/ / Language: Русский / Genre:thriller, sf

Из глубины

Линкольн Чайлд

На глубине 12 000 футов под поверхностью Атлантического океана исследователи обнаруживают нечто совершенно удивительное. Величайшая археологическая находка в истории? Или что-то такое, с чем еще не приходилось сталкиваться человечеству? В обстановке сверхсекретности ученые приступают к изучению странных артефактов, однако внезапно всех, кто работает на исследовательской базе на дне океана, поражают странные болезни. На базу срочно вызывают бывшего военного врача Питера Крейна, который постепенно начинает понимать, что медицинские проблемы — лишь малая часть огромной проблемы, которая угрожает самому существованию человеческой цивилизации.

Линкольн Чайлд

Из глубины

Пролог

Нефтедобывающая платформа «Сторм кинг»

Где-то у берегов Гренландии

Чтобы работать на нефтяной платформе, надо быть особым человеком, решил Кевин Линденгуд. Человеком с мозгами набекрень.

Линденгуд мрачно сидел перед своим пультом в центре управления бурением. Снаружи, за прочными окнами, в Северном море металась буря, мешанина черного и белого. Над поверхностью воды взлетали соленые брызги и бурлила разъяренная пена.

Северное море всегда кажется разъяренным. Неважно, что нефтедобывающая платформа «Сторм кинг» возвышается над волнами более чем на тысячу футов, — простор океана делает ее крохотной игрушкой, которую в любой момент может смыть волна.

— Как скребок? — спросил Джон Уэрри, менеджер шельфовой установки.

Линденгуд глянул на свой пульт.

— Сигнал четкий. Минус семьдесят один, поднимается.

— Труба?

— Все показатели в пределах нормы. Все, похоже, в порядке.

Он снова поднял взгляд к покрытым каплями темным окнам. Платформа «Сторм кинг» — самая северная на нефтяном месторождении Брент. Где-то там, в шестидесяти с лишним милях к полюсу — земля или то, что в этих краях считается ею, — Ангмагссалик, Гренландия. Хотя в такой день, как сегодня, кажется, что, кроме океана, на планете больше и нет ничего.

Да, чтобы работать на платформе, надо иметь мозги набекрень (здесь, к несчастью, всегда одни мужчины, и только изредка появляются немногочисленные женщины — менеджеры по связям с общественностью и психотерапевты; они прилетают на вертолете и, убедившись, что у всех все в порядке, поскорее отбывают). И каждый, похоже, тащит с собой свою долю незавершенных дел, или какие-нибудь причуды, или заботливо лелеемый невроз. Иначе что может заставить человека наняться на железный ящик, висящий над ледяным морем на нескольких стальных зубочистках? Работать, не зная, когда разразится чудовищный шторм, подхватит тебя и бросит в забвение? Все любят говорить, что ехать на нефтедобывающую платформу заставляет высокая зарплата, но и на твердой земле хватает профессий, за которые платят почти так же хорошо. Нет, правда в том, что каждый приехал, чтобы бежать от чего-то или, что еще страшнее, бежать к чему-то.

На пульте вдруг раздался тихий писк.

— Скребок прошел вторую.

— Ясно, — отозвался Уэрри.

За пультом рядом с Линденгудом Фред Хикс хрустнул костяшками пальцев и взялся за джойстик на своей панели.

— Ставлю скребок над буровым окном номер три.

Линденгуд бросил на него взгляд. Хикс, дежурный инженер-технолог, — яркий пример вышесказанного. У него был МР3-плеер, iPod первого поколения, в котором хранились лишь тридцать две фортепианные сонаты Бетховена. Хикс слушал их постоянно, без остановки, днем и ночью, на смене и в свободное время, снова и снова. И подпевал себе под нос, издавая тихие глухие звуки. Линденгуд, как и все остальные на платформе «Сторм кинг», уже слышал все сонаты не раз и даже запомнил каждую — в виде мурлыкания Хикса.

Линденгуд считал, что мурлыканье не принесло бы исполнителю музыкального признания.

— Скребок над третьей, — объявил Хикс.

Он поправил крохотные наушники в ушах и продолжил мурлыкать «Вальдштейн-сонату».

— Опускай, — скомандовал менеджер.

— Есть.

Линденгуд повернулся к своему пульту.

В центре управления бурением их было всего трое. Огромная установка в то утро напоминала город-призрак. Насосы молчали, рабочие и бурильщики находились в жилом блоке — смотрели спутниковое телевидение в кают-компании или играли в пинбол и настольный теннис. Был последний день месяца, когда работы полностью останавливались, а электромагнитные скребки чистили трубы в скважинах.

Во всех десяти.

Прошло десять минут, потом двадцать. Хикс стал мурлыкать в другом темпе, прибавив в сопении и ритме. Похоже, «Вальдштейн-соната» кончилась и начался «Хаммерклавир».

Линденгуд, глядя на экран, занимался подсчетами. До океанского дна почти девять тысяч футов. Еще тысяча или даже больше — до нефтяного месторождения. Надо почистить сто тысяч футов труб. И он, инженер по добыче, отвечает за работу скребка — ввести-вывести, вниз-вверх, снова и снова, под бдительным взглядом начальника платформы.

Жизнь удивительна.

Словно в ответ на его мысли, Уэрри спросил:

— Как скребок?

— Восемь тысяч семьсот футов, идет вниз.

Скребок опустится до дна третьей скважины, самой глубокой из пробуренных в морском дне, остановится и пойдет вверх; тогда и начнется медленный, нудный процесс чистки.

Линденгуд глянул на Уэрри. Менеджер являл собой еще одно подтверждение новой теории Линденгуда. Парня, наверное, слишком много били в школе, потому что у него серьезные проблемы с демонстрацией власти. Обычно менеджеры шельфовых установок — люди сдержанные, неторопливые и спокойные. Они понимают, что жизнь на платформе небогата удовольствиями, и делают, что могут, чтобы облегчить ее для сотрудников. Но Уэрри — настоящий капитан Блай:[1] вечно не удовлетворен работой подчиненных, кричит на рабочих и младших инженеров, при малейшей возможности штрафует. Не хватает только офицерского стека и…

Вдруг на пульте Хикса раздался отчаянный писк. Линденгуд равнодушно посмотрел на него, а Хикс наклонился над панелью, считывая показания.

— У нас проблема со скребком, — произнес Хикс, вытаскивая из ушей наушники и хмурясь. — Он вырубился.

— Что? — К нему подошел Уэрри, бросил взгляд на экран. — Разряд при высоком давлении?

— Нет, информация идет бессмысленная, никогда такого не видел.

— Обнули, — велел менеджер.

Хикс что-то сделал у себя на пульте.

— Ну вот, пожалуйста. Опять вырубился.

— Опять? Уже? Черт! — Уэрри резко повернулся к Линденгуду. — Отключить питание электромагнита и провести тестирование программы!

Тяжело вздохнув, Линденгуд подчинился. Впереди еще семь скважин, и если скребок уже сейчас барахлит, Уэрри хватит удар…

И вдруг Линденгуд замер. Этого не может быть. Просто невозможно.

Не отрывая взгляда от экрана, он потянул менеджера за рукав.

— Джон…

— Что такое?

— Посмотри на датчики.

Менеджер подошел к нему, глядя на показания датчиков.

— Что за черт? Я же велел тебе выключить магнит!

— Я выключил. Питание не подается.

— Что?

— Посмотри сам, — ответил Линденгуд.

Во рту у него пересохло, а в животе появилось какое-то странное ощущение.

Уэрри пристально вглядывался в монитор.

— А что тогда…

И замолчал. Потом медленно выпрямился, побледнев под голубым светом дисплея.

— О господи…

Через двадцать месяцев

1

Питер Крейн решил, что она похожа на журавля, огромного белого журавля, поднявшегося над водой на забавно тонких ногах. Но пока вертолет подлетал ближе и далекий силуэт более ясно проступал на горизонте, сходство постепенно исчезало. Ноги стали мощнее, превратившись в трубообразные опоры из стали и армированного бетона. Тело оказалось многоэтажной надстройкой, утыканной факельными вышками и турбинами, украшенной, словно фестонами, консолями и решетками. А тонкий, похожий на шею предмет превратился в сложное подъемное устройство, торчащее на несколько сотен футов над платформой.

Летчик махнул в сторону приближавшейся платформы и поднял два пальца. Крейн кивнул, показывая, что понял его.

Стоял ясный день, и Крейн прищурился, чтобы блеск раскинувшегося во все стороны океана не мешал ему. После путешествия он чувствовал себя утомленным и потерянным: сначала перелет на коммерческом рейсе из Майами в Нью-Йорк, потом частный чартерный рейс «Гольфстрим джи-150» до Рейкьявика, а теперь еще и вертолет. Но усталость не притупила его неподдельного интереса.

Компания «Амалгамейтед шейл» ожидала от его экспертного заключения не так уж много — пусть он только сообщит им, что ему удалось выяснить. Крейну показалась странной поспешность, с какой в компании потребовали, чтобы он все бросил и махнул на платформу «Сторм кинг». Более того, Крейна озадачило то, что головной офис «Амшейла» в Исландии был полон техников и инженеров, а не буровиков и рабочих, как обычно.

И вот что еще удивительно: пилот вертолета оказался не из штата компании. Он носил форму военно-морского флота и был вооружен электрошокером.

На подлете к посадочной площадке вертолет заложил крутой вираж вдоль края платформы, и Крейн впервые осознал, насколько велико все сооружение. Одно только основание имело, должно быть, этажей восемь в высоту. Верхнюю палубу покрывал запутанный лабиринт модульных конструкций. Тут и там крохотные на фоне окружающих механизмов люди в ярко-желтой рабочей одежде проверяли оборудование, управляли насосами. Далеко-далеко внизу вокруг колонн, ныряющих на глубину в несколько тысяч футов, кипел и бурлил океан.

Вертолет снизил скорость, заложил вираж и сел на зеленый шестиугольник посадочной площадки. Повернувшись, чтобы взять сумки, Крейн заметил, что на краю площадки его ожидает высокая стройная женщина в куртке из непромокаемой ткани. Он поблагодарил пилота, открыл пассажирскую дверь, вышел на холодный воздух и инстинктивно пригнулся под вращающимися лопастями.

Он подошел к женщине, и она протянула ему руку.

— Доктор Крейн?

Крейн поздоровался.

— Да.

— Сюда, пожалуйста.

Женщина повернулась и повела его с вертолетной площадки вниз по короткой лестнице, а потом по длинным мосткам к закрытому люку того типа, что устанавливается на подводных лодках. Как ее зовут, она не сказала.

У люка нес вахту вооруженный винтовкой человек в форме. Он кивнул, когда они подошли, открыл люк, а потом задраил его за ними.

Внутри оказался просторный, ярко освещенный коридор с открытыми дверями по обеим сторонам. Не слышно было ни непрерывного свиста турбин, ни ритмичного гула бурового оборудования. Запах машинного масла ощущался весьма слабо, словно кто-то специально старался от него избавиться.

Крейн с сумками через плечо шагал за женщиной и с интересом заглядывал в двери, мимо которых они проходили. Любопытство не давало ему покоя: он увидел лаборатории, где помещались лекционные доски, компьютерные терминалы, средства связи. На верхней палубе стояла тишина, но при этом шла напряженная работа.

Крейн решился задать вопрос.

— А водолазы не в кессоне? — начал он. — Могу я с ними встретиться?

— Сюда, пожалуйста, — опять сказала женщина.

Они повернули за угол, спустились по лестнице и вышли в другой коридор, еще длиннее и шире предыдущего. Комнаты, мимо которых они проходили, тоже были больше — механические мастерские, складские помещения для какого-то сложного оборудования, которое Крейн и опознать не мог. Он нахмурился. Хотя платформа «Сторм кинг» снаружи напоминала нефтедобывающее сооружение, ему стало ясно, что нефть она больше не качает.

Что же здесь происходит?

— А специалисты по сосудистым заболеваниям или пульмонологи из Исландии прилетали? — спросил он.

Женщина не ответила, и Крейн пожал плечами. Он так далеко ехал, что теперь мог подождать несколько минут, пока на его вопрос ответят.

Женщина остановилась перед закрытой серой металлической дверью.

— Господин Ласситер ждет вас, — сказала она.

«Ласситер?» — удивился Крейн. Имя было ему неизвестно. Человека, который говорил с ним по телефону и вкратце рассказывал о ситуации на платформе, звали Саймон. Крейн глянул на дверь. На черной пластиковой табличке виднелась надпись белыми буквами: «Э. Ласситер, внешние связи».

Крейн повернулся к женщине в непромокаемой куртке, но та уже удалялась. Он поправил сумки и постучал.

— Войдите, — раздался хриплый голос из-за двери.

Э. Ласситер оказался высоким худощавым человеком с коротко стриженными светлыми волосами. Когда Крейн вошел, хозяин кабинета поднялся, обошел свой стол и пожал руку гостя. Ласситер не был в военной форме, но и стрижка, и быстрые экономные движения намекали на то, что он мог бы принадлежать армии. Сам маленький кабинет выглядел столь же практично, как и тот, кто его занимал. На столе почти ничего не было, только конверт из оберточной бумаги да цифровой диктофон.

— Можете оставить вещи здесь, — сказал Ласситер, указывая в дальний угол. — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Спасибо.

Крейн взял придвинутый стул.

— Мне очень хочется узнать, что же тут произошло. Женщина, которая меня встретила, не стала ничего рассказывать.

— Не стану и я.

Ласситер улыбнулся; его улыбка исчезла почти сразу после того, как появилась.

— Все потом. Я должен задать вам несколько вопросов.

Крейн стерпел и это.

— Давайте, — сказал он, помолчав.

Ласситер нажал кнопку диктофона.

— Запись сделана второго июня. Присутствуют: я, Эдвард Ласситер, и доктор Питер Крейн. Место — станция обеспечения исследовательской экспедиции.

Ласситер глянул через стол на Крейна.

— Доктор Крейн, вы отдаете себе отчет в том, что длительность вашей командировки сюда не может быть точно определена?

— Да.

— Вы также понимаете, что обязаны не разглашать того, о чем узнаете здесь, а также раскрывать свои действия, совершенные на платформе?

— Да.

— Готовы дать письменное подтверждение?

— Да.

— Доктор Крейн, вы когда-нибудь подвергались аресту?

— Нет.

— Вы родились в США или получили гражданство?

— Я родился в городе Нью-Йорке.

— Принимаете ли вы лекарства от каких-либо заболеваний?

— Нет.

— Употребляете алкоголь или наркотики?

Отвечая, Крейн удивлялся все больше и больше.

— Если не считать злоупотреблением распитие пива иногда по выходным, то нет.

Ласситер не улыбнулся.

— Доктор Крейн, страдаете ли вы клаустрофобией?

— Нет.

Ласситер поставил диктофон на паузу. Взял конверт из оберточной бумаги, открыл его, вынул несколько листков и передал через стол.

— Пожалуйста, прочтите и подпишите каждый, — сказал он, вынув из кармана ручку и положив ее рядом с листками.

Крейн начал читать. И его удивление превратилось чуть ли не в изумление. Перед ним были три разных договора о неразглашении информации, подписка о неразглашении государственной тайны и еще один документ под названием «Соглашение об обязательном сотрудничестве». Все документы носили гриф правительства Соединенных Штатов, все надо было подписывать, и все они сулили неприятные последствия в том случае, если любая из их статей будет нарушена.

Крейн положил документы. Ему было неприятно ощущать на себе взгляд Ласситера. Это уж слишком. Наверное, надо вежливо поблагодарить хозяина кабинета, попросить извинения и вернуться к себе во Флориду.

Но как, собственно, это сделать? «Амшейл» потратил кучу денег, чтобы доставить его сюда. Вертолет уже улетел. Сам он, если честно, пока ни в каком другом исследовательском проекте не участвует. А потом, он никогда не отказывался принять вызов, тем более такой загадочный, как этот.

Крейн взял ручку и, не оставив себе времени передумать, подписал все шесть документов.

— Благодарю вас, — произнес Ласситер. Он снова включил диктофон. — Настоящим подтверждаю, что доктор Крейн подписал требуемые документы.

Он выключил диктофон и поднялся.

— Доктор, если вы пройдете за мной, то получите ответы на все свои вопросы.

Он первым вышел из кабинета и повел Крейна по коридору, через лабиринт административной зоны, в лифт и наконец в хорошо оснащенную библиотеку, забитую книгами, журналами и компьютерами. Ласситер указал на стол в дальнем конце комнаты — там стоял только компьютерный монитор.

— Я приду за вами, — сказал он, повернулся кругом и вышел.

Крейн сел, глядя, как закрывается за Ласситером дверь. В библиотеке больше никого не было, и он начал размышлять о том, что должно сейчас произойти. Вдруг экран монитора перед ним замигал. На нем появилось изображение седовласого, дочерна загорелого человека лет семидесяти. «Наверное, какой-то информационный ролик», — подумал Крейн. Но когда человек улыбнулся непосредственно ему, он понял, что смотрит не на компьютерный монитор, а на телеэкран местной сети. На пластиковом ободке над дисплеем была прикреплена крошечная видеокамера.

— Здравствуйте, доктор Крейн, — сказал человек. Он улыбнулся, и его приветливое лицо избороздили морщинки. — Меня зовут Говард Ашер.

— Рад познакомиться, — ответил экрану Крейн.

— Я — начальник научного отдела в Национальной службе океанографических исследований. Вы о ней знаете?

— Это филиал Национального управления по исследованию атмосферы и океана?

— Совершенно верно.

— Я в недоумении, доктор Ашер, вы ведь доктор?

— Да. Но зовите меня просто Говард.

— Хорошо, Говард. Какое отношение имеет платформа к Океанографической службе? И где господин Саймон, который говорил со мной по телефону? Это ведь он меня пригласил? Он сказал, что встретит меня здесь.

— Видите ли, доктор Крейн, никакого Саймона нет. Но есть я, и я буду рад рассказать вам, что смогу.

Крейн нахмурился.

— Мне сообщили, что среди водолазов, работающих на подводном оборудовании платформы, наблюдались случаи неких недомоганий. Это тоже неправда?

— Только частично. Вам рассказали немало неправды, за что я приношу свои извинения. Но это было необходимо. Понимаете, секретность для этого проекта важна, как никогда раньше. Потому что, Питер, — можно я буду так вас называть? — здесь мы имеем научное и историческое открытие века.

— Открытие века? — переспросил Крейн все еще с легким недоверием в голосе.

— Мне понятны ваши сомнения. Но тут я вас не обманываю. Ничуть. Однако говорить «открытие века», может быть, не совсем точно.

— Почему же… — начал Крейн.

— Мне следовало сказать «величайшее открытие всех времен».

2

Крейн смотрел на изображение на экране. Доктор Ашер улыбался ему дружеской, почти отеческой улыбкой. Но получалась она какая-то невеселая.

— Я не мог сказать вам правду, Питер, пока вы физически не находились на платформе. И пока вас не проверили со всех сторон. Время, которое вы затратили на дорогу сюда, мы использовали, чтобы закончить этот процесс. Но дело в том, что многое я не имею права сказать вам даже теперь.

Крейн оглянулся через плечо. В библиотеке было пусто.

— Почему? Эта линия не защищена?

— Конечно защищена. Но нам сначала надо убедиться, что вы согласны принять участие в работе.

Крейн молча ждал продолжения.

— То немногое, что я могу рассказать прямо сейчас, также строжайше секретно. Даже если вы откажетесь от нашего предложения, вы все равно будете связаны всеми соглашениями о конфиденциальности.

— Понимаю, — сказал Крейн.

— Очень хорошо. — Ашер помолчал. — Питер, платформа, на которой вы сейчас находитесь, стоит совсем не над нефтяным месторождением. А над кое-чем более значительным.

— Над чем же? — автоматически спросил Крейн.

Ашер загадочно улыбнулся.

— Пока скажу только, что почти два года назад буровики нашли нечто настолько фантастическое, что в одночасье платформа перестала качать нефть и начала новую, чрезвычайно засекреченную жизнь.

— Позвольте, я угадаю: вы не можете сказать мне какую.

Ашер рассмеялся.

— Нет, пока не могу. Но открытие настолько важное, что правительство буквально не жалеет миллионов, чтобы получить его.

— Получить?

— Находка лежит ниже морского дна прямо под платформой. Вы не забыли, я говорил, что это величайшее открытие всех времен? Происходящее здесь можно вкратце назвать раскопками — археологическими раскопками, не имеющими себе равных. Мы действительно творим историю.

— Но зачем такая секретность?

— Потому что если люди узнают, новость немедленно выйдет на первые полосы всех газет. И через несколько часов тут будет настоящая зона бедствия. Полдесятка правительств начнут заявлять свои права, появятся журналисты, а то и просто любопытные. Это слишком важное открытие, чтобы подвергать его такому риску.

Задумавшись, Крейн откинулся на стуле. Вся его поездка стала казаться какой-то нереальной. Поспешные перелеты, нефтяная платформа, которая вовсе не платформа, завеса секретности… а теперь еще и человек на экране рассказывает ему о невообразимо важном открытии.

— Называйте меня старомодным, — сказал он, — но я чувствовал бы себя лучше, если бы вы нашли время встретиться и поговорить со мной лично.

— Увы, Питер, это не так легко. Но если вы согласитесь принять участие в проекте, мы с вами скоро увидимся.

— Не понимаю. В чем же сложность?

Ашер опять усмехнулся.

— Потому что в настоящее время я нахожусь на глубине в несколько тысяч футов под вами.

Крейн уставился на экран.

— Вы хотите сказать…

— Именно. Платформа «Сторм кинг» — просто остановка в пути, перевалочная база. Настоящая деятельность ведется глубоко под ней. Поэтому я и разговариваю с вами по видеосвязи.

Крейн на минуту задумался.

— А что там внизу? — тихо спросил он.

— Представьте огромную исследовательскую лабораторию высотой в десять этажей, полную самого современного оборудования, и все это под морским дном. Это и есть СИП — сердце самого необычного археологического проекта всех времен.

— СИП?

— Станция исследования и подъема. Мы обычно говорим просто «станция». Военные — а вы знаете, как они любят красивые слова, — назвали станцию «Глубоководный шторм».

— Я заметил, что тут есть военные. Зачем они?

— Я мог бы сказать вам, что станция — государственная собственность, потому что Океанографическая служба — правительственное учреждение. И это правда. Но настоящая причина — то, что в проекте мы используем очень много всякого засекреченного оборудования.

— А те люди на верхней палубе, которые работают на буровой установке…

— Это в основном очковтирательство. В конце концов, мы должны прикидываться настоящей нефтяной платформой.

— А «Амшейл»?

— Мы предложили им исключительно выгодные условия аренды платформы, поэтому они выступают нашими представителями во внешнем мире и не задают лишних вопросов.

Крейн поерзал на стуле.

— Вот эта станция, про которую вы говорили… Я там буду жить?

— Да. Здесь живут и работают все океанологи, историки и инженеры. Я знаю, Питер, сколько времени вы провели в подводных сооружениях, и думаю, будете приятно удивлены. Наверное, даже правильнее будет сказать «поражены». Достаточно увидеть все собственными глазами, чтобы поверить: станция — просто чудо подводных технологий.

— Но зачем это все? Я имею в виду, зачем работать на морском дне? Почему нельзя вести работы с поверхности?

— Эти, ммм, предметы расположены слишком глубоко для спускаемых аппаратов. Кроме того, эффективность каждого отдельно взятого погружения ничтожно мала. Поверьте, как только вы все узнаете, мои слова приобретут для вас смысл.

Крейн медленно кивнул.

— Думаю, остается только один вопрос. Почему именно я?

— Ну, доктор Крейн, вы слишком скромничаете. Вы бывший военный, служили на разведывательных субмаринах и подводных ракетоносцах. Вы знаете, каково это — существовать в ограниченном пространстве, при постоянном давлении… Во всех смыслах.

«Он хорошо подготовился», — подумал Крейн.

— Медицинскую школу в Майо вы закончили вторым по списку. И поскольку вы служили на флоте, то вы тот самый врач, который помимо всего прочего знает, какие бывают расстройства у водолазов и других специалистов, выходящих в море.

— Значит, проблема носит медицинский характер?

— Конечно. Установка оборудования закончилась два месяца назад, и теперь вовсю идет работа. Но в последние несколько дней у некоторых обитателей «Глубоководного шторма» появились необычные симптомы.

— Кессонная болезнь? Отравление азотом?

— Скорее последнее. Давайте скажем просто, что у вас уникальная квалификация — вы врач и бывший офицер, и именно поэтому мы вас пригласили.

— А мой визит?..

— Ваш визит будет длиться столько, сколько потребуется, чтобы диагностировать и вылечить заболевание. По моим представлениям, вы пробудете у нас недели две-три. Но если бы вам даже удалось сотворить чудо, вам все равно пришлось бы провести на станции не менее шести дней. Не для того, чтобы получить обо всем подробное представление, а потому, что из-за чудовищного давления, которое мы имеем на глубине, мы разработали необычный акклиматизационный и реабилитационный процесс. Положительная сторона в том, что люди могут работать на глубине с гораздо большей эффективностью, чем раньше. Недостаток же в том, что процесс входа на станцию и выхода из нее занимает гораздо больше времени. И, как вы можете догадаться, ускорить его нельзя.

— Ясно.

Крейн повидал немало трагических случаев декомпрессионной болезни.

— Пока все. Разве что я должен вам еще раз напомнить: если вы примете отрицательное решение, вы обязаны строжайшим образом соблюдать секретность и никогда не упоминать ни о вашем визите сюда, ни о том, что мы здесь обсуждали.

Крейн кивнул. Он понял, что Ашеру приходится говорить уклончиво. Но недостаток информации раздражал его. Вот, пожалуйста: отдай несколько недель своей жизни делу, о котором не имеешь ни малейшего представления.

Впрочем, никаких срочных дел на берегу у него не было, и он вполне мог провести несколько недель на «Глубоководном шторме». Крейн недавно развелся, детей не имел и как раз сейчас выбирал между двумя предложениями об участии в исследовательских проектах. Несомненно, Ашер это знал.

«Огромной важности открытие. Археологические раскопки, не имеющие себе равных». Вопреки секретности, а может быть, как раз из-за нее Крейн ощутил, как его сердце забилось быстрее при одной мысли о том, что его ждет такое приключение. И он понял, что, еще не осознавая того, уже принял решение.

Ашер опять улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Если у вас больше нет вопросов, я прерву связь и дам вам время все обдумать.

— Это ни к чему, — ответил Крейн. — Мне не надо долго раздумывать, стоит ли принимать участие в исторических событиях. Просто скажите, куда идти.

Улыбка Ашера стала шире.

— Вам вниз, Питер. Прямо вниз.

3

Питер Крейн прослужил на подводных лодках почти четыре года, но впервые ему досталось место у окна.

Он провел несколько часов на платформе «Сторм кинг»: сначала проходил медицинский осмотр и психологическое собеседование, потом болтался в библиотеке, дожидаясь, пока наступит спасительная темнота. Наконец его отвели на специальную транспортную площадку под основным строением, где стоял пришвартованный к бетонной опоре военный батискаф. Поверхность океана опасно поднялась, и леера на сходнях провисли. Крейн перешел в крохотную рубку. Оттуда он спустился по скользкому от сырости металлическому трапу через массивный люк, спасательную камеру и оказался в тесном помещении внутри прочного корпуса, где за пультом управления сидел молодой военный моряк.

— Занимайте любое место, доктор Крейн, — предложил парень.

Высоко над головой брякнул задраиваемый люк, за ним другой. Звук глухо прокатился по всему подводному аппарату.

Крейн оглядел кабину. Помимо пустых сидений, расположенных по два в три ряда, каждый квадратный дюйм стен и потолка был покрыт манометрами, трубопроводами и разными приборами. Единственным исключением оказался только узкий, но кажущийся очень прочным люк в дальней стене. В закрытом пространстве стоял крепкий запах машинного масла, сырости, пота, и Крейн сразу вспомнил годы, когда и сам носил знаки различия военно-морского флота.

Крейн сел, положил сумки на соседнее сиденье и повернулся к окну — маленькому металлическому кольцу, усаженному стальными болтами. И нахмурился. Как и всякий подводник, он питал стойкое доверие к надежному стальному корпусу, а иллюминатор казался ему ненужной и опасной роскошью.

Моряк, видимо, перехватил его взгляд, потому что усмехнулся.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Это специальный композитный материал, встроен прямо в корпус. Мы далеко ушли от старых кварцевых окон «Триеста».

В ответ Крейн рассмеялся:

— Вот уж не думал, что по мне так заметно.

— По этому взгляду я сразу отличаю гражданских от военных. Вы, наверное, сами были подводником?

Крейн повернулся к нему.

— Меня зовут Ричардсон, — произнес молодой человек.

Крейн кивнул. На рукаве у Ричардсона были нашивки главного корабельного старшины, а эмблема над ними показывала, что принадлежит он к специалистам по оперативным вопросам.

— Я провел два года на атомных крейсерах, — сказал в ответ Крейн, — а потом еще два — на ракетоносцах.

— Ясно.

Сверху раздался приглушенный лязг; Крейн решил, что это убирают сходни. Потом откуда-то из путаницы приборов раздалось тихое шипение радио:

— ПБ к погружению готов.

Ричардсон взял микрофон.

— База-один, это ПБ. Вас понял.

Послышалось тихое шипение воздуха, приглушенный шепот гребных винтов. Батискаф мягко качнулся на волнах. Шипение скоро стало громче, а потом сменилось шумом полившейся в балластные цистерны воды. Аппарат начал погружаться. Старшина Ричардсон потянулся к пульту и включил наружное освещение. Чернота за окном внезапно сменилась вихрем белых пузырьков.

— База-один, ПБ на погружении, — сказал Ричардсон в микрофон.

— На какой глубине расположена станция? — спросил Крейн.

— Чуть глубже, чем три тысячи семьсот метров.

Крейн быстро пересчитал. Три тысячи семьсот метров — это двенадцать тысяч футов. Значит, станция лежит на две мили ниже уровня моря.

За иллюминатором буря воздушных пузырьков сменилась зеленой водой океана. Крейн выглянул, надеясь увидеть рыб, но заметил только несколько размытых серебристых фигур за пределами круга света.

Теперь, когда Крейн согласился участвовать в проекте, любопытство снова одолело его. Чтобы отвлечься, он повернулся к Ричардсону.

— И часто вы совершаете этот переход? — спросил он.

— Раньше, когда станцию готовили к пуску, приходилось делать по пять, а то и по шесть погружений за день. И каждый раз батискаф был набит битком. Но сейчас, когда работа идет в нормальном режиме, бывает, что за несколько недель ни разу не спустишься.

— Но наверх-то людей надо поднимать?

— Пока никто еще не поднимался.

Крейн очень удивился.

— Никто?

— Нет, сэр.

Крейн посмотрел в окно. Батискаф быстро опускался, и зеленоватое свечение воды становилось все темнее и темнее.

— А как там внутри? — спросил он.

— Внутри? — переспросил Ричардсон.

— На станции.

— Никогда там не был.

Крейн в изумлении повернулся к нему.

— Я же просто таксист. У них слишком длинный процесс акклиматизации, чтобы ходить туда на экскурсии. Они говорят, что на вход требуется день, а на выход — три дня.

Крейн кивнул и снова повернулся к иллюминатору. Вода стала еще темнее, и в толще океана появились какие-то частицы. Батискаф погружался с нарастающей скоростью, и Крейн зевнул, чтобы отпустило уши. Пока он служил на флоте, ему хватило быстрых погружений, и они всегда проходили напряженно: офицеры и команда с мрачными лицами стоят по боевым постам, а корпус лодки трещит и стонет под нарастающим давлением. Но батискаф стонущих звуков не издавал, слышалось только тихое шипение воздуха и жужжание вентиляторов оборудования.

Чернота за иллюминатором стала абсолютной. Крейн посмотрел вперед и вниз, в чернильные глубины. Где-то там лежит станция, оборудование которой превосходит самые последние образцы техники, а рядом с ней, под песком на морском дне, таится еще что-то, совершенно неизвестное.

Словно догадавшись, о чем думает Крейн, Ричардсон достал сбоку от своего сиденья какой-то предмет и передал Крейну.

— Доктор Ашер просил меня отдать вам. Сказал, что это может вас заинтересовать, пока мы погружаемся.

Это оказался большой голубой конверт, тщательно запечатанный в двух местах, с многочисленными штампами:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.

ТОЛЬКО ДЛЯ ЧТЕНИЯ.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ СОБСТВЕННОСТЬ».

В одном углу имелся правительственный штамп и мелко напечатанный текст, грозивший страшными карами тому, кто осмелится нарушить секретность.

Крейн повертел конверт в руках. Теперь, когда момент настал, у него появилось странное нежелание узнавать, в чем дело. Крейн еще помедлил, а потом осторожно сломал печати и открыл конверт.

Ему на колени выпал ламинированный лист бумаги и небольшой буклет. Крейн взял лист и с любопытством на него посмотрел. Это оказалась схема не то военной базы, не то какого-то судна с названием «УР 10 — ЖИЛОЙ БЛОК (НИЖН.)». Он немного поглядел на него, а потом отложил и взялся за буклет.

На обложке стоял штамп «Свод правил секретных операций». Крейн пробежался по страницам, проглядывая многочисленные пункты и подпункты, а потом с шумом захлопнул буклет. Это что, Ашер так шутит? Крейн взял конверт и заглянул внутрь, собираясь отложить все в сторону.

И увидел сложенный листок, застрявший внутри. Крейн вытащил его, развернул и начал читать. Он читал, и вдруг у него в кончиках пальцев появился странный зуд, который стал распространяться дальше, пока не охватил все тело.

ВЫПИСКА ПРИЛАГАЕТСЯ

см. №СИП-10230а

Краткий обзор: Атлантида

1. Первое письменное упоминание

2. События, предшествовавшие погружению (гипотеза)

3. Дата погружения: 9500 г. до н. э.

Источник: Платон. Диалоги. «Тимей».

История сохранила упоминания о могущественной державе, которая без всяких оснований отправилась в поход против целой Европы. Государство располагалось на острове в Атлантическом океане; остров этот был больше, чем Ливия и Азия, вместе взятые, и с него можно было добраться до других островов, а уж оттуда — попасть и на сам противоположный континент, окружающий истинный океан.

На этом острове, Атлантиде, находилась великая и удивительная империя, правившая всем островом, а также рядом других и даже землями на ином континенте. Но потом случились страшные землетрясения и потопы, и за сутки стихийных бедствий остров Атлантида погрузился в бездонные глубины моря.

КОНЕЦ ВЫПИСКИ

Кроме этого короткого отрывка из Платона, на листке больше ничего не было. Но и этого было достаточно.

Крейн выпустил листок, и он плавно слетел к нему на колени — сам же доктор глядел в иллюминатор, но на самом деле смотрел в никуда. Вот так застенчиво Ашер сообщил, какие именно раскопки ведутся на глубине в две мили ниже поверхности моря.

Атлантида.

В это невозможно было поверить. Однако все сходилось — и секретность, и применение новейшего оборудования, и даже сумма расходов. Величайшая загадка человечества — процветающая цивилизация Атлантиды, подрубленная на корню мощнейшим катаклизмом. Мегаполис под морским дном… Кто были его обитатели? Какими секретами они обладали? И что за катастрофа обрушилась на их город?

Сидя неподвижно, Крейн ждал, пока спадет захлестнувшая его волна возбуждения. А она все не спадала.

Может, это сон, подумал он. Может быть, через насколько минут все кончится, он проснется и для него начнется очередной знойный день в Норт-Майами. Видение растает, и он окажется все в тех же жерновах, будет продолжать погоню за местом в каком-нибудь исследовательском проекте. Да, дело обстоит именно так. Потому что этого просто быть не может — погружение к древнему, давно забытому городу, где и он примет участие в самых сложных и значительных археологических раскопках в истории.

— Доктор Крейн…

Услышав голос Ричардсона, Крейн резко встал.

— Мы приближаемся к станции, — сообщил Ричардсон.

— Уже?

— Да, сэр.

Крейн глянул в иллюминатор. На глубине в две мили океан был илисто-черным, и наружное освещение помогало совсем мало. Однако наблюдалось какое-то странное рассеянное свечение, которое, в противоречие всякой логике, шло снизу, а не сверху. Крейн наклонился к стеклу, глянул вниз, и у него перехватило дыхание. Внизу, примерно в сотне футов под ними, лежал металлический купол, погрузивший края в морское дно. Примерно на половине его высоты виднелся ведущий внутрь круглый тоннель футов шести в поперечнике, словно жерло печи; остальная поверхность полусферы была гладкой и блестящей. Никаких опознавательных знаков купол не имел. Он походил на верхнюю часть огромного серебряного шара, торчащую из кучи песка. У дальнего края постройки, возле аварийного выхода, был ошвартован еще один батискаф — точно такой же, как тот, в котором сидел сейчас Крейн. На самой верхушке купола рос лесок датчиков и антенн связи, окружая массивный объект в форме перевернутой чайной чашки. По всей поверхности полусферы, словно самоцветы, сияли тысячи крохотных огоньков, помигивая под током воды глубоководных течений.

Под защитным куполом и лежал «Глубоководный шторм» — чудо из чудес самых современных технологий. А где-то под «Глубоководным штормом», столь же древняя, сколь новой была исследовательская станция, скрывалась неизвестная и многообещающая загадка Атлантиды.

Потрясенный Крейн осознал, что идиотски улыбается. Он посмотрел на Ричардсона. Старшина, глядя на него, улыбался в ответ.

— Добро пожаловать, сэр, — сказал он.

4

Кевин Линденгуд обдумал все самым тщательным образом. Он знал, что игра потенциально опасна. Но здесь главное — хорошая подготовка и контроль над ситуацией. А он хорошо подготовился и учел все, что только можно. Поэтому и беспокоиться не о чем.

Он облокотился на капот своего видавшего виды «тауруса», глядя, как по Бискайскому бульвару едут машины. Заправочная станция располагалась на одной из самых оживленных улиц Майами. Более людное место, чем это, трудно и представить. А людное место означает безопасность.

Держа в руке шланг, он помедлил у воздушного насоса — притворялся, что проверяет давление в шинах. День стоял жаркий, с температурой далеко за тридцать градусов, но Линденгуду жара была по душе. На платформе «Сторм кинг» он повидал столько снега и льда, что хватит на несколько жизней. Хикс с его треклятым iPodoм, хамоватый Уэрри… ни за что на свете не хотел бы он вернуться к этому, и если сегодня он правильно разыграет свою карту, то не придется.

Когда Линденгуд выпрямился над правым передним колесом, на станцию въехал черный «порше» и остановился в зоне обслуживания, всего в нескольких шагах от него. С трепетом — отчасти от возбуждения, отчасти от страха — Линденгуд увидел, как из машины выходит человек, которого он ждал. Мужчина был одет так, как требовал для этой встречи Линденгуд: в майку и пляжные шорты. Чтобы некуда было спрятать оружие.

Линденгуд глянул на часы. Семь часов; человек прибыл точно в назначенное время.

«Подготовка и контроль». Мужчина приближался к нему. На предыдущих встречах он сказал, что его зовут Уоллес, но фамилии ни разу не называл. Линденгуд был почти уверен, что и Уоллес — не настоящее имя. Уоллес был худощав, телосложением походил на пловца. Он носил толстые очки в черепаховой оправе и слегка прихрамывал при ходьбе, словно одна нога была немного короче другой. Линденгуд раньше в майке его не видел и сейчас развеселился, увидев бледную кожу Уоллеса. Похоже, большую часть своего времени парень проводит за компьютером или у телефона. Мужчина подошел, и Линденгуд произнес:

— Вы получили мое сообщение.

— И в чем дело?

— Думаю, нам будет удобнее разговаривать в моей машине, — ответил Линденгуд.

Мужчина немного постоял, словно раздумывая. Потом пожал плечами и сел на пассажирское сиденье.

Линденгуд обошел машину и сел за руль, позаботившись оставить дверь распахнутой настежь. В руке он по-прежнему держал шланг, помахивая им. Мужчина не собирался ничего предпринимать, по крайней мере здесь; а потом, он едва ли походил на атлета, но на крайний случай Линденгуд надеялся использовать воздушный шланг в качестве оружия. И опять он напомнил себе, что этого не потребуется: он выполнит свою часть сделки и исчезнет. Уоллес не знает, где его найти, а уж Линденгуд ни за что ему не скажет.

— Вам уже заплатили, и заплатили хорошо, — тихо сказал Уоллес. — Ваша часть работы закончена.

— Да, конечно, — ответил Линденгуд, стараясь, чтобы его собственный голос звучал твердо и уверенно. — Дело в том, что теперь, когда мне известно о вашей, ммм, операции немного больше, я начинаю думать, что мне недоплатили.

— Ни о какой операции вы ничего знать не можете.

— Я думаю, что она совсем не одобряется законом. Послушайте, ведь это я вас нашел, не забыли?

Уоллес не ответил. Он просто смотрел на Линденгуда; лицо его было спокойным, почти умиротворенным. Компрессор сжатого воздуха на улице чихнул и снова обеспечивая заданное давление.

— Вам известно, что я был среди последних специалистов, покинувших «Сторм кинг», — продолжал Линденгуд. — Это произошло через неделю после того, как мы завершили наше дельце, и я сообщил вам последние сведения. А на платформе появились всякие типы из правительственных агентств, какие-то ученые. Тогда я и задумался. Происходило нечто серьезное, по-настоящему значительное, даже более важное, чем я думал. То, что вы заинтересовались моим товаром, означает: у ваших людей есть ресурсы… и глубокие карманы.

— К чему вы ведете? — спросил Уоллес.

Линденгуд облизал губы.

— Просто некоторым чиновникам будет любопытно узнать, что вы интересуетесь этой платформой.

— Вы что, угрожаете нам? — осведомился Уоллес.

Его тихий голос стал странно ласковым.

— Мне бы не хотелось пользоваться этим словом. Скажем, я бы хотел выправить дисбаланс. Ясно, что мое вознаграждение оказалось занижено. Да, это ведь я обнаружил странные показания приборов, зарегистрировал эту аномалию и сообщил о ней. Разве это ничего не значит? И я передал информацию вам — все данные, и по триангуляции тоже, и по телеметрии с глубоководного зонда. Все. И только я мог это сделать — у меня все было в руках. А больше никто ничего не знает.

— Никто, — повторил за ним Уоллес.

— Если бы не я, ваши люди никогда бы и не услышали о проекте. У вас не было бы никаких… как бы это выразиться… активов.

Уоллес снял очки и начал протирать их майкой.

— И сколько?

— Думаю, пятьдесят тысяч.

— И вы исчезнете навсегда?

Линденгуд кивнул.

— Вы никогда больше обо мне не услышите.

Уоллес ненадолго задумался, продолжая протирать очки.

— Мне потребуется день-два, чтобы собрать деньги. Нам придется встретиться еще раз.

— Два дня? Хорошо, — ответил Линденгуд. — Можем встретиться здесь в то же…

Договорить он не успел. Со скоростью нападающей змеи Уоллес выбросил правый кулак с выставленными согнутыми указательным и средним пальцами и ударил Линденгуда в солнечное сплетение. В животе у того вспыхнула парализующая боль. Линденгуд широко раскрыл рот, но не смог произнести ни звука. Он невольно наклонился вперед, пытаясь восстановить дыхание, и схватился руками за живот. Уоллес выбросил правую руку еще раз, схватил Линденгуда за волосы, пригибая его голову к сиденью и жестко выкручивая ее. Мучительно тараща глаза, Линденгуд увидел, как Уоллес, позабыв про очки, глянул вправо и влево, чтобы убедиться, что его действия остались незамеченными. Держа Линденгуда за волосы, он потянулся через него и закрыл водительскую дверь. Когда он выпрямился, Линденгуд увидел у него в руке шланг воздушного компрессора.

— А ты, друг мой, только что стал пассивом, — сказал Уоллес.

Линденгуд наконец обнаружил, что может говорить. Но как только он вдохнул воздуха, чтобы крикнуть, Уоллес сунул наконечник шланга ему в гортань.

Линденгуд затрясся, его душил рвотный рефлекс. Несмотря на то что Уоллес держал его, он рванулся, выдирая волосы. Не ослабляя хватку, Уоллес подтянул его к себе и мощным безжалостным движением вогнал шланг Линденгуду в глотку.

Кровь заполнила рот и горло, и Линденгуд испустил булькающий писк. Но тут Уоллес нажал на рукоятку, воздух с жутким напором хлынул из шланга, и в груди Линденгуда взорвалась такая боль, которой он раньше не мог представить.

5

Голос из микрофона звучал немного высоковато, словно человек на том конце дышал гелием.

— Еще пять минут, доктор Крейн, и вы можете пройти в воздушный шлюз «С».

— Слава богу.

Питер Крейн спустил ноги с металлической скамьи, на которой дремал, потянулся и посмотрел на часы. Было четыре часа дня, но он решил, что раз станция похожа на подводную лодку, смена дня и ночи имеет мало значения.

Прошло уже шесть часов с тех пор, как он вышел из батискафа, осторожно вошел в двухкорпусную конструкцию станции и вступил в лабиринт воздушных шлюзов, известный под названием гипербарического комплекса. Все это время он бездельничал, дожидаясь окончания непривычного периода акклиматизации. Как медику, ему этот процесс был интересен: он не знал, какие мероприятия проводятся и какие технологии используются. Ашер по видеосвязи сказал ему только, что все это облегчает работу на больших глубинах. Наверное, они изменили состав атмосферы — уменьшили содержание азота и добавили какой-нибудь редкий газ. Но в любом случае это явно было значительным техническим достижением — одной из тех сверхсекретных технологий, из-за которых предпринято столько предосторожностей.

Каждые два часа бесплотный писклявый голос просил его пройти через очередной воздушный шлюз в следующее помещение. Все эти помещения были совершенно одинаковые — огромные, похожие на сауну кубы с рядами металлических скамеек. Отличались они друг от друга только цветом. Первая камера была защитного цвета, следующая — светло-голубого, а третья, как ни странно, оказалась красной. Прочитав краткую брошюру об Атлантиде, найденную в первой камере, Крейн проводил время в дремоте или листал толстый сборник стихов, который прихватил с собой. А еще Крейн думал. Прошло немало времени, а он лежал на скамейке, глядя в металлический потолок, на который давили несколько миль воды, и размышлял.

Он раздумывал о том, какой катаклизм мог погрузить город атлантов на такую глубину, и о самой погибшей цивилизации, столь могущественной прежде. Вряд ли этому помогли греки, финикийцы, минойцы или другие древние агрессоры, которых так любят историки. Как было ясно из выписки, о цивилизации Атлантиды никто ничего толком не знал. Крейну показалось странным, что город был расположен так далеко на севере; в брошюре говорилось, что даже из первичных источников нельзя понять, где конкретно он находился. Сам Платон почти ничего не знал ни о гражданах, ни о жизни в этом городе. «Наверное, отчасти поэтому город так долго и не могли найти», — подумал Крейн.

Медленно тянулось время, но ощущение невероятного события не ослабевало. Крейну все это казалось чудом. Не потому, что все происходило так быстро, не потому, что проект оказался таким важным, а потому, что потребовалось участие непосредственно Крейна. Он не стал обсуждать это с Ашером по видеосвязи, но сам вовсе не был уверен, что проекту потребовалась именно его помощь. В конце концов, он не специализируется ни в гематологии, ни во флеботомии. «Кажется, у вас уникальная специализация — и врач, и бывший подводник, так что вы сможете вылечить такие недомогания». Да, верно, он имел немалый опыт в обращении с теми, кто жил под водой, но были и другие доктора, которые могли бы заявить то же самое.

Крейн еще раз потянулся и пожал плечами. Скоро он узнает истинную причину. А потом, не так уж это и важно, ведь одно то, что он сюда попал, — настоящая удача. Интересно, какие артефакты — странные, удивительные — уже были обнаружены, что за древние секреты раскрыты?

Раздался громкий лязг, и люк в дальней стене открылся.

— Пожалуйста, пройдите через шлюз в коридор, — произнес все тот же голос.

Крейн так и сделал и оказался в тускло освещенном цилиндрическом проходе длиной футов в двадцать. В противоположной стене был еще один люк, закрытый. Крейн остановился, дожидаясь, пока его откроют. Однако вместо этого с таким же громким лязгом закрылся люк у него за спиной. Давление воздуха упало, да так резко, что у Крейна заболели уши. Наконец открылся люк впереди, и в проход хлынул желтый свет. В проеме стоял человек, приветственно протягивая руку. Крейн вышел в следующее помещение и узнал загорелое лицо Говарда Ашера.

— Доктор Крейн! — Ашер дружески улыбнулся. — Добро пожаловать на станцию.

— Спасибо, — ответил Крейн. — Я уже немало времени здесь провел.

Ашер усмехнулся.

— Мы хотели поставить в компрессионных камерах DVD-плееры, чтобы помочь людям скоротать время акклиматизации. Но сейчас, когда станция полностью укомплектована персоналом, в этом нет смысла. А гостей мы не ждем. Как вам материал для чтения?

— Невероятно! Неужели вы и вправду обнаружили…

Но Ашер приложил палец к губам, подмигнул и заговорщицки улыбнулся.

— Да, это правда. И реальность даже более фантастична, чем вы можете себе представить. Но лучше по порядку. Давайте сначала я покажу вам, где вы будете жить. Дорога была долгой, и, думаю, вы захотите привести себя в порядок.

Крейн отдал Ашеру одну из своих сумок.

— Мне бы хотелось больше узнать о процессе акклиматизации.

— Конечно, конечно. Сюда, Питер. Я уже спрашивал, можно ли называть вас Питером?

Еще раз улыбнувшись, он повел Крейна дальше.

Крейн с любопытством смотрел по сторонам. Они находились в квадратном вестибюле с низким потолком, где с двух сторон тянулись окна с затемненными стеклами. В одном из окон сидели за пультом управления два техника и смотрели на Крейна. Один из них приветственно помахал рукой.

Белый коридор, начинавшийся в конце вестибюля, вел на верхний этаж станции. Ашер уже шел по коридору, повесив сумку на плечо, и Крейн прибавил шаг, чтобы догнать его. Коридор, конечно, был узок, но не настолько, как ожидал Крейн. Неожиданным оказалось и освещение: мягкое и не очень яркое, совсем не похожее на холодное флуоресцентное освещение на борту подводных лодок. Воздух тоже был удивительный: теплый и приятно влажный. Ощущался какой-то запах, который Крейн никак не мог определить, что-то медное, металлическое. Интересно, подумал он, может быть, это так работают системы кондиционирования?

По дороге они миновали несколько закрытых дверей, таких же белых, как и стены коридора. На некоторых были написаны имена, на других были какие-то сокращения наподобие «ЭЛЕКТР. ЭКСПЛ.» или «ПОДСТАН. II». Рабочий, молодой человек в комбинезоне, как раз открыл одну такую дверь, когда они проходили мимо. Он кивнул Ашеру, с любопытством глянул на Крейна, вышел и направился в противоположную сторону, в вестибюль. Заглянув внутрь, Крейн увидел комнату, забитую укрепленными на стеллажах серверами, а также небольшие джунгли сетевого оборудования.

Когда дверь снова закрылась, Крейн осознал, что она вовсе не выкрашена в белый цвет. И двери, и стены были сделаны из какого-то необычного искусственного материала, который, похоже, принимал цвет окружения — в данном случае освещения в коридоре. Крейн увидел собственное призрачное отражение на двери и размытые очертания своей фигуры какого-то странного платинового оттенка.

— Что это за материал? — спросил он.

— Недавно разработанный сплав. Легкий, химически пассивный, очень прочный.

Они дошли до пересечения с другим коридором, и Ашер повернул налево. По видеоизображению Крейн решил, что начальнику научного отдела Океанографической службы должно быть под семьдесят, но тот оказался лет на десять моложе. Морщины были не от возраста, как думал сначала Крейн, а оттого, что Ашер провел много времени в море. Шагал он быстро и нес тяжелую сумку Крейна так, словно она ничего не весила. Впрочем, несмотря на явно хорошую форму, ученый прижимал левую руку к телу.

— Верхние уровни станции — просто муравейник, состоящий из кабинетов и жилых комнат, и поначалу ориентироваться в них трудно, — заметил Ашер. — Если потеряетесь, обращайтесь к планам, вывешенным на пересечениях главных коридоров.

Крейну не терпелось больше узнать о медицинских аспектах работы, а также о самих раскопках, но он решил предоставить Ашеру выбор темы для разговора.

— Расскажите мне про станцию, — попросил он.

— Двенадцать уровней в высоту, ровно сто восемьдесят метров в длину. Основание заглублено в материнскую породу морского дна, а сверху ее закрывает титановый купол, который мы устанавливали прямо на месте.

— Я видел купол, когда мы подходили. Грандиозное сооружение.

— Так и есть. Станция сидит под ним, как горошина в стручке, а пространство между ними полностью герметично. Купол плюс наш собственный корпус — между нами и океаном два слоя металла. Да и металл непростой: обшивка станции сделана из HY250, нового сорта стали, используемой для аэрокосмических проектов, с вязкостью разрушения выше двадцати тысяч футо-фунтов и пределом текучести порядка трехсот тысяч фунтов на квадратный дюйм.

— Я заметил, что на поверхности есть отверстие, ведущее внутрь, — произнес Крейн. — Зачем это?

— Вы, наверное, говорите о компенсаторах давления. Их два, по одному на каждой стороне. Принимая во внимание давление на этой глубине, самой лучшей формой была бы сфера. Купол же представляет собой полусферу, и эти две трубы, открытые океану, помогают уравновесить давление. Они также прикрепляют станцию к куполу. Думаю, умные головы, которые сидят на седьмом уровне, все объяснят более подробно.

Второй коридор, по которому они сейчас шагали, напоминал первый — трубы и кабели на потолке, закрытые двери с загадочными надписями.

— И еще я заметил в верхней части купола странный объект в форме чаши, футов тридцать в поперечнике, — продолжал Крейн.

— А, да. Это аварийная спасательная капсула. Просто на случай, если кто-то ненароком вытащит пробку.

Сказав это, Ашер засмеялся — легко, заразительно.

— Извините, не могу не спросить. Купол вокруг нас не такой уж и маленький. Наверняка иностранные правительства уже интересовались?

— Конечно. Мы тщательно подготовили кампанию по дезинформации, якобы здесь затонула сверхсекретная исследовательская субмарина. Все думают, что мы проводим операцию подъема. Но это не останавливает русских или китайцев — какая-нибудь их подводная лодка нет-нет да и пройдет мимо, что, конечно, сильно нервирует наших военных.

Они прошли мимо двери, возле которой был укреплен сканер сетчатки глаза; там же стоял пост — два моряка, вооруженные винтовками. Ашер не стал ничего объяснять, а Крейн ничего не спросил.

— Сейчас мы на двенадцатой палубе, — рассказывал Ашер. — Здесь в основном вспомогательные службы, работающие на всю станцию. Одиннадцатая и десятая палубы заняты жилыми помещениями, там же располагается и спортивный комплекс. Вы, кстати, будете жить на десятой палубе. Ванную будете делить с Роджером Корбеттом, военным психологом. Большинство ванных рассчитано на две комнаты — как вы понимаете, место мы должны экономить. Штат у нас полностью укомплектован, а вы — неожиданное пополнение.

Он остановился перед лифтом и нажал кнопку.

— Девятая — палуба снабжения. Медпункт, где вы будете работать, тоже там. На восьмой палубе административные помещения и исследовательские лаборатории.

Раздался тихий сигнал, и двери лифта с легким шуршанием открылись. Ашер жестом пригласил Крейна войти и последовал за ним.

Лифт был сделан из того же необычного материала, что и коридор. На панели имелось шесть кнопок без всяких обозначений. Ашер нажал третью сверху, и лифт поехал вниз.

— О чем я? А, да. Седьмая палуба — научный отдел. Там компьютерный центр и всевозможные лаборатории.

Крейн покачал головой.

— Невероятно.

Ашер просиял, словно станция была его собственностью, а не правительственным учреждением.

— Я не упомянул, наверное, сотню подробностей, которые вы узнаете сами. Тут есть три кают-компании, камбузы при которых готовят самую изысканную еду. Полдесятка залов для отдыха, удобные комнаты для трехсот с лишним человек. В общем, Питер, мы — небольшой город в двух милях под поверхностью океана, вдали от любопытных глаз.

— «На ложе океана, без пригляда…» — процитировал Крейн.

Ашер с любопытством на него посмотрел, неопределенно улыбаясь.

— Это ведь Эндрю Марвел?[2]

Крейн кивнул.

— Да, «Бермуды».

— Только не говорите, что любите читать стихи.

— Почитываю. Приобрел такую привычку, когда служил на лодках. Это мой скрытый порок.

Улыбка на обветренном лице Ашера стала шире.

— Питер, вы мне нравитесь.

Прозвучал сигнал, и двери открылись в новый коридор, на этот раз более широкий и оживленный. Выглянув, Крейн очень удивился — жилая зона была оформлена очень красиво. На полу лежал элегантный ковер, а на оклеенных обоями стенах — о чудо! — висели написанные маслом картины в рамах, совсем как в вестибюле роскошного отеля. Мимо, болтая друг с другом, шагали люди в форме или в лабораторной одежде. У каждого на воротнике или на кармане рубашки был прикреплен бейдж с индивидуальным номером.

— Да, станция — просто чудо техники, — продолжал Ашер. — Нам очень повезло, что мы здесь работаем. Ну вот, это и есть десятая палуба. Я сейчас покажу вам вашу комнату. У вас есть какие-нибудь вопросы?

— Всего один. Вы сказали, что палуб двенадцать. Но перечислили только шесть. И в лифте только шесть кнопок. — Крейн указал на панель. — А что на остальных уровнях?

— А-а… — Ашер замялся. — Нижние шесть этажей засекречены.

— Засекречены?

Ученый кивнул.

— Но почему? Что там?

— Простите, Питер, хотел бы рассказать вам, но не могу.

— Не понимаю. Почему?

Но Ашер не ответил. Вместо этого он еще раз улыбнулся — наполовину огорченно, наполовину лукаво.

6

Если жилая зона станции напомнила Крейну дорогой отель, то девятая палуба, как ему показалось, имела много общего с круизным лайнером.

Ашер дал ему час, чтобы принять душ и разложить вещи, а потом появился снова; он обещал отвести Крейна в медицинский пункт.

— Пора вам познакомиться с коллегами.

По дороге они зашли на девятую палубу, официально названную палубой снабжения.

Но название никак не могло передать реальную обстановку. Ашер быстро провел Крейна мимо зрительного зала на сотню мест и обширной библиотеки и вывел на широкий перекресток, где жизнь била ключом. Из помещения, очень напоминавшего кафе на каком-нибудь бульваре, доносилась негромкая музыка. Дальше Крейн разглядел пиццерию, а рядом — небольшой садик со скамейками вокруг. Все было немного уменьшено, сжато, чтобы поместиться в ограниченном пространстве станции, но исполнено это было столь мастерски, что ни теснота, ни большое количество людей не мешали.

— У девятой палубы нестандартная планировка, — говорил Ашер. — Все помещения располагаются вдоль двух перпендикулярных друг другу коридоров. Их пересечение персонал прозвал Таймс-сквер.

Крейн присвистнул.

— Еще бы.

— Центр мультимедиа и прачечная — вон там. А здесь — магазины военно-торговой службы.

Ашер указал на витрины, которые подошли бы скорее дорогому универмагу, а уж никак не гарнизонному магазину.

Крейн разглядывал небольшие группки сотрудников вокруг — те болтали, попивали кофе за столиками, читали книги, что-то печатали на ноутбуках. Некоторые были в форме, но большинство носило гражданскую одежду или лабораторные костюмы. Крейн покачал головой. Почти невозможно представить — ведь над головами у них пара миль морской воды!

— Не могу поверить, что военные ухитрились такое построить! — воскликнул он.

Ашер ухмыльнулся.

— Вряд ли заказчик имел в виду именно это. Но не забывайте, что работа здесь продлится не один месяц. А может, несколько лет, и уезжать отсюда на отдых — дело дорогостоящее, допустимое только в самом крайнем случае. В отличие от вас большинство сотрудников не имеют никакого опыта работы и жизни на подводных лодках. Наши ученые не привыкли обитать в стальных ящиках без окон и дверей, и мы стараемся, как можем, чтобы сделать их жизнь сносной.

Крейн, вдыхая запах свежемолотого кофе, донесшийся из кафе, решил, что жизнь здесь вполне можно вынести.

За крошечным садиком Крейн разглядел огромный дисплей, наверное, футов десять на десять, перед которым стояли несколько скамеек. Присмотревшись, он понял, что это, скорее, собранный из небольших экранов блок, настроенный так, чтобы давать одну картинку. Картинка являла собой изображение тусклых зелено-черных морских глубин. Проплывали странные, словно не из этого мира рыбы: необычные угри, громадные медузы, похожие на воздушный шар рыбы с одиноким огоньком, висящим на усике над головой. Крейн узнал кое-какие виды — саблезуб, морской черт, рыба-гадюка.

— Это что, вид снаружи? — спросил он.

— Да, с камеры на куполе. — Ашер обвел рукой небольшую площадь. — Многие сотрудники проводят здесь свободное время: отдыхают в библиотеке или смотрят фильмы в мультимедиа-центре. Спортивный центр на десятом уровне тоже пользуется большой популярностью. Напомните мне, чтобы я показал, где он. Да, нам надо вживить вам чип.

— Чип?

— Ну да, радиочип.

— Для контроля? Это обязательно?

— Здесь очень строгие меры безопасности. Боюсь, да.

— А это не больно? — Крейн шутил только наполовину.

Ашер усмехнулся.

— Чип размером с зернышко риса имплантируется под кожу. Ну а теперь в медпункт. Мишель и Роджер уже ждут. Это здесь, в конце коридора.

Ашер указал правой рукой вдоль одного из широких коридоров. В самом конце, за военными магазинами, кафе и еще полудесятком других входов Крейн увидел двойные двери из матового стекла с красными крестами.

Он еще раз обратил внимание, что Ашер держит левую руку, бережно прижимая к боку.

— Что у вас с рукой? — спросил он, когда они шли по коридору.

— Сосудистая недостаточность, — небрежно ответил Ашер.

Крейн нахмурился.

— Очень болит?

— Нет-нет. Просто надо соблюдать осторожность.

— Еще бы. И давно это у вас?

— Чуть больше года. Доктор Бишоп назначила мне кумадин, а потом, я регулярно занимаюсь спортом. Тут у нас в спортивном комплексе хорошие корты для сквоша.

Ашер поспешил дальше по коридору, явно желая сменить тему. Крейн же подумал, что если бы Ашер не был руководителем группы ученых, то по состоянию здоровья явно остался бы на берегу.

Медицинский пункт, как и другие помещения станции из тех, что Крейну довелось увидеть, был тщательно спроектирован — так, чтобы вместить в ограниченное пространство как можно больше, не создавая ощущения тесноты. В отличие от обычных больничных помещений свет был рассеянный и даже приятный, и отовсюду и в то же время из ниоткуда раздавалась классическая музыка: звучали духовые инструменты. Ашер повел его через приемную, на ходу кивнув регистратору за стойкой.

— Как и все прочие службы станции, медицинский пункт оборудован по самому последнему слову техники, — произнес Ашер, ведя Крейна мимо регистратуры по коридору, покрытому ковровой дорожкой. — Кроме врача у нас четыре медсестры, три интерна, врач-диагност, диетолог и два специалиста по лабораторным исследованиям. Полностью укомплектованное подразделение скорой помощи. Оборудование позволяет проводить любые обследования, какие вы только можете себе представить, начиная от простой рентгеноскопии до полного обследования всего тела. Кроме того, есть и отлично оборудованная патологоанатомическая лаборатория на седьмой палубе.

— А сколько коек в стационаре?

— Сорок восемь, и их количество можно удвоить, если возникнет необходимость. Давайте надеяться, что этого не случится. Пока у нас ничего такого не было. — Ашер остановился у двери с табличкой «КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛ № 2». — Ну вот мы и пришли.

Конференц-зал был невелик и освещен еще более тускло, чем приемная. На одной стене висел большой экран для видеоконференций, а на остальных — картины природы и морские пейзажи. Почти все помещение занимал большой круглый стол. У дальнего края сидели два человека, мужчина и женщина. Под белыми лабораторными халатами на обоих была военная форма.

Крейн вошел, и мужчина невысокого роста с редкими волосами мышиного цвета и водянистыми голубыми глазами вскочил со своего места.

— Роджер Корбетт, — сказал он, потянувшись через стол, чтобы пожать Крейну руку.

У него была небольшая, аккуратно подстриженная бородка того типа, который так любят интерны-психиатры.

— А, вы психолог, — произнес Крейн, обмениваясь рукопожатием. — Я ваш новый сосед.

— Я так и понял.

Голос у Корбетта оказался удивительно низкий для его роста, и говорил он медленно и размеренно, словно взвешивая каждое слово. На носу у него сидели круглые очки в серебристой оправе.

— Простите, что нарушаю ваш домашний распорядок.

— Ничего. Особенно если вы не храпите.

— Не обещаю. Лучше держать дверь закрытой.

Корбетт рассмеялся.

— А это Мишель Бишоп, — произнес Ашер, указывая на женщину, по-прежнему сидящую за столом. — Доктор Бишоп, это Питер Крейн.

Доктор Бишоп кивнула.

— Очень приятно.

— Взаимно.

Молодая женщина с темно-русыми волосами была стройной и высокой — настолько, насколько был невелик ростом Корбетт; у нее оказался пристальный взгляд. Она была привлекательна, но не более того. Крейн решил, что это она — главный врач на станции. «Интересно, что она не встала и не подала руки», — подумал Крейн.

— Присаживайтесь, доктор Крейн, — пригласил Корбетт, возвращаясь на свое место.

— Называйте меня Питером.

Ашер улыбался, глядя на всех по очереди, словно гордый отец.

— Питер, оставляю вас на любезном попечении этих двоих. Они введут вас в курс дела. Мишель, Роджер, я загляну к вам позже.

Ашер подмигнул присутствующим и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Выпьете что-нибудь, Питер? — спросил Корбетт.

— Нет, спасибо.

— Может, хотите перекусить?

— Нет, не волнуйтесь, ничего не хочу. Чем раньше мы займемся медицинской проблемой, тем лучше.

Корбетт и Бишоп обменялись взглядами.

— Видите ли, доктор Крейн, — заговорила Бишоп, — это не проблема, а проблемы.

— Да? Что ж, я не удивлен. В конце концов, если мы имеем дело с кессонной болезнью, у нее бывают самые разные проявления.

Кессонная болезнь была так названа потому, что впервые ее открыли в середине девятнадцатого века среди людей, работавших в условиях повышенного давления. Случаи наблюдались в первом кессоне, вырытом под Ист-Ривер в Нью-Йорке при строительстве Бруклинского моста. Если рабочие после пребывания в условиях повышенного давления выходили из кессона на воздух слишком быстро, в их кровеносных сосудах образовывались пузырьки азота. Помимо других симптомов, это причиняло сильную боль в руках и ногах. Часто пострадавшие сгибались пополам от боли, и синдром получил довольно саркастическое название «греческий наклон». Позднее термин сократился до «наклона». Принимая во внимание глубину, на которой работала экспедиция, и саму природу раскопок под Атлантикой, Крейн был уверен, что без кессонной болезни тут не обошлось.

— Думаю, у вас есть гипербарическая кислородная камера или какое-нибудь другое декомпрессионное оборудование, которое вы используете для лечения пострадавших? — спросил он. — Когда мы закончим, я, если вы не возражаете, хотел бы сам с ними поговорить.

— Знаете, доктор, — довольно сухо сказала Бишоп, — мы добьемся большего успеха, если вы позволите мне описать симптомы, а не будете сами строить предположения.

Крейн удивился. Он посмотрел на женщину, не понимая, почему она так резко ответила.

— Извините, если я слишком увлекся. Я проделал долгий путь, и мне очень интересно. Рассказывайте.

— Недели две назад мы отметили, что начались кое-какие проблемы. Сначала скорее психологического свойства, а не физиологического. Роджер, как психолог станции, отметил, что выросло число обращений.

Крейн глянул на Корбетта.

— Какого рода?

— Некоторые люди жаловались на нарушения сна, — ответил Корбетт. — Другие просто говорили о недомогании. Было несколько случаев пищевых расстройств. Самая распространенная жалоба звучала так: люди не могли сосредоточиться на своей работе.

— А несколько дней назад начались физиологические проблемы, — подхватила Бишоп. — Запоры. Тошнота. Неврастения.

— Люди здесь, наверное, работают в две смены, — заметил Крейн. — Неудивительно, что они чувствуют усталость.

— Еще были жалобы на нервные тики и мышечные спазмы.

— Тики? — переспросил Крейн. — И никакой боли?

Бишоп посмотрела на него с укором, словно желая сказать: «Я бы не стала ничего утаивать».

— Это не вяжется с кессонной болезнью, — продолжал Крейн. — По крайней мере, я о таком не слышал. Но я не понимаю, чем вы встревожены. Проблемы концентрации внимания, запоры, тошнота… все это неспецифические жалобы. Может быть, это просто стресс, вызванный работой. Ведь, в конце концов, люди находятся в необычных условиях и решают необычные задачи.

— Я еще не закончила, — возразила Бишоп. — На этой неделе ситуация ухудшилась. Три случая аритмии у людей, которые не страдали сердечными заболеваниями. У одной женщины — двусторонняя слабость мышц ладоней и лица. И еще два человека перенесли, как выяснилось, переходящее ишемическое нарушение.

— Неужели? — удивился Крейн. — Насколько тяжелое?

— Частичный паралич, неразборчивая речь. В обоих случаях это длилось меньше суток.

— А возраст?

— Около тридцати лет.

— Да? — Крейн нахмурился. — Для инсульта очень молодой возраст. Значит, два инсульта. Неврологические исследования проводились?

— Обижаете, доктор. Конечно. Неконтрастная томография черепа, ЭКГ, чтобы выявить побудительные причины для кардиоэмболических симптомов, ну и так далее. На станции нет прибора для снятия энцефалограммы, которую, как вы, без сомнения, знаете, делают в случаях приступов или комы, но, так или иначе, в этом не было необходимости. Все шло совершенно нормально.

Она снова говорила с некоторой резкостью.

«А она ревнива, — подумал Крейн. — Это ее территория, и она не хочет, чтобы я туда заходил».

— Но, — сказал он вслух, — это первый симптом дисбаризма, о котором я сегодня услышал.

— Дисбаризма? — переспросил Корбетт, моргнув глазами в круглых очках.

— Декомпрессионной болезни. Кессонной болезни.

Бишоп вздохнула.

— Видите ли, я уверена, что кессонная болезнь здесь абсолютно ни при чем.

— Почему? Я считал…

Крейн замолчал. Он подумал, что Ашер так и не сказал ему, в чем же все-таки дело. Принимая во внимание особенности станции «Глубоководный шторм», сам Крейн решил, что это кессонная болезнь. Но сейчас ему пришло в голову, что с выводами он, возможно, поторопился.

— Извините, — продолжал он, помедлив. — Никакие могу понять, зачем же вы тогда меня пригласили.

— Это Говард Ашер вас пригласил, — сказала Бишоп и впервые улыбнулась.

В комнате ненадолго воцарилось молчание.

— Вы смогли выявить какие-нибудь закономерности? — спросил наконец Крейн. — Может быть, пострадавшие работают на одной палубе или в одной зоне станции?

Бишоп покачала головой.

— Обращались пациенты со всех уровней и из всех основных зон.

— Значит, общего нет ничего. Нет и одинаковых жалоб. Мне кажется, это просто совпадение. Сколько всего человек вы приняли?

— Мы с Роджером, пока ждали вас, подсчитали. — Бишоп вытащила листок бумаги из кармана лабораторного халата и посмотрела в записи. — Станция работает примерно пять месяцев. В среднем к психологу и медикам обращались двенадцать-пятнадцать больных в неделю. Ничего серьезнее фарингита у нас раньше не было. Но когда это началось, мы приняли сто три пациента.

Крейн был потрясен.

— Сто три? Господи, да это…

— Больше чем четверть населения станции, доктор. Слишком много, чтобы быть простым совпадением.

И с почти триумфальным видом она убрала листок в карман.

7

Крейн стоял в своей комнате на десятой палубе, задумчиво потирая подбородок. Было тихо. В неярко освещенной каюте, маленькой, как и все остальные помещения станции, помещались узкая койка, два стула, стенной шкаф для одежды и стол с терминалом, подключенным к центральной сети станции. На стене висел аппарат местной связи: Крейн мог вызвать медпункт или позвонить в боулинг-зал и забронировать дорожку, а то и заказать пиццу с Таймс-сквер. Голубые стены украшал лишь большой плоский телевизор.

Обе двери в комнате были из того же странного материала платинового цвета, как и многое на станции, но тут они вдобавок имели окантовку из светлого дерева. Одна дверь вела в коридор, а другая в ванную, которую он делил с Роджером Корбеттом. Психолог предложил пообедать в «Верхушке» — так прозаично называлась кают-компания на одиннадцатой палубе. Крейн ответил, что придет прямо туда. Сначала ему хотелось немного побыть одному.

На столе лежал запечатанный конверт, на котором было имя доктора и штрих-код. Крейн взял его, ногтем сломал печать и высыпал содержимое на стол. Оттуда выпал большой бейдж с прищепкой для кармана и магнитной полосой, флэшка на шнуре, очередной экземпляр брошюры «Свод правил секретных операций», двухстраничный список книг по Атлантиде — все можно было взять в библиотеке или скачать себе на терминал — и конверт с паролями для выхода в общую сеть и на сервер медпункта.

Крейн повесил шнурок на шею, прицепил бейдж к карману. Потом присел за стол и посмотрел на пустой экран.

Наконец, вздохнув, он включил компьютер и ввел временный пароль, прервавшись, чтобы потереть точку на предплечье, куда несколько минут назад был вживлен радиочип. Открыв текстовый редактор, Крейн начал печатать.

«Неспецифические симптомы:

физиологические — и неврологические? — дефициты психологические — отделение/разделение

Проверить клинические записи

Поискать похожие случаи?

Атмосфера / окр. среда?

Отравление: систематическое или общее?

Ранее существовавшие условия?»

Он отодвинулся от стола и посмотрел на экран. «Кессонная болезнь? Избыток азота?» — спрашивал он Ашера с платформы «Сторм кинг». «Скорее первое, чем последнее», — был ответ. Только сейчас Крейн начал понимать, насколько уклончиво говорил с ним ученый. Доктор Ашер, каким бы открытым и дружелюбным ни выглядел, ухитрился не сказать ничего.

Это было неприятно, даже немного тревожило. И только в одном случае не имело значения. Крейн начал наконец понимать, почему Ашер хотел, чтобы приехал именно он…

— Ну что, проясняется? — раздался голос у него за плечом.

Крейн чуть не выпрыгнул из кресла. Он с бьющимся сердцем оглянулся, и глазам его предстало удивительное зрелище.

В комнате стоял старик в полинялом комбинезоне. Взгляд его был пронзителен, а надо лбом, как у Эйнштейна, торчала копна седых волос. Незнакомец оказался невысокого роста, не более пяти футов, и очень худой. Сначала Крейн подумал, уж не пришел ли его гость, чтобы починить что-нибудь. Дверь по-прежнему оставалась закрытой. Крейн не слышал ни стука, ни других звуков, словно человек материализовался из воздуха.

— Простите?

Мужчина посмотрел на дисплей через плечо Крейна.

— Ну и ну. Так мало слов, так много вопросов.

Одним нажатием клавиши Крейн очистил экран.

— Не помню, чтобы мы знакомились, — сухо сказал он.

Старик рассмеялся высоким мелодичным смехом, похожим на щебет птицы.

— Да, я и пришел познакомиться. Я узнал, что на станции появился доктор Крейн, и заинтересовался. — Он протянул руку. — Флайт.

— Рад познакомиться.

Повисло неловкое молчание, и Крейн задал нейтральный вежливый вопрос:

— Чем вы здесь занимаетесь, доктор Флайт?

— Автономными механическими системами.

— А что это?

— Сразу видно новичка. Станция — как город на Диком Западе, и если вы, как и я, любите вестерны, то не советую задавать два вопроса: «Откуда вы?» и «Зачем вы здесь?» — Флайт помолчал. — Достаточно сказать, что я незаменим — скорее, к сожалению. И моя деятельность имеет высшую степень секретности.

— Очень интересно, — беспомощно сказал Крейн, не найдя лучшего ответа.

— Вы так считаете? У меня другое мнение. Нет ничего хорошего, доктор Крейн, в работе νύμε eоς óαíρω.

Крейн моргнул.

— Простите?

— О господи, еще один! — Флайт возвел глаза к небу. — Неужели никто больше не знает родного языка? А ведь были времена, когда древнегреческий звучал на всех устах. — Он погрозил Крейну пальцем. — «Океан, прародитель богов». Гомер, изволите ли видеть, был моим соотечественником. Вам бы не помешало прочесть его.

Крейн подавил желание посмотреть на часы. Роджер Корбетт ждет его в кают-компании.

— Был рад познакомиться…

— Взаимно, — перебил Флайт. — Я великий почитатель всех, кто практикует благородное искусство.

Незваный гость начал раздражать Крейна. Он даже удивился, что человек, подобный Флайту, мог пройти отбор, который проходили все допущенные к работе на станции. Крейн понадеялся, что Флайт не доставит особого беспокойства. Лучше всего, решил он, прекратить любую воображаемую дружбу сразу.

— Доктор Флайт, думаю, у вас впереди напряженный рабочий день, как и у меня…

— Ничего подобного! У меня столько времени, сколько мне нужно… сейчас. Вот когда возобновят проходку, тогда я со своими умениями могу понадобиться.

Он вытянул руки и пошевелил пальцами, словно пианист перед концертом. Затем гость обвел комнату горящим взглядом и заметил открытую сумку.

— Что тут у нас? — произнес он, наклоняясь и вынимая несколько книжек, выглядывавших из сумки. Сверху лежала антология поэзии двадцатого века. — Зачем это? — почти сурово вопросил Флайт.

— А что такое? — Крейн почувствовал досаду. — Это сборник стихов.

— У меня нет времени на современную поэзию, и у тебя не должно быть. Я же сказал: читай Гомера.

Мужчина бросил книгу в сумку и глянул на другой том: «Число „пи“, его история и загадка».

— Ага! А это что?

— Это книга об иррациональных числах.

Гость рассмеялся своим высоким мелодичным смехом и кивнул.

— И точно! Да как уместно!

— Уместно для чего?

Флайт с удивлением посмотрел на Крейна.

— Иррациональные числа! Разве не понятно?

— Нет. Непонятно.

— Да ведь это так очевидно. Среди тех, кто здесь работает, немало людей иррациональных. Если еще нет, боюсь, скоро иррациональными станем мы все. — Он вытянул тощий указательный палец и постучал по груди Крейна. — Вот почему тебя пригласили. Потому что сломалось.

— Что сломалось? — спросил Крейн.

— Все сломалось, — повторил Флайт тревожным шепотом. — Или скоро сломается.

Крейн нахмурился.

— Мистер Флайт, если вы не возражаете…

Старик вытянул руку. Кажется, его внезапная тревога прошла; узловатым пальцем он упирался Крейну в грудь.

— С тобой это еще не случилось, но у нас много общего.

Он многозначительно замолчал.

Крейн сглотнул. Он не собирался спрашивать, о чем идет речь. Но похоже, Флайту помощь в разговоре была не нужна. Он подался вперед, словно собираясь сообщить какой-то секрет.

— Наши имена. Крейн. Флайт. Понимаешь?

Крейн вздохнул.

— Не обижайтесь, но вынужден попросить вас уйти. У меня назначена встреча, на которую я уже опоздал.

Щуплый старик склонил голову набок и схватил Крейна за руку.

— Очень рад был знакомству, доктор Крейн. Как я сказал, у нас есть кое-что общее. И нам надо держаться вместе.

Подмигнув на прощание, он торопливо вышел, оставив дверь открытой. Через секунду Крейн с любопытством выглянул в коридор. Там не было и следа чудного старика, словно он и не приходил.

8

Говард Ашер сидел за столом в своем тесном кабинете на восьмом уровне и внимательно смотрел на компьютерный экран. Свет от плоского монитора окрашивал его седые волосы в странный, какой-то неземной голубой цвет.

Позади стоял металлический шкаф, битком набитый руководствами по эксплуатации и учебниками по океанографии и биологии моря, среди которых затесались несколько потрепанных поэтических сборников. Над шкафом висели в рамках гравюры — репродукции эскизов Пиранези,[3] взятых из «Видов Рима».

В другом шкафу, поменьше, со стеклянными дверцами, хранилось собрание морских редкостей: окаменелая латимерия, щербатый гандшпуг[4] со старого клипера, зуб плащеносной акулы, ведущей исключительно отшельнический образ жизни.

Ни крошечный размер кабинета, ни эклектичные коллекции никак не могли служить свидетельством того, что владелец занимал пост руководителя отдела научных исследований Национальной океанографической службы.

Сквозь закрытую дверь послышался тихий звук приближающихся шагов. В стеклянном окошечке двери появилось лицо. Обернувшись, Ашер узнал рыжие волосы и веснушчатые скулы Пола Истона, одного из морских геологов, занятых в проекте.

Ашер повернулся на стуле, потянулся и открыл дверь.

— Пол! Рад тебя видеть.

Истон вошел, закрыл за собой дверь.

— Надеюсь, что зашел к вам вовремя, сэр.

— Сколько говорить тебе, Пол? Меня зовут Говард. На станции мы все называем друг друга по именам. Только не передавай адмиралу Спартану, что я тебе это сказал! — рассмеялся Ашер.

Истон, однако, смеяться не стал.

Ашер внимательно на него посмотрел. Истон, обычно озорной парень, любитель розыгрышей и совершенно неприличных стишков, сегодня хмурился, выражение молодого лица было мрачным. Даже больше — встревоженным.

Ашер махнул рукой в сторону единственного свободного стула.

— Садись, Пол, и расскажи, что тебя беспокоит.

Истон тут же сел, но по-прежнему молчал. Вместо этого он поднял руку к шее и начал осторожно ее тереть.

— Что-то случилось, сынок? — спросил Ашер.

— Не знаю, — сказал Истон. — Наверное.

Он все еще потирал шею. Каждому, кто работал в секретной зоне станции, был вживлен микрочип. Целая система сканеров следила за передвижениями сотрудников и передавала информацию на центральный компьютер. Ашер знал, что у некоторых людей появляется легкая аллергия на имплантацию.

— Вулканизм, — вдруг сказал Истон.

— Вулканизм?

— На месте раскопок. Я работал с образцами базальта со дна, чтобы установить дату события.

Ашер кивнул, подбадривая его.

— Знаете, как это бывает. — Истон, похоже, начал нервничать, а может быть, приготовился защищаться. — Подводные течения в этой зоне очень сильные, и все осадки на дне смешаны в кучу.

— Это термин такой? — попытался пошутить Ашер.

Истон его шутки не заметил.

— Там нет отдельных слоев, стратификацию не сделаешь. Пробы, взятые из верхних отложений, совершенно бесполезны. Визуальное наблюдение тоже не помогает провести правильную датировку. Здесь не то что на поверхности земли — нет ни выветривания, ни эрозии. И я попытался определить возраст базальтовых образований путем перекрестного сравнения с образцами из нашей геологической базы данных. Но не мог найти подходящей пары. Тогда я решил определить возраст проб по следам радиоактивных изотопов в базальте.

— Продолжай.

— Ну… — Кажется, Истон нервничал все сильнее. — Вы знаете, как мы обычно делаем грубую оценку времени события. Дело в том, что… — Он запнулся и начал по-другому: — Для тестов я принял те же допущения. А перемагничивание не проверял.

Ашер понял, почему Истон так взволнован. Он сделал непозволительную для ученого ошибку — принял допущение и пропустил базовый тест, который должен был провести. Ашер немного успокоился. Неприятно, болезненно, но в настоящих условиях вряд ли эта промашка сильно испортит дело.

Время сыграть строгого отца семейства.

— Хорошо, что ты сказал мне, Пол. Всегда неприятно, когда мы понимаем, что нарушили научную методику. И чем глупее ошибка, тем хуже мы себя чувствуем. Хорошо, что никаких важных результатов ты не испортил. Что я тебе скажу? Это плохо, но не смертельно.

Но Истон был по-прежнему встревожен.

— Нет, доктор Ашер. Вы не поняли. Видите ли, сегодня я провел этот тест. Я положил пробы в размагничивающую катушку, замерил магнитное поле. Так вот, перемагничивания в образце не наблюдалось.

Ашер приподнялся на стуле. Потом медленно сел, стараясь не выдать своего удивления.

— Что ты сказал?

— Пробы. Перемагничивания не наблюдается.

Ашер облизал губы.

— Ты уверен, что образцы были положены правильно?

— Совершенно.

— И убедился, что не было аномалии, а пробы взяты качественные?

— Я проверил все. В каждом случае результаты были одинаковые.

— Но этого не может быть. Перемагничивание — безошибочный метод определения возраста минералов. — Ашер вздохнул. — Это должно означать, что катастрофа случилась даже раньше, чем мы думали. То есть было два перемагничивания вместо одного. Север на юг, а потом снова юг на север. Уверен, что изотопное исследование это подтвердит.

— Нет, сэр, — ответил Истон.

Ашер грозно на него посмотрел.

— Что значит «нет»?

— Я уже провел изотопный анализ. Распад почти не наблюдается.

— Невозможно, — ответил Ашер.

— Я провел четыре часа в радиографической лаборатории. Три раза тестировал. Вот результаты.

Истон достал из кармана лабораторного халата DVD-диск и положил его на стол перед Ашером. Ашер посмотрел на него, но брать не стал.

— Значит, все наши выводы неверны. Получается, что катастрофа произошла в другое время и совсем не так давно, как мы думали. И какую дату ты можешь назвать, основываясь на своих тестах?

— Пока только приблизительную, сэр.

— И?

— Примерно шестьсот лет назад.

Ашер очень медленно прислонился к спинке кресла.

— Шестьсот лет…

И снова в крохотном кабинете воцарилось молчание.

— Надо будет взять один из роверов, — наконец сказал Ашер. — Поставить на него электронный магнитометр и несколько раз пройти участок. Сделаешь?

— Да, доктор Ашер.

— Очень хорошо.

Ашер наблюдал, как молодой геолог встает, кивает и поворачивается к двери.

— Пол… — тихо позвал он.

Молодой человек обернулся.

— Сделай это прямо сейчас. И никому не говори. Ни одной живой душе.

9

Крейн поднял голову от цифрового планшета, на котором делал заметки пластиковым пером.

— И все? — спросил он. — Просто болят ноги?

Мужчина на больничной койке кивнул. Даже одеяло не скрывало его тела — высокого, хорошо сложенного. Цвет кожи у него был нормальный, глаза смотрели ясно.

— По десятибалльной шкале — насколько сильная боль?

Пациент немного подумал.

— По-разному. Примерно шесть. Иногда сильнее.

«Нефибрильная миалгия» — записал Крейн на планшете. Казалось невозможным — нет, это и было невозможно, — что два дня назад этот человек перенес микроинсульт. Он был слишком молод, кроме того, ни одно исследование ничего не показало. Отмечались только начальные жалобы — частичный паралич, неразборчивая речь.

— Благодарю, — произнес Крейн, закрывая планшет. — Я навещу вас, если будут еще вопросы.

И он отошел от кровати.

Хотя медицинское отделение на станции именовалось «пунктом», однако оно могло похвастать оборудованием, какому позавидовал бы любой госпиталь средней руки. Кроме сектора первой помощи, хирургических операционных и двух десятков палат имелись многочисленные отсеки для специального оборудования — от рентгенологического до кардиологического. Был и отдельный комплекс, где размещались рабочие помещения персонала и комнаты для совещаний. Там и Крейн получил небольшой, но хорошо оборудованный кабинетик, к которому примыкала лаборатория.

Среди новых пациентов, о которых говорила доктор Бишоп, только трое чувствовали себя настолько плохо, что их нужно было госпитализировать. Крейн уже побеседовал с двумя больными — сорокадвухлетним мужчиной, страдавшим рвотой и поносом, и вот этим, предполагаемой жертвой инсульта, и выяснилось, что ни один ни другой больше не нуждаются в стационарном лечении. Нет сомнения, доктор Бишоп просто держала их под наблюдением.

Крейн повернулся и кивнул Бишоп, стоявшей поодаль.

— Никаких признаков ишемического приступа, — сказал он, когда врачи вышли в коридор.

— Кроме начального состояния.

— Говорите, сами его наблюдали?

— Да. И все признаки ишемии были налицо.

Крейн помолчал. Пока он осматривал этих двоих пациентов, Бишоп говорила мало, но враждебность по-прежнему ощущалась. Ей бы не понравилось, если бы ее диагноз подвергли сомнению. Придется быть максимально тактичным.

— Самые разные состояния могут давать сходные симптомы… — начал он осторожно.

— Я проходила интернатуру в кардиологическом отделении и повидала немало больных с ишемией. Поэтому ни с чем ее не спутаю.

Крейн вздохнул. Недружелюбие Бишоп стало утомлять. Конечно, никому не понравится, когда вмешиваются в его работу, и, наверное, Мишель считает, что Крейн вторгся на ее территорию. Но дело в том, что медики на станции провели только самые поверхностные исследования, рассматривая каждую жалобу отдельно. Крейн был убежден, что если бы они копнули глубже, изучив проблему в комплексе, то смогли бы выявить нечто общее. И вопреки всему, что рассказала ему Бишоп, он по-прежнему считал, что все случаи так или иначе связаны с кессонной болезнью.

— Вы мне так и не ответили, — сказал он. — Здесь ведь есть гипербарическая камера?

Она кивнула.

— Я бы хотел поместить этого человека туда. Посмотрим, может быть, понижение давления и чистый кислород облегчат боли в конечностях.

— Но…

— Доктор Бишоп, Ашер сказал мне, что для обеспечения высокого давления здесь, на станции, используется секретная технология, пока не слишком опробованная в полевых условиях. Может быть, всему виной кессонка.

Бишоп не ответила. Она нахмурилась и отвернулась. Крейн начал терять терпение.

— Поговорите с Ашером, если вам не нравится, — сказал он жестко. — Он пригласил меня, чтобы я высказал свое мнение. Этого больного надо определить в декомпрессионную камеру. — Он помолчал, давая ей время подумать над его словами. — А теперь навестим пациента номер три.

Самый интересный случай он приберег напоследок — под номером три значилась женщина, которая жаловалась на онемение и слабость мышц обеих рук и лица. Когда они вошли, она не спала. Ее кровать была окружена приборами контрольной аппаратуры самого последнего поколения, которые издавали негромкие сигналы. Крейн сразу почувствовал, что здесь атмосфера другая. Он заметил и отчаяние в светло-карих глазах, и напряженное от беспокойства, исхудавшее тело. Даже не прибегая к диагностике, он мог сказать, что случай серьезный.

Крейн открыл планшет, и жидкокристаллический экран ожил. Автоматически появилась анкета истории болезни. «Наверное, подключен к датчику ближней локации», — подумал Крейн.

Он глянул на общие сведения:

Имя: Филипс, Мэри И.

Пол: Ж

Возраст: 36

Жалобы: Двусторонняя мышечная слабость/онемение рук и лица.

Подняв взгляд от планшета, он увидел, что в комнате появился морской офицер. Высокий худой человек, светлые глаза которого были посажены слишком близко к носу, причем правый глаз немного косил. На рукаве моряка были нашивки коммандера, а золотая эмблема на левом уголке воротника указывала, что он принадлежит к службе разведки. Вытянув руки по бокам, мужчина прислонился к косяку двери и не смотрел ни на Бишоп, ни на Крейна.

Врач повернулся к больной, решив не обращать внимания на вновь прибывшего.

— Мэри Филипс? — спросил он, автоматически переходя на тот спокойный тон, каким давным-давно научился разговаривать с пациентами.

Женщина кивнула.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал он, улыбаясь. — Мы пришли, чтобы помочь вам скорей поправиться.

Пациентка тоже ответила улыбкой — едва заметным подергиванием губ.

— Вы по-прежнему ощущаете онемение лица и рук?

Мэри снова кивнула, моргнула и промокнула глаза салфеткой. Крейн увидел, что, когда она моргает, веки смыкаются не полностью.

— В какой момент вы впервые это почувствовали? — спросил он.

— Дней десять назад. — Женщина говорила с акцентом уроженки Среднего Запада. — Нет, недели две. Сначала ощущение было такое слабое, что я не обратила внимания.

— Вы были на работе или отдыхали, когда заметили это впервые?

— На работе.

Крейн глянул на планшет.

— Здесь не указано, чем вы занимаетесь.

За нее ответил офицер у двери:

— Потому что, доктор, это не имеет большого значения.

Крейн повернулся к нему.

— Кто вы?

— Коммандер Королис.

У мужчины был низкий, тихий, какой-то вязкий голос.

— Так вот, коммандер, думаю, что место ее работы имеет большое значение.

— Почему? — спросил Королис.

Крейн посмотрел на пациентку. Она ответила ему тревожным взглядом. Доктор подумал, что не стоит больше беспокоить женщину. Он показал в сторону холла, жестом приглашая коммандера Королиса выйти.

— Мы проводим обследование, — произнес Крейн, когда они вышли и больная не могла их слышать. — Для точного диагноза важен каждый факт. Очень может быть, что на нее повлияли условия работы.

Королис покачал головой.

— Нет, не повлияли.

— Откуда вам знать?

— Вам придется мне поверить.

— Извините, мне это не нравится.

Крейн повернулся, чтобы уйти.

— Доктор Крейн, — тихо произнес Королис. — Мэри Филипс работает в закрытой зоне станции и занимается секретной работой. Вам не позволят задавать вопросы, так или иначе относящиеся к ее деятельности.

Крейн подскочил к нему.

— Вы не можете… — начал он.

И замолчал, с трудом подавляя гнев. Кем бы ни был этот Королис, он явно представляет власть. Или думает, что представляет. «К чему такая секретность, — подумал Крейн, — в научной экспедиции?»

Врач молчал, напоминая себе, что он здесь новичок и еще не знает всех правил — ни писаных, ни неписаных. Похоже, в этом бою ему не победить. Но он, черт возьми, еще поговорит об этом с Ашером.

Больше ничего не говоря, Крейн отвернулся от офицера и вошел в палату. Доктор Бишоп по-прежнему стояла у кровати, сохраняя нейтральное выражение лица.

— Извините, мисс Филипс, — сказал Крейн. — Давайте продолжим.

В течение четверти часа он провел подробный осмотр — и общего состояния, и неврологический. Постепенно доктор забыл о присутствии коммандера Королиса, потому что полностью сосредоточился на состоянии пациентки.

Случай оказался неординарный. Отмечалась двусторонняя слабость мускулов лица — как верхних, так и нижних. При проверке реакции на укол иглой выявлено значительное ухудшение тригеминальной проводимости. Сгибание шеи не ухудшилось, так же как и разгибание. Но он обратил внимание, что ощущение температуры сильно снижено и в районе шеи, и по всей верхней части тела. Также он с удивлением заметил значительную и, судя по всему, недавно начавшуюся дистрофию мускулов рук. Проверяя глубокие сухожильные рефлексы, а потом подошвенную реакцию, Крейн начал кое-что подозревать.

Каждый врач мечтает обнаружить какой-нибудь редкий или интересный прецедент — такой, о котором пишут в медицинской периодике. Но подобное случается редко. Однако, что касается Мэри Филипс, симптомы ее болезни как раз свидетельствовали о таком вот редком случае. И Крейн, который частенько засиживался допоздна, читая специальные журналы, подумал, что, может быть — всего лишь может быть, — ему посчастливилось обнаружить этот случай. «Может быть, я приехал сюда именно за этим».

Наклонившись, Крейн исследовал ее миндалины — заметно увеличенные, желтоватые, с явно выраженной дольчатостью. Очень интересно.

Поблагодарив женщину, он отошел, взял планшет и посмотрел анализ крови.

Белые кровяные тельца (в мм)……3100

Гематокрит (%)…………………………….34,6

Тромбоциты (на мм)……………………104 000

Глюкоза (мг/дл)………………………….79

Триглицериды (мг/дл)……………….119

СОЭ (мм/ч)………………………………….48,21

Крейн подошел к доктору Бишоп.

— Что вы думаете? — спросил он.

— Я надеялась услышать ваше мнение, — ответила она. — Вы ведь главный специалист.

— Я не главный специалист. В первую очередь я врач и ваш коллега и надеюсь на сотрудничество.

Бишоп молча посмотрела на него. Крейн почувствовал, что опять злится, и на этот раз сильнее — злится на всю эту непонятную секретность, на торчащего тут коммандера Королиса, а особенно на упрямую Бишоп, которая не хочет ему помочь. Ну он ей покажет!

Крейн резко закрыл планшет.

— Вы проводили исследования на антитела, доктор?

Она кивнула.

— На вирусный гепатит А и С, на иммуноглобулин. Результаты отрицательные.

— Моторная проводимость?

— Нормальная двусторонняя.

— Ревматоидный фактор?

— Положительный. Восемьдесят восемь единиц на миллилитр.

Крейн помолчал. Вообще-то это были именно те исследования, которые он собирался провести.

— В анамнезе не выявлено ни артралгии, ни анорексии, ни виброболезни, — сообщила Бишоп.

Крейн с удивлением посмотрел на нее. Неужели она тоже пришла к тому же неожиданному выводу? Не может быть!

Он решил вызвать ее на откровенность.

— Начинающаяся атрофия мышц кисти позволяет предположить сирингомиелию. Так же, как и потеря чувствительности верхней части тела.

— Но признаки ригидности нижних конечностей отсутствуют, — тут же возразила она. — Тем более что медуллярная дисфункция выражена очень слабо. Это не сирингомиелия.

Крейн еще больше удивился ее глубоким познаниям. Но долго она не продержится.

«Пора выкладывать карты на стол», — подумал он.

— А сенсорные дефекты? Невропатия? Вы заметили, какие у нее миндалины?

Бишоп по-прежнему смотрела на него ничего не выражающим взглядом.

— Да, заметила. Увеличенные, окрашенные в желтоватый цвет.

Наступило молчание.

Наконец ее лицо медленно озарилось улыбкой.

— Доктор, — сказала она, — неужели вы подозреваете танжерскую болезнь?

Крейн замер. Медленно-медленно расслабился. И понял, что не может не улыбнуться в ответ.

— Вообще-то да, — немного застенчиво признался он.

— Танжерская болезнь… Что же получается? Половина персонала у нас на станции поражена редкими генетическими заболеваниями?

Бишоп говорила мягко, без всякого упрека. Даже улыбка, подумал Крейн, похожа на настоящую.

И вдруг, перебивая классическую музыку, зазвучала сирена — громко, частыми гудками. В коридоре вспыхнул желтый свет.

Бишоп перестала улыбаться.

— Оранжевый код, — сказала она.

— Что?

— Медицинская тревога. Скорее!

Она уже бежала к двери.

10

Бишоп остановилась у стойки регистратора и взяла рацию.

— Позовите Корбетта! — крикнула она женщине за стойкой.

Бишоп выскочила из медицинской зоны и побежала по коридору в сторону Таймс-сквер, а Крейн поспешил за ней. На бегу Бишоп набрала код на рации, настроилась на нужную волну.

— Доктор Бишоп просит указать точку, оранжевый код.

Наступила недолгая пауза, и раздался ответный сигнал:

— Точка оранжевого кода — пятый уровень, ангар ремонта роверов.

— Пятый уровень, вас поняла, — ответила Бишоп.

У одного из кафе стоял лифт с открытыми дверями; они вбежали в кабину, и Бишоп нажала самую нижнюю кнопку на панели — с цифрой 7. И снова заговорила в рацию:

— Запрашиваю тип чрезвычайной ситуации.

— Код происшествия пять — двадцать два, — ответили ей.

— И что это? — спросил Крейн.

Бишоп глянула на него.

— Острый психоз.

Двери лифта открылись, и вслед за Мишель Бишоп Крейн вышел в ярко освещенный зал на пересечении коридоров. Они расходились в трех направлениях, и Бишоп побежала по тому, который лежал прямо перед ними.

— А медицинское оснащение? — спросил Крейн.

— На каждом уровне есть НПП, набор первой помощи. Если надо, мы его используем.

Крейн заметил, что этот уровень кажется более тесным, чем предыдущие, которые он уже видел. Коридоры оказались уже, отсеки — меньше. Люди, которых они встречали, были одеты либо в лабораторные халаты, либо в комбинезоны инженеров. Крейн вспомнил, что здесь помещаются лаборатории и компьютерный центр. Несмотря на работавшую вентиляцию, в воздухе стоял густой запах химических веществ, озона и нагретых электронных приборов.

Они добрались до следующего перекрестка коридоров, и Бишоп свернула направо. Крейн следовал за ней. Впереди он увидел нечто неожиданное: коридор резко расширялся и упирался в черную стену. Стена была ровной и гладкой, ее поверхность нарушал только тамбур-шлюз в центре. Люк охранялся четырьмя военными полицейскими с винтовками, а пятый находился рядом, в будке поста контроля. Большое табло вверху светилось красным.

— Что это? — спросил Крейн, инстинктивно замедляя ход.

— Барьер, — ответила Бишоп.

— Что?

— Вход на закрытые уровни.

При их приближении двое полицейских преградили путь к шлюзу, держа винтовки перед грудью.

— Пропуск, мадам? — спросил один из них.

Бишоп подошла к будке. Пятый полицейский вышел и провел сканером вдоль ее шеи. Раздался громкий сигнал.

Полицейский глянул на небольшой индикатор в верхней части сканера.

— У вас нет допуска.

— Я Мишель Бишоп, главный врач станции. У меня есть допуск на четвертую, пятую и шестую палубы. Проверьте еще раз.

Полицейский шагнул в будку и сверился с компьютером. Через некоторое время мужчина вернулся.

— Очень хорошо. Проходите. Эскорт будет ждать вас на той стороне.

Бишоп двинулась к шлюзу. Крейн хотел пойти за ней, но охрана не пустила его. Полицейский подошел к нему со сканером и провел им вдоль шеи Крейна.

— У мужчины нет чипа, — сказал он.

Бишоп обернулась.

— Это доктор, он здесь по временному контракту.

Полицейский повернулся к Крейну.

— Вам нельзя, сэр.

— Я с доктором Бишоп, — произнес Крейн.

— Извините, сэр, — сказал мужчина более сурово. — Вам нельзя, сэр.

— Послушайте, — начал Крейн. — Там несчастный случай и…

— Пожалуйста, отойдите от барьера.

Полицейский со сканером обменялся быстрыми взглядами с другими.

— Я доктор и собираюсь оказать помощь, нравится вам это или нет.

Крейн шагнул вперед.

Полицейские, охранявшие барьер, тут же подняли винтовки, а тот, у которого был сканер, снял с пояса шокер.

— Отставить, Феррара! — раздался мощный голос из темной будки. — Веджман, Прайс, отставить.

Так же быстро, как заняли боевую позицию, полицейские убрали оружие и отступили. Глянув в сторону будки, Крейн понял, что это не крохотное сооружение, а вход в большее по размерам помещение, наверное, пост управления барьером. На стенах размещался десяток небольших экранов, и в полумраке мерцали бесчисленные индикаторы. Неясное движение в темноте — и в полосе света показался крепкий широкоплечий мужчина в белой адмиральской форме. У него были русые волосы с проседью и карие глаза. Он посмотрел на Крейна, потом на Бишоп и снова на Крейна.

— Я — адмирал Спартан, — сказал мужчина.

— Адмирал Спартан, — начал Крейн. — Я…

— Я знаю, кто вы. Специалист, которого пригласил Говард Ашер.

Крейн не нашел что ответить и просто промолчал. Спартан обратился к Бишоп.

— Случай на пятом?

— Да, сэр. Ангар ремонта роверов.

— Хорошо. — Адмирал повернулся к полицейскому, которого звали Феррара. — Дайте ему разовый пропуск. Обеспечьте вооруженный эскорт и выберите безопасный путь к месту. Вы лично отвечаете, Феррара.

Полицейский четко отдал честь.

— Есть, сэр!

Спартан на секунду задержал взгляд на Крейне, потом кивнул Бишоп, повернулся и скрылся в комнате поста управления.

Феррара вошел в будку и набрал на контрольной панели какие-то команды. Красный световой сигнал над входом сменился зеленым. Лязг отпираемых тяжелых замков, свист нагнетаемого воздуха — и вот шлюз открылся. Феррара что-то сказал в микрофон у себя на пульте и махнул рукой Бишоп и Крейну — можно входить.

За дверью оказалось помещение площадью примерно в двенадцать квадратных футов. Там, стоя по стойке «смирно», их ожидали двое полицейских. Стены неопределенного цвета были абсолютно голыми, а из оборудования имелась только небольшая панель рядом с одним из охранников. Крейн заметил, что на панели установлен лишь сканер, считывающий отпечаток ладони, да покрытая мягким пластиком ручка.

Дверь шлюза закрылась за ними с глухим звуком. Полицейский прижал одну ладонь к сканеру, а другую положил на рукоятку. Сканер засветился красным светом. Полицейский повернул рычаг по часовой стрелке. У Крейна свело живот — они начали движение вниз. Помещение оказалось лифтом.

Мысли Крейна вернулись к адмиралу Спартану. За время своей службы он повидал достаточно высших офицеров, и все они вели себя одинаково, зная, что их приказы выполняются немедленно и обсуждению не подлежат. Но даже во время их недолгой встречи Крейн понял, что адмирал Спартан отличается от прочих. В нем чувствовалось бездна хладнокровия, необычная даже для адмирала. Крейн подумал о том, почему адмирал так на него посмотрел. Было нечто непроницаемое во взгляде темных глаз, что не давало предсказать следующий шаг Спартана.

Лифт плавно остановился. Дожидаясь, пока откроются двери, Крейн глянул на часы. «Есть у них НПП или нет, но помоги нам, Боже, если там сердечный приступ», — подумал он. Все эти меры безопасности, минуты, потраченные на сканирования и проверки, могут стоить человеку жизни.

Опять раздался глухой шум, лязг отпираемых запоров. Шлюз открыли снаружи — там их встречала еще одна группа вооруженных полицейских.

— Доктор Бишоп? — спросил один из них. — Доктор Крейн?

— Да, это мы.

— Мы проводим вас в ремонтный ангар. Прошу следовать за мной.

Они быстро зашагали — двое солдат впереди, и двое за ними. Феррара, приставленный адмиралом Спартаном, шел далеко позади. В обычных условиях Крейна разозлило бы такое обращение, но сейчас он был чуть ли не рад. «Острый психоз», — сказала Бишоп. Это означает, что человек полностью дезориентирован, может быть, в бреду, даже агрессивен. В таких обстоятельствах стараешься быть спокойным и уверенным, стремишься установить контакт. Но если пациент вышел из-под контроля, то самая важная задача — показать численное преимущество.

Они прошли несколько коридоров. Лаборатории и исследовательские отделения, мелькая, сменяли друг друга; так называемая зона ограниченного доступа на первый взгляд почти не отличалась от верхних уровней станции. По дороге им попадались люди; они группами по двое-трое бежали навстречу. И впереди Крейн уже услышал звуки, от которых во рту у него пересохло, а в жилах застыла кровь: где-то громко кричал человек.

Они нырнули в люк, и внезапно Крейн оказался в огромном помещении, чем-то напоминавшем пещеру. Он глупо заморгал, уже отвыкнув от больших пространств. Это была техническая станция и ремонтная зона подводных роботов, роверов, как назвала их Бишоп.

Здесь крики были гораздо громче — прерывистые, завывающие. Неподалеку группками стояли рабочие с побледневшими лицами, их оттесняла военная полиция. Дальше дорогу загораживали моряки и еще одна группа военных полицейских. Несколько человек говорили по рациям, другие смотрели вперед, в отсек с оборудованием у дальней стены. Оттуда и раздавались крики.

Вперед шагнула Бишоп, за которой следовали Крейн и четверо полицейских. Увидев, что они подходят, один из моряков пошел им навстречу.

— Доктор Бишоп, — произнес он в паузах между криками. — Я лейтенант Трэверс. Старший по званию офицер на месте происшествия.

— Расскажите, в чем дело, лейтенант, — попросил Крейн.

Трэверс глянул на него и перевел взгляд на Бишоп. Она едва заметно кивнула.

— Это Конрад Уайт, — сказал офицер. — Механик первого класса.

— А что с ним случилось? — спросил Крейн.

— Никто точно не знает. Говорят, последние два дня Уайт был какой-то мрачный, унылый, не похожий на себя. А потом, почти перед самым окончанием смены, он вдруг сорвался.

— Сорвался, — повторила Бишоп.

— Стал выкрикивать какие-то безумные слова.

Крейн глянул за оцепление полицейских — туда, откуда раздавались вопли.

— Он агрессивен? Бредит?

— Да, бредит. Но не агрессивен. Кажется, он скорее… скорее в отчаянии, вот что. Говорит, что хочет умереть.

— Продолжайте, — попросил Крейн.

— Люди подошли к нему. Попытались его успокоить, помочь. И тогда он схватил одного их них.

Брови Крейна взлетели вверх.

«Черт. Это плохо».

Девяносто девять процентов попыток самоубийства предпринимается, чтобы привлечь к себе внимание, в надежде, что кто-то поможет. Люди наносят себе травмы только для того, чтобы произвести впечатление на окружающих. Но когда появляется заложник, ситуация в корне меняется.

— Это не все, — тихо продолжал Трэверс. — Он взял брикет взрывчатки и детонатор.

— Что?

Офицер мрачно кивнул.

Рация лейтенанта пискнула, и он поднес ее к губам.

— Трэверс, — ответил он и выслушал, что говорят ему. — Хорошо. Ждите моего сигнала.

— О чем это вы? — спросила Бишоп.

Трэверс кивнул в сторону боковой стены, откуда на ангар смотрело затемненное окно поста управления.

— Там у нас снайпер, он пытается поймать цель.

— Нет! — вскрикнул Крейн и набрал в грудь воздуха. — Нет. Сначала я хочу с ним поговорить.

Трэверс нахмурился.

— Зачем вы пригласили нас сюда? — спросил Крейн. — Разве не для того, чтобы решить все мирным путем?

— После того как мы вас вызвали, он пришел в еще большее возбуждение. Когда мы объявляли тревогу, то еще не знали о взрывчатке.

— Ваш снайпер наготове? — настаивал Крейн.

Офицер помолчал.

— Нет еще.

— Тогда у вас вообще нет повода не пускать меня.

Трэверс колебался.

— Хорошо. Но если он станет угрожать жизни заложника или попытается взвести детонатор, придется его нейтрализовать.

Крейн кивнул Бишоп и медленно подошел к оцеплению. Аккуратно пробрался между людьми. И остановился.

Футах в двадцати от него, в тени перегородки отсека, стоял мужчина в оранжевом комбинезоне механика. Его покрасневшие глаза слезились, по подбородку текла слюна и кровь. Комбинезон был запачкан пятнами рвоты. «Отравление?» — как-то отстраненно подумал Крейн. Но человек не выказывал ни признаков болей в животе, ни паралича, ни других типичных симптомов.

Перед собой механик держал женщину лет тридцати, небольшого роста, со спутанными светлыми волосами, одетую в такой же комбинезон. Мужчина обхватил рукой ее шею, и подбородок женщины, прижатый локтем Уайта, был задран кверху под неестественным углом. Женщина плотно сжимала губы и смотрела широко раскрытыми от ужаса глазами. В ее шейную вену упиралась длинная тонкая отвертка.

В другой руке Уайт держал брикет пластиковой взрывчатки и невзведенный детонатор.

Крик здесь звучал особенно громко, прерываясь только тогда, когда Уайт делал резкий булькающий вдох. Крейн понял, что в таком шуме сосредоточиться тяжело.

«Уговаривайте его, — гласили правила. — Успокойте его, потом лишите возможности двигаться». Легко сказать. Крейн однажды говорил с прыгуном-самоубийцей, стоя на растяжке моста Джорджа Вашингтона. Разговаривал с людьми, приставившими пистолет к своему виску или засунувшими ствол ружья себе в рот. Но беседовать с человеком, у которого в руках заряд пластида на десять гранат, ему еще не доводилось.

Крейн вдохнул раз, потом другой. И сделал шаг вперед.

— На самом деле вы этого не хотите, — сказал он.

Красные глаза мужчины метнулись на него и тут же — в сторону. Он продолжал кричать.

— Вы ведь этого не хотите, — повторил Крейн громче.

Он сам себя не слышал из-за крика.

Взгляд мужчины снова метнулся к нему. Он еще крепче притянул к себе заложницу и вдавил кончик отвертки в ее шею.

Крейн замер. Он видел, как умоляюще смотрит на него женщина, лицо которой превратилось в маску страха. Ему стало неуютно при мысли о собственной уязвимости — он стоит между оцеплением и человеком, который кричит, держит заложницу и брикет взрывчатки с детонатором. Доктор подавил порыв отступить.

Крейн стоял, не двигаясь, и раздумывал. Затем очень медленно сел на металлический пол. Снял ботинок, другой, аккуратно отставил их в сторону. Потом снял носки и тоже отложил их, тщательно расправив. А после он подался вперед, опершись ладонями о пол.

Проделывая все это, доктор ощутил, как что-то изменилось в помещении — наступила тишина. Крик прекратился. Уайт смотрел на него, все еще прижимая отвертку к шее женщины.

— Ты же не хочешь этого, — произнес Крейн терпеливым, рассудительным тоном. — Нет такой беды, которой нельзя было бы помочь. Что хорошего в том, что ты причинишь вред себе или другому человеку? Так ведь только хуже будет.

Уайт ничего не отвечал. Он смотрел, широко раскрыв глаза, и тяжело дышал.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Крейн. — Что случилось? Как нам помочь тебе?

Уайт всхлипнул и болезненно сглотнул.

— Пусть перестанут, — сказал он.

— Что перестанет? — спросил Крейн.

— Звуки.

— Какие звуки?

— Эти звуки, — ответил Уайт шепотом, немного всхлипнув. — Эти ужасные звуки. Звуки, которые никак… никак не прекращаются.

— Давай поговорим о звуках. Мы могли бы…

Но Уайт опять начал всхлипывать, все громче и пронзительней. И снова закричал.

Крейн схватил себя за воротник рубашки и свирепо дернул вниз. Раздался громкий звук разрываемой ткани, со стуком посыпались пуговицы. Он снял разорванную рубашку и положил ее рядом с ботинками.

Уайт опять смотрел на него.

— Мы можем сделать так, чтобы эти звуки прекратились, — пообещал Крейн.

Прислушиваясь к его словам, механик начал всхлипывать.

— Но детонатор меня нервирует, — продолжал Крейн.

Плач стал громче.

— Отпусти женщину. Мы же не с ней будем бороться, а со звуками.

Уайт рыдал, слезы чуть ли не брызгали у него из глаз. Крейн выжидал, когда можно будет назвать мужчину по имени. И решил, что пора.

— Конрад, отпусти женщину. Отпусти ее и брось взрывчатку. Мы тебе поможем. Заставим звуки замолчать. Я тебе обещаю.

Кажется, Уайт поддался. Он медленно убрал отвертку. Другая рука опустилась, и брикет с тяжелым стуком упал на пол. Женщина, рыдая, кинулась к оцеплению. Один из полицейских, притаившийся неподалеку, бросился вперед, подхватил взрывчатку и вернулся обратно.

Крейн тяжело вздохнул и медленно поднялся.

— Спасибо, Конрад, — сказал он. — Теперь мы тебе поможем. И заставим звуки прекратиться.

И сделал шаг вперед.

Увидев это, Уайт отступил. Дико завращал глазами.

— Нет! — воскликнул он. — Вы не можете это прекратить. Неужели вы не понимаете? Никто не сможет их прекратить! — И вдруг резким, неожиданным движением ткнул отверткой себе в горло.

— Стой! — закричал Крейн, рванувшись вперед. Но еще на бегу с ужасом увидел, как отвертка входит в мягкую плоть шеи.

11

Когда Говард Ашер пришел в зал совещаний на восьмом уровне, адмирал Спартан уже был на месте. Он сидел за столом, положив ладони на полированное розовое дерево, и молча ждал, пока Ашер закроет дверь и устроится напротив.

— Я только что из палаты, — сказал Ашер.

Спартан кивнул.

— У Уайта глубокая рана на шее и большая кровопотеря, но состояние стабильное. Он выживет.

— Но вы бы не стали приглашать меня на срочную встречу для того, чтобы сообщить только это, — заметил адмирал.

— Нет, не только. Но и это тоже.

Спартан молча смотрел на ученого своими темными глазами, в которых ничего нельзя было прочитать. И в течение этой недолгой паузы Ашер ощутил, как старые подозрения ожили снова.

Наука и армия составляли странный союз. Начальник отдела научных исследований понимал, что «Глубоководный шторм» в лучшем случае можно считать браком по расчету. Ему и его сотрудникам очень нужна станция и бездонные запасы государственных средств, чтобы как можно быстрее провести раскопки. Адмиралу Спартану ученые и инженеры необходимы для того, чтобы спланировать работу, выполнить ее и оценить находки. Но недавние события привели к напряжению и без того не очень прочных связей.

Дверь тихо открылась и снова закрылась. Оглянувшись, Ашер увидел коммандера Королиса. Тот кивнул и молча сел за стол.

Ашер встревожился. Королис в его глазах стал символом всего того, что в этом проекте сделано неправильно — секретности, дезинформации, пропаганды. Ашер решил, что накачанный седативными препаратами Уайт спит сейчас в палате медицинского пункта, иначе Королис сидел бы у койки пострадавшего, следя за тем, чтобы ни один человек без соответствующего допуска не узнал о происходящем ниже седьмого уровня.

— Продолжайте, доктор Ашер, — сказал Спартан.

Ашер откашлялся.

— Случай Уайта — последний и наиболее острый в недавней серии медицинских и психологических травм. За прошедшие две недели на станции отмечается пугающий рост количества несчастных случаев.

— Поэтому вы и пригласили Крейна.

— Я хотел пригласить нескольких специалистов, — ответил Ашер. — Диагноста…

— Один — и то уже большой риск, — произнес адмирал тихим ровным голосом.

Ашер тяжело вздохнул.

— Послушайте… Как только состояние Уайта нормализуется, мы должны отправить его наверх.

— Это не обсуждается.

Теперь к тревоге ученого стало примешиваться раздражение.

— Но почему?

— Вы знаете все причины не хуже меня. Это секретная станция, где проводятся особые исследования…

— Секретность! — воскликнул Ашер. — Конфиденциальность! Вы что, не понимаете? У нас серьезные медицинские проблемы. Нельзя просто игнорировать их, нельзя взять и замести их под коврик!

— Доктор Ашер, послушайте меня. — Адмирал Спартан впервые заговорил жестко. — Вы слишком волнуетесь. Здесь у нас есть прекрасно оснащенный медицинский пункт, укомплектованный опытным персоналом. Вопреки моему собственному мнению я уступил вашей просьбе привлечь дополнительные ресурсы, даже несмотря на, так сказать, пестрое прошлое Питера Крейна.

Но Ашер на эту удочку не попался.

— Кроме того, — продолжал Спартан, — я не вижу повода для паники. Удалось ли вам или доктору Крейну выяснить, в чем дело?

— Вы же знаете, что нет.

— Тогда давайте вести себя рассудительно. Многие ваши ученые не привыкли жить в таких условиях. Изолированные на станции, в тесных помещениях, в стрессовой рабочей обстановке… — Адмирал взмахнул мясистой рукой. — Раздражительность, бессонница, потеря аппетита — всего этого следовало ожидать.

— Не только ученые страдают, — возразил Ашер. — Страдают и военные. А микроинсульты? Аритмии? А Уайт?

— Речь идет лишь о малой части персонала, — заметил Королис. Это были первые слова, которые он произнес. — Здесь очень много народу, и происшествия неизбежны.

— Факты таковы, — подвел итог Спартан. — Обобщений вы сделать не можете. Сотрудники приходят с самыми разными жалобами — это часто бывает. Какую-то группу пострадавших тоже не выделить: люди работают на всех палубах и решают различные задачи. Кроме Уайта, других острых случаев не было. Простите, доктор Ашер, но это правда. Вывод: никакой чрезвычайной ситуации не наблюдается. Точка.

— Но… — начал Ашер.

И замолчал, увидев, какое выражение приняло лицо адмирала. «Ученым нет места в военных операциях, — вот что, кажется, говорило это выражение. — Ваше хныканье — только лишнее тому доказательство».

Он решил переменить тему.

— Есть еще кое-что.

Спартан вопросительно поднял брови.

— Сегодня утром ко мне заходил Пол Истон, морской геолог. Выяснилось, что мы ошиблись с датировкой.

— Какой датировкой? — спросил Спартан.

— С датой события.

Повисла пауза. Спартан поерзал на стуле.

— Насколько?

— Очень сильно.

Королис медленно выдохнул сквозь зубы. Ашеру показалось, что шипит змея.

— Уточните, — произнес наконец адмирал.

— Основываясь на визуальном осмотре и прочих характеристиках, мы всегда предполагали, что катастрофа произошла десять тысяч лет назад или даже раньше. Истон слишком поверил в это допущение. Он не побеспокоился проверить датировку при помощи метода перемагничивания.

— При помощи чего? — переспросил Королис.

— Это метод идентификации вулканических пород на участке, — пояснил Ашер. — Чтобы не вдаваться в научные подробности, — он глянул на Королиса, — скажу только, что один раз в довольно большой промежуток времени магнитные полюса Земли меняются местами. Северный полюс становится Южным, и наоборот. Наша первоначальная оценка возраста участка раскопок подразумевала, что он относится к последнему перемагничиванию. Но похоже, мы ошиблись.

— Как вы это выяснили? — спросил Спартан.

— Когда земная кора плавится, частицы железа всплывают и поворачиваются, ориентируясь вдоль линий магнитного поля. А когда порода остывает, они остаются в таком положении. Некоторым образом это как древесные кольца — выяснив, как сориентированы частицы, можно проводить оценку возраста геологических событий.

— Значит, — сказал Королис, — это место гораздо старше. Событие произошло два перемагничивания назад. Северный полюс тогда тоже был Северным?

— Верно. Но на самом деле событие произошло вовсе не так давно.

— Значит, вы обнаружили, что участок не такой древний, как вы считали, — заметил Спартан.

Ашер кивнул.

— Я так понимаю, раз вы пригласили нас сюда, то теперь можете назвать более конкретную дату.

— Я велел Истону выслать ровер, оборудованный самым лучшим магнитометром. Он может очень точно измерить смещение магнитного поля. В качестве отправной точки мы взяли образцы с места раскопок.

Спартан нахмурился и опять поерзал.

— И?..

— Участку не десять тысяч лет и не пятьдесят тысяч. Он появился всего шестьсот лет назад.

Воцарилось ледяное молчание. Первым заговорил Спартан.

— И этот… это упущение как-нибудь скажется на наших шансах на успех?

— Нет.

Ашеру показалось, что он заметил мимолетное выражение облегчения, которое промелькнуло по лицу адмирала и тут же скрылось под маской обычной сдержанности.

— И каковы ваши выводы?

— Разве не очевидно? Событие из незапамятного прошлого переместилось в период письменных исторических источников.

— К чему вы ведете, доктор? — спросил Королис.

— К чему? Я веду к тому, что должны быть свидетели катастрофы. Должны остаться письменные сообщения.

— Значит, надо назначить исследователя, который этим займется, — сказал Спартан.

— Я так и сделал.

Спартан нахмурился.

— С соответствующей проверкой? И соблюдением секретности?

— Его анкета безупречна, он историк из Йеля. И не подозревает, для чего именно мне это нужно.

— Хорошо. — Адмирал встал. — Тогда, если у вас все, я предлагаю вам вернуться в медпункт и посмотреть, не сотворил ли доктор Крейн чудо диагностики?

Ашер тоже поднялся.

— Ему надо дать допуск, — тихо сказал он.

Брови Спартана взлетели вверх.

— Простите?

— Его надо ввести в курс дела. Дать доступ на уровни закрытой зоны. Полный доступ. И без вооруженного сопровождения.

— Доктор Ашер, это невозможно, — вмешался Королис. — Мы никогда не пойдем на подобный риск.

Ашер смотрел на адмирала.

— Крейну надо беседовать с пациентами, изучать их действия, искать векторы, выявлять возможные зоны влияния. Как он станет это делать, если мы заткнули ему рот да еще и завязали глаза?

— Я очень высоко ценю ваших специалистов, доктор Ашер, — мягко заметил Спартан. — И вам советую.

Ашер на миг замер, тяжело дыша, — он пытался взять себя в руки.

— Нам были даны полномочия, адмирал, — наконец сказал он хрипло. — И вам и нам — вместе вести работу на станции. Вместе. До этого момента я ни на чем не настаивал. Но если встанет выбор между секретностью и безопасностью станции, я тут же пошлю к черту всякую секретность. Вам стоит об этом помнить.

Ученый развернулся, распахнул дверь и вышел.

12

На «Глубоководном шторме» было два корта для сквоша; чтобы поиграть, приходилось записываться за три дня вперед. Крейн решил, что только благодаря влиянию Ашера им удалось выкроить полчаса времени, позвонив всего несколько минут назад.

— Я никогда бы не заподозрил в вас любителя поэзии, — сказал Ашер, когда они встретились на корте, — но что вы в сквош играете, это сразу видно.

— Наверное, все дело в моем телосложении, — ответил Крейн. — Или вы перечитали мое резюме.

Ашер рассмеялся, подбрасывая в руке маленький серый мячик.

Крейна не удивило, что Ашер захотел с ним встретиться. В конце концов, он уже на станции более тридцати шести часов, и теперь руководитель научной группы хочет узнать, как обстоят дела. Удивило только выбранное место. Но Крейн уже начал привыкать к тому, как действует Ашер: поддерживает дружескую и непринужденную атмосферу, но дает понять, что нужны результаты, и причем немедленно.

Крейна это устраивало, и он был даже рад встрече, потому что ему и самому было о чем поговорить.

— Давайте разогреемся пару минут, — предложил Ашер и протянул мяч. — Подадите?

Крейн покачал головой.

— Начинайте.

Он следил, как Ашер посылает мяч к передней стене сильным точным движением. Тогда он попятился, балансируя на цыпочках и ожидая возвращения мяча. Мяч отскочил, и Крейн ударил с лёта, целясь в дальний угол.

Несколько минут они играли молча, изучая мастерство, опыт, стратегию друг друга. Крейн считал, что Ашер старше его как минимум лет на двадцать пять, но практики у него, похоже, больше. Сам Крейн играл так себе — половина его ударов вылетала.

— Что такое с этим кортом? — спросил он наконец, поднимая мяч и перебрасывая его Ашеру.

Ученый уверенно поймал его рукой.

— А, вы заметили. Нам надо было учитывать планировку станции. Потолок дюймов на двенадцать ниже, чем требуется. Для компенсации мы сделали корт немного глубже, чем обычно. Мне надо было сразу сказать вам. Когда привыкаешь, то оказывается, что такие размеры тоже хороши. Ну что, еще потренируемся?

— Нет, давайте сыграем.

Крейну выпало начинать, он выбрал сторону и сделал подачу. Ашер ответил быстрым ударом в дальний угол, и пошла серьезная игра.

Они обменялись ударами, и Крейн не мог не оценить мастерство ученого. Сквош — это отчасти подвижный спорт, а отчасти шахматная партия, поединок умов, стратегий и выдержки. Ашер все время старался вести, а его мощная подача вдоль боковой стены заставляла Крейна постоянно быть настороже. Он-то думал, что травмированная рука ученого не даст ему играть в полную силу, но Ашер, кажется, научился пользоваться правой рукой не только для замаха, но и для сохранения равновесия. Еще не успев осознать, Крейн начал безнадежно проигрывать.

— Партия, — сказал наконец Ашер.

— Девять-четыре. Боюсь, не очень хороший результат.

Ашер весело рассмеялся.

— В следующий раз у вас получится. Как я и говорил, к необычному размеру в конце концов привыкаешь. Давайте, ваша подача.

Во второй партии Крейн обнаружил, что Ашер прав: привыкнув к более низкому и глубокому корту, он понял, что играть ему стало легче. Крейн провел несколько атак и смог послать мяч за пределы зоны подачи, заставив Ашера играть у задней стенки. Теперь он уже не просто концентрировался на приеме мяча, но и мог занять лучшую позицию. Игра затянулась, и ему удалось победить Ашера со счетом 9:8.

— Поняли, о чем я говорил? — спросил Ашер, тяжело дыша. — Вы быстро учитесь. Так мы с вами сыграем еще несколько раз, и вам придется искать более опытного партнера.

Крейн усмехнулся.

— Ваша подача, — сказал он, бросая мяч Ашеру.

Ашер поймал мяч, но подавать не стал.

— Ну а как там Уайт?

— Он все еще на седативах. Коктейль из халдола и атавана. Против психоза и против тревожности.

— Я слышал, вы использовали весьма оригинальный способ уговорить его. Бишоп что-то говорила про стриптиз.

Крейн слабо улыбнулся.

— Человека в таком остром состоянии можно отвлечь, если его шокировать. Я сделал то, чего он никак не ожидал. И выиграл немного времени.

— У вас есть предположения, что с ним произошло?

— Корбетт сейчас составляет полный психологический портрет — насколько позволяет состояние пациента. Но диагноз мы пока поставить не можем. И это странно. Уайт совершенно адекватно разговаривает, даже несмотря на успокоительное. Но совсем недавно он был весь какой-то взвинченный и реагировал только на внутренние стимулы.

— То есть?

— Он был неуправляем, видел галлюцинации. А теперь забыл об этом. Не помнит даже тех жутких звуков, из-за которых с ним такое случилось. Свидетели и друзья говорят, что накануне замечали кое-какие странности, ведь обычно он был сдержанным. В анамнезе Уайта никаких психических расстройств нет. Думаю, вы и сами это знаете. — Крейн помолчал. — Я считаю, его надо вывозить со станции.

Ашер покачал головой.

— Увы…

— Если не ради Уайта, то ради меня. Мне уже надоели коммандер Королис и его подчиненные. Они день и ночь в палате, караулят Уайта, чтобы он не сказал, чего не следует. Например, где на исследовательской станции можно взять брикет пластида.

— Боюсь, ничего тут сделать не могу. Как только вы выпишете Уайта, мне придется запереть его в комнате. Только тогда Королис отстанет.

Крейну показалось, что Ашер говорит с какой-то горечью. Ему не приходило в голову, что и руководитель научного отдела тоже страдает от пресса секретности на «Глубоководном шторме».

Он догадался, что Ашер только что дал ему намек — вряд ли у него будет другая возможность сказать то, что нужно.

«Пора», — подумал Крейн. И набрал воздуха в грудь.

— Кажется, я начал наконец понимать, — заговорил он.

Ашер, который смотрел на мячик в своей руке, поднял взгляд:

— Что?

— Зачем я здесь.

— Это ясно. Вы здесь для того, чтобы решить наши медицинские проблемы.

— Нет. Я хочу сказать: почему выбрали именно меня.

Начальник отдела научных исследований смотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Видите ли, сначала я не знал, что и думать. Я ведь не пульмонолог, не гематолог. Если бы рабочие страдали от кессонной болезни, то зачем приглашать меня? Но оказывается, что дело тут не только в этом.

— Вы так думаете?

— Я уверен. Получается, что в атмосфере станции нет ничего необычного или странного.

Ашер продолжал смотреть на него, но ничего не говорил. Крейн, глядя ему в лицо, спросил себя, не напрасно ли он затеял этот разговор. Но теперь, начав, надо выкладывать все.

— Я поместил одного из пациентов с ишемией в гипербарическую камеру, — продолжал он. — И знаете, что обнаружил?

Ашер по-прежнему не отвечал.

— Я обнаружил, что она ничуть не помогает. Но это еще не все. По датчикам камеры, атмосферное давление в норме — как внутри, так и снаружи. — Крейн выдержал паузу. — Значит, все эти разговоры о повышенном давлении, об особом составе воздуха — просто для отвода глаз?

Ашер стал разглядывать мячик.

— Да, — сказал он, помолчав. — И очень важно, чтобы вы ни с кем этой информацией не делились.

— Конечно. Но почему?

Ашер бросил мячик об пол, поймал и задумчиво стиснул в руке.

— Нам нужно было объяснить, почему никто не может сразу покинуть станцию.

— Значит, все эти разговоры об атмосфере, о долгом процессе акклиматизации и еще более долгой реабилитации — лишь отличная дезинформация?

Ашер еще раз кинул мячик об пол и зашвырнул в угол. Больше можно было не притворяться, что они играют.

— Все эти камеры, в которых мне пришлось сидеть, — имитация?

— Нет, они настоящие. Это рабочие декомпрессионные камеры. Просто все приспособления в них сейчас отключены. — Он бросил взгляд на Крейна. — Так вы говорили, что поняли, зачем вас пригласили.

Крейн сглотнул.

— Увидев показания гипербарической камеры, я сложил наконец два и два. Для того же, чем я занимался во время «Бури в пустыне»?

— Да, а кроме того, вы знаете, что случилось с подводной лодкой «Спектр».

Крейн с удивлением посмотрел на него.

— Вам и это известно?

— Нет. Информация по-прежнему засекречена. Но адмирал Спартан знает. Ваши навыки диагноста, опыт работы с… со странными медицинскими ситуациями в очень тяжелых обстоятельствах — вот ваши настоящие плюсы. И раз из соображений безопасности Спартан согласился пустить на станцию только одного человека, то вы стали самой лучшей кандидатурой.

— Вот, опять секретность! Я никак не могу понять одну вещь…

Ашер вопросительно на него посмотрел.

— К чему все эти тайны? Что такого в этой Атлантиде, что нужно принимать столь суровые меры? И кстати, почему государство решило вбухать сюда столько денег, предоставить такое дорогое оборудование? Неужели для археологических раскопок? — Крейн взмахнул рукой. — Послушайте, одно только содержание станции обходится налогоплательщикам не меньше чем в миллион долларов в день.

— На самом деле, — тихо вставил Ашер, — сумма гораздо больше.

— По моему опыту общения с бюрократами из Пентагона могу сказать: они не очень-то интересуются древними цивилизациями. А такие агентства, как Национальная служба океанографических исследований, ходят обычно с протянутой рукой, выклянчивая крохи у правительства, — вы и сами знаете все это лучше, чем я. Но здесь у вас самое современное, самое засекреченное оборудование для проведения каких-то невероятных работ. — Он помолчал. — Да, вот еще что: станция обеспечивается энергией от ядерного реактора? Я повидал немало атомоходов, чтобы догадаться. А на моем бейдже стоит радиоактивная метка.

Ашер улыбнулся, но ничего не ответил. Занятно, подумал Крейн, каким неразговорчивым стал человек в последнее время.

На миг на корте повисло напряженное, неуютное молчание. У Крейна имелась про запас еще одна бомба, самая большая, и он понял, что нет смысла беречь ее.

— В общем, я подумал обо всем этом, — заговорил он. — И единственный ответ, который приходит мне в голову: там, внизу, не Атлантида. А что-то другое. — Он посмотрел на Ашера. — Я прав?

Ашер глянул на него задумчиво. Потом кивнул — едва заметно.

— И что там? — не унимался Крейн.

— Простите, Питер. Не могу вам ответить.

— Нет? Почему?

— Потому что, если я вам скажу, боюсь, адмирал Спартан прикажет вас убить.

Услышав такое, Крейн начал было смеяться, но посмотрел на Ашера и осекся. Потому что руководитель научных работ, всегда готовый повеселиться, на этот раз даже не улыбался.

13

У самых дальних границ Шотландии — за Скаем, за Гебридами — лежит архипелаг Сент-Килда. Это самая крайняя точка Британских островов, состоящая из грубо окатанных коричневых валунов, едва заметных в пене прибоя; мрачное, суровое, раздираемое морем место.

На самой западной точке Хирты, главного острова, над солеными водами Атлантики вздымается тысячефутовый гранитный мыс. На его вершине высится длинный серый Гримуолд-Касл, старый, хаотично выстроенный монастырь, предназначенный противостоять и дурной погоде, и катапультам; его окружает звезда каменных куртин из местной породы. Обитель была возведена в тринадцатом веке одним из монашеских орденов, искавших убежища и от гонений, и от секуляризации, все шире распространяющейся по Европе. Прошло несколько десятилетий, и в поисках уединенного места для молитв и размышлений о духовном к ордену стали присоединяться, спасаясь от духа разложения англиканских обителей, другие братья: картезианцы, бенедиктинцы. Обогатившись за счет пожертвований послушников, библиотека Гримуолд-Касла стала одним из самых крупных монастырских книжных центров в Европе.

Вокруг монастыря начали селиться рыбаки, обслуживая те немногие мирские потребности, которые монахи не могли удовлетворить сами. Слава обители ширилась, и помимо новых братьев там привечали и случайных путников. В период расцвета Гримуолд-Касла дорога пилигримов вела из средневековой богадельни через огороженную поляну, покрытую травой, прямо к воротам с подъемной решеткой в стене куртины, вилась вниз по крутому склону в деревушку, а оттуда путь лежал дальше, на Гебриды.

Ныне гостеприимная дорога пилигримов исчезла, и только кое-где редкие пирамидки из камней возвышались над таким же каменистым пейзажем. Деревенька рядом с монастырем обезлюдела несколько веков назад. Остался лишь монастырь, и его мрачный, исхлестанный штормами фасад по-прежнему смотрит на запад, на холодные воды Атлантики.

* * *

За длинным деревянным столом в главном зале библиотеки Гримуолд-Касла сидел посетитель. Руками в белых хлопчатобумажных перчатках он переворачивал пергаменовые страницы старинного фолианта, для лучшей сохранности разложенные на льняном полотне. В воздухе плавала пыль, свет был тускловат, и посетитель немного щурился, чтобы разобрать слова. У его локтя высилась стопка других книг — иллюстрированные рукописи, старопечатные фолианты, древние трактаты, переплетенные в тисненую кожу. Примерно каждый час появлялся монах, уносил прочитанное гостем, перебрасывался с ним словом-другим и удалялся. Посетитель же то и дело отвлекался, чтобы сделать беглые заметки в блокноте, но с течением времени эти перерывы стали все более и более редкими.

Наконец, когда было уже далеко за полдень, в библиотеку вошел другой монах, который принес новую стопку рукописей. Как и его собратья по ордену, он был одет в простую сутану, подпоясанную белым вервием. Он казался старше остальных и шествовал более размеренным шагом.

Монах прошагал по центральному проходу читального зала. Подойдя к столу посетителя — единственному занятому столу в зале, — он положил древние книги на белое полотно.

— Dominus vobiscum,[5] — сказал он с улыбкой.

Мужчина за столом встал.

— Et cum spiritu tuo.[6]

— Пожалуйста, сидите. Вот еще рукописи, которые вы просили.

— Вы очень любезны.

— Мы только рады. Нынче, увы, ученые навещают нас очень редко. Похоже, мирские блага теперь ценятся выше, чем просвещенный разум.

Мужчина улыбнулся.

— Или поиски истины.

— Что часто одно и то же. Хорошо сказано. — Монах достал из складок сутаны мягкую тряпицу и любовно протер старые книги. — Вас зовут Логан? Доктор Джереми Логан, профессор средневековой истории в Йеле?

Гость посмотрел на него.

— Да, я доктор Логан. Но сейчас в академическом отпуске.

— Сын мой, не бойтесь, я не шпионю за вами. Я — отец Бронвин, настоятель Гримуолд-Касла. — Вздохнув, монах сел у дальнего конца стола. — Во многих смыслах это тяжелая работа. Вы, наверное, думаете, что такой старый монастырь, как этот, не страдает от внутренней волокиты и мелких дрязг. Но, сказать по правде, дело обстоит наоборот. Мы находимся так далеко от центра, жизнь наша проста и скромна, а новые послушники появляются у наших ворот крайне редко. Сейчас здесь меньше половины от того числа насельников, что было еще пятьдесят лет назад. — Он опять вздохнул. — Но есть в моем положении и утешительные стороны. Например, я руковожу всеми библиотечными и библиографическими делами, поскольку, как вы знаете, собрание Гримуолд-Касла остается нашей единственной и самой главной ценностью — прости, Боже, мою страсть.

Человек по имени Логан едва заметно улыбнулся.

— И я, конечно, в курсе всех приездов и отъездов из нашего монастыря, особенно если дело касается столь высокочтимых посетителей, как вы. Ваши рекомендательные письма произвели глубокое впечатление.

Доктор Логан склонил голову.

— Я не мог не заметить, что к вашей заявке на посещение нашей библиотеки был приложен план путешествия.

— Да, это я проглядел. Я занимался исследованиями в Оксфорде, и мне пришлось поспешно уехать. Боюсь, бумаги перепутались. Я вовсе не хотел хвастаться.

— Конечно. Я не это имел в виду. Но я не мог не удивиться, узнав, сколько разных мест вы посетили за свой короткий отпуск. Как я помню, это Сент-Уорвикс-Тауэр в Ньюфаундленде?

— Да, это к югу от Баттл-Харбор, на побережье.

— А потом вторая остановка. Аббатство Рот.

Доктор Логан кивнул еще раз.

— О нем я тоже слышал. Мыс Фарвел, Гренландия. Расположено почти так же уединенно, как и мы.

— Но их библиотека — древняя и очень большая — посвящена в основном местной истории.

— Еще бы. — Настоятель склонился над столом. — Надеюсь, вы простите мне мою невоспитанность, доктор Логан, — как я уже говорил, у нас в последнее время бывает столь мало гостей, что я, увы, подрастерял навыки светского поведения. Но видите ли, больше всего в ваших поездках меня удивляет, сколько времени вы отвели на каждую. Все места обладают богатыми библиотеками, которые вознаградят за недели трудов. И любое требует изрядного времени и денег, чтобы до него добраться. Однако, судя по вашему плану, сегодня лишь третий день вашей поездки. Что вы ищете, доктор Логан, что заставляет вас передвигаться с такой скоростью и вынуждает вас на такие траты сил и денег?

Доктор Логан глянул на монаха. Потом кашлянул, чтобы прочистить горло, и посмотрел на стол.

— Как я уже говорил, отец Бронвин, маршрут путешествия оказался среди рекомендательных писем по чистому недосмотру с моей стороны.

Отец Бронвин отодвинулся от стола.

— Да, конечно. Я любопытный старик и вовсе не хотел ничего у вас выведывать. — Сняв очки, он краем сутаны протер стекла и снова надел очки на нос. Потом положил руку на переплетенные в телячью кожу тома, принесенные им в зал. — Вот книги, которые вы просили. «Светские истории» магистра Битона, появившиеся примерно в тысяча четыреста сорок восьмом году, «Хроники» Колкахуна, вышедшие на сто лет позднее, и, конечно, «Полиграфия» Тритемиуса.

Произнеся последнее название, настоятель слегка вздрогнул.

— Благодарю вас, святой отец, — сказал доктор Логан, кивая и провожая взглядом уходящего настоятеля.

Через час пришел монах-библиотекарь, забрал рукописи и книги и получил письменную заявку Логана на другие. Через несколько минут он вернулся, неся стопку старых томов, и бережно опустил их на хрустящий холст.

Доктор Логан положил книги перед собой и руками в белых перчатках перелистал их одну за другой. Первый из томов был на среднеанглийском, второй — на вульгарной латыни, третий — плохой перевод с аттического диалекта, известного как койне. Ни один из языков трудности для Логана не представлял, профессор легко читал тексты. Однако, продолжая свою работу, он становился все более мрачным. Наконец он отложил последнюю книгу, поморгал и потер поясницу. Три дня поездок по забытым богом местам, три ночи сна в продуваемых сквозняком комнатах из холодного камня давали о себе знать. Он обвел взглядом огромный зал со сводчатым потолком в романском стиле и узкими окнами, в которых светились примитивные, но очаровательные витражи. Сквозь них пробивалось послеполуденное солнце, покрывая пол пятнами разноцветной мозаики. Монахи, по своей традиции, дадут ему ночлег — в конце концов, на много миль вокруг другого пристанища нет, как нет и дорог, по которым можно уехать. А утром его заберет арендованный катер и отвезет на главный остров… а потом? И с внезапной слабостью Логан понял, что не знает, куда теперь ехать.

У него за спиной раздалось покашливание. Доктор Логан повернулся и увидел настоятеля, который смотрел на него, заложив руки за спину. Отец Бронвин приветливо улыбнулся.

— Не повезло? — тихо спросил он.

Логан покачал головой.

Монах шагнул к нему.

— Мне бы очень хотелось вам помочь, сын мой. Не знаю, что вы ищете, но понятно, что для вас это очень важно. Может быть, я докучливый старый дурак, но я принадлежу к религиозному ордену. И знаю, как хранить доверенные мне тайны. Позвольте мне помочь вам. Расскажите, что вы ищете.

Логан колебался. Его заказчик не один раз подчеркнул, что дело требует абсолютной секретности. Но какой смысл в секретности, если она ничего не скрывает? Он уже посетил три важнейших книгохранилища, а также несколько библиотек поменьше, имея очень нечетко обозначенное задание. Гуманитарный эквивалент иголки в стоге сена. Не удивительно, что он ничего не нашел. Логан осторожно посмотрел на настоятеля.

— Я ищу сообщения… свидетельства одного события.

— Понятно. А что это за событие?

— Не знаю.

Настоятель поднял брови.

— Неужели? Это затрудняет дело.

— Все, что мне известно, — случай должен быть достаточно заметным, чтобы его внесли в исторические хроники.

Настоятель медленно обошел вокруг стола и сел. Его взгляд не отрывался от лица доктора Логана.

— Нечто необычное. Например… чудо?

— Вполне вероятно. — Логан помолчал. — Но, насколько я понял, это чудо, если можно так сказать… вовсе не божественного происхождения.

— Другими словами, демонической природы.

Доктор Логан кивнул.

Настоятель медленно вздохнул.

— Это вся информация, которой вы владеете?

— Не совсем. Я знаю приблизительное время и место.

— Продолжайте, прошу вас.

— Это событие произошло примерно шестьсот лет назад. И где-то там.

Доктор Логан указал на северо-западную стену библиотеки.

Монах выразительно посмотрел на него.

— В море?

— Да. То, что могли увидеть местные рыбаки, находившиеся далеко от берега. Или, если день был ясный, то, что мог разглядеть на горизонте над водой человек, шедший по прибрежным скалам.

Монах хотел заговорить, но потом замолчал, словно передумав.

— Библиотеки в тех двух монастырях, которые вы посетили, — тихо начал он наконец. — Они тоже расположены на побережье. И обе находятся в северной части Атлантики. Совсем как мы.

Логан немного подумал. И едва заметно кивнул.

Настоятель ответил не сразу. Он смотрел мимо Логана, и взгляд у него был отстраненный, словно он смотрел на что-то далекое — в пространстве, а может, и во времени. Монах-библиотекарь собрал книги из-под локтя Логана и, неслышно ступая, вышел. Старая пыльная комната погрузилась в напряженное молчание.

Наконец отец Бронвин встал.

— Подождите меня здесь, — сказал он. — Я скоро вернусь.

Логан подчинился. Настоятель пришел через десять минут, осторожно неся в руках объемистый прямоугольный предмет, завернутый в черную материю. Монах положил его на стол и осторожно снял ткань. Под ней оказалась свинцовая шкатулка, инкрустированная золотыми и серебряными листьями. Сняв с шеи ключ, аббат открыл ее.

— Вы были откровенны со мной, сын мой, — произнес он. — И я буду откровенен с вами. — Он мягко похлопал по коробочке. — Внутри то, что веками оставалось среди главных секретов Гримуолд-Касла. Сначала считалось, что владеть записями об упоминаемых здесь событиях просто опасно. Потом, когда росли и ширились легенды, сама рукопись стала слишком ценной и удивительной, чтобы ее можно было кому-то показывать. Но, думаю, вам, доктор Логан, я могу ее доверить, пусть лишь на несколько минут… — И монах медленно придвинул коробку через стол к Логану. — Надеюсь, вы не возражаете, если я останусь здесь, пока вы читаете? Я не могу потерять шкатулку из виду. Я принес клятву, когда принимал назначение настоятелем в эту обитель.

Логан не стал открывать ящичек сразу. Он пристально смотрел на золотые и серебряные листья, покрывавшие крышку. Несмотря на все свое любопытство, он колебался.

— Может быть, до того, как начать, мне следует узнать что-то еще? — спросил он. — Может быть, вы еще что-то можете мне сказать?

— Я думаю, содержимое само вам все скажет. — На лице настоятеля появилась улыбка, не то чтобы мрачная, но и не слишком приятная. — Доктор Логан, вы, должно быть, знаете, что существовала такая надпись «Здесь монстры»?

— Да.

— Она встречается на пустых местах на старинных картах. — Настоятель опять замолчал. Потом очень аккуратно и тихо он постучал по шкатулке. — Читайте внимательно, доктор Логан. Я человек не азартный, меня волнует, пожалуй, только качество вина — того, которое каждый год ставит в сезон брат Фредерик, но готов спорить, что это пугающее выражение пошло как раз отсюда.

14

Когда Крейн вошел в конференц-зал «А», меньший из двух в медпункте, то обнаружил, что Мишель Бишоп уже там и при помощи металлического стилуса вносит информацию в свой наладонный компьютер. Блестящая поверхность стола переговоров была совершенно пуста. По предыдущему опыту Крейн мог сказать, что совещания медиков по текущим вопросам всегда сопровождаются шквалом бумаг — графиков, отчетов, историй болезни. Но за исключением тощей папки под мышкой самого доктора, ничего подобного не наблюдалось. Распечатки занимают слишком много драгоценного места, поэтому все данные, какие только возможно, на «Глубоководном шторме» хранились в электронном виде.

Пока он усаживался, Бишоп подняла взгляд, послала ему мимолетную улыбку, потом снова посмотрела на свой компьютер и сделала последнюю запись.

— Как состояние Уайта? — спросил Крейн.

— Я думаю, завтра его можно будет выписать.

— Правда?

— Роджер беседовал с ним, а Ашер согласился запереть его в комнате. Нет смысла держать его у нас и дальше.

Пока она говорила, в комнату вошел Роджер Корбетт с большой чашкой «латте» из ближайшего кафе. Он широко им улыбнулся и сел за дальний конец стола, поставив перед собой кофе и собственный карманный компьютер.

— Мишель как раз говорит мне, что вы решили выписать Уайта, — сказал Крейн.

Корбетт кивнул.

— Я провел полную психологическую диагностику. У него отмечается некоторая тревожность, которой не было во время первичного осмотра, наверное, это результат неспецифической депрессии. Но на прием препаратов Уайт реагирует хорошо. Мы поддерживали его антидепрессантами — никаких побочных эффектов. Мне кажется, перед нами простой невроз, который хорошо поддается лечению.

Крейн нахмурился.

— Конечно, вы вправе придерживаться такого мнения. Но двое суток назад, будучи в этом «простом неврозе», он захватил заложника и воткнул отвертку себе в горло.

Корбетт отхлебнул кофе.

— Конечно, последствия пока сказываются, и мы сейчас даже не знаем, сколько времени потребуется Уайту. Да, люди здесь испытывают большой стресс, и мы можем оказывать самую лучшую медицинскую помощь, но никогда не решимся предсказать все возможные отклонения в поведении. Иногда они проявляются как нервный срыв. Я планирую по-прежнему ежедневно навещать Уайта в его комнате и держать его под постоянным наблюдением.

— Отлично, — сказал Крейн.

«По крайней мере, Королис со своими ребятами перестанет торчать в медпункте», — подумал он. Он оглянулся на Бишоп.

— Есть какие-нибудь новые случаи или обращения?

Она посмотрела в компьютер.

— Приходил техник с жалобами на спазм толстой кишки. У другого сильное сердцебиение. И еще один из ремонтников сообщил о неспецифических симптомах: бессонница, неспособность сосредоточиться.

— Понятно. Благодарю вас. — Крейн перевел взгляд с Бишоп на Корбетта. — Ну что, продолжим?

— Что продолжим? — спросила Бишоп. — Я не совсем поняла, зачем вы назначили встречу.

Крейн посмотрел на нее через стол, спрашивая себя — неужели ему придется бороться с ней на каждом шагу?

— Я назначил эту встречу, доктор Бишоп, чтобы определить, с чем же мы имеем здесь дело.

Бишоп откинулась на стуле.

— Я не думала, что мы пришли к каким-то выводам и выяснили общую причину.

— Да, причина одна, мы просто не знаем, какова она.

Бишоп, скрестив на груди руки, пристально на него посмотрела.

— Четверть персонала на станции жаловались на расстройства самочувствия, — продолжал Крейн. — Это не совпадение. Сердечные приступы не происходят сами по себе. Да, раньше я считал, что всему виной кессонная болезнь. Я был не прав, когда принял такое решение, не ознакомившись с фактами. Но, так или иначе, что-то здесь происходит.

— Но схожих симптомов не наблюдается, — возразил Корбетт, — по крайней мере, специфических.

— Тем не менее должно быть что-то общее, просто мы это еще не обнаружили. Мы слишком сосредоточились на частных случаях, чтобы увидеть всю картину в целом. Нужно отступить, провести дифференциальную диагностику.

— Как вы предлагаете это сделать? — спросила Бишоп.

— Как нас учили в медицинской школе. Наблюдать симптомы, предлагать вероятные объяснения, отказываться от каждой гипотезы, которая не подтвердилась. Давайте начнем с того, что составим перечень. — Крейн взял из своей папки лист бумаги, достал ручку. И посмотрел на два маленьких компьютера, светивших экранами с полированной столешницы. — Извините, — сказал он с усмешкой. — Я привык делать это по старинке.

Корбетт улыбнулся, кивнул и отхлебнул еще кофе. В воздухе распространялся густой аромат напитка.

— Теперь мы знаем, что воздух на станции не содержит никаких редких газов или прочих примесей (кстати, мы никому не должны об этом сообщать), так что эту возможность мы исключаем. Что у нас остается? Доктор Бишоп, вы упоминали жалобы на тошноту. Это может предполагать интоксикацию — либо систематическую, едой или питьем, либо общую — как результат взаимодействия с каким-то отравляющим веществом на станции.

— Это точно так же может означать нервное расстройство, — заметила Бишоп.

— Верно. — Крейн записал. — Хороший довод; все может иметь психологическую природу, это видно по Уайту. Мы находимся в необычной, стрессовой ситуации.

— А инфекция? — спросил Корбетт. — Проявление какой-нибудь редкой болезни?

— Есть такая вероятность. «Глубоководный шторм» или один из людей на станции может быть источником некоего заболевания, известного или неизвестного. Вирусного, грибкового или микробного. Некоторые пациенты или даже все могут оказаться переносчиками инфекции.

— Не могу согласиться, — возразила Бишоп. — Мне на ум приходит единственное, что может вызвать столь разнообразные проявления: побочный эффект употребления наркотиков.

— Отличное предположение. Они тоже могут быть причиной. — Крейн опять сделал пометку на листе. — Может быть, персоналу делали прививки, например, перед прибытием на станцию? Или кололи какие-нибудь витамины? Или сотрудникам прописывают какие-то стимулирующие препараты?

— Мне ни о чем таком не известно, — сказала Бишоп.

— Мы должны проверить. Нельзя сбрасывать со счетов и наркотики.

— Например, метамфетамин, — вставил Корбетт.

— Или «экстази». Он нарушает аминокислотный обмен в организме и может вызывать симптомы, подобные тем, что наблюдались у Уайта.

— Может быть и состав питания, — произнесла Бишоп. — Диетолог составил особый рацион, с большим содержанием белков и пониженным количеством углеводов. Флот использует станцию как полигон.

— Очень интересно. Надо еще раз проверить анализы крови, чтобы посмотреть, играет ли диета какую-нибудь роль.

Крейн посмотрел на Бишоп, на Корбетта и порадовался, что они оба охотно участвуют в обсуждении.

— У нас получается неплохой список. Давайте посмотрим, можно ли из него что-нибудь выделить. Мы знаем, что симптомы никак не связаны ни с расположением зон станции, ни со спецификой работы. Есть ли какая-нибудь зависимость от возраста или половой принадлежности?

Бишоп постучала по своему компьютеру.

— Нет. Разброс идет по всем возрастным группам, а процентное соотношение полов в целом соответствует таковому на станции.

— Хорошо. По крайней мере, мы можем продолжить. — Крейн заглянул в свои записи. — В первом приближении кажется, что наиболее вероятная причина — интоксикация или какой-то наркотик. Например, отравление солями тяжелых металлов дает очень широкий спектр симптомов. Инфекционное заболевание можно с большим отрывом поставить на третье место, но все же необходимо это проверить. — Он посмотрел на Корбетта. — Кто самый хороший технический специалист в медпункте?

Психолог с минуту подумал.

— Джейн Рэнд.

— Надо дать ей задание свести вместе все записи, которые мы сделали по каждому пациенту, и запрограммировать работу с базами данных так, чтобы можно было выявить скрытые взаимосвязи. Пусть все проверит — от трудовых книжек до результатов анализов.

Он помолчал.

— А она может проверить, в какие кафе ходили пациенты?

Корбетт понажимал кнопки на своем компьютере. Поднял глаза и кивнул.

— Тогда добавьте и это. Посмотрим, может, что-нибудь и появится. Потом надо будет сравнить полученные данные по пациентам с информацией об остальных людях на станции, тех, которые здоровы, — может быть, между ними есть какая-то разница.

Крейн посмотрел на Бишоп.

— Доктор Бишоп, вы могли бы проверить анализы крови еще раз, на предмет обнаружения яда или наркотиков?

— Хорошо, — ответила женщина.

— Пожалуйста, попросите медперсонал взять образцы волос у каждого пациента, который обращался в медпункт за последние две недели. А впредь, пожалуй, надо брать анализ крови и мочи у всех новых пациентов, даже если они обращаются по поводу занозы. Давайте, кстати, проведем всестороннее обследование — электрокардиограммы, эхокардиограммы, электроэнцефалограммы, все анализы.

— Я вам уже говорила, что у нас на станции нет электроэнцефалографа, — заметила Бишоп.

— А мы можем его получить?

Она пожала плечами.

— Со временем.

— Тогда, пожалуйста, подайте заявку. Мне бы не хотелось что-нибудь упустить. И кстати, пусть лаборанты проверят все ранние истории болезни. Если это вспышка какого-то инфекционного заболевания, мы могли бы выделить самый первый случай. — Крейн встал. — Пожалуй, пойду поговорю с диетологами, посмотрю, что у них там за специальное питание. Давайте встретимся утром, обсудим, что удалось выяснить.

У двери он остановился.

— Кстати, я вот еще о чем хотел спросить вас. Кто такой мистер Флайт?

Бишоп и Корбетт переглянулись.

— Мистер Флайт? — переспросила Бишоп.

— Старичок грек в рабочем комбинезоне. Вскоре после того, как я приехал, он явился ко мне в каюту без приглашения. Странный человек, ему, кажется, нравится говорить загадками. Какая у него должность?

Возникла пауза.

— Извините, доктор Крейн, — сказал Корбетт. — Я с ним незнаком.

— Нет? — Крейн повернулся к Бишоп. — Невысокого роста, жилистый, с большой копной седых волос. Сказал мне, что занимается крайне секретной работой.

— Я знаю на станции всех, — ответила Бишоп. — И никто под ваше описание не подходит. Самому старому сотруднику пятьдесят два года.

— Что? — воскликнул Крейн. — Но это же невозможно! Я видел старика собственными глазами!

Бишоп обратилась к своему компьютеру, набрала недлинную команду, глянула на крохотный экран. И подняла взгляд.

— Доктор Крейн, я уверена: на станции нет человека по имени Флайт.

15

Роберт Луазо отошел от кухонной плиты, снял с головы поварской колпак и вытер потное лицо висевшим у него на поясе полотенцем. На камбузе холодно, а он мокрый как мышь. И ведь смена началась всего полчаса назад. Кажется, день будет длинный. Очень длинный.

Он глянул на стенные часы — половина четвертого. Волна обедающих схлынула, посудомойки вымыли кастрюли и сковородки, и в кухне было тихо. Но тихо — понятие относительное: он давно знал, что камбуз на военном корабле — это совсем не то, что кухня на твердой земле. Тут не существует четких расписаний приема пищи, люди приходят и уходят, когда захотят. А уж на станции, где работа идет в три смены, нет ничего необычного, если кто-то попросит подать завтрак в восемь часов вечера или обед в два часа ночи.

Луазо еще раз вытер лицо и отпустил конец полотенца. Кажется, в последнее время он постоянно потеет, и не только на камбузе. И это еще не все; он заметил, что у него начали дрожать руки, а сердце теперь бьется немного быстрее, чем всегда. А потом, он все время чувствует усталость, но когда ложится, то не может уснуть. Он не мог бы сказать, когда это началось, но одно было понятно: медленно, но верно ему становится все хуже.

Эл Таннер, главный кондитер, прошел мимо, насвистывая «Вечером волшебным». Кондитерский мешок висел у него на плече, словно свежезабитый гусь. Таннер перестал свистеть и крикнул:

— Привет, Уазу.

— Уазо, — тихо поправил его Луазо.

Хочется надеяться, что на серьезной кухне персонал знает, как хотя бы произносить французские имена. Может, они все просто его дразнят? На самом деле только Рено, шеф-повар, правильно называет его по имени, но он редко снисходит до того, чтобы обращаться к людям по именам, предпочитая подозвать человека движением указательного пальца.

Луазо, вздохнув, повернулся к плите. Времени на праздные мечтания нет. Сейчас надо готовить соус бешамель — огромное количество. На обед шеф Рено задумал подать турнедо с подливками Морне и котлетт д'анье экосез, а оба блюда делаются на основе соуса бешамель. Конечно, Луазо может приготовить бешамель, даже не просыпаясь. Но ему пришлось пройти суровую школу, чтобы понять: приготовление пищи — все равно что марафон: ты замедляешь ход, а другие бегут с той же скоростью, и если ты промедлил, догнать потом невозможно.

«Потушить лук, добавить обжаренной муки…» Луазо топтался по своему пятачку на кухне и чувствовал, как все быстрее бьется сердце и все короче становится дыхание. Конечно, может быть, он заболевает. Тем не менее он подумал, что есть и другое объяснение тому, что у него постоянно потеют руки, а ночью тревога не дает уснуть. Одно дело работать на авианосце — огромные, как пещеры, отсеки, бесконечные гулкие коридоры. А тут все по-другому. Во время долгого подготовительного периода, бесконечных собеседований он как-то ни разу не задумался, каково это — жить на «Глубоководном шторме»? Зарплату предлагали фантастическую, а мысль о том, что будешь участвовать в засекреченном проекте, где используются самые передовые технологии, туманила голову. Он на флоте уже пять лет, работал на адмиральских камбузах; ну какая разница — работать под водой, а не над водой, как обычно?

Получается, что он не знал, чего ожидать от «Глубоководного шторма».

«Господи, как жарко». Он медленно добавлял в белую муку молоко, тимьян, лавровый лист, сливочное масло и лук. Быстро помешивая соус, он наклонился над кастрюлей и почувствовал легкое головокружение, ему даже пришлось отступить, чтобы глотнуть ртом воздуха. Он слишком часто дышит, вот в чем беда. «Парень, держи волю в кулаке. Смена только началась, еще тьма всякой ерунды впереди».

Таннер возвращался из кладовой, в руках у него был большой пакет с мукой. Увидев Луазо, он остановился.

— Парень, с тобой все в порядке? — спросил кондитер.

— Да… нормально, — ответил Луазо.

Как только Таннер отошел, он вытер лицо полотенцем и тут же принялся помешивать соус: если сейчас промедлить, мука пригорит и придется начинать все сначала.

Он, оказывается, совсем забыл о том, что здесь не будет ни солнечного света, ни свежего морского воздуха. А потом, авианосцы хотя бы двигаются. Луазо никогда не думал, что боится закрытого пространства, но жить в железном ящике, из которого не можешь выбраться, а снаружи на голову тебе давит океан… рано или поздно это начинает тебя донимать. Люди, которые спроектировали «Глубоководный шторм», добились изрядных успехов в миниатюризации, и сначала, когда Луазо работал наверху, на одиннадцатом уровне, он совсем ничего не замечал. Но потом его перевели на центральную кухню, на седьмой уровень. А внизу оказалось немножко теснее. Когда закипает работа, сюда набивается столько народу, что едва можно пройти. В такие минуты в последние дни Луазо чувствовал себя хуже всего. Проснувшись сегодня, он первым делом подумал о грядущей обеденной толчее. И сразу начал потеть, еще даже не вылезая из проклятой постели…

Он крепко схватился за поручень из нержавейки, идущий вокруг плиты, — желудок скрутила тошнота. Вернулось головокружение, и он, уже в легкой панике, помотал головой, пытаясь от него избавиться. Может, он правда заболевает? Может, у него грипп начинается? После смены надо будет зайти в медпункт. Нервы это или простуда, а там должны помочь.

Сделав над собой усилие, Луазо принялся снова помешивать соус, чтоб тот не кипел, и попытался проверить, каков цвет, чистота и запах его произведения. И тут заметил «гонца» — одного из кухонных рабочих, приписанных к «Дну», кают-компании, расположенной где-то в недрах станции; тот выходил, неся целую стопку готовых блюд. Там был только крохотный камбуз, и поэтому наверх часто посылали «гонцов» — тех, кто работал и жил в закрытой зоне станции и имел все необходимые допуски, чтобы отнести приготовленные в центральной кухне блюда на закрытые уровни.

Вот еще что сильно не нравится Луазо — вся эта секретность. Тут внизу она более заметна, чем наверху. Он сразу может отличить тех, кто работает в закрытых зонах: они садятся в стороне от остальных, сгрудившись за одним столиком, сдвинув головы, и переговариваются полушепотом. Зачем столько тайн в научной экспедиции? При таких строгостях он даже не знает, чем, собственно, занята экспедиция и насколько успешно идет работа. А это означает, что он не имеет ни малейшего представления о том, когда можно будет отсюда уехать И вернуться домой.

Домой…

И вдруг его накрыла новая волна слабости, гораздо сильнее предыдущих. Луазо покачнулся, нащупывая поручень. Это не нервное, а кое-что посерьезней. Холодея от страха, он пытался устоять на ногах.

Снова приступ головокружения, и перед глазами все потемнело. Люди в кухне оставили свою работу, положили ножи, лопатки и деревянные ложки — все смотрели на него. Кто-то заговорил с ним, но ему слышался тихий шепот, и он не смог разобрать ни слова. Протянув руку, чтобы сохранить равновесие, Луазо схватился за тяжелую кастрюлю с соусом, но промахнулся, скользнув вдоль ее бока. И ничего не ощутил. Еще один приступ слабости, совсем изнуряющий. Неприятный запах достиг его ноздрей — вонь паленых волос и подгоревшего мяса. Он решил, что это, наверное, галлюцинация. Все бежали к нему. Он посмотрел вниз, но перед глазами все расплывалось, и он только успел заметить, что рука его столкнула кастрюлю с соусом и теперь лежит на открытой плите. Между пальцами плясали голубые языки пламени, но он ничего не чувствовал. Наконец накатила последняя волна слабости, манящая чернота обволокла его, словно одеяло, и Луазо решил, что самое естественное — упасть на пол и погрузиться в темноту.

16

— Вы закончили, доктор?

Крейн повернулся и увидел шеф-повара Рено — тот, скрестив руки, стоял неподалеку, и его лицо выражало сильное неодобрение.

— Почти.

Повернувшись спиной к полке, на которой стояла по меньшей мере сотня маленьких бочонков, Крейн наугад взял один, сорвал пластиковую упаковку и набрал в пробирку примерно чайную ложку сливочного масла.

Холодильная камера центральной кухни оказалась просто сокровищницей. Она была набита не только типичными продуктами — птицей, говядиной, яйцами, свежими овощами, молоком и тому подобным, но и такими, которые могли бы сделать честь самым дорогим ресторанам континента. Белые и черные трюфели, почти бесценный бальзамический уксус многолетней выдержки в крохотных стеклянных пузырьках, фазаны, куропатки, гуси, ржанки, огромные банки русской и иранской черной икры. И все это втиснуто в пространство размером максимум десять футов на двадцать. Обнаружив такие залежи деликатесов, Крейн был вынужден брать образцы только с самых популярных продуктов, которые могли бы есть почти все и почти каждый день. И все равно уже почти все пробирки из двухсот имеющихся заполнены, а час, который он на это потратил, довел шеф-повара до белого каления.

Убрав бочонок с маслом, Крейн перешел к следующей полке, на которой стояли основные ингредиенты для изготовления домашних соусов: отменные выдержанные сорта французского винного уксуса из белого вина и оливковое масло холодного отжима.

— Из Испании, — заметил Крейн, беря бутылку масла и ставя ее на стол.

— Это самое лучшее, — коротко ответил Рено.

— А я думал, итальянское…

Рено издал губами странный звук, наполовину презрительный, наполовину нетерпеливый.

— Фи! Никакого сравнения! Оливки собирают вручную с молодых деревьев, которых на один акр высаживают не более тридцати, поливают скудно, удобряют лошадиным навозом…

— Лошадиным навозом, — повторил Крейн, медленно кивая.

Лицо Рено потемнело.

— Engrais. Удобрение. Все натуральное, никаких химикатов.

Он решил, что поведение Крейна выражает его личное неприязненное отношение к кухне, словно Крейн был инспектором санитарного контроля, а не врачом, который пытается разгадать медицинскую загадку.

Крейн откупорил бутылку, достал новую пробирку из набора, отлил туда немного масла и заткнул пробирку пробкой. Он убрал бутылку с маслом на место и взял следующую, с другой полки.

— У вас тут очень много свежих продуктов. Как вы храните их?

Рено пожал плечами.

— Продукты есть продукты. Со временем портятся.

Крейн наполнил очередную пробирку.

— И что вы с ними делаете?

— Что-то сжигаем. Остальное собираем и вместе с другим мусором со станции отправляем в «лоханке» наверх.

Крейн кивнул. Как он уже знал, «лоханкой» называли большой беспилотный аппарат снабжения, который совершал ежедневные челночные рейсы между станцией и базой на поверхности моря. Устройство, известное под официальным названием «Глубоководный аппарат снабжения LF2-M», являлось опытным флотским образцом, предназначенным для обеспечения лежащих на грунте аварийных подводных лодок. Прозвище оно получило благодаря своим неуклюжим обводам, наводившим на мысли об огромной ванне.

— В «лоханке» поступают и свежие продукты? — спросил Крейн.

— Конечно.

Крейн наполнил уксусом очередную пробирку.

— Кто этим занимается?

— Служба заказа продуктов, на основании инвентарного контроля и долговременного планирования.

— А кто конкретно доставляет пищу из «лоханки» в кухни?

— Офицер службы снабжения, под моим непосредственным руководством. Скоро как раз прибудет сегодняшний рейс. Вообще-то нам пора уже идти в приемную зону. — Рено нахмурился. — Если вы, доктор, предполагаете…

— Я ничего не предполагаю, — ответил Крейн с улыбкой.

Да и на самом деле он ничего не предполагал. Он уже поговорил со специалистами по питанию — составленный ими рацион казался вполне разумным и здоровым. И хотя Крейн потратил немало времени, чтобы взять десятки проб из кладовых верхней и центральной кухонь, он не особенно надеялся обнаружить что-нибудь.

Не похоже, что в пищу могло попасть нечто постороннее, ни случайно, ни намеренно. Его подозрения все больше склонялись к интоксикации тяжелыми металлами.

Отравление такого типа имеет особенно размытые, неспецифические симптомы, очень похожие на все те, что так или иначе наблюдаются на станции. Хроническая усталость, пищеварительные расстройства, кратковременные провалы в памяти, блуждающие боли, неспособность сосредоточиться и множество других. Крейн уже усадил двух сотрудников медпункта изучать условия работы и досуга на станции, чтобы выяснить наличие свинца, мышьяка, ртути, кадмия и прочих металлов. А всех пациентов, которые обращались в медпункт ранее, просили заглянуть еще раз, чтобы сдать на анализ образцы волос, кровь и мочу. Отравление, скорее всего, имеет острый, а не хронический характер — люди не так много времени провели на станции…

Крейн запечатал последнюю пробирку, установил ее в переносной держатель и со слабым чувством удовлетворения застегнул сумку. Если выяснится, что причиной всему — отравление тяжелыми металлами или ртутью, тогда для лечения заболевших можно будет использовать такие соединения, как димеркаптоянтарная кислота или димеркапрол. Конечно, в этом случае ему придется попросить, чтобы с «лоханкой» прислали требуемое количество медикаментов, ведь в местной аптеке лекарств на всех пациентов не хватит.

Он повернулся и обнаружил, что Рено уже ушел. Крейн взял сумку с образцами, вышел из холодной кладовой и закрыл за собой дверь. Рено в дальнем конце кухни разговаривал с человеком в белой одежде повара. Крейн подошел, и Рено повернулся к нему.

— Вы закончили, — произнес он утвердительно.

— Да, осталось только несколько вопросов — о том поваре, который заболел. Робер Луазо.

Рено, кажется, очень удивился.

— Опять вопросы? Другой врач, женщина, уже спрашивала.

— Надо выяснить еще кое-что.

— Тогда вам придется пойти с нами. Мы и так опаздываем к выгрузке.

— Хорошо.

Крейн не возражал — у него появится шанс самому посмотреть, как продукты попадают из «лоханки» на камбуз, успокоить свои подозрения и вычеркнуть вероятный источник заражения. Его поспешно познакомили с человеком в белом — это был Конрад, офицер службы снабжения, — и двумя другими работниками, которые тащили большие пустые коробки для переноски продуктов. Крейн направился за небольшой процессией — они вышли из кухни и по гулким коридорам двинулись в сторону лифтов.

Рено обсуждал с офицером снабжения нехватку корнеплодов, и к тому моменту, как они прибыли на самый верхний, двенадцатый уровень, Крейну удалось задать про Луазо один-единственный вопрос.

— Нет, — ответил Рено, когда раскрылись двери лифта и они вышли. — Ничто не предвещало. Ничего такого.

Крейн не был на двенадцатом уровне со дня прибытия, но дорогу в гипербарический комплекс запомнил хорошо. Но его собеседник вдруг направился в противоположную сторону, пробираясь запутанным маршрутом по лабиринту узких коридоров.

— Он все еще без сознания, и мы не можем ни о чем его расспросить, — на ходу сказал Крейн. — Но вы уверены, что никто не заметил ничего сколько-нибудь странного или хотя бы необычного?

Рено немного подумал.

— Кажется, Таннер обратил внимание, что Луазо выглядит слегка усталым.

— Таннер?

— Это наш кондитер.

— А он еще что-нибудь говорил?

Рено покачал головой.

— Вам лучше спросить месье Таннера.

— Вы не знаете, употреблял ли Луазо наркотики?

— Конечно нет! — воскликнул Рено. — На моей кухне никто наркотики не употребляет.

Коридор, по которому они шли, заканчивался у большого овального люка, охраняемого одиноким моряком. Над люком виднелась надпись: «ВЫХОД НА ВНЕШНИЙ КОРПУС». Часовой посмотрел на каждого, изучил документ, который протянул ему Рено, и кивком пропустил всю группу.

За люком лежал небольшой стальной коридор без отделки, освещенный красными фонарями, забранными крепкой сеткой. Впереди оказался еще один люк, задраенный снаружи. Люк за ними с лязгом закрылся. Раздался звук срабатывания механизмов. Постепенно все стихло; люди стояли и ждали, освещаемые тусклым красным светом. Крейн вдруг ощутил холодную сырость и слабый, какой-то солоноватый запах — так обычно пахло в трюме подлодки.

Через некоторое время раздался новый скрежещущий звук, на этот раз впереди, и вход перед ними открылся. Они вошли в другой, такой же узкий коридор. И снова люк за ними захлопнулся и автоматически закрылся. Холод и запах были здесь более ощутимы. Крейн глянул вперед, где находился третий стальной люк, больше и тяжелее, чем предыдущие. Он был крепко заперт огромными откидными болтами и охранялся вооруженными моряками. На стенах висели таблички с предупреждениями о разных опасностях и длинным перечнем запретов.

Они молча ждали, пока часовые изучат поданный Рено документ. Потом моряк повернулся и нажал красную кнопку на панели. Раздался резкий сигнал. Охранники с очевидным усилием открутили каждый болт на пол-оборота, а потом все вместе повернули против часовой стрелки массивную кремальеру. Раздался лязг, свист выходящего воздуха, и крышка люка отошла от комингса. Крейн почувствовал, как у него закладывает уши. Моряки толкнули люк от себя, а потом жестами показали группе, что можно проходить. Первыми вошли кухонные рабочие с ящиками, за ними — Конрад и Рено. Крейн пошел за ними, готовый задать очередной вопрос. Но замер в проеме люка, глядя вперед и забыв про все…

17

Он стоял на краю огромной, тускло освещенной пропасти. Так ему сначала показалось. Когда глаза привыкли к полумраку, Крейн понял, что вышел на узкий мостовой переход, прикрепленный к наружной обшивке станции. Гладкая стена тянулась позади него и под ним, украшенная лишь кружевами вертикальных лестниц — двенадцать уровней пропадали где-то во мраке, и на миг Крейн ощутил, как у него начинает кружиться от высоты голова. Он поскорее схватился за металлические поручни. И понял, что один из моряков обращается к нему словно издалека.

— Сэр, — говорил моряк. — Пожалуйста, выйдите.

Люк нельзя оставлять открытым.

— Извините.

Доктор поспешно вытащил ногу из-за комингса. Два моряка с натугой потянули крышку люка на себя. Изнутри донесся глухой стук задраиваемых болтов.

Крейн оглядывался, вцепившись в поручни. Впереди, едва видная в тусклом свете, поднималась изогнутая металлическая стена — наружный купол; когда Крейн прибыл на станцию, то видел его с другой стороны. На этой стене довольно далеко друг от друга были укреплены натриевые лампы, которые обеспечивали скудное освещение. Посмотрев вверх, Крейн проследил за изгибом обшивки до самой верхней точки прямо над центром станции. От крыши внутреннего строения к куполу тянулись металлические трубы — Крейн решил, что это изнутри станции идут воздушные шлюзы, — к батискафам и спасательной капсуле.

Взгляд доктора переместился на площадку, где он стоял. Впереди она расширялась, переходя в пологий пандус между стеной станции и самим куполом. Вся группа уже шагала по пандусу к большой платформе, прикрепленной к стене станции. Глубоко вздохнув, Крейн заставил себя отпустить поручни и пойти следом.

Воздух здесь был гораздо холоднее, и запах трюма ощущался сильней. При ходьбе башмаки громко стучали по металлической решетке перехода, отдаваясь глухим эхом в окружающем пространстве. На миг Крейн представил себе, где находится: на дне моря, идет по узенькому мостику между двенадцатиэтажной железной коробкой и куполом, который ее окружает, над пустотой между пандусом и морским дном далеко внизу, — но решил, что все это слишком неприятно, и заставил себя думать о другом. Он постарался сосредоточиться на том, чтобы догнать идущих впереди людей, которые к этому времени уже почти подошли к платформе.

Конрад, офицер снабжения, шел позади Рено и двоих кухонных рабочих.

— А я думал, приемная зона — какая-нибудь маленькая комнатка с телевизором и журналами на столе, — сказал Крейн, догнав его.

Конрад — рыжеволосый, с мелкими чертами лица — рассмеялся.

— К такому не сразу привыкнешь.

— Еще бы. Я и не знал, что пространство между зданием станции и наружным куполом заполнено воздухом. Я думал, тут вода.

— Станция была спроектирована для меньшей глубины. При здешнем давлении она бы не продержалась и пары часов. Нас защищает купол. Мне кто-то рассказывал, что они вместе противостоят давлению — примерно как корпус подводной лодки. Но точно сказать вам не могу — сам не понимаю.

Крейн кивнул. Такая идея вполне разумна. В некотором смысле станция действительно напоминает подводную лодку, у который есть внутренний прочный корпус, наружный легкий корпус и балластные цистерны между ними.

— Я заметил, что к наружной обшивке станции прикреплены лестницы. Зачем?

— Ну, как я сказал, ее делали для гораздо меньших глубин, там, где купол не нужен. Наверное, трапы предназначены для водолазов, которые работают без костюмов, чтобы они могли передвигаться по поверхности стены — для ремонта или еще для чего.

Оглянувшись, Крейн заметил две огромные горизонтальные трубы, с двух противоположных сторон идущие от купола к станции немного выше центра сооружения. Он понял, что именно их Ашер и называл разгрузочными устройствами — это те самые открытые в море трубы, компенсирующие чудовищное давление. Издалека они напоминали огромные спицы в колесе. Но Крейну показалось, что здание станции насажено на гигантский вертел. Было неприятно сознавать, что море находится так близко от коробки, в которой он живет.

Они добрались до платформы в конце пандуса. Она оказалась довольно большой — примерно двадцать квадратных футов — и крепилась к внутренней стенке купола. С одной стороны находилась колоссальной толщины крышка люка, которую тоже охраняли моряки. Крейн понял, что по ту сторону лежат глубины океана. «Лоханка» причалит снаружи, и через люк можно будет забрать то, что она привезла.

Здесь уже стоял десяток людей: техники в лабораторных халатах, рабочие в комбинезонах. Почти все имели при себе контейнеры разных размеров. Самые большие были у рабочих — черные пластиковые коробки на колесиках, такие громоздкие, что их, наверное, нелегко протащить сквозь люки. Крейн решил, что внутри мусор, отправляемый на поверхность.

Рядом с самим люком находилась панель управления, за которой сидела высокая и очень красивая женщина в военной форме. Крейн стал наблюдать за ней, а она нажала несколько клавиш и посмотрела на маленький дисплей.

— Прибывает в расчетное время минус две минуты, — сообщила она собравшимся.

Послышались нетерпеливые вздохи.

— Опять опаздывает, — пробормотал кто-то.

Головокружение у Крейна немного прошло, и он теперь уже не так крепко держался за поручни. Доктор переводил взгляд с женщины за пультом управления на обшивку купола. Безупречно гладкое закругление обшивки, рассчитанной на максимальную прочность, оказалось неожиданно приятным для глаза. Удивительно, если подумать о том, под каким колоссальным давлением находится конструкция, какое бремя воды сжимает ее. Будучи подводником, Крейн привык не раздумывать об этом. Он неосознанно потянулся вперед, протянул руку и погладил поверхность купола. Она была сухой, гладкой и холодной.

Шеф-повар Рено нетерпеливо смотрел на часы. Потом повернулся к Крейну.

— Итак, доктор, — сказал он с каким-то удовлетворением. — Прибывает «лоханка». Мои люди забирают отсюда продукты. Конрад сверяет их со списком, чтобы ничего не пропустить. Все под моим контролем. Довольны?

— Вполне, — ответил Крейн.

Рено придвинулся к нему.

— У вас есть еще вопросы? — спросил он и опять посмотрел на часы, словно говоря: «Ну так задавайте же их сейчас, пока я все равно теряю драгоценное время».

— Совсем немного. Из вашего персонала в последнее время никто больше на здоровье не жаловался?

— Повар, который готовит соусы, болеет синуситом. Но это не помешало ему явиться на работу вовремя.

Крейн ожидал такого ответа. Теперь, когда он уверился, что с пищей все в порядке, ему не терпелось проверить версию отравления тяжелыми металлами. Его взгляд блуждал по собравшейся толпе, по красивой женщине за пультом, по переборке у нее за спиной. На изнанке переборки собирались капли конденсата. Крейну уже хотелось попрощаться и отправиться обратно по мостику на станцию, но он заподозрил, что без Рено и его бумаги внутрь будет никак не попасть.

Послышался глухой удар о наружную стенку купола, и платформа слегка дрогнула — «лоханка» причалила. Люди стали поспешно расходиться, готовясь к тому, что люк сейчас откроется.

— Стыковка состоялась, — сказала женщина. — Начинаю разгерметизацию люка.

— А поведение? — спросил Крейн повара. — Может быть, кто-нибудь выглядел странно или необычно?

Рено нахмурился.

— Необычно? В каком смысле?

Крейн не ответил. Его рассеянный взгляд снова упал на переборку, откуда закапал конденсат. «Что за ерунда? — подумал он. — С чего бы конденсат стал…»

Раздался странный высокий звук, похожий на шипение кошки, — такой короткий, что Крейн сам не понял, слышал ли его. И вдруг струйка не толще иглы появилась в том месте, откуда только что капала вода. Крейн в первый миг смотрел, не веря своим глазам. Узкий поток был направлен строго горизонтально, словно луч лазера, он шипел и брызгался, протянувшись чуть ли не на сотню футов, почти до самой станции, и только потом под действием силы тяжести постепенно изгибался дугой.

На миг все замерли. И тут же раздался вой сирены, тревожные крики.

— Разгерметизация! — загремел в гулком пространстве электронный голос. — Разгерметизация! Вход «С»! Авария!

На платформе раздавались удивленные возгласы. Женщина в военной форме схватила рацию и быстро заговорила в нее:

— Уэйбрайт, прием «лоханки». В трубопроводе управления протечка. Повторяю, протечка, у нас протечка! Присылайте аварийную команду, удвоенную!

Раздались крики, и толпа подалась к краю платформы. Некоторые начали отступать по мостику к станции.

— Расширяется! — крикнул кто-то.

— Мы не можем ждать аварийную команду! — заявил Конрад, офицер службы снабжения, и инстинктивно выставил ладонь, чтобы прикрыть отверстие.

В тот же миг Крейн кинулся вперед.

— Нет! — закричал он, протягивая руку, чтобы оттащить Конрада.

Но прежде чем он успел это сделать, тончайшая струйка воды прошила ладонь Конрада.

Вода под давлением аккуратно, словно хирургическим скальпелем, отхватила каждый палец у второго сустава.

И тут платформа взорвалась криками: визг, вскрики ужаса, резкие отрывистые команды. Конрад упал на пол, зажимая искалеченную руку, широко раскрыв в удивлении рот. Мостик загудел от топота ног — это распахнулся люк, и люди в толстых комбинезонах кинулись на площадку с инструментами в руках. Крейн тем временем пригнулся, стараясь избегать смертоносной струи, поднял отрезанные пальцы и осторожно положил их в карман рубашки.

18

Адмирал Терренс Улисс Спартан стоял в углу железной платформы и молча глядел на происходящее вокруг. Десять минут назад, когда он только появился, площадка у купола напоминала какой-то бедлам: спасатели, медики, инженеры, моряки и офицеры в форме и какой-то запаниковавший истеричный ученый, который отказался уходить. Теперь все утихло. На мостовом переходе стояли два вооруженных матроса, загораживая вход на платформу. Кучка инженеров и рабочих-механиков собралась возле титановой заплатки, которую наложили на течь размером с булавочную головку. Одинокий уборщик замывал пятна крови на решетчатом настиле площадки.

Спартан нахмурился. Он терпеть не мог любые недостатки и ошибки и относился к ним с крайней нетерпимостью. Недочетам, даже самым мелким, нет места в военных операциях. Особенно когда дело касается такого комплекса, как этот, где ставки столь высоки, а работать приходится в очень опасном окружении. Станция — сложная система с невероятным количеством взаимозависимых элементов. Как человеческое тело. Тот факт, что она вообще действует, уже можно считать чудом современной техники. Но стоит только выключить хоть одну из основных систем, и начнется цепная реакция. Тело погибнет. Станция перестанет функционировать.

Спартан недобро прищурился. Правда в том, что именно это чуть было не случилось. Что еще хуже, критическим элементом оказалась не ошибка, а нечто еще менее предсказуемое — человеческий фактор.

Краем глаза адмирал заметил какое-то движение. Повернувшись, он увидел на мостовом переходе подтянутую фигуру — от станции к нему шагал коммандер Королис. Он подошел к платформе, и часовые немедленно расступились, давая ему пройти.

Офицер приблизился к адмиралу и четко взял под козырек. Спартан кивнул в ответ. У Королиса было расходящееся косоглазие: один глаз смотрел прямо, а другой — куда-то в сторону. Этот дефект проявлялся не очень сильно, и, когда коммандер поворачивался лицом к собеседнику, нелегко было понять, какой именно глаз смотрит правильно. Неловкое ощущение, которое при этом испытывал человек, очень помогало Королису во время допросов да и в других подобных ситуациях. В глубине души Спартан не одобрял одержимость Королиса секретностью (адмирал вообще не одобрял в своих подчиненных одержимость какого-либо рода), но не мог не признать, что коммандер безупречно лоялен.

Под мышкой Королис нес тонкую белую папку. Подойдя, он вручил ее адмиралу. Адмирал заглянул внутрь: там лежал всего один листок.

Спартан закрыл папку, не ознакомившись с ее содержимым, и посмотрел на Королиса.

— Подтвердилось? — спросил он.

Королис кивнул.

— То есть преднамеренное?

— Да, — ответил офицер тихо. — Просто удивительно повезло, что это случилось именно там.

— Очень хорошо. А ваши люди?

— Они должны прибыть через несколько минут.

— Ясно. — И адмирал кивнул, давая понять, что разговор окончен.

Какое-то время он задумчиво смотрел, как офицер идет по мостику. И только когда Королис превратился в бледную тень на фоне стены станции, адмирал снова перевел взгляд на папку, открыл и посмотрел на вложенный лист. Если содержание возымело на него какое-то действие, то это можно было понять лишь по тому, как напряглись мускулы челюсти и слегка покраснела шея.

Послышались громкие голоса. Адмирал поднял взгляд и увидел Ашера, начальника научной группы. Он ругался с часовыми, которые не пускали его на платформу. Ашер повернулся к адмиралу, и тот кивнул в знак согласия. Моряки отступили, и Ашер прошел на платформу, слегка запыхавшись от предпринятых усилий.

— Доктор, что вы здесь делаете? — вежливо спросил Спартан.

— Я пришел, чтобы встретиться с вами, — ответил Ашер.

— Так-так.

— Вы не отвечаете ни на мои звонки, ни на электронные письма.

— Я очень занят, — произнес Спартан. — У меня важные дела.

— Сообщение, которое я вам отправил, тоже очень важное. Это отчет нашего исследователя о том, что он обнаружил в библиотеке монастыря Гримуолд-Касл. Вы его прочли?

Спартан на миг отвел глаза, бросив взгляд на инженеров, все еще возившихся с заплаткой, и снова посмотрел на ученого.

— Да, глянул.

— Тогда вы знаете, о чем я говорю.

— Честно говоря, доктор, я немного удивлен. Для человека, который занимается наукой, вы слишком легковерны. Все это может оказаться просто плодом воображения. Вы же знаете, как суеверны были тогда люди — сообщений о встречах с демонами, ведьмами, морскими чудовищами и тому подобным не счесть. Но даже если окажется, что это правда, нет никаких оснований утверждать, будто это сообщение как-то соотносится с интересующим нас событием.

— Если бы вы прочитали документ, вы бы увидели параллели! — Ашер, обычно спокойный и собранный, заметно волновался. — Конечно, может быть, что связи никакой нет. Но если и так, это лишь подчеркивает необходимость замедлить ход работ. Надо выяснить подробнее, что же мы тут раскапываем.

— Единственный способ сделать это — достать нашу находку как можно скорее. Мы и так уже кое-что обнаружили. Кому, как не вам, знать это?

— Да, и посмотрите теперь на результаты. Здоровые сотрудники заболевают в устрашающих количествах. Люди, раньше не имевшие никаких эмоциональных проблем, страдают от психозов.

— Вы же пригласили человека, чтобы с этим разобраться. Чем он занят?

Ашер придвинулся ближе.

— Работает со связанными руками. Потому что вы не дали ему допуск к нижним уровням. Туда, где и лежит настоящая проблема.

Спартан ответил ему ледяной улыбкой.

— Это больше не обсуждается. Безопасность превыше всего. Питер Крейн — угроза секретности.

— Гораздо меньшая, чем…

Но Спартан лишь сделал предупреждающий жест рукой. Ашер отодвинулся и проследил за взглядом адмирала. На платформе появился новый человек — мускулистый загорелый мужчина в темном военном комбинезоне с черным холщовым рюкзаком за спиной. Его волосы с проседью были подстрижены очень коротко, при ходьбе он немного прихрамывал. Увидев Спартана, он подошел и браво отдал честь.

— Главный корабельный старшина Вобурн по вашему приказанию прибыл, — отрапортовал он.

— Где ваши люди, старшина? — спросил Спартан.

— Ждут у гипербарического комплекса.

— Идите к ним. Коммандер Королис покажет вам ваши каюты.

— Есть, сэр.

Еще раз отдав честь, военный повернулся кругом и ушел.

Спартан взглянул на Ашера.

— Я рассмотрю вашу просьбу.

Ученый во время разговора стоял молча, только переводил взгляд с лица военного на знаки различия на его форме. Теперь же он повернулся к Спартану.

— Кто это? — спросил Ашер.

— Вы ведь слышали. Главный корабельный старшина Вобурн.

— Опять приехали военные? Это, наверное, ошибка.

Спартан покачал головой.

— Никакой ошибки. Они здесь по просьбе коммандера Королиса и будут получать приказы непосредственно от него. Коммандер считает, что для обеспечения секретности требуются еще люди.

Ашер помрачнел.

— Увеличение численности персонала следовало обсудить совместно, адмирал. Это должно быть коллегиальное решение. А судя по знакам различия, этот военный…

— Доктор, у нас тут не демократия. Особенно если это касается безопасности станции. Как раз сейчас безопасность находится под весьма ощутимой угрозой.

Спартан едва заметным кивком указал на группу инженеров на дальнем конце платформы. Ашер мельком взглянул в их сторону.

— Каково состояние пробоины?

— Как видите, успешно заделана. Сверху отправят капсулу, которая привезет дополнительные материалы для постановки пластыря снаружи. С этой стороны, изнутри, поставили временную заплатку — до тех пор, пока не появится постоянная, но это сразу не сделаешь. Зона поражения составляет примерно четыре фута в длину.

— Четыре фута? — нахмурился Ашер. — Но ведь появилось лишь крохотное отверстие.

— Да, крохотное отверстие. Однако задумывалось нечто другое.

Ашер какое-то время размышлял.

— Боюсь, я не понимаю.

Спартан еще раз кивнул на инженеров.

— Видите переборку, прикрепленную к корпусу? Как раз там, где появилась протечка? Переборка идет прямо к корпусу воздушного шлюза, туда, где расположены электрические и магнитные приводы, открывающие люк. Когда аварийные команды заделывали пробоину, они обнаружили трехфутовый надрез, от пробоины до самого наружного корпуса.

— Надрез, — задумчиво повторил Ашер.

— Да, вдоль внутренней стены купола. Сделанный портативным лазерным резаком, как мы считаем, но экспертиза еще не закончена. Это нарушило целостность всей переборки. Она могла сломаться в любой момент, хотя, скорее всего, авария должна была произойти в момент повышенной нагрузки, например при стыковке аппарата снабжения к шлюзу. К счастью, разрез оказался не очень хорош — в некоторых местах он был глубже, чем в других. Поэтому и получилось такое крошечное отверстие. Если бы все произошло, как было задумано, трещина прошла бы по всей переборке и через корпус шлюза…

Адмирал не договорил.

— Тогда люк бы не выдержал, — пробормотал Ашер, — что привело бы к значительному повреждению корпуса.

— К критическому повреждению.

— А этот разрез… Говорите, это не случайность? Вы хотите сказать, что это намеренный… акт саботажа?

Адмирал Спартан ответил не сразу. Не сводя взгляда с Ашера, он медленно поднял указательный палец и приложил его к губам.

19

Крейн отодвинулся от покрытого черной мягкой резиной окуляра, поморгал и потер лицо обеими руками. Он обвел взглядом лабораторию, ожидая, пока в глазах прояснится. Острота зрения потихоньку восстанавливалась: вот лаборант в дальнем углу работает с титровальным набором, другой вносит данные в компьютер. А напротив Крейна за столом — Мишель Бишоп, смотрит, как и он, в портативное просмотровое устройство. В этот момент она тоже подняла голову, и их взгляды встретились.

— Вы выглядите таким же изможденным, какой я себя ощущаю, — сказала Бишоп.

Крейн кивнул. Он действительно устал, устал невыносимо. Врач работал уже двадцать часов без перерыва: сначала спешная, изматывающая хирургическая операция по реплантации пальцев Конраду, а потом какая-то бесконечная проверка теории об отравлении тяжелыми металлами.

Утомление сопровождалось разочарованием. Потому что пока никаких следов тяжелых металлов в организмах сотрудников станции им выявить не удалось. Анализу были подвергнуты образцы волос, мочи, крови, но результат оказался нулевым. Сейчас Крейн и Бишоп просматривали слайды, полученные на рентгеновском спектрометре, — по-прежнему ничего не ясно.

Врач тяжело вздохнул. Он-то так надеялся, что нашел ответ! Конечно, может быть, и нашел, просто сам еще не знает об этом. Но с каждым отрицательным результатом шансов становилось все меньше.

— Вам надо отдохнуть, — посоветовала Бишоп. — А то вы сами угодите на больничную койку.

Крейн еще раз вздохнул, потянулся.

— Пожалуй, вы правы, — ответил он.

Она действительно была права — скоро у него начнет так рябить в глазах, что на снимках он уже ничего толком не разглядит. Крейн поднялся, попрощался с Бишоп и лаборантами и вышел из медпункта.

Хотя большая часть станции оставалась terra incognita,[7] дорогу от медпункта до своей каюты Крейн уже знал настолько хорошо, что мог о ней совершенно не задумываться. До Таймс-сквер, потом налево, мимо библиотеки и театра, один уровень вверх на лифте, еще раз налево и потом два раза направо. Зевая, он отпер свою дверь ключом-карточкой. Он уже плохо соображал, но план действий был ясен. Добрый шестичасовой сон поможет взглянуть на проблему в перспективе и, конечно, приведет к ответу, который сейчас от Крейна ускользает.

Он вошел в каюту, еще раз зевнул, положил свой карманный компьютер на письменный стол. Обернулся и замер.

В кресле для гостей сидел Говард Ашер, а рядом с ним стоял неизвестный мужчина в лабораторном халате.

Крейн нахмурился.

— Что та… — начал он.

Ученый сделал поспешный жест правой рукой и кивнул на человека в халате. Пока Крейн таращил глаза, незнакомец закрыл дверь в каюту, потом подошел к двери в ванную и запер ее тоже.

Ашер тихонько кашлянул. После той игры в сквош они мало виделись. Лицо начальника научного отдела казалось осунувшимся, болезненным, глаза как-то странно блестели — словно у человека, который борется с демонами.

— Как ваша рука? — спросил Крейн.

— Последние пару дней побаливает, — признался Ашер.

— Вам следует быть осторожным. Сосудистая недостаточность может вызвать образование язв, даже гангрену, если нервная функция нарушена. Я бы мог…

Ашер вновь прервал его жестом.

— Сейчас на это нет времени. Послушайте, нам следует разговаривать очень тихо. Роджера сейчас нет в каюте, но он может вернуться в любую минуту.

Такого Крейн никак не ожидал. Заинтригованный, он кивнул.

— Присядьте. — Ашер указал на стул у письменного стола. Подождал, пока доктор сядет, а потом продолжил все так же тихо: — Питер, вы стоите на пороге. Я хочу вам кое-что рассказать. И после того, как вы все узнаете, пути отступления для вас будут закрыты. Мир уже никогда не станет для вас таким, как прежде. Он станет совсем другим. Вы понимаете?

Крейн облизал губы и кивнул еще раз. Ученый отвел взгляд, затем снова посмотрел на доктора. Словно принуждал себя рассказать то, что хотел.

— Отчего у меня такое ощущение, — начал Крейн, — что вы хотите мне сказать о том, как я был прав тогда на корте и Атлантида тут вовсе ни при чем?

Ашер уныло улыбнулся.

— Правда звучит куда как более странно.

Крейн почувствовал себя как-то неуютно. Ашер, подавшись вперед, оперся локтями о колени.

— Вы слышали когда-нибудь о поверхности Мохоровича?

Крейн задумался.

— Звучит знакомо, но что это — не вспомню.

— Еще ее называют «М-брешь» или поверхностью Мохо.

— А-а, Мохо, конечно. Преподаватель по морской геологии в Аннаполисе рассказывал об этом.

— Тогда вам известно, что это граница между земной корой и мантией, которая располагается под ней.

Крейн кивнул.

— Мохо залегает на разных глубинах, в зависимости от того, где находишься. Под материками земная кора гораздо толще, чем, например, под океанами. В районе континентального шельфа Мохо находится на глубине примерно семидесяти миль. Но под определенными горными грядами в океане она лежит милях в пяти от дна.

Ашер подался к Крейну и заговорил еще тише.

— Платформа «Сторм кинг» стоит как раз над такой грядой.

— То есть вы хотите сказать, что Мохо, граница между земной корой и мантией, прямо под нами?

Ашер кивнул.

Крейн задумался. Он пока не представлял, к чему клонит ученый. Но, еще не зная правды, почувствовал холодок в животе.

— Вам рассказали ту же историю, что и всем сотрудникам открытой зоны: мол, при бурении скважин рабочие платформы «Сторм кинг» нашли под поверхностью океанского дна образцы, указывающие на существование погибшей цивилизации. И эта история верна — в некотором смысле.

Ашер вытащил из кармана платок, промокнул лоб, спрятал платок обратно.

— Но тут все только начинается. Видите ли, буровики нашли не предметы, не здания — ничего похожего. Был обнаружен сигнал.

— Сигнал? Вы хотите сказать, радиоволны?

— Мы до сих пор не знаем, какова его истинная природа. Скорее сейсмический импульс, близкий к звуковым частотам, идущий из совершенно неизвестного источника. Все, что мы знаем точно, — так это то, что он не естественного происхождения. И сейчас я это докажу.

Крейн открыл рот, собираясь что-то сказать. Но промолчал. Потрясение, недоверие, смущение боролись в его душе.

Увидев выражение лица Крейна, Ашер опять улыбнулся — задумчиво и как-то грустно.

— Да, Питер. Тут начинается самое трудное. Видите ли, сигнал идет из-под Мохо. Из-под земной коры.

— Из-под коры? — с изумлением переспросил Крейн.

Ашер кивнул.

— Но это значит…

— Именно. Каков бы ни был источник этих импульсов, не мы его туда засунули. Это сделал кто-то другой.

20

На миг в каюте воцарилось молчание. Крейн сидел неподвижно, пытаясь осознать то, что услышал, — значение слов Ашера он понял не сразу.

— Не спешите, Питер, — доброжелательно сказал Ашер. — Я знаю, к этому не вдруг привыкнешь.

— Невероятно, — ответил Крейн. — Вы утверждаете, что ошибки быть не может?

— Нет. Человечество не обладает технологиями, которые позволили бы установить механическое устройство под земную кору, не говоря уже о том, чтобы оно при этом давало сложный импульс. Вы же знаете, что в зоне Мохо происходит естественная смена фаз, а регистрирующие устройства на поверхности земли недостаточно чувствительны да и вообще несовершенны и не улавливают некоторых волн, идущих из-под коры. Но в этой части океана Среднеатлантическая гряда необычайно мелка. Вдобавок с платформы «Сторм кинг» бурили глубокие скважины — это и помогло случайно обнаружить сигнал, который в других условиях был бы блокирован.

Крейн помолчал. Поерзал на стуле.

— Продолжайте.

— Конечно, правительство захотело сразу же добыть источник сигнала и определить, что это такое. Потребовалось какое-то время, чтобы запустить проект, собрать необходимое оборудование. Само место крайне затрудняет нам работу, ведь станцию создавали совсем для других целей и она не предназначена для функционирования на таких глубинах. Поэтому пришлось строить купол.

— А сколько времени заняла подготовка?

— Двадцать месяцев.

— Сколько? — Крейн был поражен. — За двадцать месяцев в «Дженерал моторс» даже опытный образец новой машины не сделают.

— Это показывает, насколько серьезно правительство относится к проекту. К настоящему моменту раскопки идут почти месяц, и темп работ очень высокий. Уже достигнуты значительные успехи. Под станцией идет вертикальная шахта. Мы вошли в мантию и сейчас копаем ниже, продвигаясь к источнику сигнала.

— Как же это возможно? Разве порода на такой глубине не расплавлена?

— Нам повезло: поскольку мы на океанской гряде, кора здесь относительно тонкая. Геотермальные показатели невысоки, а выход радиогенного тепла гораздо ниже, чем мог бы быть в континентальной части коры. Продольные и поперечные волнограммы показывают, что литосфера под нами находится на глубине всего в четыре километра; «всего» — это, конечно, условное понятие.

Крейн покачал головой.

— Должно быть какое-то логичное, земное объяснение. Скажем, это русское устройство. Или китайское. Возможно, природное явление. Насколько я помню из курса морской геологии, мы знаем ничтожно мало о составе нашей родной планеты, и разве что чуть больше — только о самом верхнем тонком слое.

— Сигнал не русский и не китайский. И, боюсь, тут слишком много факторов, которые не позволяют считать его природным явлением. Например, геологическое строение участка. Вообще-то, в том месте, где имело место погружение, наблюдаются серьезные геологические сдвиги, и в нашем случае здесь полагалось бы быть чему-то вроде подводного аналога метеоритного кратера. Однако слои осадочных пород над аномалией почти полностью совпадают со слоями пород вокруг. Представьте, как ребенок роет ямку в песке на пляже, потом кладет туда ракушку и закапывает ее. Этому явлению нет земного объяснения.

— Должно быть, — упорствовал Крейн.

— Нет. Боюсь, что истинный ответ лежит… ммм… за пределами Земли. Видите ли, были обнаружены кое-какие… артефакты.

Ашер кивнул молчаливому лаборанту. Тот подошел к дальней стене, встал на колени и отпер поставленный там большой пластиковый ящик. Достав оттуда что-то, он поднялся и передал это Ашеру.

Крейн с любопытством посмотрел на ученого. В руках у того находился небольшой предмет кубической формы в металлическом кейсе. Ашер глянул на Крейна и встретил его взгляд.

— Не забудьте, что я говорил вам про порог, Питер.

Осторожно вытащив из кейса кубик прозрачного плексигласа, ученый протянул его Крейну.

Каждая грань контейнера была тщательно запаяна.

Внутри что-то было. Крейн взял коробочку из рук Ашера, поднес к глазам и ахнул от удивления.

В самом центре контейнера парил объект не больше костяшки домино. Тонкий, как карандаш, лазерный лучик чистого белого цвета бил из него вертикально вверх, в потолок каюты. Что удивительно, странная вещь не имела какого-то определенного цвета, а словно сияла всеми цветами разом, радужно переливаясь золотым, фиолетовым, темно-серым, коричневым и другими оттенками, каких Крейн раньше не видел и представить себе не мог. Бесконечно сменяясь, оттенки поднимались на поверхность, как будто маленький предмет медленно горел волшебным пламенем.

Крейн вертел контейнер в руках, изучая артефакт. Как бы он ни поворачивал кубик, предмет по-прежнему оставался строго в центре замкнутого объема. Тогда Крейн начал разглядывать сам контейнер в поисках спрятанных проводов или магнитов. Но простое изделие из прозрачного пластика не таило никаких секретов.

Крейн принялся встряхивать кубик — сначала осторожно, потом посильнее. Сияющая вещица слегка подпрыгнула вверх-вниз и снова вернулась в центр объема, где и продолжала безмятежно парить, направив тонкий лучик света строго вверх.

Крейн поднес контейнер ближе к лицу и принялся разглядывать его, открыв рот от любопытства. Вблизи стало заметно, что края артефакта не совсем четкие. Скорее, они едва заметно пульсируют — то приобретают резкие очертания, то словно смягчаются. Как если бы масса и форма предмета постоянно менялись.

Тут Крейн осознал: ему что-то говорят. Он оторвал взгляд от кубика. Ашер, улыбаясь, стоял рядом и протягивал руку. После недолгого колебания Крейн неохотно отдал коробочку. Руководитель научного отдела убрал контейнер в кейс и передал помощнику, который уложил его обратно в ящик.

Крейн откинулся на стуле, зажмурился.

— Что это такое? — спросил он, немного помолчав.

— Мы не знаем, каково его назначение.

— А из чего сделано?

— Неизвестно.

— Оно опасно? Может быть, это из-за него здесь появились медицинские проблемы?

— Мне это приходило в голову. Мы все думали об этом. Но нет, артефакт безвреден.

— Вы уверены?

— Первым делом мы провели серию исследований, чтобы выяснить, какое излучение он испускает. Он совершенно инертен — все серии испытаний это только подтвердили. Я поместил его в кубик из плексигласа, потому что иначе его трудно контролировать — он всегда находит самый центр помещения и зависает там.

— А где вы его взяли?

— Его нашли при проходке шахты. Сейчас таких имеется с десяток. — Ашер помолчал. — Когда мы начинали, задача у нас была простая и ясная — копать быстро, соблюдая безопасность, до самого источника сигнала. — Он указал на ящик. — Но потом, когда нам начали попадаться эти штуки… все усложнилось.

Ашер сел, наклонился к Крейну и продолжил шепотом:

— Питер, они удивительные, даже более удивительные, чем кажутся. С одной стороны, их, похоже, невозможно разрушить. Они нечувствительны к любому воздействию, какое бы мы ни пытались к ним применить. Некоторые излучения, например радиацию, они поглощают, другие отражают. Кроме того, они, похоже, работают как конденсаторы.

— Конденсаторы? — переспросил Крейн. — Вы хотите сказать, как аккумуляторы?

Ашер кивнул.

— Какую мощность они выдают?

— Верхнюю границу мы не смогли установить. Когда мы включили такой артефакт в электрическую цепь, даже самые мощные измерительные устройства раскалились докрасна.

— А каков предел измерений?

— Триллион ватт.

— Что? Вот эта крошка хранит тысячу гигаватт энергии?

— Ее можно поставить в автомобиль, и она обеспечит его электроэнергией на весь ресурс в сто тысяч миль. А потом еще вот что…

Ашер полез в карман своего халата, вытащил небольшой конверт из плотной бумаги и вручил его Крейну.

Крейн открыл конверт и вынул листок. Это оказалась компьютерная распечатка, содержавшая короткую двоичную последовательность:

0000011111001010001101011001110010000101

0001001100010100011010011000010000000000

0000011111001010001101011001110010000101

0001001100010100011010011000010000000000

0000011111001010001101011001110010000101

0001001100010100011010011000010000000000

— Что это? — спросил Крейн.

— Луч, который испускает маячок. Он не постоянный, пульсирует несколько миллионов раз в секунду. То включается, то выключается.

— Единицы и нули. Двоичный код.

— Я тоже так думаю. Именно так работают компьютеры по всему миру. Так работают и нейроны в нашем мозгу. Это один из фундаментальных законов природы. Эта вещица невообразимо сложная, но почему бы и ей не использовать цифровой код? — Ашер похлопал по листу. — Последовательность длиной в восемьдесят бит повторяется снова и снова. Она значительно короче другого сообщения — того, что было передано из-под Мохо и обнаружено геологами.

— То есть вы утверждаете, будто тут какая-то другая информация? Значит, этот пучок света пытается нам что-то сказать?

— Да. Это послание для нас — нам осталось только расшифровать его.

Крейн взял распечатку.

— Можно, я оставлю это себе?

Ашер ответил не сразу.

— Ладно. Только никому его не показывайте.

Крейн убрал листок в конверт и положил на стол.

— А эти предметы… Можно ли выделить какую-нибудь закономерность их расположения?

— Нет, нам это не удалось. Они, похоже, лежали без всякой системы. Но конечно, мы же копаем только по ходу шахты. Проблема компенсации повышенного давления на такой глубине чрезвычайно остра, и с каждым пройденным метром решать ее становится все труднее.

— Вы говорите, что движетесь в направлении источника сигнала? А что потом?

— Тут тоже наблюдаются осложнения. — Ашер опять помолчал. — Понимаете, ультразвуковые датчики, которые мы опустили в шахту… они показывают, что под дном, где были найдены эти предметы, есть что-то еще. Большой объект, который находится еще глубже, чем источник сигнала.

— Что это?

— Мы знаем только, что он имеет форму тора и очень велик — несколько миль в поперечнике. Больше ничего не известно.

Крейн покачал головой.

— Но какие-то теории у вас должны быть…

— О том, зачем оно там? Конечно. — Кажется, Ашер почувствовал некоторое облегчение, как человек, который сделал мучительное признание. — После продолжительных дискуссий военная и научная стороны пришли к совместному выводу, что там что-то оставили для людей и они смогут найти это, когда достигнут надлежащего уровня развития.

— То есть это вроде как подарок? — уточнил Крейн.

— Можно и так сказать. Я вот думаю: кто знает, какие открытия действительно являются заслугой человечества, а какие были ему в той или иной форме дарованы? Кто, например, докажет, что огонь не был даром со звезд? Или железо? Или технология строительства пирамид?

— Дар со звезд… — задумчиво произнес Крейн.

— Греки верили, что огонь человеку дали боги. В других странах тоже были подобные мифы. Кто может сказать, что тут нет намека? Раз у нас появилась техническая возможность принимать сигнал из-под Мохо, раз мы можем добраться туда и найти маяк — значит, мы уже готовы к следующему прыжку вперед.

— И этот объект, к которому вы стремитесь, несет какую-то полезную технологию, которую мы получим, поскольку как раз готовы к тому, чтобы ею воспользоваться?

— Именно. Например, такая технология, благодаря которой появился показанный вам предмет. Секрет, который поможет человечеству развиваться дальше, сделать тот самый прыжок.

Наступило молчание. Крейн обдумывал услышанное.

— И в чем же проблема? — спросил он наконец.

— Сначала я придерживался того же мнения, что и все остальные, но в последнее время стал сомневаться. Понимаете, всем очень хочется верить, что там, внизу, лежит что-то удивительное. Мои ученые просто грезят наяву, воображая себе новые горизонты знаний. Эти пугала армейские слюну пускают, предвкушая, как можно будет поставить новые технологии на вооружение. Но откуда нам знать, что там такое? Найденные нами предметы — словно дорожка из хлебных крошек, которая намекает на то, что где-то есть вещи повкуснее. Но пока мы не разгадали их сообщения, мы не можем знать, что именно ждет нас там внизу.

Ашер опять вытер лоб.

— Потом кое-что случилось. Мы всегда предполагали, Питер, что этот предмет был там оставлен много лет назад, примерно несколько миллионов. Но не так давно мы обнаружили, что это событие произошло относительно недавно — примерно в тысяча четырехсотом году нашей эры. Тогда я понял, что где-то должны быть зафиксированы в письменном виде свидетельства события, сообщения очевидцев. И я отправил в этот регион исследователя, чтобы он посетил библиотеки, монастыри, университеты — все места, где могут храниться многовековые записи. И в Гримуолд-Касле, старом монастыре на одном из островов у берегов Шотландии, мы такое свидетельство нашли. — Лицо его помрачнело. — Текст оставляет тревожное, даже пугающее впечатление.

— Вы уверены, что речь идет именно о нашем случае?

— Не до конца.

— А я могу прочесть это?

— Я достану вам распечатку. Дело вот в чем: если предположить, что запись действительно относится к интересующему нас событию, то это самое грозное предостережение из всех возможных.

Крейн пожал плечами.

— Может быть, к нему стоит прислушаться. Тем более что цифровой сигнал вы так и не расшифровали.

— Но флотские все ускоряют и ускоряют темп работ. Мы с адмиралом Спартаном никак не можем договориться по этому вопросу. Больше всего он боится, что в других странах станет известно об этом открытии. Он хочет добраться до этого объекта как можно скорее и доставить в Грум-Лейк[8] образцы всего, что мы найдем внутри, для дальнейших исследований.

Крейн задумчиво потер подбородок.

— А за пределами закрытой зоны кто-нибудь об этом знает?

— Совсем немногие. Ходят самые разные слухи. Большинство ученых подозревают, что там не просто Атлантида. — Ашер резко встал и зашагал по комнате. — Так или иначе, есть еще одна причина быть осторожным. Мы знаем, что земная кора состоит из трех слоев: слоя осадочных пород, пород, лежащих под ними, и океанического слоя. Мы уже прокопали первые два и почти добрались до третьего, самого глубокого. Дальше лежит Мохо — область сейсмического раздела между земной корой и мантией. Дело в том, что никто не знает, что такое Мохо, а также что произойдет, когда мы достигнем этой зоны. Но чем больше я протестовал, тем дальше оттесняли меня и Океанографическую службу от принятия решений. На станцию прибывает все больше военных, и это уже не моряки. Это «черные мундиры», и выглядят они угрожающе.

— Люди, похожие на Королиса, — заметил Крейн.

На миг лицо руководителя научного отдела приняло злое выражение.

— Да, это Королис вызвал их, и они докладывают только ему. Больше всего я опасаюсь, что Спартан скоро возьмет на себя руководство всеми работами, а Королис станет его силовым исполнителем. Если я начну возмущаться слишком громко, меня могут просто освободить от занимаемой должности и выслать со станции. — Так же резко Ашер перестал ходить взад-вперед и посмотрел на Крейна. — И тут наступает ваша очередь.

Крейн с удивлением посмотрел на него.

— Моя?

— Извините, Питер. Мне очень не хотелось сообщать вам эту информацию… и взваливать ответственность. Я думал, что медицинская проблема быстро разрешится и вы вернетесь на поверхность, веря, что мы нашли Атлантиду. Но с обнаружением свидетельств и при том, что Спартан становится все агрессивнее, надеяться мне остается только на вас.

— Но почему я? Вы немало рискуете, просто рассказав мне все это.

Ашер невесело улыбнулся.

— Не забудьте, я — хороший ученик. Мои подчиненные — люди науки. Они слишком запуганы такими, как Королис, чтобы согласиться помочь мне. Но вы, Питер, не только имеете опыт в лечении недомоганий, вызванных пребыванием на больших глубинах, но и вдобавок служили на подводной лодке, которая занималась разведывательными операциями. Боюсь, что все сведется именно к этому — к разведывательной операции. Или даже более того.

Крейн нахмурился.

— Что вы хотите сказать?

— С каждым днем люди подбираются все ближе к Мохо. Больше ждать нельзя. Так или иначе, нам просто необходимо узнать, что же там, внизу, до того как туда доберется оборудование Спартана.

— Почему вы так уверены, что я буду играть в вашей команде? Как вы сами заметили, я бывший военный. Почем вам знать — может, я приму сторону адмирала Спартана?

Ашер покачал головой.

— Только не вы. А теперь послушайте — никому не говорите ни слова. — Он помолчал. — Может быть, все это будет не нужно. Не исключено, что на третьем уровне уже завтра или послезавтра прочтут это сообщение и все, что я вам сказал, перестанет иметь значение. — Он кивнул на лаборанта, который стоял у ящика с образцом и за всю беседу не произнес ни слова. — Это Джон Мэррис. Он мой специалист по криптологии и работает над расшифровкой день и ночь. Я хочу, чтобы вы сделали вот что…

В этот момент раздался громкий стук в дверь каюты. Потом еще раз и еще.

Крейн посмотрел на Ашера. Глава исследовательской группы замер у своего стула; его изрезанное морщинами лицо сильно побледнело. Он резко замотал головой.

Снова раздался стук в дверь, еще более настойчивый.

— Доктор Крейн! — прозвучал суровый голос из коридора.

Крейн повернулся к двери.

— Подождите! — тревожным шепотом произнес Ашер.

Но в этот момент дверь распахнулась. В проеме, освещаемый со спины, стоял адмирал Спартан, в руке он держал универсальную красную пластиковую карту, отпирающую все двери на станции, а по бокам от него возвышались морские пехотинцы с карабинами в руках.

21

Спартан перевел взгляд с Кейна на Ашера, потом обратно; лицо адмирала оставалось непроницаемым. Он шагнул в комнату.

— Я чему-то помешал? — спросил он.

В каюте наступило неловкое молчание. Крейн посмотрел на Ашера. Начальник научного отдела казался остолбеневшим от ужаса, словно олень, случайно попавший в свет фар.

Адмирал Спартан, не дождавшись ответа, повернулся к пехотинцам.

— Выведите, — велел он, указав на Крейна.

Один из солдат сделал приглашающий жест винтовкой. Крейн сглотнул комок в горле. Изумление, которое он испытывал совсем недавно, растаяло без следа, уступив место почти мучительному чувству беззащитности.

Ощущая, как сердце падает куда-то вниз, Крейн сделал шаг вперед. За его спиной Спартан запер дверь. Крейн очутился в узком коридоре, по бокам от него молча стояли морские пехотинцы. Во рту у Крейна пересохло, а сердце выпрыгивало из груди. Ладони и виски покрылись капельками пота. Из-за двери послышались громкие голоса; как Крейн ни прислушивался, слов разобрать он не мог. «Что же происходит?» Он даже не знал, о ком больше беспокоиться — о себе или о старом ученом, оставшемся в его каюте.

Так прошло пять жутких минут. Потом дверь отворилась, и показался адмирал Спартан. Он грозно посмотрел на Крейна.

— Следуйте за мной, доктор, — велел он.

— Куда мы идем? — спросил Крейн.

— Вы поймете, что легче подчиняться приказам.

Взгляд Крейна вернулся к винтовкам в руках морских пехотинцев. Ему стало ясно, что иного выбора у него нет — только повиноваться. И он пошел по коридору за адмиралом, а двое конвоиров замыкали шествие. Попадавшиеся им навстречу техники останавливались и во все глаза глядели на этот парад.

— Куда… — опять начал Крейн, но оборвал сам себя.

Что бы он ни сказал сейчас, он лишь выроет себе яму еще глубже. Лучше ничего не говорить, совсем ничего… пока не настанет необходимость.

Но невысказанный вопрос остался. «Куда они меня ведут? Сколько знает Спартан? Что сказал ему Ашер?» Конечно, они выглядели донельзя виноватыми — три заговорщика, встретившиеся тайно…

По сути, здесь проводится военная операция. Еще наверху, на платформе, он дал чертову уйму разных подписок, и один бог ведает, со сколькими собственными правами он добровольно расстался. И тут с неприятным холодком Крейн подумал, что, если Спартан чего и не знает, у него есть все возможности и, скорее всего, права разузнать все, что ему понадобится.

Они остановились у лифта. Пехотинцы встали по бокам, а адмирал нажал кнопку, вызывающую идущий вниз лифт. Через несколько мгновений распахнулись двери; адмирал вошел, подождал, пока пехотинцы введут Крейна, и нажал кнопку седьмого уровня — самого нижнего незасекреченного уровня станции.

Что говорил Ашер? «Спартан скоро возьмет в свои руки руководство всеми работами, а Королис станет его силовым исполнителем…» Крейн изо всех сил пытался дышать ровно, казаться спокойным.

Лифт остановился, двери откатились в стороны. Седьмой уровень. Спартан вышел и двинулся по узкому коридору к двери без всяких табличек. Он открыл ее при помощи все той же красной карты, а двое пехотинцев опять заняли места по обеим сторонам от двери. Он молча махнул рукой, приглашая Крейна войти, и по лицу адмирала по-прежнему ничего нельзя было понять.

Комната оказалась маленькой и пустой, из мебели там находились только низкий длинный стол да два стула, установленные с одной стороны. За стульями помещались два огромных фонаря с металлическими рефлекторами. Свет их фокусировался на противоположной стене, и яркое пятно находилось примерно на уровне головы. Увидев лампы, Крейн ощутил, как у него опять застучало сердце. Самые худшие его страхи подтверждались.

— Подойдите к той стене, доктор Крейн, — произнес адмирал Спартан без всякого выражения.

Крейн медленно прошел мимо ламп на указанное место.

— Пожалуйста, повернитесь.

Крейн повиновался, чувствуя, как на висках выступает пот.

Вдруг раздался металлический щелчок — это оба фонаря ярко вспыхнули, чуть ли не физически придавив его к стене мощной световой волной. Крейн прищурился и инстинктивно закрыл рукой глаза.

— Стойте спокойно, доктор Крейн, — раздался голос Спартана; самого адмирала не было видно за стеной белого света.

Крейн принялся лихорадочно соображать. «Спокойно, — сказал он себе. — Спокойно». О чем ему волноваться? Он член исследовательского отдела. Он здесь и должен быть. Он же не шпион или там…

Но тут Крейн вспомнил мрачно-серьезных часовых у барьера, ужас, отпечатавшийся на лице Ашера, громкие голоса, которые только недавно раздавались из его каюты, и его сердце забилось еще сильнее…

Откуда-то из-за стены света раздался громкий, отчетливый щелчок. И все застыло. Огни погасли — сначала один, потом другой.

— Присядьте, доктор, — пригласил Спартан. Сам он уже сидел, а перед ним на столе лежала открытая папка, которой Крейн раньше не заметил.

Крейн, сердце которого все еще бешено колотилось в груди, занял единственное пустое кресло. Спартан, положив руку на папку, подтолкнул ее к доктору. Внутри лежал одинокий листок бумаги, под шапкой Министерства обороны было напечатано четыре абзаца текста.

— Подпишите внизу, пожалуйста, — сказал Спартан и осторожно положил на стол золотую ручку.

— Я уже все подписал наверху, — ответил Крейн.

Спартан покачал головой.

— Но не такое.

— Можно, я сначала прочитаю?

— Этого я не предлагал. Вы только напугаетесь.

Крейн взял ручку, придвинул к себе бумагу, помедлил. Немного отстраненно он подумал: а вдруг это признание вины pro res[9] — еще даже до того, как он признал, что получил секретные сведения? Он понял, что на самом деле это ничего не меняет. Глубоко вздохнув, он расписался и толкнул лист обратно к Спартану.

Адмирал закрыл папку и резко хлопнул ею по столу. В этот момент раздался стук в дверь.

— Войдите, — произнес Спартан.

Дверь открылась, и появился морской офицер. Он отдал честь Спартану, вручил ему белый конверт, еще раз взял под козырек, четко повернулся и вышел.

Спартан взял конверт большим и указательным пальцами, каким-то дразнящим жестом протянул Крейну.

Доктор принял конверт с некоторой опаской. Тот оказался тяжелым, внутри лежало что-то прямоугольное и твердое на ощупь, похожее на кредитную карточку, только толще.

— Открывайте, — велел адмирал.

После недолгого колебания Крейн оторвал уголок конверта и вытряхнул содержимое на ладонь. Выпал пластиковый прямоугольник. Одна сторона была чистой — на ней просматривались переплетения встроенных микрочипов. Перевернув, Крейн увидел собственное лицо с вытаращенными глазами — таким он был всего пару минут назад, ослепленный фонарями. Под фотографией шел штрих-код, а рядом красным было напечатано: ОГРАНИЧЕННЫЙ ДОПУСК. К одному уголку был прицеплен латунный зажим.

— Эта карточка, а также снимки радужки глаза и отпечатки пальцев позволят вам пройти через барьер, — сказал Спартан. — Берегите пропуск, доктор, всегда держите при себе. Наказание за потерю такой карточки или за то, что она окажется в чужих руках, очень суровое.

— Боюсь, не совсем вас понял, — сказал Крейн.

— Я оформляю вам допуск в закрытую зону станции. По совету коммандера Королиса, должен добавить.

Крейн глядел на пропуск, ощущая, как чувство облегчения затопляет его.

«О господи, — подумал он. — Господи! Я здесь с ума сойду».

— Ясно, — выдавил он, чувствуя себя немного глупо от удивления. И прибавил: — Спасибо.

— За что? — спросил Спартан. — Что, вы думали, происходит?

И Крейн готов был поклясться, что на миг на лице адмирала появилась задорная улыбка, которая тут же скрылась за обычной маской полнейшего спокойствия.

22

В шестидесяти милях от побережья Гренландии платформа «Сторм кинг» стоически сопротивлялась темным штормовым небесам и злобному морю. Проходящее мимо судно или разведывательный спутник, меняющий орбиту ради удовлетворения любопытства какого-нибудь иностранного правительства, не заметили бы ничего необычного. По верхним строениям платформы медленно передвигались несколько рабочих — они, наверное, обслуживали механизмы или проверяли оборудование. Но в общем платформа казалась столь же мирной, сколь бурным было море вокруг. Гигантское сооружение, похоже, погрузилось в сон.

Однако под стальной оболочкой платформы жизнь кипела, словно в улье. Глубоководный аппарат снабжения — «лоханка» — только что вернулся с ежедневного путешествия на станцию, расположенную на две мили ниже уровня моря. И теперь в приемной зоне собрались примерно три десятка человек, ожидая, пока гигантская лебедка втащит беспилотный глубоководный модуль в огромный люк на самом нижнем уровне платформы. Медленно и осторожно громоздкий аппарат был поднят из вод океана, втянут в люк и аккуратно опущен на стояночную площадку. Под бдительным присмотром одного из морских пехотинцев два служащих отдела снабжения отдраили люк в носовой части аппарата, отвели его в сторону; за ним оказалась входная переборка. Открыв ее, люди принялись разгружать аппарат, вынимая отправленное со станции. На свет появились всевозможные предметы: большие черные контейнеры с отходами, предназначенные для мусоросжигателя, тщательно запечатанные пакеты с конфиденциальными документами, медицинские образцы в специальных кофрах для биоматериала — их везли для проведения сложных анализов, которые невозможно сделать на станции. Посылки одна за другой передавались членам экипажа, а те, в свою очередь, начали расходиться по всей платформе. Через пятнадцать минут приемная зона опустела, в ней остались только морской пехотинец, оператор лебедки и два сотрудника службы снабжения; они закрыли переборку и задраили носовой люк «лоханки», подготовив ее к маршруту следующего дня.

Один из членов экипажа, курьер научной службы, дождавшись прибытия аппарата, вышел с полудюжиной запечатанных конвертов под мышкой. Человек этот работал на платформе относительно недавно. Он носил очки в черепаховой оправе и слегка прихрамывал при ходьбе, словно одна нога у него была короче другой. Устраиваясь на работу, он назвался Уоллесом.

Вернувшись в исследовательский отдел на рабочей палубе платформы, Уоллес, несмотря на хромоту, быстро обошел все лаборатории, вручив получателям первые пять конвертов. Но последний сразу не отдал. Вместо этого он вернулся в свою каюту в самом дальнем углу коридора.

Там Уоллес тщательно запер за собой дверь. Потом открыл конверт и вытряхнул себе на колени содержимое — единственный CD-диск. Повернувшись к компьютеру, поставил диск. Проверка содержимого показала, что на нем имеется всего один файл с названием 108952.jpg: какое-то изображение, наверное, фотография. Он щелкнул по иконке, и компьютер послушно вывел призрачную черно-белую картинку рентгеновского снимка.

Но Уоллеса интересовало не все изображение, а только кое-что на нем.

Хотя рекомендации Уоллеса были безупречны и проверки подтвердили его благонадежность, на платформе он работал недавно и поэтому не имел доступа к секретной информации. Помимо всего прочего, это означало, что вместо полноценного компьютера у него стоял простой терминал, подчиненный основному серверу платформы; у терминала даже не было своего винчестера, да и с командными файлами компакт-дисков возможности работать не было. Одним словом, пользователь мог обращаться только к разрешенным программам, а никаких «левых» установить было нельзя.

По крайней мере, так считалось.

Уоллес подтянул клавиатуру, открыл простенький текстовый редактор, установленный по умолчанию вместе с операционной системой, и набрал коротенькую последовательность команд:

void main (void)

{

char keyfile = fopen (108952.jpg')

char extract;

while (infile)

{

extract = (asc (least_sig_bit (keyfile)) / 2) ˆ6);

stdoutput (extract);

}

}

void least_sig_bit (int sent_bit)

{

int bit_zero;

bit_zero = < (sent bit, 6);

return (bit_zero);

bitzero = > (sent bit, 6);

}

Человек, который называл себя Уоллесом, на миг замер, чтобы проверить программу, прокручивая в голове отдельные шаги и проверяя верность алгоритма. Потом одобрительно фыркнул и еще раз глянул на изображение рентгеновского снимка.

Каждый пиксель изображения на экране занимал на диске один байт в файле с расширением. jpg. Коротенькая, но мощная программа вытащит по два наименее значимых бита из каждого байта, переведет из цифровой кодировки в текстовую и выведет получившиеся буквы на экран.

Уоллес быстро запустил программу. На экране открылось новое окно, но в нем уже не было изображения рентгеновского снимка. Вместо этого появилось текстовое сообщение:

ПРОШУ ОТЛОЖИТЬ ВТОРУЮ ПОПЫТКУ

ПРОРЫВА.

ЗАВИСИТ ОТ НОВОГО ИНФОРМАТОРА

В ЗАКРЫТОЙ ЗОНЕ

Поджав губы, он несколько раз прочел шифровку.

Имея компьютер, секретное сообщение можно спрятать где угодно — в фоновых помехах музыкальной записи, в зернистой структуре цифровой фотографии. Уоллес использовал старинный шпионский прием — прятать закрытую информацию туда, где ее не заметят, вместо того чтобы шифровать ее, — и перенес в цифровую эру.

Он закрыл текст, удалил программу и снова положил диск на место. Вся работа заняла не больше пяти минут. Еще через минуту на стол радиологической лаборатории тихо опустился конверт.

— А, да, я как раз ждал этот снимок, — сказал радиолог, поднимая взгляд. — Спасибо, Уоллес.

Тот только улыбнулся в ответ.

23

Во второй раз Крейн прошел через барьер в закрытую зону с гораздо меньшими мучениями: к нагрудному карману доктора был пристегнут новенький пропуск, а рядом с ним шагал молчаливый адмирал Спартан, поэтому весь процесс занял всего несколько минут. Охранявшие воздушный шлюз офицеры военной полиции синхронно отступили, и Крейн с адмиралом спустились на шестой уровень. Люк распахнулся в узкий коридор, Спартан вышел, Крейн последовал за ним.

В предыдущий раз он несся на полной скорости, стараясь быстрее попасть к Конраду Уайту, находившемуся в состоянии острого психоза, и мало что успел заметить по дороге. Сейчас Крейн с любопытством оглядывался по сторонам. Тем не менее идущий по здешним коридорам человек мог догадаться о том, что находится в закрытой зоне, лишь увидев большее количество предупредительных знаков на перламутровых стенах, стоявших повсюду морских пехотинцев да толстые резиновые уплотнительные прокладки вокруг каждой двери.

Спартан показал дорогу к уже ожидавшему их лифту и пригласил Крейна войти. В отличие от верхних этажей кнопки на панели управления были помечены цифрами от одного до шести. Адмирал нажал кнопку под номером «2», и они начали спуск.

— Вы так мне и не сказали… — решил нарушить молчание Крейн.

— Я вам много чего не сказал, — не глядя на него, отозвался Спартан. — Что конкретно вы имеете в виду?

— Почему вы изменили свое мнение.

Адмирал задумался. Потом повернулся и глянул на Крейна непроницаемым взглядом.

— Вы знаете, что я читал ваше досье?

— Ашер сообщил мне.

— Командир «Спектра» остался очень высокого мнения о вас. Он говорит, что вы в одиночку спасли подводную лодку.

— Капитан Нейсби преувеличивает.

— Должен вам признаться, доктор Крейн, что я не совсем представляю, что именно вы там делали.

— Это была секретная операция. Я не могу говорить о ней, сэр.

Спартан невесело усмехнулся.

— Об этом я все знаю. Лодке была поставлена задача: сбор информации о строительстве завода по обогащению урана на берегах Желтого моря. И, если необходимо, уничтожение предприятия атомной торпедой таким образом, чтобы все выглядело как случайная авария.

Крейн с удивлением посмотрел на Спартана. Потом он решил, что, наверное, у правительства не много тайн от военачальника, который командует таким секретным объектом, как станция.

— Я не имею в виду операцию, — продолжал Спартан. — Я хочу сказать, что не знаю, какова ваша роль в спасении корабля.

Крейн помолчал немного, вспоминая.

— Члены экипажа стали гибнуть, — начал он. — Просто страшной смертью. Носовые пазухи у них оказались разъедены, а мозг превратился в мохнатый студень. Болезнь развивалась в течение нескольких часов. В первый день умерли сразу два десятка человек. Мы действовали в режиме радиомолчания и не могли прервать поход. На борту поднялась паника, разговоры о саботаже, об отравляющем газе. Когда за ночь недосчитались еще десяти человек, разразился хаос. В цепи командования произошел сбой, дело шло к бунту. По подлодке начали бродить разъяренные группы, разыскивая предателя.

— И что сделали вы?

— Я понял: то, что все принимают за действие отравляющего газа, на самом деле может быть фикомикозом.

— Простите?

— Массированное воздействие грибка, подрывающее иммунную систему организма. Мне удалось собрать необходимые материалы, чтобы провести анализ сыворотки, взятой из тел погибших членов экипажа, и я обнаружил, что они были заражены rhyzopus ozirae — грибком, который вызывает редкое, но тяжелое заболевание, известное под названием «мукоромикоз».

— Значит, моряки на «Спектре» умирали от него?

— Да. Это оказалась особо ядовитая разновидность грибка, которая завелась в трюме подводной лодки.

— И как вы остановили распространение эпидемии?

— Я стал давать лекарства всему личному составу. Вызвал у людей состояние контролируемого ацидоза, при котором споры грибка не могли выжить.

— И спасли корабль.

Крейн улыбнулся.

— Я же говорил, адмирал. Капитан Нейсби любит преувеличивать.

— Мне так не кажется. Вы не потеряли голову, выяснили причину происшествия и, пользуясь тем, что имелось под рукой, решили проблему.

Двери лифта с шипением отворились, и адмирал вместе с Крейном оказались в коридоре без всяких опознавательных знаков.

— Какое отношение это имеет к происходящему здесь? — спросил Крейн.

— Давайте не будем лицемерить, доктор Крейн. Я мог бы провести немало параллелей, но вы и сами способны это сделать. — Спартан, быстро шагая, вышел на пересечение коридоров и свернул за угол. — Я следил за вашей работой, доктор. И решил, что будет разумно оказывать вам больше доверия.

— Так вот почему вы дали мне допуск в закрытую зону, — заметил Крейн. — Да, это поможет мне разобраться быстрее.

— Отгадка — за этой дверью. — Адмирал указал на люк в конце коридора, по обеим сторонам которого стояли вездесущие морские пехотинцы.

По знаку адмирала один из них отдраил люк и распахнул его. Крейн двинулся вперед, но остановился. За люком лежала сплошная чернота.

Спартан прошел в темный люк и оглянулся.

— Идете?

Крейн нырнул в проем. Он огляделся, и у него перехватило дыхание.

Они оказались в узкой вытянутой смотровой галерее, нависшей над просторным ангаром. По обеим сторонам в два длинных ряда от Крейна сидели лаборанты и наблюдали за мониторами. Попискивали электронные приборы, постукивали клавиши, раздавалось приглушенное бормотание. За стеклянной стеной галереи, внизу, в ангаре, сновали другие сотрудники в белых халатах — они перетаскивали оборудование или вносили какие-то данные в маленькие компьютеры. Но Крейн ничего этого не заметил. Его взгляд был сосредоточен на предмете, который висел над полом ангара на необычно толстом кабеле.

Объект представлял собой металлический шар, наверное, из титана, а может быть, и из более ценного металла, примерно десяти футов в диаметре. Он был отполирован, словно зеркало, и сиял в замкнутом пространстве, как солнце, так что Крейну приходилось щуриться, чтобы смотреть на него. Сфера казалась абсолютно гладкой. Единственным отступлением от идеальной формы была поросль датчиков, антенн и автоматических манипуляторов, лепившихся снизу корпуса, словно наросший мох. У дальней стены в специальных укрепленных эллингах стояли на опорных подушках еще два точно таких же шара.

— Что это? — спросил Крейн полушепотом.

— Это, доктор Крейн, Сфера. Сердце станции. Это то, для чего работает все на станции, абсолютно все.

— И что она делает? Копает?

— Нет. Копает специальная тоннелепроходческая машина. Задача же Сферы на данном этапе — двигаться за буровой машиной, укрепляя стальной обшивкой установленные секции штольни. Позднее, когда штольня будет проложена, Сфера найдет применение для исследования и… подъема.

— Она автоматическая?

— Нет. Нельзя автоматизировать все операции. Поэтому на ней работают сменные экипажи из трех человек.

— Экипажи? Но где же люк?

Адмирал Спартан коротко крякнул — наверное, он так смеялся.

— Доктор, мы работаем на таких глубинах, что никаких люков быть не может. Из-за страшного давления Сфера должна иметь идеальную форму, оставаясь действительно круглой.

— А как же вы обеспечиваете вход и выход людей?

— После того как экипаж сел по местам, корпус аппарата заваривается, а потом шов полируется до зеркальной поверхности.

Крейн присвистнул.

— Да. Вот почему каждая смена длится двадцать четыре часа — вход и выход занимают очень много времени. К счастью, как вы видите, у нас есть два запасных аппарата, и, пока один работает в тоннеле, другой можно как раз подготовить. Таким образом, работа продолжается безостановочно.

Какое-то время все молчали. Крейн понял, что не в силах отвести взгляд от ярко сверкающего шара. Пожалуй, ничего красивее он в жизни не видел. Впрочем, трудно представить, как в такой тесноте сидят три человека.

— Я так понял, вы не очень верите в то, что мы ищем Атлантиду, — сухо произнес Спартан. — Но что именно мы ищем, не ваше дело. Вам надо заботиться о медицинской ситуации. Теперь вы подчиняетесь не Ашеру, а мне. Само собой разумеется, что вам запрещено обсуждать то, что вы тут узнали, с кем бы то ни было в открытой зоне. Здесь за вашими передвижениями будут следить, по крайней мере сначала, а наиболее важные объекты вы будете посещать в сопровождении охраны. Конечно, мы обеспечим вас любым оборудованием, какое потребуется. Вы и раньше занимались секретной работой и знаете, какие преимущества и ответственность она подразумевает. Попробуйте злоупотребить привилегиями, и в следующий раз яркий свет, под которым вы окажетесь, будет включен уже вовсе не для того, чтобы сделать фотографию.

Крейн наконец оторвал взгляд от сферы и посмотрел на Спартана. Адмирал не улыбался.

— Так что же случилось? — спросил Крейн.

Спартан махнул рукой в сторону стеклянной стены, указывая вниз, в ангар.

— До настоящего времени то, что происходило с персоналом, буровой комплекс не затрагивало. Но за последние двенадцать часов у нас заболели двое работников.

— С какими симптомами?

— Спросите у них сами. На четвертой палубе пункт неотложной помощи. Мы его расконсервировали, и вы можете использовать его как временный лазарет. Мы отправим к вам туда обоих сотрудников.

— Почему мне ничего не сказали об этих двух случаях? — спросил Крейн.

— Я говорю вам сейчас. Оба пострадавших заняты работой, проходящей по высшему классу секретности, и не имеют пропуска в открытую зону.

— Я мог бы воспользоваться помощью доктора Бишоп.

— У нее ограниченный доступ в закрытую зону, только на случай аварийных ситуаций и в сопровождении эскорта. Мы можем изменить эти условия, если возникнет острая необходимость. Так вот, если можно, я продолжу. В добавление к тем двум заболевшим, о которых я упомянул, в комплексе я заметил и остальных, кто, похоже… ощутил психологические проблемы.

— А Корбетт знает?

— Нет, и не узнает. Корбетт, скажем так, не пользуется нашим полным доверием. Любая его оценка должна быть проверена вами. — Адмирал посмотрел на часы. — Как я понял, вы на ногах уже тридцать шесть часов. Я отправлю ординарца, чтобы он отвел вас в каюту. Поспите часов шесть. Завтра в девять утра вы мне нужны свежим.

Крейн медленно кивнул.

— Все ясно. Вы дали мне допуск, потому что медицинская помощь нужна и здесь.

Спартан прищурил глаза.

— Доктор, у вас теперь новое задание. Недостаточно просто выяснить, отчего люди болеют. Надо сделать так, чтобы они все время были здоровы. — Он указал в направлении Сферы и окружающих ее лаборантов. — На этой станции можно отказаться от всего и от всех — кроме проходки тоннеля. Она должна продолжаться любой ценой. Эта работа необычайно важна, и я не позволю, чтобы кто-нибудь или что-нибудь меня остановило, а если надо будет, сам сяду в Сферу. Я ясно выражаюсь?

Какой-то миг двое мужчин пристально смотрели друг на друга. Потом Крейн едва заметно кивнул.

— Абсолютно ясно, сэр.

24

Утомленный Крейн лежал на своей койке. Было почти три часа ночи, и на станции стояла тишина. Через общую ванную доносились тихие звуки кларнета, играющего джазовую мелодию, — Роджер Корбетт был поклонником Бенни Гудмена и Арти Шоу.

Прошедший день для Крейна оказался наполнен гораздо большим числом сюрпризов, чем любой другой в его жизни. Он так устал, что как только закрывал глаза, к нему подбирался сон. Но спать он не мог — пока. Сначала надо было кое-что сделать.

Он потянулся к столу и достал конверт из оберточной бумаги. Открыв его, вытащил короткий документ, рассказ свидетеля, о котором говорил Ашер. Сонно потирая глаза, Крейн посмотрел на первую страницу. Это была цветная копия иллюстрированной рукописи: старинный английский готический шрифт, украшенный яркими, чуть ли не кричащими, окантовками и большой затейливой буквицей. Пергамент был вытерт на двух горизонтальных линиях, по которым лист, похоже, складывали, а края почернели от прикосновений и времени. Сам текст был на латинском, но, к счастью, исследователь Ашера приложил перевод, подколотый к репродукции. Крейн взял его и начал читать.

* * *

«Было это в лето Господа нашего 1397-е, когда я, Джон Олбарн, рыбак из Стаафхорна, стал свидетелем дивного события.

В то время я жестоко сломал руку и не мог ни ходить на лодке, ни бросать сеть. Выйдя однажды днем в скалы, я заметил, что небеса сияют, хотя все кругом обложили тучи. До ушей моих донесся звук странных гимнов, словно много голосов пели разом, и получалась неземная музыка.

Я не стал мешкать, а кинулся назад, в Стаафхорн, чтобы поведать об этом откровении всем людям. Но уже многие селяне услыхали своими ушами пение и увидали своими глазами свет и побежали на галечный пляж. Поскольку было воскресенье, все мужчины деревни остались дома, с семьями. Не прошло много времени, как деревня опустела, а люди собрались у воды.

Небеса стали еще ярче. В воздухе ощущалась некая странная тяжесть, и многие из нас заметили, как волоски на теле сделались совсем легкие и встали дыбом.

Вдруг заблистали молнии, и раздался гром. Потом небеса над океаном, рассыпая молнии и пуская клубы тумана, разошлись в стороны и рассеялись. В небесах появилась дыра. И сквозь нее глянуло огромное око, окруженное белым пламенем. От него на землю сошли столбы белого огня, прямые, как колонны, а вода, на которую пролился священный свет, стала странно спокойной.

Все жители деревни возрадовались, потому что око было великой и чудной красоты и его, безмерно яркое, обрамляли пляшущие радуги. И селяне заговорили о том, как Господь Всемогущий сошел в Стаафхорн, чтобы одарить нас своей милостью и благодатью.

Жители деревни стали рассуждать, как мы поплывем к дивному свету, чтобы восславить Господа и получить Его благословение. Один или двое, правда, заметили, что дорога по водам слишком длинна. Но око блистало такой красотой, а окружавший его огонь был столь чист и бел, что вскоре уже все расселись в челны, желая коснуться небесного света собственными руками и сделать так, чтобы он пролился на них. В лодках сидела вся деревня — мужчины, женщины, дети, лишь я один остался на берегу, ведь я не мог править со сломанной рукой. И я отправился на утесы, чтобы лучше видеть чудо.

Совсем скоро челны вышли в море — не то три десятка, не то больше, и люди в них пели благодарственные гимны. И я, стоя на утесе, тоже все время славил Бога, что из всех поселений в королевстве Датском Господь почтил своей милостью Стаафхорн. Мне казалось, что цепочка лодок несется по волнам с дивной скоростью, невзирая даже на то, что ветра не было вовсе, и, молясь, я ощутил в сердце печаль — ведь я был единственный, кто остался на берегу.

Прошло немного времени, лодки отошли от берега больше чем на лигу, когда огромное око начало медленно опускаться с небес. Облака, окружавшие его, все еще клубились, вокруг висели огромные занавеси тумана, пронзенные бесчисленными радугами. Но вот колонна белого света, падавшая от ока на море, стала меняться. Я увидел, как она начала изгибаться и скручиваться, словно живая. И вода, куда она падала, тоже переменилась. Более не спокойная, она вскипела, словно попала в огромную печь. Звуки божественного пения стали громче и уже не напоминали ангельские голоса. Они звучали все выше и выше, пока не перешли в резкий визг пойманного в ловушку зайца — непрерывные и такие громкие, что я пал на колени и закрыл уши руками.

С верхушки утеса я увидел, как лодки замедлили свое движение. Одна или две остановились, другие попытались повернуть обратно. Но море словно пришло в большую ярость. Вокруг колонны света стали появляться всплески и фонтаны воды, разбрасывая многочисленные брызги, словно в небольшую лужу швырнули булыжник. Огромное око спускалось все ниже, и колонна света под ним превратилась в столб всепожирающего белого огня, жуткого на вид.

Теперь все повернули назад и уходили на полной скорости. И тут началось сильное землетрясение, с чудовищным ревом разверзлись тучи, и мне показалось, что в этот миг все звезды небесные низринулись в пучину морскую. Оттуда, куда они падали, поднимались языки пламени, во все стороны от центра повалил густой пар и скрыл из виду крохотные лодки.

Жестокий удар бросил меня на землю, но хоть я и был страшно напуган, все же не мог оторвать взгляд от происходящего. К берегу шел густой, все закрывающий туман, он стлался в нескольких милях от меня, но сквозь него я видел сгустки красного, алого огня, он выплескивался в воздух, к небесам, и падал в море тысячами языков пламени. И огромное око среди этого пламени опускалось все ниже, окруженное заревом столь белым и ярким, что оно проникало повсюду, даже сквозь густой туман. Мне показалось, что око сходило неспешно и осмотрительно. И вот, когда оно коснулось моря, небесный свод охватила дрожь такой силы, какую невозможно описать словами. Этот рев и содрогания продолжались куда как долее часа, столь мощно сотрясая землю, что я боялся, как бы сама твердь земная не разошлась по швам. Не скоро грохот стал утихать, а туман рассеиваться.

Странно и жутко! Похоже, дьявол под ангельской личиной обманул жителей Стаафхорна и увлек их к печальному концу. Потому что когда туман наконец рассеялся, море окрасилось густым красным цветом и, насколько хватал глаз, было покрыто мертвой рыбой и телами прочих обитателей глубин, но ни от рыбацких лодок, ни от моих соседей поселян не осталось и следа. Однако в своем горе и унынии я не мог не дивиться — как же Люцифер не стал торжествовать победу? Но нигде не было видно огромного глаза. Словно жуткая судьба людей была безразлична врагу рода человеческого.

Много дней бродил я по Дании, рассказывая свою историю всем, кто согласен был меня слушать и внимать моим предупреждениям. Но потом меня назвали еретиком, и покинул я королевство, опасаясь за свою жизнь. Я ненадолго остановился здесь, в Гримуолд-Касле, в поисках помощи и поддержки, и куда пойду отсюда, того не знаю, но я должен продолжать путь.

Джон Олбарн.

Занесено на бумагу Мартином из Брескии, который дает здесь торжественную клятву, что рассказ сей записан верно. Канделмас, год от Рождества Христова 1398-й».

* * *

Когда Крейн наконец отложил листки, улегся на подушку и выключил свет, усталость, которую он ощущал, не уменьшилась. И все же он лежал в постели без сна, а перед его взором стоял лишь один образ — огромный немигающий глаз, окруженный ослепительным белым пламенем.

25

Дверь в лабораторию Джона Мэрриса была открыта, но Ашер все равно постучал.

— Входите, — отозвался криптолог.

У Мэрриса была самая аккуратная лаборатория на станции. Нигде ни пятнышка, ни пылинки. На углу стола лежала только небольшая стопочка инструкций да стояли клавиатура и плоский монитор. Не было ни фотографий, ни плакатов, ни каких-либо других личных вещей. Но, подумал Ашер, для Мэрриса это вообще типично — он застенчив, неохотно говорит о себе или высказывает личное мнение, замкнут. Целиком погружен в работу. Самое лучшее свойство для криптолога.

Жаль, однако, что его настоящая работа — короткий и явно простой код — оказалась такой трудной.

Ашер закрыл за собой дверь и сел в единственное кресло для посетителей.

— Я получил ваше сообщение, — сказал он. — Какие-нибудь результаты лобовой атаки есть?

Мэррис покачал головой.

— Фильтры произвольного доступа?

— Ничего вразумительного.

— Понятно.

Ашер осел в кресле. Получив от Мэрриса сообщение по электронной почте (тот приглашал его зайти, как только появится возможность), он ощутил прилив надежды, решив, что специалист разгадал загадку. Просьба «зайти, как только появится возможность» от флегматичного Мэрриса означала призыв к немедленной встрече.

— Тогда какие новости?

Мэррис посмотрел на него и снова отвел взгляд.

— Я подумал — может, мы подходим к расшифровке не с той стороны?

Ашер нахмурился.

— Объясните.

— Хорошо. Вчера вечером я читал биографию Алана Туринга.

Ашера это нисколько не удивило. Мэррис, действительный член академии, сейчас работал над второй докторской диссертацией — по истории компьютеров, а Алан Туринг был выдающейся фигурой раннего периода развития электронных машин.

— Продолжайте.

— Ну… вы знаете, что такое машина Туринга?

— Лучше будет, если вы мне еще раз напомните.

— В тридцатых годах Алан Туринг создал теоретический компьютер, известный под названием «машина Туринга». Он состоял из ленты — полоски бумаги произвольной длины. На ней были написаны символы некоего алфавита — конечное число. По ленте бежала головка, считывая символы и интерпретируя их в соответствии с таблицей преобразования. Состояние головки менялось в зависимости от сведений, которые она принимала. Сама полоска могла хранить либо данные, либо «переходы» — так он называл небольшие программы. В нынешних компьютерах вместо ленты может быть память, а вместо головки — микропроцессор. Туринг заявлял, что его теоретический компьютер может произвести любой расчет. Он был первым, кто пришел к этому.

— Продолжайте.

— Я стал думать об этом коде, который мы пытаемся взломать.

Мэррис махнул рукой в сторону компьютерного экрана, где был представлен испускаемый артефактом сигнал, чуть ли не нахальный в своей краткости и неразрешимости:

0000011111001010001101011001110010000101

0001001100010100011010011000010000000000

— Я предположил: а вдруг это и есть лента Туринга? — продолжал Мэррис. — Во что бы превратились единицы и нули, если бы мы пропустили их через машину Туринга?

Ашер подался вперед.

— Вы допускаете, что эти восемьдесят бит — компьютерная программа?

— Я знаю, сэр, что звучит это дико…

— Нисколько.

«Ничуть не более дико, чем сам факт нашего присутствия здесь, — подумал Ашер. — Сидим на дне моря, копаем…»

— Продолжайте, пожалуйста, — произнес он вслух.

— Да, конечно. Сначала я должен был разбить эту последовательность единиц и нулей на отдельные команды. Я сделал допущение, что исходные значения, 00000 и 11111, — заполнители, отмечающие длину каждой команды. Значит, получается, что каждое цифровое «слово» имеет длину в пять бит. Таким образом, у меня получилось четырнадцать пятибитовых команд.

Мэррис нажал на клавишу, и длинная строка цифр исчезла, сменившись вертикальным столбцом:

10101

00011

01011

00111

00100

00101

00010

01100

01010

00110

10011

00001

00000

00000

Ашер внимательно смотрел на экран.

— Слишком коротко для компьютерной программы.

— Да. Ясно, что она должна быть очень простой. И на машинном языке — самом основном, универсальном из цифровых языков.

Ашер кивнул.

— И?

— Когда я сегодня утром пришел к себе, я составил небольшую методику, которая сравнила эти значения с перечнем базовых команд машинного языка. Методика соотнесла все возможные команды со значениями, одну за другой, и проверила, не получилось ли связной последовательности.

— А почему вы решили, что они… кто бы они ни были — те, кто оставил это сообщение, используют машинный язык того же типа, что и мы?

— На бинарном уровне, сэр, существуют определенные цифровые команды, которые являются общими для любого мыслимого счетного устройства — увеличение, уменьшение, переход, пропуск, если нуль — булева логика. И вот я запустил программу и занялся другими делами.

Ашер кивнул.

— Минут двадцать тому назад работа закончилась.

— И что, эти четырнадцать линий бинарного кода удалось перевести в какие-нибудь программы?

— Да. В одну.

— Неужели? — заволновался Ашер.

— Это алгоритм для простого математического действия. Вот, смотрите.

Мэррис нажал еще одну клавишу, и на мониторе появилась цепочка команд.

Ашер вгляделся:

— А что делает программа? — спросил Ашер.

— Вы можете заметить, что она написана как последовательность повторяющихся вычитаний, замкнутых в цикл. Таким же образом производится деление на машинном языке — повторяющимся вычитанием. Ну, это один способ. Еще вы можете делать арифметический сдвиг вправо, но для этого потребуется более специализированная компьютерная система.

— Значит, это задача на деление.

Мэррис кивнул.

Ашер ощутил, что удивление и интерес смешиваются с внезапным радостным возбуждением.

— Не тяните. Какое число они делят?

— Единицу.

— Единицу. И на что ее делят?

— Видите ли, сэр, в этом-то и проблема…

26

Дверь в ряду полудюжины подобных в пустом, безликом коридоре в северо-восточном квадранте третьего уровня. Надпись на ней совсем простая: «Радиология — Пик».

Коммандер Королис кивком велел одному из сопровождавших его морских пехотинцев открыть дверь и вошел внутрь. Заглянув через плечо коммандера, Питер Крейн увидел маленькую, но явно очень хорошо оборудованную лабораторию. Даже слишком: большая часть пространства была забита громоздкими приборами. У входа перед компьютером сидела женщина азиатской внешности в белом халате и быстро набирала что-то на клавиатуре. Она подняла взгляд при появлении гостей, потом встала, поклонилась и улыбнулась.

Королис ей не ответил. Он повернулся, неодобрительно посмотрел на Крейна одним глазом; другой глаз смотрел в какую-то точку за плечом доктора.

— Это должно вам помочь, — сказал Королис.

Он еще раз оглядел помещение, словно проверяя, может ли врач отсюда что-нибудь унести, и вышел в коридор.

— Снаружи поставьте охрану, — приказал он морякам и ушел.

Крейн какое-то время смотрел вслед уходящему коммандеру. Потом кивнул военным и вошел в кабинет, закрыв за собой дверь. Послышался негромкий скрип резины — уплотнительная прокладка дверного проема вставала на место. Крейн подошел к женщине, которая по-прежнему стояла у стола и улыбалась.

— Питер Крейн, — сказал он, пожимая ей руку. — Извините, что отвлекаю, но у меня нет рабочего места в закрытой зоне, а у вас, как мне сказали, в кабинете имеется стол с подсветкой.

— Хьюи Пинг, — ответила женщина, показывая в улыбке сверкающие белые зубы. — Я о вас слышала, доктор Крейн. Это вы исследуете все заболевания?

— Да. А сейчас мне надо просто посмотреть новые рентгеновские снимки.

— Пожалуйста, можете пользоваться всем, чем хотите.

Хьюи была маленькая и худенькая, карие глаза ярко сверкали за круглыми черными очками. Она говорила на безупречном английском, но с сильным китайским акцентом. Крейн решил, что ей лет тридцать.

— Стол с подсветкой вон там.

Крейн глянул в указанном направлении.

— Спасибо.

— Если что-то понадобится, обращайтесь.

Крейн подошел к столу, включил подсветку и вытащил рентгеновские снимки, которые только что по его распоряжению сделали нескольким рабочим бурового комплекса. Догадка подтвердилась: никаких проблем. Снимки оказались абсолютно ничем не примечательны, все было в порядке.

За последние несколько часов Крейн провел неофициальный осмотр нескольких людей, работавших в буровом комплексе. И выяснил, что тут проблемы такие же, как и у пациентов в зоне общего доступа, — неопределенные и раздражающе разнообразные. Один жаловался на сильную тошноту. Другой — на ухудшение зрения. Несколько обращений относились скорее к психологической стороне — расстройства аппетита, атаксия, провалы в памяти. Ни один из случаев не походил ни на что серьезное, и, как и раньше, казалось, ничего общего между ними нет. По-настоящему интересным был только один: молодая женщина, сотрудница бурового комплекса, проявила заметную расторможенность. Обычно тихая, спокойная трезвенница, в последние десять дней она превратилась в примитивно агрессивную и сексуально распущенную. Накануне ее пришлось подвергнуть домашнему аресту, когда выяснилось, что она вышла на смену в подпитии. Крейн побеседовал с женщиной, поговорил с ее коллегами и теперь собирался послать Роджеру Корбетту подробное сообщение, конечно, должным образом отредактированное.

Вздохнув, Крейн убрал со стола снимки. Он велел сделать магнитно-резонансную томографию и взять анализы крови, которые позднее будут исследованы в лаборатории, но при этом не мог отделаться от опасения, что результаты окажутся прежними, нисколько не информативными. В душе он надеялся, что на закрытых уровнях ему повезет больше. Конечно, ему совсем не хотелось, чтобы заболел еще кто-нибудь, тем не менее если в буровом комплексе, то есть там, где идет главная работа, заболеваемость возрастет, это поможет найти разгадку. Однако люди в буровом комплексе чувствовали себя ненамного хуже тех, кто обитает наверху.

Зато Крейну стало понятно, что Спартана встревожила не тяжесть заболевания, а избирательность. Ранее страдали только рядовые сотрудники, и адмирал событиями не интересовался. Но теперь, когда занемогли те, кто отвечал за проходку, адмирал забеспокоился.

Крейн выключил подсветку стола. Даже если новые случаи окажутся несущественными и непоказательными, они уже сослужили ему хорошую службу. У него теперь есть доступ на закрытые уровни станции. Таким образом, количество людей, которых он сможет наблюдать, сразу удвоилось, не говоря уже о том, что теперь он может учитывать и возможное влияние среды.

Исследовательница Хьюи Пинг оглянулась. Она была похожа на черно-белый рисунок: темные волосы, глаза и очки. Белый лабораторный халат и бледная, почти прозрачная кожа.

— Что-то вы не слишком веселы, — сказала она.

Крейн пожал плечами.

— Все получается не так быстро, как я надеялся.

Пинг выразительно закивала, натягивая латексные перчатки.

— И у меня то же самое.

Ее коротко остриженные блестящие темные волосы качнулись.

— А над чем вы работаете?

— Смотрите.

Пинг указала на какое-то громоздкое оборудование.

Крейн подошел поближе, заглянул. К своему удивлению, он увидел очередной артефакт — точно такой же, как тот, что вчера ему показывал Ашер. Предмет висел в воздухе, переливаясь мириадами цветов. От верхнего края предмета к потолку кабинета шел такой же тонкий лучик чистого белого цвета.

— О господи, — в благоговении воскликнул Крейн, — и у вас такая штука!

Пинг легко рассмеялась.

— Они не так уж редки. На настоящий момент обнаружено более двадцати.

— Двадцати? — удивился Крейн.

— Да, и чем глубже мы погружаемся, тем больше мы их находим.

— Если вы нашли их столько прямо там, где проходит шахта, сколько же их в коре вокруг?

— Они не там, где проходит шахта.

Крейн нахмурился.

— То есть как?

— Первый — да, был по ходу машины. Но потом остальные вышли нам навстречу.

— Вышли навстречу? Что вы имеете в виду?

Пинг опять рассмеялась.

— Не знаю, как еще сказать. Они приходят к Сфере. Как будто она их притягивает.

— Вы хотите сказать, что они роют себе дорогу в породе?

Пинг пожала плечами.

— Мы не знаем, как это получается. Но они выходят.

Крейн присмотрелся к необычному предмету. Он выглядел совершенно удивительно — плавал себе в воздухе посреди кабинета, светился собственным светом, переливался бесконечными радугами. Глядя на артефакт, вдруг совершенно неожиданно и с полной определенностью Крейн ощутил, что опасения Ашера напрасны. Может быть, пугающий рассказ очевидца, который доктор прочел ночью, был выдуман или относился совсем не к этому событию. Конечно, то, что вызывает у людей расстройства здоровья, находится где-то в другом месте. Такой предмет не может не быть полезным для людей. Только высокоморальная цивилизация, давно оставившая позади войны, агрессию, зло, могла создать вещь такой изумительной красоты.

— А что вы изучаете? — шепотом спросил Крейн.

— Вот этот крошечный лучик света. Я пропустила его через рефрактометр и спектрометр. Проанализировала компоненты. Но все непросто.

— Это потому, что приходится тащить к нему оборудование, а не наоборот?

Пинг опять рассмеялась.

— И поэтому тоже. Но я хотела сказать о другом: вы говорили о себе, но ко мне это тоже подходит. Части никак не складываются в целое.

Крейн сложил на груди руки и прислонился к громоздкому прибору.

— Расскажите-ка, — попросил он заинтересованно.

— Буду рада. Ведь только ученые интересуются этими… маячками — другого слова мы пока не придумали. Остальные же просто стремятся добраться поскорее до главной жилы. Иногда мне кажется, что Королис дал мне такое второстепенное задание просто для того, чтобы я не путалась под ногами. Меня приглашали на станцию программировать компьютеры ученым, а не для того, чтобы самой на них работать.

Ей не удалось скрыть горечь. «Значит, Королис убрал ее с ответственной работы и засунул в малозначительный отдел, — подумал Крейн. — Чтобы она тратила свои способности на побочные измерения и теории».

— Зачем это ему? — спросил он вслух. — Что, Королис вам не доверяет?

— Коммандер не доверяет никому, особенно человеку, который получил степень в Пекинском технологическом университете. — Пинг встала, подошла и указала на парящий в воздухе артефакт. — Глядите. Видите лучик? Он кажется ровным. Но если обработать его, то окажется, что он пульсирует — невероятно быстро гаснет и снова загорается — более миллиона раз в секунду.

Крейн смотрел на предмет.

— Да. Мне Ашер говорил.

— Это еще не все. Он выглядит как обычный луч, правда?

— Разве что очень белый.

— Но это далеко не так. Вообще-то перед нами парадокс. Почти каждое исследование, которое я проводила, выдало аномальные результаты.

— Как же так? Свет и есть свет.

— И я так думала. Но тесты показывают обратное. Вот смотрите, покажу вам пример. Этот прибор, к которому вы прислонились, — спектрограф.

— Такого большого я еще ни разу не видел.

Пинг улыбнулась.

— Это особый фотоэлектрический спектрограф. Он делает то же самое, что и его братья, только быстрее и с большей точностью. Вы знаете принцип работы?

— Он расщепляет луч на спектральные составляющие.

— Верно. Когда материя ионизируется, скажем, под воздействием высокой температуры, она начинает испускать свет. Разные виды материи испускают различные типы светового излучения. Они называются спектральными характеристиками, ими пользуются астрономы. Изучая спектральные характеристики какой-нибудь звезды, можно определить, из чего она состоит.

— Так-так.

— Я использовала спектрограф, чтобы проанализировать луч света, который испускает эта штука. А вот результаты.

С торжествующим видом Пинг обернулась, взяла листок и вручила его Крейну.

Крейн глянул на распечатку и ничего особенного не заметил. На бумаге изображена ломаная линия, с обычными пиками и провалами; извиваясь, она шла из левого угла в правый, ничуть, на взгляд Крейна, не отличаясь от электрокардиограммы.

— Я не много знаю о фотоэлектрической спектроскопии, — сказал он. — Но тут ничего странного не вижу.

— Может быть, для далекой звезды ничего удивительного нет. Но для такого маленького предмета… нет, очень необычно. Вот это, — она указала на несколько резких скачков кривой, — линии поглощения.

— И что?

— Линии поглощения появляются только тогда, когда перед звездой, на которую вы смотрите, есть какой-то другой объект. Например, газовое облако или что-то другое, что блокирует часть спектра, поглощает излучение. Вы никогда не получите такой результат от луча, находящегося в одном помещении с вами.

Крейн, нахмурившись, посмотрел еще раз на распечатку.

— То есть вы утверждаете, что свет, который испускает этот предмет, можно увидеть только у очень далекой звезды.

— Правильно. Спектральная характеристика этого объекта, строго говоря, невозможна.

Крейн помолчал. Вернул распечатку Пинг.

— И это только один из десятка парадоксов, которые я обнаружила, изучая этот маячок. Какой бы тест я ни провела, результаты ни на что не похожи. Это удивительно, но и досадно тоже. Поэтому я и решила попробовать спектрограф — подумала, что предмет, применяемый астрономами, по крайней мере надежен. — Пинг покачала головой. — А потом, физические составляющие. Прежде всего, почему артефакт испускает луч света? Вы заметили, что луч всегда направлен в одну сторону, как бы предмет ни поворачивали?

— Нет, не заметил.

Крейн потянулся к странному объекту и рассеянно повертел его в пальцах. Маячок послушно подался, но луч оставался на своем месте, неколебимо направленный в потолок, а точка, откуда он исходил, словно плавно двигалась по поверхности. На ощупь предмет был холодный и странно скользкий.

— Любопытно, — сказал Крейн. — Свет исходит из одной и той же точки, как бы сам объект ни был расположен в пространстве. Словно вся поверхность у него может светиться. — Доктор подтянул предмет к себе. Несомненно, сработало воображение — ему показалось, что в руке маячок стал немного теплее. Крейн посмотрел на Хьюи Пинг. — А вот интересно…

И замолчал. Исследовательница резко отступила от него, и на лице ее появилось выражение ужаса и потрясения.

— Что такое? — спросил Крейн.

Доктор Пинг сделала еще шаг назад, спрятавшись за каким-то большим прибором.

— Перчатки, — произнесла она сдавленным голосом.

И тут Крейн ощутил, что кончикам пальцев очень жарко — чуть ли не до боли. Он быстро отдернул руку. Освободившийся артефакт плавно вернулся на свою прежнюю позицию точно в центре помещения.

Крейн пристально смотрел на него, чувствуя, как внезапный приступ страха приковал его к месту. Пинг произнесла всего одно слово, но ее мысль огнем вспыхнула в сознании Крейна:

«Никто не прикасался к маячку без перчаток…»

Когда ощущение жжения в пальцах вдруг усилилось, Крейн почувствовал, как забилось у него в груди сердце, а во рту пересохло. Он только что совершил страшный грех, самую ужасную ошибку, которую может совершить начинающий исследователь. И теперь…

Но дальнейший ход его мысли был прерван внезапным громким звуком сирены. Заскрежетал металл: по всему помещению с лязгом закрылись вентиляционные задвижки. Свет погас, сменившись красным мерцанием аварийных ламп.

Это Пинг нажала кнопку тревоги и заперла их обоих в лаборатории.

27

Крейн стоял, не в силах пошевелиться. От звука сирены, казалось, дрожали стены, а аварийное освещение окрашивало комнату в цвет крови.

Что же произошло? Он тронул неизученный предмет, и его действие вызвало некую реакцию. «О господи, — подумал он, чувствуя, как его захлестывает паника. — Неужели я попал под облучение? Альфа-излучение или медленные нейтроны? Какая доза? И как я…»

Он отбросил эти мысли, пытаясь побороть страх и рассуждать логически. «Как лечат частичное поражение?»

Он попятился от парящего в воздухе предмета.

— Ванну! — крикнул Крейн. — Мне нужно принять солевую ванну! Быстрее!

Глянув на Хьюи, он увидел, что женщина, подавшись вперед, что-то ему говорит, но за воем сирены он ничего не мог расслышать.

— Что? — не понял он.

Она что-то громко ответила, жестикулируя.

— Что? — переспросил Крейн.

Хьюи повернулась и нажала кнопку на стене. Сирена замолчала. Через миг загорелось основное освещение.

— Я говорю — ничего страшного! — повторила женщина. — Оно всего лишь инфракрасное!

Доктор смотрел на нее.

— Инфракрасное?

— Да. Я только что увидела данные на этой панели. Когда вы коснулись маячка, он начал испускать инфракрасное излучение.

Пинг еще раз посмотрела на табло измерительных приборов. Потом обошла какой-то большой агрегат и, держа в руке маленький счетчик Гейгера, поводила им вверх-вниз вдоль тела Крейна, закончив на уровне пальцев.

— Посмотрите на показания — фон такой же, как и повсюду на станции.

Тут Крейн понял, что по ту сторону двери раздаются громкие голоса. Хью повернулась, быстро подошла к панели связи, сняла переговорную трубку.

— Это доктор Пинг, — сказала она. — Ложная тревога. Повторяю, тревога объявлена по ошибке.

Ответил механический, лишенный интонаций голос:

— Введите код подтверждения.

Хьюи повернулась к кнопочной консоли, нажала несколько кнопок.

— Код подтверждения принят, — произнес голос. — Тревога отменена.

Снова залязгал металл, открылись вентиляционные отверстия, и в помещение начал поступать свежий воздух. Хьюи открыла дверь; двое морских пехотинцев, молотивших в нее, чуть не упали в проем.

— Ложная тревога, — сказала Хьюи, кивая и виновато улыбаясь. — Извините, пожалуйста, за беспокойство.

Моряки подозрительно оглядели комнату, держа винтовки на изготовку. Хьюи по-прежнему кивала и улыбалась, и пехотинцы, бросив последний взгляд на Крейна, вышли и снова заняли пост по обе стороны от входа. Хьюи закрыла за ними дверь и повернулась к Крейну. У нее был застенчивый вид.

— Простите, — сказала она.

— Вы просите извинения? Ведь это я совершил ошибку, за которую и школьнику должно быть стыдно.

— Нет. Я думала, вы знаете наши правила. И повела себя слишком шумно. Я… по-моему, тут внизу мы все чересчур напряжены. Мы провели много исследований и тестов, и по всем результатам эти предметы инертны, никакого вреда здоровью не причиняют. Все же…

Она прервалась, и какое-то время они стояли молча. Крейн медленно выдохнул; его сердце замедлило свой бег. Кончики пальцев по-прежнему покалывало от жара.

Хьюи, кажется, над чем-то размышляла.

— Вообще-то, — сказала она, — мне кажется, что вы, доктор Крейн, помогли мне.

— Чем же? — спросил он, рассеянно потирая пальцы.

— Вы дали мне материал для исследований. Потому что сейчас маячок испускает два вида электромагнитного излучения.

Крейн посмотрел на нее.

— Вы считаете…

— Да. — Хьюи указала на свои приборы. — Он по-прежнему испускает инфракрасный луч, а также луч видимого света.

Они опять помолчали. Крейн еще раз подошел к предмету, теперь уже с некоторой опаской. Он плавал перед ним, сияя, и его края мерцали едва заметно глазу, словно тонкие, неопределенные линии миража.

— Почему, интересно? — пробормотал Крейн.

— В этом и вопрос.

Крейн с любопытством смотрел на маячок.

— Это никак не связано с его способом передвижения?

— Не думаю.

— Механизм самозащиты?

— Вы хотите сказать, он пытался заставить вас отпустить его? Столь же маловероятно. Такое сложное устройство, как этот артефакт, может иметь и более эффективные способы защиты. Кроме того, один из них мы пытались повредить, но они невосприимчивы ко всем воздействиям, которым мы их подвергали. Ваши пальцы вряд ли представляют для него серьезную угрозу.

Хмурясь, Крейн обошел маячок. Он все еще чувствовал некоторую слабость от прилива адреналина при испуге. Взяв пластиковую пробирку, он осторожно поводил ею рядом и вокруг парящего предмета, поймал его в пробирку, запечатал красной резиновой пробкой и стал разглядывать. Крошечный артефакт безмятежно плавал точно посередине сосуда.

— Ашер считает, что это некое сообщение, — сказал Крейн. — Его мигание — цифровой код.

Хьюи кивнула.

— Логично. Но если это информация, то мы никак не можем ее понять.

— Интересно, как там Ашер, — пробормотал Крейн скорее для себя, чем для нее.

Он почувствовал себя виноватым, что ничего не сообщает руководителю научных исследований. Последний раз они разговаривали в каюте Крейна, когда туда вломился адмирал Спартан со своими морпехами. С того времени Крейн был так занят, что не мог ни звонить, ни разыскивать Ашера.

— Я отправлю ему сообщение по электронной почте, — сказала Пинг.

Она подошла к своему столу, села перед клавиатурой и начала печатать. Потом замерла, нахмурилась и продолжила печатать.

— Забавно, — сказала она.

— Что? — спросил Крейн, подходя к ней.

— Я получаю информацию об ошибке. Сбой сети. Сообщение не проходит. Посмотрите.

Она указала на экран.

— А что у вас за система?

— Стандартная беспроводная 802.1lg, такая же, как и на всей станции. — Хьюи набрала очередную команду. — Опять то же самое.

— В медпункте у меня никогда не было проблем со связью.

— Да и у меня такое первый раз. Раньше все было надежно, как скала. — Хьюи снова застучала по клавишам. — Ну вот. С третьей попытки.

Но Крейн все еще размышлял.

— А какая полоса частот у вашей беспроводной сети? — спросил он.

— Пять и одна десятая гигагерц. А что? — Хьюи повернула монитор компьютера к Крейну. — Вы же не думаете…

— Что откуда-то идут помехи? Хороший вопрос. У вас в лаборатории есть приборы, работающие на той же частоте?

— Нет. На этой частоте только беспроводная сеть…

Голос Хьюи сорвался. Несколько мгновений исследовательница и врач смотрели друг на друга. Затем, словно им в голову пришла одна и та же мысль, оба повернулись к маленькому маячку, который висел как ни в чем не бывало перед радиометром.

Хьюи поднялась с кресла, подошла к одному из лабораторных столов, порылась в целом наборе различных измерительных устройств, нашла анализатор. Она приблизилась к парящему в воздухе артефакту, протянула к нему тестер и посмотрела на маленький экранчик.

— О господи! — воскликнула она. — Он теперь передает и на пяти и одной десятой гигагерц.

— То есть теперь он передает сообщения уже в трех диапазонах, — сказал Крейн. — Да еще удаленных так далеко друг от друга.

— Три, которые нам известны. Но мне почему-то кажется, что их на самом деле больше.

— Вы уверены, что это новое явление?

— Абсолютно. Раньше была только частота видимого светового излучения. И больше ничего.

Крейн задумчиво смотрел на крошку маячок.

— Как вы думаете, что произошло? — тихо спросил он.

Пинг вежливо улыбнулась ему.

— Похоже, вы разбудили его, доктор Крейн.

Она вернулась к компьютеру, села и принялась лихорадочно печатать.

28

— Очистители углекислого газа?

— Норма.

— Сервоприводы и карданы?

— Норма.

— Защита?

— Сто процентов.

— Индикаторы инерциальной системы?

— Зеленый.

— Электромагнитный замок?

— Максимум.

— Датчик температуры?

— Норма.

Томас Адкинсон повернулся вместе с креслом к инструментальной панели и выключил нудный диалог между рулевым и инженером. Его консоль сияла зелеными индикаторами, а манипуляторы на нижней части Сферы были готовы к работе.

Серия гулких ударов снаружи прекратилась, сменившись едва слышным шорохом — пластину входного люка приварили на место, а теперь заполировывали следы шва. Новичок в буровом комплексе, обойдя вокруг Сферы, увидел бы только идеально гладкий шар — снаружи ничто не указывало на то, что внутри находятся три человека.

Сидят в страшно неудобной тесноте.

Адкинсон поерзал в маленьком металлическом кресле, стараясь найти положение, в котором можно было бы удобно провести сутки. Из-за того что вход и выход из Сферы занимал столько времени — полтора часа подготовки до погружения и полчаса после, для максимальной эффективности каждому экипажу сделали смену тройной длины.

Максимальная эффективность, черт ее дери. На жизнь можно зарабатывать и как-нибудь иначе!

Чирикнул интерком.

— Сфера-один, вызывает диспетчер, — раздался голос из крошечного динамика. — Сообщите состояние.

Микрофон взял Гроув, рулевой.

— Сфера-один, все системы в норме.

— Вас понял.

Адкинсон бросил взгляд на Гроува. Рулевой во время погружения отвечал за техническую сторону; это было смешно, поскольку, честно говоря, парню и делать-то нечего, только следить за приборами — не сломалось ли что-нибудь. Настоящая работа оставалась ему и Хорсту, инженеру. Впрочем, Гроув был из тех людей, которые всегда помнят о том, что звук и изображение передаются не только в буровой комплекс, но и на секретную базу в пригороде Вашингтона. Перед камерой ему надо играть главную роль.

Интерком чирикнул снова.

— Сфера-один, шлюз открыт. Есть готовность к погружению.

— Вас понял, — ответил Гроув.

На какой-то миг все замерло. Потом последовал неожиданный толчок — Сфера вышла из стапеля и двинулась к шлюзу. Последовало ощущение постепенного спуска, и вдруг резкое, короткое падение — захваты разошлись, и Сфера вошла в шлюз. Над головой раздалось гудение — герметизировались массивные створки. Как и другие звуки снаружи, этот был странным — эхо многократно отражало его.

И все из-за особой конструкции Сферы. Ее наружная сверкающая оболочка была сделана из твердого металлокерамического сплава, а внутренняя — из усиленной стали. Двойной корпус — обычное дело для глубоководных аппаратов. Уникальной Сферу делало наполнение пространства между двумя корпусами. Адкинсон видел схемы и фотографии. В межкорпусном пространстве стояли перемычки — сотни, тысячи перемычек. Стойки между одним корпусом и другим и стойки между стойками.

Конструкторы Сферы обратились за примером к живой природе. Это, по мнению Адкинсона, и было самым странным. Когда он слушал объяснения, ему казалось, что его дурачат. Идею невероятно сложного усиления корпуса позаимствовали у… дятла. Кажется, любая нормальная птица, если будет молотить по дереву дни напролет, совсем скоро получит разжижение мозгов от удара. Но череп дятла был двухслойный, проложенный — чем бы вы думали? — десятками крошечных стоек.

Адкинсон помотал головой. Дятел! Боже правый! А потом, сидеть, запаянным в блестящий металлический шарик, под давлением…

Да, давление. Адкинсон изо всех сил старался не думать про него.

— Сфера-один, — сказала диспетчерская. — Вы прошли шлюз. Люк задраен.

— Вас понял, — ответил Гроув. Он положил микрофон и повернулся к Хорсту, инженеру. — Состояние снаряда?

Хорст сидел, склонившись над своим пультом, который состоял из трех экранов, клавиатуры и двух крошечных резиновых джойстиков.

— Подхожу к месту.

Адкинсон лениво наблюдал за его работой. Хорст смотрел на экраны. На них были видны три предмета — зеленые тени изображений от гидролокатора, по одному на каждый экран: на первом — их собственная Сфера, на третьем — тоннелепроходческая машина, а на среднем — глубоководный робот, известный под названием «снаряд». «Настоящая» видеокамера на борту была одна — крохотная беспроводная штучка с монитором чуть больше, чем визир перископа, и изображение видел только рулевой.

— Вошел в зацепление, — сказал Хорст.

— Понял. — Гроув пощелкал переключателями на пульте и повернул большой регулятор на девяносто градусов по часовой стрелке. — Увеличение мощности до семидесяти пяти процентов.

На панели рулевого раздался писк, за ним — тихое жужжание, которое, кажется, шло из ниоткуда и сразу отовсюду. После чего внизу живота появилось странное ощущение — это Сфера резко рванулась, словно воздушный шарик, который дернули за ниточку.

— Полный контакт, — сказал инженер.

Гроув взял микрофон из держателя.

— Диспетчер, говорит Сфера-один. Контакт со снарядом. Идем на спуск.

Хорст вернулся к своим джойстикам. Сфера снова пошла вниз, на этот раз более плавно — начался спуск в тоннель к рабочему участку.

Офицер еще раз покачал головой. Устройство аппарата было необычным, но еще удивительнее оказался способ его передвижения. Адкинсон привык к подводным лодкам с их балластными цистернами и управляемым дифферентом. Но на Сфере ничего подобного не было, ведь отверстия в наружном корпусе, даже самые маленькие, не допускались. Все заменял снаряд — автономное механическое устройство, расположенное в шахте под ними и спускавшееся к участку. К Сфере он крепился при помощи сильного электромагнитного поля, и когда опускался, то тянул за собой Сферу.

Перед погружением давление на станции и в Сфере уравнивалось. Потом она спускалась вниз, двигаясь за снарядом. А в конце смены Хорст, задачей которого и было управление роботом, просто отключал магнитное поле. Сфера, стремясь найти барометрическое равновесие с окружающей средой, поднималась вверх, пока не достигала станции, где и останавливалась.

Это было очень непривычно, впрочем, во время погружений, которые становились все глубже, работало безупречно. Такой способ движения действовал безотказно — если бы снаряд сломался или дал сбой, инженеру надо было бы всего-навсего отключить электромагниты раньше, и Сфера бы всплыла автоматически. Адкинсону не хотелось признаваться, но вся идея оказалась очень остроумной. Когда задумаешься, получается, что давление не оставляет тебе никакого другого выбора…

Ну вот, опять давление!

— Ноль минус тысяча футов условно, — произнес Гроув.

— Электромагнит на полной, — сказал Хорст. — Скорость спуска стабильная.

Адкинсон облизал губы. Давление не только заставляло придумывать экстравагантные решения, позволявшие работать на такой глубине, но и делало саму вахту долгой и изматывающей. Во-первых, крепкая, автономная, практически неразрушимая тоннелепроходческая машина прокладывала шахту примерно на десяток футов вниз, и образовавшуюся полость заполняла морская вода. Затем эту секцию тоннеля одевали в тюбинг, используя чрезвычайно сложные и точные в работе механические руки, прикрепленные к нижней части Сферы. Это и была работа Адкинсона, так же как и откачивание илистой взвеси из тоннеля — тут использовался вакуумный трубопровод, который выводил ее с участка к вытяжному клапану, установленному на океанском дне в сотне ярдов от станции. Все приходилось делать быстро и точно, иначе скальные и осадочные породы оползут и (боже сохрани!) погребут под собой тоннелепроходческую машину.

— Ноль минус две тысячи условно, — произнес рулевой.

Конечно, они отлично подготовлены, и процесс очень строго контролируется, чтобы такое могло случиться. Спасибо одному ненормальному старому пердуну — его, Адкинсона, работенка оказалась крайне тягостной, неприятной и изматывающей.

К концу их смены шахта углубится примерно еще на сотню футов — прямо вниз от станции, и для укрепления будет аккуратно обложена стальными тюбингами, а поскольку в тоннеле стоит морская вода, стальные конструкции не испытывают давления.

Про Сферу, однако, такого не скажешь…

Адкинсон приказал себе перестать думать об этом. Ему просто скучно, вот и все. Во время погружения его мысли часто сворачивают на мрачные темы. Да и настроение на станции ничуть не помогает избавиться от них — люди заболевают, кто-то ведет себя как полупомешанный, ходят слухи об очень странных вещах, которые то и дело появляются на участке из ила и скальных обломков и выходят к Сфере. Адкинсон стал гадать, не появится ли что-нибудь сегодня, во время его смены. Люди называют эти штуки подводными стражами.

Что же они оберегают?

— Ноль минус три тысячи футов, — сказал Гроув. — Скорость погружения уменьшилась.

Хорст посмотрел на свои экраны.

— Снаряд пошел медленнее.

Гроув нахмурился.

— Не так, как в тот раз?

«Тот раз» был накануне, когда у самой нижней точки шахты вдруг по необъяснимой причине снаряд на шестьдесят секунд перестал отвечать на команды. Адкинсон лениво размышлял о том, какой идиот додумался так назвать механизм. «Снаряд» подразумевает что-то компактное и гладкое. Но машина у них совсем не гладкая и ни в коей мере не компактная: при ближайшем рассмотрении выясняется, что это громоздкий робот чудовищного обличья.

— Нет, — ответил инженер. — Просто отклонение температуры. Через пару секунд пройдем.

Адкинсон осторожно поерзал в маленьком кресле, стараясь направить мысли в более благостном направлении. Вчера был на редкость тяжелый день. Накануне тоннелепроходческая машина преодолела нижнюю границу коренного слоя — второго слоя земной коры. Они будут первым экипажем, кто войдет в океанский слой — третий и самый глубокий уровень. Ниже уже находится Мохо… и то, что там их поджидает.

Адкинсону стало интересно, что они могут найти в океанском слое. Наверняка было известно только, что он самый тонкий из трех и самый малоизученный. В конце концов, даже при реализации международного проекта по бурению морского дна так глубоко не добирались. Сейчас они пришли туда, где не бывал еще ни один человек — надо будет это запомнить.

Адкинсон вздохнул, лениво подергал сложную рукоятку, управляющую работой механической руки — само собой, без проводов, поскольку ни гидравлика, ни проводка не должны были нарушать целостность обшивки Сферы. Адкинсону пришло в голову, что спуск мог бы идти гораздо быстрее, если бы компания была веселей. Но разговоры с Хорстом и Гроувом захватывают не больше, чем наблюдение за процессом высыхания краски.

— Ноль минус шесть тысяч, — сказал Гроув.

«Твою бы сестрицу сюда», — мрачно подумал Адкинсон.

Прошло еще десять минут — тишина нарушалась только редкими радиопереговорами между диспетчером и рулевым. Адкинсон выпрямился за пультом, только когда они достигли дна шахты. Теперь, когда он может приниматься за свою утомительную работу — взять полукруглый стальной тюбинг, спускаемый на тросе со станции, поставить его на место при помощи бесчисленных крошечных тяг, управляющих движением механической руки, и плотно закрепить его, — теперь время пойдет быстро.

— Сбрасываю мощность, — сказал Гроув.

— Подтверждаю, — ответил Хорст, нажимая кнопки на маленькой клавиатуре между джойстиками. — Начинаю посадку.

Инженер взял микрофон.

— Диспетчер, говорит Сфера-один. Подхожу к рабочему участку. Начинайте подачу груза.

— Сфера-один, вас понял, — послышался скрип динамика. — Груз пошел.

Гроув глянул на Адкинсона. Это был знак — начинать. Адкинсон кивнул в ответ и стал готовить пульт. Он включил монитор гидролокатора, чтобы отследить приближение металлических секций. Осторожно взялся за джойстик управления механической рукой, проверил работу всех малых джойстиков и стал тестировать сначала большой электродвигатель, затем малые.

Странно. На движения рукоятки манипулятор, кажется, отвечает медленно, как-то лениво…

Резкий голос Гроува сбил его мысли.

— Мы остановились, — сказал рулевой. Он повернулся к Хорсту. — В чем дело?

— Не знаю.

Инженер постучал по клавиатуре, глянул на один из экранов.

— Поступил сигнал о приближении к машине?

— Нет, — ответил Хорст. — Она действует в штатном режиме и прокопала уже четыре фута.

— Тогда почему остановился снаряд?

— Неизвестно. — Пальцы Хорста летали по клавиатуре. — Он периодически не реагирует на команды.

— О господи! Началось!

Гроув ударил рукой по переборке.

Рулевого можно терпеть, когда все идет по плану, но стоит делам споткнуться, как он тут же становится совершенно невыносим. Адкинсон от всей души пожелал, чтобы эта смена не превратилась в мероприятие, о котором будут долго вспоминать.

— Мощность увеличить можешь? — спросил Гроув.

— И так на максимуме.

— Черт, тогда ты…

— Вот, — сказал Хорст. — Двигается.

— Так-то лучше, — ответил рулевой нормальным тоном. — Адкинсон, приготовься…

— Проклятье! — воскликнул Хорст. Тревога в голосе инженера заставила Адкинсона вздрогнуть. — Он поднимается!

— Кто? — спросил Гроув.

— Снаряд. Он уже не спускается. Он идет к нам.

Адкинсон резко повернулся к центральному экрану инженера. И точно — сквозь зеленый туман сигнала гидроакустики он увидел, как поднимается огромная машина. Пока он глазел на монитор, робот, кажется, прибавил скорости.

— Останови его! — крикнул Гроув. — Отключи!

Хорст отчаянно молотил по клавиатуре.

— Опасность столкновения, — сказал бесплотный женский голос. — Опасность столкновения.

— Не выходит! — крикнул Хорст. — Семьдесят футов, приближается!

Адкинсон почувствовал еще один, более сильный укол страха. Если снаряд в них врежется, если повредит наружную обшивку Сферы, то пострадает и сложная система стоек, которая обеспечивает прочность конструкции…

Охваченный внезапной паникой, он завертелся вместе с креслом, сжимая и разжимая кулаки, часто дыша, ища взглядом выход.

— Останавливаю погружение! — крикнул Гроув, чтобы его было слышно за сиреной. — Хорст, отключи электромагнит. Всплываем!

— Магнит уже выключен. Снаряд все равно поднимается. Пятьдесят футов, идет на большой скорости!

— Черт! — Рулевой схватил микрофон. — Диспетчер, это Сфера-один. Снаряд работает в нештатном режиме, начинаем аварийный подъем.

— Сфера-один, повторите, — прохрипело радио.

— Мы прервали работу и возвращаемся!

Адкинсон схватился за сиденье, отчаянно пытаясь держать себя в руках. Он ощутил, как болезненно медленно начала всплывать Сфера. Взгляд был прикован к экранам Хорста. «Быстрее, черт тебя… быстрее».

— Двадцать футов! — чуть ли не взвизгнул инженер. — О господи!

— Приготовиться к столкновению! — закричал Гроув.

Адкинсон навалился на свой пульт, изо всех сил вцепившись в переборку. Стиснул зубы. На какой-то момент ему показалось, что весь дикий шум — завывание сирены, отчаянные крики Хорста — оказался приглушен мучительным ожиданием. И вот снизу раздался болезненный удар, Сфера подпрыгнула, мотнулась вправо-влево, заскрежетал, сминаясь, металл, и неуправляемый аппарат резко, очень быстро понесся вверх. Адкинсон сильно ударился головой о пол… и все скрылось в темноте.

29

Крейн торопливо шагал по лабиринту коридоров на третьем уровне, сопровождаемый молодым морским пехотинцем с коротко стриженными светлыми волосами.

— Что там? — спросил Крейн. — Что случилось?

— Не знаю, сэр, — ответил военный. — Мне было приказано доставить вас в буровой комплекс как можно скорее.

Он остановился и открыл какую-то дверь без опознавательных знаков, которая вела в узкий служебный проход. Перепрыгивая через две ступеньки металлической лестницы, они выскочили на первую палубу. На бегу Крейн заметил, что стены этого, самого нижнего, уровня — темно-красных тонов.

Впереди оказались большие двойные двери. Крейн подошел, и морские пехотинцы, стоявшие на посту, распахнули створки. Здесь находился буровой комплекс, большое помещение, которое вчера он видел с верхней галереи. Выгородки для оборудования и полки с инструментами занимали три стены. Распахнутые двери многочисленных люков вели в кабинеты, лаборатории, кладовые и серверные. На потолке — на два уровня выше — виднелись кран-балки, мостовые краны с тяжелыми цепями и гидравлические устройства. Кругом бегали техники, они разговаривали приглушенными голосами, и лица у них были встревоженные. Где-то вдалеке выла сирена.

Группа людей собралась в центре ангара вокруг верхнего люка водного шлюза. Среди них Крейн увидел адмирала Спартана и поспешно подошел к ним.

— Что происходит? — спросил он.

Адмирал глянул на него и снова отвернулся к шлюзу.

— Авария со Сферой-один.

— Какого рода?

— Мы потеряли связь с ее экипажем, так что ничего толком не знаем. Но похоже, робот, который тянет Сферу в низ шахты, вышел из-под контроля. Он врезался в аппарат. И теперь Сфера-один поднимается, потеряв управление.

— О господи! Они что, разгерметизированы?

— Маловероятно. Травмы скорее будут от… удара.

— Значит, тупые травмы… — пробормотал Крейн. — Вы говорили, на борту экипаж из трех человек?

— Верно.

— У меня здесь нет никакого оборудования.

— Пока мы с вами разговариваем, сюда несут наборы первой помощи.

— Расчетное время до контакта — две минуты, — прохрипел динамик.

— Этого недостаточно, адмирал, — возразил Крейн. — Возможно, понадобится подготовить место для палаты реанимации. А доктор Бишоп мне нужна в качестве ассистента. Особенно если надо будет делать несколько процедур сразу.

Спартан повернулся, снова посмотрел на Крейна.

— Только не в буровом комплексе.

— Но… — начал Крейн.

— Вы можете использовать временный лазарет на четвертой палубе. Я прикажу, чтобы Мишель Бишоп туда проводили. — Спартан подозвал одного из многочисленных морских пехотинцев, стоявших неподалеку на постах. — Найдите доктора Бишоп и проводите ее на четвертую палубу, — приказал он.

Моряк отдал честь и быстро удалился.

— Есть ли травмы шеи? — требовательно спросил Крейн. — Мы же не можем просто так таскать пострадавших…

Он замолчал, увидев выражение на лице адмирала.

«Эту битву мне не выиграть. Отложим до другого раза».

От ближайшего пульта поднял голову лаборант.

— Адмирал, — обратился он, — скорость подъема Сферы немного замедлилась.

— Какова текущая скорость? — спросил Спартан.

— Тридцать четыре фута в секунду, сэр.

— Баланс нарушен, — сказал Спартан. — Это все еще слишком быстро.

Крейн ждал, вспоминая процедуры, которые ему предстоит проделать, когда Сферу заведут в ангар. Несмотря на все его специализированные навыки, дело сведется все к тем же действиям, которых придерживается любой парамедик, имеющий дело с травмами. Это азбука: воздух, дыхание, кровообращение. Если столкновение с глубоководным роботом оказалось достаточно серьезным, могут быть рваные раны, контузии, возможны и сотрясения. На случай транспортировки пострадавших на четвертую палубу надо приготовить корсеты для фиксации шейного отдела позвоночника, нужны жесткие носилки, чтобы избежать…

— Расчетное время до контакта — шестьдесят секунд, — раздался механический голос из динамика.

— Как-нибудь можно его затормозить? — спросил Крейн.

— Прежде чем он ударит в шлюз, мы хотим выпустить пузырь углекислого газа, — ответил Спартан. — Это смягчит удар… в теории. Но надо точно рассчитать время.

Он подошел к лаборанту.

— Газ пустить за пять секунд до контакта.

— Так точно, сэр.

Мужчина был бледен.

Крейн оглядел огромный ангар. Лихорадочная деятельность прекратилась, наступила тишина. Люди стояли неподвижно, ждали.

— Тридцать секунд, — прошелестел динамик. — Уплотнение снято.

Спартан взял с пульта рацию.

— Всем в ангаре. Приготовиться к толчку!

Крейн подошел к ближайшей переборке и ухватился обеими руками.

— Скорость подъема? — спросил лаборанта Спартан.

— Стабильна, тридцать два фута в секунду, сэр.

Из динамика раздалось:

— Пятнадцать секунд.

Спартан быстро оглядел буровой комплекс, отметив каждого из присутствующих, словно желая убедиться, что все нужные игроки на местах. Потом адмирал повернулся к лаборанту.

— Подавайте газ, — сказал он.

Тот нажал несколько клавиш.

— Есть подача, сэр…

Вдруг Крейн ощутил резкий глухой удар под ногами. Станция едва заметно дрогнула. Кто-то ахнул, кто-то тихо застонал.

И сразу, словно неожиданно замкнули электрическую цепь, в один миг в комплексе вспыхнула бурная деятельность. Выкрикивались команды, сотрудники в белых халатах и морские пехотинцы в форме побежали к своим постам. Металлический пол зазвенел от тяжелых шагов.

— Герметичность шлюза? — осведомился Спартан.

— Сто процентов, сэр.

Адмирал кивнул, взял рацию, нашел нужную частоту.

— Открыть люк, — велел он. — Поднимите людей.

Высоко под потолком, в диспетчерской, кто-то выполнил приказ.

— Наружные заслонки шлюза открываются, — доложил лаборант за пультом.

Крейн увидел, как трое рабочих катят какое-то хитроумное приспособление и фиксируют его возле люка шлюза — стальные подмости примерно семь футов в высоту, где было закреплено большое металлическое кольцо с зазубренной поверхностью. На нем напротив друг друга были установлены два лазера промышленной мощности; к каждому крепился механический привод. Это было устройство, при помощи которого в боку Сферы проделают круглое отверстие, означающее свободу для экипажа, запертого внутри.

— Сфера-один в шлюзе, — доложил лаборант. — Наружные створки закрываются.

— Сколько времени потребуется, чтобы лазер прорезал люк? — спросил Крейн.

— Восемь минут, — ответил Спартан. — Со скоростью вдвое больше рабочей.

Шум у входа отвлек внимание Крейна от лазерной установки. Три морских пехотинца толкали перед собой самодельные каталки, за ними шагал еще один — с плеча у него свешивались сумки с медицинскими наборами первой помощи. Спартан посмотрел на Крейна и едва заметно кивнул, указывая глазами в сторону шлюза. «Действуй», — говорил его взгляд.

Крейн подошел к лазерной установке, знаками показывая пехотинцам, чтобы они расположили каталки и другое оборудование у него за спиной. Он подготавливал носилки, раскладывал инструменты, разворачивал корсеты и шины, в уме перебирая всевозможные ситуации, готовясь лечить различные травмы.

— Шлюз закрыт, — сказал лаборант. — Выравниваем давление.

— Готовьте подъемник, — приказал адмирал.

Над головой раздалось жужжание. Крейн поднял голову и увидел огромный механический захват, который спускали над люком.

— Давление выровнено, — доложил лаборант.

— Открывайте шлюз, — велел Спартан.

Опять наступила полная тишина. Крейн ощутил дрожь под ногами. Створки шлюза разошлись, открыв темную поверхность воды. Слегка покачиваясь из стороны в сторону на тяжелом тросе и широко разводя захваты, подъемник с механическим жужжанием медленно опустился с потолка. Он достиг воды и начал погружаться, пока совсем не исчез из виду. Жужжание прекратилось. Крейн услышал приглушенный удар, потом еще один. Стальной канат начал подниматься, на этот раз медленнее. Крейн увидел, как из воды показалась верхняя часть устройства. Дюйм за дюймом появлялись элементы гидравлики, тяжелые зажимы… и наконец, очень медленно, сама Сфера, висящая в захвате.

Собравшиеся снова дружно ахнули. Раздались стоны и глухие вскрики. Рядом с Крейном кто-то заплакал.

Он почти не слышал всего этого.

Кран вытащил не сияющий шар ослепительной, почти неземной красоты. Над поверхностью воды висел сморщенный кусок металла, жутко вмятый сам в себя, искореженный колоссальным давлением глубин, превращенный в неузнаваемый комок размером примерно в треть бывшей Сферы. С одной стороны корпус разошелся от удара, и края раны завернулись наружу, являя взгляду бесчисленную сеть распорок, напоминавших иглы дикобраза. Другие части были сдавлены так сильно, что они, казалось, сплавились. Покореженный предмет ничем не напоминал Сферу, которую Крейн видел два дня назад.

В ангаре повисла жуткая тишина, нарушаемая только жужжанием механизма. Подъемник просто висел над шлюзом — оператор был в таком шоке, что не мог им управлять.

— Опускайте, — жестким голосом скомандовал Спартан.

Крейн повернулся к нему, но у адмирала было такое выражение лица, что страшно было на него смотреть, и Крейн невольно перевел взгляд на Сферу.

Скрежет протестующего металла, лязг цепей — и вот остатки Сферы-один переместились в сторону от шлюза и застыли в футе от пола бурового комплекса. Вода потоками стекала на пол. «Не только вода», — подумал Крейн, ощутив, как в животе что-то сжимается от непроизвольного смятения — некоторые струи, окрашенные в красный цвет, казались гуще.

Стало очевидно, слишком очевидно, что ни корсеты, ни жесткие носилки уже не понадобятся, как не понадобится и все остальное. Крейн повернулся к морским пехотинцам, собираясь сказать им, что медицинское оборудование можно собирать.

И уже в движении, среди пораженных ужасом людей, которые словно приросли к месту, он заметил знакомое лицо — там, где-то по периметру бурового комплекса. У стены стоял невысокий человек в полинялом комбинезоне, с пронзительно-синими глазами и непокорной шапкой седых волос. Это был Флайт, странный старик, который приходил тогда к Крейну в каюту. Его едва было видно за спинами двух лаборантов в белых халатах, смотревших на происходящее с жалостью и какой-то почти детской печалью. Флайт повернулся к Крейну, глядя на него напряженным взглядом. Он медленно произнес одними губами те же слова, что уже произносил тогда, когда незваным явился к Крейну:

— И все сломается…

30

У Говарда Ашера было два кабинета на станции «Глубоководный шторм»: тесная комнатка на восьмом уровне и помещение чуть побольше на четвертом. Они отличались друг от друга: в то время как кабинет на восьмом уровне имел жилой, хоть и несколько беспорядочный вид, обстановка комнаты на закрытом уровне была пустой, деловой и совершенно безжизненной. Ашер сидел в кабинете и, подперев голову руками, размышлял над кипой лежавших перед ним графиков и уравнений, когда открылась дверь и вошел адмирал Спартан.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Потом напряженное, осунувшееся лицо Ашера немного расслабилось.

— Присядете? — тихо и печально спросил он.

Спартан покачал головой.

— Магнитное рабочее устройство — снаряд — в аварийном состоянии. Мы решили использовать запасной, пока его чинят.

— Значит, вы планируете продолжать погружения.

— Конечно. А почему нет?

Ашер взглянул на него с изумлением.

— Адмирал, только что погибли три человека.

— Я в курсе. Ваши инженеры пришли к каким-нибудь выводам?

— Относительно того, что вывело из строя снаряд? Ничего определенного они сказать не могут.

— А вы уверены, что это не повторится?

Ашер вопросительно посмотрел на адмирала. Потом вздохнул.

— Удвоив или даже утроив мощность электромагнитного поля, мы можем обеспечить стабильную связь при дальнейших погружениях.

Спартан кивнул.

— Что-нибудь еще?

— Да. Остановить все автоматизированные или автоматические процессы, кроме тех, которые необходимы для строительства шахты. Оставить две исправные Сферы и снаряд. Работать, применяя минимум измерительных приборов. А то оборудование, от которого нельзя отказаться, должно получать команды по нескольким каналам связи, дублирующим друг друга, с проверкой контрольных сумм для подтверждения правильности данных.

— То есть такие вы даете рекомендации?

Ашер нахмурился.

— Я советую прекратить все раскопки, пока мы не узнаем, что вызвало такую страшную аварию и почему.

— Это не вариант, доктор Ашер. Никто не знает, сколько потребуется времени, чтобы это выяснить.

— Но гибель…

— Трагическая случайность. А Гроув, Адкинсон и Хорст были поставлены в известность о высоком риске работ, когда давали подписку. Как и вы, если уж на то пошло.

Ашер сделал еще одну попытку.

— Адмирал, послушайте…

— Нет, доктор Ашер. Это вы меня послушайте. Разве люди раньше не были готовы пожертвовать собой во имя открытий и новых знаний? Разве мы не поэтому здесь? Вспомните Роберта Фалкона Скотта, Амелию Эрхарт, экипаж «Челленджера».[10] Я рискую здесь жизнью, чтобы двигаться вперед, в надежде улучшить жизнь человечества. Разве вы не тем же заняты?

Ашер молчал.

— А потом, если… если здесь не обошлось без человеческого фактора, промедление будет им только на руку.

— Человеческий фактор? Вы имеете в виду саботаж? Нет никаких доказательств, что снаряд вышел из повиновения в результате диверсии.

— Пока, по крайней мере, — заметил Спартан.

— Это больше похоже на аномалии, которые Крейн и Хьюи Пинг заметили в ее лаборатории. — Ашер вздохнул и устало потер глаза. — А потом, есть эмпирические данные.

— Какие данные?

— Сфера-один вошла в третий, самый последний уровень земной коры, океанический. Неужели это простое совпадение, что такие отклонения начались на наибольшей глубине, до которой мы добрались?

— Давление не могло вызвать такие сбои.

— Я не об этом говорю. Я говорю о том, что мы все больше и больше приближаемся к тому, что там находится. Океанический слой — самый тонкий из трех. Даже если мы на миг забудем о том, что погибли люди, разве вас не тревожат все эти странные заболевания? Разве вас не волнует, что среди членов экипажа начались перешептывания и что общий дух упал?

Спартан не ответил, и Ашер поднялся и начал беспокойно ходить по комнате.

— Благодаря доктору Крейну мы далеко продвинулись вперед.

— Доктор Крейн должен заниматься своими прямыми обязанностями, — отрезал Спартан.

— Однако благодаря ему мы достигли крупных успехов. Адмирал, эти подводные стражи больше не передают сигнал на одной частоте. Они теперь передают один и тот же сигнал на каждой длине волны электромагнитного спектра, которую мы замерили. Радиоволны, микроволны, инфракрасные, ультрафиолетовые лучи — далее по списку.

— Таким образом они вносят помехи в работу наших приборов и беспроводных сетей, — произнес Спартан. — Может быть, это приветствие?

— Возможно. Впрочем, не исключено и другое.

— Например?

— Не знаю. Но то, что они хотят нам сказать, настолько важно, что они забивают все доступные частоты, чтобы передать эту информацию. — Ашер остановился. — Я настаиваю на том, чтобы мы перестали рыть тоннель до тех пор, пока не расшифруем сообщение. У нас и так полным-полно типов из военно-морской разведки. Если пригласить их работать с нами, объединить усилия, мы гораздо быстрее поймем, о чем идет речь.

— У них сейчас другие задачи, — возразил Спартан. — А потом, у вас нет доказательств, что это действительно послание.

Ашер в отчаянии всплеснул руками.

— А что это, как вы думаете? Горячая десятка хитов с альфы Центавра?

Он снова зашагал по кабинету. Адмирал смотрел на него.

— Хорошо, доктор Ашер, — сказал он. — Допустим, это информация. Как я уже говорил, есть вероятность, что это приветствие для нас. Или они передают нам инструкции по пользованию той штукой, к которой мы ведем тоннель. Интересно ли мне? Очень. Но стану ли я бросать все, прекращать все работы до того момента, пока вы не поймете, что они хотят сказать? Нет. Насколько я понимаю, вы не можете пока дать мне ключ к шифру. Или можете?

— Я…

Ашер замолчал и гневно потряс головой.

— Да и вообще не важно, что это за сообщение. Как вы уже сказали, мы добрались до океанического слоя. Нам осталась неделя, и мы достигнем Мохо, а может, это произойдет и раньше. Что бы там ни лежало, мы выкопаем это и изучим, причем раньше, чем это сделают другие.

Ашер открыл рот, чтобы ответить. Но не успел он ничего сказать, как пол дрогнул — сначала едва заметно, потом гораздо сильнее. С полок посыпались папки и брошюры, раздался звон битого стекла — это с подставки съехал поднос с лабораторной посудой. Из коридора раздались взволнованные голоса, где-то вдали завыла сирена. Спартан вскочил на ноги, подбежал к телефону Ашера и начал набирать номер, когда произошел еще один толчок.

— Говорит адмирал Спартан, — сказал он в трубку. — Определить источник сотрясений. О повреждениях докладывать немедленно.

Он повернулся и посмотрел на Ашера. Начальник отдела научных исследований замер, держась за край стола. Он стоял не двигаясь, склонив голову набок и словно прислушиваясь к чему-то.

— Это вторичные толчки после основного, — пробормотал он.

— О чем вы говорите, доктор Ашер?

— Это цена, которую мы платим за то, что работаем на океанской гряде. Плюс в том, что кора здесь тонкая и Мохо лежит менее чем в четырех милях. Минус — здесь бывают землетрясения.

— Землетрясения, — повторил Спартан.

— Да. По силе обычно небольшие, это ведь расходящаяся гряда. — Он посмотрел поверх очков на Спартана, наполовину мрачно, наполовину вопросительно. — Вы хоть читали тот доклад по океанографии о движении тектонических плит, который я послал вам?

Но адмирал не ответил. Его взгляд был устремлен в какую-то точку за Спиной Ашера. Наконец он мотнул головой.

— Отлично. Объявляется выходной перед началом новых работ.

Ничего больше не говоря, адмирал повернулся кругом и вышел из кабинета.

31

В отличие от медпункта на верхнем уровне временный лазарет на четвертой палубе был очень невелик. Крейну он напомнил тесный медицинский отсек на лодке «Спектр», где доктору пришлось трудиться почти целый год, — сплошные переборки и трубопроводы. И все же, несмотря на размеры, сейчас помещение казалось тоскливо пустым. Крейн думал, что здесь будут лежать трое из Сферы-один. Но от экипажа осталось столько, что не хватило бы заполнить и один мешок для перевозки трупов; аппарат запаяли в толстый пластик и поместили в холодильную камеру, чтобы позднее провести исследования.

Крейн вздохнул и повернулся к Бишоп.

— Спасибо, что пришли. Извините, что напрасно вас вызвал.

— Перестаньте.

— Вы кого-нибудь из этих троих знали? — спросил он.

— Хорста. У него были проблемы с остановкой дыхания во сне, но все прошло после пары консультаций.

Крейн покачал головой.

— Я ни с кем из них не был знаком.

— Не вините себя за это, Питер. Вы здесь ни при чем.

— Понимаю. Просто мне тяжело. Трагическая утрата.

Но его угнетала не только гибель трех членов экипажа Сферы. Дело было еще и в том, что сам Крейн почти не продвинулся в своей работе. Они провели почти все возможные проверки: компьютерную томографию, магнитно-резонансные исследования, электрокардиограммы. И ничего. Каждая свежая теория, каждое многообещающее направление приводили в тупик. Все было бессмысленно. Доктор следовал всем правилам диагностики, однако проблема упрямо не желала решаться. Словно происходящие несообразности каким-то образом выбивались за границы законов медицины.

Крейн поерзал и сделал неловкую попытку переменить тему разговора.

— Как дела наверху? Я был так здесь занят, что даже не посмотрел, как ваши пациенты.

— За последние сутки два новых случая — жалобы на сильную рвоту и аритмия.

— Вы поставили холтеровский монитор?

— Да, на суточный цикл. Потом у повара, Луазо, случился еще один приступ, на этот раз более тяжелый.

— Его положили в стационар?

Бишоп кивнула.

— Да. Но сейчас дел больше у Роджера.

— Что произошло?

— Не то семь, не то восемь человек обратились к нему с жалобами на общие психические расстройства.

— Какие?

— Ничего нового. Проблемы с концентрацией внимания, провалы в памяти, невозможность сдерживать себя. Роджер считает, что это проявление накапливающегося стресса.

— Ясно.

Крейну не хотелось возражать, не видя пациентов. Но его собственный опыт службы на подводных лодках, работа с мужчинами и женщинами в условиях повышенного давления подсказывали, что дело не в этом. Кроме того, люди с любыми нежелательными чертами характера отсеиваются на этапе предварительного отбора.

— Расскажите про случай растормаживания.

— Один из библиотекарей в мультимедийном комплексе. Застенчивый парень. Скромный. Вчера ввязался в две драки на Таймс-сквер. Охрана задержала его пьяным во время хулиганской выходки — он громко ругался.

— Очень интересно.

— Почему?

— Потому что один из пациентов здесь в закрытом секторе совсем недавно вел себя точно так же. — Он замолчал, задумавшись. — Похоже, что количество психических заболеваний перевешивает чисто физиологические.

— И что? — Бишоп, была с ним не согласна. — Мы все потихоньку сходим с ума?

— Нет. Но может быть, может быть, это и есть та общая черта, которую мы так долго ищем. — Крейн опять помолчал. — Вы слышали про Финеаса Гейджа?

— Персонаж из сказок Готорна?

— Это реальная история. В тысяча восемьсот сорок восьмом году Финеас П. Гейдж был прорабом на строительстве железной дороги, тогда прокладывали насыпь для железнодорожной компании в Вермонте. Там произошел случайный взрыв. Ударной волной прямо ему в голову бросило трамбовку, четырехфутовый металлический костыль весом в тринадцать фунтов и окружностью более дюйма.

Бишоп поморщилась.

— Жуткая смерть.

— В этом-то все и дело. Он не умер, даже сознания не потерял, и это несмотря на то, что железяка размозжила большую часть лобной доли головного мозга. Через несколько месяцев он даже смог вернуться к работе. Но вот в чем дело: его личность изменилась. До несчастного случая Гейдж был вежливым, трудолюбивым человеком, ответственно подходил к своему делу. Теперь же он стал грубым, нетерпимым, ленивым и не мог занимать никакую ответственную должность.

— Как пациенты после ранних операций по лоботомии.

— В случае Гейджа впервые была установлена связь между лобной долей человеческого мозга и личностью.

Бишоп задумчиво кивнула.

— И к чему вы ведете?

— Я еще сам не знаю. Но начинаю думать: а вдруг то, что мы здесь имеем, — вовсе не неврологические проблемы? Энцефалограф еще не прислали?

— Привезли как раз сегодня утром. Шуму было много — он занял половину «лоханки».

— Тогда давайте начнем его использовать. Мне бы хотелось сделать энцефалограммы пяти пациентов с самыми серьезными случаями. И симптомы здесь не очень важны — думаю, надо взять людей и с физиологическими жалобами, и с психическими. — Он потянулся и потер поясницу. — Я бы выпил кофе. А вы?

— Да. Если вы мне его принесете, — хмуро сказала Бишоп, указывая большим пальцем в сторону двери.

— Да, конечно.

Крейн на миг забыл о том, что у входа во временный лазарет стоит часовой; он по приказу адмирала Спартана привел Бишоп из открытой зоны и поведет ее обратно, когда она выйдет из помещения. Она же нисколько не была рада тому, что обзавелась такой нянькой.

— Я сейчас вернусь.

Крейн вышел из лазарета, кивнул моряку и направился по коридору. Он сам еще не совсем привык к тому, что теперь может свободно перемещаться почти по всей станции. Впрочем, оставалось еще немало закрытых дверей, куда ему с ограниченным допуском вход был по-прежнему заказан; хотя, проводя медицинские осмотры, за последние сутки Крейн повидал столько лабораторий, кладовых оборудования, кабинетов, кают и мастерских, что ему хватит на всю жизнь.

То же касалось и зон отдыха. Кафе на четвертой палубе было просто оформлено, а стульев и столов хватало всего человек на двенадцать. Однако Крейн обнаружил, что французское жаркое было так же хорошо, как и то, что подавалось в ресторанах на Таймс-сквер.

Он вошел и сделал заказ. Поблагодарил женщину за стойкой, плеснул молока себе в чашку (Бишоп любила черный кофе) и повернулся, думая уже возвращаться, но остановился, услышав громкие голоса.

В дальнем углу кафе сидела группа мужчин. Компания подобралась разношерстная — двое были в обязательных белых халатах, какие на станции носили сотрудники научного отдела, еще один был одет в комбинезон механика, а четвертый — в форму старшины. Когда Крейн вошел, они, сгрудившись, о чем-то говорили вполголоса — он едва обратил на них внимание, решив, что, скорее всего, они обсуждают аварию Сферы-один. Но за то недолгое время, которое потребовалось, чтобы заказать кофе, разговор превратился в перепалку.

— А ты откуда знаешь? — спрашивал тот из ученых, который был повыше ростом. — Для человечества это небывалая возможность, самое важное открытие всех времен. Это доказательство, главное свидетельство того, что мы не одиноки во Вселенной. Нельзя это просто игнорировать и прятать голову в песок.

— Я знаю, что я видел, — огрызнулся механик. — И что слышал. Поговаривают, что мы вовсе не должны были обнаружить это.

Ученый насмешливо фыркнул:

— Не должны были?

— Ну да. Типа, нашли случайно. Еще как бы слишком рано.

— Если бы мы не нашли, нашел бы кто-нибудь другой, — отрезал старшина. — Вы что, хотите, чтобы первыми сюда забрались китайцы, заграбастали всю технологию и сделали оружие?

— Какую еще технологию?! — Механик опять повысил голос. — Никто, черт возьми, не знает, что там лежит!

— Господи, Чаки, да не ори ты, — одернул его второй ученый, раздраженно помешивая ложкой в чашке.

— Я работал с подводными стражами, — заметил первый ученый, — видел их возможности. Может быть, это наш единственный шанс вступить в общение с другой формой жизни!

— А я только что закончил упаковывать то, что осталось от Сферы-один, — выпалил мужчина по имени Чаки. — Посмотрел на нее — там все так раздавлено, что ничего не опознаешь. Трое моих друзей погибли. Говорю вам, еще рано. Мы вышли за границы дозволенного.

— Да, то, что случилось со Сферой-один, ужасно, — согласился первый ученый. — Понятно, что это трагедия. Но не позволяйте горю ослепить себя и забыть, зачем мы здесь. Невозможно сделать открытие, не рискуя. Эти пришельцы просто хотят помочь нам. Им есть чему нас научить…

— Откуда тебе, черт возьми, знать, чему они нас хотят научить? — потребовал ответа механик Чаки.

— Если бы ты видел, какие красивые эти маячки, насколько…

— Ну и что? Черная пантера тоже очень красивая… до той поры, пока не вырвет тебе кишки.

Ученый поморщился.

— Неподходящее сравнение.

— Нет уж. Это вы считаете, что они к вам благоволят. Думаете, что все знаете. Вот что я вам скажу: природа не бывает дружественной. На нашей родной Земле обитает немало форм жизни, которые изо всех сил стараются друг друга убить!

— Не надо винить других за недостатки нашей планеты, — сказал первый ученый.

— Может быть, они посеяли эти штуки на всех планетах, по всей Вселенной! — Лицо Чаки побледнело, руки едва заметно дрожали. — Мы выкопаем их, они отправят сигнал своим хозяевам, а те явятся и уничтожат нас. Очень эффективный способ борьбы с конкурентами.

Второй ученый покачал головой.

— Какая-то паранойя, ей-богу!

— Паранойя? Тогда объясни, что здесь делается? Все происшествия, все эти проблемы, которые никто не хочет обсуждать! — прокричал механик.

— Тише, — проворчал военный.

Чаки вскочил, уронив стул.

— Тогда почему гибнут люди?! Почему заболевают?! Почему я плохо себя чувствую?! Потому что что-то происходит, происходит у меня в голове…

Крейн уже собрался подойти и вмешаться, когда механик вдруг замолчал. Он поднял стул и сел, тяжело дыша, а старшина успокаивающе положил ему руку на плечо.

В кафе вошел коммандер Королис в сопровождении двух офицеров в черной форме и армейских ботинках.

На миг воцарилась полная тишина. Слышалось только затрудненное дыхание механика.

Коммандер обратил взгляд своих расфокусированных светлых глаз на Крейна, и лицо офицера выразило неодобрение. Потом он медленно обошел сидящих за столом, словно запоминая каждого. А затем он очень неторопливо повернулся и вышел, не сказав ни слова.

32

Через три часа пришел вызов от Ашера. Мишель Бишоп ушла из лазарета на четвертой палубе, чтобы проконтролировать снятие электроэнцефалограмм, о которых просил Крейн, а он как раз закончил фиксировать утренние события и собирался записать механика Чаки на обязательное физическое и психологическое обследование, когда зазвонил телефон.

Он прошелся по маленькой комнате и взял трубку.

— Доктор Крейн.

— Питер? Говорит Говард Ашер. Мне очень нужна ваша помощь.

— Хорошо. Вы у себя? Я буду через…

— Нет. Я в декомпрессионном отделении. На седьмой палубе. Вы знаете, где это?

— Конечно. Но…

— Пожалуйста, приходите поскорее.

В трубке раздались гудки.

Крейн озадаченно посмотрел на аппарат. Было совершенно непонятно, почему Ашер выбрал такое странное место для встречи.

Крейн задумчиво положил трубку. Оглядел временный лазарет, чтобы убедиться, что здесь все в порядке. Потом вышел в коридор и закрыл дверь.

Потребовалось десять минут, чтобы пройти сквозь барьер и подняться на седьмую палубу. Там, как обычно, кипела деятельность, но тупиковый коридор, в котором размещалось декомпрессионное отделение, пустовал и выглядел необитаемым. И неудивительно: поскольку давление воздуха на станции не отличалось от атмосферного, никаких недомоганий, вызываемых его перепадом, не возникало и камера оказалась не нужна. Крейну с его первоначальной теорией кессонной болезни это открытие далось нелегко.

Сам комплекс состоял из крохотного поста управления, приемной за пределами гипербарического контура и самой камеры, металлического цилиндра примерно шести футов в диаметре и десяти футов длиной, с иллюминатором во входном люке и еще одним — на левой стороне. Вдоль стен друг против друга были установлены скамейки с мягкой обивкой. Вдоль потолка над ними шли две одинаковые панели, на которых были укреплены светильники и система аварийного затопления. Отличие от тех декомпрессионных систем, через которые Крейн вынужден был пройти по прибытии на станцию, было только одно: этот комплекс работал.

В приемной стояли Ашер и Джон Мэррис, криптолог Океанографической службы; Крейн встречался с ним у себя в каюте. На плече у Мэрриса висела большая сумка. Ашер выглядел усталым, почти обессилевшим, а левая рука, которую он осторожно держал прижатой к боку, была подвязана. Он рассеянно кивнул Крейну, когда тот вошел.

— Вы не очень-то хорошо выглядите, — сказал Крейн. — Наверное, не высыпаетесь?

Ашер только безжизненно улыбнулся в ответ. Крейн кивнул на перевязанную руку:

— Что случилось?

— Смотрите сами. Только осторожно. — Ашер повернулся к Мэррису. — Давайте еще раз проведем общие процедуры, удвоив глубину. Может быть, получим другой результат.

Крейн осторожно отстегнул металлический держатель и снял повязку. На тыльной стороне кисти у Ашера появилось неприятное на вид изъязвление. Крейн внимательно осмотрел его. Кожа вокруг была бледной, чуть ли не белой. Тревожило то, что кончики пальцев вокруг ногтей на этой руке Ашера имели синеватый с чернотой оттенок.

— Когда вы это обнаружили? — спросил он, пристально глядя на ученого.

— Вчера ночью.

— Знаете, это серьезно. — Крейн осторожно вернул салфетку и повязку на место. — Результат сосудистой недостаточности налицо. Дело не только в том, что на кисти появилась язва, имеются еще и признаки некроза в начальной стадии. Вам надо сообщить в медицинский пункт. Требуется сделать доплерографию кисти и провести процедуру блокады…

— Нет! — резко ответил Ашер. Он сделал глубокий вдох и взял себя в руки. — Нет. Времени на лечение не будет.

Крейн внимательно посмотрел на ученого.

— Почему?

— Нам необходимо расшифровать это сообщение. Только что погибли три человека, и мы во что бы то ни стало должны узнать, что нам хотят сказать. Вы слышите, Питер? Пока мы не сделаем это, я не могу позволить себе заняться чем-то еще.

Крейн нахмурился.

— Но ваша рука…

— Я принимаю коумадин. Сегодня утром, когда мне в медпункте перевязывали руку, интерн сделал мне укол антибиотика. А потом, тут есть вот что.

Ашер махнул рукой в сторону декомпрессионной камеры. Крейну стало интересно, что на самом деле у Ашера на уме. Гипербарическая оксигенация вообще-то часто использовалась как дополнительная мера при лечении таких состояний, как артериальная недостаточность, или при некротизирующих инфекциях мягких тканей.

Чистый кислород, поданный под давлением, проникает в ткани с большей эффективностью и переносит белые кровяные тельца для укрепления защиты организма. Однако такая терапия не может заменить более радикальное и непосредственное лечение.

— Послушайте, Питер, — заговорил Ашер тихим проникновенным голосом. — Нам осталось совсем немного. Благодаря вам маячки передают теперь свои сообщения в самых разных диапазонах. Для нас это огромный шаг вперед. И, получая многочисленные образцы в широком спектре частот, мы имеем больше рабочего материала. Но дело в том, что последние несколько дней мы облаиваем не то дерево.

— Как так?

— Мы думали, что уже все поняли. Мы считали, что подводные стражи передают, скажем так, математическое выражение.

— Математическое выражение? — переспросил Крейн.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не показать недоверия.

По лицу Ашера промелькнуло смущение.

— Причем очень простое.

— Какое?

Ашер не ответил. Мэррис сунул руку в карман, достал распечатку и передал ее Крейну.

Переход 1 из 1

Режим: деление

Х = 1/0

Переход закончен

Целостность подтверждена

Машинных циклов: 236340

Крейн вернул листок.

— Единица, деленная на ноль? Первое, чему учат в школе, так это тому, что делить на ноль нельзя.

Ашер начал беспокойно шагать по комнате.

— Конечно нет. Деление на ноль запрещено всеми законами природы. Но, черт побери, расшифровка далась нам так просто. Все так удачно получилось… тогда мы решили, что неправильно что-то посчитали при переводе. Поэтому я вам раньше ничего не говорил, и мы потратили столько времени, гоняя компьютерные модели и криптографические программы, пытались найти, где же ошибка. Но теперь мне понятно, что мы вообще не в том направлении движемся. — Ашер остановился и резко повернулся к Крейну; его запавшие глаза горели. — Мы хотим прогнать сигналы через несколько универсальных анализаторов. Надо было бы сделать это раньше, если бы мы не были так увлечены погоней за журавлем в небе. — Он глянул на листок в руке Крейна. — Мы напрасно потеряли время — время, которого у нас нет. Вот почему сейчас нельзя останавливаться. И поэтому я приказываю вам… нет, прошу вас подгот