на янтарную луну, он с театральной торжественностью приложил руку к груди.

— Истинный крест!..

Пендергаст стоял посреди огромной, безлюдной, безжалостной, чуждой пустыни. Темнота наползала все настойчивей, и он словно бы смотрел вокруг сквозь тоннель, конец которого с каждым мгновением отодвигался вдаль. Лопата вывалилась из обессилевших рук и загремела по камням. С последним, еле слышным вздохом он опустился на колени и, пошатнувшись, упал на могилу жены.

Часть вторая

1

Альбан Лоример вошел в нью-йоркский «Мальборо-Гранд-отель». Его светлые глаза жадно вбирали в себя арки из полированного итальянского мрамора, освещенные неярким светом, каскады воды, с легким журчанием падающие в бассейн с цветущими лотосами, обширный холл, заполненный людьми.

Он остановился посередине зала, разбуженного утренней суетой. Сосредоточил внимание на отдельных людях, отслеживая их движение. Многие становились в очередь в кофейню «Старбакс», откуда доносился пленительный аромат.

Нью-Йорк…

Плавным движением руки Лоример пригладил отворот шерстяного костюма в мелкую полоску, почувствовав тонкими, но сильными пальцами эластичность и мягкость дорогого материала. Он никогда прежде не носил таких костюмов. Обувь тоже была высшего качества, он позаботился о том, чтобы выглядеть как можно лучше, словно от предстоящего испытания зависела вся его жизнь. И это действительно было нечто вроде проверки его способностей: важное, значительное событие, немного поспешно организованное, но совершенно необходимое. Он глубоко вздохнул. Как прекрасно чувствовать себя обеспеченным человеком, носить шикарную одежду, ощущать тяжесть набитого деньгами бумажника в собственном кармане и стоять в холле респектабельного отеля в лучшем городе мира. Единственная деталь портила его внешний вид — крохотный пластырь на мочке левого уха, но с этим ничего нельзя было поделать.

Кофе? Возможно, но позже.

Еще раз пригладив костюм, Альбан зашагал через холл к лифтам, вошел в свободный и нажал кнопку четырнадцатого этажа. Посмотрел на абсолютно новые часы «Брейтлинг», также чрезвычайно ему понравившиеся: семь часов тридцать одна минута.

В лифте были и другие пассажиры, многие из них держали в руках большие чашки с кофе. Альбана поразили размеры этих чашек. Оказывается, в Нью-Йорке принято пить кофе большими порциями. Сам он предпочитал так называемый итальянский стиль — маленькую чашку крепкого черного кофе. Еще он был потрясен тем, что большинство туристов в Нью-Йорке одеваются как попало. Даже здесь, в роскошном и дорогом отеле рядом с Пятой авеню, они выглядели так, будто собрались с детьми на игровую площадку или на пробежку в парк: спортивные костюмы, кроссовки, трикотажные рубашки и джинсы. Хотя некоторые из них, судя по комплекции, давно не вспоминали о беге: мужчины с безобразно выпяченными животами, худые как спички женщины с густым слоем косметики на лице. Лоример никогда не видел столько людей, находящихся в плохой форме. Впрочем, не стоит забывать, что это всего лишь обыватели.

Он вышел на четырнадцатом этаже, повернул налево и бодро зашагал в самый конец коридора, пока не добрался до двери, ведущей на лестницу. Он обернулся — восемь дверей справа и столько же слева. Почти под каждой из них лежала свернутая в трубочку утренняя газета. Одни постояльцы заказывали «Таймс», другие «Джорнал», третьи «Ю-Эс-Эй тудей».

Лоример ждал, скрестив руки на груди, все его чувства были напряжены. Он стоял совершенно неподвижно, зная, что с того самого момента, как он вошел в отель, за ним следят скрытые камеры наблюдения. Эта мысль немного порадовала его. Позже, просматривая записи, охранники скажут примерно так: «Ну и франт этот парень!» или «С каким вкусом он одевается!». Они будут восхищаться им. Возможно, его фотография даже попадет в газеты.

Однако сейчас камера наблюдения была прямо над его головой, и Лоример находился в ее мертвой зоне.

Он не спешил, выбирая удобный момент. А затем, дождавшись, быстро зашагал по коридору. В то самое мгновение, когда он подошел к номеру 1422, дверь открылась, и женщина в купальном халате наклонилась, чтобы поднять с пола «Уолл-стрит джорнал». Двигаясь в том же темпе и не делая лишних движений, Лоример обхватил рукой шею жертвы и сжал так, чтобы она не могла проронить ни звука, одновременно заталкивая ее в номер. Левой рукой он закрыл за собой дверь на цепочку.

Женщина сопротивлялась, пока он тащил ее по ковру в глубину комнаты. И ему нравилось ощущать, как напрягаются ее мышцы в попытке оттолкнуть его, как расширяются легкие, когда она пытается закричать, как изворачивается все ее тело, стараясь высвободиться из захвата. Она была настоящим бойцом, не то что эти жирные старухи в лифте. В этом смысле ему повезло. Приблизительно тридцати лет, красивые светлые волосы, никаких обручальных колец. Халат распахнулся, позволяя полюбоваться тем, какой ее создал Господь. Лоример продолжать сжимать ее шею, пока женщина не прекратила бесполезное сопротивление.

Тогда он чуть ослабил захват, ровно настолько, чтобы она могла вздохнуть, но недостаточно, чтобы позвать на помощь. Лоример позволил ей сделать глоток-другой воздуха и снова сдавил горло.

Они стояли посреди запертого номера. Женщина, прижатая спиной к его груди, задрожала всем телом, ее ноги подкосились от ужаса, и она начала сползать на пол.

— Стоять прямо, — скомандовал Лоример.

Она подчинилась, как послушная девочка.

— Это займет всего лишь минуту, — произнес он.

Он должен был сделать это, он хотел это сделать, но в то же время в глубине души жаждал продлить божественный момент власти над другим человеком, согревающее сердце ощущение чужого страха. Несомненно, самое замечательное чувство на свете. Его любимое чувство.

Однако нужно было выполнить свою работу.

С легким сожалением он вытащил из кармана маленький, остро заточенный перочинный нож. Вытянул руку и быстрым, почти ритуальным движением воткнул лезвие в горло. Задержал его на короткое, мучительно сладкое мгновение, слушая, как разрывается трахея. Затем резко полоснул, разрезая сонную артерию, точно так же, как режут свиней. Когда женщина забилась в агонии, он оттолкнул ее и отступил на шаг. Она повалилась вперед, в противоположную от него сторону, и кровь тоже хлынула в правильном направлении. Было бы неприятно испачкать такой замечательный костюм, очень неприятно. Кое-кому это не понравилось бы.

Она ударилась головой о ковер, не очень громко. Соседи снизу могли бы подумать, что это просто уронили стул. Альбан с большим интересом наблюдал за конвульсиями, пока смерть не победила и жертва не истекла кровью.

Он опять посмотрел на часы: семь часов сорок минут. Schön[20].

Опустившись на колени, как для молитвы, он вытащил из кармана кожаный футляр, раскрыл его, положив на ковер, достал необходимые инструменты. И принялся за работу.

Было бы неплохо успеть к восьми часам в «Старбакс» и насладиться чашечкой двойного латте.

2

Наконец все становится ясным, и мужчина криво усмехается. Он снимает пистолет с предохранителя и прицеливается.

— Auf Wiedersehen[21], — произносит он.

Усмешка становится еще шире. Он наслаждается моментом.

Девушка что-то ищет в своей сумке, находит и судорожно стискивает:

— Подождите… документы. Они у меня.

Мужчина с сомнением смотрит на нее.

— Бумаги… Лауфера, — наугад называет она имя, мельком увиденное на одном из документов.

— Этого не может быть. Лауфер мертв.

Выражение беспощадной уверенности на лице нациста сменяется озадаченностью, тревогой.

Ее пальцы сжимают пачку писем, едва не разрывая их. Она приподнимает документы над краем сумки, ровно настолько, чтобы стала видна черная свастика на фирменном бланке.

Мужчина нетерпеливо шагает вперед и протягивает руку. Но среди смятых бумаг прячется газовый баллончик, который девушка нащупала, делая вид, что ищет письма. Как только мужчина наклоняет голову, чтобы забрать бумаги, она пускает струю ядовитого газа ему в глаза.

Он невнятно вскрикивает и поднимает руки к лицу. Затем падает на спину, роняя пистолет. Бумаги разлетаются по полу. Девушка собирает их, ногой отбрасывает баллончик в сторону и бежит к двери, проскакивает через напоминающую алтарь комнату к лестнице, мчится по ней вниз, перепрыгивая через две ступеньки, хотя неподъемный рюкзак камнем давит на плечи. Здесь все и начинается: головокружение, тяжесть в ногах, словно схваченных внезапным параличом. Сверху доносятся резкие гортанные звуки немецкой речи. И стук шагов.

Она мчится мимо мастерских, мимо спален, непрерывно слыша позади тяжелый топот. Не успев перевести дух, спускается на первый этаж. От страха ее движения кажутся ей странно замедленными, как во сне. Девушка подбегает к парадной двери и хватается за ручку.

Заперто. И все окна на первом этаже перегорожены решетками.

Она оборачивается, и тут раздается выстрел, от дверной рамы отлетает щепка. Девушка бросается в гостиную, пробегает мимо большого застекленного шкафа, будто специально отодвинутого от стены, чтобы удобней было его опрокинуть. Упирается спиной в стену, хватается за край деревянной панели на стене и, как только мужчина вбегает в комнату, толкает шкаф обеими ногами, опрокидывая его на преследователя. Тот пытается увернуться, но на него сверху обрушиваются посуда, книги и хрусталь. Как в замедленной съемке. Край шкафа все-таки ударяет мужчину по колену, и он падает на пол, рыча от боли и ярости.

Перепрыгнув через шкаф, девушка выбегает из гостиной. Звучит новый выстрел, она внезапно чувствует толчок в бок, и обжигающий приступ боли едва не валит ее с ног.

Она почти скатывается вниз по лестнице в подвал, обегает валяющуюся на полу кучу книг, взбирается на стул и выскакивает наружу через открытое окно. Сверху слышится топот: мужчина снова бежит за ней, но уже медленней, припадая на одну ногу.

Девушка несется мимо растущих во дворе айлантов к небольшому столику, стоящему возле восьмифутовой кирпичной стены, взбирается на него, отталкивается ногами, запрыгивает на ограду, переваливается через нее и приземляется на заднем дворе дома своей подруги Мэгги.

Здесь она останавливается и прислушивается. Вокруг тишина. Но ей все равно нужно бежать дальше. Она пересекает двор, заходит на кухню Мэгги и закрывает за собой дверь, не зажигая света.

Час ночи: Мэгги еще рано возвращаться с работы. Девушка обследует свою кровоточащую рану и с облегчением понимает, что это всего лишь царапина, пуля просто содрала кожу.

Она пробирается через пустой темный дом к парадному входу. Осторожно, очень осторожно открывает дверь и осматривается. На Ист-Энд-авеню тихо, немногочисленные автомобили неспешно катят мимо в мягком свете фонарей. Девушка закрывает дверь и бежит по тротуару в северном направлении, ища глазами свободное такси. Болит раненый бок, плечи ломит под тяжестью рюкзака. И ни одного такси вокруг.

Затем это все-таки случается. Точно так же, как и в прошлый раз: визг тормозов, хлопки автомобильных дверей, грохот приближающихся шагов.

— Halt! — слышится отрывистый приказ. — Hände hoch![22] К ней подбегает мужчина с пистолетом в руке.

С приглушенным криком отчаяния девушка бросается в открытую дверь круглосуточной закусочной. Даже в этот поздний час там полно людей, стоящих в очереди в кассу или выбирающих себе закуски. Она бежит сквозь толпу, сшибая штабель банок с консервами, опрокидывая салатную стойку, отчего закуски разлетаются во все стороны, — но это не задерживает преследователя. Отовсюду доносятся возмущенные возгласы. Она проносится через кухню, замечает у правой стены проход в другой зал, большой и темный. Видимо, в смежном помещении располагается ресторан. Она устремляется туда, проскакивает между рядами столов с белыми скатертями, поджидающих утренних посетителей, затем открывает входную дверь и снова оказывается на Ист-Энд-авеню, в пятидесяти метрах от того места, откуда только что убежала.

Девушка затравленно озирается. Такси по-прежнему не видать. У нее в запасе всего несколько минут или даже секунд, пока снова не появятся нацисты. Она приглядывается к зелени Карл-Шурц-парка на противоположной стороне улицы и замечает рядом с ним кирпичную стену с закрытыми воротами, а дальше — большое желтое здание типичного федерального стиля.

Особняк Грейси[23]

Она бросается через улицу и взбирается по решетчатым воротам на стену. Ей известно, что мэр не живет в этом особняке, предпочитая собственную роскошную квартиру, но дом все равно должен тщательно охраняться.

Обернувшись, она видит, как второй нацист выбегает из закусочной и, заметив ее, кидается в погоню.

Проклиная свою медлительность, девушка сползает по стене и несется со всех ног к особняку. Окна здания погружены в темноту, но фасад купается в лучах прожекторов. Возле угла дома стоит человек в форме полицейского, и девушка бежит к нему.

— Офицер, — произносит она, пытаясь дышать как можно ровнее и сдвинув рюкзак так, чтобы закрыть кровавое пятно на боку. — Не подскажете, как мне добраться до Таймс-сквер?

Полицейский смотрит на нее как на сумасшедшую.

Девушка подходит ближе, так чтобы оказаться в пространстве между ним и особняком.

— Я заблудилась и хочу вернуться в свой отель. Вы не поможете мне?

Нацист из-за ворот внимательно наблюдает за ней.

Полицейский с хмурым видом спрашивает:

— Мисс, вы представляете, где сейчас находитесь?

— Э-э… в Центральном парке?

Полицейский больше не сомневается, что она приняла наркотик.

— Это частная территория. И вы проникли сюда незаконно. Боюсь, вам придется пройти со мной.

— Хорошо, офицер.

Она идет рядом с ним вдоль фасада дома. Потом оглядывается и видит, что нацист исчез. Теперь нужно убежать и от полицейского — девушка не может допустить, чтобы ее имя попало в официальный протокол. Они приближаются к восточному крылу особняка. Полицейский открывает ключом ворота и ведет ее к машине. Она понемногу отстает, а затем внезапно бросается к деревьям, растущим на краю парка.

— Эй! — кричит полицейский. — Вернитесь немедленно!

Но девушка и не думает останавливаться. Она продолжает бежать мимо деревьев парка, по пустынным улицам и темным авеню, пока наконец не чувствует, что ее сердце готово разорваться…

Кори проснулась от сдавленного крика. На мгновение она растерялась, не сразу сообразив, где находится. Она посмотрела на обшарпанные стены и закрытую дверь прямо у себя перед носом, вдохнула запах засохшего дерьма, и воспоминания нахлынули на нее. Кори уснула в кабинке женского туалета на Пеннстейшн. Она опять видела сон… тот самый ужасный, отвратительный сон, который на самом деле не был сном, потому что это произошло наяву две недели назад.

Она затрясла головой, пытаясь рассеять пелену страха. Прошло две недели. И ничего не случилось. Разумеется, теперь она в безопасности.

Кори встала. Ноги отказывались повиноваться. Она проспала, сидя на унитазе, не меньше шести часов. Хорошо хоть, что царапина зажила и бок больше не болел. Выйдя из кабинки, Кори вымыла лицо и руки, почистила зубы и причесала волосы. Зубную щетку и расческу она купила в аптеке «Дуэйн-Рид». Отражение в зеркале ее не порадовало. Две недели жизни на улице и немного грима превратили ее в грязную бездомную наркоманку.

Было шесть часов пополудни, и на Пенн-стейшн царила неразбериха — как и рассчитывала Кори. Последние две недели она передвигалась исключительно в толпе. Ее глаза рыскали по сторонам, проверяя каждого, кто мог шпионить за ней, особенно опасаясь встретить жесткое лицо, прикрытое темными очками. Кори стала настоящей бездомной, прячущейся на станциях метро или в церкви, спящей на скамейке в парке или в дорожных тоннелях, питающейся остатками бигмаков, которые извлекала из мусорных баков после закрытия «Макдоналдса». Было очевидно, что она столкнулась с могущественной тайной нацистской организацией. Только так можно объяснить все эти конспиративные квартиры со сложной аппаратурой и канцелярией, а также упорство, с каким ее преследовали эти люди. Они знали, что Кори украла документы.

Возможно, это уже была паранойя, но Кори не сомневалась: они пойдут на все, чтобы выследить и убить ее.

Наверное, стоило обратиться в полицию. Но тогда ей пришлось бы сознаться в краже со взломом — уголовном преступлении, которое поставило бы крест на ее юридической карьере, еще толком не успевшей начаться. Наконец, ей могли просто не поверить. Или нацисты могли перебраться в другое место. Какой здравомыслящий человек способен представить, что в двадцать первом веке они преспокойно творят свои черные дела в центре Манхэттена?

Она несколько раз пыталась связаться с Пендергастом, но безуспешно. Двери в особняке на Риверсайд-драйв были заперты. Кори уже привыкла к тяжести рюкзака, но постоянно напоминала себе о необходимости передать документы агенту ФБР. Она чувствовала, что они очень важны, но, не зная немецкого языка, не могла в этом убедиться.

Несколько раз она подходила к своему дому и не замечала ничего подозрительного. Кори надеялась, что нацисты так и не узнали, кто она такая.

Но успокаиваться было рано. Так или иначе, она должна передать бумаги Пендергасту и рассказать ему обо всем. Теперь она направлялась к его квартире в «Дакоте».

Кори спустилась в метро на Восьмой авеню. На перроне собралась толпа, вот-вот должен был подойти поезд. Она отошла в дальний конец платформы, дожидаясь, когда поезд извергнет из себя орды пассажиров, тут же проглотит новых и поедет дальше, а вышедшие из вагонов люди поднимутся наверх или к переходу на линию, ведущую на Лонг-Айленд и в Нью-Джерси. Наконец перрон опустел. Оглянувшись в последний раз, Кори села на край платформы, осторожно спустилась с нее, а затем пошла вслед за ушедшим поездом и вскоре пропала в темноте тоннеля.

3

С давних пор лейтенант Винсент д’Агоста взял себе за правило опаздывать на любой вызов в клинику судебной медицины на Восточной Двадцать шестой улице. Он нашел отличную дорогу, на которой постоянно попадались замечательные препятствия, но, несмотря на все задержки, лейтенант появлялся на месте, когда вскрытие еще не закончилось, и вынужден был присутствовать на его заключительном, наиболее неприятном этапе. Ему говорили, что он в конце концов привыкнет к этому.

Однако д’Агоста так и не привык.

Он знал, что на этот раз будет еще хуже, чем обычно. Молодую женщину, специалистку по информационным технологиям, приехавшую в командировку из Бостона, убили и расчленили в номере роскошного отеля. Камеры наблюдения зафиксировали убийцу, словно сошедшего с обложки модного журнала, и жертву не менее привлекательной внешности. Мотив преступления, имеющего все признаки убийства ради удовольствия, а также, возможно, и сексуальный подтекст, гарантировал повышенное внимание прессы к этому расследованию. Даже «Таймс» опубликовала сообщение.

В определенном смысле, хотя лейтенант и не желал в этом признаваться, он был доволен новым заданием. Капитан поручил расследование именно ему, назначил руководителем группы. Это было его преступление, можно сказать, его дитя.

Подходя к зданию с известным изречением над парадным входом: «Taceat colloquia. Effugiat risus. Hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae»[24], д’Агоста подумал о том, какие позитивные изменения произошли в его жизни. Душевные раны полностью зажили, отношения с Лорой Хейворд постепенно налаживались, бывшая жена больше не мешала регулярно видеться с сыном, а дисциплинарные взыскания и неблагонадежный послужной список остались в далеком прошлом. Единственной нерешенной проблемой оставался Пендергаст и поиски человека, похитившего его супругу. Но уж кто-кто, а агент ФБР мог сам позаботиться о себе.

Мысли лейтенанта вернулись к предстоящему делу. Это был не просто шанс, а знаменательная веха в его карьере, начало нового этапа. Возможно, первый шаг к званию капитана.

Размышляя таким образом, он прошел по центральному коридору, показал дежурной медсестре свой жетон, зарегистрировался и направился в кабинет 113. Он набросил медицинский халат, затем открыл дверь и убедился, что, как всегда, превосходно рассчитал время появления.

Расчлененный труп лежал на каталке. На другой находились отделенные части тела, выложенные с военной точностью, а также пластиковые контейнеры с различными внутренними органами, удаленными при вскрытии.

Судмедэксперт подержала в руке последний из таких объектов — печень — и поместила ее в контейнер.

Рядом с трупом стояли двое других членов только что созданной следственной группы: Барбер, следователь из полицейского участка, в котором произошло преступление, и парень из отдела по выявлению скрытых отпечатков, со странной фамилией, которую лейтенант никак не мог запомнить. Барбер находился в обычном для себя хорошем настроении, наблюдая за происходящим с выражением детского удивления в карих глазах. У парня из отдела — черт возьми, как же все-таки его зовут? — был вид человека, знающего больше всех. Оба они ужасно раздражали д’Агосту, не выносящего этих тошнотворных подробностей. Как они умудряются сохранять спокойствие?

Лейтенант старался подолгу не задерживать взгляд на неприятных деталях и, пока это удавалось, чувствовал себя довольно сносно: утром, к неудовольствию своей подруги Лоры, он отказался от любимого завтрака — французских тостов, а также от апельсинового сока и даже кофе, ограничившись стаканом итальянской минеральной воды.

Д’Агоста кивнул коллегам, шепотом поздоровался. Судмедэксперта, диктовавшую в микрофон результаты вскрытия, он не узнал. Разглядеть ее как следует пока не получалось, но лейтенант не мог не признать, что она молода и красива, хотя держится слишком напряженно.

— Доктор? Я — лейтенант д’Агоста, руководитель следственной группы, — представился он.

— Доктор Пиццетти, — ответила она. — Ваш новый судмедэксперт.

Итальянка. Это доброе предзнаменование. А слово «новый» полностью объясняло ее нервозность.

— Когда у вас появится возможность, введите меня в курс дела, доктор Пиццетти, — попросил он.

— Конечно.

Она начала собирать вместе части тела, диктуя последние выводы. Тело лежало на каталке, будто небрежно собранный пазл, и судмедэксперт выровняла плохо прилегающие фрагменты, перемешанные во время вскрытия, возвращая останкам человеческую форму. Закрепила крышки на еще открытых контейнерах. Затем ассистент что-то сказал ей низким голосом и передал длинный, зловеще выглядевший шприц.

Дагосте едва не сделалось дурно. Что это за штуковина? Он ненавидел иглы.

Пиццетти склонилась над головой трупа. Череп был уже вскрыт, мозг удален. Разве этого недостаточно? Что, черт возьми, она собирается делать?

Она протянула руку, открыла пальцами глаз убитой женщины и вставила в него иглу.

Д’Агосте нужно было поскорей отвернуться, но он не успел, и вид иглы, погружающейся в ярко-голубой немигающий глаз, подействовал на него самым неприятным образом. Обычно образцы глазной жидкости берут в начале вскрытия, а не в конце.

Он притворился, будто бы закашлялся, отводя глаза в сторону от неприятного зрелища.

— Мы почти закончили, лейтенант, — сообщила Пиццетти. — Просто нам понадобился еще один токсикологический анализ. Первого оказалось недостаточно.

— Хорошо. Никаких проблем.

Она выбросила иглу в мешок для мусора и передала заполненный желтовато-оранжевой жидкостью шприц ассистенту. Затем выпрямилась и оглянулась. Стянула с рук перчатки, выбросила их в тот же мешок, сняла маску и микрофон. Ассистент протянул ей планшет.

Она все еще была напряжена. Сердце д’Агосты смягчилось: молодой, начинающий врач, вероятно, первое самостоятельное вскрытие, волнуется, как бы не наделать ошибок. Но, судя по тому, что он видел перед собой, работа была выполнена отменно.

Пиццетти начала монотонно перечислять данные: рост, вес, возраст, причина смерти, особые приметы, старые травмы, состояние здоровья, перенесенные болезни, патологии. Голос у нее был приятный, хотя все еще несколько нервный. Парень, занимающийся отпечатками, делал пометки в блокноте. Д’Агоста просто слушал, полагаясь на память; при записи он порой пропускал важные подробности.

— Смертельной была только одна рана — в горло, — говорила Пиццетти. — Частичек ткани под ногтями не обнаружено. Токсикологический анализ дал отрицательный результат. Никаких признаков борьбы.

Она продолжала подробно описывать глубину и особенности структуры раны, угол удара. «Это был хорошо подготовленный, умный убийца», — думал д’Агоста, слушая рассказ о том, как эффективен был удар ножом с обоюдоострым лезвием длиной приблизительно в четыре дюйма, как быстро вытекла кровь.

— Смерть наступила не позднее тридцати секунд после удара, — закончила Пиццетти. — Остальные повреждения нанесены уже безжизненному телу.

Она на мгновение прервалась.

— Тело было расчленено при помощи пилы «Страйкер», возможно точно такой же. — Она указала на подставку с инструментами, стоявшую возле трупа. — Клиновидное лезвие пилы приводится в движение сжатым воздухом. Она специально предназначена для разрезания костей, но немедленно прекращает работу, соприкоснувшись с мягкой тканью. Такая конструкция инструмента необходима для того, чтобы не допустить распыления кости или жидкости. Тот, кто им воспользовался, должен быть специалистом. Очень опытным.

Она снова сделала паузу.

Д’Агоста откашлялся. Ком в горле не провалился ниже, но, по крайней мере, больше не грозил вырваться наружу.

— Значит, преступник мог быть патологоанатомом или хирургом? — спросил он.

Доктор Пиццетти ответила не сразу:

— Это не моя обязанность — делать предположения.

— Я просто хотел услышать непредвзятое мнение, доктор. Не научно обоснованный вывод. Я не настаиваю. Ну так как?

Он старался говорить мягко, спокойно, чтобы она не чувствовала никакой угрозы для себя.

Пиццетти все еще сомневалась, и д’Агоста начал понимать, почему она так напряжена: у нее у самой возникли подозрения, что убийца — ее коллега.

— Мне кажется, этот человек проходил профессиональную подготовку, — быстро проговорила она.

— Благодарю вас.

— Преступник также использовал скальпель, чтобы разрезать плоть до костей, и ранорасширители — мы нашли отметины от крючков. И как я уже сказала, «Страйкер», чтобы распилить саму кость. Все разрезы проведены очень точно, ни одного лишнего движения, ни одной ошибки. Словно хирург, делающий ампутацию. За исключением того, разумеется, что он не пережал сосуды и не прижег их.

Пиццетти откашлялась и продолжила:

— Тело расчленено симметрично: один разрез на три дюйма ниже колена, другой — на три дюйма выше; один разрез на два дюйма выше локтя, другой — на два дюйма ниже. Затем были удалены уши, нос, губы, подбородок и язык. С той же хирургической точностью.

Она указала на части тела, размещенные на второй каталке. Чисто вымытые органы казались восковыми слепками или элементами клоунского наряда.

Д’Агоста почувствовал, что комок в горле начинает подниматься. Боже, кажется, и этот стакан минеральной воды был ошибкой.

— А потом он сделал вот это.

Она указала на фотографию размером восемь на десять дюймов, прикрепленную к стенду вместе с другими сделанными на месте преступления. Д’Агоста уже видел это в отеле, но и сейчас непроизвольно напрягся.

На животе жертвы было написано кровью:

Гордишься мной?

Д’Агоста оглянулся на специалиста по отпечаткам — как же его зовут? Сейчас его время выйти на арену, и по блеску в глазах лейтенант догадался, что парню есть о чем рассказать.

— Так… э-э… мистер…

— Кугельмейер, — поспешно ответил тот. — Спасибо. Итак, мы получили практически полный набор отпечатков. Правый и левый большие пальцы, правый и левый указательные, правый безымянный, отдельные участки ладони. И два превосходных отпечатка прямо на надписи, которая, несомненно, была сделана левым указательным пальцем.

— Очень хорошо, — признал д’Агоста.

Даже лучше, чем он предполагал. Убийца действовал с ужасающей небрежностью. Позволил своему лицу попасть в объективы десятка камер наблюдения, оставил повсюду отпечатки. С другой стороны, на месте преступления не нашлось ни единой капельки его слюны, спермы, пота, крови или какой-нибудь другой жидкости. Естественно, на ковре обнаружили множество волосков — это ведь номер отеля, — но на них большой надежды не было. Никаких следов укуса на теле жертвы, никаких царапин — ничего, что позволило бы определить ДНК преступника. Однако эксперты взяли мазки отовсюду, откуда только смогли, и надеялись, что лабораторный анализ даст положительный результат.

Пиццетти рассказывала дальше:

— Не выявлено никаких следов сексуального насилия или домогательств. Жертва только-только приняла душ, что упростило бы нам задачу их нахождения.

Д’Агоста уже открыл рот, собираясь задать вопрос, как вдруг позади раздался знакомый голос:

— Так-так, а это уж не лейтенант ли д’Агоста к нам пожаловал? Как жизнь, Винни?

Он повернулся и увидел внушительную, как у игрока в американский футбол, фигуру доктора Матильды Зивич, главного судебно-медицинского эксперта Нью-Йорка.

Растянутые в циничной усмешке ярко накрашенные губы, пышные светлые волосы, скрытые под огромным медицинским беретом, сшитый на заказ, но все равно тесноватый операционный костюм. Она была малопривлекательна, саркастична, вызывала благоговейный ужас у подчиненных, но при этом оставалась лучшим специалистом и прирожденным руководителем. Нью-Йоркской клинике судебной медицины никогда прежде так не везло с главным врачом.

Доктор Пиццетти напряглась еще сильнее.

Зивич махнула рукой:

— Продолжайте-продолжайте, не обращайте на меня внимания.

На нее невозможно было не обращать внимания, но Пиццетти, сделав над собой усилие, возобновила доклад о предварительных результатах вскрытия, существенных и не очень. Зивич слушала с большим интересом, а затем, заложив руки за спину, начала мучительно медленно обходить вокруг каталок, сначала одной — с трупом, потом другой — с вырезанными частями тела, внимательно изучая их и кривя губы.

Несколько минут спустя она хмыкнула низким голосом, в котором одновременно слышалось и одобрение, и недовольное ворчание.

Пиццетти замолчала.

Зивич выпрямилась и подошла к д’Агосте:

— Лейтенант, вы помните то давнее убийство в музее?

— Разве можно забыть такое?

Тогда он в первый раз имел дело с этой великаншей, задолго до того, как ее назначили главным судмедэкспертом.

— Никогда бы не подумала, что снова столкнусь с таким же необычным случаем. Но сегодня… — Она обернулась к Пиццетти: — Вы кое-что пропустили.

Молодая женщина замерла:

— Пропустила? Что?

Зивич кивнула:

— Что-то важное, решающее. Одну деталь, которая возносит интерес к этому случаю… — она протянула вверх пухлую руку, — к небесам.

Последовала долгая мучительная пауза. Затем Зивич повернулась к д’Агосте:

— Лейтенант, вы меня удивили.

Д’Агоста почувствовал, что не расстроен этим заявлением, а скорее заинтригован:

— Вы нашли там следы когтей?

Зивич покачала головой и мелодично рассмеялась:

— А вы забавный. — Пока все обменивались озадаченными взглядами, она обернулась к Пиццетти: — Хороший судмедэксперт не делает никаких предварительных заключений до начала вскрытия.

— Да, — согласилась Пиццетти.

— Но вы сегодня поступили именно так.

По лицу молодой женщины стало заметно, что она близка к панике.

— Мне кажется, это не так. Я оценивала лишь то, что видела.

— Вы попытались, но не сумели. Видите ли, доктор, вы полагали, что имеете дело… с одним трупом.

— При всем уважении к вам, доктор Зивич, вы ошибаетесь. Я обследовала каждый разрез и проверяла, не произошло ли подмены. Все части тела идеально подходят друг к другу. Все они принадлежат этому трупу, а не взяты от другого.

— Или такими выглядят. Но вы не провели полную инвентаризацию.

— Инвентаризацию?

Тяжелая туша Зивич переместилась ко второй каталке, где были выложены промытые части тела. Она указала на один небольшой фрагмент:

— Что это, по-вашему?

Пиццетти наклонилась и присмотрелась:

— Часть… губы, я думаю.

— Думаете.

Зивич выбрала из набора пинцетов на столе самый длинный и осторожно подцепила им фрагмент. Поместила на предметный столик стереомикроскопа, включила подсветку и подозвала Пиццетти.

— Что вы видите? — спросила она.

Пиццетти посмотрела на стереоизображение:

— Это все еще выглядит как часть губы.

— А хрящ вы заметили?

Младший медэксперт долго возилась с пинцетом.

— Да, совсем крошечный.

— А теперь повторяю вопрос: что это, по-вашему?

— Раз это не губа, значит… ухо. Это мочка уха.

— Очень хорошо.

Пиццетти выпрямилась, лицо ее превратилось в неподвижную маску. От нее явно ожидали чего-то большего, и через мгновение она подошла к каталке и уставилась на два уха, лежавшие, словно морские раковины, на столе из нержавеющей стали.

— Мм, оба уха на месте, и оба целые, без каких-либо повреждений. — Она умолкла, вернулась к стереомикроскопу и еще раз посмотрела в окуляры, поправляя фрагмент кончиками пинцета. — Не уверена, что это ухо преступника.

— Точно?

— Мочка не оторвана и не срезана в результате борьбы, — тщательно выговаривая слова, ответила Пиццетти. — Скорее всего, она удалена хирургическим путем, при помощи скальпеля.

Д’Агоста вспомнил один непонятный момент, который заинтересовал его в записях камер наблюдения. Он покашлял, привлекая внимание:

— Позвольте заметить, что у преступника был небольшой пластырь на мочке левого уха.

— Боже мой, — вырвалось у Пиццетти после ошеломленного молчания, вызванного его словами. — Вы хотите сказать, что он сам отрезал себе ухо и подложил на место преступления?

— Превосходный вопрос, доктор, — усмехнулась Зивич.

Снова надолго наступила тишина, и наконец Пиццетти произнесла:

— Я распоряжусь, чтобы провели полный анализ: микроскопический, токсикологический, ДНК и прочее.

Доктор Зивич, удовлетворенно улыбаясь, сняла перчатки и маску и бросила их в мешок для мусора.

— Очень хорошо, доктор Пиццетти. Вы реабилитировали себя. Удачного вам дня, леди и джентльмены.

И она вышла из комнаты.

4

Доктор Джон Фелдер поднимался по ступеням крыльца обширного особняка, построенного в готическом стиле. Стояло великолепное для поздней осени утро. Воздух был хрустящим, словно чипсы, небо — безоблачно-голубым. Стены здания недавно были тщательно вымыты, и старая кирпичная кладка чуть ли не сияла в солнечных лучах. Даже черные решетки на украшенных лепным орнаментом окнах блестели, как полированные. Единственной вещью, не отмытой до зеркального блеска, оставалась бронзовая табличка на фасаде:

«Больница «Маунт-Мёрси» для душевнобольных преступников».

Фелдер постучал в парадную дверь и подождал, пока ему откроют. За дверью оказался сам доктор Остром, директор «Маунт-Мёрси». Фелдер сделал вид, что не заметил хмурого и холодного выражения на лице Острома, который явно не испытывал особой радости от встречи с ним.

Директор посторонился, пропуская Фелдера, а затем кивнул охраннику, и тот немедленно снова запер дверь.

— Доктор Остром, — произнес вошедший. — Спасибо за разрешение посетить вашу больницу.

— Я пытался связаться с Пендергастом, чтобы согласовать с ним ваш визит, — сказал Остром. — Однако не застал его. И у меня не нашлось веских причин, чтобы и дальше тянуть с рассмотрением просьбы, учитывая ваш статус судебного психиатра. — Он проводил Фелдера к дальней стене холла и добавил, понизив голос: — Однако у нас существует несколько правил для посетителей, и вы обязаны их соблюдать.

— Разумеется.

— Длительность беседы не должна превышать десяти минут.

Фелдер кивнул.

— Вам не следует понапрасну нервировать пациента.

— Нет, конечно же нет.

— И никаких посторонних, не относящихся к делу разговоров.

— Доктор, я вас умоляю.

Фелдер замолчал, словно одно лишь напоминание об этом причиняло ему боль.

С удовлетворенным видом Остром заключил:

— Вы найдете ее в той же палате, что и прежде. Хотя мы и предприняли меры для повышения безопасности.

Они проследовали за санитаром по длинному коридору, по обеим сторонам которого располагались непронумерованные двери. У Фелдера холодок пробежал по спине. Всего две недели прошло с того дня, когда в этих же стенах он испытал самое страшное унижение в своей карьере. По его вине из «Маунт-Мёрси» сбежал пациент. «Нет, не сбежал, — напомнил он сам себе, — а был похищен человеком, выдававшим себя за коллегу-психиатра». От этих воспоминаний лицо Фелдера залила краска стыда. Он сам клюнул на эту приманку. Если бы пациента не удалось быстро вернуть на место, карьера доктора оказалась бы под угрозой. Как бы там ни было, но его все же отправили в принудительный отпуск. Это была оплошность, непростительная оплошность. И вот он снова здесь. Почему его так тянет к этому пациенту, как мотылька на пламя свечи?

Санитар отпер тяжелую стальную решетку, и они продолжили путь по другому нескончаемому коридору, отзывавшемуся на каждый шаг гулким эхом. Наконец остановились возле двери, ничем не отличимой от прочих, за исключением того, что рядом с ней стоял охранник. Остром обернулся к Фелдеру:

— Хотите, чтобы я присутствовал при разговоре?

— Спасибо, но в этом нет необходимости.

— Тем лучше. И помните: десять минут.

Ключом, висевшим на тяжелой цепи, Остром отпер дверь, затем приоткрыл ее.

Фелдер зашел в комнату. Дверь захлопнулась, и он какое-то время простоял неподвижно, дожидаясь, пока глаза привыкнут к тусклому освещению. Постепенно очертания предметов начали приобретать четкость: кровать, стол и стул с привинченными к полу ножками, пластиковый цветочный горшок, книжный шкаф, теперь заставленный старинными тяжелыми томами, многие из которых имели кожаный переплет. За столом сидела Констанс Грин. В руках у нее не было книги или письма, она сидела неестественно прямо, в напряженной позе. Возможно, она о чем-то задумалась; во всяком случае, Фелдер не заметил в ее глазах пустого, отсутствующего выражения. Наоборот, она посмотрела на него холодным пристальным взглядом. Доктор непроизвольно вздохнул с облегчением.

— Констанс, — произнес он, остановившись перед столом с опущенными по швам руками, как примерный школьник.

Женщина откликнулась не сразу.

— Доктор Фелдер, — едва заметно кивнула она.

Он готовился к этой встрече две недели. Но сейчас, при первых же звуках ее глубокого низкого голоса, все заранее заготовленные слова куда-то подевались.

— Послушайте, Констанс, я просто хотел сказать, что… да, я очень сожалею. Простите меня за все.

Женщина встревоженно посмотрела на него, но не ответила.

— Я сознаю, сколько боли и страданий — и унижений — доставил вам, но благодаря вам я понял, что больше всего на свете боюсь навредить пациенту.

«Особенно такому уникальному пациенту, как вы», — добавил он мысленно.

— Ваши извинения приняты, — сказала Констанс.

— В своем стремлении помочь вам я потерял осторожность. Позволил обмануть себя. Как, в сущности, обманули и всех остальных.

Эту попытку самооправдания женщина оставила без ответа.

Тогда он спросил заботливым тоном:

— Как вы себя чувствуете, Констанс?

— Хорошо, насколько это возможно в моем состоянии.

Фелдер внутренне содрогнулся. На мгновение в комнате повисла тишина, пока он обдумывал, что следует сказать дальше.

— Я совершил страшную ошибку, — признался он. — Она меня многому научила. И напомнила о том, о чем я действительно забыл. Тот принцип, которому нас учили в медицинской школе: не существует короткой дороги к полному выздоровлению.

Констант немного подвинулась на стуле, держась за него правой рукой. Фелдер заметил пластырь на большом пальце.

— Не стану отрицать, что меня особо интересует именно ваш случай, — продолжил он. — Уверен, что ни один врач не отнесется к вашей болезни с большим сочувствием, чем я.

На лице женщины появилась мимолетная холодная улыбка.

— Болезни, — повторила она.

— Я хотел спросить: согласны ли вы продолжить прерванное лечение? Начать все сначала в обстановке…

— Нет, — прервала его Констанс тихим голосом, в котором слышалось столько металла, что Фелдер замолчал и нервно сглотнул слюну.

— Простите?

Она заговорила спокойно, но твердо, не отводя взгляда:

— Как вы могли даже заикнуться о продолжении вашего так называемого лечения? Из-за вашей беспечности меня похитили отсюда. Из-за вашего желания самостоятельно работать с необычным пациентом я оказалась в плену и едва не погибла. Не оскорбляйте меня заявлениями, будто бы я как-то виновна в ваших ошибках. Неужели вы полагаете, что я смогу снова довериться вам и откажусь от традиционного лечения? Если, конечно, допустить, что я действительно нуждаюсь в лечении. Возмутительная самонадеянность!

Ее возбуждение спало так же быстро, как и возникло. Фелдер хотел что-то ответить, но передумал. Возразить было нечего.

Настойчивый стук нарушил тишину.

— Доктор Фелдер? — послышался из-за двери голос Острома. — Ваши десять минут истекли.

Фелдер попытался что-нибудь сказать на прощание, но не справился с собственным голосом. Он коротко кивнул и направился к двери.

— Доктор Фелдер, — тихо окликнула его Констанс.

Он обернулся.

— Наверное, я чересчур резко говорила с вами. Вы можете навещать меня время от времени, если захотите. Но просто как мой знакомый, а не врач.

Фелдер вдруг почувствовал невероятное облегчение… и благодарность.

— Спасибо вам, — сказал он, сам удивляясь внезапному наплыву эмоций, и вышел в освещенный намного ярче коридор.

5

Д’Агоста должен был к часу дня явиться в главный конференц-зал департамента полиции в Уан-Полис-Плаза. Он совершил большую ошибку, сразу после наблюдения за вскрытием выпив три чашки двойного кофе и съев два куска кекса с хрустящей корочкой в «Старбаксе», и теперь у него в животе происходил странный процесс, не имеющий ничего общего с нормальным пищеварением.

Без пяти минут час. Боже, день обещал быть очень долгим. Несмотря на некоторый прогресс в деле, лейтенанта не покидали дурные предчувствия. Очень дурные. Он опять задумался над тем, в какую чертову дыру провалился Пендергаст. Д’Агоста хотел просто обсудить с ним ход дела, послушать его мнение. Этот случай как раз для него. Проктор, вернувшийся из больницы в особняк на Риверсайд-драйв, ничего не знал о хозяине. У Констанс тоже не было никаких новостей. К телефону квартиры в «Дакоте» никто не подходил, а мобильник Пендергаста, очевидно, до сих пор так и не заработал.

Д’Агоста покачал головой. Незачем так волноваться: Пендергаст часто куда-нибудь пропадает, никого не предупредив.

Пора идти. Д’Агоста взял папку и ноутбук, поднялся из-за стола и направился в конференц-зал. Свыше тридцати сотрудников были подключены к этому делу средней степени важности. Особо важными делами занималось обычно вдвое больше народа. Но все равно их слишком много, и у каждого наверняка есть что рассказать. Совещание может занять целый день, но его необходимо провести. Каждый должен быть в курсе того, что удалось выяснить другим. И как показывает практика, сколько бы ты ни уговаривал и ни угрожал, ничто не заставит полицейского просто сидеть и читать отчет. Это будет настоящий митинг.

Он опоздал на несколько минут и обрадовался, увидев, что все уже собрались. Атмосфера в зале была неспокойной, все явно ожидали чего-то необычного. Как только наступила тишина, д’Агоста услышал зловещее бурление в собственном животе. Он поднялся к кафедре, установленной на колесной подставке возле демонстрационного экрана. Оглядев зал, он сразу заметил начальника детективов Синглтона. Капитан сидел в первом ряду вместе со своим помощником по округу Манхэттен и другими важными шишками.

В животе опять забурлило. Д’Агоста положил папку на кафедру, дождался тишины и произнес заранее заготовленную фразу:

— Должно быть, все уже знают, что я — лейтенант д’Агоста, руководитель следственной группы.

Он кратко изложил суть дела об убийстве, а затем вызвал первого из составленного собственноручно списка:

— Кугельмейер, отпечатки пальцев.

Кугельмейер подошел к кафедре, на ходу застегивая приобретенный не иначе как в «Уолмарте»[25] пиджак отвратительного коричневого цвета. Д’Агоста показал ему на часы и легонько постучал по ним пальцем, как бы предупреждая о серьезных, вплоть до летального исхода, последствиях, если тот превысит отведенный лимит в пять минут.

— Мы получили превосходные отпечатки с места преступления и с самого трупа, — быстро заговорил Кугельмейер. — Целые и частичные, правых и левых пальцев, а также ладоней. Проверили их по базе данных. Результат отрицательный. У преступника, похоже, никогда не брали отпечатков пальцев.

Вот так. Кугельмейер сел на место.

Д’Агоста снова оглядел зал:

— Форман, волосы и ткань.

Еще один короткий отчет. За ним последовал десяток других: пятна крови, следы обуви, микрочастицы — один за другим, с военной точностью, к полному удовлетворению д’Агосты. Сам он избегал встречаться взглядом с Синглтоном, хотя и не отказался бы узнать мнение капитана.

Лейтенант давно уяснил, что в такие совещания необходимо вносить элемент драматизма, приберегая самые важные сведения напоследок, чтобы не дать коллегам скучать и удерживать их внимание. На этот раз таким «десертом» был Уорсоу помешанный на электронике парень из отдела экспертизы, занимающийся записями камер наблюдения. Несмотря на официальное звание детектива, Уорсоу скорее напоминал подростка, неряшливого, прыщавого, с нечесаными волосами. Вместо костюма, пусть даже самого дешевого, он был одет в джинсы и футболку с эмблемой какой-то хеви-метал-группы. Но ему все сходило с рук, поскольку в своем деле он был лучшим.

Помимо всего прочего, Уорсоу имел еще и склонность к позерству. Он подошел к кафедре, держа в руке пульт дистанционного управления. Свет в зале потускнел.

— Привет всем! — начал Уорсоу. — Добро пожаловать на наше шоу «Скрытая камера».

Послышался смех.

— В «Мальборо-Гранд» установлены новейшие камеры наблюдения, и мы располагаем замечательными изображениями преступника. Вид спереди, сзади, сбоку, сверху и снизу — все отличного качества. Здесь собраны самые интересные моменты… э-э… из расчета на пятиминутный регламент. Вы получите подборку, которой наверняка придется поделиться с другими отелями, а также с «Таймс», «Пост» и «Дейли ньюс».

Показ начался, и кадры действительно были великолепны, как и обещал Уорсоу. Преступник с пластырем на левом ухе заходит в холл отеля, поднимается на лифте, идет по коридору, заталкивает жертву в номер. Затем выходит обратно в коридор — неторопливо, спокойно, беззаботно.

Кое-что из показанного д’Агоста уже видел, но снова почувствовал, как по спине пробегает холодок. Как правило, убийцы делились на две группы: профессионалы или дилетанты. Но этот человек действовал настолько уверенно и методично, что почти заслуживал отдельной категории. И это крайне настораживало д’Агосту Он не подходил ни под одно определение. Никак не подходил.

Показ закончился под вялые аплодисменты. Уорсоу театрально поклонился, еще раз вызвав раздражение д’Агосты, и сел на место.

Лейтенант вернулся к кафедре. Половина третьего. Пока все шло по плану. В животе снова заурчало, словно он выпил бутылку соляной кислоты. Самое главное сообщение — об отрезанной мочке уха — он оставил для себя. Привилегия руководителя следственной группы.

— Мы пока не определили ДНК той лишней части тела — мочки уха, найденной на месте преступления, — сообщил он. — Но уже есть предварительные результаты. Она принадлежала мужчине. Состояние кожи указывает на возраст не старше пятидесяти лет — точнее определить сложно. Почти наверняка эта мочка не была оторвана или отрезана в ходе борьбы с жертвой. Скорее всего, убийца намеренно оставил ее на месте преступления. Кроме того, можно предположить, что мочка была удалена за несколько часов до убийства, и не у трупа, а у живого человека. Что неудивительно, поскольку на записи видно, что преступник жив и здоров. У нас есть изображение убийцы, и в скором времени его увидит весь Нью-Йорк. У него достаточно приметная внешность: рыжие волосы, дорогой костюм, спортивное телосложение. Мы располагаем отпечатками его пальцев, образцами волос, волокнами ткани, скоро определим ДНК этого парня. Мы знаем фирму-изготовителя его галстука и ориентировочно — костюма и обуви. Похоже, остался один шаг до его ареста.

Д’Агоста выдержал паузу, собираясь с духом, перед тем как сказать главное:

— Что же не так с этим делом?

Это был риторический вопрос, и никто не вызвался ответить на него.

— Неужели этот парень настолько глуп?

Он опять замолчал, и его слова повисли в воздухе.

— Посмотрите на запись. Может быть, он действительно такой идиот, каким кажется? Я хочу сказать, что он мог бы загримироваться, изменить внешность, избежать контакта хотя бы с частью камер наблюдения. Он не должен был целых пять минут стоять в холле, словно дожидаясь, пока все разглядят и запомнят его, а камеры запишут видеоролик с четырех ракурсов. Убийца не пытался проскользнуть незамеченным. Нам необходим психолог, чтобы понять, почему он так старался попасться всем на глаза, каковы мотивы его действий, что означает надпись на теле убитой, зачем он отрезал себе мочку уха и оставил ее на месте преступления. Возможно, парень просто сошел с ума и хочет, чтобы его быстрее поймали. Но мне кажется, он знает, что делает. И никакой он не псих. Поэтому давайте не будем считать, что преступник уже у нас в руках, несмотря на все полученные результаты.

Наступила тишина. Д’Агосту настораживала и еще одна вещь, но лейтенант решил пока не упоминать о ней. Это могло прозвучать немного странно, и он не знал, как правильно сформулировать свои подозрения. Выбор времени нападения. Камера зафиксировала этот момент. Сначала преступник задержался внизу в холле, а затем ждал в коридоре, когда женщина откроет дверь, чтобы взять газету. Очень точный выбор времени.

Что это — просто совпадение?

6

Киоко Ишимура медленно двигалась вдоль коридора, подметая лакированный пол своим всегдашним конопляным веником. Пол был безупречно чист, но мисс Ишимура за долгие годы привыкла наводить здесь порядок через день, независимо от обстоятельств. В квартире, а точнее, в трех квартирах, перестроенных хозяином в одну, стояла вязкая, затаившаяся тишина. Шум машин с Семьдесят второй улицы не добирался до пятого этажа сквозь толстые каменные стены.

Оставив веник в комнате для прислуги, Киоко взяла фетровую тряпочку, сделала несколько шагов и зашла в небольшую комнату с персидскими коврами на полу и старинным лепным потолком. В книжном шкафу из красного дерева с витражными стеклами хранились иллюстрированные великолепными миниатюрами старинные рукописи и инкунабулы[26]. Мисс Ишимура протерла сначала шкаф, затем стекло, а потом — другой тряпкой — сами тома, тщательно проводя по ребристым корешкам и золоченым буквам обложки. Книги тоже не нуждались в чистке, но она все равно протерла их. Не только в силу привычки: когда мисс Ишимура была чем-то обеспокоена, она всегда находила утешение в работе.

Хозяин квартиры неожиданно, без предупреждения вернулся четыре дня назад и с тех пор вел себя очень странно. Его и прежде трудно было назвать заурядным человеком, но теперь его поведение откровенно пугало. Все это время он не выходил из своей огромной квартиры, оставаясь в шелковой пижаме и английском халате; часами молча и неподвижно сидел в гостиной, уставившись на отделанный мрамором водопад, или в японском садике. Он перестал читать газеты, не отвечал на телефонные звонки и ни с кем не общался, даже с нею.

И он ничего не ел, совсем ничего. Мисс Ишимура пыталась соблазнить его любимыми блюдами — мозуку и шиокара[27], но они остались нетронутыми. Еще сильнее беспокоило то, что он начал принимать какие-то таблетки. Она тайком подсмотрела этикетки на флаконах — дилаудид и леводроморан, разузнала о них в Интернете и ужаснулась. Это были сильные наркотики, и он принимал их во все больших дозах.

Сначала Киоко решила, что хозяин пережил глубокое, почти невыносимое горе. Но с каждым днем он все больше угасал физически: стал таким слабым, что едва не падал в обморок, кожа посерела, щеки ввалились, глаза сделались темными и пустыми. Он по-прежнему пребывал в полном молчании и апатии, и она поняла, что это не просто скорбь, а полное отсутствие интереса к жизни. Словно некое ужасное потрясение выжгло в нем все чувства и эмоции, опустошило его, оставив лишь сухую, покрытую пеплом оболочку.

Возле входной двери загорелась крохотная синяя светодиодная лампочка, подсказывающая глухонемой мисс Ишимура, что зазвонил телефон. Она подошла к аппарату, стоящему на угловом столике, и посмотрела на определитель номера. Звонил лейтенант д’Агоста из полиции. Уже в который раз.

Секунд пять она неподвижно смотрела на телефон. Затем, повинуясь внезапному импульсу, сняла трубку, несмотря на категорический запрет хозяина. Подключила телефон к одному из телетайпов, которыми пользовалась для общения, и набрала сообщение: «Вы ждите, пожалуйста. Я буду звать его».

Она прошла по длинному коридору, повернула в другой, остановилась возле шоджи — перегородки из рисовой бумаги, заменяющей дверь, — отодвинула ее в сторону и заглянула в комнату.

Там стояла большая японская ванна офуро, изготовленная из древесины хиноки[28]. Над высокими стенками в клубах пара поднимались лишь голова и узкие плечи Пендергаста. На столе позади него выстроились, как стража, флаконы с лекарствами и бутылки французской минеральной воды. Вид хозяина снова ужаснул Киоко: изможденное лицо, темные круги под глазами, похожие на синяки. Рукопись «Четырех квартетов» Элиота[29]лежала на широком ободе ванны возле тяжелой сверкающей бритвы. Мисс Ишимура не раз замечала, как хозяин, сидя в ванной, часами рассеянно смотрит на лезвие бритвы, пока оно злобно не заискрится. Вода в ванне была бледно-розового цвета — рана на ноге снова начала кровоточить. Пендергаст не пытался ее лечить, несмотря на настойчивые просьбы мисс Ишимуры.

Она передала ему записку: «Лейтенант д’Агоста».

Пендергаст молча посмотрел на нее.

Мисс Ишимура протянула ему телефон и беззвучно произнесла:

— Dozo[30]

Он опять ничего не сказал.

— Dozo, — повторила она с нажимом.

Наконец он велел ей включить громкую связь настенного телефона. Она выполнила распоряжение и почтительно отошла в сторону. Мисс Ишимура ничего не слышала, но превосходно читала по губам. И она не собиралась выходить из комнаты.

— Алло, — послышался из аппарата слабый скрежещущий голос. — Алло, Пендергаст?

— Да, Винсент, — тихо ответил тот.

— Бог мой, где вы пропадали? Я столько дней подряд пытался дозвониться до вас.

Пендергаст промолчал, откинувшись на стенку ванны.

— Что с вами случилось? Где Хелен?

— Они убили ее, — произнес Пендергаст сухим, равнодушным, приводящим в ужас тоном.

— Что?! Что вы сказали? Когда?

— В Мексике. Я похоронил ее. В пустыне.

Из динамика донесся сдавленный возглас, затем наступила тишина, и наконец д’Агоста снова заговорил:

— О господи. Кто ее убил?

— Нацист. Выстрелом в сердце. В упор.

— О мой бог. Мне так жаль, так жаль. Вы… прикончили их?

— Один убежал.

— Ничего, мы поймаем его и отдадим под суд…

— Зачем?

— В каком смысле «зачем»?

Агент Пендергаст поднял глаза на мисс Ишимуру внимательно следившую во время разговора за его губами, и покрутил в воздухе указательным пальцем, показывая, что нужно отключить телефон. Немного поколебавшись, она нажала на кнопку, прошла по кафельному полу к перегородке и задвинула ее за собой, оставляя Пендергаста в одиночестве.

Теперь она знала, что с ним случилось. Но это знание ничем не могло помочь. Абсолютно ничем.

7

Удерживая в одной руке маленький металлический поднос с напитками, Винсент д’Агоста открыл раздвижную дверь и вышел на крохотный балкончик. Его размеры едва позволяли поставить здесь стол и два стула. На одном из стульев, скрестив прелестные ножки, сидела капитан Лора Хейворд и просматривала отчет о вскрытии, который принес домой с работы д’Агоста. С Первой авеню доносился шум машин, и хотя было довольно тепло для конца ноября, мороз уже ощутимо пощипывал, так что на балконе они сидели, наверное, последний раз в этом году.

Д’Агоста поставил поднос на стол, Хейворд оторвалась от ужасных фотографий и безмятежно спросила:

— Мм, что это? Выглядит неплохо.

Он протянул ей один из бокалов:

— Попробуй.

Хейворд сделала глоток, нахмурилась, потом пригубила еще раз.

— Что это, Винни?

— Итальянский спритц, — объявил он, усаживаясь рядом. — Лед, просекко, капелька содовой воды, «Апероль»[31]. И для украшения несколько ломтиков королька, который я купил по дороге домой возле Центрального вокзала.

Хейворд отпила еще немного и поставила бокал.

— Мм, — протянула она. — Увы, не могу сказать, что мне это понравилось.

— Неужели?

— По вкусу напоминает горький миндаль, — усмехнулась она. — Я чувствую себя Сократом. Жаль. Ты так старался. — Она накрыла его ладонь своей рукой и легонько сжала.

— Это очень популярный напиток.

Хейворд снова взяла бокал, вытянула руку и принялась рассматривать нежно-оранжевую жидкость.

— Похоже на кампари. Ты пробовал?

— Смеешься? Мои родители пили его каждый день, когда жили в Куинсе и мечтали перебраться на Манхэттен.

— Спасибо, мой милый Винни, но я лучше выпью что-нибудь привычное, если ты не возражаешь.

— Конечно.

Он отпил из своего бокала и тоже решил взять что-нибудь попроще. Прошел через открытую дверь на кухню, поставил бокалы в раковину, взял новые и наполнил их другими напитками: для себя — холодным пивом «Мишлоб», а для нее — вином «Пуйи-Фюме», бутылочка которого на всякий случай всегда хранилась в холодильнике. Затем принес бокалы на балкон.

Несколько минут они сидели молча, слушая пульс жизни Нью-Йорка и наслаждаясь обществом друг друга. Д’Агоста тайком посмотрел на Хейворд. Целых десять дней он готовился к этому вечеру, просчитывая все до малейших деталей: обед, десерт, напитки… а потом предложение. Теперь, когда он снова был в порядке, на работе все складывалось удачно и развод стал просто неприятным воспоминанием, он наконец решился попросить Лору выйти за него замуж. И не сильно сомневался в том, что получит утвердительный ответ.

Но вдруг все пошло кувырком. Это странное убийство, в расследовании которого он, похоже, завязнет по уши. И в особенности — ужасные новости о Пендергасте.

Обед удался на славу. Но теперь стало не до разговоров о свадьбе.

Хейворд снова полистала страницы отчета:

— Как прошло большое совещание?

— Хорошо. Синглтон выглядел довольным.

— ДНК уже определили?

— Нет. Эта чертова лаборатория работает медленнее всех в городе.

— Интересно, почему убийца не пытался пройти незамеченным и не прятался от камер наблюдения. Как будто бросает вам вызов: «Попробуйте поймать меня».

Д’Агоста сделал большой глоток пива.

Хейворд внимательно присмотрелась к нему:

— В чем дело, Винни?

Д’Агоста вздохнул:

— В Пендергасте. Сегодня я наконец-то дозвонился до него. Он сказал, что его жена умерла.

Хейворд чуть не захлебнулась своим напитком:

— Как умерла?

— Те люди, что похитили Хелен, застрелили ее в Мексике. Вероятно, чтобы отвлечь Пендергаста и улизнуть от него.

— О боже… — вздохнула Хейворд, качая головой.

— Это ужасная трагедия. И я никогда прежде не слышал, чтобы он так разговаривал. Это похоже… — Д’Агоста запнулся. — Не знаю. Как будто он сам стал мертвецом. А потом он повесил трубку.

Хейворд сочувственно кивнула.

— Меня беспокоит его состояние. Боюсь, что такая потеря… — Д’Агоста глубоко вздохнул и уставился в бокал с пивом. — Я опасаюсь последствий.

— Каких последствий?

— Не знаю. Если думать только о том, что случилось, может произойти всплеск агрессии. Трудно предугадать, что он сделает. У меня такое ощущение, словно я наблюдаю за железнодорожной катастрофой в замедленной съемке.

— Наверное, ты должен как-то помочь ему.

— Он ясно дал понять, что не ищет сочувствия и не нуждается в помощи. И знаешь, на этот раз я собираюсь исполнить его желание и не вмешиваться.

Он замолчал.

Хейворд откашлялась:

— Винни, ему сейчас очень плохо. Никогда не думала, что скажу это, но, возможно, на этот раз ты обязан вмешаться.

Д’Агоста посмотрел на нее с удивлением.

— Вот что я думаю. Пендергаст никогда раньше не испытывал поражений. Таких, как это. Он решил во что бы то ни стало узнать правду о своей жене. Из-за этого ты едва не погиб, а я чуть не подверглась групповому изнасилованию. Затем, когда он поверил, что Хелен жива… — Хейворд на мгновение остановилась. — В этом вся штука: он не мог допустить даже мысли, что проиграет. Ты же знаешь Пендергаста, знаешь, как он умеет добиваться своего. Он был одержим этим… и вот все закончилось. Он проиграл. — Она опять сделала паузу. — Говоришь, может произойти всплеск агрессии? Но если так, то почему же он здесь, а не там, почему не гонится за убийцами? Почему не стучит в твою дверь, требуя помощи?

Д’Агоста покачал головой:

— Ты задаешь трудные вопросы.

— Я думаю, он сейчас в полном отчаянии, — продолжила Хейворд. — Уверена, что все так и есть.

Оба надолго замолчали. Д’Агоста с кислым видом потягивал пиво.

Наконец Хейворд снова оживилась:

— Винни, то, что я сейчас говорю, против моих же собственных правил. Но возможно, Пендергаста нужно отвлечь от воспоминаний каким-то сложным делом. И знаешь что? Кажется, это дело сейчас перед нами.

Она показала на отчет о вскрытии.

Д’Агоста вздохнул:

— Я очень дорожу твоими советами. Действительно дорожу. Но на сей раз… Нет, я не стану этого делать. Не хочу лезть не в свое дело.

Он посмотрел на нее, грустно улыбнулся и уставился на фасады домов Первой авеню, сверкающие в золотисто-розовых лучах заходящего солнца.

8

Альбана Лоримера приятно удивил холл отеля «Вандербилт». Он был намного меньше и уютнее, чем в «Мальборо-Гранд». Огромная ваза с цветами возвышалась над всем помещением, больше напоминающим со вкусом обставленную гостиную. На полу роскошные ковры. Мягкие, удобные диваны и стулья расставлены вокруг столов из эбенового дерева с блестящей полированной поверхностью. На обшитых темными дубовыми панелями стенах закреплены украшения из стекла ручной выдувки. Возможно, еще Викторианской эпохи.

Альбан сел за маленький столик в кафе. Подошел официант и спросил, не желает ли он чая. Альбан ненадолго задумался, изучил чайное меню и сказал, что желает. Лучше всего — «Ассам» или какой-то другой мягкий сорт, заваренный по-английски, с цельным молоком и сахаром. Он очень старался, чтобы официант запомнил и необычный заказ, и самого посетителя.

Когда официант удалился, Альбан устроился поудобнее, наслаждаясь атмосферой этого места. Больше всего его поразила здешняя публика. Если «Мальборо-Гранд» был просто большим отелем, то этот выглядел скорее тихим элитарным клубом для богатых и влиятельных людей, которым, равно как и их гостям, здесь стремились всячески угодить.

Эти отличия заинтриговали его. Значит, каждый отель обладает индивидуальным характером? «Мальборо-Гранд» похож на молоденькую блондинку, яркую и стильную, несколько шумную, порой даже вульгарную, но симпатичную, сексуальную и забавную. А «Вандербилт» предстал в его воображении солидным седовласым джентльменом с изысканным вкусом и манерами, но немного занудливым и скучным. Альбан задумался над тем, что ему больше по нраву, но так и не решил. Для ответа недоставало личного опыта.

Он рассчитывал посетить и другие отели Нью-Йорка, чтобы сравнить впечатления и представить образ каждого из них. Это была бы забавная игра.

В ожидании заказа он разгладил костюм на груди. Повязка на правом указательном пальце причиняла неудобство. Она вызывала зуд. Но с этим Альбан ничего не мог поделать. По крайней мере, он чувствовал себя в безопасности, зная, что совсем не похож на того человека, чьи снимки опубликованы во всех газетах. Чем четче были снимки, тем меньше ему нужно было изменять внешность. Забавно, что никто, по-видимому, не понял его иронии. Но не исключено, что полиция все-таки поняла, так что следует сохранять осторожность.

Теперь его можно было бы назвать мистером Брауном. У него были каштановые волосы, карие глаза, кожа пусть и не совсем смуглая, но оливкового оттенка. Только в одежде не присутствовали коричневые тона — он их не любил, предпочитая серый цвет. И все — от галстука до ботинок — производства «Брукс бразерс». Он никогда раньше не слышал об этой нью-йоркской фирме, но ее костюмы были достаточно заурядны, чтобы помочь ему еще лучше вписаться в образ. Хотя к ночи должно было похолодать, его кашемировое кепи с наушниками все равно выглядело немного странно. Возможно, кто-то даже подумал, что он раковый больной и прикрывает таким образом лысину.

Два больших фигурных куска воска, помещенные между зубами и щеками, скругляли его острые скулы, делая лицо более широким, добродушным и, вероятно, чуть глуповатым. Разумеется, он изменил походку, подрезав каблуки на новой обуви так, чтобы внешняя кромка оказалась на три восьмых дюйма ниже, чем внутренняя. В результате изменился сам ритм ходьбы. Его учили, что походка — один из ключевых моментов при идентификации человека.

Чай, как и ожидалось, был превосходен. Альбан оставил на столе пару новеньких, хрустящих купюр и поднялся, ухватившись левой рукой за полированную кромку стола в том месте, которое официант вряд ли станет протирать.

Затем он направился к лифту, вошел в кабину и нажал кнопку шестого этажа. Выйдя из лифта, неторопливо прошел до конца коридора, опять остановился в мертвой зоне малозаметной камеры наблюдения и приготовился ждать. Коридор был не таким длинным, как в «Мальборо», зато ожидание могло оказаться более долгим. Но нет: спустя всего пять минут он зашагал в обратном направлении, на сей раз быстро, а когда из-за угла вышла горничная с подушкой в руках, он замедлил шаг и нацепил на лицо приветливую улыбку. Они встретились посередине коридора, и Альбан вытянул вперед руки и замигал:

— Это вы мне несете подушку, да? В шестьсот четырнадцатый?

— Да, сэр.

— Спасибо.

Он забрал подушку, дал женщине на чай пять долларов и, развернувшись, направился к номеру 614. По дороге проверил подушку на сжатие. Плотный, сохраняющий форму поролон. Похоже, постояльцу из номера 614 не нравилось ощущать себя утонувшим в мягких подушках из гусиного пуха. В этом их вкусы совпадали.

Он подошел к двери и вежливо постучал два раза. В ответ на стандартный вопрос, заданный грубым мужским голосом, он ответил:

— Ваша подушка, сэр.

Дверь открылась. Альбан вытянул руки с подушкой вперед и, как только человек взялся за нее, внезапно шагнул к нему, чуть подтолкнув внутрь комнаты и обвив его шею болевым захватом. Свободной рукой он бесшумно прикрыл за собой дверь. Мужчина вяло сопротивлялся, совсем по-женски, это было жалкое подобие борьбы. Старый, толстый, рыхлый, безвольный. Альбан затащил его в центр комнаты. Мужчина попытался ударить противника кулаком сбоку или сзади, но стоило усилить зажим, как он успокоился. Альбан чувствовал, как дрожат колени бедняги. Скорее всего, от страха, но, может быть, и от удушья. Тонкие сальные волосы мужчины, зачесанные на покрытую ямками лысину, отвратительно пахли лаймом с тоником. Мерзкий запах ударил прямо в нос Альбану, окончательно разозлив его. В прошлый раз все было намного забавней. Ему отчаянно не хватало азарта, даже, может быть, страсти. Чего-то такого, о чем потом захочется вспомнить.

Он ослабил захват, и мужчина хрипло, испуганно выдохнул:

— Что вы де…

Альбан снова надавил ему на шею. Он не был расположен к дискуссиям.

Но мужчина опять задергался, и Альбан шепнул ему по-дружески:

— Тсс, все будет хорошо, если вы не станете мне мешать.

Тот сразу же успокоился. Поразительно, насколько они все доверчивы. Однако Альбан на всякий случай не стал ослаблять захват.

Он повернул мужчину в нужную сторону, встал поудобнее сам и достал перочинный нож, держа его вне поля зрения жертвы. Отвел руку далеко в сторону — и стремительным движением вонзил лезвие глубоко в горло с резким поворотом, как делал уже сотни раз, тренируясь в основном на свиньях. Затем он оттолкнул мужчину от себя, одновременно отпрыгивая назад.

Вместе с вырвавшимся из горла воздухом возбуждающе брызнула струя крови, но ни одна капля не задела Альбана. В этот раз труп упал с более громким стуком, и Альбан сильно огорчился, осознав, что его техника пока далека от совершенства. Он посмотрел на часы, пережидая предсмертные судороги жертвы, потом достал инструменты и незамедлительно приступил к работе.

Немного запыхавшись от усилий, он подумал, что непременно продолжит небольшое частное исследование отелей Нью-Йорка и определит индивидуальный характер каждого из них.

9

Здание отеля оцепила полиция, постояльцев эвакуировали. Управляющего, излишне впечатлительного молодого человека, с нервным срывом увезли в больницу. В практике лейтенанта д’Агосты ничего подобного еще не случалось. Прессу удерживали снаружи, на Пятидесятой улице, и, даже поднявшись на шестой этаж, д’Агоста слышал доносящийся снизу шум и видел огни полицейских машин, проникающие сквозь занавески. Или, может, это разгорался рассвет после долгой, бесконечной ночи.

Д’Агоста в бахилах поверх ботинок стоял посреди спальни и наблюдал за работой последнего эксперта, еще осматривающего место преступления. С момента убийства прошло больше восьми часов. Труп уже увезли вместе с лишней деталью — первой фалангой указательного пальца правой руки. По ковру расплылось пятно крови диаметром в три фута, дальняя стена комнаты тоже была забрызгана кровью так, будто ее поливали из шланга. В воздухе стоял особый железистый запах насильственной смерти, перемешанный с ароматами химических средств, которыми пользовались эксперты.

Капитан Синглтон прибыл за полчаса до окончания осмотра. С одной стороны, д’Агоста был благодарен ему за поддержку: когда начальство проявляет интерес, расследование действительно продвигается быстрее. С другой стороны, он невольно воспринимал присутствие начальства как проявление недоверия. Это убийство стало главным сюжетом ночного выпуска новостей, вытеснив на второе место перестрелку с пятью жертвами в Центральном парке. И надо смотреть правде в глаза: д’Агоста и Синглтон не всегда были лучшими друзьями. Много лет назад, после того злополучного дела, к которому д’Агосту привлек Пендергаст, именно Синглтон потребовал, чтобы лейтенант предстал перед дисциплинарным трибуналом. Впрочем, капитан и прежде никогда не упускал случая устроить подчиненным встряску. Так почему же, при всем уважении к начальнику, его появление вызвало у лейтенанта острое неприятие? Возможно, потому, что капитан отказался помочь, когда встревоженный д’Агоста обратился к нему с просьбой — неофициальной, разумеется, — выделить охрану для встречи Пендергаста с Хелен возле лодочного домика. «Нацисты здесь, в Нью-Йорке? — хмыкнул в ответ капитан. — Это слишком нелепо даже для агента Пендергаста. Я не могу поднять на ноги всю группу из-за его фантазий». Д’Агоста не рискнул настаивать, поскольку Пендергаст взял с него слово молчать. И вот теперь Хелен мертва.

— «С днем рождения», — пробормотал Синглтон, повторяя текст послания, написанного кровью на теле жертвы. — Что вы на это скажете, лейтенант?

— Мы действительно имеем дело с сумасшедшим.

О кровавой надписи и лишней части тела прессе не сообщили.

— Да, безусловно, — согласился Синглтон.

Он был высок, строен и в свои сорок с небольшим сохранял телосложение пловца. Тщательно подстриженные черные с проседью волосы стремительно начали белеть, но походка по-прежнему оставалась легкой и упругой, и от этого капитан тоже казался моложе своих лет. Отмеченный кучей наград, он славился способностью работать без сна и отдыха. В отличие от большинства коллег Синглтон следил за своей одеждой и носил дорогие, сшитые на заказ костюмы. Что-то в его характере заставляло подчиненных выкладываться на все сто. Он был не из тех, кто добивается повиновения с помощью угроз или ругани; в подобных случаях он просто говорил, что «разочарован». Но д’Агоста скорее согласился бы полчаса выслушивать крики другого начальника, чем вынести минуту гробового молчания разочарованного Синглтона.

— Я долго об этом думал, — сказал Синглтон с той хорошо знакомой интонацией, с какой он обычно принимал трудные и спорные решения. — Психологическая сторона этого дела действительно уникальна. Она явно выходит за пределы обычной патологии. Вам так не кажется, лейтенант?

— Согласен, — коротко ответил д’Агоста, пытаясь понять, куда клонит Синглтон.

— Нам известно, что мочка уха была отрезана за несколько часов до первого убийства. Теперь судмедэксперт утверждает, что и палец ампутировали непосредственно перед вторым преступлением. У нас есть записи с камер наблюдения, где виден пластырь на мочке уха убийцы. Новые записи показывают, что преступник был в странной кепке и с бинтом на пальце. Какой убийца согласился бы так себя уродовать? И что означают эти надписи? О чьем дне рождения идет речь и кто должен им гордиться? И наконец, почему такого умного и умелого преступника ничуть не заботит, что его могут опознать?

— Я не уверен, что его это не заботит, — возразил д’Агоста. — Обратите внимание, как сильно он изменил внешность.

— И все-таки оставил отпечатки пальцев. Он не против того, чтобы впоследствии мы его опознали. Да и оставленные части тела вроде бы говорят о том, что он хочет быть узнанным.

— Меня беспокоит то, как он остановил горничную, — задумчиво произнес д’Агоста. — Она утверждает, будто бы он знал про подушку и в какой номер ее должны принести. Как это понимать?

— Он мог поддерживать связь с кем-то из персонала, — предположил Синглтон. — С кем-то, кто работает в службе регистрации или на коммутаторе. Все это вам придется проверить.

Д’Агоста хмуро кивнул. Он очень жалел, что рядом нет Пендергаста. Тот быстро разобрался бы со всеми загадками.

— Знаете, на какую мысль меня это наводит, лейтенант?

Д’Агоста приготовился к худшему.

— На какую, сэр?

— Я не люблю отступать, но, похоже, это дело нам не по зубам. Мы должны подключить к расследованию отдел ФБР по изучению поведения преступников.

Д’Агоста не ожидал такого поворота, но, подумав немного, понял, что это естественное, логичное решение. Как-никак речь идет о серийном убийце со значительными, возможно уникальными, психическими отклонениями.

Синглтон пристально смотрел на д’Агосту, словно нуждался в его согласии.

Это тоже было в новинку для лейтенанта. С каких это пор капитана стало волновать его мнение?

— По-моему, это отличная идея, шеф, — сказал он.

Синглтон явно почувствовал облегчение.

— Вы, конечно, понимаете, что многим это не понравится. Конечно, в этом деле нет ничего такого, что требовало бы вмешательства ФБР: ни терроризма, ни связей с международной преступностью. И вы не хуже меня знаете, насколько неприятным может быть — и будет — сотрудничество с ФБР. Но за всю свою карьеру я ни разу не сталкивался с чем-либо подобным. А у поведенческого отдела есть доступ к такой информации, какую мы сами ни за что не добудем. Однако не так-то просто объяснить все эти соображения нашим коллегам.

Д’Агоста хорошо знал, как тяжело складывались отношения нью-йоркского департамента с ФБР.

— Хорошо, — согласился он. — Я поговорю со своей группой. Как вам известно, сам я уже работал с ФБР и не испытывал особых трудностей.

Услышав это, Синглтон сверкнул глазами. На мгновение д’Агоста даже испугался, что он заведет разговор о Пендергасте. Но нет, капитан был слишком тактичен для этого. Он просто кивнул:

— Как ваш начальник, я сам свяжусь с Квонтико[32], а потом переложу весь груз на ваши плечи. Это лучший вариант, особенно если имеешь дело с ФБР, где всегда было очень строго с субординацией.

Д’Агоста вздохнул. Теперь он еще сильнее сожалел об отсутствии Пендергаста.

Какое-то время они с капитаном молча наблюдали за экспертом, отвечающим за найденные на месте преступления волокна ткани. Вооружившись пинцетом, он медленно передвигался на четвереньках по ковру, разделенному нитяной сеткой на квадраты, каждый из которых следовало тщательно обследовать. Боже, ну и работенка!

— Чуть не забыл, — спохватился Синглтон. — Как там с результатами анализа ДНК по мочке уха?

— Мы их еще не получили.

Капитан медленно повернулся к д’Агосте:

— Прошло уже шестьдесят часов.

Лейтенант почувствовал, как кровь приливает к лицу. С того момента, как образец ДНК поступил из клиники судебной медицины в отдел, возглавляемый доктором Уэйном Хеффлером, у него больше не было возможности повлиять на темпы работы. Несколько лет назад они с Пендергастом крепко поругались с Хеффлером. И теперь д’Агоста подозревал, что обиженный доктор постарается продержать анализ у себя достаточно долго, чтобы позлить лейтенанта, но не настолько, чтобы самому нарваться на неприятности.

— Я свяжусь с ними, — невозмутимо произнес д’Агоста. — Я немедленно свяжусь с ними.

— Буду вам очень признателен, — ответил Синглтон. — Одна из обязанностей руководителя группы заключается в том, чтобы пинать лентяев под зад. И в данном случае вы имеете право… э-э… загнать носок ботинка как можно глубже внутрь, если вы понимаете, что я имею в виду.

Он дружески похлопал лейтенанта по спине и направился к выходу.

10

Такси повернуло на Семьдесят вторую улицу и остановилось у входа в «Дакоту», возле привратницкой. Швейцар с величественным видом, свойственным представителям этой профессии, приблизился к машине и открыл заднюю дверцу.

Из салона на яркое утреннее солнце вышла женщина. Высокая, стройная, одетая со вкусом. Белая широкополая шляпа скрывала веснушчатое, не по сезону загорелое лицо. Женщина расплатилась с таксистом, затем обернулась к швейцару.

— Могу я позвонить по вашему телефону? — спросила она с сильным английским акцентом.

— Следуйте за мной, мэм.

Швейцар провел ее по темному переходу в крохотную комнатку с окном во внутренний двор.

Она взяла трубку, набрала номер. Гудок прозвучал раз двадцать без всякого эффекта. Швейцар терпеливо ждал.

— Не отвечают, мисс.

Виола присмотрелась к швейцару. Он явно был не из тех, кем можно помыкать. Она приветливо улыбнулась:

— Вы же знаете, что там глухая домработница. Я попробую еще раз.

Швейцар поклонился с видимой неохотой.

Еще двадцать гудков.

— Я полагаю, достаточно. Позвольте узнать ваше имя.

Она снова набрала номер. Швейцар нахмурился. Она понимала, что сейчас он нажмет на сброс.

— Прошу вас, одну секунду, — произнесла она с новой очаровательной улыбкой.

Рука швейцара уже потянулась к кнопке, когда трубку наконец подняли.

— Алло! — поспешно сказала она.

Рука опустилась.

— Могу я узнать причину такой возмутительной настойчивости? — послышался бесцветный, почти замогильный голос.

— Алоизий? — удивленно воскликнула женщина.

Ответа не последовало.

— Это я, Виола. Виола Маскелене.

Снова долгая пауза.

— Как вы здесь оказались?

— Я приехала прямо из Рима, чтобы поговорить с вами. Это вопрос жизни и смерти. Прошу вас.

Ответа не было.

— Алоизий, я обращаюсь к вам в память о… о том, что раньше было между нами. Пожалуйста.

Тихий, неторопливый вздох.

— Что ж, в таком случае заходите.

Лифт, прошипев, остановился на небольшой площадке, застланной бордовым ковром, со стенами из темного полированного дерева. Единственная дверь была приоткрыта. Леди Маскелене зашла в квартиру и замерла в изумлении. В прихожей стоял Пендергаст, облаченный в шелковый халат с персидским орнаментом. У него было изможденное лицо, волосы слиплись. Не позаботившись закрыть дверь, он молча развернулся и направился к ближайшему кожаному дивану. Его походка, прежде порывистая и энергичная, сделалась вялой, как будто он двигался под водой.

Леди Маскелене захлопнула дверь и последовала за ним в розовую гостиную, украшенную крохотными, скрюченными деревцами бонсай. На трех стенах висели полотна импрессионистов. Четвертую занимал водопад, стекающий по плите из черного мрамора. Пендергаст опустился на диван, Виола пристроилась рядом.

— Алоизий, — сказала она, стиснув его ладонь обеими руками. — Когда я увидела вас, у меня чуть сердце не разорвалось. Как ужасно все вышло. Мне очень жаль.

Он посмотрел скорее сквозь нее, чем на нее.

— Я даже представить не могу, что вы сейчас чувствуете. — Виола снова сжала его руку. — Но вы не должны казнить себя. Вы сделали все, что могли, я уверена. Однако предотвратить беду было выше человеческих сил. — Она выдержала паузу. — Я бы очень хотела что-нибудь сделать для вас, чем-то помочь.

Пендергаст мягко высвободил руку, прикрыл глаза и сцепил пальцы на затылке. Казалось, ему стоило больших усилий сосредоточиться, не выпасть из реальности. Затем он снова открыл глаза и посмотрел на Виолу:

— Вы что-то сказали про угрозу жизни. Чьей?

— Вашей, — ответила она.

Поначалу он словно бы не понял смысла сказанного. Потом произнес: «А-а». Немного помолчал. И лишь после этого заговорил снова:

— Может быть, вы объясните, откуда получили такую информацию?

— Со мной связалась Лора Хейворд. Она рассказала, что случилось. И что происходит сейчас. Я бросила все и прилетела из Рима на ближайшем самолете.

Трудно было выдержать этот пустой, ничего не выражающий взгляд, проходящий сквозь нее. Этот человек так разительно отличался от того утонченного, элегантного, собранного Пендергаста, с которым Виола познакомилась на своей вилле на Карпайе и под чьи чары тогда подпала, что смотреть на него теперь было мучительно больно. В ее сердце разрастался гнев на тех, кто довел его до подобного состояния.

Поборов сомнения, она обняла его за плечи. Пендергаст замер, но не отстранился.

— Алоизий, — прошептала она, — позвольте помочь вам.

Он не ответил, и тогда Виола продолжила:

— Послушайте меня. Понятно, что вы скорбите. Неудивительно, что вы скорбите. Но то, что вы заживо похоронили себя здесь, отказываясь с кем-либо говорить, кого-либо видеть… это ничем не поможет. — Она крепче обняла его. — Вы должны справиться со своей болью — ради Хелен. Ради меня. Я понимаю, что потребуется много времени. Именно поэтому я здесь. Чтобы помочь вам справиться. Вместе мы сумеем…

— Нет, — прошептал он.

Удивленная, она ждала продолжения.

— Не нужно ни с чем справляться, — сказал он.

— О чем вы? — спросила она. — Разумеется, нужно. Я понимаю, что сейчас все кажется бессмысленным. Но пройдет время, и вы увидите…

Пендергаст вздохнул с легким намеком на раздражение. Значит, чувства начали возвращаться к нему.

— Полагаю, следует вам кое-что объяснить. Не угодно ли пройти со мной?

Леди Маскелене посмотрела на него с надеждой и даже с облегчением. В это мгновение он был похож на прежнего Пендергаста, исполненного силы и уверенности.

Он поднялся с дивана, подошел к едва заметной двери в одной из розовых стен, открыл ее и зашагал по длинному темному коридору. Остановился возле другой двери, слегка приоткрытой. Распахнул ее и вошел.

Виола последовала за ним, с любопытством оглядываясь по сторонам. Ей, конечно, уже приходилось бывать в квартире Пендергаста в «Дакоте», но не в этой комнате. Это было словно откровение. Паркетный лакированный пол, изящные, под старину, обои, голубой потолок, создающий иллюзию далекого неба, как на фресках Андреа Мантеньи[33]. В единственном застекленном шкафу хранились странные предметы: черный кусок застывшей лавы, экзотическая лилия в футляре из прозрачного пластика, грубо обломанный сталактит, какая-то деталь инвалидной коляски, несколько сплющенных пуль, набор старинных хирургических инструментов и многое другое. Необычная, несколько даже эксцентричная коллекция, принцип подбора которой мог объяснить только сам Пендергаст.

Вероятно, здесь был его рабочий кабинет.

Но особенно Виолу поразил стол эпохи Людовика XV, занимающий всю середину комнаты. Палисандровый, с позолоченной окантовкой и удивительно сложной инкрустацией. На нем почти ничего не было, за исключением маленькой стеклянной колбы с резиновой пробкой, медицинского шприца и серебряного блюдца с небольшой горкой белого порошка.

Пендергаст сел за стол. У дальней стены стояло старинное резное кресло. Виола пододвинула его к столу и тоже присела.

Они помолчали, затем Пендергаст плавно повел рукой в сторону предметов на столе.

— Что это такое, Алоизий? — спросила Виола с внезапной тревогой.

— Фенилхолин параметилбензол, — ответил он, снова указав на белый порошок. — Первым его синтезировал мой прапрадед в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году. Одно из многих открытых им лекарственных средств. После нескольких частных… э-э… испытаний этот препарат превратился в нашу семейную тайну. Есть основания полагать, что принимающий его впадает в полную эйфорию, забывая обо всех тревогах и горестях, при этом чрезвычайно усиливаются его интеллектуальные способности. Минут на двадцать-тридцать, а затем препарат вызывает почечную недостаточность, весьма болезненную и ведущую к скорой неизбежной смерти. Я хочу проверить на себе начальную стадию его действия, на что, по понятным причинам, никто до сих пор не отваживался.

Казалось, этот разговор прибавил Пендергасту энергии. Его глаза, очерченные темными, похожими на синяки кругами, теперь были устремлены на колбу.

— А это… — Он повертел в руках сосуд с бесцветной жидкостью. — Смесь тиопентала натрия, хлорида калия и некоторых других компонентов. Она вызовет потерю сознания и остановку сердца задолго до того, как появятся побочные эффекты от принятия параметилбензола. Оставив мне, впрочем, достаточно времени, чтобы испытать мгновения покоя и, возможно, даже радости перед концом.

Виола растерянно посмотрела на Пендергаста, потом на предметы на столе и снова на него. Смысл его слов стал предельно ясен, и ее охватили ужас и отчаяние.

— Нет, Алоизий, — прошептала она. — Вы ведь не всерьез это сказали.

— Я абсолютно, убийственно серьезен.

— Но… — У нее вдруг перехватило горло. Такого не может быть, просто не должно быть. — Это непохоже на вас. Вы должны бороться, а не… трусливо убегать. Я не позволю вам так поступить.

Пендергаст облокотился о стол и медленно поднялся на ноги. Подошел к двери и открыл ее. Помедлив немного, Виола встала и пошла следом за ним по тому же темному коридору, мимо розовой гостиной и дальше в прихожую. Она как будто видела кошмарный сон. Ей хотелось вернуться, сбросить со стола те ужасные предметы и растоптать их. Но она не могла. Потрясение оказалось настолько глубоким, что лишило ее сил. «Вопрос жизни и смерти», — мучительной насмешкой вернулись к ней ее собственные слова.

Пендергаст ничего больше ей не сказал до самого лифта. И только тогда произнес:

— Я благодарен вам за участие. — Голос его неожиданно сделался глухим и слабым, словно доносился издалека. — За то время и душевные силы, что вы на меня потратили. Но сейчас я должен попросить вас вернуться в Рим.

— Алоизий, — начала она, но он прервал ее:

— Прощайте, Виола. Постарайтесь забыть меня.

Виола почувствовала, что плачет.

— Вы не можете так поступить, — дрожащим голосом произнесла она. — Просто не имеете права. Это слишком эгоистично. Вы ничего не упустили? Есть люди, много людей, которые о вас беспокоятся, которые вас любят. Не надо… пожалуйста, не надо… причинять им боль. Нам. — Она помолчала и добавила немного рассерженно: — Мне.

При этих словах что-то мелькнуло в глазах Пендергаста — слабая искра, уголек затухающего костра, уже покрытого ледяной коркой, — мелькнуло и снова погасло. Это произошло так быстро, что Виола не смогла бы сказать наверняка, видела ли она что-то, или ей только померещилось сквозь слезы.

Он легонько сжал ее руку. Затем, так ничего и не сказав, открыл парадную дверь.

Виола подняла на него заплаканные глаза:

— Я не позволю вам так поступить.

Он быстро взглянул на нее, почти сочувственно:

— Надеюсь, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы понять: ни вы и никто другой не сможет помешать мне, заставить изменить решение. А теперь я прошу вас уйти. Нам обоим было бы крайне неприятно, если бы мне пришлось выпроваживать вас силой.

Почти целую минуту она умоляюще смотрела на него. Но Пендергаст словно бы не замечал этого. Наконец она отвернулась, содрогаясь всем телом от рыданий. Шестьдесят секунд спустя она снова шла по темному внутреннему двору, едва переставляя ватные ноги и не имея ни малейшего представления о том, куда направляется. По ее щекам текли слезы.

Пендергаст еще долго стоял в прихожей. Потом очень медленно вернулся в кабинет, сел за стол и принялся — в который уже раз — рассматривать стоящие перед ним предметы.

11

После ухода капитана д’Агоста тоже направился в центр. Чертов Хеффлер! Лейтенант готов был размазать о стенку этого сукина сына. Отрезать ему яйца и повесить их на новогодней елке. Он вспомнил, как вместе с Пендергастом заходил к Хеффлеру и как агент устроил доктору взбучку. Это было очень забавно. И сейчас он, д’Агоста, решил разобраться с Хеффлером «а ля Пендергаст».

С этими приятными воспоминаниями он остановился возле отдела анализа ДНК на Уильям-стрит, примыкающего к Манхэттенскому госпиталю. Он посмотрел на часы: восемь утра. Затем обратился к дежурному полицейскому и выяснил, что Хеффлер сидит в своем кабинете с трех часов ночи. Это был хороший знак, хотя д’Агоста не мог сказать наверняка, что он означает.

Лейтенант вышел из автомобиля без полицейских опознавательных знаков, хлопнул дверцей и вошел в здание. Протянул жетон администратору.

— Лейтенант д’Агоста, — громко представился он. — Мне нужно видеть доктора Хеффлера.

— Распишитесь в журнале, пожа…

Но д’Агоста уже проскочил в лифт и ударил кулаком по кнопке верхнего этажа, где находился кабинет Хеффлера, обставленный простенько, но со вкусом и обшитый дубовыми панелями. Секретаря в приемной не оказалось — слишком ранний час. Поэтому д’Агоста сразу проследовал в кабинет.

Хеффлер был на месте.

— О, лейтенант, — произнес он, резко вставая из-за стола.

Д’Агоста на секунду заколебался. Это был совсем не тот Хеффлер, какого он знал, — напыщенный болван в костюме за тысячу долларов. Сегодня доктор выглядел усталым, потрепанным, словно его только что вызывало на ковер начальство.

Тем не менее лейтенант начал заранее заготовленную речь:

— Доктор Хеффлер, мы ждем результатов анализа уже больше шестидесяти часов.

— Да-да, — тут же ответил Хеффлер. — Они готовы. Только что поступили. Мы работали над ними с трех часов ночи. — В наступившей тишине Хеффлер тонкими, ухоженными пальцами торопливо вынул папку с результатами из стола. — Все в порядке. И позвольте принести извинения за задержку. Из-за сокращения бюджета у нас не хватает специалистов. Вы ведь знаете, как это бывает.

Он бросил быстрый взгляд на д’Агосту, то ли приторно-любезный, то ли саркастический.

Д’Агоста почувствовал, что упускает шанс поквитаться с врагом. Кто-то уже успел переговорить по душам с Хеффлером. Может быть, Синглтон? Он вдохнул и попытался сбросить обороты:

— У вас есть результаты по обоим убийствам?

— Именно так. Присядьте, пожалуйста, лейтенант. Мы вместе просмотрим их.

Д’Агоста неохотно опустился на предложенный стул.

— Я просто хочу подвести некоторые итоги. Но если у вас возникнут вопросы — не стесняйтесь, задавайте. — Хеффлер открыл папку. — Ваша команда хорошо поработала, отобрала прекрасные образцы ДНК. У нас точные ДНК-профили[34], полученные из волос, отпечатков пальцев и, конечно же, мочки уха. Они полностью совпадают, так что мы можем утверждать, что это мочка уха преступника.

Он перевернул страницу.

— По второму убийству у нас есть такие же точные ДНК-профили — из волос, отпечатков и фаланги пальца. И снова все три соответствуют друг другу и ДНК первого преступника. Палец и ухо отрезаны у одного и того же человека.

— Насколько надежны эти результаты?

— Абсолютно надежны. Это превосходные профили с чистым, без всяких примесей, материалом. Вероятность случайного совпадения не больше чем одна миллионная процента.

Хеффлер понемногу начал приходить в себя, к нему возвращалась обычная самоуверенность.

Д’Агоста кивнул. Ничего нового он не услышал, но получить подтверждение было действительно важно.

— Вы проверили его по базе данных ДНК?

— Да, разумеется. По всем базам, к которым у нас есть доступ. Ничего. И это неудивительно, поскольку подавляющее большинство людей не попадают в эти базы. — Хеффлер закрыл отчет. — Вот ваша копия, лейтенант. Я перешлю результаты по электронной почте начальнику детективного бюро, в аналитический отдел, в центральное бюро. Еще куда-нибудь?

— Нет, насколько я помню, — сказал д’Агоста, поднимаясь со стула. — Доктор Хеффлер, когда Синглтон звонил вам, он говорил, что нам требуется также анализ митохондриальной ДНК?[35]

— Да. То есть нет. Синглтон мне вообще не звонил.

Д’Агоста вгляделся в лицо Хеффлера. Кто-то определенно дал пинка под зад этому сукину сыну, и очень хотелось бы узнать, кто именно.

— Но ведь кто-то же вам звонил по нашему делу?

— Да. Комиссар.

— Комиссар? Вы имеете в виду Тальябу? Когда?

Хеффлер помедлил с ответом:

— В два часа ночи.

— Ах вот как. И что он сказал?

— Он сказал, что это очень важное дело и любая оплошность в его расследовании может кому-нибудь… э-э… стоить карьеры.

Это был хороший удар.

— Так что удачи, лейтенант, — ухмыльнулся Хеффлер. — Вы получили все, что хотели. Теперь преступник в ваших руках. Позвольте выразить надежду, что вы не допустите… э-э… оплошность.

Но его усмешка подсказывала, что на самом деле он надеялся на обратное.

12

На первый взгляд библиотека в «Маунт-Мёрси» напоминала обычный читальный зал в частном клубе: стены из полированного темного дерева, старинная мебель, неяркий свет. Однако более тщательный осмотр сразу выявлял различия. Ножки кресел и длинных столов, похожих на обеденные, были намертво ввинчены в пол. Никаких острых или тяжелых предметов. Из выдаваемых пациентам журналов удалены все скрепки. Возле единственного выхода из помещения стоял мускулистый санитар в медицинском халате.

Доктор Джон Фелдер сидел за маленьким круглым столом в дальнем углу библиотеки. Он явно нервничал и никак не мог справиться с собственными руками.

Уловив какое-то движение у двери, он обернулся. В библиотеку в сопровождении охранника вошла Констанс Грин. Она осмотрела зал, увидела доктора и подошла к нему. Одежда Констанс была скромных, неброских тонов: белая плиссированная юбка и бледно-лиловая блузка. В одной руке молодая женщина держала лист бумаги, а в другой — конверт авиапочты.

— Доктор Фелдер, — тихо произнесла Констанс, усаживаясь напротив.

Она засунула бумагу в конверт, который положила на стол адресом вниз, но Фелдер успел заметить, что в письме было всего одно слово. На каком-то экзотическом языке вроде санскрита или маратхи[36].

Он поднял глаза на Констанс:

— Спасибо, что согласились встретиться со мной.

— Не ожидала, что вы возвратитесь так скоро.

— Простите, но я сам не ожидал. Дело в том, что… — Он замолчал и оглянулся, желая удостовериться, что никто не подслушивает. Но даже после этого все равно понизил голос: — Констанс, мне будет очень трудно продолжать работу, зная, что… что вы не доверяете мне.

— Не понимаю, почему это должно вас беспокоить. Я всего лишь ваша бывшая пациентка, одна из многих.

— Я хочу хоть что-нибудь сделать для вас, помочь вам. — Фелдер не привык рассказывать о своих чувствах, в особенности пациенту, и почувствовал, что краснеет от смущения. — Я не надеюсь, что смогу снова работать с вами — учитывая ваши пожелания. Просто хочу… короче, хочу как-то загладить… искупить свою вину. Исправить ошибку. Чтобы вы могли снова доверять мне.

Последние слова он произнес словно через силу. Констанс внимательно посмотрела на него холодными фиалковыми глазами:

— Почему это так важно для вас, доктор?

Я…

Он вдруг понял, что не знает ответа. Или просто не пытался разобраться в своих чувствах.

Наступившую тишину первой нарушила Констанс:

— Вы как-то сказали, что верите, будто я на самом деле родилась в конце девятнадцатого века на Уотер-стрит.

— Да, я действительно это говорил.

— И до сих пор так считаете?

— Это… это кажется столь невероятным, непостижимым. Но у меня нет оснований усомниться в ваших словах. Я даже нашел кое-какие доказательства, подтверждающие вашу правоту. Кроме того, я знаю, что вы никогда не врете. И когда я изучил вашу историю болезни — изучил непредвзято, — я сильно засомневался, страдаете ли вы вообще каким-либо психическим расстройством. Возможно, вы эмоционально неуравновешенны, это правда. И я уверен, что какая-то психическая травма до сих пор вас беспокоит. Но я не считаю вас сумасшедшей. Я все больше сомневаюсь в том, что вы тогда выбросили своего ребенка за борт корабля. Ваша записка Пендергасту подсказывает, что дитя осталось в живых. Я чувствую, что здесь кроется какая-то загадка, какой-то тайный замысел, который скоро раскроется.

Констанс замерла.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

— Это лишь косвенные доказательства, разумеется, но они весьма убедительны. Кроме того, есть еще и это.

Он достал из кармана портмоне и вытащил из него маленький лист бумаги. Развернул и протянул Констанс. Это была фотокопия старинной газетной гравюры, изображающей типичную сценку из городской жизни: несколько мальчишек с чумазыми лицами играют в стикбол[37]прямо посреди улицы. Чуть в стороне от них с метлой в руке стоит худенькая, чем-то испуганная девочка. Как две капли воды похожая на Констанс Грин, какой та могла бы выглядеть в детстве.

— Это вырезка из «Нью-Йорк дейли инкуайрер» за тысяча восемьсот семьдесят девятый год, — объяснил Фелдер. — Картина называется «Играющие беспризорники».

Констанс впилась взглядом в гравюру. Затем бережно, чуть ли не любовно погладила листок кончиками пальцев, сложила и вернула Фелдеру.

— Вы храните его в бумажнике, доктор?

— Да.

— Почему?

— Время от времени я… э-э… советуюсь с ним. Когда пытаюсь разгадать тайну. Строю предположения.

Констанс оценивающе посмотрела на него. Возможно, Фелдеру показалось, но ее взгляд заметно потеплел.

— В те времена, когда создавалась эта гравюра — сказала она, — газетными иллюстрациями занимались настоящие мастера. Чем бы они ни рисовали — тушью, карандашом или углем, — получались яркие, запоминающиеся картины, достойные размещения в газете. Они присылали свои работы в редакцию, и профессиональные граверы готовили по ним печатные формы, чтобы перенести рисунок на бумагу.

Она наклонилась к сложенному листу, который Фелдер все еще сжимал в руке.

— Я вспомнила, когда был сделан этот рисунок. Художнику нужно было проиллюстрировать цикл статей о многоквартирных домах Нью-Йорка. Он уже набросал эскиз, а затем предложил написать мой портрет. Видимо, я чем-то приглянулась ему. Мои родители к тому моменту уже умерли, так что он спросил разрешения у сестры. Она согласилась. Закончив работу, он отдал ей черновой набросок, расплатившись им за позволение написать мой портрет.

— Где сейчас этот набросок? — нетерпеливо спросил Фелдер.

— Давно не видела его. Но в благодарность сестра подарила ему локон моих волос. Тогда подобные подарки были в порядке вещей. Я помню, что художник положил локон в маленький конверт и приклеил его к внутренней стороне папки.

Она помолчала.

— Художника звали Александр Винтур. Если бы вы разыскали эту папку, возможно, и локон нашелся бы. Понимаю, что это почти безнадежное дело. Но если бы вам все-таки удалось, простой анализ ДНК подтвердил бы правоту моих слов: мне почти сто пятьдесят лет.

— Да, — пробормотал Фелдер, качая головой. — Если бы.

Он записал имя художника на обороте фотокопии, снова сложил ее и поместил в бумажник.

— Еще раз спасибо за то, что согласились встретиться со мной, Констанс.

Он поднялся.

— Не стоит благодарности, доктор.

Фелдер пожал ее руку и вышел из библиотеки. Впервые с начала дня его походка приобрела упругость, во всем теле ощущался прилив энергии. Прежде доктору всегда было безразлично, доверяют ему люди или нет. Теперь что-то в нем изменилось.

Но что? И почему?

13

Д’Агоста посмотрел на свой сотовый телефон: без одной минуты час. Если то, что он слышал об агенте Конраде Гиббсе, правда, этот человек должен прийти с точностью до секунды.

Лейтенант чувствовал себя неловко. Его прежнее сотрудничество с ФБР по большей части проходило через Пендергаста, и сейчас он подозревал, что это даже хуже, чем полное отсутствие опыта. Методы и стиль работы Пендергаста, его менталитет были чужды, а то и вовсе неприемлемы для строгой дисциплины ФБР.

Лейтенант подумал о чашечке кофе из «Старбакса» и коробке с десятью пончиками из «Криспи крем», ждущих его в небольшой комнате отдыха позади кабинета, и еще раз проверил время.

— Лейтенант д’Агоста?

Гость уже стоял в дверях. Д’Агоста с улыбкой двинулся ему навстречу. Первое впечатление было благоприятным. Правда, внешность специального агента Гиббса оказалась уж очень стандартной: застегнутый на все пуговицы, внушительный, элегантный. Новый с иголочки костюм идеально сидел на его атлетической фигуре. Тонкие губы, загар, сохранившийся с последнего задания во Флориде, — д’Агоста наизнанку вывернулся, чтобы выяснить эту подробность. Но его открытый, приветливый взгляд, даже в сочетании с чрезмерной серьезностью, все-таки был куда лучше зазнайства и высокомерия.

Д’Агоста протянул руку Гиббсу, тот пожал ее — крепко, но не со всей силы, отрывисто и четко. Лейтенант обошел вокруг стола и провел агента в комнату отдыха.

Они уселись за столик и немного поболтали о том, как отличается погода в Нью-Йорке от климата Флориды. Д’Агоста расспросил агента о последнем задании: обычный серийный убийца, расчленяющий тела жертв и разбрасывающий их в дюнах. Гиббс производил впечатление человека сдержанного и интеллигентного, а эти качества лейтенант особенно ценил. Помимо того что ему самому было приятней работать с таким партнером, агент мог положительно повлиять и на всю группу, большинство членов которой, говоря откровенно, были типичными нью-йоркскими болтунами и горлопанами.

Настораживало лишь то, что по ходу рассказа о своем последнем деле Гиббс становился все более красноречивым. И он ничего не ел… тогда как д’Агоста уже сжевал пончик с карамельным кремом.

— Вы, наверное, знаете, лейтенант, — продолжал Гиббс, — что мы в Квонтико составили подробнейшую базу данных по всем серийным убийцам, как часть программы Национального центра по анализу насильственных преступлений. Мы выделяем такие признаки серийного убийцы: это тот, кто выбирал себе жертв из случайных, не знакомых ему людей, кто убил трех и более человек, убивал исключительно ради удовольствия, действуя в определенной последовательности, которую мы обычно называем почерком убийцы.

Д’Агоста понимающе кивнул.

— В нашем случае совершено только два убийства, и под определение серийных они не подходят. Однако есть основания полагать, что это число может вскоре увеличиться.

— Безусловно.

Гиббс вытащил из портфеля тонкую папку:

— Как только капитан Синглтон позвонил нам вчера вечером, мы бегло просмотрели базу данных.

Д’Агоста наклонился вперед. Становилось все интересней.

— Мы хотели узнать, встречались ли в полицейской практике серийные убийцы, оставлявшие на месте преступления части собственного тела, имевшие похожий почерк et cetera[38]. — Он положил папку на журнальный столик. — Вот предварительные результаты, но это должно остаться между нами. Я вкратце изложу, если вы не возражаете.

— Нет, конечно же.

— Мы имеем дело с хорошо подготовленным убийцей. Очень хорошо подготовленным. Он образован, богат и непринужденно чувствует себя в обстановке фешенебельного отеля. Расчленение трупа не такой редкий случай, как можно подумать. Десятки убийц подошли бы под этот тип преступления. Но обычно они, наоборот, прячут какую-то часть тела жертвы, а не добавляют собственную. Так поступает только наш убийца. И в этом смысле он уникален.

— Интересно, — сказал д’Агоста. — И какие у вас возникли идеи?

— Начальник нашего отдела долго занимался этой темой и пришел к выводу, что убийца отождествляет себя с жертвой. Он словно многократно убивает сам себя, по частям. Вероятно, он ненавидит себя. Почти наверняка в детстве у него была психологическая травма — сексуальное насилие или издевательства. Возможно, ему часто говорили, что он плохой, что лучше бы он умер или не родился вовсе. Что-то в этом роде.

— Не лишено смысла.

— Преступник внешне ничем не отличается от обычного человека. Поскольку он не имеет внутренних запретов и способен говорить очень убедительно, чтобы добиться своей цели, то может казаться обаятельным и даже харизматичным. Но в душе он ужасно одинок и крайне нуждается в сочувствии.

— Но зачем он убивает?

— В этом-то вся и суть: он почти наверняка получает от убийства чувственное, сексуальное наслаждение.

— Сексуальное? Да ведь мы не нашли следов спермы, а второй жертвой вообще был пожилой мужчина.

— Верно. Но позвольте мне кое-что вам объяснить. Наша база данных строится на так называемых комплексных показателях и корреляциях. И как я уже говорил, по психическому профилю и почерку нашего убийцу вполне можно сопоставить с десятками других преступников. В свое время мы опросили более двух тысяч серийных убийц и всем задавали один и тот же вопрос: зачем они это делали? И черт возьми, все отвечали одно и то же! Ошибка, конечно, возможна, но, скорее всего, наш преступник тоже испытывал от убийства сексуальное удовольствие.

Д’Агоста все еще сомневался, но тем не менее кивнул.

— Продолжаем. У обоих убийств был чувственный подтекст. Преступник испытывал сексуальное возбуждение, вызванное двумя причинами: чувством власти над другим человеком и видом крови. Пол жертвы в этом случае не так уж и важен. А отсутствие спермы можно объяснить тем, что он не достигал пика наслаждения. Или все дело в том, что он не снимал одежду. Такое частенько случается.

Лейтенант беспокойно заерзал на стуле. Пончик перестал казаться ему таким уж аппетитным.

— Другой общий момент — это определенная последовательность действий, своеобразный ритуал. Убийца получает удовольствие еще и оттого, что повторяет одни и те же движения, в неизменной последовательности, наносит тем же ножом точно такие же повреждения.

Д’Агоста опять кивнул.

— У него есть работа. Вероятно, хорошая. Такие убийцы предпочитают действовать в знакомой, комфортной обстановке. Следовательно, мы можем предположить, что это либо бывший служащий этих отелей, либо, более вероятно, их бывший клиент.

— Мы уже начали проверку персонала отелей, а также постояльцев.

— Превосходно. — Гиббс глубоко вздохнул. Он, конечно, был излишне разговорчив, но д’Агоста и не думал его останавливать. — Ловкость в обращении с ножом говорит о том, что профессия преступника связана с холодным оружием. Либо он просто помешан на клинках. Очень самоуверен, высокомерен. Это еще одна особенность данного типа преступников. Он не боится, что его засекут камеры наблюдения, он смеется над полицией и верит, что сможет контролировать ход расследования. Я уже не говорю об этих издевательских надписях.

— Меня тоже интересуют надписи — у вас есть какие-то предположения на этот счет?

— Могу лишь повторить, что они издевательские.

— А кому, на ваш взгляд, они адресованы?

По лицу Гиббса расплылась улыбка:

— Никому в отдельности.

— А как же «С днем рождения»? Вы считаете, это сообщение тоже никому не адресовано?

— Да. Преступники этого типа любят дразнить полицейских, но обычно не выбирают отдельную мишень для насмешек. По крайней мере, на первое время. Мы все для них на одно лицо. Преступник мог иметь в виду годовщину любого события — возможно, даже свой собственный день рождения. Это тоже необходимо проверить.

— Отличная идея. А что, если это послание какому-то другому человеку а не полицейским?

— Вряд ли. — Гиббс погладил папку. — Здесь возможно другое. Допустим, убийцу в детстве бросила мать, он рос сиротой. У него сложные отношения с женщинами. А если он гомосексуалист, то с мужчинами. Наконец, могло произойти какое-то событие, озлобившее его: разрыв с любимым человеком, увольнение с работы или — что наиболее вероятно — смерть матери.

Гиббс с удовлетворенным видом откинулся на спинку стула.

— Это предварительные выводы? — поинтересовался д’Агоста.

— Мы их подкорректируем, когда получим дополнительную информацию. У нас поистине огромная база данных. — Гиббс посмотрел д’Агосте прямо в глаза. — Должен признать, лейтенант, что вы поступили правильно, обратившись с этим делом именно к нам. В нашем отделе собраны лучшие в мире эксперты по этому вопросу. Обещаю, что мы будем работать в тесном контакте с вами, уважая ваших людей и согласовывая свои действия.

Д’Агоста кивнул. О большем в его положении не стоило и мечтать.

После отъезда Гиббса лейтенант еще долго сидел за столом. Рассеянно жуя пончик с карамельным кремом, он обдумывал слова Гиббса о мотивах убийцы. В них был определенный смысл. Возможно, даже слишком много смысла.

Господи, как пригодился бы сейчас Пендергаст!

Д’Агоста покачал головой, покончил с пончиком, облизал пальцы и неимоверным волевым усилием закрыл коробку.

14

Д’Агоста отмахнулся от швейцара своим полицейским жетоном и с решительным видом прошел мимо, даже не взглянув на него.

— Сэр? Вы к кому, сэр?

Уже поворачивая во внутренний двор, лейтенант все-таки назвал имя Пендергаста и номер его квартиры.

Лифтер оказался более упрямым, так что пришлось обвинить его в противодействии силам правопорядка, чтобы тот соизволил все же открыть старомодную решетчатую дверь и доставить лейтенанта на нужный этаж.

Д’Агоста часто бывал в «Дакоте» и каждый раз восхищался смесью ароматов пчелиного воска, старого дерева и тонко выделанной кожи. Все здесь поражало аристократической роскошью, начиная с полированной меди кнопок лифта и заканчивая внутренней отделкой — мягкими, поглощающими звуки шагов коврами, стенами из известнякового туфа и изящными подсвечниками позапрошлого века. Но сейчас лейтенант ничего этого не замечал. Он беспокоился за Пендергаста. День за днем он ожидал какой-то развязки, хотя бы нервного срыва. Но ничего не происходило. И от этого было еще страшнее.

Швейцар, конечно же, сообщил о его приходе, и как только д’Агоста надавил на кнопку переговорного устройства, та мгновенно ожила.

— Винсент?

— Мне нужно поговорить с вами. Срочно.

Пендергаст долго не отвечал.

— На какую тему?

Голос Пендергаста звучал так странно, что у д’Агосты пробежал мороз по коже. Хотя, возможно, всему виной было простое дребезжание микрофона.

— Вы впустите меня?

Еще одна долгая пауза.

— Спасибо, что зашли, но нет.

Д’Агоста задумался. «Спасибо, но нет»? Это ему совсем не понравилось. Лейтенант вспомнил разговор с Лорой и решился еще на одну попытку:

— Пендергаст, послушайте. У нас произошло несколько убийств. Серийный убийца. Мне действительно нужен ваш совет.

— Меня это не интересует.

Д’Агоста глубоко вздохнул:

— Я не отвлеку вас надолго. Просто хочу взглянуть на вас, и все. Нам нужно поговорить. Я хочу понять, что происходит, что с вами творится. Вы испытали страшное потрясение…

— Пообещайте, что уйдете и больше не будете меня беспокоить.

Его голос стал еще холодней и равнодушней, чем прежде.

Лейтенант собрался с силами и ответил:

— И не подумаю. Я буду стоять здесь и надоедать вам, пока вы меня не впустите. Буду стоять всю ночь, если потребуется.

Он все-таки добился своего. Один за другим начали открываться замки. Дверь отворилась, и д’Агоста зашел в прихожую. Пендергаст, одетый в черный халат, даже не поздоровавшись, тут же повернулся к нему спиной. Лейтенант следом за ним направился в гостиную с бонсаями и водопадом.

Пендергаст медленно, словно через силу, опустился в кресло, скрестил руки на груди и взглянул на д’Агосту.

Лейтенант в ужасе застыл. Он не верил своим глазам. Лицо агента осунулось, посерело, серебристые сверкающие глаза сделались тяжелыми и тусклыми, будто свинцовыми. Руки едва заметно дрожали.

— Пендергаст, — начал д’Агоста преувеличенно бодро, — я просто хочу, чтобы вы знали, как потрясла меня смерть Хелен. Мне ничего не известно о ваших планах, но я полностью на вашей стороне — как бы вы ни собирались поквитаться с этими ублюдками.

Пендергаст никак не отреагировал на его слова.

— Мы должны получить… э-э… свидетельство о смерти, медицинское заключение, перевезти тело, пройти через всю эту чертову дипломатическую волокиту с мексиканскими властями. Я пока не знаю, к кому обратиться, но держу пари, что мы быстро управимся. Хелен похоронят достойно, как она заслуживала. А потом мы начнем расследование — ФБР, конечно же, поддержит своего агента. Но и нью-йоркская полиция тоже подключится. И будь я проклят, если не привлеку к делу наших лучших парней. Мы вычислим этих негодяев, я обещаю.

Он остановился перевести дух и взглянул на Пендергаста. Тот прикрыл глаза и как будто задремал. Лейтенант смотрел на своего старого друга и партнера, и вдруг ужасная догадка пронеслась в его голове, едва не парализовав, как удар током высокого напряжения.

— Боже мой! Значит, вы колетесь?

— Что я делаю? — пробормотал Пендергаст.

— Принимаете наркотики.

Тишина, ничем не нарушаемая тишина.

Д’Агоста почувствовал внезапную вспышку гнева:

— Я видел такое тысячу раз. Вы подсели на наркотики.

Пендергаст сделал вялый неопределенный жест рукой:

— И что?

— Как это «что»?

Д’Агоста вскочил со стула. Внутри у него все бурлило. Он помнил столько дерьма, столько смертей и бессмысленных страданий, вызванных наркотиками. Он ненавидел эту мерзость.

Лейтенант посмотрел на Пендергаста:

— Не могу в это поверить. Мне казалось, вы немного умнее. Где они?

Пендергаст не ответил. Просто скривился в равнодушной гримасе.

Д’Агоста не смог этого выдержать и повысил голос:

— Где наркотики?

Не дождавшись ответа, лейтенант наконец позволил гневу вырваться наружу. Он остановился возле книжного шкафа и начал вытаскивать из него книги, одну за другой.

— Где наркотики?

Он опрокинул со стола горшок с одним из карликовых деревьев.

— Где наркотики? Я не уйду отсюда, пока не найду их! Понял ты, обдолбанный придурок?

— Ваша лексика выходца из нижних слоев общества утратила прежнее очарование.

Что ж, по крайней мере, в этой фразе мелькнула искорка прежнего Пендергаста. Д’Агоста остановился, все еще дрожа от ярости, но уже понимая, что надо успокоиться.

— В моей квартире много комнат, и большинство дверей надежно заперты.

Д’Агоста почувствовал, что сходит с ума. Он из последних сил попытался взять себя в руки:

— Послушайте, что я скажу. Смерть Хелен — ужасная трагедия…

Пендергаст оборвал его холодным, замогильным тоном:

— Не смейте говорить о Хелен и о том, что произошло. Больше никогда.

— Хорошо, не буду. Но вы же не можете просто… Я хочу сказать… — Он замотал головой, не находя слов.

— Вы сказали, что вам нужна помощь в расследовании убийства. Я объяснил, что мне это неинтересно. Теперь, если у вас нет ко мне других дел, могу я попросить вас уйти?

Лейтенант тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками. Возможно, расследование убийства смогло бы вытащить Пендергаста из этой трясины. Но никакой уверенности у него не было. Он провел рукой по лицу, поднял голову:

— Позвольте мне просто рассказать об этом деле. Хорошо?

— Если вам это так необходимо.

Д’Агоста положил руки на колени, пару раз глубоко вдохнул:

— Вы читаете газеты?

— Нет.

— У меня есть с собой отчет об этом убийстве.

Лейтенант достал распечатанный на трех листах отчет и протянул Пендергасту. Тот пробежал по листу унылым, безразличным взглядом. Но сразу не возвратил, взял вторую страницу и стал читать дальше. Затем вернулся к началу и стал изучать более внимательно.

Д’Агосте показалось, будто он уловил в глазах агента проблеск интереса. Но нет, это была всего лишь игра воображения.

— Я полагал, что это дело как раз по вашему вкусу. К нам направили специального агента из поведенческого отдела ФБР. Его зовут Гиббс. Конрад Гиббс. Вы его знаете?

Пендергаст медленно покачал головой.

— У него множество всяких теорий. Но они годятся для обычных, стандартных дел. А это… мне кажется, оно буквально создано для вас. Я прихватил с собой папку с описанием места преступления, лабораторными отчетами, результатами вскрытия, протоколом судебной экспертизы и ДНК-анализом.

Д’Агоста вынул папку из портфеля и вопросительно покачал ее на руке. Не получив ответа, положил ее на стол:

— Я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Очень жаль, но у меня не хватит времени до ухода просмотреть весь материал.

— До ухода? Куда это вы собрались?

Пендергаст тяжело поднялся, складки черного халата скрадывали очертания его фигуры, так что он сам напоминал теперь Старуху с косой. Свет, померещившийся д’Агосте в его глазах, оказался иллюзией. Глаза сделались еще более пустыми, чем прежде.

Пендергаст протянул лейтенанту руку, холодную, как мороженая макрель, стиснул ладонь д’Агосты и чуть оттаявшим голосом произнес:

— Прощайте, мой дорогой Винсент.

Пендергаст захлопнул входную дверь. Затем направился обратно в гостиную, но остановился в замешательстве. На его лице отразилось необычайное смятение. Наконец он принял решение. Подошел к столу, взял толстую папку, раскрыл ее и начал читать.

Больше двух часов он простоял неподвижно с папкой в руках. Потом положил ее на стол. Губы Пендергаста приоткрылись и выговорили всего одно слово:

— Диоген.

15

«Роллс-Ройс-Силвер-Рейт» 1959 года выпуска с ревом несся по северной части Риверсайд-драйв, отражая в своем полированном корпусе уличные фонари и огни светофоров. Миновав Сто тридцать седьмую улицу, он сбросил скорость и свернул на дорогу, идущую вдоль высокой кованой ограды с открытыми настежь воротами. Проехав мимо чахлых айлантов и кустов сумаха, автомобиль остановился возле роскошного большого особняка. Верхняя часть четырехэтажного здания из мрамора и кирпича терялась в темноте, прогулочную площадку на крыше мансарды ограждала зубчатая стена. В небе сверкнула молния, вслед за ней донеслись раскаты грома. С Гудзона дул холодный ветер. Было всего шесть часов вечера, но в начале декабря к этому времени на Нью-Йорк уже опускается ночь.

Агент Пендергаст вышел из машины. Несмотря на мороз, его бледное лицо покрывали бисеринки пота, едва заметные в полутьме. Как только он подошел к дубовой двери украшенного колоннами крыльца, кусты на дальней стороне дороги громко зашуршали. Он обернулся на звук и увидел возникшую из темноты Кори Свенсон — в измятой грязной одежде, с пятнами сажи на лице и со спутанными волосами. На ее плече висел изодранный рюкзак. Она посмотрела в одну сторону дороги, затем в другую, крутя головой, как норовистый жеребец, и бросилась к Пендергасту.

— Агент Пендергаст! — хрипло прошептала она. — Где же вы пропадали? Я всю задницу себе отморозила, дожидаясь вас. У меня большие неприятности.

Не дожидаясь дальнейших разъяснений, он отпер замок и пригласил ее войти. Захлопнул тяжелую дверь и включил свет в прихожей с мраморным полом и стенами, обитыми темным бархатом. Через большой обеденный зал готического стиля провел Кори в такую же просторную гостиную, отделенную зеркальной стеной от кабинета. Проктор, шофер Пендергаста, вероятно разбуженный шумом в прихожей и едва успевший набросить халат, поджидал босса, прислонясь к стене.

— Проктор, будьте добры, попросите миссис Траск, чтобы она приготовила ванну для мисс Свенсон, — сказал Пендергаст. — А еще постирала и выгладила ее одежду.

Кори повернулась к нему:

— А как же…

— Я буду ждать вас в библиотеке.

Полтора часа спустя, чувствуя себя заново родившейся, Кори вошла в библиотеку. В комнате было темно, ни единого огонька. Ей едва удалось разглядеть Пендергаста, сидевшего возле дальней стены в кресле с подголовником. Было в его позе что-то странное — какая-то тревожная неподвижность, если можно так выразиться.

Она устроилась в кресле напротив. Пендергаст сложил пальцы домиком и прикрыл глаза. Кори внезапно занервничала и торопливо начала рассказывать. О Беттертоне и его подозрениях в отношении Пендергаста, о яхте и о своем безумном решении проникнуть в упомянутый им дом на Ист-Энд.

Пендергаст сидел с отсутствующим лицом и, казалось, не слушал ее. Но как только речь зашла о доме, сразу оживился.

— Вы совершили кражу со взломом, — заметил он.

— Знаю, знаю. — Кори покраснела. — Да, я дура, но ведь это для вас не новость…

Она попыталась рассмеяться, но не дождалась ни ответной улыбки, ни какого-либо другого отклика. Пендергаст был совсем не похож на себя прежнего. Она глубоко вздохнула и продолжила:

— Дом выглядел заброшенным, покинутым много лет назад. И я решила забраться внутрь. Вы не поверите, что я там нашла. Это что-то вроде конспиративной квартиры нацистов. Штабеля «Майн кампф» в подвале, старая радиостанция и даже пыточная камера. Судя по беспорядку на верхнем этаже, они собирались переезжать. Я нашла комнату с кучей документации, подготовленной к уничтожению.

Кори сделала паузу, но опять не дождалась никакой реакции.

— Я бегло просмотрела бумаги, полагая, что в них может быть что-то важное. Часть из них оказалась бланками со свастикой, датированными еще периодом войны. На некоторых стоял штамп «Streng Geheim» — позже я выяснила, что по-немецки это означает «Строго секретно». А затем я наткнулась на имя Эстерхази.

Пендергаст мгновенно очнулся:

— Эстерхази?

— Это ведь девичья фамилия вашей покойной супруги, правильно? Я узнала об этом из Сети.

Агент утвердительно наклонил голову. Боже, как же ужасно он все-таки выглядел!

— Как бы там ни было, — продолжила Кори, — я забрала с собой документы, сколько поместилось в рюкзак. Но тут… — Она осеклась, память об этом ужасе была еще слишком свежа. — Тут меня поймал один из нацистов. И хотел застрелить. Но мне удалось прыснуть ему в лицо «Капсикумом»[39]и убежать. Я страшно перепугалась и с тех пор скрываюсь от них, ночуя в подвалах и скитаясь по Брайант-парку. Я ни разу не заходила ни в свою квартиру ни в колледж. И все это время пыталась разыскать вас! — Она вдруг почувствовала, что готова расплакаться, но сдержала слезы. — У меня не получилось пробраться в «Дакоту». Там такие швейцары — будто только вчера из КГБ.

Она достала из рюкзака пачку документов и положила на журнальный столик:

— Вот они.

Пендергаст даже не взглянул на бумаги. Казалось, его мысли были где-то далеко-далеко. Кори встревожилась и пристально посмотрела на него. Агент стал безобразно худым, почти изможденным, и даже в полумраке она различила темные круги у него под глазами и неестественно бледную кожу. Но больше всего пугала его вялость. Он и раньше иногда казался медлительным, но было понятно, что это неторопливость хищного зверя, готового в любой момент прыгнуть на врага. Теперь у Кори не возникло подобного ощущения. Агент был рассеянным, отстраненным и лишь на мгновение заинтересовался ее рассказом. Его как будто вовсе не волновало, что ради него Кори угодила в опасность.

— Пендергаст, — позвала она, — с вами все в порядке? У вас такой вид… как у душевнобольного. Извините, но это правда.

Он отмахнулся от ее расспросов, словно от мухи.

— Эти так называемые нацисты. Они знают ваше имя?

— Нет.

— Не могли вы оставить у них что-нибудь, по чему вас легко будет опознать?

— Думаю, что нет. Все, что при мне было, находится здесь. — Она слегка подтолкнула ногой рюкзак.

— И вы не заметили за собой слежки?

— Не заметила. Я пряталась в подвалах. Это очень страшные люди.

— А какой адрес у этой конспиративной квартиры?

— Ист-Энд-авеню, четыреста двадцать восемь.

Агент надолго замолчал.

— Они не знают, кто вы. Они не смогут вас отыскать, если только случайно не встретят на улице. Это, конечно, маловероятно, но необходимо свести шансы к нулю. — Он обернулся к Кори. — У вас есть где спрятаться? Может быть, друзья? Где-нибудь за пределами города.

Его слова потрясли девушку. Она так надеялась, что Пендергаст приютит ее, защитит, поможет справиться с ситуацией.

— А почему нельзя спрятаться здесь?

Опять тишина вместо ответа. Затем Пендергаст глубоко, прерывисто вздохнул:

— Не вдаваясь в детали, проблема в том, что в настоящий момент я не могу позаботиться о вашей безопасности. Я так занят, что фактически сам представляю для вас угрозу. Надеясь на мою защиту, вы сильно рискуете. К тому же, оставаясь в Нью-Йорке, вы увеличиваете вероятность случайной встречи с этими людьми. Так что подумайте, есть ли такое место, куда вы можете уехать. Я гарантирую, что вы благополучно туда доберетесь и не будете иметь финансовых проблем. А дальше вы сможете рассчитывать только на себя.

Это было настолько неожиданно, что она оцепенела. Куда ей, черт побери, деваться? Ее мать все еще жила в Медсин-Крике, штат Канзас, но Кори дала себе слово, что никогда не вернется в эту навозную кучу.

— Мой отец живет неподалеку от Аллентауна, — нерешительно произнесла она.

Пендергаст, успевший снова принять отсутствующий вид, обернулся к ней:

— Припоминаю, вы что-то о нем говорили. У вас есть его точный адрес?

Кори уже пожалела, что вспомнила об отце.

— Да, есть. Но я не видела его с тех пор, как он бросил мою мать пятнадцать лет назад.

Пендергаст нажал маленькую кнопку на внутренней поверхности стола. Спустя минуту в дверях библиотеки появился Проктор. Даже с костылем он выглядел весьма внушительно.

— Проктор, — обратился к нему Пендергаст, — будьте добры, позвоните в нашу прокатную контору. Я хочу, чтобы вы доставили мисс Свенсон в Аллентаун, штат Пенсильвания, по тому адресу, который она укажет. Снабдите ее тремя тысячами долларов и новым телефоном.

— Будет сделано, сэр, — кивнул Проктор.

Кори растерянно перевела взгляд с Пендергаста на Проктора и обратно.

— Не могу поверить. Вы предлагаете мне просто поджать хвост и удрать?

— Я же объяснил, что это необходимо. У отца вы будете в полной безопасности, тем более что вы с ним так давно не встречались. Вы должны оставаться там по крайней мере месяц, а то и два. Расплачивайтесь только наличными — никаких кредитных карт. Раздавите свою сим-карту, выбросьте телефон и по возможности ни с кем не общайтесь. Свяжитесь со мной, то есть с Проктором, когда захотите вернуться.

— А если я не поеду к своему папаше-неудачнику? — вспылила Кори.

— Боюсь, вы недооцениваете тех парней, у которых вы украли важные документы. Я не хочу, чтобы они вас нашли.

— Но… — Ей совсем не нравилось это предложение, и она начала выходить из себя. — А как же колледж?

— Зачем мертвецу знания? — холодно возразил Пендергаст.

Кори рывком поднялась с кресла.

— Тысяча чертей, да что же все-таки с вами происходит? — Она вдруг замолчала и снова внимательно посмотрела на него. — Может быть, вы больны?

— Да.

От этих слов холодный пот выступил на лбу Кори. Господи, он действительно болен. Это все объясняло. Она попыталась справиться с раздражением. Последние несколько недель ей столько всего пришлось пережить, и, возможно, Пендергаст был прав, предлагая ей спрятаться.

— Простите меня. — Она так же порывисто села на место. — Просто мне очень не понравилась идея спасаться бегством. Но кто эти люди и какого черта они здесь забыли?

— Боюсь, что эта информация еще сильнее повредит вашей безопасности.

— Позвольте мне остаться и помочь вам. — Кори попыталась улыбнуться. — Однажды у нас неплохо получилось работать вместе.

Пендергаст немного оживился — впервые с начала разговора.

— Спасибо, я тронут, — произнес он тихо. — В самом деле тронут. Но мне не нужна помощь. Сейчас мне требуется только полное одиночество.

Кори ошеломленно замерла в кресле. Она совсем забыла, какой занозой в заднице способен быть Пендергаст.

— Проктор ждет вас.

Еще мгновение она просто смотрела на него. Потом встрепенулась, закинула на плечо рюкзак и вышла из библиотеки.

Пендергаст остался сидеть в темной комнате. Спустя десять минут он услышал, как захлопнулась дверь, поднялся, подошел к одной из книжных полок и снял с нее очень толстый старинный том. Послышался глухой щелчок, и полка отъехала в сторону. За ней оказались латунные створчатые ворота, открыв которые Пендергаст подошел к массивной кленовой двери секретного лифта. Он зашел в кабину, нажал кнопку и спустился в подвал особняка. Затем проследовал по длинному коридору к вырубленной в скале старинной лестнице, ступени которой терялись во мраке. Агент прошел по ней до самого низа и очутился в огромном подземелье. Миновав череду слабо освещенных залов и галерей, пропитанных ароматом древности, он добрался до комнаты, заставленной столами с современным лабораторным оборудованием. Зажег свет и шагнул к устройству, напоминающему гибрид телефакса с кассовым аппаратом. Сел на стул и нажал кнопку на боковой стенке агрегата. Из него выдвинулся широкий лоток с целым набором коротких и толстых пробирок. Пендергаст зажал одну из них между большим и указательным пальцем. Вытащив из нагрудного кармана скальпель, уколол им большой палец другой руки, собрал кровь в пробирку, поставил ее обратно в гнездо аппарата, нажал несколько кнопок и стал ждать результатов анализа.

16

Доктор Фелдер пересек Семьдесят седьмую улицу, свернул на Сентрал-Парк-Уэст, поднялся по широким ступенькам короткой лестницы и очутился под темными сводами Нью-Йоркского исторического общества. Недавно это здание строгой классической архитектуры основательно отремонтировали, и Фелдер с любопытством осматривал его новый интерьер. Хотя галереи и помещение библиотеки приняли современный вид, все же чувствовалось, как глубоко они укоренились в прошлом — или завязли в нем. О чем ясно говорил дефис в слове «Нью-Йоркское»[40] на табличке перед входом.

Доктор подошел к справочному столу:

— Доктор Фелдер к Фентону Гудбоди.

Женщина за столом сверилась с компьютером:

— Одну минутку. Я позову его. — Она набрала номер и подняла трубку телефона: — Мистер Гудбоди, к вам доктор Фелдер. — И тут же ее повесила. — Он сейчас спустится.

— Спасибо.

Прошло десять минут. Фелдер успел во всех подробностях изучить вестибюль, прежде чем мистер Гудбоди все-таки появился. Высокий, полный, румяный, в очках. Лет шестидесяти на вид. На нем был дорогой твидовый костюм и такой же жилет.

— Доктор Фелдер, — пропыхтел он, вытирая ладонь о жилет, перед тем как поздороваться. — Извините, что заставил вас ждать.

— Ничего страшного.

— Надеюсь, вы не будете против, если мы быстро разберемся с вашим делом? Видите ли, уже половина восьмого, а в девять мы закрываемся.

— Спасибо, было бы просто великолепно.

— В таком случае прошу следовать за мной.

Гудбоди прошел мимо справочного стола по гулкому коридору к узкой лестнице, ведущей вниз. Спустился по ней, затем направился по другому коридору в огромный зал, весь заставленный стеллажами, на которых хранились разнообразные материалы: ящики с желтоватой бумагой, скатанные в пыльные рулоны или сложенные в гармошку старинные документы, тяжелые тома в кожаных переплетах с медными табличками на титуле. Фелдер растерянно озирался, от бумажной пыли ему ужасно хотелось чихнуть. Он слышал много рассказов об историческом обществе, о невероятном количестве документов и произведений искусства, хранящихся там, но в первый раз наблюдал это богатство собственными глазами.

— Позвольте мне взглянуть. — Гудбоди вытащил из кармана клочок бумаги, снял с носа очки, сложил их и сунул в карман жилета. Затем поднес листок к самым глазам. — Ага, G-14–2140.

Он вернул бумагу в карман, снова достал очки, протер их своим галстуком и водрузил обратно на переносицу. После чего отправился к дальней стене зала. Фелдер терпеливо ждал, пока пожилой мужчина обыскивал сначала верхние ряды стеллажа, потом, с тем же успехом, нижние.

— Что за чертовщина… Я только что их видел… Ах да, идите за мной.

Гудбоди вытянул руку и ухватил толстую пачку бумаг, кое-как уложенных в папку и стянутых жгутом. С видом победителя взглянув на Фелдера, он небрежно бросил документы на ближайший стол. Поднялось целое облако пыли.

— Итак, доктор Фелдер, — сказал архивариус, указывая на ряд стульев перед столом. — Вас интересуют работы Александра Винтура?

Фелдер кивнул и сел. Он чувствовал, что аллергия скоро разыграется не на шутку, и старался лишний раз не открывать рот.

— Вероятно, вы первый, кто о них спрашивает. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь, кроме меня, изучал их с той поры, как картины оказались здесь. По вашей просьбе я откопал кое-какую информацию об этом художнике. — Помолчав немного, Гудбоди попросил: — Напомните, пожалуйста, по какой дисциплине у вас докторская степень. История искусств?

— Э-э… да, именно так, — пробормотал Фелдер.

Он не собирался никому раскрывать истинную причину интереса — не думал даже, что об этом вообще может зайти речь. Ложь слетела с его губ почти автоматически, и теперь не оставалось другого выбора, кроме как и дальше ее поддерживать.

— Тогда предъявите мне ваш диплом, и покончим с формальностями.

Фелдер вскинул голову:

— Диплом?

— Да, диплом, подтверждающий научную степень.

— Я… э-э… боюсь, что я забыл взять его с собой.

Архивариус искренне расстроился:

— Забыли? Дорогой мой, ну разве ж так можно? — Он вздохнул. — В таком случае я не смогу оставить вас здесь одного с экспонатами. Извините, но таковы правила.

— И нет никакой возможности… ознакомиться с ними?

— Есть, но я обязан присутствовать при этом. И боюсь, у нас в запасе осталось всего полчаса.

— Этого хватит.

Согласие посетителя, похоже, успокоило Гудбоди.

— Вот и хорошо. Давайте посмотрим, что у нас тут.

Он развязал веревку и раскрыл папку. Сверху лежал лист плотной бумаги, покрытый толстым слоем пыли.

— Отойдите в сторонку, — сказал Гудбоди, глубоко вдохнул и сдул пыль с листа.

Словно маленький серый ядерный гриб поднялся над головой архивариуса.

— Как я уже говорил, мне удалось собрать немного информации о Винтуре, — донесся из облака голос Гудбоди. — Примечания к акту передачи материалов. Судя по всему, он был главным художником «Бауэри иллюстрейтед ньюс», еженедельника, издававшегося в последние десятилетия девятнадцатого века. Этим он зарабатывал на жизнь. Но хотел стать настоящим живописцем. Кажется, больше всего его привлекали образы бедняков Манхэттена.

Пыль улеглась, и Фелдер сумел разглядеть изображение на бумаге. Это был написанный маслом портрет мальчика, сидящего на ступеньках крыльца дома. В одной руке он держал мяч, в другой — биту и смотрел с картины немного рассерженно.

— Да, — пробормотал Гудбоди, мельком взглянув на портрет.

Доктор осторожно отложил лист в сторону. Под ним был еще один рисунок — витрина магазина с вывеской «Р. и Н. Мортенсон. Мебель и посуда». Четверо ребятишек с такими же хмурыми лицами смотрели из-за стекла на улицу.

Фелдер потянулся к следующему листу. Мальчик, сидящий на задке повозки, похожей на бочку для перевозки пива. На заднем фоне — неровная дорога с выбоинами, засыпанными щебнем и битым кирпичом. На оборотной стороне листа кем-то — вероятно, самим Винтуром — небрежно написано: «Бэкстер-стрит, 1879».

Далее последовали еще несколько похожих картин. В основном на них были изображены подростки и женщины из бедных кварталов Манхэттена. Реже — мужчины за работой или играющие дети. Реже попадались портреты — во весь рост или по грудь.

— Винтур так и не смог продать ни одной картины, — произнес Гудбоди. — После смерти художника родственники предложили все его архивы историческому обществу, лишь бы только от них избавиться. Принять все эскизы, наброски и альбомы общество не смогло — сами видите, насколько мы ограничены в площади. Но картины, конечно же, взяли. В конце концов, он был нью-йоркским художником, пусть даже и не добившимся известности.

Фелдер взглянул на следующую картину. На ней два мальчика катили обруч от бочки по дороге мимо магазина с вывеской «Скобяные изделия». Доктора не удивило, что картины Винтура плохо продавались: откровенно говоря, они были довольно посредственными. И дело, видимо, не в выборе сюжетов и персонажей, а в их невыразительности, отсутствии живости в лицах и позах.

Доктор открыл следующий лист и застыл от неожиданности.

С портрета на него смотрела Констанс Грин. То есть именно так могла выглядеть Констанс в шестилетнем возрасте. На этот раз Винтуру удалось превзойти себя и написать портрет, достойный оригинала. Она была точно такой же, как на газетной гравюре с играющими беспризорниками, только с куда более живым и выразительным лицом. Удивленно приподнятые брови, слегка надутые губы, завитки волос — все передано безошибочно. Только глаза отличались. Здесь они были по-детски невинными и, возможно, немного испуганными. Совсем не похожими на те, что так пристально изучали доктора во время последней встречи в библиотеке больницы «Маунт-Мёрси».

— Да, неплохой портрет, — заметил Гудбоди. — В самом деле неплохой. Такой не стыдно показать на выставке, не правда ли?

Выйдя из оцепенения, Фелдер поспешно перевернул лист. Он не хотел, чтобы архивариус видел, насколько потрясла его эта картина. Идея выставить портрет на всеобщее обозрение ему тоже почему-то не понравилась.

Он бегло просмотрел оставшиеся работы, но ни других изображений Констанс, ни локона ее волос в папке не оказалось.

— Вы не знаете, где можно найти остальные его работы, мистер Гудбоди? — спросил он архивариуса. — Особенно меня интересуют эскизы и альбомы, о которых вы говорили.

— К сожалению, не имею понятия. В архивах указано только, что его семья жила в Саутпорте, штат Коннектикут. Попробуйте поискать там.

— Я так и сделаю. — Портрет настолько потряс Фелдера, что доктор, поднимаясь со стула, едва не потерял равновесие. — Огромное вам спасибо за потраченные на меня время и силы.

Гудбоди просиял от удовольствия:

— Общество всегда радо помочь научным исследованиям. О, уже девять часов. Пойдемте, я провожу вас наверх.

17

В библиотеке особняка на Риверсайд-драйв было холодно и темно. В остывшем пепле камина грудой лежали нераспечатанные письма. Стоявший обычно у стены длинный стол был вытащен на середину комнаты и завален распечатками и фотографиями. Несколько листов свалились на пол, и на них отпечатались следы обуви. На дубовом столе в другом углу библиотеки стоял монитор, и на нем раз за разом прокручивались кадры с заходящим в холл отеля мужчиной в темном костюме.

Пендергаст беспокойно бродил по комнате, словно зверь в клетке. Иногда он останавливался и смотрел на монитор или склонялся над бумагами, перебирая их, внимательно изучая и снова раздраженно бросая в кучу. Порой среди них попадались люминесцентные фотографии, покрытые темными линиями и спиралями молекул ДНК, похожие на снимки призраков. Агент поднимал то один лист, то другой, дрожащей рукой подносил к лицу, что-то сопоставляя, а затем отпускал в обратный полет на стол.

Выпрямившись, он прошел через всю библиотеку к маленькому сервировочному столику уставленному всевозможными бутылками, налил себе бокал амонтильядо, выпил его залпом, снова наполнил до краев и опять осушил до дна.

Пендергаст снял пиджак и повесил на стул, развязал галстук, расстегнул сорочку. Затем снова зашагал по кругу. Лицо его блестело от пота, даже светлые волосы были влажными.

Часы на каминной полке пробили полночь.

На очередном круге он снова свернул к бутылке амонтильядо. Налил вина в бокал, поднял, но после секундного колебания, даже не пригубив, опустил обратно с такой силой, что стекло треснуло и янтарная жидкость пролилась на стол.

Он опять заметался по комнате, как будто ничего не заметил. Остановился на мгновение возле камина и кочергой перемешал свежевысыпанные письма с потухшими углями.

Следующую остановку агент сделал у монитора и с видимым усилием заставил себя взглянуть на него. Взял пульт управления, нажал тонким паучьим пальцем на кнопку покадрового показа и замер, рассматривая человека в темном костюме, сначала входящего в отель, потом стоящего в холле и наконец выходящего. Пендергаст наклонился к монитору, изучая лицо преступника, одежду, походку, прикидывая на взгляд его рост и вес. Еще одно нетерпеливое нажатие кнопки, и на экране появились новые кадры с тем же самым человеком — или не тем же? — уверенно шагающим через холл другого отеля. Агент прокручивал записи снова и снова, в замедленном темпе и в убыстренном, с остановками, увеличивая и уменьшая масштаб, бесконечно заставляя преступника входить в отель и выходить обратно. Наконец он бросил пульт на стул и опять направился к сервировочному столику.

Дрожащей рукой он взял другой тонкий бокал, наполнил хересом и выпил, пытаясь алкоголем заглушить ломку, хотя и понимал, что только продлевает свои мучения.

Сделав еще один круг по комнате, он притормозил возле двери. Там стоял крупный, атлетического вида мужчина с серебряным подносом в руках. Лицо мужчины скрывалось в тени, и разгадать его выражение было невозможно.

— В чем дело, Проктор? — резко спросил Пендергаст.

— Если вам больше ничего не нужно, сэр, то я ложусь спать.

Проктор подождал распоряжений, но не услышал в ответ ни слова и растворился в темноте. Как только он вышел, Пендергаст, словно одержимый, продолжил кружить по комнате, снова и снова просматривая записи, перепроверяя документы и сличая фотографии.

Внезапно он остановился на полушаге, обернулся и тихо позвал:

— Проктор?

В дверях снова материализовалась тень шофера.

— Да?

— Вообще-то, если подумать, то нужно подготовить автомобиль. Будьте добры.

— Могу я узнать, куда мы поедем?

— В Уан-Полис-Плаза.

Когда Винсенту д’Агосте доставались дела повышенной сложности, лучше всего ему работалось в промежуток с полуночи до двух — идеальное время, чтобы собраться с мыслями и привести в порядок документы. А самое главное — еще раз взглянуть на стенд, на котором лейтенант размещал все факты и улики, пытаясь свести их воедино во времени и в пространстве. Стенд занимал половину стены и с годами порядком пообтерся, но еще годился для работы. И теперь д’Агоста прикалывал к нему внушительную пачку карточек, фотографий и записей из блокнота, отмечая взаимосвязи кусочками веревки.

— Что я вижу? Час ночи, а лейтенант все еще погружен в работу.

Он обернулся и увидел в дверях улыбающегося агента Гиббса. Д’Агоста подавил вскипающее в груди раздражение:

— Доброй ночи, агент Гиббс.

Между ними установись формальные, чисто профессиональные отношения, и лейтенанта это полностью устраивало.

— Вы позволите? — Гиббс жестом попросил разрешения войти.

Д’Агоста не нашел причины для отказа:

— Разумеется, прошу вас.

Гиббс вошел в кабинет, заложив руки за спину, кивнул в сторону стенда:

— Каменный век. Мы давно уже такими не пользуемся. У нас в Квонтико вся обработка ведется на компьютерах. — Он опять улыбнулся. — А в последнее время я составляю все схемы на своем верном айподе.

Он показал на кожаный портфель.

— А мне больше нравится старый испытанный способ, — сказал д’Агоста.

Гиббс внимательней пригляделся к стенду:

— Неплохо. За исключением того, что я не могу разобрать ваш почерк, весьма недурно.

«Он просто пытается завязать разговор», — сказал себе д’Агоста.

— Увы, добрые сестры из Холи-Кросс[41]так и не сумели вдолбить в меня привычку писать разборчиво.

— Очень жаль. — Гиббс, похоже, не оценил юмора, но через мгновение вдруг просиял. — Я очень рад, что застал вас в столь поздний час. Я заехал просто так, занести кое-что.

Он взгромоздил портфель поверх всего того беспорядка, что был на столе у д’Агосты, щелкнул замками, вытащил увесистую папку и с невероятно гордым выражением лица протянул лейтенанту.

Д’Агосте пришлось принять ее. Папку украшали печати ФБР и поведенческого отдела. Далее было написано следующее:

Федеральное бюро расследований

Отдел по исследованию поведения преступников

и

Национальный центр изучения насильственных преступлений

Анализ поведения преступника

УБИЙЦА ИЗ ОТЕЛЯ:

ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ОЦЕНКА

Психологический профиль и методы совершения преступлений

Оценка потенциальной угрозы

— Однако вы быстро, — сказал д’Агоста, взвешивая папку в руке. — Значит, вы назвали его Убийцей из отеля?

— Вы же знаете, как это принято в ФБР, — с легким смешком ответил Гиббс. — У любого дела должно быть название. В бумагах значилось множество имен — мы выбрали самое подходящее.

Д’Агоста не был уверен, что отель имеет в деле настолько важное значение, чтобы стать прозвищем убийцы, но решил не возражать. Это лучший способ сохранять хорошие отношения с ФБР.

— Мы бросили на это дело наши лучшие силы, — продолжал Гиббс. — Как вы узнаете из отчета, мы полагаем, что Убийца из отеля только начал серию преступлений и она вскоре продолжится. Вдобавок ко всему мы имеем дело с исключительно умным и подготовленным преступником. Это дело уже можно назвать важным, но оно станет делом особой важности, если мы не поймаем убийцу в ближайшее время.

— Это моя копия отчета?

— Да, конечно. Читайте на здоровье.

Гиббс повернулся к выходу и чуть не столкнулся с худым, почти изможденным мужчиной в черном костюме, неизвестно откуда нарисовавшимся в дверном проеме.

Д’Агоста обернулся.

Пендергаст выглядел как настоящий зомби. Другого слова тут не подобрать: одежда висела на нем, как погребальный саван, глаза выцвели почти до белизны, лицо было невыразительное и неподвижное, мертвое.

— Простите, — обеспокоенно пробормотал Гиббс, пытаясь пройти.

Но Пендергаст вытянул руку, преграждая ему дорогу. Тонкая, жутковатая улыбка появилась на его лице, больше похожем на посмертную маску.

— Старший специальный агент Гиббс? Я специальный агент Пендергаст.

Гиббс встал как вкопанный, торопливо приводя мысли в порядок.

— Рад с вами познакомиться, агент Пендергаст. Мм… или мы уже встречались?

— Увы, нет.

Странный, незнакомый тон в голосе друга встревожил д’Агосту.

— Ах вот как? Хорошо, — пробормотал Гиббс. — И что привело вас сюда?

Пендергаст зашел в кабинет и молча указал на папку в руках у лейтенанта.

Гиббс несколько растерялся:

— Вас назначили расследовать дело Убийцы из отеля? Я крайне удивлен: меня никто не предупредил об этом.

— Вас и не могли предупредить, поскольку я еще не назначен. Но буду. Да, непременно буду назначен.

Хаос в голове старшего агента все нарастал, он из последних сил старался встретить неприятные новости так, как подобает профессионалу.

— Ясно. А позвольте узнать, из какого вы отдела и каков круг ваших полномочий?

Вместо ответа Пендергаст притворно-дружеским жестом положил руку на плечо коллеги:

— Я надеюсь, агент Гиббс, что мы с вами не только сможем работать в паре, но и станем добрыми друзьями.

— Было бы замечательно, — по-прежнему беспокойно отозвался Гиббс.

Пендергаст похлопал его по плечу. И как показалось д’Агосте, слегка подтолкнул к двери.

— Мы увидимся завтра, коллега?

— Да, — ответил Гиббс. К нему постепенно возвращалось самообладание, но, судя по хмурому лицу, он был смущен и расстроен. — Конечно увидимся. И тогда я буду рад предъявить вам бумаги, подтверждающие мои полномочия, и взглянуть на ваши. И обсудить порядок взаимодействия между нашими отделами.

— Мы будем взаимодействовать, сколько вам заблагорассудится, — сказал Пендергаст и повернулся к нему спиной, показывая, что разговор окончен.

Через мгновение Гиббс покинул кабинет.

— Что за хрень? — проворчал д’Агоста. — Вы только что нажили себе врага. Какая муха вас укусила?

— Вот именно, что за хрень? — повторил Пендергаст. Ругательство в его исполнении прозвучало неестественно. — Вы попросили у меня помощи. Я пришел.

Он выхватил папку из рук д’Агосты, рассеянно пролистал и небрежно бросил на захламленный стол лейтенанта.

— Как же звучит то очаровательное выражение, которое вы так любите употреблять? — спросил он. — Ах да, кусок дерьма. Так вот, даже не читая отчет, я могу с уверенностью сказать, что это чистейший, натуральнейший кусок дерьма. Еще тепленький, только что вылезший из клоаки.

— Мм… почему вы так решили?

— Потому что я знаю, кто этот убийца. Мой брат Диоген.

18

Человек, именующий себя Альбаном Лоримером, утер пот со лба рукой в кожаной перчатке. Он сидел по-японски, на пятках, дыхание его было тяжелым и прерывистым. Расчленять такое крупное тело сравнительно небольшим ножом — работа не из легких. Но он находился в прекрасной форме и получал удовольствие от физической нагрузки.

Этот отель ему понравился больше. «Ройял-Чешир» был действительно великолепен. Изысканная отделка холла, выдержанная в черно-белых тонах, так восхитила его, что даже несколько затруднила ему работу. Но Альбан принял этот вызов. Определить индивидуальный характер отеля оказалось труднее, чем в прежние разы. Пожалуй, он напоминал члена палаты пэров, за спиной у которого множество поколений аристократических предков, богатого и элегантного, но не стремящегося к вульгарной роскоши. Его пятнадцатиэтажный силуэт был действительно изящен.

И молодая женщина — Альбан был уверен, что это будет молодая женщина, — тоже оказалась лучшей из всех жертв. Она сопротивлялась отчаянно, даже после того, как Альбан вскрыл ей ножом горло. И он отблагодарил ее за упорство, расположив части тела в некоем подобии «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи. Некоторые органы изображали стрелки компаса, а жемчужину экспозиции Лоример разместил на лбу жертвы. Наконец он глубоко вдохнул, обмакнул палец в лужу крови на полу и очень аккуратно написал на обнаженном животе новое послание, а затем вытер кончик пальца чистым краем ковра.

Альбан догадывался, кто будет расследовать эти убийства. Какая восхитительная ирония судьбы.

Внезапно он поднял голову. Все было тихо, тем не менее он почувствовал, что в его распоряжении осталось лишь несколько секунд. Быстро собрал инструменты, сложил их в кожаный футляр, вскочил, выбежал из спальни и спрятался в ванной.

Несколько мгновений спустя щелкнул замок, и дверь в номер со скрипом открылась. Послышался звук шагов, приглушенный мягким ковром.

— Мэнди? — прозвучал мужской голос. — Мэнди, дорогая, ты здесь?

Мужчина прошел в сторону спальни.

Стараясь ступать как можно тише, Альбан на цыпочках прокрался в прихожую, открыл наружную дверь, шагнул в коридор… и после секундного колебания вернулся обратно в ванную.

— Мэнди?.. Боже мой! — раздался из спальни вопль ужаса. — Нет, нет, нет!

За ним последовал глухой удар, какой бывает, когда человек падает на колени, и сдавленные всхлипы.

— Мэнди! Мэнди!

Альбан подождал, пока истерика сменится криками о помощи.

Дверь в номер снова распахнулась.

— Служба безопасности отеля, — низким голосом сказал вошедший. — Что случилось?

— Моя жена! Ее убили!

Тяжелой походкой охранник прошел мимо ванной, затем охнул и внезапно закричал что-то в рацию под монотонные стоны обезумевшего от горя мужа убитой.

Альбан выскочил из ванной, метнулся к двери, открыл ее, шагнул в коридор, остановился на секунду и закрыл дверь. Неспешно проследовал по коридору к лифту, нажал кнопку вызова. Когда индикатор показал, что кабина начала подниматься, Лоример развернулся и пошел дальше по коридору к лестнице. Спустился по ней и оказался в таком же коридоре двумя этажами ниже.

Он убедился, что его никто не видит, улыбнулся и направился к лифту.

Спустя две минуты Альбан Лоример покинул отель через служебный вход, низко надвинув на глаза шляпу и глубоко засунув руки в карманы пальто. Он не спеша шел по Сентрал-Парк-Уэст, утреннее солнце поблескивало на тротуаре, а вдалеке надрывались полицейские сирены.

19

Кори Свенсон стояла на обшарпанном крыльце покосившегося двухквартирного дома на углу Бёрч-стрит и Четвертой улицы на западной окраине Кайахоги — полузаброшенного, вымирающего пригорода Аллентауна, штат Пенсильвания. Никто не ответил на ее многократные звонки, и теперь она рассматривала выстроившиеся вдоль улицы одинаковые дома с одинаково дряхлыми, как минимум двадцатилетнего возраста, пикапами возле каждого из них. Именно так она и представляла место, которое ее отец мог бы назвать своим домом. И эта мысль ее не обрадовала.

Кори снова надавила на кнопку и услышала звонок, разнесшийся по пустому дому. Оглянувшись, она заметила, как задернулись занавески в окне соседнего дома, как сосед с другой стороны улицы, вынося мусор, остановился и уставился на черный «линкольн-континенталь», на котором она приехала.

Чертов шофер, чего он дожидается? Кори нетерпеливо дернула ручку двери.

Поставив чемодан на крыльцо, она подошла к машине:

— Не стоит вам понапрасну терять время. Можете уезжать.

— Сожалею, мисс Свенсон, — улыбнулся водитель, — но мне приказано убедиться, что вы вошли в дом. Поскольку там никого нет, я полагаю, что должен получить дополнительные инструкции.

Он достал из кармана телефон.

Кори закатила глаза. Это было уже слишком. Как ей избавиться от этого парня?

— Не звоните пока. Разрешите, я еще раз попробую. Вдруг он просто спит.

Это было вполне возможно. Старый пьяница запросто способен уснуть среди бела дня или просто упиться до потери сознания. С другой стороны, хотя сегодня и суббота, он мог быть на работе. Если только у него есть работа.

Она вернулась на крыльцо и опять дернула дверь. Замок был дрянной, а у нее в сумке лежал набор отмычек. Загородив собой дверь от шофера, Кори вставила отмычку в замок, покрутила немного и сдвинула защелку даже быстрее, чем ожидала. Готово.

Кори занесла в дом чемодан и захлопнула дверь. Затем подняла жалюзи, встала у окна, помахала шоферу, притворно улыбаясь, и подняла вверх большой палец. Водитель помахал в ответ, и машина, рванув с места, умчалась прочь.

Кори осмотрелась. Входная дверь вела прямо в жилую комнату, на удивление чистую и опрятную, разве что бедновато обставленную. Опустив чемодан, Кори плюхнулась на облезлый диван и вздохнула.

Нелепость ситуации угнетала ее. Не нужно было соглашаться на это предложение. Она ни разу не видела отца с тех пор, как он сбежал пятнадцать лет назад. Это-то она могла бы ему простить — что ни говори, а мать была чокнутая, — но он даже не попытался как-то увидеться с дочерью, написать или позвонить. Ни подарков на день рождения или Рождество, ни поздравления с окончанием школы, ни даже простого телефонного разговора, когда ей бывало особенно плохо, — ничего. Она сама удивлялась, что помнит об отце только хорошее, помнит доброго, веселого мужчину, ходившего вместе с ней на рыбалку. Но ведь ей тогда было всего шесть лет, и любой пьяница-неудачник мог показаться веселым и добрым нуждающемуся в ласке ребенку.

Кори снова огляделась. Комната была безликой, не обжитой. Но по крайней мере, на полу не валялись пустые бутылки, и мусорная корзина не была наполнена смятыми пивными банками и пустыми коробками из-под пиццы. Просто не возникало ощущения, что здесь кто-то живет. Где же отец? Наверное, все-таки надо было сначала позвонить.

Все складывалось хуже некуда. Она почувствовала, что готова разреветься.

Кори заставила себя подняться с дивана и прошла в спальню. Комната была маленькая, но чистая, с односпальной кроватью и потрепанным томиком «Двенадцати шагов и двенадцати традиций»[42] на ночном столике. Вдоль стены стояли два шкафа. От нечего делать она открыла один из них. Джинсы, хлопчатобумажные рубашки и дешевые костюмы на согнутых из проволоки вешалках. Кори подошла ко второму шкафу. Странно: полки были забиты множеством бумажных пакетов разных размеров, тщательно, почти с любовью сложенных и перевязанных пачек с письмами и красочными открытками, какие обычно посылают родственникам на праздники. Кори присмотрелась внимательней. Все они были адресованы ей: «Кори Свенсон, Уиндем-Парк-Эстейт, 29, Медсин-Крик, Канзас». Вероятно, они были сложены в хронологическом порядке, за все прошедшие годы. Конверты и посылки проштампованы, и на всех наклеена полоска с надписью: «Вернуть отправителю».

Кори обхватила голову руками и целую минуту смотрела на содержимое шкафа. Затем выбежала из дома и постучалась в дверь соседней квартиры. Оттуда донесся хриплый голос:

— Кто там?

— Кори Свенсон.

— Кто?

— Кори Свенсон, дочь Джека Свенсона. Я… — У нее вдруг перехватило горло. — Я приехала навестить отца.

За дверью удивленно охнули, и послышался скрежет отпираемого засова. Дверь открылась, и наружу выглянула невысокая малопривлекательная женщина с дряблыми руками и пористой, словно губка, кожей лица. Из комнаты у нее за спиной резко пахло табачным дымом. Женщина оглядела Кори с ног до головы, задержавшись на волосах, окрашенных в лиловый цвет.

— Дочь Джека Свенсона? Похожа. — Она еще раз внимательно посмотрела на девушку. — Его здесь нет.

— Я уже поняла, — ответила Кори, изо всех сил стараясь сдержать иронию. — Вы не знаете, где он?

— Уехал.

Кори проглотила еще один ехидный ответ.

— Вы не знаете, куда он уехал и когда собирается вернуться? — натужно улыбнулась она старой карге.

Еще один изучающий взгляд. Судя по выражению лица, женщина собиралась сказать что-то важное, но сомневалась, стоит ли это делать.

— У него неприятности, — наконец решилась она. — Он сбежал из города.

— Какие неприятности?

— Украл автомобиль агентства, в котором работал, чтобы с его помощью ограбить банк.

— Что вы сказали? — удивленно переспросила Кори.

Она знала, что ее отец — неудачник. Это впечатление сложилось за годы его отсутствия под влиянием горьких слов матери. Но мысленно она представляла себе отца очаровательным бездельником, который спал со многими женщинами, пускался в различные авантюры и не задерживался надолго ни на одной работе. Лучшие мгновения своей жизни он провел в баре, рассказывая друзьям анекдоты. Только преступником он никогда не был.

Разумеется, многое могло измениться за те пятнадцать лет, что прошли с их последней встречи.

Обдумав неожиданные известия, Кори решила, что все, в конце концов, не так уж плохо. Она может жить в доме отца и не видеться с ним. Если он заплатил за квартиру. Но даже если не заплатил, аренда такой трущобы не может стоить очень дорого. Полученных от Пендергаста трех тысяч должно хватить.

— Ограбить банк? — Кори все-таки не удержалась от легкомысленной усмешки. — Ну и дела! Вот так папа! Надеюсь, он заграбастал кучу денег.

— Наверное, кому-то это покажется забавным, но только не нам.

Женщина сердито поджала губы и с шумом захлопнула дверь.

Кори вернулась на свою половину дома и снова улеглась на диване, вытянула ноги и задумалась. Чтобы избежать неприятностей, нужно заранее обо всем позаботиться: сообщить полиции, что она поселилась в доме отца, заплатить за квартиру, воду и электричество. В самом деле, удачно сложилось, что ее отец ударился в бега. Значит, ей не придется отвечать за его выходки.

Однако в глубине души она все-таки была расстроена. Даже огорчена. Несмотря ни на что, она все же хотела встретиться с отцом — хотя бы для того, чтобы спросить, почему он бросил ее, оставил во власти матери, отлично зная, какой та бывает отвратительной пьяной стервой. Должно же быть объяснение этому… А также пакетам и письмам, хранящимся в шкафу. По крайней мере, она надеялась, что они что-то значат.

Кори захотелось пить. Она прошла на кухню, повернула кран, подождала, пока ржавая теплая вода не станет чистой и холодной, набрала целый стакан и выпила до дна. И все-таки, раз отец пустился в бега, куда он может отправиться в первую очередь?

Она не успела мысленно договорить вопрос, как уже нашла ответ на него.

20

Доктор Фелдер никогда прежде не бывал в Саутпорте, штат Коннектикут, но неожиданно понял, что очарован им. Это был милый сонный портовый городок в самом дальнем углу шумного и суетливого округа Фэрфилд. Доктор повернул с Пекуот-авеню на Сентер-стрит, направляясь к историческому центру города, и подумал, что жить здесь, наверное, не так уж и плохо.

Здесь чувствовался подлинный дух Новой Англии. Преобладали дома в колониальном стиле, построенные, вероятно, в начале двадцатого века, с выкрашенными в белый цвет деревянными заборами и аккуратно подстриженными газонами. Городская библиотека тоже выглядела внушительно: каменное здание в романском стиле с причудливым лепным орнаментом по фасаду. Единственным темным пятном в городском пейзаже выглядел старинный обветшавший особняк времен королевы Анны, напоминавший жилище семейки Аддамс. Огромный, с наглухо закрытыми ставнями, обвалившейся кровлей и заросшим сорняками двором. Для полного сходства не хватало только усмехающейся физиономии дядюшки Фестера, выглядывающей из чердачного окна.

Настроение Фелдера снова улучшилось, когда он подъехал к центру города. Припарковавшись напротив яхт-клуба, он прочитал написанное от руки объявление и энергичной, пружинистой походкой направился к радующему глаз одноэтажному деревянному домику у входа в порт.

В пустом зале исторического музея Саутпорта приятно пахло старыми книгами и лаком для мебели. Здесь было множество хорошо сохранившихся старинных вещей, в углу в кресле-качалке сидела и вязала крючком смотрительница музея, женщина почтенного возраста, тоже хорошо сохранившаяся.

— Добрый день, — сказала она. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

— По правде сказать, да, — ответил Фелдер. — Не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

— С удовольствием. Садитесь, пожалуйста.

Женщина указала на соседнее кресло, и доктор устроился в нем.

— Я собираю сведения о художнике Александре Винтуре. Насколько мне известно, он родом из здешних краев.

— Да, это правда, — кивнула смотрительница.

— Меня интересуют его работы. В особенности альбомы. Не знаю, сохранились ли они до настоящего времени, но если сохранились, не подскажете ли вы, где их можно увидеть?

Женщина положила спицы на колени.

— Да, молодой человек, могу с уверенностью сказать, что они сохранились. И я знаю, где они сейчас находятся.

— Рад это слышать, — взволнованно произнес Фелдер.

Все складывалось намного лучше, чем он ожидал.

— Нам кое-что известно о семье Винтура, — продолжила смотрительница. — Александр Винтур не достиг, так сказать, вершин славы. Он был прекрасным иллюстратором с верным глазом, но его вряд ли можно назвать настоящим художником. Однако с исторической точки зрения его работы представляют интерес. Но вы, конечно же, и сами все это знаете.

Она приветливо улыбнулась.

— Нет-нет, — поспешно заверил ее доктор, — продолжайте, прошу вас.

— Что касается семьи Винтура, то сын его брата — его племянник — очень удачно женился на дочери богатого здешнего судовладельца. Александр, всю жизнь остававшийся холостяком, переехал из фамильного бунгало на Олд-Саут-роуд в куда более просторный дом племянника.

— Продолжайте, — нетерпеливо кивнул Фелдер.

— Этот судовладелец был страстным коллекционером, собирал старинные книги, рукописи, гравюры и в особенности — письма знаменитостей. Говорят, он приобрел весь архив Альберта Бирштадта[43], начиная с поездки в Калифорнию в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. В том числе и десятки эскизов. Ему также удалось раздобыть любовную переписку Гровера Кливленда[44] с Френсис Фолсом до того момента, когда они поженились. Как вы, должно быть, знаете, это единственный президент, свадьба которого проходила прямо в Белом доме.

— Нет, я об этом не знал, — сказал Фелдер, придвигаясь ближе.

— Понятно. Еще там были письма Генри Джеймса[45] его редактору Хьютону Миффлину во время работы над «Женским портретом». Весьма внушительная коллекция. — Она снова склонилась над вязаньем. — Как бы там ни было, но Александр Винтур умер сравнительно молодым, так и не женившись, и сестра художника унаследовала все произведения, за исключением картин, подаренных Нью-Йоркскому историческому обществу. Альбомы и записные книжки, должно быть, попали к ее сыну. У того была всего одна дочка — внучатая племянница Александра. Она до сих пор живет в Саутпорте. Мы уверены, что альбомы Винтура хранятся в ее библиотеке, вместе с коллекцией писем и рукописей другого деда. Разумеется, нам бы очень хотелось заполучить их, но… — Женщина грустно улыбнулась.

Доктор от восхищения захлопал в ладоши:

— Замечательные новости. Скажите, пожалуйста, где она живет, чтобы я смог созвониться с ней.

Улыбка исчезла с лица смотрительницы.

— О господи, все не так просто. — Она замолчала в нерешительности. — Простите, я не хотела пробудить в вас напрасные надежды.

— Что вы хотите этим сказать?

Женщина снова помедлила с ответом:

— Я сказала вам, что знаю, где находятся альбомы. Но не говорила, что вы сможете их увидеть.

Фелдер недоуменно взглянул на нее.

— Почему не смогу?

— Мисс Винтур… Хорошо, будем говорить откровенно: она с детских лет отличается некоторыми странностями. Никуда не выходит, не заводит ни с кем знакомств, не принимает гостей. После того как умерли ее родители, она все время сидит дома. Еще будучи ребенком, она вела себя странно. А еще этот ужасный слуга… — Женщина сокрушенно покачала головой. — Это так печально, ее родители были столпами здешнего общества.

— Но ее библиотека… — начал было Фелдер.

— О, многие люди пытались получить к ней доступ — специалисты и просто любители. Письма Генри Джеймса и в особенности Гровера Кливленда, как вы понимаете, представляют большую историческую ценность. Но она всем отказывает. Без исключений. Не так давно приезжали ученые из Гарварда, интересовались письмами Бирштадта. Говорят, предлагали неплохие деньги. Но она их даже на порог не пустила.

Женщина наклонилась к доктору и покрутила пальцем возле виска.

— Сумасшедшая, — доверительно прошептала она.

— Но… неужели ничего нельзя сделать? Это ужасно важно.

— Должно случиться настоящее чудо, чтобы она приняла вас. Мне неприятно это говорить, — добавила она еще тише, — но я знаю множество ученых и других людей, которые только и ждут того момента, когда она уже не сможет помешать им ознакомиться с коллекцией.

Фелдер поднялся.

— Сожалею, что не сумела вам помочь.

— Мне в любом случае придется скоро уехать, — вздохнул доктор. — Но пока я здесь, попытаюсь все-таки встретиться с ней.

Женщина сочувственно посмотрела на него.

— Вы не подскажете, как найти ее дом? — спросил он. — Ведь ничего страшного не произойдет, если я просто постучусь к ней, как вы думаете?

— Нет, не произойдет, но и обольщаться я бы на вашем месте не стала.

— Хорошо. Я просто хотел бы узнать ее адрес.

Доктор достал блокнот и приготовился записывать.

— О, это необязательно. Вы не сможете проехать мимо. Это большой особняк на Сентер-стрит, неподалеку от городской библиотеки.

— Тот самый, полуразвалившийся? — уточнил Фелдер упавшим голосом.

— Именно. Это просто ужасно, что она довела дом своих предков до такого состояния. Позор для всего города. Как я уже говорила, многие здесь ждут не дождутся одного счастливого дня…

Она замолчала и снова взялась за вязание.

21

Джон Фелдер медленно — очень медленно — ехал по Сентер-стрит, вздымая над мостовой мертвые декабрьские листья. Доктор низко наклонил голову, словно не желал ничего видеть, кроме приборной доски своего «вольво». И неудивительно, после того разочарования, какое он только что испытал. Он слишком рано поверил, что эта поездка в Коннектикут принесет ему удачу.

Хотя все еще возможно. Всякое может случиться.

Мимо проплывали свежеокрашенные дома с ухоженными лужайками, заботливо укрытыми на зиму защитной пленкой. Вдруг на дорогу опустилась тень, как будто тучи закрыли солнце… и впереди показалось это. Фелдер вздрогнул. Он взглянул на железные ворота с острыми ржавыми шипами поверху, на засохшие сорняки во дворе, на сам мрачный особняк с чересчур заостренной крышей, нависшей над темным каменным фасадом. Ему даже почудилось, что он видит огромную трещину наподобие той, что была на доме Ашеров[46], рассекающую дом от фундамента до крыши. Он подумал, что достаточно одного сильного порыва ветра в нужном направлении, чтобы разрушить это уродливое строение.

Фелдер остановил машину, заглушил двигатель и вышел. Толкнул створку ворот — она раскрылась с замогильным стоном, оставив на его руках рыжие пятна ржавчины и лоскутки облупившейся черной краски. Доктор двинулся к дому по растрескавшейся бетонной дорожке, раздумывая, что он скажет хозяйке.

Проблема заключалась в том, что, хотя Фелдер и был психиатром, он не умел манипулировать людьми. Он был ужасным лжецом и с легкостью обманывал самого себя — как показали недавние события, о которых теперь неприятно вспоминать. Что, если повторить уловку, которая помогла ему в Нью-Йоркском историческом обществе? Но раз уж пожилая мисс Винтур отказала делегации из Гарварда, ей ничто не помешает проделать то же самое с безвестным исследователем, не имеющим при себе даже диплома для подтверждения его ученой степени.

Тогда, может, сыграть на ее родственных чувствах, объяснить, что он намерен вывести из мрака безвестности и прославить имя ее двоюродного деда? Нет, она могла бы справиться с этим и сама, без его помощи.

Что же все-таки сказать ей?

До крыльца доктор дошел слишком быстро. Скрепленные цементом камни предательски шатались под ногами, когда он поднимался по ступеням. Краска на массивной черной двери потрескалась и местами облетела. К ней крепилось бронзовое кольцо в форме головы грифона. Она словно впилась взглядом в доктора, выбирая момент, чтобы укусить. Не обнаружив нигде звонка, Фелдер вздохнул, ухватился за кольцо и осторожно постучал им в дверь.

Подождал немного, но ответа не было.

Постучал еще раз, чуть-чуть сильнее. По пустым внутренностям особняка прокатилось гулкое эхо.

Но больше никто не отозвался.

Доктор облизал губы, почувствовав облегчение: еще одна попытка, и можно с чистой совестью уезжать. Перехватив поудобней кольцо, он постучал в третий раз.

В глубине дома прозвучал невнятный голос. Минутой позже послышались шаги, снова разбудившие эхо в каменных стенах. Лязгнула цепочка, заскрипел замок, отчаянно нуждающийся в смазке, и дверь приоткрылась.

Сначала Фелдер ничего не смог разобрать в темноте. Затем опустил взгляд ниже, и увидел нечто напоминающее глаз. Да, это действительно был глаз. Неодобрительно прищурившись, словно подозревая в докторе свидетеля Иеговы или коммивояжера, он оглядел доктора с головы до ног.

— Ну? — донесся из темноты тонкий недовольный голос.

Фелдер раскрыл рот от удивления:

Я…

— Ну? Что у вас?

Доктор откашлялся. Все складывалось даже хуже, чем он ожидал.

— Вы насчет сторожки? — предположил голос.

— Простите, что?

— Я спрашиваю, вы хотите снять комнату в сторожке?

«Воспользуйся подсказкой, идиот!»

— В сторожке? Ах да. Я…

Дверь захлопнулась у него перед носом.

Целую минуту Фелдер с озадаченным видом стоял на верхней ступеньке, а затем дверь снова открылась, на этот раз шире. За ней стояла женщина очень низкого роста. Она была одета в лисью шубу, слегка подпорченную молью, и нелепую широкополую соломенную шляпу, какие обычно носят на пляже. На локте у женщины висела вполне модная кожаная сумка.

Что-то мелькнуло в темноте за ее спиной и приблизилось к двери. Наконец Фелдер сумел разглядеть высокого, по меньшей мере шести с половиной футов ростом, мужчину с фигурой профессионального футболиста. Судя по цвету кожи и некоторым чертам лица, он был родом с Фиджи или с какого-то другого острова Океании. Мужчина носил странную бесформенную одежду, белую с оранжевыми узорами, волосы его были коротко подстрижены, а лицо и руки сплошь покрыты татуировками. Он неприязненно посмотрел на Фелдера, но ничего не сказал.

«Вероятно, это и есть тот самый ужасный слуга», — подумал доктор. Он судорожно сглотнул и заставил себя не смотреть на татуировки. Этому дикарю не хватало только кости в носу.

— Вам повезло, — сказала женщина, надевая белые перчатки. — Я уже собиралась отказаться от рекламы. Идея сначала показалась мне удачной — в самом деле, любой должен быть счастлив, сняв такое помещение. С другой стороны, трудно понять, о чем думает нынешняя молодежь. Еще два месяца рекламы в газете — это пустая трата денег. — Она прошла мимо Фелдера, затем обернулась. — Ну так идемте же, идемте!

Фелдер направился за ней сквозь засохшие сорняки, шуршащие на зимнем ветру. По рассказам смотрительницы музея, он ожидал, что мисс Винтур окажется древней мумией. На самом деле она выглядела не так уж плохо, почти привлекательно: лет на шестьдесят с небольшим, и лицом слегка напоминала пожилую Бетт Дэвис[47]. У нее был заметный акцент, примерно так говорили в лучшие времена жители родного для доктора северного берега Лонг-Айленда, но теперь этот говор уже редко услышишь. Позади Фелдера шумно и неуклюже шагал слуга, и это несколько нервировало.

— Кто вы? — внезапно спросила женщина.

— Простите, — растерялся Фелдер, — в каком смысле?

— Как ваше имя?

— Э… Простите, я… Фельдман. Джон Фельдман.

— А кто вы по профессии?

— Врач.

Она остановилась и оглянулась на него:

— Сможете меня консультировать?

— Думаю, что смогу. Если это необходимо.

— Проживая здесь, вам следует соблюдать некоторые правила, молодой человек. В конце концов, это не просто сторожка, ее проектировал сам Стэнфорд Уайт[48].

— Стэнфорд Уайт?

— Единственная в своем роде, больше он ничего подобного не строил. — Ее взгляд вдруг стал подозрительным. — Об этом сказано в рекламе. Разве вы ее не читали?

— Ах да, — быстро проговорил Фелдер. — Из головы вылетело. Прошу прощения.

Женщина фыркнула, словно такая забывчивость оскорбила ее, и принялась дальше пробираться сквозь сорняки.

Они обогнули угол особняка и увидели сторожку. Она была сложена из того же темного камня, что и само здание, и предназначалась для охраны входа и въезда, ныне уже не существующего. Стекла на окнах давно потрескались и закоптились, некоторые из них оказались заколочены досками. Фелдер отметил, что в этой двухэтажной постройке, заброшенной и облезлой, до сих пор ощущалось известное изящество линий.

Хозяйка подошла к единственной двери, закрытой на висячий замок. Бесконечно долго рылась в сумке, отыскивая нужный ключ. Наконец открыла и театрально махнула рукой:

— Смотрите!

Фелдер заглянул внутрь. В воздухе висели крупные частицы пыли, едва не заслоняя солнечный свет, пробивающийся сквозь закопченные окна. Здесь можно было различить только общие контуры предметов, не более того.

Пожилая женщина, вероятно раздосадованная тем, что он не пришел в восторг от увиденного, зашла в помещение и щелкнула выключателем.

— Входите, входите, — раздраженно сказала она.

Фелдер переступил порог. Слуга, едва умещавшийся в проеме двери, остался стоять снаружи, скрестив руки на богатырской груди и загораживая дорогу.

Высоко над головой из последних сил боролась за жизнь единственная лампочка. Фелдер уловил стремительное движение летучих мышей, потревоженных светом. Он окинул взглядом комнату. Со стропил свисали толстые нити паутины, а остальное пространство заполняли, словно выброшенные на берег после кораблекрушения, ненужные вещи давно минувшей эпохи: детские коляски, чемоданы, портновский манекен. Пыль фонтанами вздымалась вверх при каждом шаге. Серо-зеленая плесень на стенах напоминала пятна на шкуре леопарда.

— Стэнфорд Уайт, — с гордостью повторила женщина. — Ничего похожего вы нигде не увидите.

— Очень мило, — пробормотал Фелдер.

Она обвела комнату рукой:

— Конечно же, здесь требуется поработать тряпкой, но ничего такого, с чем нельзя управиться за вечер. Пять тысяч в месяц.

— Пять тысяч, — повторил Фелдер.

— Достаточно дешево для квартиры с меблировкой, прошу заметить! Никаких перестановок делать нельзя. Коммунальные услуги, естественно, не включены. Вам придется платить за уголь для камина. Но здание так прекрасно спроектировано, что обогрев вам может и не понадобиться.

— Мм, — протянул Фелдер.

Ему очень не хотелось здесь замерзнуть.

— Спальня и ванная наверху, кухня сразу за прихожей. Хотите взглянуть?

— Нет, пожалуй. Спасибо.

Женщина огляделась с неподдельной гордостью, словно не замечая пыли и грязи вокруг.

— Я очень придирчиво выбираю тех, кого пускаю в свой дом. Я не потерплю никакого разгула и лиц противоположного пола. Это исторический памятник, и, кроме того, я обязана хранить доброе имя моей семьи. Уверена, что вы меня понимаете.

Фелдер рассеянно кивнул.

— Но вы мне кажетесь порядочным молодым человеком. Возможно — посмотрим, как все сложится, — я буду в определенные дни приглашать вас на чай к себе в гостиную.

В гостиную. Фелдер вспомнил рассказ смотрительницы музея о том, как делегацию из Гарварда не пустили даже на порог. Несмотря на предложенную приличную сумму.

Тут он заметил, что мисс Винтур выжидающе смотрит на него.

— Договорились? Видите ли, я никуда не выхожу из дома по состоянию здоровья. Пять тысяч в месяц и коммунальные услуги.

Фелдер с удивлением услышал, как кто-то — неужели он сам? — отвечает:

— Хорошо, я согласен.

22

Д’Агосте довелось повидать в жизни немало дерьма, и он никогда не забудет те два расчлененных трупа из Уолдо-Фоллс, штат Мэн. Но то были еще цветочки. А сейчас он стоял на месте самого кровавого из всех этих действительно ужасных убийств. Обнаженное тело молодой женщины лежало лицом вверх, отрезанные конечности изображали стрелки часов, лужа крови растеклась во все стороны тонкими ручейками, как солнечная корона, а другие вырезанные органы были выложены в круг, обозначая границы этого чудовищного натюрморта. А еще здесь был палец ноги — лишний палец ноги, — заботливо положенный на лоб жертве.

И вдобавок ко всему на животе жертвы кровью была выведена надпись:

«Тебе водить!»

Судмедэксперт, следственная бригада и фотограф провозились здесь несколько часов, закончили свои дела, собрали улики и ушли. Теперь настала его очередь — его и Гиббса. Д’Агоста вынужден был признать, что тот умел терпеливо ждать. Он не размахивал своим жетоном и не расталкивал всех локтями, как поступали другие агенты ФБР. В последнее время руководство криминального бюро разработало правила поведения старших офицеров, присутствующих при осмотре места преступления, в которых им запрещалось вмешиваться в работу специалистов. И д’Агоста относился к этому крайне серьезно. Он уже сбился со счета, сколько раз осмотр срывался из-за появления какого-нибудь начальника, желающего самолично сфотографировать жертву или показать место преступления своим друзьям-политикам, а то и просто для того, чтобы показать, кто здесь главный.

Лучи яркого солнца нагрели воздух в комнате, отчего запах крови, фекалий и смерти стал еще сильнее. Д’Агоста обошел вокруг трупа, тщательно рассматривая малейшие подробности, чтобы они навсегда врезались в память, и мысленно воссоздал картину преступления. Это было хорошо спланированное и четко исполненное убийство. Здесь чувствовалась уверенность преступника, даже некоторое высокомерие.

Как только д’Агоста увидел место преступления, у него возникло дежавю, какая-то неуловимая деталь показалась ему знакомой. Он долго разбирался с этим ощущением и наконец понял, что именно не давало ему покоя. Он словно бы стоял перед экспозицией в музее, где каждый предмет расположен на определенном, тщательно продуманном и просчитанном месте, чтобы создать у зрителя необходимое впечатлению, иллюзию, зрительное восприятие.

Но какое? И зачем?

Он взглянул на Гиббса — тот присел на корточки и изучал надпись на животе убитой. Из-за расставленных вокруг осветительных приборов место преступления пересекали многочисленные тени от людей и предметов.

— На сей раз убийца работал в перчатках, — заметил агент.

Д’Агоста кивнул. Важное наблюдение. В его глазах Гиббс поднялся на ступеньку выше.

Он сильно сомневался, что за этими преступлениями действительно стоит брат Пендергаста. Вообще не видел никакой связи между почерком убийцы и тем, что когда-то совершил Диоген. Что касается мотивов, то в отличие от дикого кровавого разгула Диогена нынешний преступник не имел никаких причин расправиться именно с этими случайно выбранными жертвами. Тот человек, которого зафиксировали камеры наблюдения, ростом, весом и комплекцией примерно соответствовал параметрам Диогена. Но в движениях не чувствовалось ничего общего, и глаза были совсем другие. Брат Пендергаста не производил впечатления психа, способного изуродовать себя и оставить часть своего тела на месте преступления. Наконец, имелась еще одна маленькая сложность: Диоген погиб в жерле сицилийского вулкана. Единственная свидетельница была абсолютно уверена в его смерти. Очень надежная свидетельница, пусть даже и сама она слегка тронулась умом.

Пендергаст отказался объяснять, на чем основана его уверенность. В глубине души д’Агоста считал, что эта странная идея вызвана глубокой депрессией агента после смерти жены, усугубленной приемом наркотиков. Лейтенант уже сожалел, что привлек Пендергаста к этому делу… и почувствовал дьявольское облегчение, когда тот не захотел приехать на место преступления. Гиббс закончил осмотр трупа и выпрямился.

— Я начинаю подозревать, лейтенант, что мы имеем дело с двумя убийцами. Возможно, это сообщники, наподобие Леопольда и Леба[49].

— Вы так думаете? У нас есть видеозаписи только одного преступника, один набор отпечатков и состав крови, один нож.

— Совершенно верно. Но задумайтесь лучше вот над чем. Во всех трех отелях прекрасно работает служба безопасности. Охранники ведут круглосуточное наблюдение. И в каждом случае наш преступник спокойно входил в отель и выходил обратно, его ни разу не остановили, ни о чем не спросили. Это можно объяснить только одним способом: его страховал сообщник — полицейский или охранник.

Д’Агоста задумчиво кивнул.

— Наш преступник выполняет важную работу. Привлекает к себе внимание, старается попасть в объектив камеры: «Мама, привет, посмотри на меня!» Но где-то рядом находится его сообщник, который ведет себя совершенно иначе. Тот, кто прячется в тени, его никто не замечает, но сам он все видит и слышит. Совершая преступление, они не встречаются друг с другом, но постоянно находятся на связи.

— С помощью наушников или какого-то другого устройства.

— Точно.

Д’Агосте сразу понравилась эта идея.

— Значит, нам нужно найти этого парня, раз уж он попал в записи камер наблюдения.

— Да, но он наверняка был тщательно загримирован.

Внезапно упавшая на труп длинная тень заставила д’Агосту вздрогнуть. Через мгновение из спальни вышел высокий человек в черном костюме. Светлые волосы образовали нимб вокруг его неосвещенного лица, но напоминал он скорее не ангела, а кошмарного ночного призрака.

— Говорите, убийц было двое? — лениво растягивая слова, произнес он.

— Пендергаст! — воскликнул лейтенант. — Черт побери, как вы сюда попали?

— Так же, как и вы, Винсент. Просто я решил сначала осмотреть спальню.

Его голос звучал не слишком дружелюбно, но, по крайней мере, в нем появились привычные стальные нотки, которых д’Агосте так не хватало в друге во время их последней встречи.

Лейтенант оглянулся: Гиббс смотрел на коллегу с тщательно скрываемым, но все же заметным недовольством.

Пендергаст сделал еще шаг вперед, вступая в полосу яркого бокового света, и черты его лица приобрели совершенство мраморной статуи.

— Рад вас видеть, агент Гиббс.

— Взаимно.

— Надеюсь, вы не возражаете против нашей совместной работы?

Гиббс помедлил с ответом:

— Раз уж вы сами об этом заговорили, то хочу заметить, что мне до сих пор не сообщили о вашем назначении на это дело.

Пендергаст поцокал языком:

— Бюрократические органы ФБР не всегда работают быстро и надежно.

— Но разумеется, — добавил Гиббс, все так же безуспешно пытаясь скрыть неприязнь, — я не стану отказываться от помощи столь опытного агента.

— Помощи, — повторил за ним Пендергаст.

Он внезапно сорвался с места, обошел вокруг трупа, резко наклонился, долго рассматривал лежащие на полу части тела, затем поднял что-то пинцетом и поместил в пробирку. Еще одно невероятно быстрое перемещение, и он снова оказался лицом к лицу с Гиббсом.

— Значит, двое?

Тот кивнул:

— Пока это всего лишь рабочая версия. Выводы делать еще рано.

— Хотелось бы выслушать ваши соображения. Мне ужасно интересно.

Д’Агосту немного смутили слова Пендергаста, но он промолчал.

— Хорошо, — согласился Гиббс. — Не знаю, показывал ли вам лейтенант наш предварительный отчет, но мы считаем, что это работа профессионального, хорошо подготовленного убийцы или убийц, которая включает в себя определенные ритуальные действия. Если хотите, я распечатаю отчет и для вас.

— Спасибо, у меня он уже есть. Но лучше услышать все — как это говорится? — из первых уст. Так каковы же мотивы?

— Преступники этого типа, — размеренно продолжал Гиббс, — обычно получают от убийства чувственное удовольствие, вызванное ощущением полной власти над другим человеком.

— А лишние части тела?

— Это уникальный случай в нашей практике. Психологи предполагают, что преступник остро ощущает свое ничтожество, ненавидит себя — возможно, из-за того, что над ним много издевались в детстве, и сейчас он совершает своего рода ритуальное самоубийство. Наши эксперты отталкиваются от этой гипотезы.

— Какая удача для нас. А что вы скажете о надписи: «Тебе водить»?

— Преступники этого типа нередко позволяют себе насмешки над служителями закона.

— В вашей базе данных найдется ответ на любой вопрос.

Судя по всему, Гиббс не знал, как воспринимать эти слова.

Д’Агоста тоже.

— Согласен, это очень хорошая база данных, — заметил Гиббс. — Как вам должно быть известно, агент Пендергаст, единая система сбора и хранения данных включает в себя десятки тысяч записей. Наши выводы основаны на статистике, комплексных показателях и корреляции. Это не означает, что наш убийца будет полностью соответствовать рассчитанному психологическому профилю, но определенное направление работы у нас появилось.

— Да, действительно. У вас появился след, который заведет в глухие дебри.

Метафора получилась довольно туманной, и д’Агоста крепко задумался над тем, какой смысл в нее вложил Пендергаст. В комнате повисла напряженная тишина. Пендергаст продолжал пристально смотреть на Гиббса, словно изучал неизвестный науке вид живых существ. Потом подошел к лейтенанту и взял его под РУКУ.

— Итак, Винсент, — сказал он, — мы снова вместе расследуем дело. И я должен поблагодарить вас — как бы получше выразиться? — за то, что вы вернули меня к жизни.

Он развернулся и стремительно направился к двери, так что полы черного пальто развевались при каждом шаге.

23

Лейтенант д’Агоста сидел ссутулившись в видео-лаборатории «С» на девятнадцатом этаже здания Уан-Полис-Плаза. Час назад он вернулся с места третьего убийства и теперь чувствовал себя так, будто провел пятнадцатираундовый поединок с профессиональным боксером.

Он повернулся к сотруднику, сидящему за пультом, — тощему студентику по имени Хонг:

— Камера пятнадцатого этажа. На шестьдесят секунд назад.

Хонг забарабанил пальцами по клавиатуре, и черно-белое изображение на центральном мониторе ожило, быстро перематываясь назад.

Наблюдая за картинкой, д’Агоста мысленно восстанавливал ход событий. Судя по записям камер наблюдения отеля «Ройял-Чешир», убийца опять проник в номер, как будто заранее зная, что дверь сейчас откроется. Он затащил жертву в спальню, перерезал ей горло и принялся за свою жуткую работу. На все это ушло меньше десяти минут.

Когда муж убитой вернулся в номер, преступник скрылся в ванной. Мужчина обнаружил труп жены, и его безумные вопли привлекли внимание охранника. Тот вошел в помещение, увидел, что там произошло, и вызвал полицию. В начавшемся беспорядке убийце удалось ускользнуть. Это подтверждали видеозаписи, следы, обнаруженные в номере, а также показания мужа убитой и охранника.

Все выглядело простым и понятным. Но дьявол — вот уж действительно кусок дерьма! — скрывался в деталях. Как, например, убийца догадался спрятаться в ванной? Если он занимался своей мерзкой работой в спальне и вдруг услышал щелчок открывающегося замка, то никак не мог пробраться в ванную незаметно для мужа убитой. Должно быть, он спрятался там раньше, чем ключ-карта прикоснулась к замку. Значит, его потревожил какой-то другой звук.

Тут даже дураку понятно, что у него должен быть сообщник. Но где?

— Начни с этого места, — велел д’Агоста Хонгу.

Он, наверное, уже в десятый раз просматривал тот фрагмент записи, где муж зашел в номер. Пять секунд спустя дверь открылась, и в коридор выглянул убийца в фетровой шляпе и длинном плаще. И вдруг — вопреки всякой логике — вернулся назад в номер. Еще через несколько секунд из-за угла появился охранник.

— Останови, — сказал д’Агоста.

Проблема заключалась в том, что некому было подать этот сигнал об опасности. Во всяком случае, из коридора.

— Крути дальше, — распорядился лейтенант.

Он мрачно наблюдал, как охранник, привлеченный громкими криками, зашел в номер. Уже через мгновение оттуда выскользнул убийца и направился в сторону лифта. Нажал кнопку вызова, ждал целую минуту, а затем, словно передумав, прошел дальше по коридору к лестнице.

Спустя несколько мгновений двери лифта открылись, и из него вышли трое мужчин в форме.

— Достаточно, — произнес д’Агоста. — Теперь покажи запись с тринадцатого. С той же временной отметки.

— Легко, лейтенант, — ответил Хонг.

Они уже просмотрели записи с четырнадцатого этажа. Там в это время работали несколько уборщиц, их тележки перегораживали коридор. Теперь д’Агоста следил за тем, как убийца появился на тринадцатом этаже. Снова вызвал лифт, дождался, но не стал садиться, поскольку кабина направлялась вверх. Надавил на кнопку еще раз и, когда лифт вновь остановился на этаже, зашел внутрь.

— Стоп, — отдал команду лейтенант.

Он жутко устал от этих просмотров. Но где же все-таки сообщник?

В одних ситуациях поблизости не было никого, кто мог бы подать сигнал. В других, когда такие люди присутствовали, лейтенант не мог уловить никакой связи между ними. Ни один фокусник не успел бы за пятнадцать секунд превратиться из почтенного сутулого джентльмена лет восьмидесяти в толстую чернокожую уборщицу. Если только преступник не имел с полдюжины сообщников.

Это было странно, пугающе странно.

— Камера холла, — пробормотал д’Агоста. — Та же временная отметка.

Изображение на мониторе смазалось, потом снова вошло в фокус, показывая снятый с большого расстояния роскошный холл отеля. Двери лифта открылись, и оттуда появился убийца. Один. Он двинулся к выходу, затем, казалось, передумал, развернулся и сел в кресло, спрятав лицо за газетой. Спустя семь секунд мимо пробежал мужчина в форме охранника. Убийца тут же поднялся с кресла, но вместо того, чтобы продолжить путь к выходу, направился к неприметной двери в служебное помещение. Практически в тот же момент она открылась, и в холл вышел швейцар. Преступник пропустил его и проскользнул внутрь, ему даже не пришлось касаться двери руками — та захлопнулась сама.

Что происходило в этой комнате, д’Агоста видеть не мог. Другая камера зафиксировала, как преступник вышел на погрузочную площадку отеля. При повторном просмотре записей в холле никаких следов сообщника опять не нашлось.

Хонг сам остановил запись.

— Показать еще что-нибудь?

— Какую-нибудь старую серию «Трех бездельников»[50].

Д’Агоста с трудом поднялся, чувствуя себя еще более разбитым, чем тогда, когда зашел в лабораторию.

Но в этот момент его осенила догадка: сообщнику не нужно было одновременно находиться во всех этих местах. Если он имел доступ к системе наблюдения, то мог следить за происходящим точно так же, как сам лейтенант. Получается, что это был либо кто-то из дежуривших на пульте охранников, либо посторонний человек, подключившийся к системе наблюдения. Возможно, через Интернет, если управляющий компьютер подсоединен к Сети. И тогда сообщник мог находиться где угодно, даже за пределами Нью-Йорка.

Это была блестящая мысль, и д’Агосте оставалось только понять, что с ней делать.

24

Этот домик не принадлежал отцу Кори. Джек Свенсон был не из породы владельцев собственности. Он предпочитал взять какую-либо вещь на время, а затем долгие годы пользоваться ею как своей. Именно так Джек однажды наткнулся на крытую рубероидом лачугу в лесу, принадлежавшем компании «Ройял пейпер», на левом берегу реки Делавэр. Отец утверждал, будто бы познакомился на рыбалке с неким руководителем компании и тот якобы разрешил ему останавливаться в этой хижине сколько угодно, при условии не привлекать к себе внимания и не искать приключений на свою голову. Кори предполагала, что сделка обошлась ему в немалое количество пива, а также рыбацких историй и неотразимого обаяния Джека Свенсона. В хижине не было отопления, воды и электричества, оконные стекла давно разбились, а крыша прогнила насквозь, и поэтому, очевидно, никто не возражал против того, чтобы Джек поселился в ней, кое-как привел ее в пригодное для жилья состояние и даже приглашал друзей порыбачить на соседнем озере Лонг-Пайн.

Кори, разумеется, ни разу здесь не была, но знала об этом домике со слов матери, с неприязнью вспоминавшей, как отыскала Джека в «рыбацкой хижине на озере где-то в Нью-Джерси», когда понадобилось подписать документы о разводе и разделе их совместного (несуществующего) имущества.

Кори не сомневалась, что именно в этой хижине отец теперь и прятался. Юридически она не принадлежала Свенсону, так что по официальным каналам выследить его не могли. И уж конечно, слухи об ограблении заштатного банка в Аллентауне не доберутся до небольшой деревни рядом с заповедником Уортингтон в штате Нью-Джерси.

Если верить карте, в округе было только одно озеро с названием Лонг-Пайн. На автобусной остановке в Ист-Страудсберге — ближайшем к заповеднику очаге цивилизации — Кори за безумные деньги наняла такси, доставившее ее к неприметному строению, известному в округе как «магазин Фрэнка на Олд-Фаундри-роуд». Выходя из машины, девушка очень надеялась, что не ошиблась в своих предположениях.

Отсчитав таксисту сто двадцать долларов, Кори направилась к магазину. Это была маленькая лавка, торгующая рыбацкими принадлежностями: крючками, блеснами, удочками, ведрами, дровами, горючим для лампы Коулмана[51] и, конечно же, пивом. Целый прилавок, уставленный пивом.

Подходящее местечко для ее отца.

Когда она подошла к прилавку, столпившиеся возле кассы пьянчуги разом замолчали. Наверняка их насторожил цвет волос Кори. А она уже и без того устала, да и сто двадцать долларов, уплаченные за такси, настроения ей не прибавили. Не хватало еще проблем с этими простыми славными парнями.

— Я ищу Джека Свенсона, — сказала она.

Тишина сгустилась.

— А зачем? — отозвался наконец главный здешний остряк-самоучка. — Может, Джек… обрюхатил тебя?

Он заржал и повернулся к друзьям, приглашая повеселиться вместе с ним.

— Я его дочь. Понятно тебе, умственно отсталый недоносок?

Ее громкий голос разнесся по вновь притихшему магазину.

Теперь захохотали друзья пьянчуги, а сам он густо покраснел, но ничего не успел ответить.

— Ловко она тебя срезала, Мерв! — подтолкнул его в плечо один из приятелей, чуть меньше остальных похожий на обезьяну.

Кори ждала, скрестив руки на груди.

— Значит, ты и есть та самая «девочка», о которой он все время твердит? — дружелюбно спросил самый дальний родственник обезьяны.

Слова о том, что отец часто вспоминает о ней, очень удивили Кори, но она не подала виду. А на Мерва, стоящего в сторонке с крайне смущенным видом, вообще перестала обращать внимание.

— Так вы знаете моего отца?

— Он, наверное, у себя в хижине, — сообщил дружелюбный мужчина.

«Есть!» — подумала Кори. Она все правильно рассчитала. И почувствовала огромное облегчение оттого, что ее усилия не пропали даром.

— Где она находится?

Мужчина объяснил. До хижины нужно было пройти не меньше мили.

— Я мог бы тебя подвезти, — добавил он.

— Нет, спасибо.

Кори подняла рюкзак и направилась к выходу.

— Я бы подвез с удовольствием. Я друг твоего папаши.

Она едва удержалась от расспросов об отце. Сейчас явно был неудачный момент для этого. Кори еще раз оценивающе взглянула на мужчину. Он казался вполне безобидным, а на улице было холодно, да и рюкзак весил, наверное, целую тонну.

— Хорошо. Если только Перв, то есть Мерв не увяжется следом.

Она показала рукой на первого пьянчугу.

Все снова рассмеялись.

— Тогда поехали.

Кори попросила водителя не везти ее прямо к хижине, а высадить в таком месте, откуда она сама легко найдет дорогу. Это оказалась грязная, скользкая тропинка, начинающаяся от большой лужи, которую пришлось обходить по лесу. Кори прошла около полумили, то приближаясь к озеру, то снова отдаляясь, и вдруг поняла, что впервые за долгое время по-настоящему успокоилась и расслабилась. Стоял обычный для начала декабря погожий день: солнце пробивалось сквозь ветви дубов и сосен, выхватывая из тени небольшие участки дороги, пахло смолой и прелыми листьями. Если и есть на свете место, где можно спрятаться от полиции — или от нацистов, — так это именно здесь.

Но стоило подумать об отце, о том, что сказать ему при встрече, и девушка снова почувствовала себя неуютно. Она смутно помнила, как он выглядит, — мать выбросила все фотографии с отцом. Она понятия не имела, как с ним себя вести и что от него ожидать. Господи, он ведь теперь преступник, ограбивший банк. А если он вдобавок еще алкоголик или наркоман? Или один из тех, кто вечно скулит и ищет себе оправдания, обвиняя во всех неудачах злую судьбу и плохих родителей. А еще он мог сойтись с какой-нибудь мерзкой, уродливой сучкой.

А что будет, если вдруг нагрянут полицейские и застанут Кори вместе с отцом? Она уже сверилась в Сети с Кодексом США: согласно параграфу 1071 раздела 18, обвинение должно доказать, что она предоставила убежище преступнику или предприняла какие-то действия, препятствующие его аресту. Одного факта проживания с ним недостаточно, чтобы привлечь к уголовной ответственности. Но вполне хватит на то, чтобы повредить карьере. Тоже ничего хорошего.

Короче говоря, все это путешествие выглядело глупой затеей. Она действовала необдуманно. Нужно было остаться в доме отца, в относительной безопасности, а ему самому позволить жить так, как он хочет. Кори остановилась, сняла со спины рюкзак и присела на него. Почему она даже не пыталась обдумать такой простой вариант?

Нужно просто вернуться в Аллентаун или Кайахогу и забыть обо всей этой ерунде. Кори встала, забросила за плечи рюкзак и повернула в обратную сторону. Но тут же засомневалась.

Она слишком долго сюда добиралась, чтобы теперь отступать. А еще она хотела узнать — это действительно было необходимо — про те письма в шкафу. Почтальон в Медсин-Крике был малообщительным человеком. Но Кори и представить не могла, что он настолько молчалив, чтобы не сказать ни слова о письмах.

Она снова развернулась и двинулась дальше. Тропа окончательно ушла в сторону от дороги, и за очередным поворотом, в лучах пробившегося сквозь облака солнца, показалась одинокая хижина. Кори остановилась и принялась разглядывать ее.

Уютной или милой эту хижину назвать было трудно. Крыша из рубероида, уложенного на кое-как прибитые доски. На окнах по обеим сторонам двери висели занавески, но стекла уже пошли трещинами. Позади виднелась пристройка. Над крышей торчала ржавая труба дымохода.

Однако двор выглядел ухоженным, газон аккуратно подстрижен. Из дома доносился какой-то шум.

О господи, сейчас начнется! Кори постучала. Шум внутри затих. Может быть, он решил запоздало запереть дверь?

— Есть кто-нибудь дома? — крикнула она, чтобы помешать этому.

Стало еще тише. Потом из-за двери спросили:

— Кто там?

Она глубоко вздохнула:

— Это Кори. Твоя дочь Кори.

Молчание длилось невыносимо долго. Затем дверь резко распахнулась, во двор выскочил мужчина — она сразу узнала его — и обнял ее так, что едва не задушил.

— Кори! — растерянно причитал он. — Я столько лет мечтал об этом! Я верил, что когда-нибудь это случится. Я молил Бога — и Он услышал меня. Моя Кори!

Он захлебнулся рыданиями, и эти слезы радости, наверное, удивили бы ее, если бы Кори сама не была так растрогана.

25

Внутри хижины оказалось на удивление чисто, уютно и даже мило, хотя обстановка была бедновата. Джек — у Кори никак не получалось произнести вслух слово «папа» — показывал свое жилище не без некоторой гордости. Оно состояло из двух комнат: кухни-столовой-гостиной и крошечной спальни, едва вмещавшей шаткую колченогую кровать, стол и умывальник. Ни электричества, ни водопровода здесь не было. Старенькая печь Франклина[52]давала достаточно тепла. Для приготовления пищи Джек пользовался установленным на ножках примусом, работающим на сжиженном газе. Рядом располагалась раковина из мыльного камня[53] размером два на четыре фута, со сливной трубой, уходящей куда-то под половицы. Вдоль стены рядом с входной дверью стояли пластиковые канистры с питьевой водой. Отец объяснил, что набирает воду из родника в полумиле отсюда.

Везде было прибрано, все вещи аккуратно расставлены. Кори нигде не заметила пустых бутылок или банок из-под пива. Красные узорчатые занавески на окнах радовали глаз, грубый деревянный стол был накрыт клетчатой скатертью. Но больше всего ее удивили — хотя она и старалась не подавать виду — развешенные над столом фотографии в рамках, ее фотографии. Кори даже не подозревала, что ее в детстве так часто фотографировали.

— Тебя мы поселим в спальне, — сказал Джек, открывая дверь во вторую комнату. — А я буду спать на диване.

Кори не стала спорить. Она сбросила рюкзак на кровать и вернулась в кухню. Отец склонился над примусом.

— Ты ведь поживешь у меня? — спросил он.

— Если это удобно.

— Еще как удобно. Будешь кофе?

— Господи, конечно буду.

— Вот только кофеварки у меня нет, — усмехнулся он, насыпал молотого кофе в эмалированную кружку с водой, размешал и поставил на огонь.

После трогательной встречи прошло уже немало времени, но они все еще не решались расспрашивать о чем-то друг друга. Хотя Кори умирала от любопытства, и отец, по-видимому, тоже. Никто не хотел торопить события.

Отец что-то напевал себе под нос, вынимая пончики из картонной коробки и выкладывая их на тарелку. Кори вдруг вспомнила, что и раньше, пятнадцать лет назад, у отца была такая привычка. Она тайком наблюдала за его хлопотами. Он похудел и как будто стал ниже ростом, но это, наверное, потому, что она сама выросла. Не мог же он из великана, каким Кори его помнила, вдруг превратиться в коротышку с жалкими пятью футами и восемью дюймами. Волосы отца поредели, только одна прядь торчала над макушкой. Лицо покрылось морщинами, но все еще сохраняло былую, чисто ирландскую живость и привлекательность. Притом что в крови Джека Свенсона едва набралась бы даже четверть ирландской крови, а остальные предки были шведами, поляками, болгарами, итальянцами и венграми. «Я — еще тот двортерьер», — вспомнила Кори давнишнюю присказку отца.

— Сахар, молоко? — предложил он.

— А можно со сливками?

— Есть только жирные.

— Отлично. Немного жирных сливок и три ложки сахара.

Он принес две дымящиеся чашки, поставил на стол и сел рядом. Сначала они пили молча, Кори почувствовала, что проголодалась, и съела один пончик. За окнами щебетали птицы, утреннее солнце пробивалось сквозь листву, ароматы леса проникали в комнату. Это было так замечательно, что у Кори навернулись слезы на глаза.

Джек тут же переполошился:

— Что с тобой, Кори? У тебя что-то случилось? Чем я могу помочь?

Она успокаивающе махнула рукой, утерла слезы и улыбнулась:

— Ничего страшного. Не беспокойся. Я… просто устала немного.

Все еще взволнованный, он сел обратно на стул, протянул руку, чтобы обнять ее, но она отстранилась:

— Дай мне время привыкнуть.

Отец резко отдернул руку:

— Да-да, конечно.

Его заботливость растрогала Кори. Она захлюпала носом. Возникла неловкая пауза, никто не хотел первым задать вопрос.

— Ты можешь оставаться у меня, сколько захочешь, — решился наконец Джек. — Я ни на чем не настаиваю, приезжай и уезжай, когда тебе вздумается… Хм, а где же твоя машина?

Я что-то не заметил.

Она покачала головой и тут же спросила без всякого перехода:

— Говорят, ты ограбил банк?

Он замер от неожиданности, но все-таки ответил:

— Нет, это неправда.

Внутри у Кори похолодело. Он уже начал лгать ей.

— Я действительно не делал этого. Меня подставили.

— Но ведь ты… сбежал.

Он вздернул голову, тряхнув остатками волос:

— Да, я сбежал. Как последний дурак. Знаю, что сглупил, но ведь я же не виноват. У них есть доказательства, но это потому, что меня подставили. Все выглядит так, будто…

— Постой. — Кори подняла руку. — Не рассказывай дальше.

Ей не хотелось слушать, как он лжет… если это в самом деле была ложь.

Отец замолчал.

Кори сделала большой глоток. У кофе был изумительный вкус. Она взяла второй пончик и надкусила его. Остановись, мгновенье! Кори попыталась расслабиться, но один вопрос, который она гнала от себя, возвращался снова и снова. В конце концов она сглотнула слюну и произнесла:

— А что это за пакеты и письма лежали в твоем шкафу?

Джек уставился на нее:

— Ты их видела?

— Что тогда произошло на самом деле? Почему ты уехал и… ни разу даже не позвонил? За все пятнадцать лет.

Он взглянул на дочь с удивлением и грустью:

— Дьютт не разрешила звонить тебе, она сказала, что ты не хочешь со мной разговаривать, и я… я подумал, что ты права. Но я каждую неделю посылал тебе что-нибудь, Кори. Письма, а то и подарки, если появлялась возможность. Ты становилась старше, и я пытался угадать, что тебе могло бы понравиться. Куклы Барби, детские книжки. На каждый день рождения я посылал тебе подарок, а когда не было денег, то хотя бы открытку. Я отправил тебе, наверное, тысячу писем… писал о том, чем занят, что у меня случилось нового, пытался дать тебе советы, в которых ты, как я представлял, нуждалась. И все они возвращались обратно. Все до единого. Должно быть, Дьютт не принимала их. Или переехала куда-нибудь, не оставив адреса для пересылки.

Кори снова глотнула кофе.

— Тогда зачем же ты посылал мне подарки, если знал, что я все равно их не получу?

Он опустил голову:

— Надеялся, что когда-нибудь смогу передать их тебе в руки — сразу все. В каком-то смысле это дневник всей моей жизни и — как ни странно — твоей тоже. Или той жизни, которой ты жила в моем воображении. Я представлял, как ты взрослеешь, какие у тебя появляются увлечения. Или, может быть, парень. И… — Смутившись, он ненадолго замолчал. — Эти письма и посылки, пусть даже возвращенные… да, это была хоть какая-то возможность пообщаться с тобой, побыть рядом. — Еще одна пауза. — Понимаешь, я надеялся, что когда-нибудь ты сама напишешь мне…

Увидев шкаф, заполненный письмами и пакетами, Кори предполагала и надеялась, что объяснение будет именно таким. Но об одном она все-таки не догадывалась: все то время, что она ожидала писем от отца, он точно так же ждал весточки от нее.

— Она говорила, что ты отказался платить пособие на ребенка, живешь с другой женщиной, не задерживаешься подолгу ни на одной работе и постоянно пьянствуешь в барах.

— Все это неправда, Кори, или, по крайней мере… — Он покраснел. — Я действительно часто сидел в барах. И женщины… они тоже были. Но я не пью уже девять лет. И я старался выплачивать пособие, когда мог. Иногда я даже оставался без еды, лишь бы послать ей чек.

Кори покачала головой. То, что рассказывала мать все эти годы, конечно же, оказалось неправдой. Как можно было верить озлобленной, пьющей матери? Кори вдруг почувствовала себя ужасно глупой. И виноватой в том, что пятнадцать лет так плохо думала об отце.

И все-таки главным было чувство облегчения.

— Мне так жаль, — сказала Кори.

— Чего?

— Жаль, что я ничего не понимала… ничего не делала.

— Ты же была ребенком.

— Мне двадцать два года. Я давно должна была обо всем догадаться.

Джек махнул рукой:

— Что было…

— …то прошло, — не удержалась она от улыбки.

— Я никогда не умел красиво говорить. Но я стараюсь жить по одному хорошему правилу.

— Какому?

— Не держи на людей зла.

Про себя Кори такого сказать никак не могла.

Отец поднял кружку с заваренным кофе:

— Будешь еще?

— Пожалуйста.

Он разлил напиток по чашкам и снова сел.

— Кори, я все-таки хочу рассказать тебе об этом ограблении банка. Меня подставил кто-то из сослуживцев, но я не знаю, кто именно. По-моему, это как-то связано с обманом клиентов, завышением ставок по кредитам. Они наживались на этих процентах. Проблема в том, что так поступали все. За исключением Чарли — единственного честного парня среди них.

— Но ты сбежал, — повторила она.

— Да, я понимаю, что поступил глупо, необдуманно. Я решил, что укроюсь здесь и смогу выяснить правду. Но у меня даже нет телефона. Мне пришлось его выбросить, чтобы меня не отыскали по звонкам. И теперь я не могу ничего выяснить… и все думают, что я виновен, раз сбежал. Черт возьми, я не могу отсюда выбраться.

Кори посмотрела отцу в глаза. Ей так хотелось верить ему.

— Но я-то могу, — возразила она. — И я проведу расследование.

— Не говори глупостей, — рассмеялся он. — Ты понятия не имеешь, как это делается.

— Уверен? Да будет тебе известно, что я учусь в колледже уголовного права имени Джона Джея, получаю только отличные оценки, а год назад в Медсин-Крике помогала одному агенту ФБР расследовать дело серийного убийцы.

Джек вытаращил глаза от удивления:

— О нет! Моя дочь служит в полиции?

26

Незнакомый мужчина возник в дверях приемной так внезапно, что Мадлен Тил подскочила на стуле. Посетитель выглядел очень странно: весь в черном, с бледным лицом и серыми глазами, он буквально излучал возбуждение, граничащее с нетерпением.

— Господи, как вы меня напугали! — сказала она, приложив руку к груди. — Чем я могу помочь вам?

— Мне необходимо увидеться с доктором Хеффлером.

Это трудно выразить словами, но он действительно выглядел как Старуха с косой, но при этом обладал приятным голосом с очаровательным южным акцентом. Сама Мадлен выросла на Среднем Западе, и нью-йоркское разнообразие говоров и акцентов до сих пор резало ей слух.

— Вы записаны на прием?

— Нет, но мы с ним старые приятели.

«Старые приятели». Ей не понравилось, как он это произнес. Вряд ли кто-то из знакомых доктора Уэйна Хеффлера назвал бы его приятелем. Мадлен считала его напыщенным, самодовольным индюком с необоснованными претензиями на аристократизм. За годы работы она много узнала о Хеффлере, но самым отвратительным было то удовольствие, с каким он прилюдно, во всеуслышание указывал подчиненным на ошибки. Причем сам он частенько пренебрегал своей работой, сваливая ее на других, если вдруг что-то пошло не так, и в итоге им доставались все шишки, а он всегда выходил сухим из воды.

— Как ваше имя, сэр?

— Специальный агент Пендергаст.

— О, так вы из ФБР?

С широкой улыбкой, которая особенно беспокоила Мадлен, агент вынул из кармана бумажник, раскрыл его и предъявил жетон и удостоверение. Затем плавно закрыл и спрятал во внутренний карман черного шерстяного пиджака. Со смутным, непонятно чем вызванным недовольством Мадлен нажала кнопку интеркома и подняла трубку:

— Доктор Хеффлер, вас хочет видеть агент ФБР по фамилии Пендергаст. Он не записан на прием, но утверждает, что хорошо знаком с вами.

Короткая пауза.

— Вы сказали, Пендергаст?

— Да, доктор.

— Пригласите его.

Мадлен повесила трубку:

— Вы можете войти.

Но агент не двинулся с места:

— Было бы лучше, если бы доктор вышел сам.

Так, это уже интересней. Она снова взяла трубку.

— Он просит, чтобы вы вышли к нему.

— Скажите этому сукину сыну: если он хочет видеть меня, пусть заходит в кабинет или проваливает ко всем чертям.

Пендергаст вытянул руку, схватил трубку и легонько дернул ее на себя:

— Позвольте мне.

Мадлен отпустила трубку. Никто не посмеет упрекнуть ее за то, что она не оказала сопротивления агенту ФБР.

— Доктор Хеффлер? Это агент Пендергаст.

Мадлен не смогла разобрать ответ, но доносившиеся из трубки звуки, напоминающие стрекотание сверчка, подсказали ей, что Хеффлер ответил на повышенных тонах.

«Похоже, будет весело», — подумала она.

Агент терпеливо выслушал доктора, а затем ответил:

— Я приехал за результатами анализа митохондриальной ДНК по делу Убийцы из отеля.

Из трубки снова раздалось сердитое стрекотание.

— Какая досада. — Агент повернулся к Мадлен, протянул ей трубку и улыбнулся, на этот раз вроде бы искренне. — Благодарю вас. И вот еще что: как пройти в лабораторию, где проводят митохондриальный анализ?

— Направо по коридору, но… туда нельзя входить без сопровождающего, — тихо произнесла она.

— У меня будет сопровождающий. Доктор Хеффлер согласился проводить меня или, по крайней мере, скоро согласится.

— Но…

Пендергаст достал свой сотовый телефон и набрал номер, затем вышел из приемной, повернул направо и неспешно зашагал по коридору. Как только он исчез из виду, зазвонил телефон Мадлен.

— Позовите, пожалуйста, доктора Хеффлера, — попросил голос из трубки. — Это мэр Старк.

— Мэр Старк? — Невероятно, но это действительно звонил мэр, собственной персоной. — Да, сэр, одну секунду.

Она переключила звонок на телефон Хеффлера. Не прошло и минуты, как доктор с багровым лицом пулей вылетел из кабинета:

— Куда он пошел?

— По коридору, в лабораторию. Я сказала ему…

Но Хеффлер уже припустил неуклюжей трусцой вдогонку за агентом. Мадлен никогда не видела шефа таким расстроенным и напуганным, и — к чему скрывать — она наслаждалась этим зрелищем.

«Роллс-ройс» остановился у крыльца особняка на Риверсайд-драйв. Агент Пендергаст вышел из машины, держа в руке тонкую папку из манильской бумаги. Вечерело, с Гудзона подул холодный ветер и растрепал его светлые волосы. Засохшие листья неслись над тротуаром и, когда открылась тяжелая дубовая дверь, залетели в прихожую вместе с ним.

Петляя по темным коридорам, Пендергаст решительным шагом направился в библиотеку. Здесь все оставалось неубранным, стол был завален бумагами, разбросанными также и по полу. Дверцы книжного шкафа были открыты нараспашку. Агент прошел к дальней стене, быстро щелкнул пальцами, и книжные полки, повинуясь скрытому механизму, разошлись в стороны, а за ними появился небольшой рабочий стол с компьютером и монитором. Даже не присев, Пендергаст быстро застучал пальцами по клавиатуре, и монитор тут же ожил. Агент вытащил из папки плоский пакет, нетерпеливо разорвал бумагу, достал компакт-диск и вставил его в дисковод. Затем набрал пароль, и на экране появилась долгожданная черно-белая страница официального документа:

Группа специалистов по клиническим исследованиям

База данных митохондриальной ДНК

Митохондриальная гаплогруппа[54]homo sapiens

Полиморфизмы[55] и мутации

ЭТО КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ БАЗА ДАННЫХ,

ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЕЕ БЕЗ СПЕЦИАЛЬНОГО РАЗРЕШЕНИЯ

СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО.

Строчки бежали по экрану со скоростью пулемета, затем появилось изображение вращающегося колеса. Еще через секунду замигал короткий ответ. Пендергаст, по-прежнему стоя перед монитором, смотрел на этот ответ пять долгих секунд — и вдруг пошатнулся. Он отступил на шаг, задрожал и рухнул на колени.

27

Специальный агент Пендергаст вошел в гостиную своей квартиры в «Дакоте». Остановился, прислушиваясь к шуму водопада. Шагнул к небольшой картине кисти Моне и поправил ее, хотя рама идеально ровно висела на розовой стене. Агент двинулся дальше к горшку с бонсаем, взял со стола садовые ножницы ручной ковки и аккуратно срезал несколько свежих побегов. Рука немного дрожала.

Закончив с подрезкой, он принялся беспокойно бродить по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы подтолкнуть плавающие в чаше фонтана лепестки лотоса.

Он должен был совершить некое деяние, но даже думать об этом было невыносимо.

Наконец он покинул гостиную и решительно зашагал по длинному коридору с множеством дверей. Кивнул мисс Ишимуре, отдыхающей в своей комнате с книгой на японском языке. Потом свернул за угол в другой коридор и вошел в первую дверь справа.

Вдоль обеих боковых стен комнаты располагались высокие, до потолка, книжные шкафы красного дерева, заставленные изданиями восемнадцатого и девятнадцатого века в тяжелых кожаных переплетах. Всю дальнюю стену занимала огромная ниша, также отделанная красным деревом, в ее углах стояли две скамейки с мягкими вышитыми подушками, развернутые одна к другой. Между ними располагалось огромное панорамное окно, выходящее на пересечение Сентрал-Парк-Уэст и Семьдесят второй улицы. Дальше начинался сам необъятный Центральный парк с оголенными, продрогшими под лучами холодного зимнего солнца деревьями.

Пендергаст закрыл глаза, позволил телу расслабиться, выровнял дыхание. Окружающая обстановка начала постепенно исчезать: сначала комната, потом квартира, здание, остров, затем весь мир растворился во все расширяющейся сфере контролируемого забвения. Процедура заняла около четверти часа. Он погрузился в полную темноту, абсолютную пустоту и непоколебимое спокойствие. Потом медленно, очень медленно открыл глаза — не в физическом смысле, а свое внутреннее, духовное зрение.

Небольшая комната вновь предстала перед ним во всех деталях. Но она оказалась абсолютно пустой.

Пендергаст не позволил себе удивиться. Он был мастером чонгг ран — древней тибетской духовной практики, потратил много лет на ее изучение. Прежде крайне редко случалось такое, чтобы ему не удавалось достичь «стонг па нийд» — состояния чистой пустоты. Очевидно, помешало нечто сокрытое в нем самом.

Придется потратить на медитацию больше времени, намного больше.

Он снова успокоил дыхание, замедлил пульс до сорока ударов в минуту. Отключил свой разум, чтобы заставить умолкнуть внутренний голос, освободиться от надежд и желаний, забыть даже о том, зачем пришел в эту комнату. На какое-то мгновение он завис в невесомости в пустом пространстве. Затем — намного медленней, чем в прошлый раз, — начал воссоздавать в уме совершенную копию острова Манхэттен, начиная с собственной квартиры и постепенно отодвигаясь все дальше и дальше. Он проходил комнату за комнатой, дом за домом, наконец — с заботливым вниманием — квартал за кварталом. Пендергаст удерживал в уме каждую улицу Манхэттена, каждого живущего здесь человека. Он задерживал взгляд на каждом углу, на каждом перекрестке, на каждом ничем не примечательном здании, собирая все детали в прекрасное кружево памяти. Шаг за шагом он продолжал напряженную умственную работу, расширяя круг, пока не достиг Гудзона на западе и Гарлема на востоке, Бэттери-парка на юге и Спайтен-Дайвила[56]на севере. Бесконечно долго он удерживал в голове весь остров и каждую его деталь по отдельности и во взаимосвязи с остальными, а убедившись в их совершенстве, одним щелчком выбросил из головы. Смыл. Растворил. Погасил. Не оставил внутри ничего, кроме темноты.

Теперь он мысленно снова открыл глаза. Было пять часов вечера. На скамейке напротив него сидела Хелен Эстерхази-Пендергаст. Это была любимая комната Хелен. Ей не особенно нравился Нью-Йорк, и эта крошечная каморка — уютная, обставленная книгами, с запахом полированного дерева и видом на Центральный парк — служила ей тайным убежищем.

Конечно, в обычном понимании Хелен здесь не было, но в каком-то другом — в сознании Пендергаста, хранившем каждое воспоминание о ней, каждую мельчайшую деталь ее облика, — она оставалась частью его внутреннего мира и продолжала, так сказать, квазиавтономное существование.

В этом и заключалась сила и красота чонгг ран.

Руки Хелен были сложены на коленях, и на ней было то платье, которое Пендергаст хорошо помнил: черный шелк с бледно-коралловой вышивкой по краю глубокого выреза. Она выглядела теперь моложе — приблизительно как в то время, когда произошел этот несчастный случай на охоте.

Ирония заключается в том, что это действительно был несчастный случай, только совсем другого рода, чем он считал все эти годы.

— Хелен, — позвал он.

Она подняла глаза и на мгновение встретилась с его взглядом. Улыбнулась и снова опустила голову. Эта улыбка заставила его вздрогнуть от боли и отчаяния, изображение моргнуло и едва не погасло. Пендергаст подождал, пока картина восстановится, а его сердце станет биться спокойней.

— По городу разгуливает на свободе серийный убийца, — продолжил он. И сам удивился своему дрожащему голосу и сухому, официальному тону, каким он никогда не разговаривал с женой. — Он убил уже троих. И каждый раз оставлял какое-нибудь сообщение. Вторым было «С днем рождения».

Она молчала.

— Это второе убийство случилось в мой день рождения. Поэтому — и по некоторым другим деталям — я заподозрил в убийце своего брата Диогена. Потом я вроде бы получил подтверждение этой догадки, сравнив ДНК убийцы со своей и выяснив, что они очень похожи. Похожи, как бывает у родных братьев.

Он остановился, чтобы проверить, какое впечатление произвели на жену его слова. Но она продолжала смотреть на собственные руки, сложенные на коленях.

— Но сейчас я просмотрел анализы митохондриальной ДНК. И они показали еще одно совпадение. Убийца приходится родственником не только мне, но и тебе тоже.

Хелен вскинула голову. Но либо не могла, либо не хотела ничего отвечать.

— Помнишь, как ты уехала в Бразилию? Это было за год до того, как мы поженились. Ты долго отсутствовала — почти пять месяцев. Тогда ты объяснила мне, что была в миссии «Врачей на крыльях». Но ведь ты сказала неправду, так ведь? А правда заключается в том, что ты уехала в Бразилию, чтобы тайно родить там ребенка. Нашего ребенка.

Слова повисли в воздухе. В ответ на пристальный взгляд Пендергаста Хелен встревоженно посмотрела на него.

— Кажется, я даже понял, когда был зачат ребенок. В ту ночь, когда мы вместе встречали восход луны через две недели после нашего знакомства. Я ведь не ошибаюсь, да? А теперь… теперь ты поставила меня перед фактом, что у меня есть сын, о котором я ничего не знаю, которого никогда не видел… и который стал серийным убийцей.

Хелен снова опустила глаза.

— Кроме того, я видел документы, в которых сказано, что ты и твой брат Джадсон принимали участие в евгенических[57] экспериментах, корни которых уходят во времена нацистского режима. Бразилия, Джон Джеймс Одюбон[58], Менгеле[59], Вольфганг Фауст, «Лонжитьюд фармасьютиклз», «Ковенант», «Der Bund» — это все звенья одной длинной уродливой цепи, которые только сейчас начинают сходиться. Кое-что мне объяснил Джадсон незадолго до своей гибели. Он сказал: «Я стал тем, кем был предназначен стать с рождения. Для этого я и был рожден, и это от меня не зависит. Если бы ты только знал, через какие ужасы пришлось пройти нам с Хелен, ты бы понял».

Он остановился, проглотил ком в горле.

— Но в том-то и дело, что я не понимаю. Почему ты все скрывала от меня? Твою беременность, нашего ребенка, прошлое твоей семьи, все те ужасы, о которых говорил Джадсон… Почему ты не разрешила мне помочь тебе? Почему все эти годы держала нашего ребенка вдали от меня и тем самым, возможно, позволила ему стать… тем, кем он стал? Ты, конечно же, знала о мрачной наследственности моей семьи, возвращающейся через поколение. Но правда состоит в том, что ты ни разу не упомянула о нем до самого последнего момента, до этих слов: «Он скоро приедет».

Хелен прятала от него глаза и лишь сжимала и разжимала пальцы неподвижно лежащих на коленях рук.

— Мне хотелось бы думать, что ты невиновна — или, по крайней мере, напрямую невиновна — в смерти своей сестры. Еще мне хотелось бы верить, что Эмма Гролье, как ее все называли, была уже мертва, что ее милосердно подвергли эвтаназии, когда ты узнала об этом ужасном плане. Я, конечно, надеюсь, что это было случайное совпадение. И конечно, тебе тоже было проще в это поверить. Но почему она должна была погибнуть вместо тебя? Я долго об этом думал и теперь, кажется, понимаю, что произошло. Узнав о трагедии семьи и о том, каким жестоким экспериментам она подвергалась, ты, должно быть, пригрозила Чарльзу Слейду и «Лонжитьюд» — а заодно и «Der Bund» — рассказать правду о препарате Одюбона. И они, в свою очередь, решили убить тебя, чтобы сохранить все в тайне. Правильно?

Руки Хелен задрожали.

— Твой брат Джадсон получил задание, которое не мог выполнить. Несомненно, именно поэтому он и решил порвать с «Ковенантом». И придумал хитрый план, как сохранить тебе жизнь. У твоей сестры-близняшки была неизлечимая болезнь — я только сегодня нашел в открытом доступе выписку из ее истории болезни. Тогда он организовал тот несчастный случай во время охоты на льва с красной гривой и предъявил заказчикам труп сестры вместо твоего. Джадсон рассказал им о холостых патронах в твоем ружье, о том, как ты увлеклась охотой и ушла далеко от остальных. «Der Bund» поверил его объяснениям. Он нашел дрессированного льва, который набросился на тебя и утащил, не причинив большого вреда, а потом по команде растерзал тело твоей сестры. Джадсон, вероятно, до последней возможности держал всю подготовку в тайне от тебя. Именно поэтому ты выглядела такой расстроенной в тот последний вечер в Африке: он был где-то рядом с лагерем вместе с дрессировщиком льва и трупом недавно умершей Эммы. Он встретился с тобой и объяснил свой план. Только все пошло не совсем так, как он задумал: лев вышел из повиновения и откусил тебе руку. К счастью, потом он набросился на труп твоей Эммы и достаточно его изуродовал, чтобы Джадсон смог подложить на место трагедии и твою руку с кольцом — еще одно подтверждение того, что ты погибла. Надо отдать ему должное: он умудрился сохранить голову в такой отчаянной ситуации.

Пендергаст сокрушенно покачал головой.

— Дьявольски сложный план, но такой и был необходим, чтобы не вызвать у меня подозрений. Если бы все не выглядело настолько естественно, я бы не успокоился, пока не докопался до правды, — точно так же, как не могу успокоиться теперь.

Ужасное, невыносимое молчание вместо ответа.

— И все-таки почему ты просто не подошла ко мне той ночью в охотничьем лагере? Почему не позволила помочь тебе? Почему, ну почему не доверилась мне?

Он перевел дух.

— И еще одно, чего я никак не могу понять. Ты любила меня, Хелен? Ты когда-нибудь любила меня? Я всегда чувствовал, что да, любила. Но теперь, узнав обо всем этом, я уже не уверен. Мне хотелось бы думать, что в первый раз ты встретилась со мной лишь для того, чтобы раздобыть дневники Одюбона, но неожиданно влюбилась в меня. Мне хотелось бы, чтобы моя догадка о твоей беременности оказалась ошибочной. Но ведь это не так? И наша свадьба тоже была частью плана? А я был просто пешкой в сложной игре, смысл которой мне до сих пор не вполне понятен? Хелен, прошу тебя, ответь мне! Это… это так мучительно — не знать правды.

Хелен сидела неподвижно. Лишь одинокая слезинка скатилась по ее щеке. В каком-то смысле это и был ответ.

Пендергаст долго смотрел на нее, дожидаясь еще какого-нибудь знака. Наконец вздохнул и закрыл глаза. А когда открыл снова, в комнате, кроме него, никого больше не было.

И тут где-то рядом с квартирой раздался приглушенный крик.

28

Пендергаст вскочил, выбежал из комнаты и бросился по коридору к прихожей. Приблизившись, он услышал громкие взволнованные голоса и различил среди них нечленораздельные, но протестующие выкрики мисс Ишимуры, а также чьи-то стоны или всхлипывания.

Он открыл дверь и увидел необычную картину. Швейцар и начальник службы безопасности «Дакоты» по фамилии Франклин держали под руки щуплого юношу, одетого в джинсы и рваную рубашку, с растрепанными волосами, измазанного с ног до головы сажей и к тому же неприятно пахнущего. Одно ухо юноши было перевязано окровавленным бинтом, и такие же грязные бинты обтягивали его руку и ногу. Мальчишка едва держался на ногах и был явно не в себе — закатывал глаза и что-то бессвязно бормотал.

— Что здесь происходит? — обратился Пендергаст к охраннику.

— Прошу прощения, мистер Пендергаст, но этому юноше плохо, ему нужна помощь.

— Это я вижу. Но зачем вы его сюда привели?

Охранник растерялся:

— Простите, что?

— Мистер Франклин, я спрашиваю, зачем вы привели его к моей квартире? Ему нужно в больницу.

— Я понимаю, сэр, но раз уж это ваш сын…

— Мой сын?

Агент изумленно уставился на юношу.

Начальник охраны принялся торопливо объяснять:

— Я просто подумал, учитывая то, что он сказал… — Он опять засомневался. — Надеюсь, я не сделал ничего дурного, приведя его сюда?

Пендергаст продолжал рассматривать юношу. Все мысли разом вылетели из головы, настолько он был ошеломлен нереальностью происходящего, как будто весь мир сделался плоским, нарисованным на листе бумаги. Внешний вид юноши — светлые волосы под слоем сажи, серебристо-голубые глаза, аристократические черты лица — только усилил это изумление. Пендергаст был не в состоянии шевелиться, говорить, думать. Но все вокруг ждали его слов, его решения: либо он одобряет действия охранника, либо нет.

Стон юноши нарушил тишину.

Франклин встрепенулся:

— Прошу прощения, мистер Пендергаст, мы, конечно, о нем позаботимся, вызовем полицию и машину «скорой помощи». Но я полагал, раз это ваш сын, то вы сами во всем разберетесь… не сообщая властям.

Он смущенно замолчал.

Агент шевельнул губами, но не смог произнести ни слова.

— Мистер Пендергаст?

Начальник охраны и швейцар все еще держали юношу под руки.

Тишина в прихожей сделалась густой и плотной. Доносившийся из-за двери шум водопада звучал в ней неестественно громко.

Наконец вмешалась мисс Ишимура. Она подошла к Франклину и показала жестами, что юношу нужно уложить на кожаный диван. Охранник со швейцаром так и поступили, а мисс Ишимура принесла подушку и подсунула ее под голову бедняги. Перемещение, казалось, привело его в чувство. Взгляд приобрел осмысленность, покружил по комнате и остановился на Пендергасте.

Юноша поднял голову, его глаза засверкали.

— Отец… — тяжело дыша, произнес он с сильным акцентом. — Спрячь меня…

Эта короткая фраза отняла у него последние силы. Голова откинулась на подушку, глаза помутнели, губы зашептали что-то неразборчивое.

Пендергаст моргнул. Его зрение несколько прояснилось, внезапно потемневшие глаза внимательно осмотрели юношу, отмечая отдельные детали: расположение бинтов, рост, телосложение, черты лица. Как только Пендергаст вышел из оцепенения, смысл увиденного проник в его сознание: мальчик очень похож на Диогена, даже больше, чем на него самого или на Хелен. Невольно, не спрашивая его согласия, в голове начали прокручиваться многократно просмотренные записи камер наблюдения.

Наконец мысли оформились в одну короткую фразу: «Это мой сын, Убийца из отеля».

— Мистер Пендергаст, — спросил Франклин, — что нам делать дальше? Вызывать полицию? Этому парню нужен врач.

«Мой сын — Убийца из отеля».

Реальность вернулась ослепительной вспышкой. Пендергаст внезапно оживился, подбежал к юноше и опустился рядом с ним на колени. Затем взял его руку — она была обжигающе горячей — и нащупал пульс. Учащенный и слабый, нитевидный. У юноши высокая температура, он бредит. Вероятно, при самоампутации произошло заражение крови.

Агент поднялся на ноги и выпрямился.

— Спасибо, мистер Франклин, — быстро проговорил он. — Полицию вызывать не нужно. Вы все сделали правильно. Доктора я сейчас найду.

— Как вам угодно, сэр.

Франклин и швейцар вышли из квартиры.

Пендергаст повернулся к домработнице, внимательно следившей за его губами:

— Мисс Ишимура, будьте добры, приготовьте бинты, таз с горячей водой, бактерицидную мазь, полотенце, ножницы и принесите все это в красную комнату.

Мисс Ишимура ушла. Пендергаст подсунул руки под спину юноши, поднял его — он был ужасно худым — и перенес на кровать в свободной спальной комнате, окна которой выходили во внутренний двор «Дакоты». Юноша что-то бормотал и отчаянно дрожал. Агент стащил с него грязную одежду, а кое-где и просто разорвал ее, затем осмотрел раны, начиная с уха. Мочка была отрезана так, что не оставалось никаких сомнений в том, что именно ее подбросили рядом с первым трупом. Ухо выглядело ужасно и уже начало гноиться. С отрубленным пальцем руки все было еще хуже, кость торчала наружу. Рана на ампутированном пальце ноги открылась и сильно кровоточила. Вероятно, парень проделал долгий путь с поврежденной ногой.

Мисс Ишимура принесла таз с горячей водой и полотенце. Пендергаст обтер лицо юноши. Это мягкое прикосновение снова вернуло его в сознание.

— Отец, — прошептал он, — помоги…

— Я здесь, — ответил Пендергаст. — Все в порядке. Ты в безопасности.

Его голос прозвучал хрипло. Он намочил полотенце и положил на горячий, сухой лоб юноши. Мисс Ишимура вернулась с подносом, на котором лежали бинты, бактерицидная мазь и другие медикаменты.

— Я не виноват… bitte, mein Gott, bitte[60], не бросай меня…

Пендергаст осторожно промыл поврежденный палец руки, вычистил рану, смазал мазью и заново перебинтовал. Затем обработал палец на ноге, который был в ужасающем состоянии и продолжал кровоточить, несмотря на все его старания. Но он хотя бы промыл и перевязал рану. Юноша стонал и беспокойно ворочался в бреду, раз за разом повторяя: «Я не виноват».

Пендергаст закончил перевязку и встал. Неожиданно комната закружилась у него перед глазами, но мисс Ишимура успела подхватить его под локоть и помогла сохранить равновесие. Она вывела его за руку, словно ребенка, в коридор и показала знаками, что посидит с больным, а Пендергаст может заняться своими делами или отдыхать.

Молча кивнув, он отправился по коридору в кабинет. Закрыл дверь и на мгновение прислонился к ней, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Затем сел в кресло, закрыл глаза и попытался — огромным усилием воли — справиться с охватывающей его паникой.

Постепенно ему удалось успокоить пульс и дыхание.

Это была просто еще одна проблема. Так о ней и нужно думать: проблема.

«Мой сын — Убийца из отеля».

Он взял телефонную трубку и набрал номер:

— Доктор Росситер? Это Алоизий Пендергаст. Я хотел бы сделать вызов на дом, в мою квартиру в «Дакоте». Юноша в очень тяжелом состоянии, с несколькими открытыми ранами. Необходима помощь хирурга. Как всегда, я надеюсь на ваши опыт и осторожность и предоставляю вам полную свободу принятия решений.

29

Капитан Лора Хейворд быстро шла по коридору Тридцать второй начальной школы в актовый зал. По городу прокатилась волна преступлений против бездомных: избиения, грабежи, одного несчастного в парке Риверсайд малолетние хулиганы просто сожгли, — и теперь комиссар поручил ей обойти окрестные школы и поговорить с учениками о тяжелой жизни этих людей. И в первую очередь она хотела донести до подростков именно эту мысль: бездомные — такие же люди, как и они сами. За последние недели Хейворд побывала уже в полудюжине школ, и везде ее выступления прошли удачно. Она чувствовала, что сумела что-то изменить в сознании школьников. Ее радовала возможность поучаствовать в таком важном деле. В свое время Лора Хейворд выбрала темой своей диссертации социальную структуру сообщества бездомных Нью-Йорка и несколько месяцев наблюдала за ними, изучала их жизнь, пыталась разобраться в их судьбах, надеждах и трудностях. В последние годы она была слишком занята рутинной полицейской работой, чтобы применять на практике свои знания по социологии, но сейчас они ей очень помогли.

Свернув за угол, она неожиданно столкнулась с идущим навстречу д’Агостой.

— Винни! — Она удержалась от поцелуя, поскольку оба они находились на службе. — Что ты здесь делаешь?

— Разыскиваю тебя, — ответил он. — Я как раз проезжал мимо, и мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

— А нельзя было поговорить об этом, например, за завтраком? — спросила она.

Он взглянул на нее озабоченно и немного виновато. Хейворд чувствовала, что его вот уже несколько дней что-то тревожит. Но с такими вещами нельзя торопиться — нужно просто ждать, когда человек сам захочет все тебе рассказать. А потом сделать так, чтобы он не передумал.

Она посмотрела на часы:

— У меня выступление через десять минут. Пойдем поговорим прямо в зале.

Они вместе прошли через двойные двери и оказались в помещении, построенном в стиле середины прошлого века, с балконом и широкой сценой. Хейворд вспомнила точно такой же зал своей школы, проходившие там собрания, учения по гражданской обороне и киносеансы. Сейчас зал был уже наполовину заполнен, но они сели в сторонке, на заднем ряду.

— Итак, — сказала Хейворд, повернувшись к д’Агосте. — В чем проблема?

Он не спешил с ответом.

— Пендергаст, — произнес он наконец.

— И почему я не удивляюсь?

— Я очень беспокоюсь о нем. Он и раньше был способен на грубые шутки и насмешки над людьми, но сейчас ведет себя просто странно — даже для него.

— Расскажи подробней, — попросила Хейворд.

— После гибели жены он затворился в своей квартире, и я почти уверен, что он принимал сильнодействующие препараты. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Какие именно?

— Не могу сказать точно, но у меня возникло ощущение, что он сознательно готовится к самоубийству. По твоему совету я принес ему папку с материалами по Убийце из отеля. Кажется, они задели его за живое. Он вышел из апатии и взялся за это дело с какой-то маниакальной страстью. Неожиданно появился на месте третьего убийства, заявил, что уполномочен вести расследование, и теперь всячески отравляет жизнь агенту Гиббсу. Я пытался объяснить, что это не доведет до добра. Думаю, он настолько опустошен, что уже по одной этой причине не может найти общий язык с Гиббсом. То есть я и раньше замечал, как он измывался над теми, кто его раздражал, но на то всегда были серьезные причины.

— О господи. Похоже, моя идея оказалась не такой удачной, как мы думали.

— Я еще не добрался до самого плохого.

— И что же это?

— Его версия преступления. Она по меньшей мере странная.

Хейворд вздохнула:

— Рассказывай.

Д’Агоста вздохнул в ответ:

— Он считает, что убийца — его брат Диоген.

Хейворд нахмурилась:

— Я думала, что Диоген умер.

— Все так думали. Проблема в том, что Пендергаст не хочет объяснять, почему считает, что убийца — его брат. Мне эта мысль кажется нелепой. Боюсь, что смерть жены помрачила его рассудок.

— У него есть какие-то доказательства?

— Насколько мне известно, нет. По крайней мере, мне он ничего об этом не рассказывал. Но я все равно не понимаю его. Почерк убийцы абсолютно непохож, вообще нет никаких причин связывать это дело с Диогеном. Я наскоро проверил базы данных, и по всем признакам его брат действительно пропал и, скорее всего, умер. Это какое-то безумие.

— А что думает об этом Синглтон?

— Это вторая проблема. — Хотя рядом с ними никого не было, лейтенант перешел на шепот: — Пендергаст велел никому не говорить о его версии. Ни Гиббсу, ни Синглтону — вообще никому.

Хейворд посмотрела на д’Агосту и уже открыла рот, чтобы спросить, почему он раньше не рассказал об этом. Но затем передумала. Он и так был сильно расстроен. И раз уж все-таки решился поговорить с ней, значит просит совета. Но ирония судьбы заключалась в том, что именно из-за ее совета Пендергаст и заинтересовался этим делом.

— Я понимаю, что любую информацию, какой бы невероятной она ни казалась, необходимо приобщить к делу. Возможно, она как-то поможет в раскрытии преступления. Но… я ведь обещал ему. — Лейтенант покачал головой. — Боже мой, я совсем запутался.

Хейворд осторожно взяла его за руку:

— Винни, это твоя обязанность — проверять любую версию, любую информацию, даже самую неправдоподобную. Ведь ты — руководитель группы.

Д’Агоста не ответил.

— Я понимаю, что Пендергаст твой друг. Я знаю, что он пережил ужасное горе. Но тут дело не в дружбе. И даже не в твоей карьере. Просто нужно поймать опасного преступника, который, возможно, будет убивать и дальше. Винни, ты должен сделать правильный выбор. Если у Пендергаста есть какая-то информация, нужно получить ее и проверить. Это же очевидно.

Д’Агоста опустил голову.

— А его отношения с Гиббсом — это забота ФБР. Пусть они сами между собой разберутся, хорошо? — Она чуть тверже сжала его руку. — Мне пора выступать. А вечером мы продолжим разговор.

— Хорошо.

Она снова удержалась от того, чтобы поцеловать его. Оглянувшись в последний раз перед выходом на сцену она нахмурилась, потому что д’Агоста выглядел таким же растерянным, как и до разговора.

30

Наступил полдень. Доктор приходил и уже ушел. Юноша, отмытый от сажи, уснул. В комнате было тихо и темно, занавески задернуты, в углу неподвижно сидел человек с бледным лицом, похожий на выплывшее из темноты привидение.

Юноша шевельнулся и вздохнул. Он спал уже восемнадцать часов. Одна рука лежала поверх одеяла. Запястье охватывал браслет наручников, прикрепленных другим кольцом к спинке кровати.

Юноша снова вздохнул, а затем в темноте что-то слабо сверкнуло — он открыл глаза. Беспокойно заерзал, поднял голову. Огляделся и заметил сидящего в углу мужчину.

Они долго смотрели друг на друга, и наконец юноша прошептал:

— Пить.

Мужчина молча поднялся и вышел из комнаты, потом вернулся со стаканом воды и соломинкой. Юноша потянулся к воде, но наручники остановили его руку. Он удивленно посмотрел на мужчину, но ничего не сказал. Пендергаст поднес стакан к его рту.

Юноша сделал несколько глотков и снова откинул голову на подушку.

— Спа… спасибо.

Голос звучал еще слабо, но юноша пришел в себя и уже не бредил. Температура спала, лекарства начали действовать, длительный сон немного укрепил его силы.

Помолчав, юноша поднял руку с наручником на запястье и спросил:

— Зачем?

— Ты знаешь зачем. А я хочу знать, зачем ты пришел сюда.

— Потому что ты… отец.

— Отец, — повторил Пендергаст, словно пробуя на вкус незнакомое слово. — Откуда ты это знаешь?

— Я слышал… разговор. О тебе. Пендергаст. Мой отец.

Агент не ответил. Юноша снова заворочался:

— Они знают… что я здесь?

Он говорил неуверенно, со странным акцентом, отчасти похожим на немецкий, но более мягким, приятным на слух. Вероятно, португальским. Его чисто вымытое лицо оказалось бледным и болезненным, под кожей проступали голубые вены. Под глазами юноши обозначились темные круги, словно от ушибов, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу.

— Если ты про полицию, — произнес Пендергаст сухим, ледяным тоном, — то я им не звонил. Пока.

— Не полиция… — сказал юноша. — Они.

— Они?

— Остальные. Мой… мой брат.

Наступила глубокая, вязкая тишина, а затем Пендергаст спросил изменившимся, чужим голосом:

— Твой брат?

Юноша закашлялся и попытался сесть в кровати:

— Можно еще воды?

Отложив в сторону свой сорок пятый калибр, Пендергаст подошел к юноше, подложил ему подушку под спину и поднес стакан. На этот раз юноша пил с жадностью, до самого дна.

— Я голоден, — пожаловался он.

— Поешь, когда придет время, — ответил Пендергаст, усаживаясь обратно в кресло и возвращая в карман револьвер. — Итак, ты сказал, твой… брат?

— Мой брат.

Пендергаст нетерпеливо посмотрел на юношу:

— Хорошо. Расскажи мне о нем.

— Это Альбан. Мы… близнецы. Вроде того. Это он убивал. Он резал меня. Он думает, что это lustig. Весело. Но я убежал. Они не приходили за мной?

В его интонациях появился страх.

Пендергаст встал, подошел к окну, затем повернулся. Его стройный силуэт в полумраке казался призрачным.

— Дай мне разобраться, — глухо проговорил он. — У тебя есть брат-близнец, который убивает людей в отелях Нью-Йорка. Он держал тебя взаперти и отрезал части твоего тела — мочку уха, пальцы на руке и ноге, чтобы оставить их на месте преступления.

— Да.

— Но почему ты пришел ко мне?

— Ты… отец. Или нет? Альбан… так говорил. Он часто разговаривал о тебе с остальными. Они не знают, что я все слышу. И понимаю.

Пендергаст застыл на месте и долго ничего не отвечал. Потом подошел к креслу и тяжело опустился в него, как будто движения причиняли ему боль.

— Вероятно, — заговорил он снова, проводя рукой по бледному лбу, — тебе придется повторить с начала. Расскажи мне все, что знаешь. Где ты родился, как это произошло, кто такой твой брат Альбан и что вы делаете здесь, в Нью-Йорке.

— Я попробую. Но я мало знаю.

— Постарайся.

— Я родился в… Бразилии. Они называли это место Нова-Годой[61].

Пендергаст насторожился:

— Твоя мать была…

— Я ни разу не видел свою мать. Альбан был хороший близнец. А я… плохой.

— Как тебя зовут?

— У меня нет имени. Только хорошим близнецам дают имена. Я… Сорок седьмой.

— А что значит хороший и плохой близнец? В чем разница?

— Не знаю, как это происходит. Не уверен. Хорошие близнецы получают весь хороший материал, а плохие — плохой. Хорошие близнецы учатся в школе, занимаются спортом, проходят подготовку. Их хорошо кормят. А мы… работаем в поле.

Пендергаст поднялся медленно и тихо, словно изумленная тень.

— Значит, в Нова-Годой полно близнецов?

Юноша кивнул.