/ / Language: Русский / Genre:sf_horror / Series: Пендергаст

Книга мертвых

Линкольн Чайлд

Пока специальный агент ФБР Алоизий Пендергаст сидит в тюрьме по ложному обвинению в убийстве, его брат Диоген, неудовлетворенный результатами своего «идеального» преступления, собирается совершить еще более изощренное злодеяние. Долгие годы он посвятил тщательной подготовке этого преступления и вот теперь, когда его главный противник не в силах ему помешать, Диоген готов запустить механизм зла. Между тем в Нью-Йоркском музее естественной истории вновь начинается череда загадочных убийств...

Дуглас Престон, Линкольн Чайлд

Книга мертвых

Глава 1

Утреннее солнце золотило мощеную подъездную аллею, ведущую к служебному входу Нью-Йоркского музея естественной истории, ярко освещало стеклянную будку охраны у гранитной арки. В крохотном помещении, развалившись на стуле, сидел старик, знакомый каждому сотруднику музея. Он с видимым удовольствием посасывал трубку, наслаждаясь одним из тех теплых предвесенних дней, которые иногда выпадают в Нью-Йорке в феврале, заставляя нарциссы, крокусы и фруктовые деревья распускаться раньше времени – лишь для того, чтобы неминуемо замерзнуть в конце месяца.

– Доброе утро, док! – снова и снова повторял Керли, одинаково приветливо кивая спешившим на службу клерку из отдела писем и директору по науке. Хранители назначались и уходили в отставку; директора вступали в должность, получали славу и почести, а потом с позором изгонялись. Каждый человек, возделывающий землю, обречен в конце концов оказаться погребенным под нею, но невозможно себе представить, чтобы Керли когда-нибудь покинул свою будку. Он был такой же неотъемлемой частью музея, как ультразавр, встречающий посетителей в Большой ротонде.

– Здорово, приятель!

Услышав непривычно фамильярное обращение, старик нахмурился и, подняв глаза, успел заметить посыльного, швырнувшего в окно увесистый пакет, который приземлился как раз на маленькую полку, где охранник держал табак и рукавицы.

– Послушайте! – воскликнул Керли и, выглянув из окна, замахал руками. – Эй, я вам говорю!

Но посыльный уже мчался прочь на велосипеде с толстыми шинами, и старик разглядел лишь туго набитый рюкзак у него на спине.

– О Господи! – пробормотал Керли, уставившись на сверток длиной примерно двенадцать, а шириной и толщиной восемь дюймов. Грязная коричневая оберточная бумага была перевязана старинной бечевкой, какой уже давно никто не пользуется, и выглядела так, словно посылка вместе с доставившим ее человеком побывала под колесами грузовика. Надпись, сделанная неровным детским почерком, гласила: «Музей естественной истории, хранителю коллекции камней и минералов».

Задумчиво глядя на сверток, старик вытряхнул трубку. Каждую неделю дети присылают в музей сотни посылок с «пожертвованиями» – от раздавленных жуков и самых обычных, не представляющих никакого научного интереса камней до наконечников для стрел и мумифицированных трупов животных, погибших под колесами автомобилей. Вздыхая, Керли с трудом поднялся со стула и сунул сверток под мышку. Положил трубку на полку, открыл дверь и, моргая, вышел на солнечный свет. Потом направился в сторону отдела корреспонденции, который находился всего в нескольких футах от его будки, – чтобы попасть в него, нужно было лишь перейти подъездную аллею.

– Что это у вас, мистер Таттл? – раздался голос у него за спиной.

Керли обернулся и увидел Дигби Гринлоу, недавно назначенного помощником директора по административным вопросам, – тот выходил из туннеля, ведущего от служебной парковки.

Керли ответил не сразу. Ему не нравился Гринлоу с его снисходительным «мистер Таттл». Несколько недель назад помощник директора сделал ему замечание – дескать, он недостаточно тщательно проверяет пропуска у сотрудников, «практически не заглядывает в них». Черт возьми, ему и не нужно в них заглядывать! Он в лицо знает каждого служащего музея.

– Посылка, – нехотя пробормотал старик.

В голосе Гринлоу зазвучали менторские нотки:

– Посылки полагается сдавать непосредственно в отдел корреспонденции. А вы не должны покидать свой пост.

Керли продолжал идти. Достигнув определенного возраста, он обнаружил, что самый верный способ бороться с неприятностями – делать вид, что их нет. Вот и сейчас он слышал, что шаги помощника по административным вопросам у него за спиной ускорились, но не остановился.

Решив, что старик глуховат, Гринлоу заговорил громче:

– Мистер Таттл! Я сказал, что вы не должны покидать свой пост!

Керли наконец остановился и резко обернулся.

– Спасибо, доктор! – С этими словами он протянул посылку Гринлоу.

Гринлоу посмотрел на сверток и отвел глаза.

– Я не говорил, что собираюсь отнести его сам.

Керли стоял, насмешливо глядя на помощника директора.

– О Господи! Ну ладно. – Гринлоу раздраженно потянулся за свертком, но в последний момент отдернул руку. – Странная штуковина! Что это такое?

– Не знаю, доктор. Ее доставил посыльный.

– Скорее всего он ошибся адресом.

Керли пожал плечами. Гринлоу не спешил взять сверток в руки – наклонившись, он стал внимательно его разглядывать.

– Упаковка порвана… Вот дыра… Глядите-ка! Из нее что-то сыплется!

Керли посмотрел вниз и увидел, что угол пакета действительно надорван и из него тонкой струйкой высыпается какой-то коричневый порошок.

– Черт, что это?! – воскликнул он.

Гринлоу отступил на шаг.

– Это какой-то порошок. – Его голос стал громче. – О Господи! А это что?

Керли не двигался с места.

– Боже милостивый! Керли, бросьте его! Это сибирская язва! – Гринлоу сделал еще несколько шагов назад, лицо его исказилось. – Это террористическая атака! Кто-нибудь, вызовите полицию! Я заразился! О Господи, я заразился!

Споткнувшись, помощник директора упал на брусчатку и вцепился руками в булыжники, потом резко поднялся и бросился бежать. Почти сразу же Керли увидел двух мчавшихся к ним охранников: один перехватил Гринлоу, второй направлялся к нему.

– Что вы делаете? – пронзительно закричал административный помощник. – Не подходите! Вызовите Службу спасения!

Керли продолжал стоять со свертком в руках. Все произошедшее настолько потрясло старика, что он не мог сдвинуться с места.

Охранники побежали назад, Гринлоу последовал за ними. На несколько мгновений в маленьком дворике вновь воцарилась тишина. Внезапно ее разорвал сигнал тревоги, показавшийся оглушительным в замкнутом пространстве. Менее чем через пять минут воздух заполнился воем сирен, и началось что-то невообразимое: двор залил свет фар прибывших полицейских машин, повсюду раздавался треск работающих раций; люди в униформе быстро натягивали желтую оградительную ленту и возводили защитные барьеры; голоса, усиленные громкоговорителями, призывали зевак разойтись и одновременно приказывали Керли бросить сверток и отойти, немедленно бросить сверток и отойти.

Однако старик не бросил свою ношу и не отошел. Он застыл в полном смятении, уставившись на тонкую коричневую струйку, продолжавшую течь из места разрыва и уже успевшую образовать небольшую горку у его ног.

И тогда появились два человека в странных белых костюмах и шлемах с пластиковыми масками. Они приближались медленно, растопырив руки, как персонажи старого фантастического фильма, который Керли видел когда-то очень давно. Одно из существ мягко взяло старика за плечи, а другое – осторожно потянуло за сверток, который тот продолжал сжимать в руках, и с величайшей осторожностью поместило его в синюю пластмассовую коробку. Затем Керли отвели в сторону, тщательно почистили его одежду, водя по ней вверх-вниз каким-то устройством, после чего надели на него такой же странный белый костюм. Все это время существа приговаривали низкими механическими голосами, убеждая Керли, что ничего страшного не произошло: сейчас его отвезут в больницу, где возьмут кое-какие анализы, а потом все будет просто прекрасно. Когда на голову старика водрузили шлем, он почувствовал, что мозг его начал оживать, а тело вновь обрело способность двигаться.

– Простите, доктор, – обратился он к одному из фантастических существ, когда его подвели к стоявшему внутри полицейского оцепления фургону с распахнутыми задними дверцами.

– Да?

– Моя трубка. – Керли кивнул в сторону своей будки. – Не забудьте захватить мою трубку.

Глава 2

Доктор Лорен Уилденстайн наблюдала, как члены команды быстрого реагирования внесли в лабораторию пластиковый контейнер и поставили его под вытяжной колпак. Звонок поступил двадцать минут назад, и они с ассистентом Ричи успели приготовить все необходимое. Поначалу казалось, что наконец-то случилось нечто серьезное, нечто, напоминавшее классическую атаку биотеррористов: в крупнейшее научное учреждение Нью-Йорка доставлен пакет, из которого сыпался коричневый порошок. Но проведенный на месте происшествия анализ показал, что находившееся в нем вещество не содержало спор сибирской язвы, и Уилденстайн не сомневалась, что имеет дело с очередной ложной тревогой. За те два года, что она возглавляла лабораторию, в нее более четырехсот раз присылали казавшиеся подозрительными порошки, но ни один из них, к счастью, не оказался веществом, используемым биотеррористами. Пока. Лорен бросила взгляд на висевшую на стене распечатку: сахар, соль, мука, питьевая сода, героин, кокаин, перец и пыль – именно в таком порядке. Этот список был свидетельством всеобщей паранойи и, черт возьми, слишком большого числа ложных сигналов о терактах.

Команда быстрого реагирования покинула лабораторию, и Лорен несколько секунд разглядывала запечатанный контейнер. Поразительно, какую панику в наши дни может вызвать пакет порошка! Его доставили всего полчаса назад, а охранник и администратор музея уже помещены в изолятор и им оказывается психологическая помощь. Причем оказалось, что в большей степени в ней нуждается именно администратор.

Она покачала головой.

– Ну и что вы думаете? – раздался голос у нее за спиной. – Террористический коктейль?

Уилденстайн не обратила на слова никакого внимания. Ричи превосходно выполнял свою работу, даже несмотря на то что в эмоциональном развитии остановился где-то между третьим и четвертым классами школы.

– Давайте попробуем рентген.

– Уже.

Из возникшего на мониторе изображения можно было заключить лишь, что в свертке находилась аморфная субстанция; он не содержал писем или каких-либо других предметов.

– Детонатора не видно, – сказал Ричи. – Черт!

– Я собираюсь вскрыть контейнер. – С этими словами Уилденстайн сорвала печати и осторожно вынула сверток из пластиковой коробки. От ее внимания не ускользнули ни неровный детский почерк, которым была сделана надпись на пакете, ни витки грубо обвязанной вокруг него бечевки, ни отсутствие обратного адреса. Все это словно специально было рассчитано на то, чтобы вызвать подозрение. Содержащаяся в посылке субстанция не была похожа ни на одно из исследованных ею веществ, применяемых террористами. Не снимая толстых перчаток, Уилденстайн с трудом перерезала бечевку и развернула сверток.

– Нам прислали мешок с песком, – фыркнул Ричи.

– Мы должны обращаться с этим веществом как с представляющим опасность, пока не докажем обратное, – возразила Уилденстайн, хотя в душе была с ним согласна. Но, в конце концов, всегда лучше перестраховаться.

– Каков вес?

– Один килограмм двести граммов. Показатели биологической опасности и опасности взрыва на нуле.

С помощью специальной ложечки Уилденстайн взяла несколько десятков крупинок вещества, разложила их в полдюжины пробирок, которые запечатала и установила на специальных подставках, а одну из них передала Ричи. Не дожидаясь указаний, тот приступил к выполнению привычной процедуры исследования.

– Приятно работать с такой уймой песка, – проговорил он, ухмыляясь. – Можно его жечь, печь, растворять, и все равно этого дерьма останется еще достаточно, чтобы построить замок.

Уилденстайн терпеливо дожидалась, пока он закончит.

– Все результаты отрицательные, – наконец доложил Ричи. – Матерь Божья, что же это такое?

Уилденстайн взяла с полки вторую партию образцов.

– Теперь нагрей их в чистом кислороде и закачай газ в газовый анализатор.

– Обязательно. – Ричи взял следующую пробирку, воткнул в нее трубку, которую подсоединил к газовому анализатору, и медленно нагрел на горелке Бансена. К удивлению Уилденстайн, образец вещества тут же воспламенился и через несколько секунд полностью сгорел, не оставив ни пепла, ни каких-либо других частиц.

– Гори, милый, гори!

– Что у тебя получилось, Ричи?

Ассистент внимательно изучил показания прибора.

– Чистая двуокись углерода, одноокись и следы испарения воды.

– Должно быть, вещество представляет собой чистый углерод.

– Помилуйте, босс! С каких это пор углерод стал иметь форму коричневого порошка?

Уилденстайн внимательно посмотрела на крупинки, лежащие на дне одной из пробирок.

– Пожалуй, надо взглянуть на них в стереомикроскоп.

Вытряхнув несколько песчинок на предметное стекло, она поместила его на предметный столик, включила свет и посмотрела в окуляры.

– Что там видно? – нетерпеливо спросил Ричи.

Уилденстайн, не отвечая, продолжала смотреть в микроскоп, пораженная открывшимся перед ней зрелищем. При многократном увеличении отдельные крупинки вовсе не были коричневыми – они оказались крошечными частицами стекловидного вещества, окрашенными в множество цветов – синий, красный, желтый, зеленый, коричневый, черный, пурпурный, розовый… Не поднимая головы от микроскопа, Уилденстайн взяла металлическую ложечку, придавила ею несколько песчинок и слегка нажала. Послышался едва уловимый скрежет – это крупинки царапнули стекло.

– Что вы делаете? – вновь спросил Ричи.

Уилденстайн поднялась из-за микроскопа.

– У нас здесь где-нибудь есть рефрактометр?

– Да, завалялась какая-то рухлядь, оставшаяся еще со Средних веков. – Ричи порылся в шкафу и вытащил из него пыльный прибор в пожелтевшем от времени пластиковом чехле. Установив его на столе, включил штепсель в розетку. – Умеете обращаться с этой штуковиной?

– Как-нибудь справлюсь. – Взяв крупицу вещества, Уилденстайн опустила ее в каплю минерального масла, после чего установила предметное стекло в камеру считывания рефрактометра. После нескольких неудачных попыток она наконец разобралась, как пользоваться прибором. Когда Лорен наконец подняла голову, на лице ее сияла торжествующая улыбка.

– Все в точности так, как я и думала: показатель рефракции две целых четыре десятых.

– И что же из этого?

– Теперь все ясно.

– Что ясно, босс?

Уилденстайн бросила на него быстрый взгляд.

– Ричи, какой минерал состоит из чистого углерода, имеет показатель рефракции больше двух и настолько твердый, что может разрезать стекло?

– Алмаз?

– Браво!

– Вы хотите сказать, что в этом мешке алмазный песок?

– Именно так.

Ричи снял шлем и вытер лоб.

– С таким я еще никогда не сталкивался. – Отвернувшись, он потянулся за телефонной трубкой. – Пожалуй, позвоню в больницу, скажу им, чтобы сняли карантин. А то, говорят, администратор музея наделал в штаны.

Глава 3

Спускаясь на лифте в подземные помещения Нью-Йоркского музея естественной истории, его директор Уотсон Коллопи ощущал неприятное покалывание в затылке. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он был здесь в последний раз. Интересно, подумал Коллопи, почему этот сукин сын Уилфред Шерман, хранитель отдела минералогии, так настаивал на его визите в лабораторию, вместо того чтобы самому подняться в офис директора, расположенный на пятом этаже?

Коллопи быстро шел по посыпанному песком коридору, и его ботинки, касаясь пола, издавали резкий скрежещущий звук. Наконец он свернул за угол и оказался перед дверью, которая вела в лабораторию отдела минералогии. Коллопи повернул ручку – заперто – и ощутил новый острый приступ раздражения.

Шерман почти тут же открыл дверь и так же быстро запер ее за директором музея. Волосы его были взъерошены, на лбу выступили капли пота – сейчас он больше всего напоминал человека, пережившего катастрофу. «Поделом же тебе», – подумал Коллопи, быстро окинув взглядом помещение лаборатории и задержавшись на злополучной посылке, завернутой в мятую, покрытую пятнами бумагу. Помещенная в прозрачную пластиковую сумку, застегнутую на две молнии, она стояла на столе возле стереомикроскопа, а рядом с ней лежало несколько белых конвертов.

– Доктор Шерман, – начал директор, – недопустимый способ, которым этот материал был доставлен в наш музей, уже стал для нас причиной серьезных неприятностей. Все произошедшее с полным правом можно назвать возмутительным. Я хочу знать имя отправителя, хочу знать, почему посылка не была отправлена по обычным каналам, а также – почему со столь ценным материалом обращались с такой небрежностью, что это вызвало настоящую панику. Насколько мне известно, один фунт алмазного песка технического назначения стоит несколько тысяч долларов.

Шерман ничего не отвечал – лишь стоял молча и потел.

– Так и вижу заголовок в завтрашней газете: «Паника, вызванная биотеррористической атакой в Музее естественной истории». Не скажу, что я жажду прочитать такую статью. Мне только что позвонил репортер из «Таймс»[1] – Гарриман или как его там. И через полчаса мне нужно будет ему перезвонить и дать какие-то объяснения.

Шерман сглотнул и продолжал молчать. По лбу его скатилась капля пота, и он поспешно вытер лицо носовым платком.

– Ну и как, есть у вас объяснение? И существует ли причина настойчивости, с которой вы просили меня спуститься в вашу лабораторию?

– Да, – наконец заговорил Шерман и кивнул в сторону стереоскопа. – Я хотел, чтобы вы… чтобы вы взглянули на это.

Коллопи поднялся, подошел к микроскопу и, сняв очки, посмотрел в окуляры, но не увидел ничего, кроме размытого белого пятна.

– Я ни черта не вижу!

– Просто нужно отрегулировать фокусировку.

Коллопи немного повозился с микроскопом, наводя фокус, и наконец перед его глазами предстала изумительной красоты картина – тысячи разноцветных осколков кристаллов, образующих причудливую яркую мозаику.

– Что это?

– Образец песка, который содержался в посылке.

Коллопи выпрямился.

– Неужели? Разве вы или кто-то еще его заказывали?

– Нет, никто из сотрудников отдела его не заказывал, – после короткого колебания ответил Шерман.

– Тогда скажите мне, мистер Шерман, почему посылка с алмазным песком стоимостью несколько тысяч долларов была адресована и доставлена именно вам?

– Я знаю почему. – Шерман дрожащей рукой взял один из белых конвертов. Коллопи ждал объяснений, но хранитель молчал, устремив застывший взгляд в одну точку.

– Доктор Шерман!

Тот не шелохнулся. Потом наконец опять достал из кармана платок и вытер лицо.

– Доктор Шерман, вам плохо?

Шерман вновь сглотнул.

– Не знаю, как и сказать вам.

Голос Коллопи зазвучал резче:

– У нас серьезные проблемы, – он посмотрел на часы, – а через двадцать пять минут мне нужно звонить этому Гарриману. Так что выкладывайте все, что вам известно.

Шерман безмолвно покачал головой и еще раз вытер лицо носовым платком. Несмотря на раздражение, Коллопи ощутил укол жалости. Хранитель отдела минералогии напоминал ему пожилого ребенка, так и не переросшего своего детского увлечения – собирания камней. И вдруг Коллопи понял, почему тот непрерывно вытирал лицо: причиной этого был не пот – из глаз Шермана текли слезы.

– Это не алмазный песок технического назначения, – наконец произнес он.

Директор музея нахмурился:

– А что же это?

Ученый набрал в легкие побольше воздуха.

– Алмазный песок технического назначения состоит из черных или коричневых кристаллов, не имеющих эстетической ценности. И под микроскопом они выглядят именно такими – темными кристаллическими частицами. Здесь же мы видим множество цветов. – Голос Шермана задрожал.

– Да, именно это я и видел, – согласился Коллопи.

Шерман кивнул:

– Крохотные кристаллы и фрагменты кристаллов всех цветов радуги. Убедившись, что это действительно алмазы, я спросил себя… – Казалось, силы вновь покинули его.

– Ну же, мистер Шерман.

– …Я спросил себя: откуда, черт возьми, мог взяться целый мешок песка, состоящего из фрагментов отличных разноцветных камней? Мешок весом два с половиной фунта?

В лаборатории повисла напряженная тишина, и Коллопи вдруг стало холодно.

– Я не понимаю, – тихо сказал он.

– Это не алмазный песок, – решительно, на одном дыхании произнес Шерман. – Это коллекция алмазов из музея.

– Черт, вы понимаете, что говорите?

– Это дело рук человека, который на прошлой неделе украл наши алмазы. Он измельчил их. Все до одного. – Слезы вновь потекли по щекам Шермана, но он и не думал их вытирать.

– Измельчил? – Коллопи посмотрел по сторонам, его взгляд казался безумным. – Как можно измельчить алмазы?

– Молотком.

– Но считается, что алмаз – самый твердый материал в мире.

– Твердый – да. Но это не значит, что его нельзя раздробить.

– Почему вы так уверены, что это коллекция музея?

– Многие наши алмазы имеют уникальную окраску. Взять хотя бы «Королеву Нарнии». Ни у одного другого камня нет такого голубого цвета с оттенком фиолетового и зеленого. Я сумел идентифицировать каждый, даже самый крохотный фрагмент. Именно этим я здесь и занимался – сортировал их. – Шерман открыл белый конверт, который держал в руках, и высыпал его содержимое на предметный стол – на листе бумаги выросла небольшая кучка голубого песка. Пожилой ученый указал на нее: – Это «Королева Нарнии». – Затем опорожнил другой конверт и ткнул пальцем в кучку пурпурного цвета: – А это «Сердце вечности». – Один за другим он высыпал содержимое оставшихся конвертов: – «Призрак индиго», «Ултима туле», «Четвертое июля», «Занзибарский зеленый».

Слова звучали как барабанный бой – один оглушительный удар следовал за другим. Коллопи в ужасе уставился на крохотные кучки блестящего песка.

– Дурацкая шутка, – наконец выдавил он. – Это не могут быть музейные алмазы.

– Точный оттенок большинства этих знаменитых алмазов поддается количественному определению, – пояснил Шерман. – У меня имеются данные. Я изучил эти фрагменты, и оказалось, что их цвет полностью совпадает с цветом похищенных камней. Ошибки быть не может – это не что иное, как алмазы, украденные из музея.

– Но ведь наверняка не все, – слабо произнес Коллопи. – Он не мог уничтожить все алмазы.

– Вес песка, содержавшегося в посылке, составляет два фунта сорок две сотых. Это приблизительно пять с половиной тысяч карат. Если учесть, что некоторая часть содержимого высыпалась, получается, что первоначально там было примерно шесть тысяч карат. Я сложил вес всех похищенных алмазов, он составил… – Шерман остановился, чтобы перевести дух.

– Ну и?!. – Коллопи наконец дал выход своему раздражению.

– …Он составил шесть тысяч сорок два карата, – шепотом закончил Шерман.

В лаборатории повисла тишина, нарушаемая лишь слабым гудением ламп дневного света. Наконец Коллопи поднял голову и твердо посмотрел в глаза пожилому ученому.

– Доктор Шерман… – начал он, но голос его сорвался и ему пришлось начать сначала: – Доктор Шерман, эта информация не должна выйти за пределы данной комнаты.

Шерман, и без того бледный, побелел как полотно, но через мгновение молча кивнул, соглашаясь.

Глава 4

Уильям Смитбек-младший вошел в темное, наполненное смесью различных запахов помещение паба, именуемого «Кости», и окинул взглядом шумную толпу. Было пять часов пополудни, и в заведении собралось уже немало работников музея. Они приходили сюда, чтобы расслабиться после долгих часов утомительного труда, проведенных в огромном гранитном здании на другой стороне улицы. Почему, провозившись целый день с ископаемыми останками, эти люди шли отдыхать в заведение, где все стены, до последнего квадратного дюйма, были увешаны костями, оставалось для Билла загадкой. В последнее время сам он приходил в это место по одной причине – здесь можно было выпить отличного выдержанного односолодового пива, которое бармен припрятывал для него под стойкой. Стоило оно, конечно, совсем не дешево – тридцать шесть долларов за кружку, – но не травить же свой организм трехдолларовым «Катти сарк»!

Билл заметил рыжеволосую головку Норы Келли, своей молодой жены, сидевшей на их обычном месте в задней части зала. Помахал ей рукой, неторопливо подошел к столику и замер в картинной позе.

– Но что за проблеск света в том окне?[2] – вопросил он драматическим шепотом и, наклонившись, быстро поцеловал ей руку, гораздо дольше задержался на губах и, наконец, уселся напротив. – Как дела?

– Как обычно. Я по-прежнему уверена, что музей – самое потрясающее место работы.

– Ты имеешь в виду сегодняшнюю угрозу биотеррористической атаки?

Нора кивнула:

– Кто-то отправил в отдел минералогии посылку, и из нее высыпался неизвестный порошок, который приняли за споры сибирской язвы или что-то столь же ужасное.

– Я слышал об этом. А старик Брайс даже написал статью. – Брайс Гарриман был коллегой Смитбека из «Таймс» и его извечным конкурентом. Правда, опубликовав недавно несколько сенсационных сообщений, Билл сумел немного обойти соперника.

Подошел официант и молча встал рядом со столиком, дожидаясь, пока они сделают заказ.

– Мне, пожалуйста, немного «Глен Грант», – сказал Смитбек. – Отличная вещь!

– А мне бокал белого вина, – попросила Нора.

Официант тут же исчез.

– Эта история наделала много шума? – поинтересовался Смитбек.

Нора хихикнула:

– Ты бы видел Гринлоу – парня, обнаружившего посылку. – Он был настолько уверен, что вот-вот отдаст концы, что спасателям пришлось нести его на носилках, да еще напялить на него защитный костюм.

– Гринлоу? Не слышал о таком.

– Это новый вице-президент по административным вопросам. Перешел к нам из «Кон-Эд».

– И чем же она оказалась? Я имею в виду сибирскую язву.

– Шлифовальным порошком.

Официант принес напитки.

– Шлифовальный порошок! – Смитбек расхохотался. – О Господи, какая прелесть! – Взяв пузатый бокал, он осторожно взболтал янтарную жидкость и сделал глоток. – Но как все это произошло?

– Вероятно, упаковку повредили во время транспортировки, и порошок стал высыпаться. Посыльный оставил пакет Керли, ну а Гринлоу как раз в это время проходил мимо.

– Керли? Тот старик с трубкой?

– Тот самый.

– Он все еще работает в музее?

– Он не уйдет никогда.

– И как он ко всему этому отнесся?

– Как всегда – спокойно. Через несколько часов уже сидел в своей будке, словно ничего и не произошло.

Смитбек покачал головой.

– И кому же понадобилось отправлять с посыльным мешок песка?

– Даже не могу себе представить.

Билл сделал еще глоток.

– Думаешь, это было сделано специально? – задумчиво спросил он. – Чтобы вызвать в музее панику?

– Да ты настоящий детектив.

– Известно, кто отправил посылку?

– Кажется, на ней не было обратного адреса.

Эта маленькая деталь вдруг заинтересовала Смитбека, и он пожалел, что не потрудился прочитать статью Гарримана, хотя легко мог это сделать, поскольку она была размещена во внутренней сети «Таймс».

– Ты знаешь, сколько сейчас стоят услуги посыльного в Нью-Йорке? Сорок долларов.

– Может, это был какой-то ценный песок.

– Тогда почему отправитель не назвал себя? Кому была адресована посылка?

– Если не ошибаюсь, просто отделу минералогии.

Смитбек задумался и сделал еще один глоток «Глен Грант». Журналистское чутье заставило его насторожиться: что-то во всей этой истории было не так. «Интересно, удалось ли Гарриману что-нибудь раскопать? – подумал он и сам себе ответил: – Черта с два!»

Достав свой мобильный, Смитбек спросил:

– Не против, если я позвоню?

Нора нахмурилась:

– Если это так уж необходимо…

Смитбек набрал номер музея и попросил соединить его с отделом минералогии. Ему повезло: кто-то из сотрудников еще оставался на месте. Смитбек быстро заговорил в трубку:

– Это мистер Гарриман из офиса… – Тут он произнес нечто нечленораздельное и продолжил: – У меня всего один вопрос: что за порошок содержался в посылке, которая вызвала такой переполох сегодня утром?

– Простите, я не понял… – ответили ему.

– Послушайте, у меня очень мало времени. Директор ждет ответа.

– Я ничего об этом не знаю.

– Но ведь кто-нибудь знает?

– Доктор Шерман.

– Позовите его к телефону.

Через мгновение в трубке послышался задыхающийся голос:

– Доктор Коллопи?

– Нет-нет, – откликнулся Смитбек. – Это Уильям Смитбек, репортер из «Нью-Йорк таймс».

Некоторое время его собеседник молчал, потом напряженно спросил:

– И чего же вы хотите?

– Я хочу задать несколько вопросов по поводу сегодняшней паники в связи с угрозой биотеррористической атаки…

– Ничем не могу вам помочь, – тут же послышалось в трубке. – Я уже рассказал все, что мне было известно, вашему коллеге мистеру Гарриману.

– Это всего лишь рутинная проверка, доктор Шерман. Вы не возражаете? – Тишина. – Посылка была адресована вам?

– Всему отделу, – последовал скупой ответ.

– На ней не был указан обратный адрес?

– Нет.

– И в ней содержался песок?

– Совершенно верно.

– Какой именно песок?

Мгновенная пауза.

– Корундовый.

– Сколько стоит такой песок?

– Я не могу назвать точную цифру, но думаю, что немного.

– Понятно. Это все. Спасибо.

Смитбек отсоединился и поймал на себе внимательный взгляд Норы.

– Не слишком-то вежливо разговаривать по мобильному телефону в общественном месте, – заметила она.

– Послушай, я же репортер, и это моя работа – нарушать приличия.

– Узнал все, что хотел?

– Нет.

– В музей была доставлена посылка с песком, который просыпался и напугал кое-кого до смерти. Все, конец истории.

– Не знаю… – Смитбек сделал большой глоток «Глен Грант». – Человек, с которым я только что беседовал, почему-то очень нервничал.

– Доктор Шерман? Он просто легковозбудим.

– Мне показалось, что он был не просто возбужден. Он был по-настоящему испуган. – Смитбек вновь открыл телефон.

Нора издала стон.

– Если ты собираешься опять звонить, я лучше пойду домой.

– Ну пожалуйста, Нора! Всего один звонок, и мы пойдем ужинать в «Рэтлснейк». Мне действительно очень нужно позвонить. Уже шестой час, скоро все уйдут с работы. – Он быстро набрал номер и произнес в трубку: – Департамент здравоохранения?

Через какое-то время его соединили с нужной лабораторией.

– Лаборатория чрезвычайных ситуаций, – послышалось на другом конце линии.

– С кем я говорю?

– Меня зовут Ричард. А с кем я имею честь?

– Привет, Ричард, это Билл Смитбек из «Таймс». Ты здесь главный?

– Теперь я. Босс только что ушла домой.

– Завидую. Можно задать тебе несколько вопросов?

– Так, говоришь, ты репортер?

– Совершенно верно.

– Я так и подумал.

– Это та самая лаборатория, которая занималась посылкой, доставленной из музея?

– Именно.

– Что в ней было?

Смитбек услышал, как в трубке фыркнули:

– Алмазный песок.

– Не корундовый?

– Нет, именно алмазный.

– Ты лично его исследовал?

– А как же!

– Как он выглядел?

– На первый взгляд обычный песок коричневого цвета.

Смитбек на мгновение задумался, потом спросил:

– Как же ты понял, что это алмазный песок?

– По показателю рефракции частиц.

– Понятно. И его невозможно спутать с корундовым?

– Никоим образом.

– Ты, конечно же, исследовал его под микроскопом?

– Естественно.

– Как он выглядел?

– Замечательно. Как пригоршня цветных кристаллов.

Смитбек внезапно ощутил легкое покалывание в затылке.

– Цветных? Что ты имеешь в виду?

– Это были фрагменты алмазов всех цветов радуги. Никогда не думал, что алмазный песок так потрясающе красив.

– Тебе это не показалось странным?

– Многие вещи, которые представляются отвратительными человеческому глазу, под микроскопом кажутся образцом совершенства. Хлебная плесень, например, или тот же самый песок, если уж на то пошло.

– Но ты сказал, что песок был коричневым.

– Только в общей массе.

– Ясно. И что же ты сделал с этой посылкой?

– Мы отправили ее обратно в музей, и дело было замято.

– Спасибо.

Смитбек медленно опустил крышку телефона. «Невероятно. Этого не может быть!» – подумал он и, подняв голову, встретил пристальный взгляд Норы. На лице жены было явственно написано раздражение. Смитбек наклонился и взял ее за руку.

– Мне действительно очень стыдно, но я просто вынужден сделать еще один звонок.

Нора сложил руки на груди:

– А я-то думала, мы собирались хорошо провести вечер вдвоем.

– Еще один звонок! Пожалуйста! Ты даже можешь послушать. Поверь, это будет очень интересно.

Щеки у Норы порозовели. Смитбек знал: это верный признак того, что супруга вот-вот закипит. Торопливо набрав номер, он включил громкую связь.

– Доктор Шерман?

– Да.

– Это опять Смитбек из «Таймс».

– Мистер Смитбек, – прозвучал резкий ответ, – я уже сообщил вам все, что знаю. А теперь, если вы не против, я пойду. Мне придется поторопиться, чтобы не опоздать на поезд.

– Я знаю, что вещество, доставленное сегодня в музей, не корундовый песок, – произнес Билл. На другом конце линии повисло молчание. – И мне известно также, что это на самом деле. – Шерман продолжал молчать. – Это коллекция алмазов, принадлежавшая музею.

Нора бросила на мужа быстрый взгляд.

– Доктор Шерман, – продолжал тот, – мне нужно с вами поговорить. Я сейчас приду в музей. Если доктор Коллопи еще не ушел, ему лучше тоже присутствовать при нашей беседе – или по крайней мере оставаться доступным по телефону. Не знаю, что вы рассказали моему коллеге Гарриману, но не советую вам пытаться скормить эту же чушь мне. То, что музей не смог уберечь свою коллекцию алмазов – между прочим, самую ценную в мире, – уже и так плохо. Но будет еще хуже, если за кражей последует скандал, связанный с попытками руководства скрыть тот факт, что эта коллекция была превращена в шлифовальный порошок. Думаю, попечителям музея это очень не понравится. Я ясно выразился, доктор Шерман?

Собеседник Билла некоторое время молчал, наконец из трубки послышался его тихий дрожащий голос:

– Мы не собирались ничего скрывать, уверяю вас, просто хотели выждать некоторое время, прежде чем сделать заявление.

– Я буду через десять минут. Никуда не уходите.

Смитбек тут же набрал еще один номер – на этот раз своего редактора в «Таймс».

– Фентон? Ты читал статью Брайса Гарримана об этой истории с сибирской язвой в Музее естественной истории? Лучше уничтожь ее. Я узнал, что случилось на самом деле. Это будет настоящая бомба! Оставь мне местечко на первой полосе.

Билл сложил телефон и посмотрел на жену. Лицо Норы больше не казалось сердитым. Оно было мертвенно-бледным.

– Диоген Пендергаст, – прошептала она. – Это он уничтожил алмазы?

Смитбек кивнул.

– Но почему?

– Это очень хороший вопрос, Нора. Но сейчас я должен идти. Мне нужно еще взять пару интервью и написать статью – и все это до полуночи, если я хочу успеть в общенациональный выпуск. Прими мои искренние извинения и клятву сводить тебя на ужин в кафе «Рэтлснейк». Мне действительно очень и очень жаль. Ложись спать, не жди меня.

Он встал и поцеловал Нору.

– Ты не перестаешь меня удивлять, – прошептала она.

Смитбек застыл в нерешительности, пытаясь идентифицировать абсолютно новое для него ощущение. Прошло целое мгновение, прежде чем он понял, что покраснел от удовольствия.

Глава 5

Доктор Фредерик Уотсон Коллопи стоял у огромного стола девятнадцатого века в своем кабинете, расположенном в юго-западной башне музея. На обитой кожей столешнице не было ничего, кроме утреннего номера «Нью-Йорк таймс». Коллопи еще не успел развернуть газету, да у него и не было в этом необходимости: все, что он хотел увидеть, было напечатано на первой полосе, как раз над линией сгиба, причем самым крупным шрифтом, который только могла себе позволить эта солидная газета.

Что ж, дело сделано – и ничего изменить нельзя.

Коллопи искренне верил, что занимает самое высокое положение в американской науке: еще бы, директор Нью-Йоркского музея естественной истории! На минуту он отвлекся от темы статьи и вспомнил имена своих великих предшественников: Огилви, Скотт, Трокомортон. Его целью, его единственным желанием было добавить свою фамилию к этому почетному списку, а не покрыть ее позором, как это сделали два предыдущих директора музея – ныне покойный (и не слишком оплакиваемый) Уинстон Райт и не очень-то компетентная Оливия Мерриам.

И вот теперь первую полосу «Таймс» украшал заголовок, который вполне мог сыграть для него роль надгробной плиты. В последнее время на него и так уже обрушилось несколько довольно крупных неприятностей. Подобные скандалы могли бы раздавить более слабого человека, но Коллопи выстоял, потому что повел себя решительно и хладнокровно. Именно так он собирался поступить и на этот раз.

В дверь тихонько постучали.

– Войдите, – откликнулся Коллопи.

В кабинет вошел хранитель отдела антропологии Хьюго Мензис, одетый с большей, чем обычно, элегантностью и меньшей академической небрежностью; за ним следовали руководитель отдела по связям с общественностью Джозефин Рокко и юрист музея, по иронии судьбы названная Берил Дарлинг,[3] – представитель адвокатской конторы «Уилфред, Спрэгг и Дарлинг».

Подойдя к столу, Мензис молча взял стул. Коллопи остался стоять, глядя на вошедшую троицу и задумчиво поглаживая подбородок. Наконец он заговорил:

– Причины, по которым я пригласил вас на эту незапланированную встречу, вам известны. – Он бросил взгляд на газету. – Полагаю, вы видели сегодняшний выпуск «Таймс»?

Все трое кивнули в молчаливом согласии.

– Мы совершили ошибку, пытаясь скрыть то, что произошло, даже на короткое время. Когда я занял пост директора этого музея, я сказал себе, что буду вести дела по-другому, откажусь от излишне скрытного, а подчас и параноидального стиля руководства некоторых представителей предыдущих администраций. Я знал, что наш музей – величайшее научное учреждение, достаточно влиятельное, чтобы выдержать любые превратности судьбы, любые недоразумения и скандалы. – Коллопи немного помолчал. – Но, надеясь умолчать о пропаже нашей коллекции алмазов, решив скрыть этот факт, я допустил серьезную ошибку. Я изменил собственным принципам.

– Все эти извинения перед нами, конечно, очень похвальны, – своим обычным резким тоном заявила Дарлинг. – Но почему вы не посоветовались со мной, прежде чем принять такое поспешное и непродуманное решение? Неужели вы не понимали, что это не сойдет вам с рук? Своим поступком вы нанесли серьезный ущерб репутации музея и здорово осложнили мне работу.

Коллопи постарался сохранить спокойствие, напомнив себе: музей платит Дарлинг четыреста долларов в час именно за то, что она всегда говорит одну только правду. Он поднял руку, прося внимания:

– Ваши претензии понятны. Однако мне и в самом страшном сне не могло присниться, что такое может произойти – что наши алмазы будут превращены в… – Тут голос изменил ему, и он не смог закончить фразу. В комнате повисло неловкое молчание. Коллопи сглотнул и продолжил: – Мы должны что-то предпринять. Мы должны отреагировать, причем немедленно. Именно поэтому я и пригласил вас на эту встречу. – Он вновь замолчал и прислушался к доносившимся из-за окна, с Мьюзим-драйв, крикам и призывам собравшихся там протестующих, полицейским сиренам и гудкам автомобилей.

Следующей заговорила Рокко:

– Телефоны в моем кабинете прямо-таки надрываются. Сейчас девять? Думаю, до десяти, самое позднее до одиннадцати, мы должны выступить с официальным заявлением. За все те годы, что я занимаюсь связями с общественностью, мне никогда не приходилось сталкиваться с чем-либо подобным.

Мензис заерзал на стуле и пригладил седые волосы.

– Можно я скажу?

Коллопи кивнул:

– Давай, Хьюго.

Мензис откашлялся, переводя взгляд своих ярко-синих глаз на окно и обратно на Коллопи.

– Фредерик, во-первых, мы должны уяснить для себя следующее: произошла катастрофа, и с этим уже ничего не поделаешь. Ты слышишь эти крики? Сама мысль о том, что мы пытались замолчать кражу, привела людей в неистовство. Мы должны принять этот удар, принять прямо и честно. Признать свою ошибку и больше никого не вводить в заблуждение. – Он взглянул на Рокко. – Это первое, о чем я хотел сказать, и надеюсь, все со мной согласятся.

Коллопи вновь кивнул:

– А что же второе?

Мензис чуть подался вперед.

– Одного раскаяния будет недостаточно. Мы должны перейти в наступление.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы должны придумать нечто грандиозное. Сделать какое-нибудь потрясающее заявление, которое напомнит Нью-Йорку и всему миру, что, несмотря ни на что, наш музей остается одним из величайших в мире. Можно, например, снарядить научную экспедицию или запустить какой-то необыкновенный проект…

– Не слишком ли это очевидная уловка? – спросила Рокко.

– Возможно, некоторые именно так все и воспримут. Но через день-два критика стихнет, и у нас будет возможность привлечь интерес к нашему проекту и создать положительное общественное мнение.

– Какого рода проекту? – поинтересовался Коллопи.

– Об этом я пока не думал.

Рокко задумчиво покачала головой.

– Может, это и сработает. По случаю презентации проекта можно устроить гала-вечеринку, на которую пригласить только знаменитостей. Это станет главным событием сезона и заставит прикусить языки журналистов с политиками, которые, конечно же, захотят попасть в список приглашенных.

– Звучит неплохо, – задумчиво пробормотал Коллопи.

Через мгновение вновь заговорила Дарлинг:

– Теоретически все это прекрасно. Не хватает лишь экспедиции, проекта и всего остального.

В этот момент на столе у Коллопи зажужжал интерком, и директор с заметным раздражением нажал на кнопку.

– Миссис Сорд, я же просил нас не беспокоить.

– Я знаю, доктор Коллопи, но… видите ли, это в высшей степени необычное дело.

– Не сейчас.

– Но решение требуется немедленно.

Коллопи вздохнул:

– Ради всего святого, неужели это не может подождать десять минут?

– Речь идет о телеграфном банковском переводе на сумму в десять миллионов евро для…

– Пожертвование в размере десяти миллионов евро? Ну что ж, зайдите.

В кабинет вошла миссис Сорд, полная энергичная женщина, с листом бумаги в руках.

– Простите, это займет не больше минуты, – сказал Коллопи и схватил бумагу. – От кого это и где я должен расписаться?

– От графа Тьерри де Кахорса. Он жертвует музею десять миллионов евро на реставрацию гробницы Сенефа.

– Гробницы Сенефа? Кто этот Сенеф, черт возьми? – Коллопи швырнул бумагу на стол. – Я займусь этим позже.

– Сэр, но здесь написано, что деньги лежат на депоненте и решение должно быть принято в течение часа.

Коллопи схватился за голову.

– Мы уже завалены этими чертовыми предложениями. А нам нужны просто деньги – чтобы оплачивать счета. Свяжитесь с этим графом – как его там – и постарайтесь уговорить его перечислить деньги без каких-либо условий. Используйте мое имя и наши обычные доводы. Мы не возьмем деньги, чтобы исполнять его прихоти.

– Хорошо, доктор Коллопи.

Миссис Сорд повернулась, собираясь идти, и Коллопи снова обратился к участникам совещания:

– Кажется, последней говорила Берил?

Дарлинг открыла было рот, но Мензис повелительным жестом заставил ее замолчать.

– Миссис Сорд, – обратился он к секретарше, – пожалуйста, подождите несколько минут, прежде чем связываться с графом де Кахорсом.

Миссис Сорд застыла в нерешительности, вопросительно глядя на Коллопи. Директор кивнул, подтверждая слова Мензиса, и она вышла из кабинета.

– В чем дело, Хьюго? – воскликнул Коллопи, когда дверь за секретаршей закрылась.

– Я пытаюсь вспомнить, – ответил Мензис. – Гробница Сенефа… Что-то знакомое. Имя графа де Кахорса я тоже когда-то слышал.

– Можем мы поговорить о более важных вещах? – нетерпеливо вопросил директор музея.

Лицо Мензиса неожиданно прояснилось.

– Фредерик, это и есть самая важная вещь! Вспомни историю музея! Гробница Сенефа – это египетская экспозиция, которая была представлена в музее вскоре после его открытия и существовала, пока он не закрылся в годы Великой депрессии.

– И что же?

– Если память мне не изменяет, эта гробница была разграблена во время вторжения в Египет наполеоновских войск. Позднее украденные артефакты были захвачены французами. Затем их купил кто-то из попечителей музея, и они были собраны в подземных помещениях как экспонаты одной из первых выставок. Должно быть, они и сейчас там.

– А кто такой этот Кахорс? – спросила Дарлинг.

– Вместе с войсками Наполеон привел в Египет целую армию натуралистов и археологов. Кахорс возглавлял контингент археологов. Думаю, этот парень – его потомок.

Коллопи нахмурился:

– Какое отношение это имеет к нашей проблеме?

– Разве ты не понимаешь? Это как раз то, что нам нужно!

– Старая пыльная гробница?

– Именно! Мы повсюду рассказываем о пожертвовании графа, назначаем дату открытия экспозиции, устраиваем гала-вечеринку и делаем из этого настоящее медиасобытие. – Мензис с надеждой посмотрел на Рокко.

– Да, – ответила она, – пожалуй, это может сработать. Египет всегда привлекал внимание самой широкой общественности.

– Может сработать? Это обязательно сработает! Самое главное – то, что гробница уже существует. Выставка «Священные изображения» слишком затянулась, пора заменить ее чем-то новым. Мы смогли бы подготовить экспозицию за пару месяцев или даже быстрее.

– Многое зависит от состояния гробницы.

– Как бы то ни было, она находится в музее. Не исключено, что с нее достаточно просто смахнуть пыль. Наши хранилища полны всяких египетских штучек, которые можно поместить в гробницу, чтобы пополнить выставку. Граф предлагает огромные деньги – их хватит на любые реставрационные работы.

– Не понимаю, – проговорила Дарлинг, – как можно было забыть об этой гробнице на целых семьдесят лет!

– Во-первых, ее скорее всего заложили кирпичом – так часто поступают со старыми экспозициями, чтобы обеспечить их сохранность. – Мензис улыбнулся, но улыбка вышла невеселой. – В этом музее очень много ценных артефактов, но слишком мало хранителей, чтобы обеспечить им необходимый уход. Вот почему я уже много лет добиваюсь введения здесь должности музейного историка. Кто знает, какие еще тайны скрыты в его далеких уголках?

На короткое время в кабинете повисла тишина. Она была нарушена директором музея, который резко опустил ладонь на столешницу.

– Что ж, так и поступим. – Коллопи взял телефонную трубку. – Миссис Сорд? Передайте графу: пусть переводит деньги. Мы принимаем его условия.

Глава 6

Нора Келли стояла посреди лаборатории, пристально глядя на большой предметный стол с разложенными на нем фрагментами древней керамики культуры анасази. Черепки были не совсем обычными – при ярком освещении они казались почти золотыми из-за бесчисленных вкраплений слюды. Нора привезла их из летней экспедиции, из местности на юго-западе, носящей название Четыре Угла, и теперь раскладывала на огромной контурной карте – каждый именно в той точке, где он был найден.

Она смотрела на блестящие предметы, в который раз пытаясь составить из них полную картину. Целью ее исследования было установление путей распространения оригинальной керамики из центра, находящегося в южной части Юты, на юго-запад и дальше, за пределы штата. Зарождение этой гончарной традиции обычно связывали с религиозным культом Качина, последователями которого были ацтеки Мексики, и Нора не сомневалась, что, установив пути ее перемещения на юго-запад, сможет получить более точное представление и о путях распространении самого культа.

Но черепков было слишком много, к тому же большая их часть датировалась четырнадцатым веком до нашей эры, поэтому собрать все данные воедино представлялось чрезвычайно сложной задачей – а ведь она даже еще не приступила к ее решению. Нора внимательно смотрела на древние артефакты: ответ крылся именно в них, ей нужно лишь найти его.

Вздохнув, она отпила кофе, мысленно порадовавшись тому, что подземная лаборатория служила надежным убежищем от бури, бушевавшей наверху, возле здания музея. Вчера возникла угроза сибирской язвы, но сегодня дела обстояли еще хуже – и в этом была большая заслуга ее мужа Билла, обладавшего настоящим талантом создавать неприятности. Утром в «Таймс» была напечатана его статья, из которой следовало, что порошок, подброшенный в музей, – не что иное, как алмазы стоимостью сотни миллионов долларов, украденные из него и превращенные похитителем в пыль. Эта новость вызвала волнение, подобного которому Нора не могла припомнить. Мэр, застигнутый врасплох телекамерами у своего офиса, уже обвинил во всем директора музея и потребовал его немедленной отставки.

Нора попыталась сосредоточиться на глиняных черепках. Все пути их распространения брали начало в одном-единственном месте – на месторождении редкого вида глины у подножия плато Кайпаровитц в штате Юта, где она обжигалась обитателями больших, спрятанных в каньонах скальных пещер. Именно оттуда керамические изделия попали в такие отдаленные места, как северная Мексика и западный Техас. Но как и когда это произошло? И кто их туда доставил?

Нора поднялась и, подойдя к шкафу, взяла с полки последний, еще не распакованный пакет с черепками. В лаборатории стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь мирным жужжанием кондиционера. За ее стенами простиралась огромная территория, занятая хранилищами. Здесь стояли старинные дубовые шкафы с застекленными дверцами, битком набитые горшками, наконечниками для стрел, топорами и другими артефактами. Из соседнего помещения, где хранились индейские мумии, потянуло слабым запахом дезинфекции. Нора вновь принялась раскладывать черепки на карте, заполняя ими последний оставшийся свободным угол и аккуратно записывая каталожные номера.

Вдруг она замерла на месте. Ей послышался скрип открываемой двери и звук тихих шагов по покрытому пылью полу. Неужели она не заперла дверь? Конечно, это было глупо, но огромные безмолвные подземные помещения музея с их плохо освещенными коридорами и темными хранилищами всегда внушали Норе страх. К тому же она прекрасно помнила, что случилось с ее подругой Марго Грин всего несколько недель назад в темном выставочном зале, расположенном двумя этажами выше – как раз над тем местом, где она сейчас стояла.

– Кто здесь? – крикнула Нора.

Из полумрака появилась человеческая фигура. Вначале Нора разглядела лишь очертания лица, потом – коротко подстриженную бороду и седые волосы и с облегчением вздохнула. Это оказался всего лишь Хьюго Мензис, хранитель отдела антропологии и ее непосредственный начальник. Он был все еще бледен после недавнего приступа желчнокаменной болезни, а его обычно веселые глаза казались воспаленными.

– Привет, Нора, – сказал смотритель, добродушно улыбаясь. – Можно к тебе?

– Конечно.

Мензис уселся на стул.

– Как у тебя здесь хорошо, тихо. Ты одна?

– Да. Что нового наверху?

– Толпа продолжает расти.

– Я видела этих людей, когда шла на работу.

– Происходит нечто ужасное. Они выкрикивают оскорбления в адрес сотрудников, глумятся над ними. Заблокировали движение на Мьюзим-драйв. И, боюсь, это только начало. Одно дело – заявления мэра и губернатора, но совсем другое – когда возмущение выражают жители Нью-Йорка. Боже сохрани нас от гнева толпы.

Нора покачала головой:

– Мне очень жаль, что причиной всего этого стал Билл.

Мензис мягко положил руку ей на плечо.

– Он был всего лишь орудием. И оказал музею услугу, рассказав о недальновидном плане руководства, прежде чем тот был исполнен. Правда все равно бы вышла наружу – рано или поздно.

– Не могу себе представить, кому понадобилось сначала украсть все алмазы, а потом уничтожить.

Мензис пожал плечами.

– Кто знает, что творится в голове у сумасшедшего? Ясно одно: этот человек испытывает настоящую ненависть к музею.

– Что же музей ему сделал?

– На этот вопрос может ответить только он сам. Но я пришел сюда не для того, чтобы рассуждать о мотивах, которыми руководствовался преступник, а совсем по другой причине. И эта причина связана с тем, что творится наверху.

– Я вас не понимаю.

– В кабинете доктора Коллопи только что прошло совещание. На нем мы приняли некое решение, и оно непосредственно касается тебя.

Нора молчала, ощущая усиливающуюся тревогу.

– Тебе что-нибудь известно о гробнице Сенефа?

– Никогда о ней не слышала.

– Неудивительно. Мало кто из сотрудников музея о ней помнит. Это была одна из самых первых экспозиций музея – египетская гробница из Долины царей, восстановленная в одном из подземных помещений. В тридцатые годы она была законсервирована, и с тех пор о ней никто не вспоминал.

– И что же?

– Музею сейчас необходимы позитивные новости; нужно бы напомнить людям, что мы делаем и много хорошего. Мы должны отвлечь внимание общественности от скандала. Здесь-то нам и пригодится гробница Сенефа. Мы собираемся ее открыть, и я хочу, чтобы этим проектом руководила ты.

– Я? Но ведь я и так уже несколько месяцев не занималась собственными исследованиями, помогая готовить экспозицию «Священных изображений»!

На лице Мензиса заиграла насмешливая улыбка.

– Совершенно верно. Именно поэтому я к тебе и обращаюсь. Потому что знаю, какую работу ты проделала со «Священными изображениями». Ты одна в отделе сможешь справиться с этой задачей.

– И за какое же время?

– Коллопи хочет, чтобы выставка открылась как можно скорее. У нас есть шесть недель.

– Вы, должно быть, шутите!

– У нас действительно нет времени. Музей уже давно не получает финансовой помощи, а после этого последнего скандала может случиться что угодно.

Нора замолчала.

– Дело в том, – мягко продолжил Мензис, – что мы только что получили десять миллионов евро – это тринадцать миллионов долларов – на финансирование этого проекта. Но деньги, конечно, не главное. Это даст нам всеобщую поддержку – от попечительского совета до всяких там объединений. Гробница Сенефа законсервирована – следовательно, должна находиться в довольно хорошем состоянии.

– Пожалуйста, не просите меня об этом. Поручите гробницу Эштону.

– Эштон не умеет улаживать конфликты. А ты здорово тогда справилась с протестующими на открытии «Священных изображений». Я все видел. Нора, музей сейчас ведет борьбу за выживание. Ты нужна мне. Ты нужна музею.

В лаборатории повисла тишина. Нора с упавшим сердцем смотрела на свои черепки.

– Я ничего не знаю о Древнем Египте.

– Мы пригласим тебе в помощь лучшего египтолога.

Нора поняла, что у нее нет выбора, и тяжело вздохнула:

– Хорошо, я согласна.

– Браво! Именно это я и хотел услышать! Теперь вот что. Мы, конечно, не успели как следует все обсудить, но поскольку гробница не экспонировалась семьдесят лет, нужно будет придумать что-то новенькое. В наши дни никого уже не заинтересует статичный набор артефактов – необходимы мультимедийные приемы. И, конечно же, торжественное открытие, на которое каждый житель Нью-Йорка с социальными амбициями просто обязан будет купить билет.

Нора с сомнением покачала головой:

– И на все это – шесть недель?

– Я подумал, у тебя возникнут какие-то идеи.

– Когда они вам нужны?

– Боюсь, прямо сейчас. Через полчаса у доктора Коллопи пресс-конференция, на которой он собирается сообщить о выставке.

– О нет! – Нора тяжело опустилась на стул. – Вы уверены, что спецэффекты так уж необходимы? Ненавижу эти компьютерные штучки. Только отвлекают от экспонатов.

– К сожалению, в наши дни музею без них не обойтись. Взять хотя бы новую Библиотеку Авраама Линкольна. Да, согласен, в каком-то смысле это немного вульгарно, но на дворе двадцать первый век и нам приходится конкурировать с телевидением и видеоиграми. Нора, ну пожалуйста, идеи нужны мне прямо сейчас. На директора обрушатся тысячи вопросов, и мне бы хотелось, чтобы он смог хоть что-то рассказать о выставке.

Нора вздохнула. С одной стороны, ее приводила в отчаяние мысль о том, что опять придется отложить исследование, работать по семьдесят четыре часа в неделю и совсем не видеть мужа, с которым она успела прожить всего несколько месяцев. С другой стороны, если уж браться за это – а у нее, похоже, не было выбора, – то надо сделать все как следует.

– Нам не нужны дешевые трюки вроде мумий, встающих из саркофагов, – наконец произнесла она. – Выставка должна носить познавательный характер.

– Совершенно с тобой согласен.

Нора на минуту задумалась.

– Если не ошибаюсь, гробница была разграблена?

– В древности, как и большинство египетских гробниц. Возможно, теми самыми жрецами, которые и хоронили Сенефа. Кстати, он был не фараоном, а визирем и регентом при Тутмосе Четвертом.

Нора молча переваривала услышанное. Она не сомневалась, что предложение возглавить работы по подготовке большой новой выставки, а эта выставка станет особенно заметным событием, – большая честь для нее. Она была заинтригована и даже, помимо собственной воли, начинала испытывать интерес к неожиданно возникшему проекту.

– Если вы хотите нечто эффектное, – сказала она, – давайте воспроизведем сам момент ограбления. Мы можем показать грабителей за работой – их страх быть пойманными, страх перед тем, что их ожидает, если они будут пойманы. И все это дополнить комментарием к происходящему и рассказом о том, кто такой был этот Сенеф…

Мензис кивнул:

– Превосходно, Нора.

Нора ощутила растущее возбуждение.

– Если сделать это как следует, с компьютерными эффектами, экспозиция произведет на посетителей незабываемое впечатление – словно сама история оживет в гробнице.

– В один прекрасный день ты станешь директором этого музея.

Нора покраснела. Слова шефа не показались ей неприятными.

– Я и сам подумывал устроить из выставки светозвуковое шоу. Потрясающе! – С нехарактерной для него страстью Мензис схватил Нору за руку. – Это спасет музей. И обеспечит твою карьеру в нем. Как я уже говорил, о деньгах и помощи не думай – их будет столько, сколько нужно. Что касается компьютерных эффектов, позволь позаботиться об этом мне. А ты сосредоточься на артефактах и композиции. Шесть недель как раз хватит, чтобы подогреть интерес публики и поработать с прессой. Надеясь получить приглашение, журналисты не будут поливать грязью музей. – Он взглянул на часы. – Мне нужно успеть подготовить Коллопи к пресс-конференции. Спасибо, Нора, большое тебе спасибо. – И Мензис быстро вышел из лаборатории, оставив Нору одну. Она с сожалением посмотрела на стол, на тщательно разложенные черепки, и стала собирать их – один за другим – и укладывать в пакеты.

Глава 7

Специальный агент Спенсер Коффи свернул за угол и направился к офису начальника тюрьмы. Его ботинки с железными набойками на каблуках громко стучали по гладкому цементному полу, и это доставляло ему немалое удовольствие. Коренастый усатый агент Рабинер почтительно следовал за ним. Остановившись перед тяжелой дубовой дверью, Коффи постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

Секретарь начальника тюрьмы, худенькая женщина с осветленными волосами и следами от угревой сыпи на лице, окинула его удивленно-высокомерным взглядом.

– Что вам угодно?

– Агент Коффи из Федерального бюро расследований. – Он помахал у нее перед носом удостоверением. – У нас назначена встреча с вашим шефом, и мы очень торопимся.

– Я сейчас доложу, – сказала она, и ее голос с провинциальным акцентом заставил Коффи поморщиться.

Он посмотрел на Рабинера и закатил глаза. Ему уже довелось сегодня иметь дело с этой женщиной – тогда она бросила трубку, и нынешняя встреча лишь подтвердила, что секретарша была воплощением всего, что он презирал в людях, – деревенская выскочка, вскарабкавшаяся наверх и решившая, что теперь она важная персона.

– Агент Коффи и… – Секретарь взглянула на Рабинера.

– Специальный агент Коффи и специальный агент Рабинер.

Женщина подняла трубку интеркома с оскорбительной неторопливостью и произнесла:

– Сэр, вас желают видеть агенты Коффи и Рабинер. Они утверждают, что вы назначили им встречу. – Немного подождав, она положила трубку, всем своим видом показывая Коффи, что, в отличие от него, никуда не торопится. – Мистер Имхоф, – сказала она наконец, – примет вас.

Проходя мимо ее стола, Коффи неожиданно остановился.

– Ну и как дела на вашей ферме?

– Похоже, для свиней начинается сезон спаривания, – тут же ответила она, не удостоив его взглядом.

Коффи вошел в кабинет начальника тюрьмы, недоумевая, что имела в виду эта сука и следует ли считать ее слова оскорблением.

Агенты закрыли за собой дверь, и Гордон Имхоф поднялся из-за большого стола со столешницей из огнеупорного пластика. Коффи никогда не видел его лично и подумал, что начальник тюрьмы выглядит гораздо моложе, чем он себе представлял. Это был невысокий подтянутый мужчина с козлиной бородкой и холодными голубыми глазами. Агент Коффи отметил также безупречный костюм и волосы, уложенные феном. Ему трудно было вынести об Имхофе какое-то суждение. В старые добрые времена, чтобы получить эту должность, нужно было прослужить не один десяток лет, упорно карабкаясь по ступенькам служебной лестницы. Имхоф же выглядел так, словно получил где-то докторскую степень по специальности «управление исправительными заведениями» и не был знаком с удовольствием, которое получаешь, нанося удары дубинкой по человеческому телу. Однако его плотно сжатые тонкие губы заставили Коффи подумать, что у этого человека, возможно, все впереди.

Имхоф поочередно протянул руку Коффи и Рабинеру.

– Садитесь.

– Спасибо.

– Как прошел допрос?

– Дело потихоньку раскручивается, – ответил Коффи. – И уж если такой случай не заслуживает смертной казни по федеральному законодательству, тогда я не знаю… Но этого парня голыми руками не возьмешь. Возникли некоторые осложнения. – Коффи не упомянул, что на самом деле допрос прошел плохо – очень плохо.

Лицо Имхофа оставалось непроницаемым.

– Я хочу кое-что пояснить, – продолжил Коффи. – Одной из жертв этого убийцы стал мой коллега и друг, один из лучших агентов за всю историю ФБР.

Сказав это, Коффи усмехнулся про себя. Старший специальный агент Майк Декер был тем самым человеком, из-за которого семь лет назад, после серии убийств в музее, его с позором отстранили от должности. Радость, которая охватила Коффи при известии о смерти Декера, невозможно было описать словами. Нечто подобное он испытал лишь еще один раз – когда узнал имя убийцы. Это был особый момент в его жизни.

– Таким образом, мистер Имхоф, в вашей тюрьме содержится не совсем обычный заключенный. Это серийный убийца наиболее опасного типа, лишивший жизни по меньшей мере трех человек. Хотя наш интерес к нему вызван только убийством федерального агента. Другими эпизодами пусть занимается администрация штата Нью-Йорк. Тем не менее мы надеемся, что к тому времени, когда и они вынесут ему приговор, преступнику уже будет сделана смертельная инъекция.

Имхоф слушал, склонив голову.

– Этот заключенный, кроме того, наглый ублюдок, – продолжал Коффи. – Мне доводилось работать с ним по одному делу несколько лет назад. Он считает себя выше всех, уверен, что правила существуют не для него. У него нет никакого уважения к власти.

При слове «уважение» Имхоф наконец оживился.

– Если как начальник этого учреждения я чего и требую от остальных, так это уважения. Дисциплина начинается там, где начинается уважение, и наоборот.

– Совершенно с вами согласен, – поддакнул Коффи. Он решил следовать именно этому направлению в разговоре, надеясь в конце концов разозлить начальника тюрьмы и заставить его показать зубы. – Кстати, об уважении. Во время допроса заключенный сказал о вас кое-что. – Тут Коффи наконец заметил интерес, мелькнувший в глазах Имхофа. – Но мне бы не хотелось это повторять. Ведь мы с вами научились не обращать внимания на такие мелочи.

Имхоф подался вперед.

– Если заключенный каким-то образом продемонстрировал отсутствие уважения – речь идет не о чем-то личном, а именно об уважении к данному учреждению, – я должен об этом знать.

– Его слова были обычным дерьмом, и мне не хотелось бы произносить их еще раз.

– И тем не менее мне хотелось бы их услышать.

Заключенный, конечно же, ничего не говорил. В этом-то и заключалась проблема.

– Ну, он назвал вас наливающимся пивом нацистским ублюдком, сравнивал вас с Бошем и Краутом – что-то в этом роде.

Имхоф нахмурился, и Коффи понял, что попал в точку.

– Что еще он говорил? – тихо поинтересовался начальник тюрьмы.

– Очень грубые вещи. Что-то о размере вашего… Впрочем, подробностей я не помню.

В комнате повисла гнетущая тишина. Козлиная бородка Имхофа слегка подрагивала.

– Я же сказал – обычная чушь. Однако это свидетельствует о том, что заключенный не увидел для себя пользы от сотрудничества с нами. А знаете почему? Будет он отвечать на наши вопросы или не будет, будет проявлять уважение к вам и вашему учреждению или нет – для него ничего не изменится. И с этим нужно что-то делать. Он должен понять, что неправильный выбор повлечет за собой серьезные последствия. И еще одно: его необходимо содержать в полной, абсолютной изоляции. Нельзя позволить ему передавать какие-либо сообщения на волю. Появились предположения, что он контактирует со своим братом, который находится в бегах. Поэтому никаких телефонных звонков, никаких встреч с адвокатом – полное отсутствие общения с внешним миром. Мы ведь не хотим, чтобы отсутствие бдительности стало причиной еще большего зла. Вы понимаете, что я имею в виду, сэр?

– Конечно, понимаю.

– Хорошо. Его необходимо заставить увидеть преимущества сотрудничества. Мне бы очень хотелось поработать с ним резиновой дубинкой и хлыстом – меньшего он не заслуживает, – но, к несчастью, это невозможно. Ведь мы же не хотим, чтобы на суде вдруг всплыли неприятные для нас подробности? Он, может, и сумасшедший, но не идиот. Такому парню, как он, нельзя давать ни одного шанса. У него достаточно денег, чтобы сделать своим адвокатом Джонни Кохрана.

Коффи замолчал, потому что впервые за все время беседы увидел на лице Имхофа улыбку. И эта улыбка, и выражение ледяных голубых глаз начальника тюрьмы обдали специального агента холодом.

– Я понял, в чем ваша проблема, агент Коффи. Заключенному необходимо продемонстрировать ценность сотрудничества. Я лично позабочусь об этом.

Глава 8

Тем самым утром, на которое было назначено вскрытие гробницы Сенефа, Нора вошла в просторный кабинет Мензиса и увидела шефа сидящим в своем любимом кресле и занятым беседой с каким-то молодым человеком. Заметив ее, Мензис и его гость тут же поднялись с места.

– Нора, – сказал Мензис, – разреши представить тебе доктора Эдриана Уичерли, того самого египтолога, о котором я тебе говорил. Эдриан, это доктор Нора Келли.

Уичерли с улыбкой наклонил голову, и Нора отметила, что выглядит он безукоризненно: костюм с Сэвил-роу, дорогие туфли, клубный галстук. Единственной вольностью в его облике казалась густая копна каштановых волос. Завершая беглый осмотр, Нора задержала взгляд на удивительно красивом лице Уичерли: ямочки на щеках, ясные голубые глаза и безупречно белые зубы. На вид ему было не более тридцати.

– Чрезвычайно рад с вами познакомиться, доктор Келли, – произнес он с изысканным оксбриджским акцентом и, осторожно пожав Норе руку, одарил ее еще одной ослепительной улыбкой.

– Взаимно. И, пожалуйста, зовите меня Норой.

– Конечно, Нора. Простите мне этот официальный тон – из-за своего старомодного воспитания я чувствую себя не совсем в своей тарелке по эту сторону океана. Я лишь хотел сказать: просто потрясающе, что я здесь и буду заниматься этим проектом!

Потрясающе! Нора с трудом сдержала улыбку: Эдриан Уичерли казался почти карикатурой на тот тип молодого экстравагантного британца, который, как она считала, вряд ли можно было найти где-то еще, кроме романов Вудхауса.

– У Эдриана потрясающие рекомендации, – сообщил Мензис. – Он защитил докторскую диссертацию в Оксфорде, руководил раскопками гробницы KV-42 в Долине царей, был профессором египтологии в Кембридже, написал монографию «Фараоны Двадцатой династии».

Нора с уважением посмотрела на Уичерли. Он был удивительно молод для ученого с такими заслугами.

– Впечатляет…

Уичерли изобразил смущение:

– Это всего лишь академическая чепуха, не стоит придавать ей значение.

– Не скажите. – Мензис взглянул на часы. – В десять у нас назначена встреча с представителем отдела эксплуатации. Насколько я понимаю, никто точно не знает, где сейчас находится гробница Сенефа. Единственное, что можно сказать с уверенностью, – это что она была заложена кирпичом и с тех пор никто не имел к ней доступа. Нам придется ломать стену.

– Звучит интригующе, – пробормотал Уичерли. – Я ощущаю себя прямо-таки Говардом Картером.

Старая, отделанная медью лифтовая кабинка спускалась вниз, скрежеща и постанывая. Выйдя из лифта у отдела эксплуатации, они миновали машинное отделение, плотницкую и, наконец, подошли к открытой двери, ведущей в тесный кабинет. Сидевший за столом человечек внимательно изучал сложенные перед ним стопкой чертежи. Мензис постучал по филенке, и хозяин кабинета вышел из-за стола.

– Хочу представить вам обоим мистера Симуса Маккоркла, – сказал Мензис. – Он знает о планировке музея, пожалуй, больше, чем кто-либо из ныне живущих людей.

– Хотя и это совсем не много, – произнес Маккоркл. Это был человек невысокого роста, лет пятидесяти на вид, с тонким кельтским лицом и высоким пронзительным голосом.

Закончив церемонию знакомства, Мензис повернулся к Маккорклу.

– Вы нашли нашу гробницу?

– Думаю, да. – Маккоркл кивком указал на кипу старых чертежей. – Не так-то просто отыскать что-либо в этих старых развалинах.

– Почему же? – поинтересовался Уичерли.

Маккоркл скатал верхний чертеж в трубку.

– Музей состоит из тридцати четырех связанных между собой зданий, расположенных на территории свыше шести акров. Общая площадь всех помещений – более двух миллионов квадратных футов, протяженность коридоров – восемнадцать миль, не считая подземных туннелей, которые никто еще не потрудился как следует изучить и нанести на чертежи. Я как-то попытался подсчитать, сколько здесь комнат: дошел до тысячи и бросил. Музей постоянно строился и перестраивался все сто сорок лет своего существования. Такова особенность всех музеев: коллекции переносятся с места на место, одни помещения объединяются, другие разделяются и переименовываются. И многие из этих изменений не отражаются на чертежах.

– Но не могла же потеряться целая египетская гробница! – воскликнул Уичерли.

Маккоркл рассмеялся:

– Это было бы непросто, даже в нашем музее. Проблема лишь в том, где искать вход. Его заложили в тысяча девятьсот тридцать пятом году, когда прокладывали туннель от станции метро «Восемьдесят первая улица». – Он сунул чертежи под мышку и взял старый кожаный портфель, который лежал на столе. – Пойдем?

– Вы первый, – сказал Мензис.

Они пошли по коридору со стенами, выкрашенными в ядовито-зеленый цвет, мимо технических помещений и хранилищ. Это было самое оживленное место подземных владений музея. Проходя мимо того или иного помещения, Маккоркл давал его краткую характеристику:

– Это слесарный цех. Здесь раньше стояли бойлеры, а теперь хранится коллекция скелетов китов. Это хранилище останков динозавров юрского периода… Меловой период… Млекопитающие олигоцена… Млекопитающие плейстоцена… Дугонги и ламантины…

Затем хранилища сменились лабораториями. Их блестящие стальные двери являли собой странный контраст с ветхим коридором, освещаемым тусклыми лампами в проволочных сетках, с проложенными над полом старыми трубами парового отопления.

Они прошли мимо такого количества закрытых дверей, что Нора сбилась со счета. Одни были старыми и отпирались ключами, которые их проводник выбирал из большой связки; другие, более современные, представляли собой часть недавно введенной в музее системы безопасности, и Маккоркл открывал их магнитной карточкой. По мере того как они углублялись в подземные лабиринты музея, коридоры становились все более пустыми, а тишина в них – все более гнетущей.

– Должен сказать, этот музей ничуть не меньше Британского, – нарушил молчание Уичерли.

Маккоркл презрительно фыркнул:

– Больше! Гораздо больше!

Подойдя к старинным двустворчатым металлическим дверям с заклепками, Маккоркл открыл их большим железным ключом. За дверями разверзлась темнота. Маккоркл щелкнул выключателем, и перед ними предстал длинный, некогда нарядный коридор, стены которого покрывали выцветшие фрески. Присмотревшись, Нора поняла, что на них изображены пейзажи Нью-Мексико – горы, пустыни и развалины многоэтажного индейского храма, в котором она узнала Таос-Пуэбло.

– Фремонт Эллис, – пояснил Мензис. – Когда-то здесь был Зал юго-западных территорий. Его закрыли в сороковых.

– Прекрасные фрески, – произнесла Нора.

– Да. И очень ценные.

– Их нужно привести в порядок, – заметил Уичерли. – Видите то безобразное пятно?

– Все упирается в деньги, – ответил Мензис. – Если бы не объявился наш граф с необходимой суммой, гробница Сенефа, возможно, пребывала бы в забвении еще семьдесят лет.

Маккоркл отпер следующую дверь, за которой открылся еще один тускло освещенный зал, превращенный в хранилище. Полки были уставлены ярко расписанными горшками, за застекленными дверцами дубовых шкафов угадывались очертания древних артефактов.

– Юго-западная коллекция, – кивнул Маккоркл.

– Я ничего о ней не знала! – в изумлении воскликнула Нора. – Все это необходимо тщательно изучить.

– Но сначала, как сказал Эдриан, привести в порядок, – вставил Мензис. – И для этого опять же нужны деньги.

– Тут дело не только в деньгах, – возразил Маккоркл, и на его лице появилось странное, болезненное выражение.

Нора и Уичерли обменялись взглядами.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она.

Мензис закашлялся.

– Думаю, Симус хочет напомнить нам, что первые… э-э… убийства, совершенные Музейным зверем, произошли неподалеку от Зала юго-западных территорий.

Все замолчали, а Нора подумала, что неплохо бы взглянуть на эти коллекции позже – лучше в присутствии более многочисленной группы людей. Может, ей удастся получить разрешение на перевод коллекций в современное, хорошо оборудованное хранилище.

За следующей дверью находилась небольшая комната, стены которой от пола до потолка были уставлены черными металлическими ящиками. Ученые также увидели наполовину скрытые ящиками постеры и рекламные плакаты двадцатых—тридцатых годов, украшенные надписями в стиле ар-деко и изображениями сестер Гибсон. В минувшие годы здесь, вероятно, было что-то вроде передней. В помещении пахло дезинфекцией и еще чем-то неприятным – Нора решила, что это запах старой вяленой говядины.

В дальнем углу комната переходила в огромный зал. В отраженном свете Нора смогла рассмотреть, что его стены также покрывают фрески, на этот раз с изображениями пирамид и Сфинкса – но не полуразрушенных, а словно бы только что построенных.

– Мы приближаемся к старым Египетским галереям, – пояснил Маккоркл.

Они вошли в зал, служивший хранилищем. Ряды полок были прикрыты прозрачными листами пластика, которые, в свою очередь, покрывал слой пыли.

Маккоркл развернул чертежи и прищурился, пытаясь в полумраке отыскать на них нужное место.

– Если мои расчеты верны, – сказал он, – вход в гробницу располагался там, где сейчас пристройка, в дальнем конце.

Уичерли подошел к одному из стеллажей и отодвинул пластик. За ним Нора увидела ряды керамической посуды, позолоченные стулья и лежанки, подголовники, плетеные сосуды для воды и небольшие алебастровые, фаянсовые и глиняные фигурки.

– Господи, ведь это одна из лучших коллекций ушебти, которые мне когда-либо доводилось видеть! – воскликнул Уичерли, повернувшись к Норе. – Да здесь материала на две гробницы! – Он благоговейно взял в руки одну из фигурок и внимательно ее осмотрел. – Древнее царство, Вторая династия, правление фараона Хетепсекхемви.

– Доктор Уичерли, согласно правилам обращения с объектами… – начал Маккоркл, и в его голосе прозвучало предостережение.

– Все в порядке, – перебил его Мензис. – Доктор Уичерли – специалист по Древнему Египту. Я за него отвечаю.

– Хорошо, – ответил Маккоркл в некотором смущении.

Нора подумала, что этот маленький человечек, вероятно, уже привык считать коллекции своей собственностью. И в каком-то смысле он имел на это право, поскольку был одним из немногих, кто их когда-либо видел.

Уичерли переходил от одного стеллажа к другому, глаза его алчно поблескивали.

– Смотрите! Здесь есть даже коллекция артефактов эпохи неолита с верховьев Нила! Боже милостивый! Вы только взгляните на этот церемониальный тхатоф! – Он держал в руках вытесанный из серого камня нож примерно в фут длиной.

Маккоркл бросил на Уичерли недовольный взгляд. Археолог с величайшей осторожностью вернул нож на место и задвинул пластик.

У следующей обитой железом двери им пришлось задержаться: Маккоркл не сразу сумел ее открыть и долго подбирал ключи, прежде чем нашел нужный. Когда дверь, громко скрипя, наконец отворилась, с петель посыпалась ржавчина.

Глазам ученых открылось небольшое помещение, заставленное саркофагами из крашеного дерева. Некоторые из них не имели крышек, и внутри Нора увидела мумии – одни были запеленаты, другие не имели погребальных покровов.

– Комната мумий, – произнес Маккоркл.

Уичерли протиснулся вперед.

– Боже! Да их здесь не меньше сотни! – Он отодвинул в сторону лист пластика, за которым скрывался большой деревянный саркофаг. – Смотрите!

Нора подошла поближе. Льняные пелены с лица и груди сорваны, рот приоткрыт, черные сморщенные губы ввалились, словно мумия кричала, протестуя против насилия. В грудной клетке зияла дыра – не хватало грудины и нескольких ребер.

Уичерли обернулся и посмотрел на Нору, глаза его блестели.

– Видите? – спросил он почти с благоговением. – Эта мумия была ограблена. Они сорвали пелены, чтобы забрать спрятанные в них ценные амулеты. А на месте этой дыры было изображение жука-скарабея из золота и нефрита – символ возрождения. Древние египтяне считали, что золото – это плоть богов, потому что оно никогда не тускнеет.

– Эту мумию можно положить в гробницу, – вмешался Мензис. – Идея – Норина идея – заключается в том, чтобы представить гробницу в момент ее разграбления.

– Блестяще! – воскликнул Уичерли и одарил Нору своей ослепительной улыбкой.

– Мне кажется, – подал голос Маккоркл, – что вход в гробницу был напротив вот той стены. – Поставив сумку на пол, он стал отодвигать пластик, закрывающий стеллажи у дальней стены комнаты. Взглядам присутствующих открылись горшки, чаши и корзины, наполненные какими-то черными сморщенными предметами.

– Что это? – спросила Нора.

Уичерли подошел поближе, чтобы рассмотреть как следует. После недолгого молчания он обернулся к своим спутникам:

– Это сохранившаяся пища. Хлеб, части туши антилопы, фрукты и овощи, финики – все это хранилось для путешествия фараона в загробный мир.

Вдруг за стеной послышался приближающийся шум, раздался громкий скрежет металла, затем все стихло.

– Здесь проходит линия метро, соединяющая Центральный парк с западной частью города. Станция «Восемьдесят первая улица» совсем близко.

– Нужно будет что-нибудь придумать, чтобы заглушить эти звуки, – задумчиво произнес Мензис. – Они испортят все впечатление.

Маккоркл пробормотал нечто нечленораздельное, потом достал из сумки какой-то электронный прибор и направил его на стену. Повернул, опять направил. Затем достал кусочек мела и сделал на стене пометку. Достав из нагрудного кармана другой прибор, приложил его к стене и стал медленно перемещать, считывая показания.

Наконец он отступил на шаг назад и произнес:

– Нашел. Помогите мне разобрать стеллажи.

Они начали переносить артефакты на полки в другой части комнаты. Когда стена наконец освободилась, Маккоркл клещами вынул из осыпающейся штукатурки кронштейны и отложил их в сторону.

– Готовы для момента истины? – обратился он к присутствующим. Глаза его сияли – к нему вернулось хорошее настроение.

Маккоркл достал из сумки молоток и длинный предмет, напоминающий железнодорожный костыль. Приставив костыль к стене, со всей силы стукнул по нему молотком, потом еще раз. Звуки ударов гулко отдавались в замкнутом пространстве, и со стен начали падать куски штукатурки, обнажая кирпичную кладку. Маккоркл продолжал стучать молотком, поднимая облака пыли… Вдруг костыль ушел в стену почти по самую шляпку. Маккоркл стал раскачивать его из стороны в сторону, нанося удары молотком сбоку. Через некоторое время ему удалось вынуть несколько кирпичей, на месте которых остался черный зияющий прямоугольник.

Увидев это, Уичерли бросился вперед.

– Не возражаете, если я воспользуюсь привилегией исследователя? – Он обернулся к своим спутникам с самой очаровательной улыбкой. – Никто не против?

– Вы наш гость, – ответил Мензис. Маккоркл нахмурился, но промолчал. Уичерли взял электрический фонарик и посветил им, приблизив лицо к проему в стене. Повисла долгая тишина, нарушаемая лишь грохотом проходящего поезда метро.

– Что вы там видите? – наконец спросил Мензис.

– Диковинных животных, статуи и золото – блеск золота повсюду.

– Что за черт! – пробурчал Маккоркл.

Уичерли бросил на него быстрый взгляд.

– Я пошутил. Эти слова произнес Говард Картер, когда впервые заглянул в гробницу фараона Тата.

Маккоркл поджал губы.

– Пожалуйста, отойдите немного в сторону – я расширю проем. – С этими словами он вновь подошел к стене и несколькими точными ударами ослабил еще несколько рядов кирпичей.

Менее чем через десять минут в стене зияла дыра, достаточная, чтобы проникнуть внутрь. Маккоркл скрылся в проеме и через минуту вернулся назад.

– Электричество не работает, как я и предполагал. Нам придется воспользоваться фонариками. Я должен идти первым. – Тут он бросил взгляд на Уичерли. – Таковы музейные правила. Там может находиться нечто, представляющее опасность.

– Например, мумия из Черной лагуны, – со смехом сказал Уичерли и посмотрел на Нору.

Они осторожно вошли в проем в стене и тут же остановились, пристально глядя вперед. Лучи фонарей выхватили из темноты огромный каменный порог, а за ним – ведущие вниз ступени, сложенные из неровных плит известняка.

Маккоркл приблизился к первой ступени, немного помедлил, потом с негромким нервным смешком спросил:

– Готовы, леди и джентльмены?

Глава 9

Капитан отдела по расследованию убийств Лаура Хейворд молча стояла в своем кабинете, глядя на безобразные груды, возвышавшиеся на ее столе, на стульях и даже на полу, – здесь были хаотично наваленные кипы бумаги и фотографий, мотки цветной бечевки, CD-диски, пожелтевшие бланки телексных сообщений, этикетки, конверты. Окружавший ее беспорядок, подумала она, был точным отражением состояния ее души.

Замечательно выстроенные ею доказательства вины специального агента Пендергаста – для чего и понадобились все эти мотки цветной бечевки, фотографии и этикетки – рухнули. А ведь все казалось таким логичным. Свидетельств немного, но они были ясными, последовательными и в высшей степени убедительными. Пятнышко крови, крохотные частицы ткани, несколько волосков, завязанный особым способом узел, последовательность собственников орудий убийства. Анализ ДНК не подвел, точно так же как и результаты судебно-медицинской экспертизы и вскрытия. Все они указывали на Пендергаста. Дело против него казалось абсолютно ясным. Может быть, слишком ясным. В этом, если говорить коротко, и заключалась проблема.

В дверь осторожно постучали, и, обернувшись, Лаура увидела в проеме высокую фигуру капитана Глена Синглтона. Это был мужчина под пятьдесят, с уверенными энергичными движениями опытного пловца, удлиненным лицом и орлиным профилем. Угольно-черный костюм казался слишком дорогим и слишком хорошо сшитым для офицера полицейского управления Нью-Йорка. К тому же каждые две недели Глен оставлял сто двадцать долларов парикмахеру в фойе «Карлайла», доводившему его короткую стрижку до совершенства. Но это свидетельствовало лишь о привередливости Синглтона, а не о его коррумпированности. Несмотря на свою приверженность моде, он был очень хорошим полицейским, одним из лучших в управлении.

– Лаура, можно войти? – Он улыбнулся, обнажив ряд превосходных, очень дорогих зубов.

– Конечно. Зачем ты спрашиваешь?

– На вчерашнем корпоративном вечере нам тебя не хватало. У тебя что, неприятности?

– Неприятности? Нет, все в порядке.

– В самом деле? Тогда я не понимаю, почему ты не воспользовалась возможностью бесплатно поесть, попить и повеселиться.

– Не знаю. Наверное, у меня просто не было настроения.

Оба замолчали, и в наступившей неловкой тишине Синглтон начал оглядываться в поисках свободного стула.

– Прошу прощения за беспорядок. Я как раз занималась… – Лаура замолчала.

– Чем?

Она пожала плечами.

– Именно этого я и боялся. – Синглтон заколебался, словно принимая решение, потом закрыл дверь и подошел к столу. – Это не похоже на тебя, Лаура, – сказал он тихо.

«Так вот как это всегда начинается», – подумала она.

– Я твой друг и не собираюсь ходить вокруг да около, – продолжал Синглтон. – Я очень хорошо понимаю, чем ты «как раз занималась», и уверяю тебя, что ты навлечешь на себя серьезные неприятности.

Хейворд молча ждала продолжения.

– Ты вела это дело так, как описывают в учебниках. Ты сделала все просто великолепно. Так почему же теперь ты себя мучаешь? – Синглтон в недоумении развел руками.

Лаура внимательно смотрела на него, стараясь сдержать вспышку гнева, причиной которого был не он, а скорее она сама.

– Почему? Да потому, что в тюрьме находится невиновный. Агент Пендергаст не убивал Торренса Гамильтона, как не убивал Чарлза Дьючемпа и Майкла Декера. Его брат Диоген – вот кто настоящий убийца.

Синглтон вздохнул.

– Послушай, никто не сомневается, что Диоген украл коллекцию алмазов, принадлежавшую музею, и похитил Виолу. Имеются показания д’Агосты, того гематолога Каплана и самой Маскелин, которые это подтверждают. Однако из этого не следует, что убийца – он. У тебя нет никаких доказательств. С другой стороны, ты проделала отличную работу и доказала, что эти убийства совершил Пендергаст. Почему бы тебе не оставить все как есть?

– Я сделала то, что, как предполагалось, должна была сделать, – в этом-то все дело. Меня направили по ложному следу, а Пендергаста подставили.

Синглтон нахмурился.

– За свою карьеру я видел много сфабрикованных дел, но чтобы они сработали, требуется невероятная ловкость.

– Д’Агоста с самого начала говорил мне, что Диоген собирался подставить своего брата. Пока Пендергаст находился на лечении в Италии, он собрал все необходимые вещественные доказательства: кровь, волосы, волокна ткани – все. Д’Агоста настаивал, что Диоген жив, что именно он похитил Виолу и стоял за кражей алмазов. В этом он оказался прав, и это заставляет меня думать, что он был прав и во всем остальном.

– Д’Агоста празднует победу! – презрительно произнес Синглтон. – Он обманул мое доверие. И твое. Я не сомневаюсь, что дисциплинарная комиссия утвердит решение о его увольнении из полиции. Ты что, хочешь играть на стороне такой «звезды»?

– Я лишь хочу установить истину. Пендергаст оказался в тюрьме из-за меня, и только я могу это исправить.

– Единственный способ сделать это – доказать, что убийцей является кто-то другой. У тебя есть хоть какие-то улики против Диогена?

Хейворд нахмурилась.

– Марго Грин описала напавшего на нее человека, и он…

– На Марго Грин напали в полутемной комнате. Ее показания никто не примет в расчет. – Синглтон немного помолчал и заговорил уже мягче: – Послушай, Лаура, давай не будем друг друга обманывать. Я знаю, каково тебе сейчас. Вступать в отношения с сотрудником полиции нелегко. А разрывать такие отношения еще труднее. И поскольку в этом деле фигурирует д’Агоста, я прекрасно понимаю…

– Я и д’Агоста – очень старая история, – перебила его Лаура. И мне не нравятся эти инсинуации. Как, кстати, не понравился и твой визит ко мне.

Синглтон поднял кипу бумаг со стула для посетителей, положил ее на пол и уселся, опустив голову и уперев локти в колени. Наконец он вздохнул и поднял глаза.

– Лаура, ты самая молодая женщина-капитан в отделе по расследованию убийств за всю историю полицейского управления Нью-Йорка. И ты стоишь двух парней, имеющих такую же должность. Комиссар Рокер тебя любит. И майор тебя любит. Твои подчиненные тебя любят. В один прекрасный день ты сама станешь комиссаром – я в этом не сомневаюсь. Я пришел сюда не потому, что меня кто-то об этом попросил. Я пришел по собственной инициативе – сказать тебе, что ты опоздала. Делом Пендергаста занимается ФБР. Они считают, что он убил Декера, и не собираются отказываться от своей точки зрения. У тебя есть лишь подозрения и больше ничего… Не стоит из-за этого ломать свою карьеру. Потому что именно это и случится, если ты пойдешь против ФБР – и проиграешь.

Лаура твердо посмотрела на него и набрала в легкие побольше воздуха:

– Ну что ж, значит, так тому и быть.

Глава 10

Члены маленькой группы спустились по ведущей к гробнице Сенефа лестнице, оставив следы на пыльных ступенях, словно на свежевыпавшем снегу.

Уичерли остановился и посветил фонариком.

– Ага. Это то, что древние египтяне называли первым переходом бога по пути солнца. – Он обернулся к Норе и Мензису. – Я еще не надоел вам со своей болтовней?

– Ну что вы! Это очень интересно, – запротестовал Мензис. – Небольшая экскурсия нам только на пользу.

Зубы Уичерли блеснули в тусклом свете.

– Проблема заключается в том, что значение этих древних захоронений все еще остается загадкой для современного человека. Хотя время их создания довольно легко установить. Вот это, например, довольно типичная гробница периода Нового царства, предположительно конец Восемнадцатой династии.

– В самую точку, – подтвердил Мензис. – Сенеф был визирем и регентом Тутмоса Четвертого.

– Благодарю вас. – Уичерли выслушал комплимент с видимым удовольствием. – Большинство гробниц периода Нового царства состоят из трех частей – внешней, средней и внутренней гробницы – и имеют в общей сложности двенадцать камер, символизирующих проход бога солнца через царство мертвых за двенадцать ночных часов. Фараона хоронили на закате, и его душа сопровождала бога солнца, когда он в своей барке совершал полное опасностей путешествие по загробному миру, чтобы во всем блеске возродиться утром.

Уичерли посветил вперед, и луч фонарика выхватил из темноты еще одну дверь, расположенную в дальнем конце помещения.

– Лестница заваливается булыжником, а за ней находится следующая замурованная дверь.

Они спустились еще на несколько ступеней и наконец оказались перед массивной дверью с изображением огромного глаза Гора. Уичерли направил фонарик на глаз и окружающие его иероглифы.

– Вы можете их прочитать? – спросил Мензис.

Уичерли усмехнулся:

– У меня это очень неплохо получается. Перед нами проклятие. – Он исподтишка подмигнул Норе. – «Да сожрет Аммут сердце всякого, кто переступит этот порог».

Повисшую после этих слов тишину нарушил Маккоркл.

– И все? – спросил он с коротким нервным смешком.

– Расхитителю гробниц, – ответил Уичерли, – вполне хватило бы. Это было самое страшное проклятие для древнего египтянина.

– Кто такой Аммут? – поинтересовалась Нора.

– Пожиратель проклятых. – Уичерли посветил фонариком на роспись на дальней стене, где было изображено существо с головой крокодила, телом леопарда и непропорционально большой задней частью бегемота. Припав к песку, чудовище широко раскрыло пасть, готовясь сожрать несколько лежащих перед ним человеческих сердец. – Дурные слова и поступки утяжеляли сердце, и после смерти Анубис взвешивал его на весах, сравнивая с пером Мата. Если сердце весило больше пера, Тот, бог с головой бабуина, бросал его на съедение монстру Аммуту. Аммут ходил испражняться в западные пески – там-то и находили свой конец люди, не желавшие вести праведную жизнь. Они просто превращались в кучку дерьма, поджаривающуюся на солнце в Западной пустыне.

– Благодарю вас, доктор. Это даже больше, чем я хотел услышать, – остановил его Маккоркл.

– Для древнего египтянина ограбление гробницы фараона было чудовищным святотатством. И тем, кто все же отваживался в нее войти, проклятие казалось вполне реальным. Чтобы лишить мертвого фараона его магической силы, грабители не только уносили из гробницы ценные вещи, но и ломали и крушили все, что в ней находилось. Только так можно было уничтожить злые чары.

– Нора, это надо будет использовать для нашей выставки, – пробормотал Мензис.

После недолгого колебания Маккоркл шагнул через порог, остальные последовали за ним.

– Второй переход бога, – сказал Уичерли, светя лучом фонарика. – Стены сплошь покрыты цитатами из «Реунупертембру» – египетской Книги мертвых.

– Как интересно! – воскликнул Мензис. – Прочитайте нам что-нибудь.

Уичерли начал негромко читать:

– «Регент Сенеф, чье слово – истина, заклинает: «Хвала и благодарение тебе, о Ра! Тебе, подобному золоту! Тебе, освещающему два царства с самого своего рождения! Твоя мать принесла тебя на руках, и ты осветил путь, по которому следует Диск. О Великий Свет, проплывающий по Ну, ты даешь жизнь многим поколениям, питая их из глубинных источников твоих вод». Это заклинание покойного Сенефа, обращенное к богу солнца Ра. Текст вполне характерен для Книги мертвых.

– Я слышала о Книге мертвых, – сказала Нора, – но знаю о ней очень немного.

– В основе ее лежат заклинания, заговоры и магические формулы. Они помогали умершим преодолеть путь через загробное царство и выйти на Тростниковое поле – древнеегипетский эквивалент Неба. Ночь после погребения фараона его подданные проводили в тревожном ожидании: ведь если бы с ним что-то случилось в царстве мертвых и он не возродился бы утром, солнце больше никогда бы не взошло. Мертвому царю необходимо было знать заклятия, тайные имена змей и прочие колдовские вещи, чтобы благополучно завершить путешествие. Потому-то все это и написано на стенах гробницы – Книга мертвых была набором подсказок для покойников, желающих обрести вечную жизнь.

Уичерли засмеялся и осветил фонариком четыре ряда иероглифов, нанесенных на стену красной и белой красками. Остальные подошли поближе, поднимая клубы серой пыли.

– Это Первые врата мертвых, – продолжал Уичерли. – Здесь изображен фараон, садящийся в барку бога солнца и направляющийся в загробное царство, где его приветствует толпа мертвых. Достигнув Четвертых ворот, они оказываются в ужасной пустыне Сокот, и барка тут же волшебным образом превращается в змею, которая переносит их через раскаленные пески… А вот очень драматический момент: в полночь душа бога Ра соединяется с его телом – мумифицированными останками.

– Простите, что перебиваю вас, доктор, – вмешался Маккоркл, – но нам нужно осмотреть еще восемь комнат.

– Да, конечно. Извините, пожалуйста.

Они направились к дальнему концу камеры. Там, за глубоким проемом, оказались круто уходящие вверх и исчезающие в темноте ступени.

– Этот проход тоже заваливали булыжником, – сказал Уичерли, – чтобы обезопасить гробницу от воров.

– Будьте осторожны, – пробормотал Маккоркл, поднимавшийся первым.

Уичерли обернулся к Норе и протянул ей руку с безупречным маникюром:

– Позвольте вам помочь.

– Думаю, я вполне смогу справиться сама, – ответила она. Такая старомодная учтивость позабавила девушку. Увидев, как осторожно ступает Уичерли в своих еще недавно начищенных до блеска, а теперь покрытых пылью ботинках, Нора решила, что у него гораздо больше шансов поскользнуться и свернуть себе шею.

– Осторожно! – крикнул Уичерли Маккорклу. – Если эта гробница сооружена по обычному образцу, вверху должен быть колодец.

– Колодец? – удивился Маккоркл.

– Глубокая шахта, служившая ловушкой для непрошеных гостей. Кроме того, в колодце скапливалась вода, что предотвращало затопление гробницы в периоды, когда вся Долина царей покрывалась водой. Хотя такое, надо сказать, случалась нечасто.

– Даже если колодец и цел, через него наверняка перекинут мост, – предположил Мензис. – Не забывайте, что здесь когда-то была выставка.

Все осторожно двинулись дальше, и лучи фонариков наконец осветили шаткий деревянный мостик, переброшенный через шахту глубиной по меньшей мере пятнадцать футов. Маккоркл, знаком приказав своим спутникам остановиться, внимательно осмотрел его, светя себе фонариком, потом сделал осторожный шаг вперед. Внезапно раздавшийся громкий треск заставил Нору вздрогнуть. Маккоркл в страхе схватился за перила. Но, к счастью, это был всего лишь звук усаживающегося дерева – мостик выдержал.

– Он все еще вполне надежен, – сделал вывод Маккоркл. – Идите по одному.

Нора осторожно прошла по узкому мостку.

– Невозможно поверить, что когда-то это было частью экспозиции. Как удалось вырыть такой колодец под фундаментом музея?

– Должно быть, была пробита подстилающая порода, – раздался сзади голос Мензиса. – Надо будет все выяснить.

За мостом оказался еще один порог.

– Теперь перед нами средняя гробница, – сказал Уичерли. – Здесь была еще одна замурованная дверь. Какие прекрасные фрески! Вот изображение встречи Сенефа с богами и еще несколько строк из Книги мертвых.

– Опять проклятия? – спросила Нора, глядя на глаз Гора, нарисованный прямо над когда-то замурованной дверью.

Уичерли посветил фонариком:

– Гм-м. Такой надписи я никогда раньше не видел. «Место, которое запечатано. Тот, кто ложится в закрытое место, возрождается душой Ба, находящейся в нем. Тот, кто входит в это место, лишается души Ба. Да решит глаз Гора, остаться мне невредимым или быть проклятым, о великий бог Осирис!»

– Звучит как проклятие, – сказал Маккоркл.

– Думаю, это всего лишь неизвестные строки из Книги мертвых. Чертова книга насчитывает почти двести глав, и еще никому не удалось прочесть ее целиком.

Средняя гробница представляла собой просторный зал со сводчатым потолком и шестью огромными каменными колоннами, густо покрытыми иероглифами и фресками. Норе показалось невероятным, что помещение такого размера и так богато украшенное могло быть более полувека скрыто от всех в недрах музея.

Уичерли отвернулся. Луч его фонарика один за другим выхватывал из темноты участки росписи, покрывающей стены.

– Это очень необычная камера – Зал колесниц, древние называли ее Залом защиты от врагов. Здесь хранилось военное снаряжение, которое могло понадобиться фараону в загробной жизни: колесница, лук со стрелами, лошади, мечи, кинжалы, дубинки и шесты, шлем и кожаные доспехи.

Луч фонарика замер на фризе с изображением сотен сваленных в кучу обезглавленных тел. Рядом виднелись ряды голов. Земля вокруг была залита кровью. Древний художник не забыл и о такой реалистичной детали, как вывалившиеся языки.

Миновав множество переходов, они оказались в комнате, которая казалась несколько меньше остальных. С одной стороны стену украшала фреска со сценой взвешивания сердец, уже встречавшаяся им ранее, но гораздо большего размера. Рядом располагалось внушающее ужас изображение Аммута.

– Зал истины, – произнес Уичерли. – Суда не мог избежать даже фараон – в нашем случае Сенеф, который обладал почти такой же властью, как фараон.

Маккоркл что-то пробормотал и исчез в соседней камере. Остальные последовали за ним. Это оказался еще один просторный зал со сводчатым потолком, являвшим собой усыпанное звездами ночное небо. Стены зала были сплошь покрыты иероглифами. В центре стоял огромный гранитный саркофаг, оказавшийся пустым. В каждой стене имелась большая черная дверь.

– Это очень необычная гробница, – произнес Уичерли, водя лучом фонарика по полу и стенам зала. – Такого я и представить себе не мог. Получив ваше приглашение, доктор Мензис, я подумал, что гробница будет небольшой, но, конечно, очень красивой. Но это же настоящая громадина! Откуда она здесь взялась?

– Это очень интересная история, – ответил Мензис. – Когда Наполеон в 1789 году завоевал Египет, одним из его трофеев стала эта гробница, которую он разобрал, блок за блоком, чтобы перевезти во Францию. Однако после того как Нельсон разгромил французов в знаменитом сражении при Абукире, один шотландский капитан присвоил гробницу себе. Некоторое время она стояла в его поместье на Шотландском нагорье, но в девятнадцатом веке последний потомок моряка, седьмой барон Рэттрей, которому очень нужны были деньги, продал гробницу кому-то из первых попечителей музея. Тот, в свою очередь, переправил ее через Атлантический океан и установил на этом самом месте, когда музей еще только строился.

– Этот барон лишил Англию одного из ее национальных сокровищ.

Мензис улыбнулся:

– Он получил за это тысячу фунтов.

– Тем хуже! Пусть Аммут сожрет сердце жадного барона, продавшего такую бесценную вещь! – Уичерли засмеялся, посмотрев на Нору своими сияющими голубыми глазами, но та в ответ лишь вежливо улыбнулась. Интерес к ней молодого археолога становился все более очевидным, и его, казалось, ничуть не смущало обручальное кольцо у нее на пальце.

Маккоркл нетерпеливо топтался на месте.

– Это погребальная камера, – начал Уичерли, – которую древние называли Домом золота. Перед ней располагались Комната ушебти, Комната каноп, где в специальных сосудах хранились внутренние органы фараона, Последняя сокровищница и Место отдохновения богов. Потрясающе! Правда, Нора? Сколько интересного нас ожидает!

Нора ответила не сразу. Она думала о том, как огромна гробница и как много в ней пыли. Им придется здорово потрудиться, чтобы привести ее в порядок.

Мензис, очевидно, размышлял о том же самом, потому что его улыбка, когда он повернулся к ней, показалась Норе немного растерянной.

– Ну что ж, – сказал он, – следующие шесть недель нам наверняка не придется скучать.

Глава 11

Джерри Фекто изо всех сил хлопнул дверью сорок четвертой одиночной камеры, и оглушительный звук разнесся по всему третьему этажу Херкморского исправительного учреждения номер три. Ухмыльнувшись, Джерри подмигнул своему напарнику, и они еще некоторое время постояли за дверью, прислушиваясь к эху, отразившемуся от толстых бетонных стен и замершему вдали.

Все, что касалось заключенного, содержавшегося в сорок четвертой одиночной, было окутано тайной. И это давало повод охранникам беспрестанно о нем судачить. Ясно было одно: птица он непростая. Несколько раз его навещали агенты ФБР, да и сам начальник тюрьмы проявлял к нему интерес. Но больше всего Фекто поразила полная засекреченность любой относившейся к нему информации. Обычно стоило появиться новому заключенному, как мельница слухов тут же начинала работать, и вскоре все уже знали, какое ему предъявлено обвинение, а также кровавые подробности его злодеяния. Однако на этот раз никому не удалось узнать даже имени арестанта, не говоря уж о его преступлении. В случае необходимости его называли одной-единственной буквой – А.

В довершение ко всему этот парень внушал ужас. Не сказать, что его внешние данные были впечатляющими: высокий, худощавый, очень бледный – настолько, что казалось, он и родился в одиночной камере. Говорил заключенный редко, а если все же открывал рот, то голос его звучал совсем тихо, так что приходилось наклоняться, чтобы разобрать слова. Нет, дело было не в этом. Все дело было в глазах. За двадцать пять лет службы в исправительных учреждениях Фекто никогда не видел таких пронзительно холодных глаз, напоминающих два серебристых осколка сухого льда; казалось, температура их настолько низка, что еще немного, и они задымятся. Видит Бог, даже от мыслей о нем у Джерри выступали мурашки.

Фекто не сомневался, что этот человек совершил действительно ужасное преступление. Или несколько преступлений, как Джеффри Дахмер, хладнокровный серийный убийца. Во всяком случае, выглядел он соответствующе. Вот почему, получив приказ перевести заключенного в сорок четвертую одиночную, Фекто так обрадовался. Больше ему ничего не нужно было объяснять. В эту камеру сажали наиболее упрямых – тех, кого следует разговорить. Не то чтобы эта камера была чем-то хуже остальных в одиночном блоке Херкмора – все они одинаковы: металлическая койка, унитаз без сиденья и кран с холодной водой. Но имелась деталь, делавшая сорок четвертую одиночную особенной и объяснявшая, почему здесь можно было сломать любого заключенного, – близость к сорок пятой одиночной. И к Барабанщику.

Фекто и его напарник Бенджи Дойл бесшумно стояли у двери, ожидая, когда Барабанщик опять возьмется за свое. Сейчас он сделал перерыв – всего на несколько минут, как всегда, когда в соседнюю камеру приводили нового заключенного. Но пауза никогда не длилась долго.

И вот, как по расписанию, из сорок пятой одиночной послышалось тихое шарканье, следом – чмоканье и негромкое постукивание пальцами по металлической спинке кровати. Еще немного шарканья, отрывистое бормотание – и, наконец, барабанная дробь. Вначале она была довольно медленной, потом стала быстро ускоряться, после чего стаккато прервали синкопированные рифы, сопровождаемые опять-таки чмоканьем и шарканьем, – непрекращающийся звуковой поток, проявление неиссякаемой гиперактивности.

Лицо Фекто расплылось в улыбке, взгляд его встретился со взглядом Дойла.

Барабанщик был идеальным заключенным. Он никогда не кричал и не выбрасывал еду из миски. Никогда не ругался и не угрожал надсмотрщикам. В его камере всегда царил порядок, он охотно стригся и следил за чистотой тела. Но у него было две особенности, из-за которых он и содержался в одиночном заключении: он почти никогда не спал, а в часы бодрствования барабанил. Он не делал это громко или вызывающе. Просто не замечал ничего вокруг, в том числе и угроз с проклятиями в свой адрес. Он вообще, казалось, не подозревал о существовании внешнего мира и продолжал барабанить – не делая никаких исключений, ничем не выражая недовольства или обеспокоенности, очень сосредоточенно. Как ни странно, именно приглушенность издаваемых им звуков больше всего действовала на нервы – это была своего рода китайская пытка для уха.

Когда Фето и Дойл получили приказ перевести заключенного А в одиночную камеру, им было велено забрать у него все принадлежавшие ему вещи, особенно, как подчеркнул начальник тюрьмы, письменные принадлежности. Они отобрали все: книги, рисунки, фотографии, журналы, блокноты, ручки и чернила. Заключенному ничего не оставалось, кроме как слушать Барабанщика.

Ба-да-ба-да-дитти-дитти-боп-хуп-хуп-хуппа-хуппа-би-боп-би-боп-дитти-дитти-дитти-бум! Дитти-бум! Дитти-бум! Дитти-бада-бум-бада-бум-ба-ба-ба-бум! Ба-да-ба-да-поп! Ба-поп! Ба-поп! Дитти-дитти-дэтти-шарк-шарк-дитти-да-да-да-дит! Дитти-шарк-стук-шарк-стук-да-да-дададада-поп! Дит-дитти-дитти-дитти-дэп! Дит-дитти…

Фекто решил, что с него хватит – пробрало до самых костей. Кивком он указал Дойлу на выход, и они быстро пошли по коридору, оставляя позади звуки, производимые Барабанщиком.

– Думаю, больше недели он не протянет, – сказал Фекто.

– Неделю? – Дойл усмехнулся. – Да этот несчастный ублюдок не продержится и двадцати четырех часов!

Глава 12

Плотно прижавшись к земле, лейтенант Винсент д’Агоста, лежал на вершине высокого холма, возвышающегося над исправительным учреждением в Херкморе, штат Нью-Йорк. Моросил мелкий холодный дождь. Рядом с д’Агостой виднелся темный силуэт человека по фамилии Проктор. Наступила полночь. Огромная тюрьма раскинулась прямо под ними, в неглубокой долине. Ярко освещенная желтыми фонарями, она являла собой странное сюрреалистическое зрелище, напоминая гигантский нефтеочистительный завод.

Д’Агоста поднял цифровой бинокль и еще раз как следует изучил общую планировку тюрьмы. Херкморское исправительное учреждение занимало площадь по меньшей мере в двадцать акров и состояло из трех низких и очень длинных бетонных зданий, расположенных в форме перевернутой буквы П. Их окружали асфальтированные прогулочные дворики, сторожевые вышки, обнесенные забором служебные территории и помещения охраны. Д’Агоста знал, что первое здание называлось Федеральным подразделением максимальной безопасности и было заполнено самыми закоренелыми преступниками, которых только порождала современная Америка, – и это, мрачно подумал д’Агоста, еще мягко сказано. Второе, гораздо меньшее по размеру, официально именовалось Федеральным учреждением содержания преступников, в отношении которых вынесен смертный приговор. Смертная казнь в штате Нью-Йорк была отменена, однако существовало еще федеральное законодательство, поэтому в корпусе содержались те немногие, кто был осужден федеральными судами.

Третье здание также имело название, которое мог изобрести только тюремный бюрократ: Федеральное учреждение досудебного содержания особо опасных и склонных к побегу заключенных. В нем дожидались суда те, кого обвиняли в наиболее тяжких преступлениях и кому было отказано в освобождении под залог, поскольку считалось, что они обязательно ударятся в бега: наркобароны, террористы, серийные убийцы, действовавшие на территории нескольких штатов, и лица, обвиняемые в убийстве федеральных агентов. На херкморском жаргоне это место называлось «Черная дыра».

Именно в этом здании в настоящее время содержался специальный агент А.К.Л. Пендергаст. Подобно некоторым легендарным тюрьмам, находившимся в ведении штатов, таким как Синг-Синг и Алькатрас, откуда еще никому не удавалось сбежать, Херкмор был единственной федеральной тюрьмой, которая могла похвастаться тем же самым.

Д’Агоста продолжал внимательно рассматривать тюремные постройки и прилегающие к ним участки земли, не упуская ни одной из тех малейших деталей, которые в течение трех недель тщательно изучал на бумаге. Он медленно переводил бинокль от главных зданий к тем, что располагались в стороне, и, наконец, дошел до границ территории тюрьмы.

На первый взгляд границы Херкмора не были чем-либо примечательны. Система охраны включала три стандартные линии ограждения. Первая представляла собой сетчатый забор высотой двадцать четыре фута, по верху которого проходила колючая проволока, освещаемый ксеноновыми прожекторами мощностью в несколько миллионов свечей. Полоса посыпанной гравием земли шириной в двадцать ярдов отделяла первую линию от второй – стены из шлакобетона с шипами и колючей проволокой наверху. Вдоль стены через каждые сто ярдов располагались сторожевые вышки, где находились вооруженные охранники – д’Агоста видел, как осторожно они двигались, готовые к любой неожиданности. За стеной тянулась следующая полоска земли шириной сто футов, по которой свободно бегали доберманы, а за ней располагался последний барьер ограждения – сетчатый забор, идентичный первому. Примерно в трехстах ярдах от него начинался лес.

Однако уникальным Херкмор делало то, что было скрыто от посторонних глаз, – самая современная электронная система наблюдения, считавшаяся лучшей в стране. Д’Агоста видел техническое описание этой системы, а если точнее, посвятил его изучению несколько дней, но так ничего и не понял. Правда, он не считал это серьезной проблемой: Эли Глинн, его странный молчаливый партнер, сидевший в напичканном электроникой фургоне в одной миле отсюда, прекрасно во всем разобрался, и этого вполне достаточно.

Но дело было даже не в охранной системе, а в менталитете обслуживающего персонала. Хотя Херкмор пережил множество попыток побега, в том числе несколько очень хитроумных, ни одна из них не увенчалась успехом. И каждый охранник, каждый служащий тюрьмы гордился этим. Здесь невозможно было представить себе продажного бюрократа, спящего на посту охранника или неработающие камеры наружного наблюдения. Именно это и беспокоило д’Агосту больше всего.

Он закончил осмотр и взглянул на Проктора. Водитель ничком лежал рядом, ведя съемку цифровой камерой «Никон», оборудованной миниатюрным штативом, 2600-миллиметровыми линзами и специальными CDD-чипами, настолько чувствительными, что они фиксировали движение отдельных протонов.

Д’Агоста пробежал глазами список вопросов, составленный Глинном. Одни были вполне понятными: сколько собак охраняет тюрьму, сколько охранников находится на каждой вышке и сколько – у ворот. Глинн попросил дать ему как можно более подробное описание всех автомобилей, въезжающих на территорию тюрьмы и выезжающих с нее. Он желал иметь максимально точное представление о расположении антенн, «тарелок» и ультракоротковолновых передатчиков на крышах зданий. Но некоторые его просьбы показались д’Агосте несколько странными. Например, он хотел знать, чем покрыты участки земли между стеной и внешним забором – глиной, гравием или травой. Кроме того, попросил сделать забор воды из ручья, протекающего на некотором расстоянии от тюрьмы. Но самым необычным было поручение собрать весь имеющийся мусор на определенном участке ручья. Глинн велел вести наблюдение за тюрьмой в течение двадцати четырех часов и по возможности записывать все, что они заметят: время, когда заключенных выводят на прогулку, все перемещения охранников, прибытие и отъезд поставщиков, подрядчиков и других посетителей. Он хотел знать, когда зажигают и гасят свет. И требовал, чтобы все эти данные были зафиксированы с точностью до секунды.

Д’Агоста произнес несколько слов в микрофон цифрового записывающего устройства, которое дал ему Глинн. Потом прислушался к тихому жужжанию камеры Проктора, к стуку дождевых капель по веткам деревьев и потянулся:

– Господи, как только подумаю, что Пендергаст там!..

– Ему, должно быть, очень тяжело, сэр, – ответил его спутник в своей невозмутимой манере.

Проктор не был обычным водителем – это д’Агоста понял, увидев, как он менее чем за шестьдесят секунд вскрыл и угнал «Коммандо CAR-15/XM-177», – но на его непроницаемом, как у Дживса,[4] лице невозможно было что-либо прочесть.

Камера продолжала жужжать и пощелкивать. Вдруг запищала рация, пристегнутая к ремню д’Агосты. «Транспортное средство», – послышался из нее голос Глинна, и через минуту голые ветви деревьев осветили фары грузового автомобиля, приближающегося к ним по единственной дороге, ведущей в Херкмор со стороны расположенного в двух милях городка. Проктор стал быстро перемещать объектив камеры, д’Агоста прижал к глазам бинокль – увеличение настраивалось автоматически, с учетом изменения контраста. Грузовик вынырнул из-за деревьев и попал в зону света, окружавшую тюрьму. Д’Агоста подумал, что он принадлежит какой-нибудь службе доставки продуктов, и оказался прав: надпись на его борту гласила: «Мясо и субпродукты от Хелмера». Грузовик остановился у ворот, и водитель достал документы. Охранник махнул рукой, разрешая машине въехать на территорию. Оказалось, что каждые ворота открывались автоматически и только после того, как створки предыдущих полностью задвигались. Затвор камеры продолжал щелкать. Д’Агоста посмотрел на секундомер, продиктовал значение в микрофон и повернулся к Проктору.

– Завтра, похоже, у них будут пироги с мясом, – произнес он, но шутка ни одному из них не показалась смешной.

– Да, сэр.

Д’Агоста попытался представить себе, как утонченный гурман Пендергаст ест то, что привезли для заключенных в грузовике, и в который раз с горечью подумал о том, сколько еще ему придется там находиться.

Грузовик въехал на внутреннюю подъездную дорожку, два раза повернул и, подав задним ходом к крытой погрузочной платформе, скрылся из вида. Д’Агоста сделал еще одну запись и приготовился ждать. Через шестнадцать минут грузовик вновь показался на подъездной дорожке.

Д’Агоста проверил время: почти час ночи.

– Пойду возьму пробу воды и выполню магнитное драгирование.

– Будьте осторожны.

Д’Агоста надел на спину маленький рюкзак и стал спускаться по склону холма, прокладывая себе путь сквозь кустарник и заросли горного лавра. Вода хлюпала у него под ногами, капала с голых веток. Тут и там между деревьями виднелись полоски подтаявшего снега. Внизу фонарь уже не был нужен – мощности прожекторов Херкмора вполне хватало, чтобы осветить всю округу.

Д’Агоста обрадовался возможности немного размяться. Там, на вершине холма, у него было достаточно времени, чтобы подумать. А думать ему хотелось меньше всего. Его угнетали мысли о предстоящем слушании его дела на дисциплинарной комиссии – слушании, которое вполне могло закончиться для него увольнением. Все, что случилось с ним в последние несколько месяцев, казалось невероятным: и неожиданное повышение, и перевод в полицейское управление Нью-Йорка, и роман с Лаурой Хейворд, и новая встреча и дружба с Пендергастом. А потом все рухнуло в один миг. Его карьера полицейского висела на волоске, он отдалился от Лауры, а его друг Пендергаст теперь гнил в этой дыре в ожидании приговора суда, грозившего ему пожизненным заключением.

Д’Агоста споткнулся, но удержался на ногах. Запрокинув голову, он подставил лицо ледяным каплям дождя в надежде, что холод приведет его в чувство. Потом вытер лицо и продолжил путь. Взять образец воды было непросто, поскольку ручей протекал по краю луга, расположенного у самых стен тюрьмы и хорошо просматривавшегося со сторожевых вышек. Но и это было ничто по сравнению со стоявшей перед ним задачей произвести замеры магнитного поля. Глинн пожелал, чтобы Д’Агоста как можно ближе подобрался к тюремному ограждению с миниатюрным магнитометром в кармане. Его целью было установить наличие встроенных датчиков и неизвестных электромагнитных полей, после чего он должен был закопать этот чертов магнитометр в землю. Но ведь если датчики имелись, они могли его засечь – и тогда неизвестно, чем все закончится.

Д’Агоста продолжал медленно спускаться по склону холма, и земля у него под ногами постепенно выравнивалась. Несмотря на дождевик, он чувствовал, как ледяная вода струйками стекает по ногам, просачивается в ботинки. В ста ярдах впереди виднелись очертания деревьев и слышалось журчание ручья.

Д’Агоста пробирался сквозь заросли лавра, низко наклонившись, а несколько последних ярдов прополз на четвереньках и через несколько секунд оказался на берегу ручья. Было темно, пахло влажными прошлогодними листьями, и кое-где все еще оставалась зубчатая кромка потемневшего льда.

Д’Агоста немного постоял, глядя на тюрьму. Сторожевые вышки находились теперь всего в двухстах ярдах, и яркие прожектора напоминали миниатюрные солнца. Порывшись в карманах, он уже собрался было достать пузырек, который дал ему Глинн, как вдруг внезапная мысль заставила его похолодеть. Его предположение, что охранники не следят за территорией тюрьмы, оказалось ошибочным: он ясно видел, как один из них осматривал край леса, поднеся к глазам бинокль с многократным увеличением. Немаловажная деталь.

Д’Агоста застыл согнувшись в зарослях лавра. Он уже вступил на запретную территорию и теперь чувствовал себя чрезвычайно уязвимым.

Однако охранник, похоже, не заметил его и теперь смотрел в другую сторону. Д’Агоста очень осторожно вытянул руку вперед и опустил пузырек в ледяную воду. Взяв пробу и закрутив колпачок, он пополз вниз по течению ручья, вылавливая из него всякий хлам – пластиковые кофейные стаканчики, несколько пустых банок из-под пива, обертку от жвачки – и складывая его в рюкзак. Глинн несколько раз повторил, что брать нужно все. Это было очень неприятное занятие – переходить ручей вброд, вставать на четвереньки и опускать руки по плечи в ледяную воду. В одном месте переплетение ветвей выполняло роль фильтра, и д’Агоста сорвал джекпот, набрав добрых десять фунтов размокшего мусора.

Закончив, он отправился туда, где Глинн хотел установить магнитометр. Дождавшись, пока охранник отвернется, д’Агоста, низко нагнувшись, перебрался через ручей. За большей частью луга, окружавшего тюрьму, никто не ухаживал, и среди примятой снегом прошлогодней травы попадались высокие жесткие растения, которые могли служить хоть каким-то укрытием.

Д’Агоста пополз вперед, застывая на месте всякий раз, когда охранник направлял бинокль в его сторону. Минуты тянулись бесконечно долго. Он чувствовал, как струйки ледяной воды стекают по шее и спине. Тюремное ограждение приближалось мучительно медленно. Но д’Агоста знал, что нужно идти, причем как можно быстрее, потому что чем дольше он здесь проторчит, тем выше вероятность, что охрана его засечет.

Наконец он достиг места, где трава была скошена. Достав прибор из кармана и просунув руку между стеблями травы, он положил его на землю и начал медленно отступать.

Ползти назад оказалось значительно труднее. Теперь ему приходилось смотреть в другую сторону, и он не мог следить за движениями охранников. Он продолжал ползти, делая частые длительные остановки.

Прошло сорок пять минут, прежде чем д’Агоста вновь перебрался через ручей и опять оказался в сыром лесу. Пробираясь сквозь заросли горного лавра наверх, к их наблюдательному пункту на вершине холма, он чувствовал, что продрог до костей, и ощущал боль в спине из-за тяжелого, набитого сырым мусором рюкзака.

– Задание выполнено? – спросил Проктор, когда он вернулся.

– Да, если не считать того, что пальцы на ногах мне, возможно, ампутируют.

Проктор достал небольшое устройство.

– Сигнал улавливается превосходно. Выходит, от вас до ограды было всего пятьдесят футов. Отличная работа, лейтенант!

Д’Агоста устало обернулся.

– Называйте меня Винни, – предложил он.

– Да, сэр.

– Я тоже мог бы обращаться к вам по имени, но оно мне неизвестно.

– Проктор меня вполне устраивает.

Д’Агоста кивнул. Специальный агент Пендергаст окружил себя личностями, почти такими же таинственными, как он сам: Проктор, Рен… А Констанс Грин, пожалуй, являла собой даже еще большую загадку, чем все они.

Д’Агоста опять посмотрел на часы: почти два. Оставалось еще четырнадцать часов.

Глава 13

Дождь барабанил по ветшающему фасаду сложенного из кирпича и отделанного мрамором особняка в стиле бю-арт, расположенного по адресу: Риверсайд-драйв, 891. Высоко над крышей мансарды молния разрывала ночное небо. Окна первого этажа были заколочены, поверх досок для верности положены листы жести; окна верхних трех этажей надежно закрывали ставни, сквозь которые не проникал ни единый луч света, который мог бы свидетельствовать о том, что жизнь внутри дома продолжается. Огороженный забором передний двор порос кустами сумаха и аилантуса, на подъездной дорожке и у главного входа валялся мусор, по всей видимости принесенный сюда ветром. Одним словом, дом казался покинутым и одиноким, как и многие другие дома на этом неприглядном участке Риверсайд-драйв.

На протяжении долгих лет – просто страшно подумать, насколько долгих! – этот особняк служил убежищем, лабораторией, музеем и хранилищем для некоего господина по имени Инох Ленг. После его смерти дом какими-то неведомыми путями – вместе с необходимостью заботиться о подопечной Ленга Констанс Грин – перешел к его наследнику, специальному агенту ФБР Алоизу Пендергасту.

Но в данный момент агент Пендергаст, обвиненный в убийстве, находился в одиночном заключении в корпусе максимальной безопасности Херкморского исправительного учреждения в ожидании суда. Проктора и д’Агосты тоже не было – они изучали планировку тюрьмы. Странный, весьма экзальтированный человек по имени Рен, который в отсутствие Пендергаста выполнял обязанности опекуна Констанс Грин, также отсутствовал – у него было ночное дежурство в Нью-Йоркской публичной библиотеке.

Констанс Грин находилась в доме совсем одна.

Она сидела перед гаснущим огнем у камина в библиотеке, где не было слышно ни шелеста дождя, ни шума уличного движения, с книгой «Моя жизнь» Джакомо Казавеччо в руках и внимательно изучала воспоминания шпиона эпохи Возрождения о его знаменитом побеге из Лидса. Из этой страшной тюрьмы во дворце герцога Венеции не удавалось сбежать никому – ни до, ни после него. Еще несколько подобных томов стопкой лежали на столике: в них повествовалось о побегах из тюрем, совершенных в самых разных точках земли. Однако большая часть книг рассказывала об исправительной системе Соединенных Штатов. Констанс читала в полной тишине, время от времени делая пометки в обтянутой кожей записной книжке.

Едва она закончила очередную запись, как огонь в камине громко затрещал. Констанс резко подняла голову и испуганно посмотрела на пламя, лизавшее каминную решетку. Ее большие голубые глаза казались слишком серьезными для такого молодого лица – на вид девушке было чуть больше двадцати. Не увидев ничего подозрительного, Констанс успокоилась.

Нельзя сказать, что она испугалась по-настоящему. В конце концов, случайному человеку или грабителю не так-то просто было попасть в особняк. К тому же она знала секреты этого дома лучше кого бы то ни было и в случае опасности могла сразу же укрыться в одном из множества потайных мест. Констанс прожила в особняке так долго и так хорошо его изучила, что почти чувствовала его настроение. И теперь она ощущала неясную тревогу: казалось, дом хочет что-то сказать ей, предупредить об опасности.

На столике рядом с ней стоял чайник с ромашковым чаем. Констанс отложила документы, наполнила чашку и поднялась. Разгладив кремовый передник, она повернулась и направилась к книжным полкам в дальнем конце библиотеки. Каменный пол был застлан пушистыми персидскими коврами, и девушка двигалась абсолютно бесшумно.

Подойдя к полкам, она наклонилась к одной из них, вглядываясь в тисненные золотом корешки. Поскольку библиотека освещалась лишь горевшим в камине огнем да единственной лампой от Тиффани, стоявшей у кресла Констанс, в противоположной части комнаты было довольно темно. Наконец она нашла то, что искала, – изданное еще в годы Великой депрессии сочинение, посвященное управлению тюрьмами, – и вернулась к камину. Вновь устроившись в кресле, Констанс открыла книгу и перелистала несколько страниц в поисках оглавления. Найдя нужное место, отпила глоток чаю из чашки, потянулась, чтобы поставить ее на стол, – и в этот момент подняла глаза.

В кресле-качалке напротив нее теперь сидел мужчина. Он был высокого роста и имел наружность аристократа: бледное лицо с орлиным носом и высоким лбом, рыжеватые волосы, короткая бородка аккуратно подстрижена. Одет был незнакомец в строгий черный костюм. В тот момент, когда он посмотрел на Констанс, огонь в камине ярко вспыхнул, и девушка увидела, что один глаз у него ореховый, а другой – безжизненного молочно-голубого цвета.

Мужчина улыбнулся, и Констанс сразу поняла, кто это, хотя ни разу в жизни его не видела. С криком вскочив с кресла, она уронила чашку.

Незнакомец стремительно, как атакующая жертву змея, выбросил вперед руку и ловко схватил чашку. Поставив ее на серебряный поднос, снова спокойно откинулся в кресле. Ни одна капля не упала на пол. Все произошло так быстро, что Костанс не смогла бы поручиться, что ей это не привиделось. Она стояла, не в силах сдвинуться с места. Несмотря на пережитый шок, девушке было ясно: этот человек находится между нею и единственным выходом из комнаты.

Словно прочитав ее мысли, незнакомец тихо произнес:

– Не надо меня бояться, Констанс. Я не причиню вам вреда.

Девушка продолжала неподвижно стоять, схватившись одной рукой за подлокотник кресла. Обведя взглядом комнату, она вновь посмотрела на сидевшего перед ней человека.

– Вы знаете, кто я, не так ли, дитя мое? – спросил он, и даже его вкрадчивый голос с новоорлеанским акцентом показался ей знакомым.

– Да, я знаю, кто вы. – На мгновение Констанс стало трудно дышать: настолько зловещим показалось ей сходство этого человека с другим – тем, которого она так хорошо знала. Разными у них были только волосы… и глаза.

Незнакомец кивнул:

– Что ж, я очень рад.

– Как вы сюда проникли?

– Как я проник, не столь важно. Гораздо важнее, почему я это сделал. Почему – вот верный вопрос. Вы не находите?

Констанс, казалось, на минуту задумалась.

– Да, наверно, вы правы. – Она сделала шаг вперед, убрала руку с подлокотника и медленно провела ею по краю стола. – Итак, почему вы здесь?

– Потому что пришло время поговорить – мне с вами. Вы должны меня выслушать. В конце концов, это единственная любезность, о которой я вас прошу.

Констанс сделала еще один шаг, ее пальцы медленно перемещались по полированной поверхности.

– Любезность? – переспросила она.

– Да. В конце концов, я…

Он не успел договорить: Констанс схватила со стола нож для бумаги и бросилась вперед. Это нападение было замечательно не только своей молниеносностью, но и абсолютной внезапностью: Констанс не сказала и не сделала ничего, что заставило бы ее противника насторожиться.

Но она потерпела неудачу. В самый последний момент мужчина чуть наклонился в сторону, и нож по самую рукоятку вошел в потертую кожаную спинку кресла-качалки. Констанс вытащила его, быстро и опять-таки молча повернулась к незнакомцу и занесла нож над головой для следующего удара.

Она замахнулась, но противник хладнокровно увернулся от удара и, сделав неуловимое движение рукой, схватил ее за запястье. Констанс колотила его свободной рукой и вырывалась, пока наконец оба не упали на ковер. Навалившись, незнакомец прижал ее к полу, нож отлетел в сторону.

Губы незнакомца находились всего в каком-то дюйме от ее уха.

– Констанс, – услышала она его тихий голос, – Du calme. Du calme.[5]

– Любезность! – закричала она. – Как вы смеете говорить о какой-то любезности! Вы убили друзей моего опекуна, оклеветали его, посадили в тюрьму! – Она замолчала и вновь стала вырываться. Из ее горла вырвался негромкий стон, в котором слышалось отчаяние, смешанное с другим, более трудноопределимым чувством.

Мужчина продолжал говорить, и его голос звучал мягко, вкрадчиво:

– Пожалуйста, Констанс, поймите, что я не собираюсь причинить вам боль. И удерживаю вас лишь потому, что вынужден защищаться.

Она снова попыталась вырваться.

– Я вас ненавижу!

– Констанс, пожалуйста! Я должен вам кое-что сказать!

– Я не собираюсь вас слушать! – выпалила она задыхаясь.

Он продолжал прижимать ее к полу – мягко, но достаточно сильно. Наконец Констанс затихла. Она лежала неподвижно, и сердце бешено колотилось у нее в груди. Неожиданно девушка услышала у своей груди биение его сердца – намного более спокойное. Незнакомец продолжал что-то успокаивающе шептать ей на ухо, хоть она и старалась не слушать.

Наконец он немного отстранился.

– Если я вас отпущу, вы обещаете больше на меня не нападать? Вы будете сидеть спокойно и слушать, что я вам скажу?

Констанс ничего не ответила.

– Даже осужденный на смерть преступник имеет право быть выслушанным. К тому же, возможно, вы поймете, что все обстоит не совсем так, как кажется.

Констанс не произнесла ни слова. Через несколько долгих мгновений мужчина поднялся с пола и – очень медленно – отпустил ее запястья.

Она тут же встала и, тяжело дыша, разгладила передник. Ее взгляд вновь заметался по библиотеке. Противник, все еще занимавший стратегическое положение между нею и дверью, указал рукой на кресло-качалку.

– Пожалуйста, Констанс, – попросил он, – присядьте.

Девушка устало опустилась в кресло.

– Можем мы поговорить как цивилизованные люди, без истерики?

– Вы смеете называть себя цивилизованным человеком? Вы? Серийный убийца и вор? – Она презрительно засмеялась.

Мужчина медленно наклонил голову, молча проглотив обвинение.

– Мой брат, естественно, как следует вас обработал. Что ж, это ему всегда удавалось. Он удивительно обаятельный человек, к тому же имеет настоящий дар убеждения.

– Неужели вы думаете, что я поверю хоть чему-нибудь из того, что вы скажете? Вы сумасшедший. Или даже хуже, если творите все это, находясь в здравом рассудке. – Констанс вновь бросила быстрый взгляд мимо него, в направлении двери в гостиную.

Диоген Пендергаст – а это был именно он – внимательно посмотрел на нее.

– Нет, Констанс, я не сумасшедший. И так же, как вы, очень боюсь безумцев. Видите ли, как это ни странно, у нас с вами много общего – и не только этот страх.

– У нас нет ничего общего.

– Несомненно, именно это и хотел внушить вам мой брат.

Констанс показалось, что на лице Диогена появилось выражение бесконечной грусти.

– Не спорю, я далеко не образец совершенства, и у вас нет никаких оснований доверять мне, – продолжал он. – Но, надеюсь, вы поймете, что я не намереваюсь причинить вам никакого вреда.

– Ваши намерения меня не интересуют. Вы напоминаете ребенка, который поймал бабочку и заботится о ней, а на следующий день отрывает у нее крылья.

– Констанс, что вы знаете о детях? У вас такие серьезные и грустные глаза. Не ошибусь, если скажу, что вам пришлось очень многое пережить. Сколько непонятного и внушающего страх вы, должно быть, видели! Как проницателен ваш взгляд! Он наполняет меня грустью. Да, Констанс, я подозреваю – нет, я уверен, – что вам не довелось испытать счастья, которое обычно дарит людям детство. Как, впрочем, и мне самому.

Констанс застыла на месте.

– Как я уже сказал, я пришел сюда, потому что настало время все вам рассказать. Вы должны узнать правду. Настоящую правду. – Он говорил так тихо, что слова почти невозможно было разобрать.

– Правду? – невольно переспросила Констанс.

– Да. О наших с братом отношениях.

В мягком свете гаснущего огня взгляд странных глаз Диогена Пендергаста казался смущенным, почти растерянным. Однако когда он вновь посмотрел на Констанс, лицо его немного просветлело.

– Ах, Констанс, вы, возможно, мне не поверите, но когда я смотрю на вас, мне кажется, я сделал бы все возможное, чтобы избавить вас от боли и страха и взять эту ношу себе. И знаете почему? Потому что, глядя на вас, я вспоминаю себя.

Констанс продолжала сидеть неподвижно, не говоря ни слова.

– Я вижу перед собой личность, которая хочет стать такой, как все, – обычным человеком, но которой суждено всегда быть одной. Я вижу личность, которая чувствует глубже, острее, чем готова это признать… даже самой себе.

Констанс задрожала. Диоген продолжал:

– Я чувствую вашу боль и ваш гнев. Боль из-за того, что вас покинули – и не один, а несколько раз. И гнев на несправедливость богов. «Почему я? Почему опять я?» Ведь это правда – вас оставили еще раз. Хотя вы до конца этого не осознаете. В этом наши судьбы тоже очень похожи. Я остался один, когда мои родители сгорели заживо по милости невежественной толпы. Мне удалось избежать смерти, а им нет. И у меня навсегда осталась уверенность, что умереть должен был я, а не они, что я виноват в том, что они погибли. Вы испытали то же чувство в связи со смертью вашей сестры Мэри – что это вы, а не она, должны были умереть. По прошествии некоторого времени я был покинут во второй раз – теперь уже моим братом. В ваших глазах я вижу недоверие. Но, в конце концов, вы так мало знаете о моем брате. Все, о чем я прошу, – это чтобы вы выслушали меня. – Он поднялся. Констанс порывисто вздохнула и тоже привстала. – Нет, – произнес он, и девушка вновь опустилась в кресло. В голосе Диогена теперь слышалась лишь бесконечная усталость. – Вам незачем бежать. Я сам сейчас уйду. Позже мы побеседуем еще раз, и я расскажу вам о детстве, которого у меня не было. И о старшем брате, который платил за мою любовь ненавистью и презрением. Который получал удовольствие, разрушая все, что я создавал, – будь то мои детские тетради со стихами или мои переводы Вергилия и Тацита. Который мучил и в конце концов убил моего любимца с такой жестокостью, что даже сегодня мне трудно об этом вспоминать. Мой брат задался целью восстановить всех против меня ложью и оговорами, сделать из меня своего зловещего двойника. Но когда и это не смогло меня сломить, он придумал нечто настолько ужасное… настолько ужасное… – При этих словах голос Диогена дрогнул. – Посмотрите на мой глаз, Констанс. Это самое малое из того, что он сделал.

Некоторое время в библиотеке царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Диогена, пытавшегося взять себя в руки. Невозможно было понять, куда устремлен его безжизненный взгляд – на Констанс или мимо нее, в пустоту.

Проведя рукой по лбу, он наконец сказал:

– Мне пора идти. Но я кое-что вам оставил – вы найдете это позже. Это подарок от близкого человека, испытавшего такую же боль. Надеюсь, вы примете его с таким же чувством, с каким он был подарен.

– Я ничего от вас не приму, – заявила Констанс, однако вместо ненависти и непримиримости в ее голосе прозвучало смущение.

Задержав на ней взгляд, он медленно – очень медленно – повернулся и направился к выходу.

– До свидания, Констанс, – сказал он тихо, чуть обернувшись. – Не беспокойтесь, я найду дорогу назад.

Констанс неподвижно сидела в кресле, прислушиваясь к звуку удалявшихся шагов, и поднялась лишь после того, как он окончательно стих. Вставая, она почувствовала, как что-то шевельнулось в кармане ее передника, и вздрогнула от неожиданности. Это что-то продолжало шевелиться, и вдруг из кармана появилась усатая мордочка со смешно подергивающимся крошечным розовым носиком, глазами-бусинками и мягкими маленькими ушками. Оцепенев от удивления, Констанс подставила зверьку ладонь, и он тут же забрался на нее. Его передние лапки были прижаты к груди, словно он просил о помощи, усики дрожали, а крохотные бусинки глаз умоляюще смотрели в глаза девушки. Это была белая мышка – крохотная, с блестящей шерсткой и совершенно ручная. Сердце Констанс вдруг оттаяло – так внезапно, что она чуть не задохнулась, и из глаз ее брызнули слезы.

Глава 14

В неподвижном воздухе читальной комнаты Центрального архива кружились пылинки и довольно приятно пахло старым картоном, пылью, дерматином и кожей. Полированные панели покрывали стены до самого потолка в стиле рококо, с которого свисали две тяжелые люстры из позолоченной меди и хрусталя. У дальней стены виднелся камин, сложенный из кирпича и отделанный розовым мрамором, имевший по крайней мере восемь футов в высоту и столько же в ширину. Центр комнаты занимали три массивных дубовых стола на толстых ножках, застеленные сукном. Это было одно из наиболее впечатляющих помещений музея – и менее всего известное широкой публике.

Прошло уже больше года с тех пор, как Нора заходила в архив в последний раз, и, несмотря на все его величие, воспоминания, которые он пробуждал в ней, отнюдь нельзя было назвать приятными. Но, к несчастью, читальная комната Центрального архива была единственным местом, где она могла получить наиболее ценные исторические сведения.

Послышался тихий стук в дверь, и на пороге появилась плотная фигура Оскара Гиббса, державшего в мускулистых руках огромную кипу перевязанных бечевками старинных документов.

– Здесь очень много информации об этой гробнице Сенефа, – сказал он, с трудом перекладывая бумаги на стол. – Странно, что до вчерашнего дня я ничего о ней не слышал.

– О ней мало кто знает.

– Зато теперь в музее только о ней и говорят. – Гиббс покачал коротко стриженной головой, гладкой как бильярдный шар. – Только в этом подземелье и можно было спрятать египетскую гробницу. – Он постоял, переводя дух. – Вы помните распоряжение, доктор Келли? Мне придется запереть вас здесь. Когда закончите, позвоните четыре-два-четыре-ноль. Нельзя пользоваться бумагой и ручкой, кроме тех, что находятся в шкатулках. – Он бросил взгляд на ее лэптоп. – И не снимайте перчатки.

– Я все поняла, Оскар.

– Если я вдруг вам понадоблюсь, найдете меня в архиве. Не забудьте: четыре-два-четыре-ноль.

Наконец огромная бронзовая дверь закрылась, и Нора услышала, как щелкнул хорошо смазанный замок. Она вернулась к столу. От аккуратных стопок документов исходил запах тлена. Нора внимательно просмотрела их, чтобы получить общее представление о том, что здесь находилось и какую часть необходимо прочесть. И речи идти не могло, чтобы изучить все документы, – на это ушла бы целая вечность. Она запросила инвентарную опись гробницы Сенефа и все связанные с ней документы – с момента ее обнаружения в Фивах до закрытия выставки в 1935 году. Похоже, Оскар проделал огромную работу. Самые старые документы были написаны на французском и арабском языках, но с того момента, как гробница из собственности наполеоновской армии перешла британцам, преобладающим языком стал английский. Среди документов были письма, чертежи гробницы, рисунки, транспортные накладные, договора страхования, вырезки из журналов, старые снимки и научные монографии. После того как гробница оказалась в музее, количество документов увеличилось в разы. В толстых папках лежали строительные чертежи, карты, синьки с чертежей, доклады о проведении работ по консервации, различная переписка и бесчисленные счета, относящиеся ко времени открытия выставки. Кроме того, здесь были письма от простых посетителей выставки и ученых, внутренние доклады сотрудников музея и смета на проведение работ по консервации гробницы. В нижней папке оказались документы, имеющие отношение к новой станции подземки, и просьба музейного руководства к городскому совету Нью-Йорка о строительстве пешеходного туннеля, который соединит станцию «Восемьдесят первая улица» с новым подземным входом в музей. Самым последним документом был краткий отчет какого-то давно забытого хранителя об окончании работ по консервации выставки, датированный 14 января 1935 года.

Нора посмотрела на разложенную на столе груду документов и вздохнула. Мензис хотел к завтрашнему утру получить их краткое описание, с тем чтобы наконец приступить к работе над «сценарием» выставки и описанием экспонатов. Она проверила время: ровно час дня. Во что же она позволила себя втянуть?

Включив лэптоп, Нора стала ждать, пока он загрузится. По настоянию своего мужа Билла она недавно сменила ПК на «Мак», после чего время загрузки компьютера сократилось во много раз, составив восемь и девять десятых секунды вместо долгих двух с половиной минут. Разница была такой, словно она пересела из «форда-фиесты» в «мерседес». Увидев появившееся на экране монитора яблоко – логотип компании «Эпл Макинтош», Нора подумала, что хоть что-то в ее жизни идет так, как положено.

Надев жесткие льняные перчатки, она начала развязывать бечевку, которой была перевязана первая пачка документов, но ей не удалось справиться с узлом вековой давности: бечевка порвалась, и над столом поднялось облачко пыли.

С величайшей осторожностью Нора раскрыла первую папку и вынула из нее пожелтевший документ, написанный по-французски причудливым витиеватым почерком, и углубилась в процесс его расшифровки, время от времени делая пометки на компьютере. Несмотря на то что почерк разобрать было очень трудно, а познания Норы во французском языке оставляли желать много лучшего, вскоре она с удивлением обнаружила, что ее по-настоящему захватила история, вкратце рассказанная Мензисом накануне, во время их визита в гробницу.

Когда Наполеон вел войны в Европе, в голову ему пришла потрясающая идея – пройти по всему Среднему Востоку тем же путем, которым во время своих завоевательных походов шел Александр Македонский. В 1798 году началось вторжение в Египет, в нем были задействованы четыреста кораблей и пятьдесят пять тысяч солдат. Наполеон также воплотил в жизнь радикально новую по тем временам идею: он привел с собой более ста пятидесяти гражданских ученых и инженеров, на которых возлагалась задача всестороннего изучения Египта и его загадочных руин. Одним из тех ученых и был молодой энергичный архитектор по имени Бертран Магни де Кахорс.

Де Кахорс одним из первых исследовал величайшую находку египтологов всех времен – Розеттский камень, который откопали наполеоновские солдаты, возводившие укрепления вдоль береговой линии. Это открытие вдохновило его, показав, какие еще находки могут ждать впереди. Де Кахорс последовал за французской армией на юг, вверх по течению Нила, где были обнаружены величественные храмы Луксора, а на другом берегу реки – Долина царей, древнее ущелье в пустыне, которому суждено было стать самым знаменитым кладбищем в мире.

Большинство гробниц Долины царей были высечены в скале, и перевезти их не представлялось возможным. Однако усыпальницы менее могущественных фараонов, регентов и визирей, находившиеся в верхней части долины, являли собой сооружения из известняковых блоков. Одну из таких гробниц – а именно гробницу Сенефа, визиря и регента Тутмоса IV, – де Кахорс и решил разобрать, чтобы потом переправить во Францию. Это был рискованный и даже опасный технический проект, поскольку блоки весили по нескольку тонн каждый. Их приходилось по одному спускать со скалы высотой двести футов, затем везти на повозках к берегу Нила, где они перегружались на баржи, и сплавлять вниз по течению.

С самого начала де Кахорса преследовали неудачи. Местные жители отказались участвовать в разборе гробницы, опасаясь проклятия, поэтому пришлось привлечь к работам группу французских солдат. Первое несчастье произошло, когда вскрыли внутреннюю гробницу, которая еще в древности была повторно замурована после ограбления. Девять человек погибли почти сразу. Позже было высказано предположение, что камеру заполнил углекислый газ, выделяемый подземными водами, которые протекают в известняке глубоко внизу, и именно он стал причиной смерти трех солдат, первыми вошедших в гробницу, а также еще шестерых, отправленных на их поиски.

Однако де Кахорс был настроен решительно, и гробницу в конце концов разобрали, блоки пронумеровали и доставили по Нилу к Абукиру, где они были выгружены на берег и разложены на песке в ожидании отправки во Францию.

Знаменитое сражение при Абукире нарушило планы де Кахорса. После того как адмирал Горацио Нельсон встретился с огромной флотилией Наполеона и наголову разбил ее в одном из самых важных в истории морских сражений, Наполеон бежал на маленьком судне, оставив свою армию отрезанной от Франции. Наполеоновские войска вскоре сдались, и по условиям капитуляции вся сказочная коллекция египетских древностей, включая Розеттский камень и гробницу Сенефа, отошла британской стороне. Через день после подписания договора де Кахорс покончил с собой – нанес себе удар мечом прямо в сердце, стоя на коленях между известняковыми блоками на раскаленном песке Абукира. Тем не менее память о нем как о первом в мире египтологе сохранилась, а его потомок предложил музею финансировать работы по восстановлению гробницы.

Нора отложила первую стопку документов и взялась за следующую. Некий шотландец, офицер королевского флота капитан Алисдаир Уильям Артур Кьюмин, впоследствии барон Рэттрей, сумел присвоить гробницу Сенефа в результате какой-то грязной сделки – в документах упоминались игра в карты и две проститутки. Барон Рэттрей переправил гробницу в свое поместье на Шотландском нагорье и собрал ее там, в результате чего разорился и был вынужден продать часть родовых земель. Последующие бароны Рэттреи с трудом сводили концы с концами вплоть до середины девятнадцатого века, пока последний представитель этого рода в отчаянной попытке спасти то, что осталось от поместья, не продал гробницу американскому железнодорожному магнату Уильяму С. Спрэггу. Спрэгг, один из первых попечителей музея, перевез ее через Атлантику и воссоздал в первозданном виде в музее, строительство которого тогда еще не было закончено. Этот проект захватил его целиком, и он месяцами маячил на строительной площадке, подгоняя рабочих и путаясь у них под ногами. По жестокой иронии судьбы, всего за два дня до торжественного открытия выставки в 1872 году Спрэгг был раздавлен колесами конной кареты «Скорой помощи».

Нора отложила документы, решив сделать небольшой перерыв. Еще не было и трех часов, а она уже успела просмотреть больше бумаг, чем рассчитывала. Если удастся покончить с ними до восьми, она даже успеет поужинать с Биллом в «Костях». Ему понравится эта мрачная, покрытая пылью история. Перед открытием выставки из нее получится неплохой материал для раздела культуры.

Нора взяла в руки следующую связку – это были музейные документы, находившиеся в гораздо лучшем состоянии. В первой папке оказались бумаги, имеющие отношение к открытию выставки, и несколько приглашений с золотым тиснением.

Президент Соединенных Штатов Америки почтенный генерал Улисс С. Грант,

Губернатор штата Нью-Йорк почтенный Джон Т. Хоффман,

Президент Нью-Йоркского музея естественной истории д-р Джеймс К. Моретон,

попечители и директор музея сердечно приглашают вас на обед и бал по случаю открытия

Великой гробницы Сенефа, регента и визиря Тутмоса IV,

правителя Древнего Египта в 1419–1386 гг. до н. э.

Примадонна Элеонора де Граф-Балконски исполнит арии из новой знаменитой оперы Джузеппе Верди «Аида».

Гости приглашаются в египетских костюмах.

Нора держала пожелтевшее приглашение в руке, с изумлением думая о том, какую, оказывается, важную роль музей играл в общественной жизни в прошлом, раз приглашения подписывал сам президент. Она перебрала еще несколько бумаг и нашла второй документ – меню званого обеда.

Разнообразные закуски

Консоме «Ольга»

Кебаб по-египетски

Филе-миньон «Лили»

Овощное пюре Farcie

Жаркое из голубя с кресс-салатом

Фуа-гра en Croute

Baba Ghanouj

Уолдорфский пудинг

Персики в желе «Шартрез».

Насчитав дюжину чистых приглашений, Нора взяла одно и вместе с меню положила в папку с надписью «Снять фотокопию». Надо обязательно показать это Мензису. Еще она подумала, что было бы здорово воспроизвести церемонию первоначального открытия гробницы – конечно, без костюмированного бала – и предложить то же меню для обеда.

Нора принялась читать пресс-релизы торжественного вечера. Как оказалось, это было одно из тех знаменательных общественных событий Нью-Йорка конца девятнадцатого века, которым уже никогда не суждено повториться. В списке приглашенных значились все великие фамилии начала Золотого века: Асторы и Вандербильты, Уильям Батлер Дункан, Уолтер Лэнгдон, Уард Макалистер и другие. В этой же папке обнаружились фотографии из «Харперс уикли» со сценами бала – на танцующих были самые причудливые и нелепые версии египетского костюма…

Однако нужно было спешить. Нора отложила просмотренные бумаги в сторону и открыла следующую папку. В ней тоже оказалась вырезка, на этот раз из «Нью-Йорк сан» – одной из самых скандальных газет того времени. На фото был запечатлен темноволосый человек со светлыми глазами, в феске и длинном ниспадающем одеянии. Нора быстро пробежала глазами содержание статьи.

Специально для «Сан»:

На гробницу в Нью-Йоркском музее естественной истории наложено заклятие

Египетский бей предостерегает

Проклятие глаза Гора

Нью-Йорк. В ходе недавнего визита в Нью-Йорк его высочества Абдула эль-Мизара, бея Болбоссы, что в Верхнем Египте, этот джентльмен из страны фараонов был потрясен, узнав, что в Нью-Йоркском музее естественной истории открылась выставка, посвященная гробнице Сенефа.

Высокопоставленный египтянин и его свита, осматривавшие экспозицию, в ужасе бежали прочь от гробницы, предупредив других посетителей, что если те войдут в гробницу, то тем самым обрекут себя на неминуемую и ужасную смерть.

«На эту гробницу наложено заклятие, хорошо известное на моей родине», – позже сказал эль-Мизар корреспонденту «Сан».

Нора улыбнулась. Автор статьи продолжал в том же духе, мешая откровенные угрозы с чудовищно искаженными историческими фактами, и закончил, как и следовало ожидать, «требованием» предполагаемого «бея Болбоссы» немедленно вернуть гробницу в Египет. В заключение были приведены слова некоего официального представителя музея, заявившего, что гробницу ежедневно посещают несколько тысяч человек, но пока еще никаких «неприятных инцидентов» не произошло.

За статьей следовал шквал писем, по большей части от людей откровенно ненормальных. В них рассказывалось о неких таинственных существах, присутствие которых они ощутили во время посещения гробницы. Несколько человек жаловались на ухудшение состояния здоровья: одышку, испарину, учащенное сердцебиение, нервные расстройства. В одном письме, самом примечательном из всех, рассказывалось о ребенке, упавшем в колодец и сломавшем обе ноги (одну ногу впоследствии пришлось ампутировать). После длительных переговоров с участием адвокатов было достигнуто полюбовное соглашение, по которому музей должен был выплатить родителям ребенка компенсацию в размере двухсот долларов.

Нора открыла следующую, очень тонкую, папку и с удивлением увидела внутри один-единственный пожелтевший кусочек картона с наклейкой, на которой значилось следующее:

Содержимое этой папки отдано на ответственное хранение 22 марта 1938 года.

Подпись: Люсьен П. Стробридж, хранитель отдела Древнего Египта.

Нора удивленно вертела карточку в руках. Ответственное хранение? Должно быть, это то же самое, что в настоящее время называется сохранной зоной, где находятся самые ценные из принадлежащих музею артефактов. Что же находилось в этой папке, коль скоро ее пришлось убрать под замок?

Вернув кусочек картона на место, Нора отложила папку, решив заняться ею позже. Непросмотренной оставалась одна пачка. Развязав ее, Нора обнаружила, что она состоит главным образом из писем, относящихся к строительству пешеходного туннеля, который соединял музей со станцией метро «Восемьдесят первая улица».

Корреспонденция была чрезвычайно обширной, и, изучая ее, Нора начала понимать, что рассказанная Мензисом история о консервации гробницы в связи со строительством туннеля не вполне соответствует действительности. Все было как раз наоборот: городские власти предлагали протянуть пешеходный переход от ближайшей к музею части станции, в стороне от входа в гробницу, – это было бы самым дешевым и простым решением. Однако музейное начальство по каким-то причинам захотело направить туннель к дальней части станции метро, после чего заявило, что туннель отрежет вход в гробницу и поэтому ее необходимо законсервировать. Создавалось впечатление, что руководство музея желало закрытия выставки.

Нора продолжала читать. На самом дне папки ей попалось письмо какого-то городского чиновника, спрашивавшего, почему администрация музея так категорически настаивает на более дорогостоящем проекте строительства туннеля. На полях письма имелась приписка, сделанная тем самым Люсьеном Стробриджем, который отправил на ответственное хранение содержимое предыдущей папки:

Скажите ему что-нибудь. Я настаиваю на закрытии гробницы. Мы не можем упустить последний шанс избавиться от этой проклятой проблемы.

Л.П. Стробридж

««От проклятой проблемы»? Интересно, что Стробридж имел в виду?» – подумала Нора. Она вновь перебрала содержимое папки, но не нашла ничего, что указывало бы на какие-то проблемы, связанные с гробницей, помимо уже упоминавшегося выше недовольства бея Болбоссы и спровоцированного им потока писем от не вполне здоровых людей.

Ответ на этот вопрос, решила Нора, нужно искать в сохранной зоне. В конце концов, все это не слишком важно, а она и так уже опаздывает. Можно продолжить поиски потом, когда будет побольше времени. Если она сейчас же не приступит к написанию доклада, то так и не поужинает с Биллом.

Нора придвинула к себе лэптоп, открыла новый файл и начала печатать.

Глава 15

На следующий день капитан отдела по расследованию убийств Лаура Хейворд, предъявив удостоверение, была почтительно препровождена в кабинет Джека Манетти, начальника службы безопасности Нью-Йоркского музея естественной истории. Хейворд с удовлетворением отметила тот факт, что руководитель охраны музея, администрация которого казалась чрезмерно озабоченной своим статусом, выбрал для своего кабинета маленькое помещение без окон, расположенное в задней части здания, и обставил его в высшей степени функциональной мебелью – металлическими столами и стульями. Это свидетельствовало о наличии у него положительных качеств – по крайней мере Лаура на это надеялась.

Манетти совсем не обрадовался ее появлению, но постарался проявить гостеприимство, предложив гостье стул и кофе, от которых та отказалась.

– Я здесь в связи с делом о нападении на Грин, – сказала она, – и хочу попросить вас проводить меня на выставку «Священные изображения» и ответить на несколько дополнительных вопросов, связанных со входом и выходом посетителей, обеспечением безопасности и тому подобными вещами.

– Но мы ведь все это обсудили несколько недель назад, – удивленно заметил Манетти. – Я думал, расследование закончено.

– Мое расследование продолжается, мистер Манетти.

Манетти облизал губы.

– Вы беседовали с директором? У нас существует правило координировать все…

Лаура, не дав ему договорить, встала и с раздражением произнесла:

– У меня не слишком много времени. Думаю, у вас тоже. Пойдемте.

Она шла за начальником службы безопасности по лабиринту коридоров и пыльных залов, пока наконец не оказалась у входа на выставку. Музей еще не закрылся, и все двери, ведущие к экспозиции, оставались распахнутыми, но посетителей уже почти не было.

– Давайте начнем отсюда, – предложила Хейворд. – Я несколько раз мысленно воспроизвела все произошедшее, но кое-что для меня осталось непонятным. Преступник должен был войти в зал через эту дверь. Правильно?

– Да.

– Дверь в противоположном конце зала открывается только изнутри, а не снаружи. Так?

– Совершенно верно.

– А система безопасности должна была фиксировать всех, кто входил в помещение и выходил из него, поскольку в каждой магнитной карточке-ключе закодировано имя владельца.

Манетти кивнул.

– Однако система сделала единственную запись – о том, что в зал вошла Марго Грин. Следовательно, преступник потом украл у нее карточку и воспользовался ею, чтобы выйти с выставки.

– Таково было наше предположение.

– Грин могла войти и выйти через уже открытую кем-то дверь.

– Нет. Во-первых, это противоречит правилам, во-вторых, система зафиксировала, что она этого не делала. Через несколько секунд после того, как она вошла, дверь вновь автоматически закрылась. У нас имеется соответствующая запись.

– Получается, что преступник прятался в зале с пяти часов вечера, когда выставка закрывается для посетителей, до двух часов ночи, когда было совершено нападение.

Манетти кивнул.

– Либо он сумел каким-то образом обмануть систему безопасности.

– Мы считаем, что это практически невозможно.

– А я почти уверена, что именно так и было. Я много раз бывала в этом зале после нападения и считаю, что преступнику здесь практически негде спрятаться.

– В тот момент строительные работы еще не были завершены, и в зале оставалось полно всякого хлама.

– Нападение произошло за два дня до открытия выставки. Почти все уже было убрано.

– Наша система безопасности практически не дает сбоев.

– А как же Алмазный зал? – Лаура заметила, как Манетти сжал губы, и почувствовала внезапный укол совести. Подобные замечания были не в ее характере. Она знала, что в последнее время ведет себя как самая настоящая стерва, и это ей не нравилось. – Спасибо, мистер Манетти, – сказала она, – я хочу еще раз осмотреть зал, если вы не возражаете.

– Вы – наша гостья.

– Я с вами свяжусь.

Манетти исчез, и Хейворд задумчиво прошлась по залу, где было совершено нападение на Марго Грин, в который раз пытаясь представить себе каждый шаг преступника – как в некоем мысленном подобии замедленной съемки. Она старалась не слушать голос, нашептывавший ей, что это бесполезная затея: невозможно найти что-то важное через несколько недель после преступления, да еще когда здесь побывала добрая сотня тысяч человек. Голос внушал ей, что она занимается совсем не тем, чем надо, и лучше бы ей, пока не поздно, подумать о своей жизни и своей карьере.

Она сделала еще один круг по залу, и тихий голос наконец замолк, заглушаемый громким стуком ее каблуков. Подойдя к стеллажу, возле которого было обнаружено пятно крови, она вдруг увидела отделившуюся от шкафа фигуру в темном костюме. Человек двигался согнувшись, готовый вот-вот наброситься на нее.

Нора выхватила оружие и прицелилась.

– Не двигаться! Полицейское управление Нью-Йорка!

Человек выпрямился, издав булькающий звук и взмахнув руками, непокорная прядь волос упала на глаза. Лаура узнала в нем Уильяма Смитбека, журналиста «Нью-Йорк таймс».

– Не стреляйте! – крикнул репортер. – Я просто хотел кое-что осмотреть. Господи, как же вы меня напугали этой штукой!

Хейворд смущенно убрала оружие в кобуру.

– Простите, я немного нервничаю.

Смитбек прищурился:

– Вы капитан Хейворд, верно?

Она кивнула.

– А я освещаю дело Пендергаста для «Таймс».

– Мне это известно.

– Хорошо. А знаете, я ведь хотел с вами поговорить.

Лаура посмотрела на часы.

– Я очень занята. Позвоните в управление и запишитесь на прием.

– Я уже пытался. Мне сказали, что вы не общаетесь с журналистами.

– Это правда. – Лаура мрачно посмотрела на него и сделала шаг вперед, но Смитбек продолжал стоять на месте, не давая ей пройти.

– Позвольте…

– Послушайте, – быстро заговорил он, – я думаю, мы можем помочь друг другу. Обмен информацией и все такое – ну, вы понимаете.

– Если вы располагаете какой-то информацией, имеющей отношение к делу, лучше выкладывайте ее сейчас, иначе я привлеку вас за попытку воспрепятствовать правосудию, – резко ответила она.

– Нет, я совсем не о том! Дело в том, что… Видите ли, пожалуй, я знаю, почему вы сюда пришли. Вы не удовлетворены результатами расследования. Вы думаете, что, возможно, на Марго напал не Пендергаст. Я прав?

– С чего вы это взяли?

– Капитан отдела по расследованию убийств не станет тратить свое драгоценное время на посещение места преступления, если дело закрыто. Значит, у вас имеются сомнения.

Хейворд ничего не сказала, чтобы не выдать своего удивления.

– Вы думаете: а не мог ли быть убийцей Диоген Пендергаст, брат специального агента? Вот почему вы здесь.

Хейворд продолжала молчать, ее удивление росло.

– И, между прочим, я здесь по той же самой причине. – Смитбек помолчал и с любопытством посмотрел на нее, словно желая увидеть, какой эффект произвели его слова.

– С чего вы решили, что это был не агент Пендергаст? – осторожно спросила она.

– Потому что я хорошо знаю агента Пендергаста. Я, так сказать, освещал его деятельность со времени музейных убийств, произошедших семь лет назад. И я также знаком с Марго Грин – она звонила мне из больницы. Марго клянется, что напавший на нее человек не Пендергаст. Она сказала, что у нападавшего глаза были разного цвета: один ореховый, другой – молочно-голубой.

– Пендергаст известен как мастер перевоплощений.

– Да, но это описание указывает на его брата. Зачем агенту выдавать себя за своего брата? К тому же нам уже известно, что именно его брат совершил кражу алмазов и похитил ту женщину – леди Маскелин. Из всего этого напрашивается единственный вывод: Диоген напал на Марго и подставил своего брата. Что и требовалось доказать.

И вновь Хейворд, стараясь ничем не выдать своего изумления, подумала, насколько одинаково они мыслили. Наконец она позволила себе улыбнуться.

– Ну что ж, мистер Смитбек, вижу, вы очень любознательный журналист.

– Да, я такой, – поспешил подтвердить Смитбек, убирая назад свой непокорный чуб, который вновь упал ему на глаза.

Лаура немного помолчала, обдумывая услышанное.

– Что ж, хорошо. Может быть, мы действительно сможем помочь друг другу. Мое участие, естественно, будет неофициальным и должно остаться в тайне.

– Естественно!

– Кроме того, обо всем, что вы раскопаете, вы должны будете сразу же сообщить мне. До того как напишете об этом в своей газете. Я соглашусь работать с вами только на таких условиях.

Смитбек быстро закивал головой:

– Да-да, конечно!

– Очень хорошо. Похоже, Диоген Пендергаст исчез. Его след обрывается у его убежища на Лонг-Айленде – в том месте, где он удерживал леди Маскелин. Такое бесследное исчезновение в наши дни практически невозможно – за одним исключением: он скорее всего принял другое обличье. Обличье, в котором существовал задолго до всего этого.

– У вас есть какие-то соображения?

– Никаких. Однако если вы напишете о нем, возможно, какая-нибудь зацепка появится: какой-то намек, сигнал от любопытных соседей. Вы понимаете, о чем я говорю? Естественно, мое имя не должно упоминаться.

– Конечно, понимаю. А что… что я получу взамен?

Улыбка Хейворд стала шире.

– Вы неправильно меня поняли. Это я делаю вам одолжение, и вопрос в том, что вы сделаете для меня в ответ. Мне известно, что вы пишете о краже алмазов, и я хочу знать все детали этого дела – важные и не очень. Потому что вы правы: я действительно считаю, что за кражей алмазов и убийством Дьючемпа стоит Диоген. Мне нужны все имеющиеся улики, а поскольку я работаю в отделе по расследованию убийств, мне довольно трудно получить доступ к информации на уровне полицейских участков.

Лаура не сказала, что капитан Синглтон, занимающийся делом о краже алмазов, вряд ли поделится с ней информацией.

– Нет проблем, договорились.

Хейворд повернулась, чтобы идти, но Смитбек окликнул ее:

– Подождите!

Она обернулась, удивленно приподняв бровь.

– Когда мы увидимся в следующий раз? – спросил журналист. – И где?

– Мы не увидимся. Просто позвоните мне, если… если узнаете что-то важное.

– О’кей.

И она ушла, а Смитбек остался стоять в полутьме выставочного зала, торопливо записывая что-то на клочке бумаги.

Глава 16

Джей Липпер, специалист по компьютерным эффектам, стоял в пустой погребальной камере, всматриваясь в темное пространство. С тех пор как музейное начальство громко объявило о новом открытии гробницы Сенефа, прошло четыре недели, три из которых Липпер уже отработал. На сегодня было намечено важное совещание, и он пришел на десять минут раньше, чтобы успеть обойти гробницу и наглядно, а не на чертеже, представить себе, как все будет выглядеть: где протянуть волоконно-оптический кабель, где установить светодиоды, микрофоны, как расположить подсветку и голографические экраны. До торжественного открытия выставки оставалось всего две недели, а сделать еще предстояло очень и очень много.

Откуда-то со стороны входа в гробницу доносился гул голосов. Он эхом отражался от стен многочисленных камер, искажаясь и смешиваясь с ударами молотков и визгом пил, – это не покладая рук трудились бригады рабочих. Руководство музея не жалело денег – в том числе и на оплату услуг Липпера, которые стоили сто двадцать долларов в час. А если учесть, что работал он по восемьдесят часов в неделю, то при расчете должен был получить целое состояние. С другой стороны, он отрабатывал каждый потраченный на него цент. Тем более что в помощники ему дали какого-то придурка. Человек, которого музей выделил ему в качестве прокладчика кабеля, наладчика электронного оборудования и, так сказать, мальчика на побегушках, был полным идиотом, и если это – типичный представитель местного технического персонала, то музею можно только посочувствовать. Амбиции у этого куска дерьма непомерные, а серого вещества в его тупой башке небось не больше, чем у спаниеля. Наверняка этот парень все свободное время проводит в спортивном зале, вместо того чтобы с утра до ночи изучать технологию, в которой он, по правде говоря, ни черта не смыслит.

Как раз в этот момент в коридоре раздался голос придурка.

– Темно как в могиле, правда, Джей? – С этими словами Тедди де Мео, тяжело ступая, появился из-за угла. В руках у него была огромная кипа чертежей.

Липпер поджал губы и в очередной раз напомнил себе, что ему платят сто двадцать долларов в час. Хуже всего было то, что Липпер, еще не зная, что представляет собой де Мео, рассказал ему о своей любимой сетевой компьютерной игре «Страна Даркмуд». И де Мео тут же присоединился к играющим. Персонаж Липпера, странствующий эльф в волшебной шляпе из оникса и с целой книгой страшных заклятий, несколько недель готовил военную экспедицию к далекому, хорошо укрепленному замку. Только он начал набор в свою армию, как откуда ни возьмись возник де Мео в образе тупого орка с дубиной в руке. Он записался добровольцем и стал вести себя как старый приятель Липпера: задавал идиотские вопросы и сыпал дурацкими шутками, позоря его перед остальными игроками.

Де Мео остановился перед ним, тяжело дыша и воняя какой-то тухлятиной. По лицу его катился пот.

– Ну-ка посмотрим. – Де Мео развернул лист бумаги, как и следовало ожидать, вверх ногами, и потратил еще несколько секунд на то, чтобы придать чертежу нужное положение.

– Дай-ка мне. – Липпер расправил чертеж и посмотрел на часы. До совещания оставалось еще пять минут. Ничего страшного: когда платят два доллара за минуту, можно и подождать. Он потянул носом. – Надо что-то делать с этой влажностью. Я не могу устанавливать электронику в парилке.

– Да, – произнес де Мео, оглядываясь. – Посмотри-ка на это дерьмо. Интересно, что это? У меня прямо мурашки бегут по коже.

Липпер взглянул на фреску, на которую указывал де Мео: на ней было изображено человеческое существо с черной головой насекомого и в одеждах фараона. Погребальная камера вообще была не слишком приятным местом: стены казались черными от покрывавших их иероглифов, потолок был расписан в виде ночного неба – на темно-синем фоне причудливые желтые звезды и луна. Но, по правде говоря, Липперу нравилось ощущение, которое он испытывал, находясь в гробнице. Каждый раз, приходя сюда, он представлял, что попал в Даркмуд.

– Это бог Хепри, – сказал он. – Человек с головой скарабея. Он помогает солнцу плыть по небу.

Работа над проектом доставляла Липперу удовольствие, и последние несколько недель он с головой погрузился в изучение египетской мифологии, пытаясь найти нужный фон и интересные визуальные решения.

– Мумия встречается с Насекомым, – захохотал де Мео.

Их разговор был прерван приближающимися голосами: в погребальную камеру вошла группа людей во главе с Мензисом.

– Джентльмены, рад, что вы уже здесь. У нас не так много времени. – Подойдя поближе, Мензис по очереди пожал им руки. – Уверен, что вы знакомы.

Все присутствующие кивнули. Еще бы им не быть знакомыми – ведь они практически не расставались несколько последних недель! Среди пришедших была Нора Келли – по крайней мере с ней Липперу было приятно работать, – самодовольный, напыщенный британец по имени Уичерли и самая примечательная личность – куратор отдела антропологии Джордж Эштон. Таким образом, явились все члены комитета.

Когда новоприбывшие обменивались короткими репликами, Липпер неожиданно почувствовал сильный толчок. Обернувшись, он увидел де Мео – тот стоял с открытым ртом, подмигивая ему и ухмыляясь.

– Ты только глянь, – зашептал он, кивая в сторону доктора Келли. – Да ради такой штучки я облазил бы здесь все вдоль и поперек!

Липпер отвернулся и выразительно поднял глаза вверх.

– Ну что ж, – вновь обратился к ним Мензис, – пройдемся?

– Конечно, доктор Мензис, – откликнулся де Мео.

Липпер смерил идиота взглядом, который, как он надеялся, заставит того заткнуться. Все здесь было воплощением его плана, результатом его мастерства и умения. Де Мео занимался лишь прокладкой кабеля да установкой и подключением оборудования.

– Давайте начнем с самого начала, – произнес Липпер, приглашая всех вернуться ко входу в гробницу и украдкой бросив еще один предостерегающий взгляд на де Мео.

Все двинулись в обратном направлении – мимо строителей и незаконченных объектов. Когда они приблизились ко входу в гробницу, раздражение, которое Липпер испытывал в присутствии де Мео, сменилось возбуждением. Сценарий светозвукового шоу был написан Уичерли и серьезно дополнен Мензисом и Келли. Конечный результат оказался удачным – очень удачным. А когда он воплотится в реальность, то будет еще лучше. Эта выставка обещает стать настоящим событием.

Достигнув первого перехода бога, Липпер обернулся и посмотрел на остальных.

– Светозвуковое шоу запускается автоматически. Главное, чтобы посетители шли не по одному, а группой. Скрытые от посторонних глаз датчики будут реагировать на их приближение и поочередно включать фрагменты шоу. Когда один закончится, зрители перейдут в другую камеру и увидят следующий. После окончания шоу у них еще останется пятнадцать минут на то, чтобы осмотреть гробницу, после чего их проводят к выходу. – Липпер указал на потолок. – Первый датчик будет располагаться здесь, в углу. Когда посетители достигнут этой точки, он сработает, и через тридцать секунд – чтобы подтянулись все остальные – начнется первый фрагмент, который я называю первым актом.

– Как вы спрячете кабель? – поинтересовался Мензис.

– Это не проблема, – тут же встрял де Мео. – Он будет проложен в черной трубке диаметром один дюйм, которую никто не увидит.

– К покрытой краской поверхности ничего прикреплять нельзя, – тут же заявил Уичерли.

– Нет-нет, трубка выполнена из стали, крепится на специальных опорах. Нужно лишь зафиксировать ее по углам. Она пройдет в двух миллиметрах от стены, даже не коснувшись ее.

Уичерли удовлетворенно кивнул, а Липпер с облегчением перевел дух, довольный тем, что де Мео не выставил себя идиотом – по крайней мере пока.

Специалист по компьютерным эффектам провел своих спутников в следующую камеру.

– Когда посетители достигнут середины второго перехода бога, – мы сейчас как раз находимся в этой точке, – свет внезапно погаснет, послышатся шум, приглушенные голоса, удары кирок о камень. Вначале это будут лишь звуки в темноте, никаких визуальных эффектов. Голос диктора сообщит, что гробница Сенефа вот-вот будет разграблена теми же самыми жрецами, которые похоронили его несколько месяцев назад. По мере того как злоумышленники станут приближаться к первой замурованной двери, удары будут звучать все громче. Грабители будут стучать по ней кирками, и наконец одному из них удастся проникнуть внутрь. Вот тут-то и включится видеоаппаратура.

– Момент, когда они взламывают дверь, особенно важен, – перебил его Мензис. – Здесь должен раздаться гулкий удар киркой, грохот падающих внутрь гробницы камней, а за ними последует ослепительная вспышка света, напоминающая молнию. Это ключевой момент, и его нужно сделать максимально эффектным.

– Он будет эффектным. – Неожиданно Липпер почувствовал раздражение. Мензис, несмотря на все свое обаяние, любил совать нос в технические детали, и Липпер опасался, что ему захочется поруководить установкой оборудования.

– Затем зажжется свет, и голос диктора предложит всем пройти к колодцу, – продолжал он, ведя ученых по длинному коридору и широкой лестнице. Все подошли к вновь построенному мосту через колодец – достаточно широкому, чтобы по нему могла одновременно пройти довольно большая группа людей. – Когда посетители подойдут к колодцу, – объяснил Липпер, – датчик среагирует на их приближение, и начнется второй акт.

– Именно так, – вмешался де Мео. – Каждый акт контролируется двумя двухпроцессорными компьютерами «Пауэр-Мак Джи-пять», соединенными с третьим «Джи-пять», который одновременно является дублирующим и выполняет роль ведущего регулятора.

Липпер закатил глаза: де Мео только что слово в слово произнес то, что должен был сказать он сам.

– Где будут располагаться эти компьютеры? – спросил Мензис.

– Мы хотели протянуть кабель сквозь стену…

– Послушайте, – подал голос Уичерли. – Никто не имеет права сверлить стены этой гробницы.

Де Мео повернулся к нему:

– Видите ли, дело в том, что давным-давно их уже просверлили – причем в пяти местах! Отверстия потом были зацементированы, но мне удалось найти их и очистить. – Де Мео сложил на груди мускулистые руки с видом ребенка, только что швырнувшего песком в лицо более слабому противнику.

– Что находится в дальнем конце? – спросил Мензис.

– Хранилище, – сообщил де Мео. – В настоящее время оно пустует. Мы собираемся переоборудовать его в диспетчерскую.

Липпер откашлялся, не собираясь дольше терпеть вмешательство своего помощника.

– Во втором акте посетители увидят цифровое изображение грабителей, строящих мостки через колодец, чтобы вскрыть следующую замурованную дверь. В этот момент напротив колодца опустится экран – естественно, так, что посетители ничего не заметят, и благодаря установленному в дальнем конце голографическому прожектору на нем появятся изображения преступников – как они с горящими факелами идут по проходу, а потом вскрывают и выбивают внутреннюю дверь и вваливаются в погребальную камеру. Идея заключается в том, чтобы зрители представили себя членами воровской шайки. Они последуют за грабителями во внутреннюю гробницу, где начнется третий акт.

– Лара Крофт отдыхает! – воскликнул де Мео, оглядывая присутствующих и радуясь собственному остроумию.

Все вошли в погребальную камеру, где Липпер вновь остановился.

– Прежде чем что-либо увидеть, посетители услышат звуки – падение камней, крики. Войдя в погребальную камеру, они наткнутся на ограждение – вот здесь. И тут развернется основное действие. Вначале – темнота, наполненная испуганными, возбужденными голосами. Затем вновь раздадутся удары и звуки падения. Потом внезапная вспышка, за ней вторая – зажигаются факелы, и при их свете все видят покрытые потом, испуганные и алчные лица жрецов. И золото! Повсюду блеск золота! – Он повернулся к Уичерли. – Именно так, как вы написали в сценарии.

– Превосходно!

– После того как зажгутся факелы, начнет сверкать молния, выхватывая из темноты различные части погребальной камеры. Грабители сталкивают и разбивают каменную крышку саркофага. Потом они поднимают крышку внутреннего саркофага, отлитую из золота, – и один из них запрыгивает внутрь и срывает с мумии погребальные бинты. После этого они с торжествующим воплем достают скарабея и разбивают его об пол, уничтожая, таким образом, его сверхъестественную силу.

– Это кульминационный момент, – возбужденно вставил Мензис. – Мне бы хотелось, чтобы здесь раздался раскат грома и вспыхнула молния.

– И вы это получите, – успокоил его де Мео. – У нас имеются звуковые системы «Долби сурраунд» и «Пролоджик два», а также четыре стробоскопа «Шове мега два» мощностью семьсот пятьдесят ватт с множеством прожекторов – все управляется полностью автоматизированной двадцатичетырехканальной световой консолью ЦМК. – И он обвел присутствующих гордым взглядом, словно действительно понимал, о чем говорит, а не воспроизводил слово в слово текст, написанный его боссом.

Липпер уже почти не мог его выносить. Подождав несколько секунд, он продолжил свою речь:

– После грома и молнии вновь включаются голографические проекторы, и мы видим самого Сенефа, вылезающего из саркофага, и жрецов, в ужасе отпрянувших назад. Это картина, которую они мысленно представляют себе, – так по крайней мере написано в сценарии.

– Вам не кажется, что все это будет выглядеть слишком неестественно? – нахмурившись, спросила Нора. – Как дешевый фокус?

– Фигуры будут объемными. К тому же голографические изображения немного напоминают призраков – они становятся прозрачными, если за ними установить мощный источник света. Мы тщательно отрегулируем освещение, чтобы добиться такого эффекта. Используем видео и компьютерную графику. Итак, Сенеф поднимается и указывает пальцем на грабителей. Под грохот грома и вспышки молнии он начинает рассказывать о своей жизни: о том, что он сделал, каким был классным регентом и визирем для Тутмоса. И, конечно, дальше идет учебный материал.

– Кстати, – опять встрял де Мео, – в саркофаге спрятаны аппараты нагнетания тумана «Джем гласиэйтор» мощностью пятьсот ватт. Производительность – две тысячи кубических футов в минуту.

– В моем сценарии ничего нет про искусственный туман, – возразил Уичерли. – Он может повредить роспись на стенах.

– В системе «Джем» используются только экологически чистые жидкости, – заверил его Липпер. – Сто процентов гарантии, что они не окажут никакого химического воздействия.

Нора Келли вновь нахмурилась.

– Простите, что задаю этот вопрос, но неужели подобная театральность столь уж необходима?

– Послушай, Нора, – обратился к ней Мензис, – начнем с того, что это была твоя идея.

– Я представляла себе нечто более скромное, без стробоскопов и искусственного тумана.

Мензис хихикнул:

– Если уж мы пошли по этому пути, Нора, нужно сделать все как следует. Поверь мне, это будет незабываемое шоу и к тому же очень познавательное. Отличный способ скормить vulgus mobile немного знаний таким образом, что они даже этого не заметят.

Нора в сомнении покачала головой, но ничего не сказала. Липпер продолжил свой рассказ:

– Когда Сенеф начинает говорить, жрецы в ужасе падают на пол. Затем он возвращается в саркофаг, грабители исчезают, голографический экран поднимается, включается свет – и вот гробница опять становится такой, какой была до ограбления, – музейным экспонатом. Ограждение убирают, и посетители осматривают гробницу, словно ничего и не произошло.

Мензис поднял палец:

– Кроме того, что они узнали, кто такой Сенеф, и получили незабываемые впечатления. Теперь вопрос на миллион долларов: вы сможете уложиться в срок?

– Мы привлекли столько людей, сколько смогли. Электрики работают не покладая рук. Думаю, через четыре дня мы закончим установку оборудования и подготовим все для испытаний.

– Это было бы очень хорошо.

– А потом займемся отладкой.

Мензис удивленно вскинул голову:

– Отладкой?

– Это самое главное. Как правило, отладка занимает в два раза больше времени, чем сама установка.

– Восемь дней?

Липпер кивнул, ощутив неловкость под внезапно помрачневшим взглядом Мензиса.

– Четыре плюс восемь – получается двенадцать. То есть до торжественного открытия остается всего два дня. Нельзя ли как-то закончить отладку за пять дней?

Что-то в тоне Мензиса подсказало Липперу, что это скорее приказ, чем вопрос. Он нервно сглотнул – сроки и так были почти нереальными, – но вслух произнес:

– Мы постараемся.

– Отлично. Давайте теперь немного поговорим об открытии. Доктор Келли предложила воспроизвести первоначальное открытие выставки в 1872 году, и я полностью ее поддерживаю. Сначала коктейль, потом немного оперы, после чего гостей проводят в гробницу на светозвуковое шоу, и в завершение – обед.

– Сколько примерно человек будет присутствовать? – спросил Липпер.

– Шестьсот.

– Вряд ли мы сможем запустить в гробницу шестьсот человек одновременно, – с сомнением произнес Липпер. – Я рассчитывал на группы из двухсот человек, при том, что шоу длится двадцать минут. Что ж, в день открытия можно увеличить группы – скажем, до трехсот человек.

– Превосходно, – заявил Мензис. – Мы разделим гостей на две группы. В первую, разумеется, войдут приглашенные из списка А: мэр, губернатор, сенаторы и конгрессмены, руководство музея, попечители, звезды кино. Два посещения гробницы – и за час мы разделаемся со всей толпой. – Он перевел взгляд с Липпера на де Мео. – Я очень рассчитываю на вас обоих. Не должно быть никаких ошибок. Все зависит от того, сумеете ли вы вовремя закончить подготовку шоу. Четыре плюс пять – итого девять дней.

– Со мной проблем не будет, – заявил де Мео, улыбаясь и излучая уверенность – прямо не мальчик на побегушках и укладчик кабеля, а посол по особым поручениям.

Взгляд пронзительных синих глаз вновь устремился на специалиста по компьютерным эффектам.

– А вы что скажете, мистер Липпер?

– Сумеем.

– Рад это слышать. Надеюсь, вы будете информировать меня о том, как продвигается работа?

Липпер и де Мео кивнули.

Мензис взглянул на часы:

– Извините, Нора, но мне нужно успеть на поезд. Я позвоню вам позже.

Мензис и остальные ушли, вновь оставив Липпера наедине с де Мео. Липпер посмотрел на часы.

– Что ж, де Мео, я, пожалуй, тоже пойду. Хоть сегодня для разнообразия лягу в постель до четырех утра.

– А как же Даркмуд? – спросил де Мео. – Ты обещал собрать воинов к полуночи.

– Черт! – простонал Липпер. Нет уж, сегодня им придется штурмовать Сумеречный замок без него.

Глава 17

Когда Марго Грин проснулась, в окна клиники Фивершэм уже светило яркое послеполуденное солнце. С больничной кровати ей было видно, как огромные, напитанные влагой облака лениво плывут по синему небу. Откуда-то с реки Гудзон доносились крики водных птиц.

Марго зевнула, потянулась и села в постели. Взглянула на часы – без четверти четыре. Скоро придет медсестра с послеобеденной чашкой мятного чая.

На столике возле ее кровати лежали старые выпуски «Естественной истории», недочитанный роман Толстого, портативный аудиоплейер, лэптоп и номер «Нью-Йорк таймс». Взяв в руки газету, она открыла ее на странице с кроссвордом: может, удастся закончить его прежде, чем Филлис принесет чай.

Теперь, когда ее состояние перестало внушать опасения, процесс выздоровления в клинике приобрел упорядоченность, и она с удивлением поняла, что с нетерпением ждет четырех часов, когда можно будет поболтать с Филлис. Марго мало кто навещал – только мать и капитан Лаура Хейворд, и ей очень не хватало общения, почти так же, как работы.

Взяв карандаш, Марго занялась кроссвордом, но это оказалась одна из головоломок, публикуемых в воскресных приложениях, – с малопонятными определениями и туманными намеками, – а она была еще слишком слаба для серьезных умственных усилий. Через несколько минут Марго отложила кроссворд, и ее мысли вернулись к последнему визиту Хейворд и неприятным воспоминаниям, которые он пробудил.

Она очень смутно помнила все, что было связано с нападением, и это ее беспокоило. В памяти остались лишь не связанные между собой обрывки, из которых невозможно было составить целостную картину, – так бывает после кошмарного сна. В тот день она зашла на выставку «Священные изображения», желая еще раз проверить экспозицию индейских масок. Уже находясь рядом с ней, она почувствовала чье-то присутствие: в выставочном зале кто-то прятался. Этот кто-то следил за ней. Сначала крался следом, а потом напал. Она смутно помнила, как обернулась и, пытаясь защититься, замахнулась ножом для резки картона. Ранила ли она того, кто ее преследовал? Нападение злоумышленника было молниеносным: Марго почувствовала обжигающую боль в спине – и пришла в себя уже в больнице.

Она сложила газету и бросила ее на стол. Нападавший говорил ей что-то, но она ничего не помнила, и это угнетало больше всего. Его слова пропали, исчезли в темноте. Однако, как ни странно, она запомнила его глаза – они словно врезались в ее сознание, – и его отвратительный холодный смех.

Она заворочалась в постели, недоумевая, почему Филлис до сих пор не приходит, и продолжая размышлять о визите Хейворд. Та задала массу вопросов об агенте Пендергасте и его брате – человеке с необычным именем Диоген. Все это казалось странным: Марго не встречалась с Пендергастом уже несколько лет и вообще не знала, что у того есть брат.

Наконец дверь палаты открылась, и вошла Филлис. Однако в руках у нее не было подноса с чаем, а ее лицо, обычно дружелюбное, имело официальное и озабоченное выражение.

– Марго, к вам посетитель, – сказала она.

Марго не успела никак отреагировать – в дверях появилась знакомая фигура хранителя отдела антропологии доктора Хьюго Мензиса, одетого с обычной для него небрежной элегантностью. Его густые седые волосы были зачесаны назад, яркие синие глаза быстро обежали палату и наконец остановились на ней.

– Марго! – воскликнул он, быстро приблизившись к ее кровати, и его благородное лицо озарила улыбка. – Как я рад вас видеть!

– Я тоже, доктор Мензис, – ответила она. Ее удивление при виде посетителя уступило место смущению: для встречи с боссом она выглядела не лучшим образом.

Мензис, почувствовав неловкость больной, постарался ее успокоить. Поблагодарив Филлис, он подождал, пока сестра скроется за дверью, и присел у кровати Марго.

– Какая прекрасная палата! – воскликнул он. – И какой изумительный вид на Гудзон! Здесь волшебное освещение, которое уступает только Венеции. Вот почему река привлекает так много художников.

– Персонал больницы очень внимателен ко мне.

– Еще бы! Знаете, дорогая, я очень беспокоился о вас, как, впрочем, и весь отдел антропологии. Мы ждем не дождемся вашего возвращения.

– Я тоже.

– Ваше местонахождение было практически государственной тайной. До вчерашнего дня я даже не подозревал о существовании этой больницы. По правде говоря, чтобы проникнуть сюда, мне пришлось очаровать половину сотрудников. – Он улыбнулся.

Марго улыбнулась в ответ. Мензису нельзя было отказать в обаянии. Ей очень повезло с боссом. В то время как другое музейное начальство вело себя с подчиненными как феодалы с вассалами, Мензис был исключением – дружелюбный, восприимчивый к чужим идеям, всегда готовый прийти на помощь. Марго не могла дождаться, когда ее выпишут, это была чистая правда. «Музеология» – периодическое издание, которое она редактировала, без нее осталось совсем заброшенным. Вот если бы она только не уставала так быстро…

Сознание Марго стало туманиться. Усилием воли вернув его к действительности, она взглянула на Мензиса и увидела, что тот смотрит на нее с озабоченным видом.

– Простите, – сказала она, – я все еще немного слаба.

– Вполне естественно. Может быть, именно потому эта штука все еще вам необходима? – Он кивнул на капельницу у кровати.

– Доктор сказал, что это всего лишь мера предосторожности. В настоящее время я получаю достаточно жидкости.

– Хорошо, очень хорошо. Потеря крови стала тяжелым потрясением для вашего организма. Вы потеряли очень много крови, Марго. А ведь ее не зря называют жизненно необходимой жидкостью, вы согласны?

Она вздрогнула, по ее жилам словно прошел электрический ток. Слабость и оцепенение как рукой сняло.

– Что вы сказали? – спросила она.

– Я спросил: вы знаете, когда вас выпишут?

Марго успокоилась.

– Врачи очень довольны моими успехами. Через неделю-другую я смогу покинуть клинику.

– Но потом, наверное, вам еще какое-то время придется пробыть дома, чтобы окончательно окрепнуть?

– Да. Доктор Винокур – это мой лечащий врач – сказал, что для полного восстановления сил мне нужно будет отдохнуть еще месяц, прежде чем выйти на работу.

– Он наверняка знает что говорит.

Тихий голос Мензиса действовал на нее усыпляюще, и Марго невольно зевнула.

– Ой! – воскликнула она смущенно. – Простите!

– Ну что вы! Я совершенно не хочу вас утомлять и скоро уйду. Вы, наверное, устали?

– Да, немного. – Она слабо улыбнулась.

– Вы хорошо спите?

– Да.

– Прекрасно. А то я боялся, что вас мучают кошмары. – Мензис оглянулся и посмотрел на раскрытую дверь и видневшийся за ней коридор.

– Нет, почти не мучают.

– Молодец! Вы храбрая девочка.

Марго вновь вздрогнула. Голос Мензиса неуловимо изменился: теперь он казался одновременно чужим и пугающе знакомым.

– Доктор Мензис, – заговорила она, пытаясь приподняться.

– Нет-нет, лежите отдыхайте. – И он, взяв ее за плечи, мягко, но решительно заставил опять лечь на подушку. – Я был очень рад услышать, что у вас хороший сон. Не всякий человек способен в короткое время забыть о таком потрясении.

– Не могу сказать, что я о нем забыла, – сказала Марго. – Просто не очень хорошо помню подробности того, что произошло, – в этом все дело.

Мензис ободряюще похлопал ее по руке.

– Может, оно и к лучшему. – С этими словами он сунул другую руку во внутренний карман пиджака.

Внезапно Марго почувствовала необъяснимую тревогу. Наверное, все дело в усталости. Как бы Мензис ей ни нравился и как бы она ни была благодарна ему за визит, ей пора отдохнуть.

– В конце концов, кому нужны такие воспоминания? Неясный шум в пустом выставочном зале. Ощущение того, что тебя преследуют. Шаги невидимого человека, грохот падающей мебели – и внезапная темнота.

Марго охватила паника, она уставилась на Мензиса, не в силах уловить смысл его слов. А антрополог продолжал говорить тихим, успокаивающим голосом.

– Смех, раздающийся из черноты. А потом удар ножа… Нет, Марго, такие воспоминания не нужны никому. – И тут Мензис рассмеялся. Но это был не его голос. Этот голос принадлежал совсем другому человеку. Как и отвратительный холодный смех…

Внезапно навалившаяся на нее сонливость уступила место смертельному страху. Нет! Этого не может быть!..

Мензис сидел на стуле и пристально смотрел на нее, словно оценивая эффект сказанного. Потом вдруг подмигнул ей. Марго подалась назад и открыла рот, собираясь закричать. Но в этот момент на нее навалилась свинцовая усталость, сковавшая все ее члены и не дававшая произнести ни слова. Внезапно она поняла, что это состояние не было естественным, что с ней творилось что-то неладное.

Мензис отпустил ее руку, и в этот момент она с ужасом увидела, что в другой его руке был крохотный шприц, наполненный прозрачной жидкостью, игла которого проткнула трубку капельницы у ее запястья. На ее глазах он вытащил шприц и сунул его в карман.

– Моя дорогая Марго, – сказал он незнакомым голосом, откидываясь на спинку стула, – неужели вы действительно надеялись больше никогда меня не увидеть?

Паника и отчаянное желание выжить наполнили все ее существо, однако она была совершенно бессильна против химического вещества, которое, растекаясь по венам, лишало ее возможности двигаться и говорить. Мензис быстро поднялся на ноги и, приложив палец к губам, прошептал:

– Пора спать, Марго…

Навалившаяся темнота заволокла зрение и мысли, и она больше не чувствовала ни страха, ни шока, ни изумления – даже обычный вздох давался с большим трудом. Неподвижно лежа на кровати, Марго видела, как Мензис повернулся и вышел из палаты; слышала, как он негромко позвал сестру. Но вскоре и его голос потонул в глухом шуме, наполнявшем ее голову. В глазах у нее потемнело, сознание погрузилось в черноту вечной ночи, и больше она уже ничего не помнила.

Глава 18

Через четыре дня после совещания с Мензисом светозвуковая аппаратура для шоу была наконец установлена и можно было приступать к отладке. В этот вечер они прокладывали последние участки кабеля и завершали подключение. Джей Липпер скрючился у отверстия, проделанного у самого пола Зала колесниц, прислушиваясь к доносившимся оттуда разнообразным звукам: шепоту, сопению и приглушенным ругательствам. Они работали уже третью ночь подряд, и Липпер устал как собака. Долго он так не выдержит. Выставка подчинила себе всю его жизнь. Союзники из «Страны Даркмуд», забыв о нем, продолжали играть. Они уже перешли на следующий уровень, а то и на два, и Джей безнадежно от них отстал.

– Поймал? – раздался из отверстия в стене сдавленный голос.

Посмотрев вниз, Липпер увидел торчащий из черноты конец оптико-волоконного кабеля.

– Да, – ответил он, схватил его, потянул к себе и стал ждать, пока подойдет де Мео.

Вскоре плотная фигура помощника появилась в проходе. Свет падал сзади, поэтому лицо его рассмотреть не представлялось возможным: видны были лишь очертания крупного тела де Мео с мотком кабеля на массивном плече да слышалось его тяжелое дыхание. Помощник протянул ему конец кабеля, и Липпер воткнул его в гнездо на задней панели лежавшего на соседнем столе лэптопа. Позже, когда все экспонаты расставят по местам, компьютер будет спрятан за позолоченным и покрытым росписью сундуком, а пока он стоял на виду – там, где до него легко добраться.

Де Мео отряхнул пыль с колен, широко улыбнулся и протянул руку:

– Держи пять, брат. Мы сделали это!

Липпер сделал вид, что не заметил протянутой руки, и с трудом сдержал раздражение. Как надоел ему этот болван! Два музейных электрика, несмотря на уговоры, в полночь ушли домой, и в результате Липперу пришлось самому ползать на четвереньках, помогая де Мео.

– До конца еще далеко, – хмуро произнес он.

Рука де Мео неловко повисла.

– Да, но по крайней мере кабель проложен, программы установлены и все идет по графику. Лучше и быть не может, ведь правда, Джей?

Липпер включил компьютер и выбрал последовательность начальной загрузки. Он отчаянно надеялся, что компьютер увидит сеть и все удаленные устройства, но в глубине души знал, что этого не произойдет. Такие вещи никогда не получаются с первого раза; к тому же чертовой сетью занимался де Мео, а значит, ожидать можно было чего угодно.

Компьютер завершил загрузку, и Липпер с замирающим сердцем начал отправлять специальные сигналы на сетевые адреса, чтобы проверить, какие из двух дюжин периферийных устройств доступны, а с какими еще придется повозиться. Можно считать везением, если при первой загрузке компьютер увидит хотя бы половину, – ничего не поделаешь, такова специфика этого бизнеса.

Липпер последовательно кликал по сетевым соединениям, и его охватывало все большее изумление. Казалось, все было на месте. Он просмотрел список. Невероятно, но факт: все сетевые устройства видны и готовы к работе. Вся периферия, вся светозвуковая аппаратура реагировала на обращение и казалась безупречно синхронизированной. Создавалось впечатление, что кто-то уже проверил соединения и устранил неполадки.

Липпер вновь прошелся по списку – результат был тем же.

Изумление уступило место сдержанному ликованию: он не мог припомнить ни одного случая, когда бы такая сложная сеть заработала с первого раза. И не только сеть: вся работа над этим проектом была необычайно успешной, все выходило словно по волшебству. Конечно, на нее ушло несколько дней, показавшихся ему бесконечными, но на самом деле это обычно занимало больше времени – гораздо больше. Липпер глубоко вздохнул.

– Ну и как? – спросил де Мео, нависая сзади, чтобы рассмотреть значки на маленьком экране, и Липпер почувствовал исходящий от него запах лука.

– Неплохо, – ответил Джей и отодвинулся.

– Класс! – завопил помощник, и его возглас разнесся по всей гробнице, а у Липпера чуть не лопнули барабанные перепонки. – Я молодец! Настоящий сетевой монстр! – Де Мео неуклюже запрыгал по камере, молотя воздух кулаками, потом обернулся к Липперу. – Давай устроим пробный прогон.

– У меня есть идея получше. Почему бы тебе не сходить купить нам пиццу?

Де Мео удивленно посмотрел на него:

– Как, прямо сейчас? Ты что, не хочешь провести альфа-тестирование?

Конечно же, Липпер хотел протестировать систему. Но только не в присутствии помощника, который дышал ему в затылок, орал на ухо и вообще вел себя как осел. Липпер хотел насладиться плодом своего труда в тишине, полностью сосредоточившись. Ему было просто необходимо отдохнуть от де Мео.

– Мы проведем тестирование после пиццы. Даю слово. – Он наблюдал за помощником, обдумывавшим его предложение.

– Хорошо, – наконец сказал тот, – тебе какую?

– Неаполитанскую. И большую бутылку холодного чая.

– А я возьму гавайскую двойную с ананасом, обжаренным в меду беконом и чесноком. И два «Доктора Пеппера».

Де Мео, как обычно, говорил так, словно Липперу было очень интересно, что именно он выберет. Джей вынул из кармана две двадцатидолларовые купюры и протянул их помощнику:

– Спасибо, брат.

Липпер смотрел, как де Мео медленно поднимается по каменным ступеням. Вскоре он скрылся в темноте, и звук его удаляющихся шагов постепенно смолк.

Наконец-то Липпер мог насладиться благословенной тишиной! А на обратном пути де Мео, возможно, попадет под автобус.

С этой приятной мыслью Джей повернулся к монитору. Щелкнув поочередно по иконкам всех периферийных устройств, убедился, что все они функционируют, и вновь удивился безотказной слаженности сети: словно кто-то уже провел настройку вместо них. Ему пришлось признать, что де Мео, несмотря на свои идиотские шутки, справился с работой – и справился великолепно.

Неожиданно Липпер замер, нахмурившись. Иконка одной из программ лихорадочно мигала. Каким-то образом светозвуковые режимы загрузились автоматически, хотя в программе была предусмотрена ручная загрузка – по крайней мере для альфа-тестирования, чтобы поочередно проверить каждый модуль.

Так что проблема все-таки возникла. Естественно, он ее устранит, но чуть позже. Программное обеспечение загрузилось, вспомогательные устройства функционировали, экраны на месте, машина для нагнетания тумана тоже готова к работе.

Не будет ничего плохого, если он произведет пробный запуск. Липпер глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, и опустил палец на кнопку пуска, но вдруг замер. Из глубины гробницы до него донесся какой-то звук: похоже, он исходил из Зала истины или даже из самой погребальной камеры. Это никак не мог быть де Мео, удалившийся в противоположном направлении. К тому же помощник должен был вернуться не раньше чем через полчаса, а если повезет, то через сорок минут.

Может, это охранник или кто-то еще из сотрудников музея? Странный звук послышался опять – сухой, напоминающий царапанье. Определенно это не охранник. Может, мыши? Липпер нерешительно поднялся. Наверно, ему просто послышалось. Господи, неужели он поверил во все эти бредни насчет проклятия, о котором шептались охранники? Скорее всего мышь. В конце концов, в старых египетских галереях полно грызунов, и отделу эксплуатации даже пришлось поставить там мышеловки. Но если один из зверьков проник в гробницу – например, через расчищенные де Мео отверстия в стене, – он вполне может пустить в ход острые зубы, и этого будет достаточно, чтобы вывести из строя всю систему и остановить работу на несколько часов или даже дней – ведь придется проверять все чертовы кабели, дюйм за дюймом.

Звук послышался вновь – словно ветер зашуршал сухой листвой. Липпер схватил пальто де Мео, готовясь набросить его на серую тварь, если таковая появится, уменьшил яркость освещения и крадучись направился в глубь гробницы.

Тедди де Мео порылся в кармане, стараясь не уронить пиццу, нащупал магнитную карточку и приложил ее к замку, который недавно установили на дверь, ведущую в Египетскую галерею. Чертовы лепешки уже остыли, потому что охранники при входе тщательно и очень медленно проверили все его вещи, несмотря на то что точно такие же идиоты сделали это всего лишь за двадцать пять минут до них. Меры предосторожности? Нет, скорее обыкновенная тупость.

Дверь Египетской галереи тихо закрылась. Де Мео прошел через зал, свернул в пристройку и с удивлением обнаружил, что вход в гробницу закрыт.

В душе его шевельнулось подозрение: неужели Липпер провел первый пуск без него и спокойно ушел домой? Но де Мео быстро прогнал эту мысль. Пусть специалист по компьютерным эффектам и мнил себя великим мастером и не очень дружил с головой, но в целом был неплохим парнем.

Де Мео вновь достал карточку и приложил ее к замку – раздался характерный щелчок. Просунув в образовавшийся проем локоть и с трудом удерживая пиццу и напитки, Тедди открыл створку, проскользнул внутрь и услышал, как дверь за ним закрылась.

Освещение соответствовало первому уровню – таким оно должно было оставаться после пробного прогона, – и де Мео вновь нахмурился.

– Эй, Джей! – крикнул он. – Пиццу заказывали? – Его голос эхом разнесся по гробнице и замер вдали. – Джей!

Он спустился по ступеням, прошел по коридору и остановился у мостика, переброшенного через колодец.

– Джей! Пицца прибыла! – Де Мео подождал, пока эхо стихнет.

Липпер не мог провести тестирование без него – ведь они столько времени провели вместе, работая над этим проектом. Не такой же он идиот! Просто, наверное, надел наушники: проверяет звук или что-то в этом роде. Или слушает свой «ай-под» – иногда он включал его и во время работы. Перейдя через мост, де Мео оказался там, где они проводили большую часть времени, – в Зале колесниц. И тут же вдалеке услышал звук шагов. По крайней мере ему показалось, что это были шаги. Шаги сопровождались странным глухим стуком и раздавались из глубины гробницы – похоже, из погребальной камеры.

– Джей, это ты? – Де Мео внезапно ощутил страх. Положив пиццу на стол, он сделал несколько шагов по направлению к Залу истины и расположенной за ним погребальной камере. Отметил про себя, что там так же темно – первый уровень освещения, как и в остальных помещениях гробницы. По правде говоря, при таком свете вообще ничего не видно.

Де Мео вернулся к рабочему столу и взглянул на монитор: программное обеспечение загружено и находится в режиме ожидания. Он щелкнул по иконке управления освещением, вспоминая, как прибавить свет. Липпер делал это при нем сотни раз, но де Мео никогда особо не вникал в его действия. В открывшемся окне появились слайдеры, и он щелкнул по одному из них – с надписью «Зал колесниц».

Господи! Свет стал еще более тусклым, погрузив египетские скульптуры в почти полную темноту. Де Мео передвинул бегунок в противоположном направлении – и освещение стало ярче. Воспрянув духом, он принялся регулировать свет в других помещениях гробницы. Глухой стук послышался опять.

– Джей, это ты? – позвал де Мео. На этот раз у него не было сомнений, что звук доносился из погребальной камеры. Де Мео засмеялся. – Эй, Джей, иди сюда! Я принес пиццу.

Странный звук приближался: вжж-бум… вжж-бум… Словно кто-то волочил одну ногу.

– Так, наверное, ходит мумия… Молодец, Джей, здорово меня разыграл! – крикнул де Мео, но вновь не получил ответа. Все еще смеясь, он встал из-за компьютера и направился в сторону Зала истины, стараясь не смотреть на изображение припавшего к земле Аммута – что-то в этом египетском божестве, пожирателе человеческих сердец с головой крокодила и телом льва, внушало ему даже больший ужас, чем все остальное содержимое гробницы.

Де Мео задержался у входа в погребальную камеру.

– Ты чудной парень, Джей, – сказал он и подождал, надеясь услышать смех Липпера или увидеть его худую фигуру, появляющуюся из-за колонны. Но ничего не произошло. Тишина была абсолютной. Проглотив комок в горле, де Мео вошел в камеру и огляделся. Никого. Двери, ведущие из погребальной камеры, погружены в темноту – их освещение не было предусмотрено. Должно быть, он прятался за одной из них, собираясь наброситься на него и напугать до полусмерти.

– Хватит, Джей, перестань! Пицца и так уже остыла.

Внезапно свет погас.

– Эй! – Де Мео резко обернулся, но Зал истины располагался под углом к Залу колесниц, и он не мог его видеть – как не мог видеть и успокаивающего голубого свечения жидкокристаллического монитора.

Он вновь обернулся – на звук странных, медленных шагов, которые раздавались теперь гораздо ближе.

– Джей, это не смешно. – Де Мео полез в карман за электрическим фонариком, но, конечно же, не нашел его – тот остался лежать на столе в Зале колесниц. Почему не видно отраженного света монитора? Неужели электропитание тоже отключилось? Наступившая темнота казалась непроницаемой.

– Послушай, Джей, заканчивай с этим дерьмом. Я не шучу. – Тедди сделал несколько шагов, наткнулся на колонну и попытался спрятаться за ней. Шаги послышались еще ближе.

Вжж-бум… вжж-бум…

– Джей, перестань, хватит придуриваться!

Неожиданно совсем рядом – ближе, чем он себе представлял, – де Мео услышал резкий свистящий звук, словно воздух вырывался из пересохшего горла. Дыхание напоминало шипение и было пропитано чем-то удивительно напоминающим ненависть.

– Господи Иисусе! – Де Мео сделал шаг вперед и разрезал воздух ударом тяжелого кулака, попав по невидимому существу, которое отпрянуло назад, вновь издав шипение, похожее на змеиное.

– Пошла вон! Пошла вон! – Тедди, одновременно услышав и почувствовав, как неизвестная тварь бросилась на него с пронзительным визгом, попытался увернуться, но, к своему изумлению, ощутил сильнейший удар. Резкая боль пронзила его грудную клетку, и он стал падать, хватаясь руками за темноту. Уже ударившись спиной о землю, де Мео почувствовал, как что-то тяжелое и холодное наступило ему на горло, обрушилось на него всем своим весом. Замахав руками, он услышал хруст собственных шейных позвонков, увидел вспышку ярко-желтого, как моча, света – и все исчезло…

Глава 19

Просторная элегантная библиотека в особняке агента Пендергаста на Риверсайд-драйв казалась последним местом, которое можно было бы назвать тесным. И тем не менее, хмуро размышлял д’Агоста, сегодня вечером к ней как нельзя лучше подходило это определение. На столах, стульях, на полу – повсюду лежали чертежи и карты. Кроме того, у стен установлено не менее полудюжины досок с нарисованными фломастером схемами и планом тюрьмы, на которых указаны места въезда и выезда. Результаты разведки традиционными средствами, произведенной в окрестностях Херкмора несколько дней назад, теперь дополнились данными дистанционного наблюдения с применением новейших высокотехнологичных методов, в том числе снимками, сделанными со спутника, и изображениями, полученными с помощью радара и инфракрасного излучения. На придвинутых к стене коробках лежали распечатки – результаты попыток проникнуть в компьютерную сеть Херкмора – и сделанные с воздуха фотографии тюремного комплекса.

В центре этого упорядоченного хаоса находился Глинн. Он почти неподвижно сидел в своем инвалидном кресле и говорил, как всегда, тихо и монотонно. Глинн начал совещание с подробного анализа расположения тюрьмы и используемой в ней системы охраны. В надежности последней д’Агосту убеждать не приходилось: он и так был уверен, что если и существует на земле место, откуда практически невозможно сбежать, то это тюрьма Херкмор. Старые испытанные способы защиты – многочисленные посты охраны и тройное ограждение – дополнялись здесь новейшими технологиями: лазерной «решеткой» у каждого выхода, сотнями цифровых видеокамер и целой сетью подслушивающих устройств. Вмонтированные в ограждение и закопанные в землю, они были способны уловить любой звук – от рытья подкопа до осторожных шагов. Каждый узник должен был носить электронный ножной браслет со встроенным датчиком джи-пи-эс, сигнал от которого поступал на центральный командный пункт, позволяя следить за перемещениями заключенных. При попытке разрезать браслет тут же срабатывала сигнализация и происходила автоматическая блокировка замков. С точки зрения д’Агосты, сбежать из Херкмора практически невозможно.

Тем временем Глинн перешел к изложению следующего этапа плана побега. И тут уже д’Агоста еле сдержал давно закипавшее в нем раздражение. Мало того что Глинн все упрощал, предлагая никуда не годные идеи, так еще осуществить их предстояло не кому иному, как д’Агосте!

Винсент обвел взглядом библиотеку, дожидаясь, когда же Глинн наконец закончит говорить. Рен явился несколько раньше – он принес комплект архитектурных планов тюрьмы, «позаимствованных» в отделе частных хранений Нью-Йоркской публичной библиотеки, и теперь хлопотал вокруг Констанс Грин. С горящими глазами и почти прозрачной кожей, он походил на одно из тех существ, которые всю жизнь проводят в пещерах, не видя солнечного света, и казался даже более бледным, чем сам Пендергаст… если такое вообще возможно.

Затем взгляд д’Агосты упал на Констанс, сидевшую напротив Рена; на столе перед ней громоздилась стопка книг. Слушая Глинна, девушка делала пометки в блокноте. На ней было строгое черное платье с рядом крохотных жемчужных пуговок, поднимавшихся от поясницы до самой шеи. Увидев их, д’Агоста невольно подумал: интересно, кто же их застегивал? Несколько раз за вечер он замечал, как Констанс незаметно поглаживала одной рукой другую, задумчиво глядя на потрескивающий в камине огонь.

«Вероятно, она, как и я, не верит в успех», – подумал д’Агоста. Окинув взглядом их маленькую группу, состоявшую всего из четырех человек – Проктор, шофер, по какой-то причине отсутствовал, – он подумал, что невозможно представить себе компанию, более неподходящую для осуществления такого дерзкого плана. Если честно, Глинн с его спокойной самоуверенностью никогда не нравился д’Агосте, и лейтенанту вдруг пришло в голову, что тот, возможно, наконец встретит достойного соперника в лице Херкморского исправительного учреждения.

Глинн перестал бормотать и повернулся к д’Агосте:

– У вас есть какие-нибудь вопросы или замечания, лейтенант?

– Да, замечание: весь этот план – чистое безумие.

– Пожалуй, мне стоит по-другому сформулировать вопрос: у вас есть какие-нибудь существенные замечания?

– Вы, похоже, считаете, что я смогу преспокойно туда проникнуть, устроить там представление, а потом уйти как ни в чем не бывало? Не забывайте: мы говорим о Херкморе, – и хорошо бы мне не кончить свои дни в камере по соседству с Пендергастом.

Выражение лица Глинна нисколько не изменилось.

– Если вы будете придерживаться сценария, не возникнет никаких проблем и вы выйдете оттуда «как ни в чем не бывало». Мы продумали все до мелочей и знаем, как охрана и персонал тюрьмы прореагируют на каждый ваш шаг. – Глинн неожиданно растянул тонкие губы в грустной улыбке. – Видите ли, именно в этом и состоит серьезная уязвимость данной тюрьмы. В этом да еще в электронных браслетах, передающих информацию о местонахождении каждого заключенного… очень глупое нововведение.

– Если я проникну на территорию и меня обнаружат, разве это их не насторожит?

– Как я уже говорил, ничего не произойдет, если вы будете в точности следовать сценарию. Вы и только вы можете получить критически важную для нас информацию и провести необходимую подготовительную работу.

– Подготовительную работу?

– Совсем скоро я расскажу о ней.

Д’Агоста ощутил новый приступ раздражения.

– Простите, что говорю вам это, но все ваше планирование пойдет псу под хвост, как только я окажусь за стенами тюрьмы. Это реальный мир, и люди непредсказуемы. Вы не можете знать, как они себя поведут.

Глинн неподвижно смотрел на него.

– Простите, что возражаю вам, лейтенант, но человеческие существа на самом деле до противного предсказуемы. Особенно в таком месте, как Херкмор, где правила поведения расписаны до мелочей. Мой план кажется вам слишком простым, даже глупым, но в этом-то и заключается его сила.

– Уверен, все кончится лишь тем, что я окажусь в еще большем дерьме. – Сказав это, д’Агоста посмотрел на Констанс, но девушка сидела, уставившись на огонь, и, казалось, даже не слышала его слов.

– Мы никогда не ошибаемся, – произнес Глинн. Его голос оставался таким же невозмутимым, и это больше всего бесило д’Агосту. – Это наша гарантия. От вас же, лейтенант, требуется лишь следовать нашим указаниям.

– Я знаю, что нам действительно требуется – помощник из числа персонала. И не говорите мне, что охранников нельзя склонить к сотрудничеству подкупом или шантажом. Господи, да они сами мало чем отличаются от преступников! По крайней мере я других не встречал.

– Только не в Херкморе. Любая попытка договориться с кем-нибудь из них заранее обречена на неудачу. – Гленн подъехал к столу. – Но если я скажу, что у нас там есть свой человек, это придаст вам уверенности?

– Черт возьми, конечно!

– И вы согласитесь с нами сотрудничать, пообещав не высказывать сомнений?

– Если человек достаточно надежный – да.

– Думаю, вы сочтете наш источник сверхнадежным. – С этими словами Глинн взял со стола листок бумаги и вручил его д’Агосте.

Д’Агоста посмотрел на него – столбик цифр, и напротив каждой – два временных значения.

– Что это? – спросил он.

– График смены охранников в одиночном блоке в период, закрытый для посетителей, – с десяти вечера до шести утра. И это лишь один пример того, какой информацией мы располагаем.

Д’Агоста недоверчиво уставился на него:

– Черт! Как вам удалось это получить?

Глинн позволил себе улыбнуться – по крайней мере д’Агоста именно так истолковал слабое движение его тонких губ.

– В этом заслуга нашего внутреннего источника.

– И кто же это, позвольте узнать?

– Вы с ним хорошо знакомы.

Удивление д’Агосты усилилось.

– Вы хотите сказать, что это…

– Совершенно верно, специальный агент Пендергаст.

Д’Агоста чуть не сполз со стула.

– Но как он сумел с вами связаться?

На этот раз на лице Глинна засияла настоящая улыбка.

– Как, лейтенант, неужели вы не помните? Вы же сами принесли мне его сообщение!

– Я?

Пошарив под столом, Глинн вытащил оттуда пластиковую коробку. Д’Агоста заглянул в нее и, к своему изумлению, увидел мусор, собранный им во время вылазки, предпринятой с целью изучения окрестностей тюрьмы. Обертки от жвачки, клочки льняной ткани были тщательно высушены, выглажены и помещены в пластиковые файлы. Внимательнее посмотрев на кусочки ткани, д’Агоста разглядел на них еле заметные надписи.

– В камере Пендергаста, как и в большинстве старых камер в Херкморе, устаревшая система канализации, сток из которой попадает в расположенный за стенами тюрьмы водосбор, а оттуда – в Херкмор-Крик. Пендергаст пишет сообщения на обрывках бумаги и клочках ткани, бросает их в канализацию, и они со сточными водами попадают в ручей. Все очень просто. Эта идея пришла нам в голову, когда департамент охраны природы обвинил Херкмор в загрязнении местных водоемов.

– А где же он взял чернила? И письменные принадлежности? Ведь их отбирают в первую очередь.

– Если честно, мне это неизвестно.

В комнате повисло молчание.

– Но вы были уверены, что он каким-то образом свяжется с нами, – наконец тихо произнес д’Агоста.

– Конечно.

Лейтенант был потрясен.

– Осталось только найти способ самим связываться с Пендергастом.

В глазах Глинна вспыхнули лукавые огоньки.

– Как только мы узнали, в какой камере он содержится, это уже не составляло никакого труда.

Д’Агоста не успел ответить, потому что вдруг услышал странные звуки – тихое, но требовательное попискивание, раздававшееся со стороны Констанс. Повернувшись, Винсент увидел, что она поднимает с ковра маленькую белую мышку, очевидно выпавшую у нее из кармана. Успокоив зверька ласковым шепотом и осторожными поглаживаниями, девушка вернула его в укрытие, потом, заметив воцарившуюся в комнате тишину и почувствовав устремленные на нее взгляды, подняла глаза и неожиданно покраснела.

– Какое прелестное животное, – через мгновение сказал Рен. – Не знал, что ты любишь мышей.

Констанс робко улыбнулась в ответ.

– Где же ты ее взяла, дитя мое? – продолжал Рен высоким напряженным голосом.

– Я… я нашла ее в подвале.

– Неужели?

– Да, среди коллекций. Там столько вещей – все буквально забито.

– Но она кажется совсем ручной. К тому же белые мыши не бегают сами по себе.

– Может, она убежала от хозяев? – произнесла Констанс с едва заметным раздражением и поднялась. – Я устала. Надеюсь, вы меня извините. Спокойной ночи!

Когда девушка ушла, некоторое время все молчали. Первым заговорил Глинн, и голос его звучал очень тихо:

– Среди тех записок было еще одно сообщение от Пендергаста – очень важное, но не имеющее отношения к тому, чем мы сейчас занимаемся.

– И о чем же в нем говорилось?

– О ней. Он просил вас, мистер Рен, не спускать с нее глаз днем – конечно, в то время, когда вы не спите. А также проверять, дома ли она, и как следует запирать все двери и окна, когда вы уходите на ночное дежурство в библиотеку.

Рен казался польщенным.

– Конечно, конечно! Очень, очень рад это слышать!

Глинн перевел взгляд на д’Агосту:

– Хоть вы и ночуете в доме, он просил вас время от времени наведываться сюда в рабочее время, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

– Похоже, он чем-то обеспокоен.

– Да, и весьма. – Глинн помолчал, потом открыл ящик стола и начал доставать из него различные предметы и раскладывать их на столешнице: походная фляжка для виски, компьютерная «флэшка», моток кабеля, свернутый в рулон кусок зеркального пластика, пузырек с коричневой жидкостью, шприц для подкожных инъекций, небольшие кусачки, ручка и кредитная карта. – А теперь, лейтенант, поговорим о подготовительной работе, которую вы должны будете провести, оказавшись в стенах Херкмора…

Когда все карты, чертежи и коробки были убраны, д’Агоста пошел проводить Глинна и Рена до дверей. У парадного входа особняка старый библиотекарь задержался.

– Вы не могли бы уделить мне одну минуту? – попросил он, хватая д’Агосту за рукав.

– Конечно, – ответил д’Агоста.

Рен наклонился к самому его лицу, словно желая поделиться секретом:

– Лейтенант, вам неизвестны все… обстоятельства прошлой жизни Констанс. Я могу сказать лишь, что они… не совсем обычны.

Д’Агоста стоял в нерешительности, удивленный лихорадочным блеском в глазах этого странного человека.

– Да, – сказал он.

– Я хорошо знаю Констанс. Именно я нашел ее в этом доме, где она пряталась ото всех. Она всегда отличалась абсолютной, почти болезненной честностью. Но сегодня она солгала – впервые в жизни.

– Насчет белой мыши?

Рен кивнул.

– Не знаю, почему она это сделала, но уверен: девочка попала в беду. Лейтенант, ее душа напоминает карточный домик. Стоит лишь подуть ветру… Мы оба должны как следует за ней присматривать.

– Спасибо за информацию, мистер Рен. Я буду заходить так часто, как только смогу.

Рен на мгновение задержал на нем умоляющий взгляд, потом кивнул, сжал ладонь д’Агосты своей костлявой рукой и скрылся в холодной темноте ночи.

Глава 20

Заключенный, имя которого состояло из одной буквы А, сидел на койке сорок четвертой одиночной камеры, расположенной в глубине Федерального учреждения досудебного содержания особо опасных и склонных к побегу заключенных – «Черной дыры». Скудным убранством помещение напоминало монашескую келью – десяти футов в длину и восьми в ширину, со свежепобеленными стенами, цементным полом, туалетом в углу, раковиной для умывания, батареей и металлической кроватью. Единственным источником освещения в ней служила лампа дневного света на потолке, забранная проволочной сеткой. Выключателя в камере не было; лампа загоралась в шесть утра и гасла в десять вечера. В дальней стене, почти под самым потолком, имелось единственное крошечное окно, забранное толстой решеткой.

Заключенный, одетый в аккуратно выглаженный серый комбинезон, уже много часов сидел на матрасе совершенно неподвижно. Его худое лицо казалось бледным и абсолютно бесстрастным, серебристо-серые глаза были наполовину закрыты, очень светлые волосы – зачесаны назад. Без малейшего движения, не мигая, он слушал тихие быстрые звуки, доносившиеся из соседней камеры – сорок пятой одиночной.

Это была дробь сродни барабанной, но необычайной ритмической сложности. Она то ускорялась, то замедлялась, становилась то громче, то тише, переходя с металлической спинки кровати на матрас, потом на стены, сиденье туалета, раковину, оконные решетки – и назад, в обратной последовательности. В настоящий момент Барабанщик стучал по спинке кровати, время от времени шлепая рукой по матрасу, причмокивая губами и щелкая языком. Ритм постоянно менялся, то учащаясь до пулеметной очереди, то вновь становясь медленным, ленивым. Временами звуки вообще, казалось, замирали, и лишь редкие удары – тук… тук… тук… – напоминали, что Барабанщик продолжает свою работу.

Любитель ударных инструментов мог бы распознать в звуках, доносящихся из сорок пятой одиночной, огромное множество ритмических фигур и стилей: конголезское кассагбе, переходящее в медленный фанк и затем в поп-энд-лок, последовательное чередование шейка, уорм-хола, глэма и, наконец, долгого псевдоэлектроклэшевого рифа, за которыми следовали быстрый евростомп, хип-хоп, твист и том-клаб. После этого на мгновение воцарялась тишина, и из сорок пятой одиночной вновь слышался медленный чикагский блюз, постепенно сменявшийся другими ритмами – имевшими название и никому не известными, сплетавшимися в бесконечный поток звука.

Однако заключенный, известный как А, не был любителем современной музыки. Этот человек знал многое, но совсем не разбирался в ритмических рисунках.

Тем не менее он продолжал слушать.

Наконец, за полчаса до того как должен был выключиться свет, обитатель сорок четвертой одиночной пошевелился. Повернувшись к спинке кровати, он осторожно ударил по ней указательным пальцем один раз, второй и начал выстукивать простой размер четыре четверти. Через несколько минут он попробовал повторить то же на матрасе, потом на стене и раковине, словно проверяя их звучание, после чего вновь вернулся к койке. Продолжая выстукивать четыре четверти левой рукой, начал помогать себе правой, немного разнообразив звук. Воспроизводя этот незатейливый аккомпанемент, он внимательно прислушивался к виртуозному стокатто, доносившемуся из-за стены.

Наконец свет выключили, и камера погрузилась во тьму. Прошел час, за ним другой. Исполнительская манера заключенного А слегка изменилась. Подражая соседу, он пытался изобразить то необычную синкопу, то размер три вторых, включая их в свой скромный репертуар. Воспроизводимые им звуки все более точно повторяли оригинал, и вскоре он уже с легкостью ускорял или замедлял темп, следуя за Барабанщиком.

Наступила полночь, но дробь в сорок пятой камере не стихала; продолжал стучать и заключенный А. Он вдруг обнаружил, что игра на барабане, всегда казавшаяся грубым, примитивным занятием, удивительно благотворно воздействует на мозг. Она позволяла перейти из тесной, отвратительной реальности его камеры в широкий, бесконечный мир математической точности. Он продолжал барабанить, вторя соседу и постепенно усложняя собственный ритмический рисунок.

Близился рассвет. Все другие обитатели одиночного блока – таких было немного, и их камеры находились дальше по коридору – давно уже спали. Лишь заключенные из двух камер – сорок четвертой и сорок пятой – продолжали барабанить. И по мере того как заключенный А все глубже погружался в странный новый мир внешних и внутренних ритмов, он все больше узнавал о Барабанщике и его душевном заболевании – в чем изначально и состояло его намерение. Впрочем, он не мог выразить это новое понимание словами: оно было совершенно недоступно языку и не поддавалось психологическому теоретизированию.

И тем не менее обитатель сорок четвертой одиночной, подражая сложному ритму, выстукиваемому соседом, начал постепенно проникать в тот особый мир, в котором существовал Барабанщик. На неврологическом уровне он начал понимать его, понимать, что им двигало и почему он делал то, что делал.

Очень осторожно А сделал попытку слегка изменить ритм, начал экспериментировать, чтобы узнать, сможет ли он уже взять на себя роль лидера и заставить Барабанщика следовать за ним. Попытка оказалась удачной, и А стал незаметно менять темп, еще более трансформируя ритм. Его действия не были резкими и неожиданными: каждый новый удар, каждое изменение ритмической модели было тщательно просчитано, чтобы дать желаемый результат.

В течение следующего часа распределение ролей между двумя заключенными в корне изменилось. Сам не сознавая того, Барабанщик из ведущего превратился в ведомого.

Заключенный А продолжал бесконечно менять темп и громкость звука, пока не убедился в том, что теперь именно он задает ритмический рисунок, а сосед лишь следует ему. С чрезвычайной осторожностью он начал снижать темп – но не сразу, время от времени слегка ускоряясь, используя пассажи, которым научился у Барабанщика. С каждым разом ритм все более замедлялся, пока не стал совсем сонным, обволакивающим, как черная патока.

Наконец А остановился. Заключенный из соседней камеры сделал несколько осторожных одиночных ударов и тоже замолчал. Последовала долгая тишина, потом из сорок пятой камеры раздался задыхающийся хриплый голос:

– Кто вы?

– Меня зовут Алоиз Пендергаст, – послышался ответ. – И мне очень приятно с вами познакомиться.

Час спустя все еще стояла блаженная тишина. Пендергаст лежал на койке с закрытыми глазами, но не спал. В какой-то момент он поднял веки и вгляделся в слабо светящийся циферблат наручных часов – единственную личную вещь, которую позволялось иметь заключенным. Без двух минут четыре. Он подождал еще немного, теперь уже с открытыми глазами. Ровно в четыре на дальней стене появилась яркая зеленая точка. Попрыгав немного, она наконец замерла. Пендергаст знал, что это всего лишь луч, выпущенный очень дорогой лазерной ручкой и нацеленный в его окно из укромного места за территорией тюрьмы.

Перестав дрожать, свет замигал: это было приветствие, передаваемое простым монофоническим шифром и для удобства предельно сжатое. Приветствие было передано четыре раза – для верности. Затем последовали недолгая пауза и, наконец, само сообщение.

Сообщение принято.

Продолжаем анализировать оптимальные маршруты выхода.

Вы можете потребовать изменения места слушания дела.

Сообщим свое мнение, как только представится возможность.

Вам будут заданы вопросы – ответы передайте обычным способом.

Сообщите график прогулок заключенных.

Раздобудьте образцы формы охранников – брюк и рубашек.

Далее следовало несколько вопросов – некоторые из них показались Пендергасту странными или слишком прямыми. Он не сделал попытки их записать, целиком полагаясь на свою память. Последний вопрос поверг его в недоумение:

Вы готовы пойти на убийство?

На этом зеленая точка пропала. Пендергаст сел на койке и, пошарив рукой под матрасом, вытащил из-под него обрывок грубого потертого холста и ломтик лимона, оставшийся от ужина. Сняв один ботинок, он поднес его к раковине, включил воду, капнул несколько капель в пустую мыльницу, затем выжал в нее лимон. Намочив ботинок, он начал куском холста счищать с него обувной крем. Вскоре жидкость в эмалированной мыльнице приобрела достаточно темный цвет. Пендергаст замер в темноте, прислушиваясь, затем приподнял матрас, оторвал от простыни длинную полоску и разложил ее на краю раковины. Вытащив из ботинка шнурок, обмакнул его предусмотрительно расплющенный и отточенный конец в самодельные чернила и начал писать мелким аккуратным почерком, оставляя на ткани едва заметные цепочки слов.

Без четверти пять Пендергаст закончил писать и положил ткань на батарею. Он держал ее там достаточно долго, чтобы текст как следует просох, потом начал сворачивать. Внезапно он остановился и добавил к написанному еще одну строчку: «Продолжайте пристально следить за Констанс. А вы, мой дорогой Винсент, не унывайте».

Подержав «письмо» на батарее, он туго скатал его и опустил в канализационное отверстие. Затем набрал в мусорное ведро воды из-под крана и вылил туда же, повторив эту процедуру не менее десяти раз.

До подъема оставался всего час. Пендергаст лег на койку, сложил руки на груди и моментально заснул.

Глава 21

Мэри Джонсон распахнула огромную дверь, ведущую в Египетскую галерею, и, переступив порог, пошарила по холодной мраморной стене в поисках выключателей. Она знала, что в последнее время работа здесь продолжалась допоздна, но к шести утра обычно все уходили домой. В ее обязанности входило отпирать двери для нанятых музеем специалистов, включать освещение и следить за порядком.

Нащупав коммутационный блок, она поочередно нажала на выключатели пухлым указательным пальцем, и ожившие старинные стеклянные и бронзовые светильники залили ярким светом еще не полностью отремонтированный зал. Уперев кулаки в крутые бедра, Мэри на минуту остановилась и окинула взглядом помещение, проверяя, все ли в порядке, после чего направилась дальше. Тихонько напевая старую мелодию в стиле диско, она крутила на пальце связку ключей, и ее огромная задница покачивалась в такт шагам. Звяканье ключей, стук каблуков и фальшивое пение эхом разносились по просторному залу, создавая привычный звуковой фон – своего рода защитный кокон, которым она обзавелась за тридцать лет ночных дежурств в Нью-Йоркском музее естественной истории.

Войдя в пристройку, Мэри и здесь включила свет, пересекла гулкое пустое пространство и приложила магнитную карточку к двери, ведущей в гробницу Сенефа. Замок, последнее слово электронных охранных технологий, щелкнул, и дверь с тихим жужжанием открылась, явив взгляду просторную усыпальницу. Мэри нахмурилась: в это время гробница должна быть еще погружена в темноту, однако сейчас, несмотря на ранний час, она оказалась ярко освещенной.

«Чертовы электрики не выключили свет!» – подумала Мэри. Еще немного постояв в дверях, она тряхнула головой и поморщилась, недовольная собственной нерешительностью. В последнее время некоторые охранники, особенно те, у кого имелись родственники, работавшие в музее в тридцатые годы, начали шушукаться, что гробница якобы проклята и ее открытие – большая ошибка. «Не зря же в свое время ее замуровали», – говорили они. Но разве есть хоть одна египетская гробница, над которой не тяготело бы проклятие? Мэри Джонсон всегда гордилась собственной практичностью и умением быстро принимать решения. «Скажите, что нужно делать, и я сделаю это без нытья и отговорок» – таков был ее девиз.

Проклята! Черт, и придет же такое в голову! Тяжело дыша, Мэри стала спускаться по широким каменным лестницам. «Надо жить, надо жить», – напевала она себе под нос, и ее голос гулко отдавался в замкнутом пространстве.

Подойдя к колодцу, она ступила на мостик, и тот задрожал под ее огромным весом. Преодолев хлипкий настил, Мэри вошла в следующий зал. Идиоты компьютерщики везде понаставили столы с оборудованием, и ей приходилось проявлять чрезвычайную осторожность, чтобы не наступить на змеившиеся по полу кабели. Джонсон неодобрительно посмотрела на промасленные коробки из-под пиццы, небрежно брошенные на один из столов, на пустые банки из-под кока-колы и валявшиеся повсюду обертки от шоколадных батончиков. Уборщики появятся только в семь, но это не ее проблема.

За три десятка лет, проработанных в музее, Мэри Джонсон повидала всякое. Она помнила не только как приходили и уходили сотрудники. На ее памяти произошли так называемые музейные убийства и убийства в подземных помещениях. Можно упомянуть еще исчезновение доктора Фрока и убийство мистера Пака, а также покушение на убийство Марго Грин. Музей естественной истории был крупнейшим в мире, и работать в нем по ряду причин оказалось нелегко. Однако платили здесь хорошо, да и отпуск был вполне приличный. Опять же престиж…

Войдя в Зал колесниц, Мэри бегло осмотрела его, потом пошла дальше и заглянула в погребальную камеру. Все здесь, как ей показалось, было в порядке. Она уже собиралась уходить, как вдруг почувствовала слабый запах сырости. Инстинктивно сморщив нос, огляделась в поисках источника запаха и заметила, что одна из ближайших к ней колонн забрызгана чем-то густым и темным.

Поднеся к губам рацию, Мэри произнесла:

– Мэри Джонсон вызывает диспетчерскую. Вы слышите меня?

– Диспетчерская слушает. Мэри, это десять-четыре.

– Необходимо прислать уборочную команду в гробницу Сенефа. В погребальную камеру.

– Что случилось?

– Рвотные массы.

– Господи! Неужели опять ночная охрана?

– Кто знает? Может, электрики решили повеселиться.

– Сейчас пришлем.

Джонсон выключила рацию и решила обойти всю погребальную камеру. По собственному опыту она знала, что блевотина редко встречается в одном-единственном месте, и лучше уж сразу все проверить, чтобы избежать неприятных сюрпризов в дальнейшем. Несмотря на внушительные формы, ходила Мэри быстро. Пройдя больше половины пути, она вдруг поскользнулась, потеряла равновесие и упала, больно ударившись о гладкую каменную плиту. «Черт!»

Мэри сидела на полу – испуганная, но, похоже, целая. Она поскользнулась, наступив левой ногой в лужу какой-то темной, пахнущей медью жидкости, и, падая, выставила вперед обе руки. Теперь же, подняв ладони, сразу поняла, что этой жидкостью была кровь.

– Боже всемогущий! – воскликнула Мэри. Она осторожно поднялась, машинально оглянулась, отыскивая, обо что бы вытереть руки, и, ничего не найдя, решила обтереть их о штаны, поскольку они и так уже были испорчены. Потом достала рацию.

– Джонсон вызывает диспетчерскую. Слышите меня?

– Слышу вас хорошо.

– Здесь еще лужа крови.

– Что вы сказали – кровь? И много ее?

– Достаточно.

Последовала тишина. От того места, где поскользнулась Мэри, кровавые следы вели к огромному открытому гранитному саркофагу в центре комнаты. Один его край был испачкан запекшейся кровью, словно через него что-то перетаскивали. Меньше всего на свете Джонсон хотелось туда заглядывать, но что-то – вероятно, присущее ей чувство долга – заставило ее подойти поближе.

Рация, о которой она совсем забыла, вдруг запищала.

– Достаточно? – раздался в ней голос диспетчера. – Что вы хотите этим сказать?

Мэри подошла к саркофагу, заглянула внутрь и увидела тело, лежащее на спине. Она поняла лишь, что тело принадлежит человеку – сказать больше не представлялось возможным, поскольку кто-то изуродовал лицо несчастного до неузнаваемости. Грудина его была раздроблена, и ребра торчали наружу, словно створки открытой двери. На месте легких и других органов зияла кровавая пустота. Но что поразило Мэри больше всего и что преследовало ее в кошмарных снах в течение всех последующих лет, так это ярко-голубые бермуды, в которые была одета жертва.

– Мэри! – затрещала рация.

Джонсон шумно сглотнула, не в силах произнести ни звука. Вдруг она заметила полосу запекшейся крови, тянущуюся в одну из маленьких комнат, примыкающих к погребальной камере. В темной комнате, оттуда, где она стояла, ей ничего не было видно.

– Мэри! Вы слышите меня?

Джонсон медленно поднесла рацию к губам и хрипло произнесла:

– Слушаю.

– Что случилось?

Но Мэри Джонсон уже медленно пятилась от саркофага, не спуская глаз с черного дверного проема в дальней стене. Она ни за что туда не пойдет. Она и так увидела более чем достаточно. Мэри продолжала двигаться вперед спиной, потом осторожно повернулась. И как раз когда она достигла выхода из погребальной камеры, ноги отказались ей служить.

– Мэри! Мы немедленно высылаем к вам охрану! Мэри!

Джонсон сделала еще один шаг, пошатнулась и осела на пол, увлекаемая вниз непреодолимой силой. Сначала она приняла сидячее положение, потом опрокинулась на спину и неподвижно замерла у самой двери.

Именно здесь ее и нашли прибывшие через восемь минут охранники: в полном сознании, с широко открытыми глазами, из которых неудержимо катились слезы.

Глава 22

Капитан отдела по расследованию убийств Лаура Хейворд прибыла на место преступления только после того, как оно было тщательно осмотрено. Она предпочитала поступать именно таким образом. Пройдя все ступени работы в отделе, Лаура прекрасно знала, что самое последнее, в чем нуждаются детективы, осматривающие место преступления, – это в понуканиях капитана, дышащего им в затылок.

У входа в Египетскую галерею, где было установлено заграждение, она прошла через скопление полицейских и сотрудников службы безопасности музея, разговаривающих тихо, как на похоронах. В толпе Лаура заметила начальника службы безопасности Джека Манетти и кивком предложила ему следовать за ней. Подойдя к двери, ведущей в гробницу, она остановилась и, вдохнув спертый пыльный воздух, постаралась сосредоточиться.

– Кто находился здесь прошлой ночью, мистер Манетти? – спросила она.

– У меня есть список всех сотрудников музея и временно нанятых специалистов, которые могли здесь находиться. Их не так уж много, и все они, похоже, уходя, прошли через пост охраны, за исключением двух человек – жертвы и до сих пор не найденного Джея Липпера.

Хейворд кивнула и продолжила путь, стараясь запомнить расположение камер, лестниц и переходов и мысленно создавая их трехмерное изображение. Через несколько минут она вошла в большую комнату с колоннами и быстро окинула взглядом столы с громоздившимся на них компьютерным оборудованием, коробки из-под пиццы, тянущиеся во все стороны кабели и провода. Все предметы теперь являлись вещественными доказательствами и были снабжены специальными ярлыками.

Поздоровавшийся с Лаурой сержант был старше ее лет на десять. Его звали Эдди Висконти, и он считался вполне компетентным. У него был открытый взгляд, одевался он довольно аккуратно и казался предупредительным – но до определенного предела. Лаура знала, что кое-кто из офицеров неохотно подчинялся женщине, особенно если та была моложе и в два раза образованнее. Висконти, похоже, не относился к их числу.

– Вы прибыли сюда первым, сержант?

– Да, мадам. Я и мой напарник.

– Хорошо. Доложите обстановку.

– Допоздна здесь вчера работали двое – Джей Липпер и Теодор де Мео. Они задерживались на работе всю неделю, поскольку выставку необходимо была открыть в намеченный срок.

Лаура повернулась к Манетти.

– Когда должна открыться выставка?

– Через восемь дней.

– Продолжайте.

– Де Мео вышел, чтобы купить пиццу, оставив Липпера одного. Мы навели справки в пиццерии…

– Не стоит сообщать, как вы узнали то, что узнали, сержант. Просто излагайте факты.

– Хорошо, капитан. Де Мео вернулся с пиццей и напитками. Нам неизвестно, ушел ли Липпер до прихода де Мео или подвергся нападению в его отсутствие, но мы знаем, что эти двое не успели съесть пиццу.

Хейворд кивнула.

– Де Мео поставил пиццу и напитки на стол и пошел в погребальную камеру, – продолжал Манетти. – Похоже, убийца был уже там и застиг его врасплох. – Сказав это, офицер направился в сторону погребальной камеры. Хейворд последовала за ним.

– Есть какие-нибудь соображения относительно орудия убийства? – спросила она.

– На данный момент ничего не известно. Во всяком случае, этот предмет не отличался остротой. Края у ран и мест разрыва тканей очень неровные.

Они вошли в погребальную камеру. Хейворд увидела огромную лужу крови, испачканный бурыми пятнами саркофаг, след запекшейся крови, ведущий в боковую комнату, и повсюду – желтые бирки, напоминающие опавшие осенние листья. Она внимательно осмотрела помещения, стараясь запомнить местоположение, форму и размер каждого кровавого пятна.

– Анализ расположения брызг крови показал, что убийца напал на жертву слева. Удар, который он нанес сверху, пришелся на шею и перерезал яремную вену. Жертва упала, но преступник продолжал наносить удары, хотя в этом уже не было необходимости. Мы насчитали более сотни ран на шее, голове, плечах, животе, ногах и ягодицах несчастного.

– Имеются какие-то указания на сексуальные мотивы?

– Мы не обнаружили следов спермы или каких-то других выделений. Половые органы не тронуты, мазок из анального отверстия чистый.

– Продолжайте.

– Похоже, злоумышленник разрубил жертве грудину, после чего вырвал часть внутренних органов, отнес их в Комнату каноп и опустил в два самых больших сосуда.

– Вы сказали – вырвал?

– Внутренности были именно вырваны, а не вырезаны.

Хейворд подошла к маленькой боковой комнате и заглянула внутрь. Полицейский эксперт, присев на корточки, фотографировал пятна на полу. У стены стояли коробки с вещественными доказательствами, которые еще не успели унести.

Лаура огляделась, пытаясь представить себе момент нападения. У нее уже сложилось мнение об убийце: непредсказуемый, вероятно эмоционально неустойчивый, скорее всего психопат.

– Покончив с органами, – продолжал сержант Висконти, – преступник вернулся к телу, дотащил его до саркофага и затолкал внутрь, после чего покинул гробницу через главный вход.

– Наверняка он был весь перепачкан кровью.

– Да. И с помощью разыскных собак мы проследили его до пятого этажа музея.

Хейворд посмотрела на него с удивлением: эту подробность она слышала впервые.

– Вы хотите сказать, что он не покидал музей?

– Да.

– Вы уверены?

– Мы ни в чем не можем быть уверены. Но на пятом этаже мы нашли еще кое-что – ботинок, принадлежавший пропавшему Липперу.

– В самом деле? Вы считаете, убийца взял его в заложники?

Висконти скривился.

– Возможно.

– Или унес туда его труп?

– Липпер невысокого роста – пять футов пять дюймов, весит сто тридцать пять фунтов. Поэтому такая возможность не исключается.

Хейворд замолчала, думая о том, каково сейчас приходится – или уже пришлось – Липперу. Затем она повернулась к Манетти:

– Музей нужно опечатать.

Лицо начальника службы безопасности покрылось испариной.

– До открытия осталось всего десять дней. Речь идет о двух миллионах квадратных футов выставочной площади и двух тысячах сотрудников. Надеюсь, вы шутите.

– Если проблема только в этом, – мягко произнесла Хейворд, – я сейчас же позвоню комиссару Рокеру. Он, в свою очередь, позвонит мэру, и решение будет передано по официальным каналам – вместе с обычной выволочкой.

– В этом нет необходимости, капитан. Я прикажу, чтобы музей опечатали. Временно.

Нора обернулась.

– Попросите составить психологический портрет преступника.

– Он уже готов, – ответил сержант.

Хейворд окинула его оценивающим взглядом.

– Мы ведь, кажется, никогда раньше не работали вместе?

– Нет, мадам.

– Тогда мне вдвойне приятно, что вы проявили такую расторопность.

– Благодарю вас.

Капитан Хейворд повернулась и быстро направилась к выходу, остальные последовали за ней. Пройдя Египетскую галерею, она подошла к группе людей, собравшихся на противоположной стороне полицейского ограждения, и махнула рукой сержанту Висконти.

– Собаки все еще здесь? Я хочу чтобы все, кто есть в наличии – и полицейские, и охранники, – прочесали все здание музея от подвала до чердака. Задача номер один – найти Липпера. Будем надеяться, что он жив и удерживается преступником. Задача номер два – отыскать убийцу. Обе задачи должны быть выполнены до конца дня. Все понятно?

– Да, капитан.

Лаура помолчала, словно стараясь что-то вспомнить.

– Кто руководит работами в гробнице? – наконец спросила она.

– Куратор Нора Келли, – ответил Манетти.

– Пожалуйста, свяжитесь с ней как можно скорее.

Внезапно внимание Хейворд привлек жалобный вопль, раздавшийся из гущи собравшихся людей. Худой мужчина с узкими плечами, одетый в униформу водителя автобуса, вырвался из рук полицейских и бросился к Лауре. Лицо его было искажено отчаянием.

– Пожалуйста! – кричал он. – Помогите мне! Найдите моего сына!

– Кто вы?

– Ларри Липпер. Меня зовут Ларри Липпер. Джей Липпер – мой сын. Он пропал, а по музею разгуливает убийца. Вы должны его найти! – Он разрыдался. – Найдите его!

Двое полицейских, направившихся было в его сторону, остановились при виде столь безутешного горя. Хейворд взяла несчастного за руку.

– Именно этим мы и собираемся заняться, – сказала она.

– Найдите его! Найдите его!

Хейворд оглянулась и увидела знакомое лицо.

– Сержант Казимирович!

Женщина, к которой она обратилась, сделала шаг вперед. Капитан указала ей подбородком на Липпера-старшего и негромко попросила:

– Помогите мне, пожалуйста.

Сержант подошла к убитому горем отцу и обняла его за плечи.

– Идемте со мной, сэр, – ласково произнесла она. – Сейчас мы найдем какое-нибудь тихое место, где дождемся результатов поисков. – С этими словами она увела громко рыдавшего, но не оказывавшего никакого сопротивления мужчину от Хейворд.

Подошел Манетти с рацией в руке:

– Келли на связи.

Лаура взяла рацию, кивнув в знак благодарности.

– Доктор Келли? Говорит капитан Хейворд из полицейского управления Нью-Йорка.

– Чем могу помочь? – послышался ответ.

– Вам известно, каково назначение Комнаты каноп в гробнице Сенефа?

– В ней хранились мумифицированные внутренности усопшего.

– Пожалуйста, поподробнее.

– Процесс мумификации включает удаление и отдельную консервацию внутренних органов, после чего они хранятся в керамических сосудах, называемых канопами.

– Вы сказали, удаление внутренних органов?

– Совершенно верно.

– Благодарю вас. – Хейворд медленно протянула рацию Манетти. Лицо ее приняло задумчивое выражение.

Глава 23

Уилсон Балк пристально всматривался в коридор, проходивший под самой крышей двенадцатого корпуса. Тусклый свет с трудом проникал сквозь забранные решеткой световые люки, покрытые по меньшей мере столетним слоем нью-йоркской копоти. С обеих сторон, там, где кровля почти касалась пола, шли многочисленные трубы и воздуховоды. Длинное узкое пространство целиком заполняли старые коллекции – стеклянные сосуды с плавающими в консерванте трупами животных, растрепанные пачки пожелтевших от времени журналов, гипсовые фигурки, так что в середине оставался лишь узкий проход. Это было странное, нелепое помещение, в котором высота и угол наклона крыши и пола менялись добрый десяток раз только в пределах видимости. Оно чем-то напоминало комнату смеха на ярмарке, вот только ничего смешного здесь не было.

– У меня ноги отваливаются, – пожаловался Балк. – Давай немного посидим. – И с этими словами он уселся на старый деревянный ящик, который жалобно заскрипел под его жирными ляжками.

Его напарник Моррис тихонько опустился рядом.

– Вот дерьмо! – сказал Балк. – Уже почти вечер, а мы все еще здесь. Уверен, наверху никого нет.

Моррис, никогда не считавший разумным спорить, кивнул.

– Дай-ка мне еще глоток того «Джима Бима».

Моррис достал из кармана плоскую фляжку и передал ее напарнику. Балк сделал большой глоток, вытер рот тыльной стороной ладони и вернул сосуд. Моррис тоже отхлебнул немножко и спрятал флягу в карман.

– Мы сегодня вообще не должны работать, – произнес Балк. – У нас выходной. Положен же нам хоть небольшой отдых.

– Совершенно с тобою согласен, – отозвался Моррис.

– Молодец, что захватил с собой эту штуку.

– Никуда без нее не хожу.

Балк взглянул на часы: четыре сорок. Свет, просачивающийся сквозь световые люки, становился все более тусклым, в углах сгущались тени. Скоро наступит ночь. А поскольку в этой части чердака шел ремонт и не было электричества, осмотр предстояло продолжить с помощью электрических фонариков, и это делало перспективу проторчать здесь несколько следующих часов еще более угнетающей.

Балк почувствовал, как в животе разлилось тепло. Тяжело вздохнув, он поставил локти на колени и осмотрелся.

– Глянь-ка туда. – Он показал пальцем на металлические полки под самой крышей, уставленные сосудами с заспиртованными медузами. – Думаешь, они и вправду изучают это дерьмо?

Моррис пожал плечами. Балк протянул руку, взял с полки одну из банок и поднес к глазам. В янтарной жидкости колыхался белый пузырь, окруженный щупальцами. Балк встряхнул сосуд, и когда возмущение успокоилось, оказалось, что медуза распалась на множество мелких фрагментов.

– Развалилась на части! – удивленно воскликнул Балк и показал банку Моррису. – Надеюсь, она не представляла собой большой ценности. – Хохотнув, он поставил медузу на место.

– В Китае их едят, – сказал Моррис. Он был охранником музея уже в третьем поколении и не сомневался, что знает намного больше своих коллег.

– Что едят? Медуз?

Моррис глубокомысленно кивнул.

– Проклятые китайцы сожрут что угодно, – не удивился Балк.

– Мне говорили, они хрустят. – Моррис фыркнул и вытер нос.

– Во дают! – Балк огляделся по сторонам. – Дерьмо! – повторил он. – Ничего здесь нет.

– Одного не могу понять, – произнес Моррис, – зачем они вообще открыли эту гробницу? Ты знаешь, что случилось здесь в тридцатые годы? Мой дед рассказал мне кое-что.

– Да ты уже всем об этом разболтал!

– Тогда случилось что-то страшное.

– Послушаю в другой раз. – Балк вновь взглянул на часы. – Если бы они действительно думали, что здесь что-то есть, то послали бы сюда полицейских, а не двух безоружных охранников.

– Ты не думаешь, что убийца мог затащить труп сюда? – спросил Моррис.

– Нет. С какой стати ему это делать?

– Но ведь собаки…

– Как могли эти ищейки что-нибудь унюхать? Здесь и без того смердит. Как бы то ни было, они потеряли след на пятом этаже, а не здесь.

– Думаю, ты прав.

– Уверен, что прав. Вот что я тебе скажу: нечего нам здесь делать. – Балк поднялся и отряхнул штаны.

– Но мы же еще не осмотрели весь чердак.

– Осмотрели. Ты что, забыл? – Балк подмигнул напарнику.

– Правда. Да, конечно же.

– Впереди нет выхода, а сзади есть лестница, так что пойдем туда. – Балк повернулся и направился в ту сторону, откуда они пришли. Коридор то поднимался, то опускался, кое-где сужаясь настолько, что пройти по нему можно было только боком. Музей располагался в двенадцати отдельно стоящих зданиях, соединенных между собой переходами. В отдельных местах высота этажей различалась настолько, что пришлось устанавливать металлические лестницы. Балк и Моррис прошли мимо ухмыляющихся деревянных идолов – судя по табличке на стене, это были «погребальные столбы Нутка». Затем им встретились гипсовые слепки человеческих рук и ног, а еще дальше – гипсовые маски.

Балк остановился перевести дыхание. Стало уже довольно темно. Всюду по стенам были развешаны маски с закрытыми глазами, и у каждой из них – табличка с именем. Все они, казалось, принадлежали индейцам: Убивающий Антилоп, Ноготь Мизинца, Два Облака, Утренняя Роса.

– Думаешь, это погребальные маски? – спросил Моррис.

– Погребальные? Что ты имеешь в виду?

– А то ты не знаешь. Когда человек умирает, с его лица делают слепок.

– Ничего я не знаю. Послушай, а может, еще по глотку «мистера Бима»?

Моррис с готовностью достал из кармана флягу. Балк жадно отхлебнул виски и вернул ее хозяину.

– Что это? – вдруг спросил Моррис, вытянув вперед руку с флягой.

Балк посмотрел в указанном направлении: на полу в углу валялся раскрытый бумажник с выпавшими из него кредитными картами. Подойдя, охранник наклонился и поднял его.

– Черт! Здесь не меньше двухсот долларов. Что будем делать?

– Нужно проверить, кому он принадлежит.

– Какая разница? Небось кому-нибудь из смотрителей. – Порывшись в бумажнике, Балк вытащил из него водительские права. – Джей Марк Липпер, – прочитал он и посмотрел на Морриса. – Вот черт! Это же тот парень, который пропал. – Почувствовав на пальцах что-то липкое, он посмотрел на руку – она была испачкана кровью.

Вздрогнув, Балк выронил бумажник и зашвырнул его ногой назад в угол. Внезапно его затошнило.

– Господи… – простонал он. – О Господи!..

– Думаешь, его уронил убийца? – спросил Моррис.

Балк слышал, как колотится его сердце. Он молча обвел взглядом погруженный во мрак коридор и ухмыляющиеся со стен мертвые лица.

– Нужно позвонить Манетти, – сказал Моррис.

– Постой… Подожди минутку… – остановил его Балк, плохо соображающий от изумления и страха. – А почему мы не видели это, когда шли сюда?

– Может, тогда его еще здесь не было?

– Значит, убийца где-то впереди?

На лице Морриса выразилось замешательство.

– Об этом я не подумал.

Балк чувствовал, как кровь стучит у него в висках.

– Если он впереди, мы в ловушке. Отсюда нет другого выхода.

Моррис ничего не ответил; в тусклом свете его лицо казалось желтым. Достав рацию, он поднес ее к губам:

– Моррис вызывает диспетчерскую, Моррис вызывает диспетчерскую. Вы слышите меня?

В ответ раздалось лишь шипение.

Балк попробовал связаться с диспетчером по своей рации, но также потерпел неудачу.

– Господи, в этом долбаном музее полно мертвых зон. Уж на те деньги, что они потратили на систему безопасности, можно было бы установить еще несколько ретрансляторов.

– Пошли. Может, в другом месте связь появится. – И Моррис двинулся вперед.

– Только не туда. Он же впереди, забыл?

– Это неизвестно. Может, мы просто не заметили бумажник, когда проходили здесь в первый раз.

Балк посмотрел на свою испачканную кровью руку и вновь ощутил тошноту.

– Мы не можем здесь оставаться! – продолжал настаивать Моррис.

Балк кивнул:

– Хорошо, пойдем, но только медленно. – На чердаке стало уже почти совсем темно, и Балк достал электрический фонарь.

Миновав дверной проем, они вошли в следующее помещение, и Балк осветил его фонариком. Здесь все пространство было заставлено продолговатыми головами, вытесанными из черного вулканического камня, так что они едва смогли протиснуться между ними.

– Попробуй свою рацию, – тихо сказал Балк.

Эта попытка также не дала результата. Немного дальше коридор делал поворот, за которым открывались крохотные комнатки, по размеру не больше душевых кабин. Покрытые ржавчиной металлические полки были уставлены картонными ящиками, битком набитыми маленькими стеклянными коробочками. Балк посветил на них фонариком – в каждой был огромный черный жук.

Когда они уже собирались выйти из третьей кабинки, впереди раздался грохот, а следом за ним звон разбитого стекла.

Балк подпрыгнул:

– Черт! Что это было?

– Не знаю, – дрожащим голосом ответил Моррис.

– Он где-то перед нами.

Они стояли молча, прислушиваясь, и тут опять раздался грохот.

– Господи Иисусе! Похоже, кто-то решил устроить здесь погром.

Снова звон разбитого стекла, а за ним – дикий, звериный крик. Балк отшатнулся и схватил рацию:

– Балк вызывает диспетчерскую! Слышите меня?

– Центральная диспетчерская, десять-четыре.

Бах! – послышалось впереди, и кто-то издал громкий булькающий звук.

– Господи! Здесь маньяк! Мы в ловушке!

– Балк, где вы находитесь? – послышался спокойный голос.

– Чердачные помещения, двенадцатый корпус! Пятая или шестая секция! Здесь кто-то есть, и он собирается разнести все на куски! Мы также нашли бумажник пропавшей жертвы, Липпера! Что нам делать? – В трубке раздался треск, и Балк не смог разобрать ответ диспетчера. – Я вас не слышу!

– …отходите… не приближайтесь… назад…

– Куда отходить? Мы в ловушке. Вы что, не слышали?

– …не приближайтесь…

Вновь оглушительный грохот, на этот раз гораздо ближе. Из темноты потянуло запахом спирта и разложения. Балк отступил еще на несколько шагов и изо всех сил закричал в рацию:

– Пришлите сюда копов! Пришлите команду быстрого реагирования! Мы в ловушке!!! – Вновь помехи. – Моррис, попробуй ты! – Не услышав ответа, Балк обернулся и увидел валяющуюся на полу рацию и напарника, со всех ног бегущего по извилистому коридору прочь, подальше от странных звуков. – Моррис! Подожди!

Но тот уже скрылся в темноте. Балк хотел было поднести рацию к губам, но уронил ее и бросился вслед за Моррисом, с трудом переставляя толстые ноги и отчаянно пытаясь преодолеть инерцию собственного огромного тела. Он чувствовал, как ревущее и крушащее все на своем пути существо быстро приближается.

– Подожди! Моррис!!!

Полка со стеклянными сосудами у него за спиной с оглушительным треском рухнула на пол, и воздух наполнился запахом спирта и гниющей рыбы.

– Нет! – Балк неуклюже бросился вперед, размахивая толстыми руками.

Он стонал от страха и непривычных усилий, и его грудная клетка тяжело вздымалась с каждым шагом. Нечеловеческий, леденящий душу крик разорвал черноту прямо за ним. Балк обернулся, но не увидел ничего, кроме сверкнувшего у самого лица металла.

– Не-е-е-е-е-е-т!

Он споткнулся и упал, фонарик, ударившись о землю, откатился в сторону. Пляшущий луч света выхватывал из темноты ряды стеклянных сосудов, пока наконец не остановился на одном из них, где вверх брюхом плавала рыба с широко открытым ртом. Балк барахтался, стараясь подняться и царапая пол ногтями, но жуткое существо набросилось на него с проворством летучей мыши. Охранник покатился по полу, слабо отбиваясь, и сначала услышал треск разрываемой ткани, а потом почувствовал обжигающую боль, когда что-то вонзилось в его тело.

– Не-е-е-е-е-е-е-е-т!!!

Глава 24

Нора сидела за накрытым сукном столом в одном из помещений охранной зоны, ожидая прихода Уичерли. Ее поразило, с какой легкостью ей удалось получить доступ в эту святая святых, – спасибо Мензису, он очень помог с документами. На самом деле мало кому из хранителей, даже высокопоставленных, удавалось попасть сюда, минуя многочисленные бюрократические барьеры. В охранной зоне содержались не только самые ценные коллекции, здесь находились еще и самые секретные документы. И то, что Нора так легко получила разрешение на посещение архива, свидетельствовало об исключительном значении, которое руководство музея придавало предстоящему открытию гробницы Сенефа. К тому же ей разрешили прийти сюда после пяти вечера, несмотря на то что в музее было введено чрезвычайное положение.

Хранитель архива, выйдя из полутемного помещения, где хранились документы, подошла к Норе с пожелтевшей папкой в руке и положила свою ношу перед ней на стол:

– Вот, нашла.

– Замечательно!

– Распишитесь вот здесь.

– Я жду моего коллегу доктора Уичерли, – сказала Нора, расписавшись в формуляре и возвращая его архивариусу.

– Я уже приготовила для него документы.

– Благодарю вас.

Женщина кивнула.

– А теперь я закрою вас на замок. – Хранитель архива заперла дверь комнаты и ушла.

Нора с любопытством посмотрела на тонкую папку. Надпись на ней было вполне лаконична: «Гробница Сенефа: переписка, документы, 1933–1935». Она открыла папку. В самом верху лежало письмо, напечатанное на дорогой бумаге с тиснением красной и золотой фольгой, подписанное беем Болбоссы. Должно быть, то самое, о котором Нора прочитала в газете, с заявлением о тяготеющем над гробницей проклятии, – последнее явно было лишь предлогом, чтобы вернуть древний памятник в Египет.

Она стала читать другие документы – пространные полицейские отчеты, подписанные сержантом Джералдом О’Бэннионом. У сержанта был каллиграфический почерк – совсем не редкость в Америке того времени. Нора с интересом просмотрела отчеты, потом пробежала остальные бумаги – доклады и письма к городским чиновникам и в полицию, в которых предписывалось не допустить утечки информации о событиях, описанных в полицейских отчетах, и не подпускать к ним журналистов. Судя по всему, принятые меры оказались вполне успешными. Нора листала документы, потрясенная изложенной в них историей: наконец она поняла, почему музейное начальство так настаивало на закрытии гробницы.

Услыхав тихий звук открывающейся двери, Нора вздрогнула от неожиданности и, обернувшись, увидела стройную элегантную фигуру Эдриана Уичерли, с улыбкой прислонившегося к металлическому косяку.

– Приветствую вас, Нора!

– Привет!

Он выпрямился, одернул пиджак и поправил безупречно повязанный галстук.

– Что такая красивая девушка, как вы, делает в этом пыльном подземелье?

– Вы расписались, прежде чем войти сюда?

– Je suis en rиgle, – ответил он посмеиваясь, подошел к Норе и склонился над ее плечом так, что она почувствовала запах дорогого лосьона после бритья и зубного эликсира. – Ну и что мы имеем?

В комнату заглянула архивариус:

– Вам ничего больше не надо? А то я сейчас вас запру.

– Да, пожалуйста, заприте нас. – И Уичерли подмигнул Норе.

– Думаю, вам лучше присесть, Эдриан, – холодно заметила она.

– Не возражаю. – Он подвинул к столу старый деревянный стул, обмахнул сиденье шелковым носовым платком и с удобством расположился на нем.

– Ну и как, есть какие-нибудь скелеты в шкафу? – спросил он, заглядывая в папку.

– Разумеется.

Уичерли уселся слишком близко, и Нора слегка отодвинулась, постаравшись сделать это как можно незаметнее. Вначале молодой человек показался ей верхом воспитанности, однако вскоре его многозначительные подмигивания и якобы случайные прикосновения заставили ее в этом усомниться, и Нора сделала вывод, что его поведение в большей степени, чем она считала, диктуется инстинктами. Тем не менее отношения между ними не вышли за профессиональные рамки, и она надеялась, что таковыми они и останутся.

– Рассказывайте! – предложил Уичерли.

– Я лишь бегло просмотрела документы и не знаю всех подробностей, но вот вкратце что мне удалось выяснить. Утром третьего марта 1933 года охранники, пришедшие открыть дверь гробницы, увидели, что она взломана. Многие артефакты были варварски разрушены. Мумия исчезла, но позже была найдена изуродованной в соседнем помещении. Заглянув в саркофаг, охранники обнаружили там другое тело. Как оказалось, это был труп недавно убитого человека.

– Потрясающе! Похоже на убийство того парня – как его? Де Мео!

– Пожалуй. Но на этом сходство заканчивается. Убитая оказалась Джулией Кэвендиш, богатой светской дамой, жительницей Нью-Йорка. По странному совпадению она приходилась внучкой Уильяму Спрэггу.

– Спрэггу?

– Это человек, купивший гробницу у последнего барона Рэттрея и переправивший ее через океан.

– Ясно.

– Кэвендиш являлась попечительницей музея. Похоже, у нее была дурная репутация – она считалась настоящей распутницей.

– Почему же?

– Она ходила по питейным заведениям и знакомилась там с молодыми рабочими – портовыми грузчиками, стивидорами и тому подобными личностями.

– И что она с ними делала? – с ухмылкой спросил Уичерли.

– Думаю, это несложно представить, Эдриан, – сухо ответила Нора. – Во всяком случае, ее тело было изуродовано, хотя полиция и не сообщает подробностей.

– Да, должен сказать, для тридцатых годов это довольно круто.

– Вот именно. Родственники погибшей и полиция изо всех сил старались замять дело – естественно, по различным причинам, – и, похоже, это им вполне удалось.

– Сдается мне, в те годы пресса охотнее шла на сотрудничество. Не то что толпа крикливых отморозков, с которыми приходится иметь дело сегодня.

Нора подумала, известно ли Уичерли, что ее муж журналист.

– Как бы то ни было, когда расследование убийства Кэвендиш еще не закончилось, все повторилось. На этот раз изуродованное тело принадлежало Монтгомери Болту, предположительно потомку Джона Джейкоба Астора по боковой линии, который считался в семье кем-то вроде паршивой овцы. После первого убийства в гробнице ввели ночную охрану, но убийца оглушил сотрудника службы безопасности, а потом затащил тело Болта в саркофаг. Рядом с трупом была найдена записка – ее копия находится в этой папке. – Нора протянула Уичерли пожелтевший листок бумаги, на котором были изображены глаз Гора и несколько иероглифов.

Уичерли казался озадаченным.

– «Да поразит Аммут всякого, кто войдет сюда», – медленно прочел он. – Человек, написавший это, не очень хорошо знаком с древнеегипетской письменностью, едва знает иероглифы. Даже не сумел их как следует воспроизвести. Это грубая подделка.

– Да, в то время к ней отнеслись так же. – Нора подала Уичерли еще несколько документов. – Вот полицейский отчет об этом преступлении.

– Дело становится все интереснее. – Уичерли подмигнул и придвинул свой стул поближе к Нориному.

– Полиция обратила внимание на связь погибшего с Джоном Джейкобом Астором – последний принимал участие в финансировании установки гробницы Сенефа. И у нее возникло предположение, что кто-то решил отомстить всем, кто имел отношение к доставке гробницы в музей. Естественно, подозрение сразу же пало на бея Болбоссы.

– Того человека, который заявил, что гробница проклята?

– Совершенно верно. Он натравил на музей все газеты. Как выяснилось, он даже не был настоящим беем – правда, я не знаю, что это такое. Вот сведения о его происхождении.

Уичерли посмотрел в документ и фыркнул:

– Бывший торговец коврами, сколотивший огромное состояние.

– И опять музей вместе с семьей Астор сумел избежать какой-либо огласки. Хотя слухи, циркулировавшие в самом музее, остановить было, конечно, невозможно. В конце концов полиция выяснила, что бей Болбоссы вернулся в Египет накануне убийств, но подозревали, что он нанял исполнителей в Нью-Йорке. Если все так и было, эти люди оказались достаточно умны, чтобы не попасться. И когда произошло третье убийство…

– Как? Еще одно?

– На этот раз жертвой стала пожилая леди, жившая недалеко от музея. Потребовалось некоторое время, чтобы установить ее связь с гробницей. Оказалось, она была дальней родственницей де Кахорса – того самого человека, который обнаружил гробницу. Теперь уже все в музее судачили об этих убийствах, и слухи стали просачиваться за его стены. Все чокнутые экстрасенсы, медиумы и гадалки ополчились против музея, а жители Нью-Йорка тут же поверили, что гробница действительно была проклята.

– Легковерные идиоты!

– Возможно. Как бы то ни было, музей опустел. Полицейское расследование ни к чему ни привело, и руководство музея решилось на исключительные меры. Воспользовавшись строительством пешеходного перехода от станции метро «Восемьдесят первая улица», гробницу закрыли, а потом и замуровали. Убийства прекратились, слухи понемногу стихли, и о гробнице Сенефа практически забыли.

– А как же убийства?

– Они так и не были раскрыты. Хотя в полиции не сомневались, что за ними стоял бей, у них не было доказательств.

Уичерли встал со стула:

– Интересная история.

– Несомненно.

– Что же вы собираетесь с ней делать?

– С одной стороны, ее можно использовать, чтобы повысить интерес к истории гробницы. Но я подозреваю, что музейное начальство не захочет ее обнародовать. Да мне и самой бы этого не хотелось. Я бы предпочла сделать акцент на археологии, чтобы посетители выставки больше узнали о Древнем Египте.

– Совершенно с вами согласен.

– Есть и другая причина, возможно даже более важная. Это новое убийство в музее очень напоминает старые преступления. Люди начнут говорить, пойдут слухи.

– Слухи и так уже пошли.

– Да, я сама много чего слышала. Как бы то ни было, мы ведь не хотим, чтобы открытию выставки что-то помешало?

– Конечно, нет.

– Хорошо. Тогда я напишу Мензису отчет, в котором укажу, что эта информация несущественна и ее не следует обнародовать. – Нора закрыла папку. – Значит, договорились.

Наступило молчание. Уичерли стоял у Норы за спиной, глядя на разбросанные по столу документы. Потянувшись через ее плечо, он взял один из них, внимательно изучил и положил назад. Вдруг она почувствовала его руку у себя на плече и застыла, а через минуту он уже целовал ее шею, легонько касаясь кожи губами.

Нора резко встала и повернулась к нему. Он стоял совсем близко, его голубые глаза сияли.

– Простите, если я вас испугал. – Уичерли улыбнулся, показав белоснежные зубы. – Ничего не мог с собой поделать. Вы такая красивая, Нора. – Он продолжал улыбаться, излучая самоуверенность и обаяние, более красивый и элегантный, чем положено быть мужчине.

– Должна вам напомнить, на тот случай, если вы этого не заметили, что я замужем, – резко произнесла Нора.

– Мы прекрасно проведем время, и об этом никто не узнает.

– Достаточно того, что об этом буду знать я.

Уичерли улыбнулся и нежно положил руку ей на плечо:

– Нора, я хочу заняться с вами любовью.

Она глубоко вздохнула:

– Эдриан, вы умный и обаятельный мужчина. Уверена, многие женщины были бы счастливы заняться с вами любовью. – Она увидела, что его улыбка стала еще шире. – Но только не я.

– Но послушайте, прекрасная Нора…

– Я что, недостаточно ясно выразилась? Я не имею ни малейшего желания заняться с вами любовью, Эдриан, и не имела бы его, даже если бы не была замужем.

Уичерли стоял перед ней ошеломленный и растерянный, пытаясь понять, как же так вышло, что его надежды вдруг потерпели крах.

– Я не хотела вас обижать. Я лишь назвала вещи своими именами, поскольку мои предыдущие попытки дать вам понять, что вы мне совсем неинтересны, похоже, не достигли цели. Пожалуйста, не заставляйте меня говорить еще более оскорбительные вещи.

Нора увидела, как кровь отхлынула от его лица. На мгновение оно утратило самоуверенное выражение, подтвердив то, что Нора давно уже подозревала: Эдриан был избалованным ребенком, которому повезло иметь привлекательную внешность, и он почему-то твердо уверился в том, что должен получать все, чего ни пожелает.

Уичерли пробормотал что-то, вероятно извинения, и голос Норы зазвучал немного мягче:

– Послушайте, Эдриан, давайте забудем все это. Сделаем вид, что ничего не произошло. Идет? И больше никогда не будем об этом говорить.

– Да-да. Это так благородно с вашей стороны. Спасибо, Нора. – Лицо Уичерли стало красным от смущения, он казался совершенно раздавленным.

Нора невольно почувствовала к нему жалость и подумала, что, вероятно, стала первой женщиной, которая ему отказала.

– Мне пора писать отчет Мензису, – сказала она мягко, словно ничего не случилось. – А вам, я думаю, нужно подышать свежим воздухом. Почему бы вам не пройтись по музею?

– Отличное предложение, благодарю вас.

– Увидимся позже.

– Да. – На негнущихся ногах Уичерли подошел к интеркому, нажал кнопку и попросил, чтобы его выпустили. А когда дверь открылась, исчез, не сказав больше ни слова. Нора же, оставшись одна, спокойно занялась отчетом.

Глава 25

Д’Агоста крутанул руль мясного фургона и притормозил, выезжая из леса. Херкмор виднелся прямо перед ним: яркая россыпь огней заливала нереальным желтым светом нагромождение стен, сторожевых вышек и тюремных блоков, где содержались заключенные. Приблизившись к первым воротам, лейтенант еще больше сбросил скорость, проехал мимо плакатов, где сообщалось о необходимости водителям иметь при себе все нужные документы и быть готовыми к обыску, а также перечислялись запрещенные к ввозу на территорию тюрьмы предметы. Последний список оказался таким длинным, что не уместился на одном плакате: в него включили все – от петард до героина.

Д’Агоста глубоко вздохнул, стараясь успокоиться: нервы у него в последнее время были на пределе. До этого он уже не раз бывал в тюрьме, но все его визиты были вызваны служебной необходимостью. Вторгаться же сюда, мягко говоря, неофициально означало нарываться на неприятности. Серьезные неприятности.

У первых металлических ворот он остановился. Из стеклянной будки вышел охранник и неторопливо приблизился к нему, держа в руке дощечку с зажимом.

– Вы сегодня рано, – лениво произнес он.

Д’Агоста пожал плечами:

– Я у вас впервые. Вот и выехал пораньше – на случай, если вдруг заблужусь.

Охранник что-то пробормотал и просунул дощечку в окно кабины. Д’Агоста прикрепил к ней документы и отдал их секьюрити. Тот, кивнув, постучал по дощечке карандашом:

– Правила знаешь?

– Не очень, – честно ответил д’Агоста.

– Заберешь документы на обратном пути. На следующем посту предъявишь удостоверение личности.

– Понял.

Металлические ворота с грохотом закрылись. Д’Агоста осторожно двинулся дальше, чувствуя, как бешено колотится сердце. Глинн уверял его, что предусмотрел все до мельчайших деталей. И правда, ему с удивительной легкостью удалось устроить д’Агосту на работу в компанию, поставляющую в тюрьму мясопродукты, – естественно, под чужим именем. Более того, он даже каким-то образом ухитрился сделать так, что лейтенанта поставили именно на этот маршрут. Однако факт остается фактом: предсказать, что сделает человек в следующую минуту, невозможно. Здесь мнения Глинна и д’Агосты полностью расходились. Потому Винни и боялся, что это маленькое приключение в любой момент примет для него такой оборот, что он до конца своих дней не вылезет из дерьма.

Д’Агоста подъехал к следующим дверям, и опять из будки вышел охранник.

– Ваше удостоверение!

Д’Агоста протянул ему фальшивые водительские права и разрешение на въезд. Тот внимательно их изучил.

– Новенький?

– Ага.

– Куда ехать, знаешь?

– Неплохо было бы услышать еще раз.

– Поезжай прямо, потом свернешь направо. Когда увидишь погрузочную платформу, подъезжай к первой секции.

– Понял.

– Можешь выйти из машины и проследить за разгрузкой, но дотрагиваться до продуктов или помогать тюремному персоналу нельзя. От машины не отходи. Как только разгрузка закончится, сразу же возвращайся. Понятно?

– Да.

Охранник быстро произнес что-то в рацию, и последние металлические ворота начали медленно отодвигаться.

Въехав на территорию тюрьмы и свернув направо, д’Агоста вынул из кармана пол-литровую бутылку бурбона «Ребел Йел». Открутив крышку, поднес емкость к губам, отпил глоток и, прежде чем проглотить огненно-крепкую жидкость, хорошенько прополоскал ею рот. Почувствовав, как бурбон, обжигая пищевод, опустился в желудок, лейтенант для пущего эффекта брызнул еще несколько капель себе на рубашку и сунул бутылку в карман.

Через минуту он сдавал задним ходом у погрузочной платформы. Двое заключенных в рабочих комбинезонах уже дожидались его там, и, как только он открыл задние дверцы, принялись вытаскивать из фургона коробки и полутуши мороженого мяса.

Д’Агоста наблюдал за ними, сунув руки в карманы и насвистывая. Потом незаметно посмотрел на часы и повернулся к одному из рабочих:

– Послушай, здесь есть туалет?

– Простите, это запрещено.

– Но мне нужно в туалет!

– Это нарушение инструкции. – Рабочий поднял на каждое плечо по коробке с мороженым мясом и ушел.

Д’Агоста поймал за рукав другого заключенного.

– Слушай, мне правда очень нужно.

– Вы же слышали, это запрещено.

– Друг, не говори со мной так!

Заключенный поставил коробку на землю и окинул д’Агосту долгим усталым взглядом:

– Когда выедешь отсюда, сможешь отлить в лесу, понял? – И он снова взял в руки коробку.

– Мне не нужно отлить.

– Это меня не касается. – Второй рабочий вскинул коробку на плечо и тоже ушел.

Когда первый рабочий вернулся, д’Агоста встал прямо перед ним, загораживая проход, и тяжело задышал ему в лицо:

– Я не шучу. Мне нужно по большой нужде, и немедленно!

Заключенный поморщился и, отступив немного назад, посмотрел на своего товарища:

– Да он выпивши!

– Что? – прорычал д’Агоста. – Что ты сказал?

Рабочий спокойно посмотрел ему в лицо:

– Я сказал, что ты пил.

– Чушь!

– Я чувствую запах. – Он повернулся к напарнику: – Позови старшего.

– Для чего это, черт возьми? Вы что же, хотите проверить меня на алкоголь?

Второй рабочий исчез и почти тут же вернулся с высоким хмурым человеком, одетым в слишком тесную черную рубашку и с нависшим над ремнем огромным животом.

– В чем дело? – спросил надзиратель.

– Похоже, он выпил, сэр, – доложил первый заключенный.

Надзиратель поддернул ремень и сделал шаг в сторону д’Агосты.

– Это правда?

– Нет, неправда, – ответил д’Агоста и, подойдя почти вплотную, возмущенно задышал ему в лицо.

Человек в черной рубашке отшатнулся и вытащил из кармана рацию.

– Ладно, я пошел, – вдруг примирительно сказал д’Агоста. – Мне еще до склада добираться. Черт знает где это местечко, а на дворе уже шесть вечера.

– Ты никуда не пойдешь, приятель. – Надзиратель быстро сказал что-то по рации, потом повернулся к одному из рабочих. – Отведи его в столовую для персонала, пусть подождет там.

– Пойдемте, сэр.

– Что за дерьмо! Никуда я не пойду!

– Пойдемте, сэр, прошу вас!

Д’Агоста неохотно побрел через погрузочную платформу и вскоре оказался в большой темной кладовой, где сильно пахло хлоркой. Пройдя через дверь в дальней стене, они очутились в комнате поменьше – вероятно, здесь после окончания смены перекусывали работники столовой.

– Садитесь.

Д’Агоста уселся за один из столов из нержавеющей стали. Его конвоир устроился за соседним столом, сложил руки на груди и устремил взгляд в сторону. Через несколько минут пришел надзиратель в компании вооруженного охранника.

– Вставайте! – велел он д’Агосте.

Д’Агоста подчинился. Надзиратель повернулся к охраннику:

– Обыщите его!

– Это нарушение закона! Я знаю свои права, к тому же…

– К тому же это федеральная тюрьма. Правила вывешены перед самым входом. Жаль, что вы не потрудились их прочитать. Мы имеем право обыскивать любого, кого захотим.

– Эй, не прикасайтесь ко мне! Черт!..

– Сэр, в данный момент у вас имеются довольно серьезные проблемы. Если вы откажетесь подчиниться, ваши проблемы станут очень серьезными.

– Что? Какие такие проблемы?

– Например, сопротивление сотруднику правоохранительных органов. Ну, как вам? Последний раз приказываю: поднимите руки!

После недолгого колебания д’Агоста подчинился приказу, и охранник тут же обнаружил пол-литровую бутылку «Ребел Йел». Вытащив емкость со спиртным из кармана д’Агосты, он грустно покачал головой и посмотрел на надзирателя.

– И что нам теперь с ним делать?

– Позвоните в местное отделение полиции. Пусть они его заберут. Пьяными водителями занимаются они, а не мы.

– Но я выпил всего один глоток!

Надзиратель обернулся:

– Сядьте и заткнитесь.

Д’Агоста неуклюже плюхнулся на стул и что-то забормотал себе под нос.

– А как быть с грузовиком? – спросил охранник.

– Позвоните в компанию. Пусть пришлют людей его забрать.

– Уже больше шести – вряд ли мы застанем кого-то из менеджеров, а кроме того…

– Тогда позвоните утром. Грузовик останется здесь.

– Слушаю, сэр!

– Останьтесь с ним до прибытия полиции.

– Слушаю, сэр!

Надзиратель ушел. Охранник сел за стол напротив д’Агосты и мрачно уставился на него.

– Мне нужно в сортир, – заявил тот.

Охранник устало вздохнул, но ничего не ответил.

– Вы слышите?

Охранник нахмурился.

– Я вас отведу.

– Вы будете держать меня за руку, пока я буду справлять нужду, или я смогу сделать это сам?

Охранник еще больше помрачнел.

– Прямо по коридору, вторая дверь справа. Только недолго.

Д’Агоста поднялся с покорным вздохом и медленно побрел к двери. Открывая ее, ухватился за ручку, чтобы не упасть, и с трудом переступил порог. Исчезнув из поля зрения охранника, он тут же свернул налево и молча побежал по длинному пустому коридору мимо помещений с открытыми настежь решетчатыми дверьми. Нырнув в последнюю, быстро скинул шоферскую униформу и остался в желто-коричневой рубашке, которая вместе с надетыми на нем темно-коричневыми брюками делала его практически неотличимым от охранников Херкмора. Старую рубашку он засунул в стоявшую у двери мусорную корзину. Вскоре на пути ему попался ярко освещенный пост охраны. Д’Агоста кивнул секьюрити и направился дальше. Миновав охрану, достал из кармана авторучку со встроенной в нее миниатюрной видеокамерой, отвинтил колпачок и начал снимать. Держался он со спокойной уверенностью, словно охранник, совершающий обход. Поднося ручку то к одной стене, то к другой, он уделял особое внимание расположению камер наблюдения и другой высокочувствительной аппаратуры.

Наконец он зашел в мужской туалет и закрылся в последней кабинке. Расстегнув ширинку, достал из штанов маленькую пластмассовую коробочку и моток скотча. Встав на унитаз, снял с потолка одну плитку, прикрепил скотчем к ее внутренней стороне коробочку и вернул плитку на место. Что ж, Эли Глинн честно заработал очко: он был уверен, что охранник прекратит обыск сразу же, как только найдет бутылку, и оказался прав.

Выйдя из туалета, д’Агоста продолжил свой путь по коридору и через несколько минут услышал слабое пиканье – сработала сигнализация. Достигнув конца коридора, он оказался перед двойной дверью с магнитным замком. Достав из кармана бумажник, порылся в нем, вытащил кредитную карточку и приложил к двери. Почти сразу же зажегся зеленый огонек, и замок щелкнул. Счет два – ноль в пользу Глинна.

Д’Агоста быстро нырнул за дверь и вскоре оказался в маленьком прогулочном дворике, совершенно пустом в этот поздний час. С трех сторон его окружали высокие бетонные стены, с четвертой он был отгорожен металлической сеткой. Д’Агоста внимательно посмотрел по сторонам, но не увидел камер наблюдения. Глинн опять оказался прав: даже в таких хорошо оборудованных тюрьмах, как Херкмор, приходилось экономить – камеры размещались лишь на наиболее важных с точки зрения обеспечения безопасности участках территории.

Д’Агоста быстро обошел двор, продолжая вести видеосъемку. Потом, спрятав ручку в карман, подошел к одной из стен, расстегнул ремень и молнию на брюках и вытащил из штанины смотанную в рулон пленку. Оглянувшись, засунул пленку в водосточную трубу, закрепив ее там согнутой шпилькой для волос.

Покончив с этим, лейтенант направился к металлической сетке, взялся за нее рукой и тихонько потянул на себя. Это была часть плана, которая внушала ему наибольшие опасения.

Достав из носка крохотные кусачки, он перекусил сетку в нескольких местах – получилось отверстие высотой примерно три фута как раз напротив столба внутреннего ограждения. Соединив разрезанные края и убедившись, что сетка выглядит неповрежденной, забросил кусачки на соседнюю крышу – туда, где их не скоро найдут, – и пошел вдоль ограждения. Сделав десяток шагов, он остановился и несколько раз глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Сквозь металлическую сетку были видны неясные в темноте очертания сторожевых вышек. Проглотив вставший в горле комок, он потер руки, взялся за ограждение и начал карабкаться вверх.

Поднявшись примерно до середины, д’Агоста заметил вплетенную в ячейки сетки цветную проволоку. Когда он дотронулся до нее, раздался оглушительный вой сирены и зажглись не менее десятка прожекторов, освещая все вокруг. Вслед за ними вспыхнули прожектора на сторожевых вышках по всему периметру ограждения. Поворачиваясь вокруг своей оси, они тут же нащупали его, но д’Агоста продолжал карабкаться вверх. Потом, остановившись, он незаметно вытащил ручку из кармана и, просунув ее сквозь ограждение решетки, начал снимать территорию за оградой, которая теперь была ярко освещена направленными на него прожекторами.

– Вы обнаружены! – раздался с ближайшей к нему вышки голос, больше напоминавший рев быка. – Немедленно остановитесь!

Посмотрев через плечо, д’Агоста увидел, как шестеро охранников ворвались во двор и со всех ног бегут к нему. Убрав ручку в карман, он осмотрел верхнюю часть ограды. Здесь проходили два ряда проволоки – одна красная, другая белая. Схватившись за красную, он изо всех сил рванул ее на себя. Вновь завыла сирена.

– Стоять! Не двигаться!

Несколько человек подбежали к ограждению и полезли за ним. Вскоре д’Агоста почувствовал, как целых шесть рук тянут его вниз. На всякий случай изобразив сопротивление, он в конце концов сдался и позволил втащить себя во двор. Охранники тут же окружили поверженного противника, наставив на него стволы автоматов.

– Кто это такой, черт возьми? – рявкнул один из них. – Вы кто?

Д’Агоста сел.

– Я водитель фургона, – пробормотал он заплетающимся языком.

– Что?! – в изумлении воскликнул другой охранник.

– Я слышал об этом типе. Он привез мясо, а потом его повязали, потому что он напился.

Д’Агоста застонал и схватился за руку:

– Вы сделали мне больно!

– Господи, это правда! Он пьян как свинья!

– Я сделал всего один глоток.

– Встать!

Д’Агоста попытался встать, но покачнулся и еле удержался на ногах. Один из охранников подхватил его под руку и помог подняться. Вокруг раздались смешки.

– Он думал, что сможет удрать!

– Пошли, приятель!

Охранники отвели его на кухню, где лейтенант увидел надзирателя и того самого секьюрити, которому поручили его сторожить. Лицо последнего было красным как свекла.

Супервайзер подошел к нему вплотную:

– Вы что же это здесь, черт побери, устроили?

Едва ворочая языком, д’Агоста пролепетал:

– Я заблудился по дороге в сортир и решил поискать другое местечко! – Тут он захихикал.

Охранники загоготали, но супервайзер продолжал хмуриться.

– Как вы попали во двор?

– Какой двор?

– Как вы вышли на улицу?

– Не знаю. Должно быть, дверь была не заперта.

– Это невозможно.

Д’Агоста пожал плечами, плюхнулся на стул и заклевал носом.

– Немедленно проверьте выход во двор номер четыре! – крикнул супервайзер одному из секьюрити, потом повернулся к охраннику. – А вы оставайтесь здесь! Вам понятно? Никуда его не отпускайте. Если ему приспичит, пусть кладет в штаны.

– Есть, сэр!

– Слава Богу, он не перебрался через внешнее ограждение. Вы знаете, какую головную боль мы бы тогда получили?

– Да, сэр! Простите, сэр!

С огромным облегчением д’Агоста понял, что в суматохе никто не заметил, что теперь на нем рубашка другого цвета. Три – ноль в пользу Глинна.

В этот момент в комнату вошли двое местных полицейских. Лица их казались смущенными.

– Вот этого парня забирать?

– Да, – ответил охранник и больно ткнул д’Агосту дубинкой. – Эй, проснись, придурок!

Д’Агоста тряхнул головой и поднялся. Копы явно пребывали в растерянности.

– И что нам теперь делать? Нужно что-нибудь подписывать?

Супервайзер вытер вспотевший лоб.

– Что делать? Заприте его в камере за управление транспортным средством в нетрезвом виде.

Один из полицейских открыл блокнот.

– Он допустил какие-нибудь нарушения на подведомственной вам территории? Вы хотите что-нибудь ему вчинить?

Последовало короткое молчание, охранники быстро переглянулись.

– Нет, – наконец ответил супервайзер. – Просто заберите его отсюда к чертовой матери. В конце концов, это ваша головная боль. Не хочу его больше здесь видеть. Никогда.

Полицейский закрыл блокнот.

– Хорошо, тогда мы отвезем его в город и проверим на алкоголь. Пошли, приятель.

– Вы ничего не докажете! Я выпил всего один глоток!

– Раз так, тебе не о чем беспокоиться, – устало проговорил полицейский, закрывая за д’Агостой дверь.

Глава 26

Капитан отдела по расследованию убийств Лаура Хейворд прибыла в музей через пару минут после медиков. Доносившиеся с чердака крики жертвы успокоили ее: человек, висевший на волоске от смерти, не мог издавать такие вопли.

Пройдя через множество низких дверей, Лаура наконец оказалась у огороженного лентой места преступления и с облегчением вздохнула, увидав среди полицейских сержанта Висконти и его напарника – агента Мартина.

– Доложите, что произошло, – сказала она, подойдя к ним.

– Мы оказались ближе всего к месту нападения, – начал рассказывать Висконти, – и спугнули преступника. Он стоял, склонившись над пострадавшим, и наносил ему удары. А когда увидел нас, бросился бежать.

– Вы его хорошо разглядели?

– Нет, очень приблизительно – просто какая-то тень.

– Каким оружием он пользовался?

– Неизвестно.

Лаура кивнула.

– Мы также нашли бумажник Липпера. – Острым подбородком Висконти указал на самую крайнюю из пластиковых коробок с вещественными доказательствами, которые стояли у ленты ограждения.

Наклонившись, Хейворд открыла контейнер:

– Мне нужен полный анализ бумажника и его содержимого: ДНК, отпечатки пальцев, волокна и так далее. И заморозьте несколько образцов крови и органики для дальнейших исследований.

– Хорошо, капитан.

– Второй охранник здесь? Если не ошибаюсь, его фамилия Моррис. Мне хотелось бы с ним побеседовать.

Висконти поднес к губам рацию, что-то произнес, и через минуту у противоположного конца ограждения появился второй охранник в сопровождении полицейского. Растрепанные волосы падали Моррису на лицо, одежда его была порвана, и от нее исходил тошнотворный запах спиртового консерванта.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Нора. – Можете разговаривать?

– Думаю, да, – произнес он отрывистым тонким голосом.

– Вы видели момент нападения?

– Нет. Я был… слишком далеко и к тому же повернулся спиной.

– Но вы наверняка видели или слышали что-то за несколько секунд до того, как это произошло.

Моррис наморщил лоб.

– Ну, я слышал… крик. Похожий на крик животного. И звон разбитого стекла. Потом что-то выскочило из темноты… – Он замолчал.

– Что-то? Разве это был не человек?

Глаза у Морриса забегали:

– Ну, мне показалось, это была вроде как быстро движущаяся и кричащая тень.

Хейворд повернулась к полицейским:

– Отведите мистера Морриса вниз. Пусть с ним побеседует сержант Уиттер.

– Хорошо, капитан.

Из-за горы ящиков появились медики, толкающие каталку с жалобно стонущей тушей.

– Как он? – спросила Лаура.

– Он получил несколько ударов неизвестным орудием, предположительно ножом с зазубренным лезвием или, возможно, когтем.

– Когтем?

Врач пожал плечами:

– Некоторые раны имеют очень неровные края. К счастью, жизненно важные органы не задеты – благодаря толстому слою жира. Значительная кровопотеря, шок… Но он поправится.

– Он может говорить?

– Попробуйте, если хотите, – ответил медик. – Ему сделали укол обезболивающего.

Хейворд склонилась над каталкой. Мясистое, покрытое испариной лицо охранника казалось спокойным. В нос Лауре опять ударила отвратительная смесь запахов – спирта, формальдегида и гниющей рыбы.

– Уилсон Балк? – тихо спросила она.

Балк быстро взглянул в ее сторону и тут же отвел глаза.

– Я хотела бы задать вам несколько вопросов.

Ответа не последовало.

– Мистер Балк, вы разглядели того, кто на вас напал?

Он повел глазами из стороны в сторону и раскрыл влажный рот:

– Только… лицо…

– Лицо? Как оно выглядело?

– Перекошенное… О Господи… – Балк застонал и пробормотал что-то нечленораздельное.

– Могли бы вы выразиться поточнее, сэр? Лицо было мужским или женским?

Балк заскулил и затряс головой.

– Нападавший был один? Или их было несколько?

– Один, – послышался хриплый ответ.

Хейворд взглянула на медика, тот пожал плечами. Тогда она знаком подозвала стоявшего неподалеку полицейского:

– Вы поедете с ним в больницу. Если он почувствует себя лучше, попросите его дать подробное описание нападавшего. Я хочу знать, с кем мы имеем дело.

– Слушаю, капитан!

Лаура выпрямилась и окинула взглядом маленькую группку полицейских:

– Кто бы это ни был, мы загнали его в угол. И я предлагаю отправиться за ним. Сейчас же.

– Может, вызвать команду быстрого реагирования? – предложил Висконти.

– Пройдет несколько часов, прежде чем они раскачаются и прибудут сюда. Да и здесь будут только путаться под ногами. Кровь на бумажнике свежая, и есть шанс, что Липпер еще жив и его держат в заложниках. – Она внимательно посмотрела на подчиненных. – Вы трое пойдете со мной: сержант Висконти, агент Мартин и детектив O’Коннор.

Повисла тишина. Трое полицейских обменялись взглядами.

– В чем проблема? Нас четверо против одного.

Троица продолжала смущенно переглядываться.

Лаура вздохнула:

– Только не говорите мне, что вы поверили слухам, которые распространяют охранники музея. Или вы и вправду думаете, что мы будем сражаться с мумией?

Висконти покраснел и вместо ответа достал из кобуры свою пушку и быстро ее осмотрел. Остальные последовали его примеру.

– Отключите рации, мобильные телефоны, пейджеры – абсолютно все. Я не хочу, чтобы, когда мы будем подкрадываться к преступнику, из ваших «Блэкберри» вдруг зазвучал Пятый концерт Бетховена.

Офицеры кивнули.

Хейворд развернула фотокопию плана чердачных помещений музея и разложила на одном из ящиков.

– Хорошо. Эта секция делится на шестнадцать узких комнат – вот они, – располагающихся двумя рядами под параллельными крышами. В дальнем конце они соединяются переходом. То есть имеют форму буквы U. Есть два способа выбраться с чердака – по лестнице вниз и через вот эти окошки на крышу. Окна я уже проверила: все они забраны решетками. Следовательно, у убийцы остается единственная возможность покинуть чердак – пройдя мимо нас. Таким образом, он в ловушке. – Она замолчала и посмотрела на каждого по очереди. – Будем продвигаться парами. Сначала быстро осматриваем комнату и отходим, потом, если там никого нет, изучаем все как следует. Я пойду в паре с О’Коннором. Мартин, вы с Висконти идете на полкомнаты позади. Не торопитесь. И помните: мы должны исходить из предположения – и надежды, – что Липпер еще жив и удерживается в заложниках. Мы не можем рисковать его жизнью. Поэтому огонь на поражение открываем, только если подтвердится, что он мертв, – ну и, конечно, в случае абсолютной необходимости. Это понятно?

Все кивнули.

– Я пойду первой.

Никто не стал возражать, заявляя с обычной ложной галантностью, что подвергать себя опасности – исключительно мужское дело, и Хейворд восприняла это как знак того, что женщин в полиции наконец-то оценили по достоинству. А может, троица просто онемела от страха.

Они осторожно ступили за ограждение: Хейворд впереди, О’Коннор – следом за ней. Пол здесь был забрызган кровью, полка с образцами лежала там же, где упала. В зловонных лужах консерванта валялись осколки стеклянных сосудов и фрагменты их гниющего содержимого – в данном случае это, по всей видимости, были морские угри. Пройдя мимо охранника в дальнем конце ограждения, офицеры подошли к соседнему помещению. Свет от прожекторов, временно установленных вокруг места преступления, сюда почти не проникал, и комната была погружена в темноту.

Хейворд и О’Коннор встали по обе стороны дверного проема. Капитан быстро заглянула внутрь и отступила. Потом кивнула своему напарнику и шагнула через порог.

Пусто. Полки перевернуты, пол покрывали осколки стекла и лужи, наполнявшие комнату удушливым запахом консервирующей жидкости. В этом помещении, видимо, хранились заспиртованные образцы мелких грызунов: повсюду валялись крохотные трупы и какие-то бумаги. Почему-то, глядя на устроенный здесь погром, Хейворд вспомнила предварительный отчет о вскрытии де Мео: убийца обошелся с жертвой с такой же непонятной, безумной жестокостью – вырвал все внутренние органы и вытащил их из тела. Отвратительный, внушающий омерзение вандализм.

Лаура подкралась к следующей двери, подождала, пока подойдут остальные, и заглянула в дверной проем. В этой комнате, как и в предыдущей, все было перевернуто вверх дном. Одно из грязных окошек разбито, но решетка цела. Выбраться через него не представлялось возможным.

Вдруг она застыла, прислушиваясь. Издалека, из черноты чердачных помещений, донесся какой-то слабый звук.

– Тихо, – прошептала она. – Слышите?

Это был звук шагов – словно кто-то шел, спотыкаясь и прихрамывая: вжж-бум… вжж-бум…

Хейворд вошла в следующую комнату, где было уже совсем темно, и, достав электрический фонарик, осветила дальние углы. Со стен на нее смотрели тысячи гипсовых лиц – посмертных масок. Некоторые из них имели следы недавних повреждений: кто-то, должно быть убийца, нанес по ним удары, выцарапал глаза, перепачкал кровью.

В соседней комнате тоже было темно. Замерев у дверного косяка, Хейворд сделала знак шедшим сзади мужчинам остановиться, вытянула шею и прислушалась. Странные звуки затихли: видимо, убийца затаился, поджидая. Лаура почувствовала, что он близко – совсем близко, – и ощутила растущее напряжение среди членов их маленькой группы. Нужно идти: чем меньше думаешь, тем лучше.

Хейворд сделала шаг вперед, быстро осветила комнату лучом фонарика и тут же отступила назад: на полу в нескольких шагах от нее съежилось какое-то существо – обнаженное, внушающее ужас, перепачканное кровью… Это, несомненно, был человек, хоть и на удивление маленький и худой.

Оглянувшись на своих спутников, Хейворд подняла вверх один палец, потом медленно опустила его, указав на дверь. Этот жест означал: преступник один, прячется в соседнем помещении.

Прошла еще одна томительная минута, наконец все четверо собрались вместе, и Хейворд громко и четко произнесла:

– Полиция! Не двигаться, мы вооружены! Поднимите руки и подойдите к двери.

Послышались глухие удары, сопровождающиеся царапаньем, – так передвигается неуклюжее животное.

– Он убежал! – Опустив пушку, Хейворд быстро заглянула в соседнюю комнату, но успела заметить лишь темную фигуру, скрывшуюся в следующем помещении. Тут же раздался оглушительный грохот.

– Вперед! – Она пересекла комнату и, остановившись у следующей двери, посветила в проем фонариком.

Существа нигде не было видно, зато в комнате имелось множество укромных уголков, где оно могло спрятаться.

– Идем дальше!

Они заглянули в соседнюю комнату, но тут же отпрянули и затаились. Это было самое большое из уже виденных ими чердачных помещений, сплошь заставленное серыми металлическими стеллажами. На полках теснились ряды стеклянных сосудов, в каждом из них в спиртовом растворе плавал один-единственный глаз размером с мускусную дыню. Отходящие от него нервы напоминали щупальца. Один ряд сосудов был сброшен на пол, и лопнувшие глазные яблоки, превратившись в желе, плавали в лужах спирта среди осколков стекла.

Быстрый осмотр показал, что в комнате никого нет. Хейворд собрала свою команду.

– Медленно, но верно мы загоняем его в угол, – сказала она. – Поэтому помните: люди, как и звери, в такой ситуации становятся более опасными.

Окружавшие ее мужчины согласно кивнули. Лаура окинула взглядом комнату:

– Похоже, это коллекция китовых глазных яблок. – Послышались нервные смешки. – Ладно, не стоит торопиться. Будем осматривать по одной комнате – все вместе. – Она подошла к двери, ведущей в соседнее помещение, прислушалась, потом быстро посветила в дверной проем фонариком. Никого.

Когда они вошли в комнату, Хейворд услышала пронзительный душераздирающий крик, раздавшийся, как ей показалось, из-за дальней двери. За ним последовали звон бьющегося стекла и звук льющейся воды. Мужчины подскочили от неожиданности. В нос им ударил сильный запах этилового спирта.

– Эта жидкость легко воспламеняется, – заметила Хейворд. – Если у него есть спички, приготовьтесь бежать. – Она пошла вперед, освещая себе путь фонариком.

– Я его вижу! – закричал О’Коннор.

Вжж-бум! Вжж-бум! Потом вой, напоминающий плач баньши, – и темная фигура, двигаясь боком, но с яростной решимостью, бросилась на них, сжимая в поднятой руке серый кремневый нож. Хейворд едва успела отскочить назад, когда она показалась на пороге, со свистом разрезая воздух ножом.

– Полиция! – крикнула она. – Бросьте оружие!

Но странное существо, не обратив на ее слова никакого внимания, продолжало приближаться неуклюжей шаркающей походкой, размахивая ножом.

– Не стрелять! – закричала Хейворд. – Оглушите его! – Она скользнула существу за спину, трое мужчин окружили его с других сторон.

Сунув пушки в кобуру, они вытащили дубинки и электрошокеры. Висконти бросился вперед и нанес монстру сильный удар по голове. Тот издал душераздирающий крик и закрутился на месте, беспорядочно размахивая ножом. Хейворд, подскочив, нанесла ему резкий удар под колено, а вторым ударом выбила нож.

– Наденьте на него браслеты!

Но Висконти уже приступил к делу: поймал сначала одно запястье противника, потом, с помощью О’Коннора, второе и защелкнул наручники.

Пленник визжал и отчаянно брыкался.

– Свяжите ему ноги! – приказала Хейворд.

Через минуту поверженный противник уже лежал на животе, придавленный к земле парой рук, но тем не менее продолжал бесноваться и кричать. Голос его звучал так пронзительно, что разрезал воздух подобно скальпелю.

– Вызовите сюда медиков, – велела Лаура. – Нужно вколоть ему успокоительное.

Большинство задержанных, когда на них надевали наручники и пригвождали к земле, в конце концов затихали. Но только не этот. Он продолжал визжать, дергаться и метаться, так что Хейворд и остальным членам группы приходилось держать его всем вместе.

– Должно быть, надышался «ангельской пыли», – заметил один из полицейских.

– Никогда не наблюдал такого эффекта от «ангельской пыли», – возразил ему другой.

Через минуту прибыли медики и всадили в ягодицу продолжавшего кричать задержанного иглу. Через несколько минут он наконец начал успокаиваться. Хейворд поднялась с колен и отряхнулась.

– Господи, – произнес О’Коннор, – он выглядит так, словно искупался в крови.

– Да, и она высохла на такой жаре. Черт, как от него воняет!

– И совершенно голый, ублюдок…

Хейворд отступила на шаг назад. Задержанный лежал на животе, дрожа и повизгивая в безуспешной попытке противостоять действию успокоительного, Висконти прижимал его голову к полу. Капитан наклонилась над злоумышленником.

– Где Липпер? – спросила она его. – Что вы с ним сделали?

Тот заскулил.

– Переверните его. Я хочу видеть его лицо.

Висконти подчинился. Волосы неизвестного слиплись от крови, к которой пристал мелкий мусор, перепачканное лицо искажалось гримасами, как при тике.

– Вытрите его.

Один из медиков достал упаковку влажных стерильных салфеток и протер лицо незнакомца.

– О Господи! – вырвалось у Висконти.

Хейворд смотрела и не верила своим глазам. Перед ними был Джей Липпер.

Глава 27

Спенсер Коффи развалился на стуле в кабинете начальника тюрьмы Имхофа, нетерпеливо поглаживая отутюженную стрелку на брючине. Имхоф, сидевший за столом, выглядел точно так же, как и во время их первой встречи: уверенный в себе и безупречно одетый, с уложенными феном светло-каштановыми волосами. И все же Коффи заметил в его глазах беспокойство и даже, возможно, тревогу. Специальный агент Рабинер стоял, привалившись к стене и скрестив руки на груди.

Коффи дождался, пока гнетущая тишина в кабинете стала невыносимой, и только тогда заговорил.

– Мистер Имхоф, – начал он, – вы же обещали лично заняться этим делом.

– Я и занялся, – холодно ответил тот.

Коффи откинулся на спинку стула.

– Мы со специальным агентом Рабинером только что закончили допрос заключенного. И мне очень неприятно говорить, что никаких сдвигов не произошло – в том, что касается его уважения к другим. Я ведь уже говорил вам, что меня не интересует, как вы выполните задачу, которую я перед вами поставил. Меня интересуют только результаты. То, что вы предприняли, не сработало. Заключенный остался таким же самоуверенным, заносчивым ублюдком, каким явился сюда. К тому же дерзким. Когда я спросил, нравится ли ему одиночное заключение, он ответил: «Я скорее предпочел бы его».

– Предпочел чему?

– «Общению с бывшими клиентами» – так выразился этот чертов остряк. Подчеркнул, что не желает общаться с другими обитателями тюрьмы. Он ни в чем не раскаялся и продолжает вести себя крайне агрессивно.

– Агент Коффи, чтобы поведение заключенного изменилось, иногда необходимо время.

– Но у нас нет времени, мистер Имхоф. Совсем скоро состоятся вторые слушания об освобождении его под залог, и Пендергаст целый день проведет в суде. Мы не сможем помешать его общению с адвокатом. Нужно успеть его расколоть, нужно успеть получить признание. – Коффи не упомянул о том, что у них возникли некоторые проблемы с доказательствами, грозящие существенно осложнить слушания, в то время как признание значительно облегчило бы его задачу.

– Как я уже сказал, нужно время.

Коффи вздохнул, припоминая слабые места Имхофа. С этим человеком нужно использовать не только кнут, но и пряник.

– А наш подопечный тем временем будет продолжать поносить вас и Херкмор перед любым, кто согласится его слушать: охранниками, персоналом – всеми. Имейте в виду, Имхоф, этот ублюдок может быть очень убедительным!

Начальник тюрьмы промолчал, но Коффи с удовлетворением заметил, как у него дернулся уголок рта. Тем не менее он не предложил никаких более действенных мер. А может, более действенных мер и не существует?..

И тут Коффи осенило. Он припомнил брошенную Пендергастом фразу о «бывших клиентах». Значит, специальный агент боится с ними общаться?

– Мистер Имхоф, – произнес Коффи очень спокойно, чтобы собеседник не догадался о мысли, только что пронесшейся в его голове, – с этого компьютера можно войти в базу данных министерства юстиции?

– Естественно.

– Хорошо. Тогда давайте проверим кое-кого из бывших клиентов.

– Я вас не совсем понимаю.

– Посмотрим данные о проведенных Пендергастом задержаниях и сравним их со списком заключенных, отбывающих срок в Херкморе. Вдруг обнаружатся совпадения?

– То есть я должен проверить, содержится ли в Херкморе кто-либо из лиц, арестованных Пендергастом?

– Совершенно верно. – Коффи оглянулся через плечо и посмотрел на Рабинера. На лице того появилась хищная усмешка.

– Босс, мне нравится ход ваших мыслей, – сказал он.

Имхоф придвинул клавиатуру и начал печатать, потом долго смотрел на экран. Коффи нетерпеливо ждал результатов.

– Странно, – наконец произнес Имхоф. – Среди лиц, задержанных Пендергастом, невероятно высок процент смертности. Большинство из них не дожили до суда.

– Но кто-то ведь выжил, прошел все положенные процедуры и сейчас находится в тюрьме!

Имхоф вновь принялся печатать. Набрав несколько слов, откинулся на спинку стула.

– Двое в настоящий момент отбывают наказание в Херкморе.

Коффи бросил на него быстрый взгляд.

– Расскажите мне о них.

– Первого зовут Алберт Чичестер.

– Продолжайте.

– Он серийный убийца.

Коффи потер руки и посмотрел на Рабинера.

– Отравил двенадцать человек в частной клинике, где работал, – продолжал Имхоф. – Санитар. Семьдесят три года.

– О Господи, – пробормотал Коффи. Внезапно вспыхнувшая радость так же быстро сменилась разочарованием.

Повисло молчание.

– А как насчет другого? – спросил специальный агент Рабинер.

– Опасный преступник по имени Карлос Лакарра. Кличка Эль-Поко.

– Лакарра, – повторил Коффи.

Имхоф кивнул:

– Бывший наркобарон. Непростой случай. Начал с участия в уличных бандах Лос-Анджелеса, потом перебрался на восток. Был хорошо известен в округе Гудзон и Ньюарке.

– Да?

– Убил целую семью, в том числе троих детей. Месть за сорвавшуюся сделку. Здесь говорится, что расследованием этого дела занимался Пендергаст. Странно, я этого не знал.

– А как Лакарра ведет себя здесь?

– Возглавляет группировку «Выбитые зубы». Настоящий геморрой для наших охранников.

– «Выбитые зубы», – задумчиво пробормотал Коффи, и в его душе вновь вспыхнула надежда. – А скажите-ка мне, мистер Имхоф, где этот Поко Лакарра совершает прогулки?

– Во дворе номер четыре.

– А что случится, если Пендергаст тоже будет совершать свой ежедневный моцион в этом дворе?

Имхоф нахмурился.

– Если Лакарра его узнает, будет очень плохо. И даже если не узнает.

– Почему же?

– Лакарра… как бы это выразиться поприличнее… Лакарра любит поразвлечься с белым парнем.

Коффи на мгновение задумался.

– Понимаю. Пожалуйста, немедленно прикажите перевести Пендергаста в этот двор.

Имхоф еще больше нахмурился.

– Агент Коффи, это чрезвычайная мера…

– Боюсь, наш подопечный не оставил нам другого выбора. У меня и до этого бывали трудные случаи. Я много раз сталкивался с нежеланием идти на контакт, с неповиновением, но ничего подобного припомнить не могу. Презрение, которое он демонстрирует к судебному процессу, к этому учреждению и к вам в особенности, просто повергает в шок.

Имхоф прерывисто вздохнул, и Коффи с удовлетворением заметил, что ноздри его затрепетали.

– Засуньте его туда, Имхоф, – тихо сказал он. – Засуньте, но присматривайте за ним. Если ситуация выйдет из-под контроля, верните его назад. Но не сразу. Надеюсь, вы меня понимаете?

– Если что-то случится, может начаться служебное расследование. Вы должны будете меня поддержать.

– Можете рассчитывать на меня, Имхоф. Я всегда вас поддержу. – С этими словами Коффи повернулся, кивнул продолжавшему ухмыляться Рабинеру и вышел из кабинета.

Глава 28

Капитан отдела по расследованию убийств Лаура Хейворд сидела за своим столом, уставившись на лежавшую перед ней кипу документов. Она ненавидела беспорядок, ненавидела неаккуратные, неряшливые стопки бумаги, но сегодня ей было все равно: ее стол отражал беспорядок и неудовлетворенность, царившие в ее душе. Сейчас Лауре следовало печатать отчет по делу об убийстве де Мео, но ее словно парализовало. Чертовски сложно заниматься новым делом, когда ты еще не покончила с предыдущим, зная, что невиновный – или почти невиновный – человек сидит в тюрьме, несправедливо обвиненный в преступлении, предусматривающем смертную казнь.

Хейворд предприняла еще одну отчаянную попытку привести свои мысли в порядок. Она всегда организовывала их в виде списков, которые, в свою очередь, тоже состояли из списков, а те списки – из других списков. И она не могла заниматься текущими делами, пока дело Пендергаста не было завершено – по крайней мере для нее самой.

Лаура вздохнула, сосредоточилась и начала сначала.

Первое: невиновный человек находится в тюрьме по обвинению в уголовном преступлении.

Второе: его брат, считавшийся давно умершим, вдруг объявляется и похищает женщину, не имеющую никакого отношения к этому делу, затем крадет самую ценную в мире коллекцию алмазов и уничтожает ее. Зачем?

Третье…

Ее размышления были прерваны стуком в дверь. Хейворд просила секретаря никого к ней не пускать и с трудом поборола внезапный приступ гнева, испугавший ее саму. Взяв себя в руки, она холодно ответила:

– Войдите.

Дверь открылась – медленно, нерешительно, – и на пороге появился д’Агоста. На мгновение Хейворд замерла.

– Лаура, – робко проговорил д’Агоста и замолчал. Хейворд покраснела, изо всех сил стараясь казаться спокойной. От неожиданности она не нашлась что сказать и лишь проговорила:

– Садитесь, пожалуйста!

Безжалостно подавив бушевавшие в душе чувства, она равнодушно смотрела, как он вошел в кабинет и сел за стол. Винсент казался на удивление аккуратным и довольно прилично одетым, если не считать двадцатидолларового галстука, купленного у уличного торговца. Его редеющие волосы были зачесаны назад.

Неловкая тишина затянулась.

– Ну… и как ты поживаешь? – спросил наконец д’Агоста.

– Прекрасно. А ты?

– Слушания по моему делу назначены на начало апреля.

– Это хорошо.

– Хорошо? Если я буду признан виновным, моя карьера, пенсия и все льготы полетят к черту!

– Я хотела сказать, что наконец-то это все останется позади, – сухо пояснила Хейворд.

Для чего он пришел? Чтобы жаловаться? Она ждала, когда он заговорит о деле.

– Послушай, Лаура. Прежде всего я хочу тебе кое-что сказать.

– Что же? – Она видела, что в его душе идет борьба.

– Прости меня. Мне действительно очень жаль. Я знаю, что обидел тебя. Знаю, что ты чувствуешь себя униженной… Что мне сделать, чтобы ты меня простила?

Хейворд продолжала хранить молчание.

– Тогда я считал, искренне считал, что поступаю правильно. Я хотел уберечь тебя, защитить от Диогена. Я был уверен, что, если уйду, ты будешь в большей безопасности. Только вот не подумал, как ты все это воспримешь… Все произошло очень быстро, и я не успел ничего обдумать. Ну а потом у меня появилась такая возможность. Я знаю, что выглядел как бездушный ублюдок, отказавшись от тебя без всяких объяснений. Наверное, со стороны казалось, что я тебе не доверяю. Но поверь, это не так. – Д’Агоста замолчал, кусая губу, словно на что-то решаясь. – Послушай, – заговорил он опять. – Я правда хочу, чтоб мы опять были вместе. Я все еще люблю тебя. Мы сможем начать все сначала… – Он беспомощно замолчал.

Хейворд молча ждала, когда он дойдет до главного.

– Но как бы то ни было, я хотел сказать, что мне очень жаль.

– Считай, что ты это сказал.

Вновь повисло неловкое молчание.

– Что-нибудь еще? – поинтересовалась Хейворд.

Д’Агоста заерзал на стуле. Солнечный свет, проникавший сквозь жалюзи, нарисовал на его костюме полоски.

– Я слышал…

– Что ты слышал?

– Что ты продолжаешь заниматься делом Пендергаста.

– В самом деле? – холодно спросила она.

– Да. От одного своего знакомого, который работает на Синглтона. – Он снова заерзал на стуле. – Когда я это услышал, у меня появилась надежда. Надежда, что я смогу тебе помочь. Есть кое-что, о чем я тебе не говорил, потому что знал, что ты этому не поверишь. Но если ты все еще продолжаешь раскапывать это дело… после того, что произошло… ты должна об этом узнать. Чтобы, так сказать, быть во всеоружии.

Хейворд старалась казаться бесстрастной, не удостаивая его ничем, кроме оглушительной тишины. Он постарел, немного осунулся, однако костюм у него был новый, рубашка хорошо выглажена. «Интересно, – подумала она с внезапной болью, – кто о нем заботится?»

– Это дело закрыто, – сказала она наконец.

– Официально да. Но мой приятель сказал, что…

– Не знаю, кто тебе что сказал, и мне нет до этого дела. Не стоит слушать сплетни, которые разносят по управлению так называемые приятели.

– Но, Лаура…

– Пожалуйста, называйте меня «капитан Хейворд».

Оба замолчали.

– Послушай, все это – убийства, кража алмазов, похищение человека – было срежиссировано Диогеном. Абсолютно все. Это был его генеральный план. Он управлял людьми как марионетками. Он убил тех несчастных, а подставил Пендергаста. Украл алмазы, похитил Виолу Маскелин…

– Вы мне уже об этом говорили.

– Да, но есть кое-что, чего ты не знаешь, чего я никогда не говорил…

Хейворд ощутила внезапный гнев. Еще немного, и от ее холодной сдержанности не останется и следа.

– Лейтенант д’Агоста, мне неприятно слышать, что вы продолжаете скрывать от меня информацию.

– Я не это имел в виду…

– Я прекрасно знаю, что вы имели в виду.

– Послушай же, черт возьми! Виола Маскелин была похищена, потому что они с Пендергастом… любят друг друга.

– Что вы говорите!

– Я присутствовал при том, как они познакомились на острове Капрайя в прошлом году. Он допрашивал ее как свидетельницу по делу Балларда о пропавших скрипках Страдивари. А Диоген откуда-то об этом узнал.

– Они встречались?

– Нет, но Диоген заманил ее сюда, используя имя Пендергаста как приманку.

– Странно, что она не упомянула об этом, когда ее опрашивали.

– Она хотела защитить Пендергаста и себя. Если бы стало известно, что они друг к другу неравнодушны…

– После одной короткой встречи на острове?

Д’Агоста кивнул:

– Совершенно верно.

– Агент Пендергаст и леди Маскелин любят друг друга? Верится с трудом.

– Я не могу на сто процентов ручаться за Пендергаста. Но в том, что касается Маскелин, я убежден.

– И когда же Диоген узнал о том, что их связывают столь трогательные чувства?

– У меня есть только одно соображение: когда он присматривал за Пендергастом в Италии, после того как помог ему бежать из замка графа Фоско. Пендергаст был без сознания и, возможно, сказал что-нибудь в бреду. Понимаешь? И он похитил Виолу, чтобы максимально отвлечь его именно в тот момент, когда будет совершена кража алмазов! – Д’Агоста замолчал. Хейворд воспользовалась паузой и постаралась успокоиться.

– Эта история, – тихо сказала она, – напоминает сюжет любовного романа. Но в реальной жизни такого не бывает.

– С нами случилось почти то же самое.

– То, что случилось с нами, было ошибкой. И я стараюсь об этом забыть.

– Лаура, послушай! Пожалуйста…

– Если вы еще раз назовете меня Лаурой, я прикажу вывести вас из управления.

Д’Агоста поморщился.

– Есть еще одна вещь, которую ты должна знать. Ты когда-нибудь слышала о фирме «Эффективные технические решения», специализирующейся на создании психологических портретов преступников? Она находится на Западной Двенадцатой улице, директор – некий Эли Глинн. В последние месяцы я проводил там много времени – вроде как подрабатывал.

– Никогда о ней не слыхала, хоть и знакома со всеми легальными фирмами такого профиля.

– Ну, они больше занимаются техникой и не слишком себя афишируют. Но недавно они составили психологический портрет Диогена, и он подтверждает все, что я тебе о нем говорил.

– Психологический портрет? И по чьему же заказу?

– По заказу агента Пендергаста.

– Это имя, несомненно, внушает доверие, – язвительно произнесла Хейворд.

– И они пришли к выводу, что Диоген еще не выполнил свою миссию.

– Не выполнил миссию?

– Все, что он совершал до сих пор – убийства, похищение человека и кража алмазов, – лишь подготовка к чему-то более серьезному. Возможно, гораздо более серьезному.

– Например?

– Пока это неизвестно.

Хейворд взяла несколько папок и хлопнула ими по столу.

– Интересная история.

Д’Агоста начал испытывать раздражение.

– Это не история. Приди в себя, Лаура. Это я с тобой говорю, Винни. Лаура, это я!

– Ну хватит! – Хейворд нажала кнопку интеркома. – Фред? Пожалуйста, зайдите в мой кабинет и проследите, чтобы лейтенант д’Агоста покинул территорию управления.

– Лаура, не делай этого!

Она повернулась к нему, потеряв контроль над собой.

– Нет, я это сделаю! Ты мне лгал. Дурачил меня! Я была готова отдать тебе что угодно! Все, что угодно! А ты…

– Мне очень жаль. Боже, если бы я только мог повернуть время вспять, я бы все сделал по-другому. Я старался изо всех сил. Старался совместить свою преданность Пендергасту с… преданностью тебе. Я знаю, что разрушил все хорошее, что у нас было. Но многое еще можно и нужно сохранить. Я хочу, чтобы ты меня простила.

Дверь открыл полицейский сержант.

– Пойдемте, лейтенант, – обратился он к д’Агосте.

Тот поднялся и вышел не оглядываясь. Сержант закрыл дверь, а Лаура осталась сидеть за заваленным бумагами столом. Ее била крупная дрожь. Она смотрела перед собой и ничего не видела.

Глава 29

Темная холодная ночь опустилась на оживленные улицы Верхнего Манхэттена, но в библиотеку особняка, расположенного по адресу: Риверсайд-драйв, 891, солнечный свет не проникал и в самый ясный полдень. Окна закрывали металлические ставни, спрятанные за тяжелыми парчовыми шторами. Единственным источником освещения был огонь – колеблющееся пламя свечей да неверное мерцание затухающих углей на каминной решетке.

Констанс устроилась в кресле-качалке, обитом блестящей кожей. Она сидела очень прямо, готовая в любую минуту вскочить и убежать. Ее напряженный взгляд был устремлен на второго человека, находившегося в комнате, – Диогена Пендергаста, который устроился напротив нее на диване с томиком русской поэзии в руках. Он говорил очень тихо, и его голос лился плавно, как мед, а мягкие южные модуляции удивительно подходили к медленному течению русской речи.

– «Память о солнце в сердце слабеет. Желтей трава», – дочитал он и, глядя на Констанс, перевел фразу на английский. – Это Ахматова, – сказал он, улыбнувшись, – никому, кроме нее, не удавалось описать грусть с таким горьким изяществом.

Они помолчали.

– Я не умею читать по-русски, – наконец откликнулась Констанс.

– Очень красивый, поэтичный язык. Вы обязательно должны его выучить, Констанс, потому что, когда вы услышите, как Ахматова рассказывает о своих несчастьях на родном языке, вам легче будет справиться с собственным горем. Я это чувствую.

Она нахмурилась:

– У меня нет никакого горя.

Диоген приподнял брови и отложил книгу.

– Дитя мое, – мягко произнес он, – ведь это я, Диоген. С другими вы можете скрывать свои чувства, но со мной вам нет необходимости притворяться. Ведь я вас хорошо знаю. И мы очень похожи.

– Похожи? – Констанс горько усмехнулась. – Вы преступник, а я… Вы же ничего обо мне не знаете.

– Я знаю очень многое, Констанс, – возразил он все так же мягко. – Вы единственная в своем роде. Как и я. Мы оба одиноки. Я знаю, что вы вынуждены нести тяжелую ношу, которая стала одновременно вашим счастьем и проклятием. Сколько людей желали бы получить такой же дар, какой получили вы благодаря моему двоюродному деду Антуану! Но очень немногие понимают, что он означает на самом деле. Они не представляют себе, каково это – не иметь свободы. И за все долгие годы детства ни разу не почувствовать себя ребенком… – Он смотрел на нее, и огонь отражался в его странных, разного цвета глазах. – Я уже говорил вам, что тоже был лишен детства – благодаря моему брату и его извечной ненависти ко мне.

Слова протеста уже готовы были сорваться с губ Констанс, но на этот раз ей удалось сдержаться. Она почувствовала, как белая мышка беспокойно завозилась у нее в кармане, устраиваясь для сна, и машинально провела по нему тонкими пальцами.

– Я ведь уже рассказывал вам о том времени. И о том, как он со мной обращался. – Диоген задумчиво поднес к губам бокал пастиса, который взял с буфета, и сделал глоток. – Мой брат дает вам о себе знать? – спросил он.

– Каким образом? Вы же знаете, где он – там, куда вы его отправили.

– Другие в подобной ситуации находят способ сообщить о себе тем, кого любят.

– Возможно, он не хочет еще больше меня огорчать. – Тут ее голос дрогнул, и она опустила глаза, рассеянно поглаживая через ткань фартука уснувшего зверька, потом вновь взглянула в спокойное красивое лицо Диогена.

– Как я уже говорил, – продолжил тот после паузы, – у нас с вами очень много общего.

Констанс ничего не ответила и продолжала гладить мышку.

– И я многому могу вас научить.

И снова она с трудом удержалась от резкого замечания и лишь спросила:

– Чему же вы можете меня научить?

На лице Диогена появилась добродушная улыбка.

– Ваша жизнь, мягко говоря, довольно уныла. Я бы даже сказал, невыносима. Вы сидите взаперти в этом мрачном доме, словно узница. Почему? Разве вы не живая женщина? Разве вы не имеете права самостоятельно принимать решения, уходить и приходить, когда вам захочется? Тем не менее вас всегда заставляли жить прошлым. А сейчас вы подчинили свою жизнь людям, которые заботятся о вас лишь из чувства вины или стыда. Рен, Проктор и этот назойливый полицейский д’Агоста. Они ваши тюремщики. Они вас не любят.

– Зато меня любит Алоиз.

Диоген грустно улыбнулся.

– Вы считаете, мой брат способен любить? Скажите, он когда-нибудь говорил вам о любви?

– В этом не было необходимости.

– На каком же основании вы пришли к выводу, что он вас любит?

Констанс хотела было ответить, но почувствовала, что лицо ее залила краска смущения. Диоген же махнул рукой, словно давая понять, что ему и так все ясно.

– Вы не должны вести такую жизнь. За этими стенами вы откроете для себя огромный удивительный мир. Я могу научить вас, как использовать вашу необычайную эрудицию и ваши потрясающие таланты таким образом, чтобы они приносили радость и удовлетворение вам самой.

После этих слов сердце Констанс, несмотря на все ее попытки сохранять хладнокровие, сильно забилось; рука, которой она поглаживала мышку, замерла.

– Вы должны жить не только умом, но и чувствами. Ведь помимо души у вас есть еще и тело. Не позволяйте этому ужасному Рену отравлять ваше существование, целый день присматривая за вами, словно нянька. Перестаньте разрушать свою жизнь. Живите! Путешествуйте! Любите! Говорите на языках, которые изучили. Узнавайте мир, непосредственно соприкасаясь с ним, а не со страниц старых пыльных книг. Сделайте свою жизнь цветной, а не черно-белой.

Констанс напряженно слушала, ощущая растущее смущение. Она действительно мало что знала о мире – точнее сказать, почти ничего. Вся ее жизнь была лишь прелюдией – только вот к чему?

– Раз уж мы заговорили о красках, скажите, какого цвета потолок в этой комнате?

Констанс запрокинула голову.

– Синего.

– Он всегда был таким?

– Нет. Алоиз распорядился перекрасить его во время… во время ремонта.

– Как вы думаете, сколько времени ему понадобилось, чтобы выбрать этот цвет?

– Думаю, не много. Оформление интерьера не слишком его интересует.

Диоген улыбнулся.

– Совершенно верно. Не сомневаюсь, что это решение он принял со страстью бухгалтера, готовящего квартальный отчет. Однако к таким серьезным вещам нельзя относиться равнодушно. В этой комнате вы проводите большую часть своего времени, верно? Не кажется ли вам, что это свидетельствует о его отношении к вам?

– Я вас не понимаю.

Диоген подался вперед.

– Возможно, вам станет понятнее, если вы узнаете, как выбираю цвет я. В моем доме – моем настоящем доме, который мне очень дорог, – есть библиотека, похожая на эту. Вначале я хотел оформить ее в синих тонах. Однако после некоторых раздумий и экспериментов понял, что синий цвет приобретает зеленоватый оттенок при зажженных свечах – а ведь в этой комнате после захода солнца это единственный источник освещения. Дальнейшие опыты показали, что при таком свете темно-синие оттенки – например, индиго или кобальтовый – превращаются в черный, а голубые – в серый.

Глубокие тона, такие как бирюзовый, становятся тяжелыми и холодными. Мне стало ясно, что синий цвет, о котором я подумал в первую очередь, совершенно не годится. Не подошли и различные оттенки жемчужно-серого, который мне тоже очень нравится: они теряют свое голубоватое сияние и превращаются в тусклый сумеречно-белый. Темно-зеленый ведет себя так же, как темно-синий, – становится почти черным. Поэтому в конце концов я остановился на светло-зеленом, цвете летней зелени. В мерцании свечей он создает неповторимый эффект: кажется, словно ты находишься под водой. – Он помолчал. – Я живу у моря. Я могу сидеть в этой комнате, погасив свечи, слушать шум волн и представлять, что я ловец жемчуга, погружающийся в зеленые воды Саргассова моря. Уверяю вас, Констанс, это самая красивая в мире библиотека. – Он еще немного помолчал, словно что-то обдумывая, потом подался вперед и с улыбкой произнес: – А знаете что…

– Что? – еле слышно проговорила она.

– Вам бы она тоже очень понравилась.

Констанс сглотнула, не зная, что ответить.

Диоген бросил на нее быстрый взгляд:

– В прошлый раз я принес вам подарки. Книги, кое-что еще… вы их открывали?

Констанс кивнула.

– Хорошо. Они расскажут вам о других мирах – благоухающих, полных восторга и удовольствий, которые только и ждут, чтобы ими насладились. Монте-Карло, Венеция, Париж, Вена. Или, может быть, вы предпочтете Катманду, Каир, Мачу-Пикчу. – Диоген обвел рукой стены библиотеки, уставленные шкафами с книгами в кожаных переплетах. – Посмотрите на тома, которые вас окружают: Беньян, Бэкон, Мильтон, Вергилий – все до одного старозаветные моралисты. Разве сможет сад цвести, если поливать его хинином? – Он провел рукой по томику Ахматовой. – Вот почему я читал вам сегодня стихи: чтобы показать, что тени, которыми вы себя окружаете, не обязательно должны быть одноцветными. – Он взял из стопки книг одну, довольно тонкую. – Вы когда-нибудь читали Теодора Ретке?

Констанс отрицательно покачала головой.

– Неужели? Тогда вам предстоит испытать редкое, ни с чем не сравнимое наслаждение. – Он раскрыл книгу, перевернул несколько страниц и начал читать: – «Умершие не видят нас. Один лишь поцелуй…»

Слушая эти стихи, Констанс вдруг ощутила странное чувство, глубокое и вместе с тем недоступное, вспыхнувшее в самом тайном уголке ее души. Нечто подобное она испытывала в давно забытых снах.

– «Поем мы вместе, и слились наши дыханья…»

Констанс вскочила. Мышка у нее в кармане протестующее запищала.

– Уже очень поздно, – сказала она дрожащим голосом. – Думаю, вам лучше уйти.

Диоген нежно посмотрел на нее, потом совершенно спокойно закрыл книгу и поднялся.

– Да, пожалуй, так будет лучше всего, – ответил он. – Негодяй Рен должен вот-вот вернуться, и я не хотел бы, чтобы он застал меня здесь. Как, впрочем, и другие ваши тюремщики – д’Агоста и Проктор.

Констанс покраснела и тут же отругала себя за это.

Диоген кивком указал на диван.

– Я оставлю вам и эти книги, – сказал он. – Доброй ночи, дорогая Констанс. – Затем он шагнул вперед и, прежде чем она поняла, что он собирается сделать, наклонил голову, взял ее руку и поднес к губам.

Диоген проделал это со всей учтивостью, однако, почувствовав его теплое дыхание на своей коже, Констанс ощутила неловкость.

А потом он ушел – очень быстро, не сказав больше ни слова, и в пустой библиотеке повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине.

Несколько мгновений Констанс простояла неподвижно, прислушиваясь к собственному участившемуся дыханию. Уйдя, Диоген не оставил после себя ничего, что свидетельствовало бы о его недавнем присутствии в этой комнате, даже запаха, за исключением небольшой стопки книг.

Девушка подошла к дивану и взяла верхний том – в прекрасном атласном переплете, с золотым обрезом и вручную расписанными форзацами. Она держала его в руках, ощущая восхитительную шелковистость материи. Потом вдруг положила на место, подхватила со стола недопитый бокал с пастисом и быстро вышла из библиотеки. Войдя в кухню, расположенную в задней части дома, Констанс вымыла и вытерла бокал, после чего направилась к главной лестнице.

В старом особняке было тихо. Проктора в последнее время часто не бывало дома по вечерам – он помогал Эли Глинну в осуществлении его планов. Д’Агоста заглянул несколько часов назад и, убедившись, что все в порядке, сразу же ушел. А «негодяй Рен», как всегда, находился на ночном дежурстве в Нью-Йоркской публичной библиотеке. К счастью, его навязчивая опека ограничивалась дневными часами. Констанс не было необходимости проверять замок парадного входа: она не сомневалась, что дверь заперта.

Девушка тихо поднялась по лестнице в свою комнату и, осторожно достав белую мышку из кармана, посадила ее в клетку. Сняв платье и белье, аккуратно сложила их. Обычно, закончив вечерний туалет, Констанс надевала ночную рубашку и еще около часа читала, сидя в кресле возле кровати, – сейчас она как раз заканчивала «Записки» Джонсона. Однако сегодня она изменила своим привычкам. Наполнив огромную мраморную ванну горячей водой, взяла с медного подноса красиво упакованную коробочку, в которой находилось с полдюжины маленьких стеклянных бутылочек с маслом для ванны от известной парижской парфюмерной фирмы, – подарок Диогена, сделанный им во время последнего визита. Выбрав одну из бутылочек, Констанс вылила ее содержимое в ванну, и воздух наполнил аромат лаванды и пачулей.

Девушка подошла к большому зеркалу и некоторое время рассматривала свое обнаженное тело, проводя руками по бедрам и плоскому гладкому животу, потом залезла в ванну.

Это был уже четвертый визит Диогена. Он часто рассказывал о своем брате и несколько раз упоминал о некоем событии – настолько ужасном, что он отказывался говорить о нем, сообщив только, что после него ослеп на один глаз. Он также рассказывал о том, как брат старался настроить против него других людей – и в особенности Констанс, – распуская о нем лживые слухи, изображая его настоящим злодеем.

Вначале Констанс отказывалась слушать и, протестуя, заявляла, что Диоген искажает факты в своих собственных низменных целях. Однако он так спокойно воспринимал ее гневные возражения, так убедительно доказывал свою правоту, что она стала невольно задумываться, но всегда находила оправдания Пендергасту.

Да, он действительно иногда казался высокомерным и недоступным, но ведь это была лишь видимость. А не сообщал он о себе лишь потому, что не хотел еще больше ее огорчать. Разве не в этом заключалась единственная причина его молчания? Она любила его – безмолвно, издалека, а он никогда не давал понять, что тоже любит ее или хотя бы догадывается о ее любви. Ей было так важно получить от него хоть какое-то известие!

Была ли в словах Диогена доля правды? Разум подсказывал Констанс, что ему нельзя доверять: он вор, возможно, даже жестокий убийца… Но сердце говорило ей другое. Он казался таким чутким, таким уязвимым. Таким добрым… Он даже представил ей доказательства – документы, старые фотографии, опровергавшие то, что говорил о нем Алоиз. Но Диоген не отрицал всего. Он даже брал на себя часть вины, признавая, что отнюдь не был идеальным братом, что сам часто ошибался. Все было так запутано…

Констанс всегда доверяла своему уму, хоть и знала, что во многом он несовершенен и может подвести ее. Но теперь заговорило ее сердце и заглушило голос рассудка. Она думала о том, правду ли говорил Диоген, когда сказал, что понимает ее. В самой глубине своей души, которую ей еще только предстояло постичь, она верила ему, потому что и сама ощущала странную связь с ним, более того – начинала сочувствовать ему.

Наконец Констанс вылезла из ванны, вытерлась и закончила приготовления ко сну. Сегодня она надела не обычную хлопковую, а тонкую шелковую ночную сорочку, которая, почти забытая, лежала на самом дне ящика. Скользнув под одеяло, Констанс поудобнее подоткнула пуховую подушку и открыла «Записки» Джонсона.

Она водила глазами по строчкам, но смысл слов ускользал от нее, и девушка почувствовала легкое раздражение. Перевернув несколько страниц, она начала новое эссе, прочитала высокопарное вступление и закрыла книгу. Встав с кровати, подошла к комоду работы Данкана Файфа и выдвинула ящик. Внутри лежала обтянутая бархатом коробка с книгами небольшого формата, которые Диоген принес ей в прошлый раз. Устроившись на кровати с коробкой, она принялась изучать ее содержимое. Это были книги, о которых она только слышала: подобных произведений никогда не было в обширной библиотеке Иноха Ленга: «Сатирикон» Петрония, «Аu reburs» Хайсмана, письма Оскара Уайльда Альфреду Дугласу, любовная поэзия Сафо, «Декамерон» Боккаччо. Декаданс, роскошь и любовная страсть пропитывали страницы этих книг подобно мускусу. Констанс погрузилась в одну из них, затем в другую – вначале осторожно, потом с любопытством и, наконец, с жадностью и провела без сна почти всю ночь.

Глава 30

Джерри Фекто выбрал освещенный солнцем участок, с которого хорошо просматривался двор номер четыре, и застегнул форменную куртку. Слабые лучи весеннего солнца едва пробивались сквозь почти полностью закрывавшие небо облака, в углах двора и у стен зданий все еще виднелись островки слежавшегося грязного снега. Фекто бросил взгляд на своего напарника Дойла, занявшего стратегическую позицию напротив.

Им не объяснили смысла их задания, не сделали ни одного намека, лишь приказали наблюдать за двором сверху. Однако Фекто достаточно долго прослужил в Херкморе, чтобы научиться читать между строк. Таинственный заключенный, содержавшийся в одиночной камере, был вознагражден за примерное поведение и получил возможность выходить во двор номер четыре на прогулки – прогулки в компании Поко и его бандитов, от которых невозможно было отказаться. Фекто хорошо знал, что ждет белого – а этот заключенный был наиболее ярким представителем белой расы, – когда он окажется в одном дворе с Лакаррой и его головорезами. А поскольку им приказали наблюдать за двором сверху, пройдет не менее двух минут, прежде чем они доберутся туда в случае необходимости.

Такой приказ можно было объяснить только одним: Барабанщик не оправдал возлагавшихся на него надежд – по какой-то необъяснимой причине он вообще затих, – и начальство придумало что-то новенькое.

Фекто облизнул губы и обвел глазами пустой двор: баскетбольное кольцо без сетки, параллельные металлические перекладины, четверть акра асфальта. До того момента, когда заключенных выведут на прогулку, оставалось еще пять минут. Порученное задание не вызвало у Фекто особой радости. Если кого-нибудь убьют, ему придется несладко. И уж совсем его не вдохновляла перспектива оттаскивать Лакарру от кого бы то ни было. Но с другой стороны, сцены насилия всегда возбуждали Джерри, и сердце его билось быстрее в предвкушении захватывающего зрелища.

Ровно в два часа раздался лязг отодвигаемых засовов, и створки двери распахнулись. Двое охранников вышли в освещенный солнцем двор, зафиксировали дверь и встали по обе стороны от нее. Во двор неторопливо вышел Поко – он всегда выходил первым – и настороженно посмотрел по сторонам, пощипывая растительность под нижней губой. Несмотря на почти зимнюю температуру, он был без куртки, в одном тюремном комбинезоне. Повернувшись, он пошел дальше, продолжая пощипывать бородку и поигрывая мышцами, вздувавшимися под тонкой тканью. Солнечные лучи освещали его наголо обритую голову и лицо, изрытое оспинами от угревой сыпи, словно лунная поверхность – кратерами.

Лакарра не спеша направился в глубину двора, еще шестеро заключенных последовали за ним и стали бесцельно прохаживаться, поглядывая по сторонам и перекатывая во рту жвачку. Охранник бросил во двор мяч, и тот покатился к одному из заключенных, который поддел его ногой, поймал и начал гонять по асфальтированной площадке.

Через мгновение во дворе появилась высокая прямая фигура нового заключенного. Перешагнув через порог, он остановился и спокойно огляделся. Фекто поежился: бедняга даже не подозревает, что его ждет.

Поко и его приятели, похоже, вообще не обратили на новенького внимания – разве что на секунду перестали жевать. Мяч продолжал скакать по асфальту, и его равномерные удары напоминали барабанную дробь: бум… бум… бум. Казалось, во дворе не происходило ничего необычайного.

Таинственный заключенный направился вдоль бетонной стены, посматривая по сторонам. Лицо его было совершенно спокойным, движения – плавными и неторопливыми. Остальные молча провожали его взглядами.

С трех сторон двор ограничивался бетонными стенами Херкмора, а с четвертой, самой дальней, его отгораживала металлическая сетка, по верху которой шла колючая проволока с пропущенным через нее электрическим током. Дойдя до конца стены, заключенный повернулся и направился дальше, глядя сквозь сетчатое ограждение. Фекто давно заметил, что заключенные всегда смотрят на улицу или вверх, на небо, и никогда – на мрачное тюремное здание. На некотором расстоянии от ограждения возвышалась сторожевая вышка, немного дальше виднелись верхушки деревьев, росших за территорией тюрьмы.

Один из двух стоявших у дверей охранников посмотрел вверх и, поймав взгляд Фекто, пожал плечами, словно говоря: «Ничего не понимаю». Фекто в ответ развел руками и знаком предложил охранникам покинуть двор: поскольку доставка заключенных закончилась, в их дальнейшем присутствии не было необходимости. Охранники вернулись в помещение, закрыв за собой дверь.

Фекто поднес рацию к губам и тихо произнес:

– Дойл, слышишь меня?

– Слышу.

– Знаешь, о чем я сейчас думаю?

– Догадываюсь.

– Нам нужно быть готовыми в любой момент бежать вниз и наводить порядок.

– Согласен.

Они замолчали, прислушиваясь к доносившимся со двора равномерным ударам мяча. Все заключенные стояли на месте, кроме таинственного А, продолжавшего медленно двигаться по периметру ограждения. Бум… бум… бум… – стучал мяч. В рации вновь раздался треск, и Фекто услышал голос Дойла:

– Послушай, Джерри, это тебе ничего не напоминает?

– Например?

– Помнишь финальную сцену из «Хорошего, плохого, злого»?

– Ага.

– Так вот это она и есть.

– Может, и так, но с небольшой разницей.

– Какой?

– Там все кончилось по-другому.

В рации послышалось хихиканье:

– Не беспокойся, Джерри. Поко предпочитает живое мясо, только слегка отбитое.

В этот момент Лакарра вынул руки из карманов, выпрямился и посмотрел в какую-то одному ему видимую точку на ограде, футах в тридцати над головой А. Потом взялся рукой за металлическую сетку и стал наблюдать за приближавшимся к нему заключенным. Не останавливаясь ни на мгновение и не меняя направления движения, чтобы обойти Лакарру, тот продолжал свою неспешную прогулку, пока не подошел к нему вплотную. И тут А заговорил. Фекто напрягся изо всех сил, чтобы разобрать слова.

– Добрый день, – произнес заключенный.

Лакарра посмотрел в сторону и спросил:

– Есть сигарета?

– Извините, я не курю.

Лакарра кивнул, продолжая смотреть в сторону. Его полузакрытые глаза напоминали две черные щели. Он вновь начал пощипывать бородку, и с каждым движением его нижняя губа оттопыривалась, обнажая желтые прокуренные зубы.

– Так, значит, ты не куришь, – произнес он тихо. – Здоровье бережешь?

– Раньше я позволял себе время от времени выкурить сигару, но бросил, когда у моего приятеля нашли рак. Бедняге отрезали почти всю нижнюю челюсть.

При этих словах Лакарра очень медленно, словно на кадрах замедленной съемки, повернул голову.

– Должно быть, этот ублюдок стал настоящим уродом.

– В наши дни пластическая хирургия творит чудеса.

Лакарра обернулся к своим дружкам.

– Ты слышал, Рэйф? У этого парня есть приятель без рта.

Словно по сигналу, члены шайки Лакарры вновь начали двигаться, за исключением того, у которого в руках был мяч. По-волчьи настороженные, они подходили все ближе.

– Я, пожалуй, продолжу прогулку, – сказал А, делая шаг в сторону.

Лакарра шагнул в том же направлении, преградив ему путь. А помолчал, потом поднял на Поко серебристо-серые глаза и что-то сказал – так тихо, что Фекто не разобрал ни слова. Лакарра стоял, не двигаясь и не глядя на заключенного, потом спросил:

– Ну и что с того?

Тогда заключенный А произнес, теперь уже более отчетливо:

– Надеюсь, вы не совершите второй самой серьезной ошибки в своей жизни.

– О какой второй ошибке ты толкуешь, черт возьми? И какая была первая?

– Убийство троих невинных детей.

Во дворе повисла напряженная тишина. Фекто вздрогнул, пораженный услышанным: А нарушил одно из священных правил тюремной жизни – и подумать только, в отношении самого Поко Лакарры! Но откуда, черт возьми, он мог знать Поко? Он ведь содержался в одиночной камере с самого первого дня своего заключения в Херкморе. Фекто не на шутку разволновался. Он чувствовал: совсем скоро произойдет что-то ужасное.

Лакарра впервые посмотрел на своего собеседника и улыбнулся, обнажив верхний ряд желтых зубов с дыркой посредине. Потом шумно сплюнул, и плевок попал прямо на ботинок А.

– Где ты это услышал? – вкрадчиво спросил он.

– Но сначала ты их связал – большой, отважный мачо. Наверное, не хотел, чтобы семилетняя девочка расцарапала твое прекрасное лицо. Так, Пако?

Фекто не верил своим ушам. Не иначе как этот парень ищет смерти. Приятели Лакарры также казались озадаченными и, не зная, как поступить, ожидали сигнала главаря.

Поко рассмеялся – это был тихий, зловещий смех, в котором таилась угроза.

– Послушай, Рэйф, – бросил он через плечо. – Сдается мне, что я не нравлюсь этому ублюдку. Ты понимаешь, о чем я?

Рэйф подошел вразвалку.

– Да ну?

Заключенный А промолчал. Теперь и другие стали подтягиваться, окружая странного незнакомца подобно стае волков. Фекто почувствовал, как сильно забилось его сердце.

– Ты задел мои чувства, приятель, – произнес Поко, обращаясь к А.

– Правда? – послышалось в ответ. – И что же это за чувства?

Поко сделал шаг назад, и его место занял Рэйф. Медленно, с равнодушным видом подойдя к А, он вдруг молниеносно выбросил вперед руку, собираясь нанести ему удар в живот.

Однако заключенный А каким-то образом опередил его: Фекто едва успел заметить, как нога мелькнула в воздухе. Рэйф, согнувшись пополам, упал на землю и, издавая жуткие звуки, начал блевать.

– Немедленно прекратите! – крикнул им Фекто, поднося к губам рацию, чтобы связаться с Дойлом.

Когда подбежали остальные бандиты, Поко отступил еще на шаг, предоставляя другим выполнить грязную работу. Фекто, потрясенный, не мог оторвать глаз от происходившего внизу. Никогда еще не видел он, чтобы кто-то двигался с такой невероятной быстротой, как заключенный А. Вероятно, это был какой-то незнакомый вид боевого искусства. Но тем не менее шансов у А не было. Один против шести здоровых мужчин, которые большую часть жизни только тем и занимались, что участвовали в уличных потасовках? Нет, здесь ни у кого бы не было шансов! Что же касается самих подручных Лакарры, то неожиданный отпор произвел на них должное впечатление и они временно отступили, не зная, что делать дальше. На земле рядом с Рэйфом теперь лежал еще один головорез, сраженный ударом в челюсть.

Фекто повернулся и побежал вниз, на ходу вызывая по рации подкрепление: он вовсе не собирался наводить порядок во дворе вдвоем с Дойлом.

Неожиданно Лакарра повысил голос:

– Вы что, позволите этой суке надрать вам задницы?

Бандиты вновь начали окружать противника. Один из них сделал выпад, и А резко обернулся. Однако это была всего лишь уловка: второй головорез тут же нанес ему удар сзади, а третий – в живот. На этот раз удар пришелся в цель. Все вместе бандиты набросились на А, беспорядочно молотя его кулаками, и ему ничего не оставалось, как, пригнувшись, уворачиваться от ударов.

Фекто несся по лестнице, не видя того, что происходит во дворе, потом выскочил в коридор и побежал дальше. Вскоре он увидел Дойла с четырьмя другими охранниками. У всех в руках были дубинки. Фекто отпер двойные двери, и они выбежали во двор.

– Эй! Немедленно прекратите! – кричал Фекто людям Лакарры, которые, навалившись на распростертую на земле фигуру, наносили ей удар за ударом. Еще двое неподвижно лежали на земле, а сам Лакарра куда-то исчез.

– Довольно! – Фекто, сопровождаемый Дойлом и другими охранниками, принялся растаскивать дерущихся: схватил за воротник одного, стукнул дубинкой по уху другого.

– Я сказал – прекратите! Хватит!

Дойл бросился на помощь напарнику, остальные последовали его примеру. Им понадобилось не более тридцати секунд, чтобы усмирить членов банды. Странный заключенный лежал на спине без сознания. Лицо его заливала кровь, резко контрастировавшая с бледной кожей, пояс брюк был почти целиком оторван, рубаха превратилась в лохмотья.

Один из людей Лакарры истерически выкрикивал откуда-то сзади:

– Вы видели, что сделал этот чертов ублюдок? Вы видели, люди?

– Что случилось, Фекто? – раздался из рации голос начальника тюрьмы. – Что там за драка?

«А то ты не знаешь», – подумал Фекто, а вслух произнес:

– Новый заключенный без сознания, сэр.

– Что с ним случилось?

– Нужно вызвать «Скорую помощь»! – кричал сзади кто-то из охранников. – По меньшей мере трое заключенных находятся в тяжелом состоянии! Срочно вызовите «Скорую помощь»!

– Фекто, вы меня слышите? – вновь послышался скрипучий голос Имхофа.

– Да, сэр. Новый заключенный пострадал; правда, не знаю, насколько серьезно.

– Немедленно выясните это!

– Слушаю, сэр!

– И еще. Медицинская помощь должна быть оказана в первую очередь новому заключенному. Вы меня поняли?

– Так точно, сэр!

Фекто огляделся по сторонам. Куда, черт возьми, подевался Поко? Вдруг он заметил Лакарру, неподвижно лежащего на грязном снегу в самом углу двора.

– О Господи! – прошептал Фекто – Где же «Скорая помощь»? Вызовите ее немедленно!

– Ублюдок! – снова раздался истерический вопль. – Вы видели, что он наделал?

– Успокойте остальных! – крикнул Фекто. – Вы слышите? Наденьте на них наручники и отправьте, к чертям, в карцер!

Этот приказ был излишним. Члены шайки, способные держаться на ногах, и так уже были препровождены к двери. Крики стихли, сменившись жалобными стонами одного из заключенных. Лакарра продолжал лежать, как жуткая пародия на молящегося: колени и лицо в снегу, голова неестественно вывернута. Именно его неподвижность больше всего испугала Фекто.

Наконец прибыли две команды «Скорой помощи», следом за ними охранники катили несколько каталок.

Фекто показал на заключенного А:

– Босс просил в первую очередь позаботиться о нем.

– А что делать с тем? – кивнули медики на Лакарру.

– Вначале позаботьтесь о новом заключенном.

Пока Пендергасту оказывали первую помощь, Фекто не сводил глаз с неподвижного тела Поко. Вдруг оно начало двигаться, словно при замедленной съемке, потом перевернулось на бок и вновь застыло. Теперь лицо Лакарры с мертвой ухмылкой было повернуто вверх, а широко открытые глаза смотрели в небо.

Абсолютно ясно было одно: Поко Лакарра больше никогда не сможет ни над кем издеваться.

Глава 31

В этот холодный мартовский день восточный Лонг-Айленд ничем не напоминал место развлечений богатых и знаменитых, которым считался. По крайней мере так казалось Смитбеку, когда он проезжал мимо очередного картофельного поля, покрытого полусгнившей прошлогодней ботвой, и над его головой кружила стая потревоженных ворон.

После встречи с Хейворд он перепробовал множество имевшихся у него в запасе журналистских трюков, чтобы побольше узнать о Диогене: писал статьи, в которых многозначительно намекал на скорый прорыв в ходе следствия, распускал слухи. Но результат оставался нулевым. Пендергаст по-прежнему находился в тюрьме по обвинению в убийстве, а Диоген словно провалился сквозь землю. Мысль о том, что брат Пендергаста на свободе и наверняка что-то затевает, раздражала и пугала Смитбека.

Он не помнил наверняка, когда эта мысль пришла ему в голову. Но, придя, она не давала ему покоя. Вот почему он направился в восточную часть острова, в дом, который, как он надеялся – очень надеялся, – сейчас пустовал.

Вряд ли он что-нибудь там найдет. В конце концов, все до него уже прочесала полиция. Но это было единственное, что он мог сделать.

– Через пятьсот футов поверните направо, на Спрингс-роуд, – раздался с приборной доски нежный женский голос.

– Спасибо, дорогая Лавиния, – весело ответил Смитбек, хотя настроение у него было хуже некуда.

– Поверните направо, на Спрингс-роуд.

Смитбек подчинился и съехал на посыпанную щебнем дорогу, зажатую между картофельными полями, пляжными домиками с заколоченными окнами и голыми деревьями. Вдалеке виднелось болото, поросшее рогозом и осотом. Вскоре он увидел покосившийся деревянный указатель с полустертой надписью: «Добро пожаловать в Спрингс». Это был самый скромный уголок восточного Лонг-Айленда: сюда почти не доносился запах больших денег.

– Сей городок, моя дорогая Лавиния, мал и ничем не примечателен, но ему присуща особая атмосфера, – произнес Смитбек. – Жаль, что ты его не увидишь.

– Через пятьсот футов поверните направо, на Гловерс-Бокс-роуд.

– Очень хорошо.

– Поверните направо, на Гловерс-Бокс-роуд, – раздался бесстрастный ответ.

– А знаешь, работая в бюро «Секс по телефону», ты с твоими данными могла бы заработать кучу денег. – Смитбек был рад, что Лавиния – всего лишь голос, исходящей из приборной доски его автомобиля. По крайней мере навигационная система не почувствует, как он нервничает.

Вскоре Билл оказался на широкой песчаной косе. По обе стороны дороги тянулись ряды пляжных домиков, окруженных чахлыми соснами, поросшие рогозом болотца и заросли кустарника. Слева виднелась серая полоска воды – залив Гардинерс. Находившаяся справа довольно грязная гавань был закрыта на зиму, а яхты убраны в тендеры.

– Через триста футов вы прибудете в пункт назначения.

Смитбек сбросил скорость. Впереди виднелась подъездная дорожка, которая вела через редкую дубовую рощицу к серому дому с шиферной крышей. Дорожку перегораживала лента ограждения, но присутствия полиции заметно не было. Дом казался необитаемым.

Дорога еще немного попетляла между домами и оборвалась у самого края косы. Стоявший рядом знак сообщал, что Смитбек прибыл на общественный пляж. Билл заглушил двигатель и, выйдя из автомобиля, вдохнул свежий воздух. Других машин поблизости видно не было. С моря дул холодный влажный ветер, и он застегнул молнию на куртке. Потом надел на спину рюкзак, поднял с земли камень, положил его в карман и зашагал по пляжу. Небольшие волны с тихим шелестом набегали на берег. Пройдя с десяток шагов, Смитбек поднял несколько ракушек, но сразу же выбросил их и продолжил свой путь вдоль кромки воды.

Дома начинались сразу же за поросшими травой дюнами – сложенные из серого и белого камня, тихие, с заколоченными на зиму окнами. Найти нужный дом оказалось довольно легко: желтая оградительная лента все еще кое-где висела на колышках, вбитых в землю в неухоженном дворе. Это было внушительных размеров здание постройки двадцатых годов, уже несколько обветшавшее, с крутой двускатной крышей, выходящей на море большой верандой и двумя фронтонами. Смитбек медленно прошел мимо дома, но не заметил никаких признаков присутствия полиции. Загребая ногами песок, он пробрался между дюнами, миновал заросли осота, перепрыгнул через низкий штакетник, поднырнул под ленту ограждения и, быстро пробежав по двору, укрылся в тени дома.

Прижавшись к стене за полузасохшим тисом, Смитбек натянул кожаные перчатки. Дом наверняка закрыт. Осторожно двигаясь вдоль стены, он наконец достиг боковой двери и, приблизив лицо к стеклу, увидел опрятную старомодную кухню, в которой, правда, не было обычной кухонной утвари.

Достав из кармана камень, он обернул его носовым платком и стукнул по стеклу. К его удивлению, ничего не произошло. Тогда он ударил сильнее. Раздался громкий стук, но дверь и на этот раз выдержала. Смитбек внимательно посмотрел на стекло и заметил, что оно необычного голубовато-зеленого цвета, а рама не деревянная, а металлическая. Значит, Диоген установил в доме пуленепробиваемые стекла.

Почему-то это нисколько не удивило Смитбека: следовало ожидать, что хозяин дома предпримет все необходимые меры, чтобы в жилище было так же трудно проникнуть, как и сбежать из него. Билл немного постоял, обдумывая план дальнейших действий и надеясь, что не напрасно проделал трехчасовой путь. Он не сомневался, что Диоген предусмотрел абсолютно все. Как вот только он сам мог об этом забыть? Не имело смысла искать в укреплении дома слабые места: их попросту не было.

Но, с другой стороны, полицейские могли оставить одну из дверей открытой. Прячась за кустарником, Смитбек пробрался к главному входу и увидел, что поперек двери тоже натянута желтая лента. Вспрыгнув на крыльцо, он посмотрел, нет ли кого на дороге, потом повернулся и стал изучать дверь. Вскоре ему стало ясно, как полицейские сумели проникнуть в дом: они отогнули край дверного полотна ломом и выбили замок – похоже, для этого им пришлось изрядно попотеть, – потом навесили на дверь новый замок, который Смитбек сейчас и рассматривал. Сделанный из закаленной стали, он был слишком толстым, чтобы перекусить его кусачками, поэтому Билл решил заняться петлями – они крепились к металлической двери болтами, вкрученными в специально проделанные отверстия.

Порывшись в рюкзаке, Смитбек вытащил из него крестовую отвертку и через пять минут развинтил замок с одной стороны. Сняв его, он потянул на себя покореженную дверь и через мгновение уже был в доме.

Внутри было тепло – отопление почему-то не отключили. Смитбек немного постоял, потирая руки. Он оказался в типичной гостиной пляжного дома с удобной плетеной мебелью, покрывавшими пол вязанными крючком половиками, шахматным столиком, роялем в углу и огромным камином у дальней стены. Комнату заливал странный зеленоватый свет, проникавший сквозь толстые стекла.

Что он собирался здесь искать? Смитбек и сам не знал ответа на этот вопрос. Нечто, указывающее на теперешнее местонахождение Диогена или на личину, под которой он сейчас, возможно, скрывается… На мгновение им овладело отчаяние: ну что он рассчитывает здесь найти? Вряд ли полиция упустила хоть малейшую деталь. Еще менее вероятно, что мог допустить оплошность сам Диоген. Конечно, он покидал дом в спешке, оставив после себя улики, которых оказалось вполне достаточно, чтобы прийти к однозначному выводу: кражу алмазов совершил именно он. Тем не менее этот человек доказал, что он не только очень умен, но и чрезвычайно осторожен и редко совершает ошибки.

Бесшумно ступая, Смитбек вошел в арку и оказался в столовой, обшитой прекрасными дубовыми панелями, с большим обеденным столом и чиппендейловскими стульями. На темных стенах висели акварели и гравюры. Дверь в противоположной стене вела в маленькую кухню, тоже очень уютную и аккуратную. Вряд ли порядок в доме навела полиция – скорее всего Диоген содержал свое жилище в безупречной чистоте.

Вернувшись в гостиную, Смитбек подошел к роялю и пробежал рукой по клавишам. Инструмент был прекрасно настроен, молоточки реагировали безукоризненно. Из этого следовал вывод, что Диоген умел играть и делал это регулярно.

Смитбек посмотрел на стоявшие на пюпитре ноты: Шуберт, «Экспромт», сочинение № 90. Под ним обнаружились «Clair de Lune» Дебюсси и сборник ноктюрнов Шопена. По всей видимости, хозяин дома был весьма неплохим пианистом, хотя скорее всего недотягивал до уровня профессионала.

За роялем была еще одна арка, ведущая в библиотеку. В этом помещении почему-то царил беспорядок. Книги валялись на полу, некоторые из них были открыты, один край ковра завернулся, рядом лежала разбитая настольная лампа. В центре помещения возвышался большой застланный черным бархатом стол, на котором стояло несколько прожекторов.

В углу Смитбек заметил нечто, от чего по спине у него побежали мурашки, – большую наковальню из нержавеющий стали. Рядом валялись скомканные половики и странного вида молоток, сделанный из серого блестящего металла – возможно, титана.

Пятясь, Смитбек вышел из библиотеки и, повернувшись, стал подниматься по лестнице. Вверху лестничная площадка переходила в длинный холл, обе стены которого были увешаны морскими пейзажами. На столе Билл заметил фигурку, изображавшую склонившегося в молитве монаха-капуцина, рядом стоял стеклянный конус, а под ним – искусственное дерево, украшенное бабочками. Все двери, выходящие в холл, были широко открыты.

Войдя в ближнюю к лестнице комнату, Смитбек подумал, что здесь, должно быть, Диоген держал взаперти Виолу Маскелин. Постель была смята, на полу валялся разбитый стакан. В одном месте кто-то отодрал от стены обои, обнажив металлическую основу.

Металл… Смитбек медленно подошел к стене и осторожно потянул за оборванный край. Стены комнаты были сделаны из толстых стальных листов.

Смитбек вздрогнул, ощутив растущую тревогу. Стекло в окне точно такого же, как внизу, голубовато-зеленого оттенка и забрано металлической решеткой. Он взглянул на дверь – она тоже оказалась стальной, очень тяжелой, и бесшумно двигалась на огромных петлях. Нагнувшись, Смитбек осмотрел замок – механизм сложной конструкции, изготовлен из меди и нержавейки.

Беспокойство, которое испытывал Смитбек, переросло в страх. Что, если Диоген сейчас вернется? Но он тут же одернул себя: конечно же, это невозможно, сама мысль об этом – безумие. Разве только он оставил в доме что-то важное…

Смитбек быстро обошел остальные комнаты, на всякий случай потыкав отверткой в стены соседнего помещения, – они тоже оказались стальными. Неужели Диоген собирался держать в заложниках несколько человек? Или дом был укреплен с другой целью?

Задыхаясь, Смитбек быстро сбежал по ступенькам. Ему было страшно оставаться в этом доме. Совершенно очевидно, что день пропал зря. Он явился сюда без четкого плана, без малейшего представления о том, что рассчитывал здесь найти. Он решил было сделать записи, но тут же передумал: а что, собственно говоря, записывать? Может, лучше выбросить этот дом из головы и поехать проведать Марго Грин, раз уж он и так за городом? Но этот визит скорее всего тоже окажется напрасной тратой времени: насколько он знал, состояние Марго неожиданно ухудшилось, она находилась в коме и ни на что не реагировала…

Вдруг Смитбек замер. На крыльце послышались осторожные шаги. Объятый ужасом, он нырнул в одежный шкаф у подножия лестницы, пробрался к задней стенке и устроился за плотным рядом кашемировых, верблюжьих и твидовых пальто. Неизвестный повозился с замком, дверь заскрипела и медленно открылась. Неужели Диоген?

В шкафу удушающе пахло шерстью, к тому же Смитбек едва мог дышать от страха. Вошедший медленно пересек застеленную ковром переднюю и направился в гостиную. Там шаги замерли. Тишина. Смитбек ждал, боясь пошевелиться.

Наконец шаги послышался вновь – на этот раз в столовой, потом удалились на кухню.

Бежать? Но прежде чем Смитбек успел принять решение, неизвестный вернулся: вошел в библиотеку, вышел, начал подниматься по лестнице. Пора. Смитбек вылез из шкафа, в несколько прыжков преодолел гостиную и выскочил на крыльцо. Поворачивая за угол, он заметил на подъездной дорожке полицейский автомобиль с работающим двигателем и открытой дверью.

Промчавшись по заднем двору соседнего дома, Смитбек выбежал на пляж и чуть не засмеялся от радости. Тот, кого он принял за Диогена, оказался всего лишь копом, зашедшим, чтобы проверить, все ли в порядке. Билл залез в свою машину и постарался успокоиться. День прошел зря. Хорошо хоть ему удалось выбраться из этого логова целым и невредимым. Он завел мотор и включил навигатор.

– Куда бы вы хотели поехать? – послышался нежный, соблазнительный голос. – Пожалуйста, введите адрес.

Смитбек пощелкал меню и выбрал опцию «Офис». Он знал дорогу назад, но ему нравилось слушать Лавинию.

– Мы следуем до места назначения под названием «Офис», – вновь раздался ее голос. – Следуйте на север по Гловерс-Бокс-роуд.

– Правильно, милая!

Смитбек медленно, как ни в чем не бывало, проехал мимо дома Диогена. Коп уже стоял возле своего автомобиля с рацией в руке. Проследив взглядом за Смитбеком, он тем не менее не сделал попытки его задержать.

– Через пятьсот футов сверните налево, на Спрингс-роуд.

Смитбек кивнул, поднял руку, чтобы смахнуть прилипшую к лицу твидовую ворсинку, и внезапно вздрогнул, словно от удара тока.

– Я понял, Лавиния! Все дело в этих пальто!

– Сверните налево, на Спрингс-роуд.

– В шкафу два вида пальто! Супердорогие кашемировые и мохеровые и несколько твидовых – тяжелых и колючих. Ты знаешь кого-нибудь, кто носил бы оба типа? В том-то и дело!

– Проследуйте одну милю по Спрингс-роуд.

– Диоген, несомненно, предпочитает кашемир и мохер. Значит, его «альтер эго» одевается в твид. Он выдает себя за ученого. Это точно, Лавиния, все сходится. Он профессор! Нет, постой! Не профессор, не настоящий профессор… Ведь он же отлично знает музей… В полиции считают, что у человека, похитившего алмазы, был сообщник среди сотрудников музея. Но разве Диоген когда-нибудь пользовался чужой помощью? Черт, это же с самого начала было ясно! Господи, Лавиния, мы все поняли! Я все понял!

– Через пятьсот футов сверните налево, на Олд-Стоун-хайвей.

Глава 32

Самое гнетущее впечатление в психиатрической клинике Белвью на Хейворд произвели не грязные мрачные коридоры, не запертые стальные двери и не смесь запахов дезинфекции, рвоты и испражнений, а звуки. Какофония звуков, доносившихся отовсюду: тихое бормотание, резкие вскрики, однообразные причитания, стоны, поскуливание и быстрый лепет