/ / Language: Русский / Genre:love_sf, / Series: Дневники вампира: Возвращение

Тьма наступает

Лиза Смит

Чтобы спасти обоих братьев-вампиров, влюбленных в нее, первая красавица школы Елена Гилберт пожертвовала жизнью. Теперь, когда сверхъестественные силы вернули ее из мира мертвых, милый и заботливый Стефан делает все возможное, чтобы уберечь ее от беды. Но когда он отлучается из городка Феллс-Черч, его хитрый и могущественный брат Дамон пытается завоевать девушку, даже не подозревая, какая опасность грозит им обоим. В город проникла некая таинственная и злобная сущность, и сила ее постоянно растет. Подчинив себе Дамона, существо подбирается к Елене и ее новым необычным способностям. Но волшебной силы Елены ему недостаточно — оно жаждет смерти девушки.

Лиза Джейн Смит

Тьма наступает

Моей покойной матери Кэтрин Джейн Смит с любовью

Пролог

Сте-фан?

Елена была в отчаянии. Слово, звучавшее в ее сознании, никак не хотело пробиваться наружу.

— Стефан, — ласково сказал он, опершись на локоть, и под его взглядом Елена едва не забыла, что пыталась сказать. Глаза Стефана сияли, как весенние зеленые листья в лучах солнца. — Стефан, — повторил он. — Попробуй еще раз, любимая.

Елена с тоской смотрела на него. Он был так прекрасен, что у нее разрывалось сердце. Бледное лицо с точеными чертами, темные волосы, небрежно упавшие на лоб. О, как хотелось ей облечь в слова накопившиеся чувства! Увы, мешали неповоротливый язык и неподатливое сознание. Она столько всего должна была спросить, столько всего рассказать, но слова не могли вырваться. Они застревали на языке. Передать их телепатически тоже не получалось — выходили только разрозненные картинки.

Впрочем, шел всего седьмой день ее новой жизни.

Стефан рассказал ей вот что: когда она пришла в себя, перед этим вернувшись с Другой Стороны, а перед этим погибнув, а перед этим превратившись в вампира, — она могла ходить, разговаривать и делать все то, что разучилась делать сейчас. Почему так вышло, он не понимал, но, с другой стороны, он еще не видел никого, кто воскрес бы из мертвых. Естественно, кроме вампиров. Но Елена сейчас была кем угодно, но не вампиром.

Еще Стефан с жаром говорил ей, что она поразительно быстро учится, схватывает все на лету. Каждый день новые картинки, новые слова-образы. В чем-то такой способ общения был чрезвычайно удобен, но Стефан все равно не сомневался, что когда-нибудь она опять станет прежней, начнет вести себя как подобает взрослой девушке и перестанет быть взрослой девушкой с разумом младенца. Тут, видимо, заключался какой-то особый замысел духов. Может, им хотелось, чтобы она взрослела постепенно и успела посмотреть на мир свежим взглядом ребенка.

Елена считала, что со стороны духов это несколько нечестно. А если Стефан тем временем найдет себе другую девушку, которая умеет ходить, разговаривать и даже читать и писать? От этих мыслей ей становилось не по себе.

Поэтому-то несколько дней назад Стефан, проснувшийся посреди ночи, обнаружил, что кровать пуста. Он нашел Елену в ванной. Она в отчаянии разглядывала газету, силясь разобраться в этих крошечных закорючках — буквах, — которые она когда-то понимала. На газете были пятнышки — капли ее слез. Она не могла постичь смысла этих значков.

— Ну что ты, любимая? Ты обязательно научишься читать. Зачем торопиться?

Потом он нашел обломки карандаша, который сжали слишком сильно, и ворох бумажных салфеток. Елена пыталась воспроизводить слова. Если она научится читать и писать, как все, то, может быть, Стефан больше не будет спать в кресле? Может быть, он ляжет рядом с ней на большую кровать и обнимет ее? Может быть, он не пойдет искать себе другую, повзрослее и поумнее. Может быть, он поймет, что она и так взрослая.

Она видела, как эти ее мысли медленно проникают в разум Стефана. Она заметила, что у него блеснули слезы. Стефана еще в детстве научили: что бы ни случилось, плакать нельзя. Он отвернулся и задышал медленно и глубоко. Елене показалось, что это продолжалось довольно долго.

Потом он взял ее на руки, отнес в свою комнату, уложил на кровать, посмотрел ей в глаза и сказал:

— Елена, скажи, что мне сделать для тебя. Даже если ты потребуешь невозможного, я все равно это сделаю. Клянусь. Ты только скажи.

Но слова, которые она хотела мысленно передать ему, по-прежнему не могли вырваться наружу. Теперь слезы выступили уже у нее, и Стефан смахнул их кончиками пальцев — осторожно, словно опасался повредить бесценную картину неосторожным прикосновением.

Елена запрокинула голову, закрыла глаза и стиснула зубы. Ей хотелось поцелуя. Но...

— У тебя разум ребенка, — с мукой в голосе сказал Стефан. — Я не имею права этим пользоваться.

Когда-то давно, еще в прежней жизни, они придумали язык жестов, который Елена не забыла. Она легонько дотронулась пальцами до шеи под подбородком, в том месте, где кожа нежнее всего. Один раз, второй, третий.

Это означало, что ей не по себе. Что у нее словно сдавило горло. Что она хочет...

Стефан застонал.

— Не могу...

Раз, два, три.

— Ты еще не стала такой, как раньше.

Раз, два, три.

— Любовь моя, послушай...

РАЗ! ДВА! ТРИ! Она посмотрела на него с мольбой. Если бы она умела говорить, то сказала бы вот что:

Пожалуйста, поверь мне, ну хоть немножко поверь, я не превратилась в идиотку. Услышь, прошу тебя, услышь то, что я не могу сказать.

— Тебе плохо. Тебе очень плохо, — грустно и удивленно перевел Стефан. — Если... если я... если я возьму всего чуть-чуть...

И пальцы Стефана стали холодными и уверенными. Он взял ее за подбородок, приподнял голову и повернул под нужным углом. И когда Елена почувствовала, как в нее вонзаются два острых зуба, то окончательно убедилась в том, что она — настоящая. Она больше не призрак.

Сомнения исчезли. Стефан любит ее, и только ее, а она может передать ему хоть что-то из того, что думает. Правда, сейчас ей хотелось передавать лишь отрывистые выкрики — не крики боли, нет. Выкрики, в которых сияли звезды, метались кометы, вспыхивали зарницы. И теперь уже Стефан не мог передать ей ни единого слова. Теперь онемел он.

Елена решила, что это справедливо. Была ночь, он обнял ее, и она была безумно счастлива.

1

Дамон Сальваторе расположился между землей и небом в ветвях дерева... Да какая разница, какого дерева? Как будто кто-то разбирается в названиях деревьев! Главное, что оно было высоким, с него хорошо просматривалась расположенная на третьем этаже спальня Кэролайн, а из веток вышло отличное сиденье. Дамон уселся на удобном разветвлении метрах и десяти над землей, закинул руки за голову и небрежно покачивал ногой в крепко зашнурованном ботике. Ему было уютно, как коту. Он прищурился. Он наблюдал.

Дамон ждал волшебного мига — 4 часа 44 минуты, когда Кэролайн начнет свой странный обряд. Дамон видел его уже дважды и был заворожен.

В этот момент он и почувствовал комариный укус.

Померещилось. Комары не кусают вампиров. Вампиры не люди; в крови вампиров нет питательных веществ. Но у Дамона было явственное ощущение, что в заднюю часть шеи его укусил комар.

Он обернулся, вдыхая аромат летней ночи, — и ничего не обнаружил.

Иголки какого-то хвойного дерева. Никто не летает, никто не ползает.

Ну ясно. Это просто иголка. Но укололо больно. Причем боль не проходила — наоборот, становилась сильнее.

Пчела-камикадзе? Дамон внимательно ощупал шею. Ни ядовитой железы, ни Только крохотное мягкое вздутие. И оно болело.

Впрочем, через секунду он уже забыл об этой ерунде. Все его внимание было приковано к окну.

Он толком не понял, что произошло, но вокруг спящей Кэролайн, словно провод под высоким напряжением, ни с того ни с сего зазвенела Сила. Именно Сила привела его сюда несколько дней назад, но, даже оказавшись здесь, он так и не смог обнаружить ее источник.

Часы дотикали до 4.40. Заорал будильник. Кэролайн проснулась и хлопнула по нему так, что он полетел через всю комнату.

«Тебе повезло, малышка, — ехидно подумал Дамон. — Если бы я был не вампиром, а плохим человеком, под угрозой оказалась бы твоя девичья честь — если от нее хоть что-то осталось. К счастью для тебя, я завязал с этими шалостями лет пятьсот назад».

Дамон улыбнулся, просто так, без повода — включил улыбку на двадцатую долю секунды, а потом отключил, и его черные глаза снова похолодели. Он не отрываясь смотрел в открытое окно.

О да! Дамон всегда знал, что его тупой младший брат Стефан недооценивает Кэролайн Форбс. А ведь тут было на что полюбоваться. Длинные золотистые руки и ноги. Аппетитные округлости. Бронзовые волосы, волнами обрамляющие лицо. А разум! От природы испорченный, мстительный, высокомерный. Роскошно.

Дамон наблюдал, как она проделывает какие-то торопливые манипуляции с куклами вуду, разложенными на столе.

Грандиозно.

Дамон умел ценить искусную работу.

Непонятная Сила по-прежнему звенела, а Дамон все так же не мог понять, откуда она идет. От девушки? Исключено.

Кэролайн быстрым движением сгребла в горсть какие то зеленые шелковые нитки. Потом стянула с себя футболку — слишком быстро, чтобы взгляд вампира угнел отследить движение, — и осталась в нижнем белье, отчего стала похожа на королеву джунглей. Она уставилась на свое отражение в высоком зеркале.

«Ты чего-то ждешь, зайка?» — удивился Дамон.

Кстати, ему тоже стоило принять меры, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. В воздухе затрепетало что-то темное, на землю упало птичье перо, и вот на дереве уже не было никого, кроме ненормально большого ворона.

Кося блестящим птичьим глазом, Дамон увидел, как Кэролайн вдруг качнулась вперед, словно ее ударило током. Рот ее приоткрылся, и она не отводила взгляда от своего отражения.

А потом приветливо улыбнулась ему.

Наконец-то Дамон понял, откуда исходит Сила. Из зеркала! Точнее, не из самого зеркала, это понятно. Откуда-то

Кэролайн вела себя как-то странно. Она встряхнула головой, так что волосы в эффектном беспорядке рассыпались по плечам, облизала губы и улыбнулась. Улыбнулась так, как улыбаются любовнику. Потом она заговорила, и Дамону было слышно каждое слово:

— Спасибо. Но ты опоздал сегодня.

 В комнате по-прежнему не было ни одной живой души, кроме нее, и ответа Дамой не услышал. Только вот у отражения в зеркале зашевелились губы, причем двигались они совершенно независимо от губ настоящей Кэролайн.

«Браво! — подумал Дамон. Ему нравилось, когда человеческим существам дурили головы. — Понятия не имею, кто ты такой, но ты молодец».

По губам отражения он прочел, что оно просит прощения. И восхищается красотой Кэролайн.

Потом Дамой насторожился.

— ... уже после того, что произойдет сегодня, — говорило отражение.

— А что, если они не поверят? — торопливо спросила настоящая Кэролайн.

— ... помогу... не беспокойся, просто веди себя как ни в чем не бывало, — отвечало отражение.

— Ладно. Только скажи — никто не пострадает? Я хочу сказать, никто не погибнет? Из

— Зачем? — удивилось отражение.

Дамон улыбнулся. Как часто он уже слышал подобное. Он и сам по натуре был немножко пауком, поэтому знал, как это делается. Заманиваешь муху в сети и первым делом убеждаешь ее, что ей ничего не будет. И вот она так ничего и не поняла, а ты можешь делать с ней что угодно — пока не наступит момент, когда она тебе больше

И тогда — его черные глаза блеснули — на очереди новая муха.

Руки Кэролайн беспокойно заерзали по телу.

— А ты действительно... Ну, ты меня понял. Я про твое обещание. Ты правда меня любишь?

— ... верь мне. Я позабочусь о тебе и разберусь с твоими врагами. Я уже начал...

Кэролайн потянулась. О, парни из школы Роберта Ли дорого заплатили бы за то, чтобы полюбоваться на нее в эту секунду!

— Жду не дождусь, — сказала она. — Меня и раньше тошнило, когда все вокруг ахали — ах, Елена! Ах, Стефан!.. А теперь все начнется по новой.

И вдруг Кэролайн умолкла, как будто собеседник, с которым она говорила по телефону, повесил трубку, а она только сейчас это заметила. Секунду она стояла прищурившись и сжав губы в ниточку, но быстро перестала сердиться. Не отводя взгляда от зеркала, Кэролайн медленно подняла руку и положила ее на живот. Она посмотрела на свою руку, ее лицо смягчилось, и в нем появилась какая-то озабоченность и беспокойство.

Еще какое-то время Дамон изучал зеркало. Обычное зеркало, обычное зеркало, обычное зеркало —вдруг в последний момент, когда Кэролайн уже отвернулась, там мелькнуло что-то красное.

Огонь?

«Ну и что все это значит?» — лениво думал он,вая крыльями и снова превращаясь из ворона с блестящими перьями в ослепительно-прекрасного юношу, сидящего ветке. Существо, которое появилось зеркале, было явно из Феллс-Черч. Но, судя по его словам, оно намеревалось попортить жизнь его братцу. Губы Дамона на миг изогнулись в тонкой, изящной улыбке.

Больше всего он любил, когда его брату Стефану, тому лицемеру и ханже, с его постоянной брезгливой гримасой, означавшей: портили жизнь.

Молодежь города Феллс-Черч, да и многие из людей постарше, считали историю Стефана Сальваторе и красавицы Елены Гилберт современной версией сюжета Ромео и Джульетты. Они попали в руки сумасшедшей убийцы, Елена пожертвовала жизнью ради Стефана, а Стефан умер от горя. Поговаривали, будто Стефан был Поговаривали, что он был любовником-демоном, а Елена спасла его от проклятия ценой собственной жизни.

Дамон зиял, как все было на самом деле. Да, Стефан был мертв, причем уже несколько столетий. Он был вампиром. Однако демон из него был такой же, как из феи Динь-Динь — наемный убийца.

А Кэролайн тем временем продолжала говорить с пустой комнатой.

— Ух, я вам устрою, — прошептала она, подходя к столу, где были свалены в кучу книги и бумаги.

Порывшись в этой куче, она извлекла миниатюрную видеокамеру с зеленым огоньком, который уставился на нее немигающим глазом. Кэролайн аккуратно подсоединила камеру к своему компьютеру и стала набирать пароль.

Глаза Дамона были зорче человеческих, и ему были отлично видны загорелые пальцы с длинными блестящими бронзовыми ногтями. КФРУЛИТ. «, — догадался он. — Бедненькая!»

Она обернулась, и Дамон увидел, что в ее глазах блестят слезы. В тот же миг Кэролайн ни с того ни с сего разрыдалась.

Она плюхнулась на диван и стала раскачиваться взад-вперед, поскуливая и время от времени стуча кулаком по матрасу. Все остальное время она просто жалобно хныкала.

Дамону стало не по себе, но привычка взяла верх, и он вкрадчиво сказал:

— Кэролайн! Кэролайн, можно мне войти?

— Кто? Кто здесь? — испуганно завертела головой девушка.

— Это Дамон. Можно мне войти? — Его голос излучал дружелюбие. И в ту же секунду он взял под контроль ее разум.

Все вампиры умеют манипулировать смертными. У кого-то больше Силы, у кого-то меньше — это зависит от рациона (лучше всего — человеческая кровь), от стойкости жертвы, от характера отношений между ней и вампиром, от времени суток и от множества других обстоятельств, в которые Дамон никогда как следует не вникал. Он знал одно: если его Сила приходит в движение, он это чувствует. Сейчас она пришла в движение.

Кэролайн ждала.

— Впустишь меня? — произнес он с самыми мелодичными и обворожительным интонациями, на какие только был способен, и моментально подчинил сильную волю Кэролайн своей, еще более сильной.

— Да, — торопливо вытирая глаза ответила она, словно не видела ничего странного в том, что кто-то собирается зайти в комнату на третьем этаже прямо с улицы. Их взгляды пересеклись.

— Заходи, Дамон.

Это было приглашение, без которого вампир не может попасть в дом. Дамон легким движением перепрыгнул через подоконник. В комнате стоял  запах духов, который при всем желании нельзя было назвать тонким. В Дамоне стал просыпаться дикарь. Поразительно, как быстро и как сильно пробудилась в нем жажда крови. Верхние клыки вытянулись примерно на треть, а кончики заострились, как бритвы.

В обычной ситуации он предпочел бы поговорить, потянуть время, но теперь ему было не до того. Да, если угощение предстоит изысканное, половина удовольствия состоит в предвкушении, однако сейчас Дамон был смертельно голоден. Он направил всю свою Силу на то, чтобы не выпускать разум Кэролайн из-под контроля, и улыбнулся ей ослепительной улыбкой.

Вот и все.

Кэролайн, устремившаяся было к нему, неожиданно замерла. Полуоткрытые губы, на которых застыл незаданный вопрос, замерли, а зрачки сначала резко расширились, как в темноте, потом опять сжались в точку да такими и остались.

— Я... я... — пролепетала девушка. — Ойййй...

Да. Теперь с ней можно делать все что угодно. И даже напрягаться не пришлось.

Клыки изнывали от сладкой пульсирующей боли — тонкой, мучительной. Эта боль требовала, чтобы он молниеносно, как кобра, вонзил зубы в Кэролайн и погрузил их в артерию по самые корни. Он был голоден... нет, он, все его тело изнемогало от желания пить, пить, пить, не сдерживаясь. Если он опустошит этот сосуд, ничего страшного. Есть и другие.

Глядя Кэролайн прямо в глаза, он осторожно приподнял ее голову и обнажил шею, во впадинке которой билась сладкая жилка. Все его чувства были переполнены — биением ее сердца, изысканным ароматом циркулирующей под самой кожей крови, густой, душистой, сладкой. У него кружилась голова. Еще никогда в жизни он не чувствовал такого возбуждения, никогда в жизни так сильно не хотел...

Острота желания его и остановила. Любая девушка не хуже и не лучше другой. На кой же черт ему сдалась? Что с ним происходит?

И туг он понял.

Я буду думать своей головой, спасибо.

Разум Дамона снова стал холодным, а порыв страсти, едва было не накрывший его с головой, оброс наледью. Он отпустил подбородок Кэролайн.

чуть не попал под власть существа, которое управляло девушкой. Оно хотело его обмануть, сделать гак, чтобы он нарушил слово, данное Елене.

Дамон заметил, как в зеркале опять мелькнуло что- то красное.

Нет сомнений — это одна из тварей, привлеченных сиянием сверхновой звезды, в которую превратился городок Феллс-Черч. Эта тварь хотела, чтобы он Кэролайн. Выпил всю ее кровь, убил ее, сделал то, чего не делал с людьми с тех самых пор, как встретил Елену.

Зачем?

Охваченный холодной яростью, Дамон напрягся и разослал энергию своего разума во все стороны, чтобы отыскать паразита. Тот наверняка где-то рядом, зеркало служит ему порталом для перемещений на короткие расстояния. А если уж он сумел завладеть разумом — значит, он совсем близко.

Но Дамон ничего не нашел и разозлился еще больше. Он машинально провел рукой по задней стороне шеи и отправил послание:

Предупреждаю первый и последний раз. Держись от меня подальше.

Дамон отослал это сообщение с пучком Силы, на миг, как зарница, осветившим его собственное сознание. Этот пучок энергии обязательно прикончит существо, затаившееся где-то рядом — на крыше, в воздухе, в ветвях дерева... а то и в соседней комнате. Сейчас тварь рухнет на землю, и Дамон это почувствует.

На небе сгустились тучи, ветви деревьев у дома зашелестели, но Дамон не почувствовал ни падения тела, ни отчаянной предсмертной попытки отомстить.

Итак, поблизости не было существа, способного проникнуть в его мысли, а издалека этого вообще никто не смог бы сделать. Такой Силы не бывает. Да, Дамон любил бравировать своим превосходством над всеми и вся, но и оценить себя трезво он тоже мог. Дамон действительно был очень силен и знал это. А если вдобавок он хорошо питался и не отвлекался на отбирающие силы эмоции, то против него не смог бы выстоять практически никто — по крайней мере из существ, обитающих в этом измерении.

— издевательски напомнил внутренний голос, но Дамон презрительно отмахнулся от него. Это не мог быть вампир из разряда Древних — его Дамон сразу опознал бы. Обычные вампиры уже начали подтягиваться в город, по все они были слишком слабы, чтобы проникнуть в его разум.

Дамон не сомневался: в пределах досягаемости нет никого, кто смог бы помериться с ним силой. Он почувствовал бы такое существо так отчетливо, как ощущал мерцание линий, сетью опутавших город Феллс-Черч и обладающих таинственной магической энергией.

Он бросил взгляд на Кэролайн; погруженная им в транс, она по-прежнему не шевелилась. Ничего, скоро она очнется, и ничего плохого с ней не случится. А если и случится, то не по его вине.

Дамон развернулся; грациозно, как пантера, прыгнул через окно на дерево и, пролетев десять метров, мягко опустился на землю.

2

Большинство девушек в городе еще спали глубоким сном, и ближайшая возможность поесть могла подвернуться только через несколько часов. Дамон был в ярости. Хотя тварь, пытавшаяся им манипулировать, так и не сумела сделать его своей марионеткой, но наведенное ею чувство голода было вполне реальным. Дамону нужна была кровь, причем

Только сейчас он всерьез задался вопросом: что было нужно странному гостю из зеркала? Вот уж кто действительно любовник-демон! Он просто поднес Кэролайн Дамону на блюдечке, чтобы тот ее прикончил. Хотя перед этим притворялся, что заключил с ней сделку.

В девять утра Дамон ехал по главной улице городка — мимо антикварного магазина, кафе, магазина открыток...

Стоп. Вот он. Новый магазин, торгующий темными очками. Дамон припарковал машину и вышел из нее с грацией, присущей лишь тем, кто несколько столетий двигался легко и беззаботно, не затрачивая ни эрга энергии. Дамон опять на мгновение включил ослепительную улыбку и тут же выключил ее, залюбовавшись своим отражением в темном окне витрины. «Что ни говори, хорош», — рассеянно подумал он.

Над дверью висел колокольчик, когда Дамон зашел, он зазвенел. За прилавком стояла полная миловидная девушка с завязанными в пучок темными волосами и огромными голубыми глазами.

Увидев Дамона, она смущенно улыбнулась.

— Доброе утро, — сказала она и, хотя он ничего не спросил, добавила чуть дрожащим голосом: — Меня зовут Пейдж.

Дамон окинул ее долгим изучающим взглядом и улыбнулся — лучезарно и загадочно.

— Доброе утро, Пейдж, — сказал он, улыбаясь все шире и шире.

Пейдж сглотнула.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

— О да, — сказал Дамон, не сводя с нее глаз. — Еще как.

Его лицо стало серьезным.

— Кстати, — сказал он, — из тебя получилась бы идеальная кастелянша в средневековом замке.

Пейдж побледнела, а потом залилась ярким румянцем, отчего ее личико стало еще милее.

— Я... Я всегда мечтала жить в ту эпоху. Но как ты узнал?

Дамон улыбнулся.

Елена не отводила от Стефана широко раскрытых темно-синих глаз — глаз цвета лазурита с золотыми искорками. Он только что сказал, что у нее будут гости! За семь дней, прошедших после возвращения с Другой Стороны, у нее еще ни разу — — не было гостей.

Первое, что надо было причем как можно скорее, это выяснить, что такое гости.

Через пятнадцать Дамон, насвистывая, шел но улице в новеньких рей-бэнах.

Пейдж прилегла на пол Это потом хозяин будет грозить, что вычтет стоимость очков из ее зарплаты. Пока же ей было тепло и хорошо, и она продолжала переживать божественные ощущения, которые до конца жизни не сотрутся из ее памяти.

Дамон разглядывал витрины, хотя и не с той целью, с какой это делал бы человек. Старушка — божий одуванчик за прилавком магазина поздравительных открыток отпадает. Парень в магазине электротоваров — отпадает.

Хотя в магазин электротоваров можно и заглянуть. За последнее время люди изобрели много всяких хитроумных устройств. Дамон давно хотел портативную видеокамеру, а своим желаниям он привык потакать и при необходимости был не слишком придирчив в выборе донора. Кровь есть кровь, из какого сосуда ее ни бери. Через пару минут после инструктажа но пользованию этой игрушкой он снова шел по улице, а камера лежала у него в кармане.

Гулять было приятно, но вскоре клыки заныли снова. Странно. Вроде бы он должен был уже насытиться. С другой стороны, он почти ничего не ел накануне. Наверное, поэтому он до сих пор не наелся — и кроме того, конечно, слишком много Силы ушло на этого паразита в доме Кэролайн. же Дамой наслаждался тем, как работают его мускулы: слаженно, легко, как хорошо смазанная машина, с которой каждое движение превращается в удовольствие.

Он потянулся — из чисто животного наслаждения — и еще раз остановился полюбоваться своим отражением в витрине антикварного магазина. Волосы растрепаны чуть больше, чем обычно, а в остальном — хорош, как всегда. И правильно рассчитал: рей-бэны придают ему злодейский вид. Кстати, антикварный магазин, насколько ему было известно, принадлежал вдове, у которой имелась очень хорошенькая и очень молоденькая племянница.

Внутри было тускло и работал кондиционер.

— Между прочим, — сказал он вышедшей навстречу племяннице, — ты меня сразу поразила. Я вижу, что ты мечтаешь объездить весь мир.

Когда Стефан объяснил Елене, что Гости — это ее друзья, хорошие друзья, она захотела одеться. Она сама не понимала, почему. Было жарко. Какое-то время назад она согласилась носить Ночную Одежду (по крайней мере, большую часть ночи), но днем было еще теплее, а Дневной Одежды у нее не было.

Кроме того, в одежде, которую дал ей Стефан — джинсах с закатанными штанинами и рубашке-поло на несколько размеров больше, — было что-то... не то. Едва она дотронулась до рубашки, как в ее сознании вспыхнула картинка: сотни женщин сидят в маленьких комнатках и в полумраке остервенело строчат на швейных машинках.

— С фабрики, где к рабочим относятся как к свиньям? — спросил пораженный Стефан, когда она показала ему картинку. — Вот эта? — Он швырнул рубашку на дно шкафа. — А эта? — Стефан протянул ей другую.

Елена внимательно рассмотрела ее. Приложила к щеке. Измученных, лихорадочно работающих женщин не было.

— Годится? — спросил Стефан.

Но Елена словно бы впала в транс. Она подошла к окну и посмотрела на улицу.

— Что-то не так?

На этот раз она отправила ему одно-единственное изображение. И он моментально его распознал.

Дамон.

У Стефана сжалась грудь. Старший брат почти полтысячелетия изо всех сил старался превратить жизнь Стефана в кошмар. Всякий раз, когда Стефан сбегал от Дамон выслеживал его — только для того, чтобы... Отомстить? Оставить за собой последнее слово? Они убили друг друга в одно и то же мгновение — давным давно, в Италии времен Возрождения. Они бились на дуэли из-за девушки-вампира, и их шпаги пронзили сердце противника почти одновременно. С тех пор их отношения становились все хуже и хуже.

«И все-таки он несколько раз спас мою жизнь, — вдруг подумал Стефан и смутился. — И еще: мы пообещали, что будем присматривать друг за другом, заботиться друг о друге...»

Стефан бросил взгляд на Елену. Это перед смертью заставила их дать одну и ту же клятву. Елена в от посмотрела на него невинным взглядом своих голубых глаз — двух прозрачных озер.

Как бы то ни было, но сейчас ему предстоит общать с Дамоном, который уже припарковывал свой «феррари» у общежития рядом с его «порше».

— Посиди здесь и... И не подходи к окну. тебя прошу, — торопливо сказал Стефан. Он быстрым шагом вышел из комнаты, закрыл дверь и едва ли не бегом спустился по лестнице.

Дамон стоял у «феррари» и разглядывал обветшалое здание общежития — сперва в темных очках, потом без них. На его лице читался вывод: хоть так смотри, хоть этак — разница невелика.

Но не это встревожило Стефана больше всего. Его неприятно удивила аура Дамона, а еще — количество исходящих от него запахов. Человеческое обоняние не смогло бы ощутить эту смесь, а уж тем более разложить ее на составляющие.

— Чем ты занимался? — спросил Стефан. Он был слишком ошарашен, чтобы поздороваться хотя бы ради приличия.

Дамон одарил его улыбкой яркостью в 250 ватт.

— Рассматривал антиквариат, — сказал он со вздохом. — Ну и вообще, прошелся по магазинам. — Он пробежал пальцами по новому кожаному поясу, погладил карман, в котором лежала видеокамера, и снова надел рей-бэны. — Ты не поверишь. Оказывается, в этой забытой богом дыре есть вполне приличные магазины. А я люблю делать покупки.

— Ты хотел сказать: «воровать»? Впрочем, это не объясняет и половины тех запахов, которые я на тебе чувствую. Ты при смерти? Или спятил? — Иногда, если вампир чем-нибудь травился или становился жертвой одного из загадочных заклятий или недугов, перед которыми уязвимы вампиры, он начинал везде, где только мог, лихорадочно поглощать пищу, не в силах сдержать себя. Вернее, только мог.

— Просто проголодался, — вежливо ответил Дамой, продолжая разглядывать здание общежития. — Кстати, ты разучился себя вести? Я проделал такой долгий путь, и что же я слышу? Может быть, «здравствуй, Дамон» или «как я рад тебя видеть, Дамон»? Нет. Я слышу: «Чем ты занимался, Дамон?» — Он состроил обиженную гримасу.— Что сказал бы синьор Марино, братишка?

— Синьор Марино? — процедил Стефан сквозь зубы, удивляясь тому, как ловко Дамон ухитряется каждый раз задеть его за живое — на этот раз вспомнив человека, в давние времена учившего их этикету и танцам. — Синьор Марино несколько веков назад превратился в прах. По-хорошему, мы должны были сделать то же самое. Но это не имеет отношения к на разговору, Я задал вопрос — чем ты занимался, и ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Мне кажется, что ты опустошил половину девушек этого города.

— Девушек и женщин, — поправил его Дамон, издевательски подняв палец. — Политкорректность еще никто не отменял. Кстати, сам-то ты не хочешь пересмотреть свою диету? Будешь больше пить — может, хоть немного поправишься. Не согласен?

— Больше пить?.. — Фразу можно было закончить разными способами, но ни один не годился. — Пробле в том, что ты, — сказал он невысокому, стройному и жилистому Дамону, — можешь прожить еще сколько угодно, но больше не вырастешь ни на миллиметр. А теперь, после того как ты натворил черт-те что, и все это придется разгребать мне, — может быть, все-таки расскажешь, чем занимался?

— Я вернулся за своей курткой, — ровным голосом сказал Дамой.

— Почему не украл такую же ку... — Стефан не закончил, потому что вдруг обнаружил, что летит по воздуху спиной вперед. Потом он оказался прижат к скрипучим доскам стены, и прямо над ним нависло лицо Дамона.

— Я не ворую вещи, мальчик. Я плачу за нихвалютой. Снами, фантазиями и наслаждениями не— Последние слова Дамон выговорил особенно отчетливо, потому что знал, что они разозлят Стефана больше всего.

Стефан действительно разозлился — и оказался перед нелегким выбором. Он знал, что Дамону интересно все, что связано с Еленой. Уже одно это было плохо. Но, кроме того, он заметил, что глаза брата как-то странно блеснули. В его зрачках на миг словно бы отразилось далекое пламя. Чем бы Дамон сегодня ни занимался, все это было ненормально. Стефан не знал, что происходит, но догадывался, Дамон намеревается закончить разговор.

— А вампир не должен платить, — продолжал Дамон с самыми язвительными интонациями, на какие был способен. — Мы же плохие, и нам давно пора было превратиться в пыль. Я правильно говорю, братишка? — Он вытянул руку. На пальце было лазуритовое кольцо, благодаря которому золотой свет полуденного солнца не обращал его в пыль. Стефан попробовал отойти, но Дамон той же рукой прижал его запястье к стене.

Стефан попытался его обмануть — дернулся влево и сразу же мотнулся вправо, пытаясь высвободить руку. Но Дамой двигался стремительно, как змея. Нет, быстрее змеи. Намного быстрее, чем обычно. Он поглотил много жизненной энергии, и эта энергия придавала ему и скорость, и силу.

— Дамон, ты... — Стефан был в таком бешенстве, что быстро потерял мысль и попытался сделать Дамону подножку.

— Да, я Дамон, — сказал Дамон торжествуюхще-ядовито, — и, если мне не хочется платить, я не плачу. Я то, что мне нравится. Безвозмездно.

Стефан взглянул в его яростные непроницаемо-темные глаза и снова заметил крохотную вспышку пламени. Он попытался собраться с мыслями. Дамон всегда им был рад затеять драку и всегда был обидчив. Но

— Я нижу, что ты уловил суть, но так у тебя ниче получится, — сухо сказал Дамон, и в ту же секунду все тело Стефана, все его внутренности запылали как в огне. Это Дамон яростно ударил его хлыстом собственной Силы.

Какой бы сильной ни была боль, Стефан не должен бы терять хладнокровие и здравый смысл. Поддаваться импульсам нельзя, надо думать. Он незаметно повер голову к двери общежития. Только бы Елена не вышла...

Но думать было трудно, потому что Дамон продолжал его хлестать. Он часто и тяжело дышал.

— Вот так, — сказал он. — Мы, вампиры,вот что тебе надо усвоить.

— Дамон, мы должны заботиться друг о друге. Мы дали слово...

о тебе, позабочусь.

Дамон укусил его.

Дамон стал пить его кровь.

От этого было еще больнее, чем от ударов Силы, и Стефан решил, что лучше не дергаться. Острые, как бритвы, зубы, вонзившиеся в сонную артерию, сами по себе не могли бы причинить такую боль, но Дамон, схватив Стефана за волосы, специально повернул его голову под таким углом, чтобы ему было как можно больнее.

И тут Стефану стало больно по-настоящему. Когда у тебя отбирают кровь против воли, а ты сопротивляешься, это невыносимо. Люди, описывавшие это ощущение, сравнивали его с чувством, будто из твоего живого тела вырывают душу. Они были согласны на все, лишь бы избежать этой муки. Стефан понимал: это одно из самых страшных

Но для вампира тут было и кое-что похуже — унижение от того, что другой вампир использует тебя как человеческое существо, как В ушах Стефана отдавался стук сердца, когда он извивался под парой острых ножей — клыков Дамона — и пытался пережить унижение от того, что его Хорошо хоть, что Елена послушалась и осталась в комнате.

У него уже мелькнула мысль — что, если Дамон действительно спятил и хочет его убить, — как вдруг он полетел на землю от сильного толчка. Это Дамон отшвырнул его. Стефан упал на землю лицом, перевернулся на спину и увидел, что Дамон снова стоит над ним. Стефан зажал пальцами рану на шее.

— А теперь, — холодно сказал Дамон, — ты сходишь наверх и принесешь мне мою куртку.

Стефан медленно поднялся. Он понимал, что сейчас Дамон вне себя от счастья, — он радуется, что Стефан унижен, что его аккуратная одежда помялась, и к ней прилипли травинки и грязь со скудных клумб миссис Флауэрс. Стефан кое-как отряхнулся одной рукой — вторую он по-прежнему прижимал к шее.

— Какой ты стал послушный, — заметил Дамон, подходя к «феррари» и облизывая губы и десны. Его глаза сузились от наслаждения. — Не огрызаешься? Вообще ни слова не сказал? Пожалуй, стоит почаще давать тебе такие уроки.

Стефан с передвигал ноги. «Что ж, всенеплохо, насколько это было возможно», — подумал он, поворачиваясь к общежитию. И остолбенел.

Из единственного окна, не закрытого ставнями, выгнулась Елена. В руках у нее была куртка Дамона. Лицо Елены было очень серьезным — судя по всему, она все видела.

Стефан был потрясен, но Дамон, похоже, — еще больше.

Елена покрутила куртку Дамона на пальце и бросила ее вниз. Куртка упала к ногам Стефана.

К изумлению Стефана, Дамон побледнел. Он поднял куртку, и лицо у него было таким, словно ему было мучительно до нее дотрагиваться. Все это время он не сводил глаз с Елены. Потом сел в машину.

— Счастливо, Дамон. Не могу сказать, что это была приятная...

Не говоря ни слова, Дамон включил зажигание. Он был похож на дрянного мальчишку, которого только что выпороли.

— Оставь меня в покое, — скучным хриплым голосом сказал он.

И уехал, оставив после себя тучу пыли и песка.

Когда Стефан закрыл за собой дверь в комнату, взгляд Елены вовсе не был безмятежным. Ее глаза светились таким светом, что Стефан чуть не застыл в дверном проеме.

сделал больно

— Он делает больно всем. И ни на что другое он, кажется, не способен. Но сегодня в нем было что-то странное. Не понимаю, что. Впрочем, сейчас мне наплевать. Ты понимаешь, что научилась строить предложения?!

Елена помедлила. Впервые с того момента, как на той поляне, воскреснув, она открыла глаза, ее лоб прорезали морщинки тревоги. Она не могла составить картинку. Она не знала нужных слов.— выговорила она на конец. —

Стефан попытался понять, слыхал ли он о чем-нибудь подобном, но в голову ничего не пришло. Ему все еще было стыдно за сцену, которую наблюдала Елена.

знаю одно: в его жилах течет моя кровь. И кровь половины девушек этого города.

Елена закрыла глаза и медленно покачала головой. Потом, словно решив сменить тему, она похлопала рукой по кровати.

— властно приказала она, взглянув на него снизу вверх. Золотой свет в ее глазах был ослепительным. —

Стефан замешкался, и она протянула к нему руки. Стефан понимал, что не должен идти в ее объятия, но ему и правда было больно — особенно болело самолюбие.

Он подошел к ней, наклонился и поцеловал ее волосы.

3

В тот же день некоторое время спустя Кэролайн сидела с Мэттом Ханикаттом, Мередит Сулез и Бонни Маккалог, и все вместе слушали, как Бонни разговари по мобильному телефону со Стефаном.

— Лучше непоздним вечером, — говорил Стефан. — После обеда она ложится спать, да и вообще, через пару часов спадет жара. Я сказал Елене, что вы придете, и ей не терпится вас повидать. Только запомните две вещи. Первое: после ее возвращения прошло всего семь дней, и она еще не до конца... пришла в себя. Я думаю, некоторые симптомы, которые сейчас у нее есть, через пару дней пройдут, но вы все-таки постарайтесь ничему не удивляться. Второе — о том, что вы здесь увидите, никому ни слова. Никому.

— Стефан Сальваторе! — Бонни была возмущена до глубины души. — Мы столько пережили вместе, и теперь ты утверждаешь, что мы трепло.

— Я не утверждал этого, — отозвался мягкий голос Стефана, но Бонни не унималась.

— Мы сталкивались с буйными вампиршами, с призраками города, с оборотнями, с Древними, с потайны

— Извини, — сказал Стефан. — Я просто хотел сказать, что, если узнает хоть одна живая душа, Елена уже не будет в безопасности. Информация сразу же попадет в газеты. И что нам делать

— Я тебя поняла, — коротко сказала Мередит, наклонившись вперед, чтобы Стефан мог ее видеть. — Не беспокойся. Каждый из нас даст клятву, что не скажет и, — на секунду ее темные глаза сверкнули на Кэролайн.

— Обстоятельства меня задать вам один вопрос, — Стефану пришлось вспомнить все приобретенные в эпоху Возрождения навыки дипломатии и куртуазности, тем более что из четырех его собеседников три были представительницами прекрасного пола. — Имеются ли в вашем распоряжении средства сделать эту клятву действенной?

— Думаю, имеются, — вежливо ответила Мередит, на этот раз глядя Кэролайн прямо в глаза. Кэролайн вспыхнула, и ее бронзовые щеки и шея стали пунцовыми. — Мы примем необходимые меры предосторожности, после чего появимся у вас непоздним вечером.

Бонни, державшая в руках телефон, спросила:

— Кто-нибудь хочет еще что-нибудь сказать?

Большую часть разговора Мэтт не проронил ни слова. Теперь он вздернул голову, разметав копну светлых волос. Потом, словно не в силах больше сдерживаться, выпалил:

— А с Еленой-то нам можно поговорить? Хотя бы поздороваться? Просто уже... целая неделя прошла.

Его смуглая кожа светилась отраженным солнечным светом, почти как у Кэролайн.

— Думаю, будет лучше, если вы просто придете. Тогда все вопросы отпадут сами собой.

— Стефан повесил трубку.

Они сидели за старым столиком на заднем дворе дома Мередит.

— Так. Как минимум надо принести им какой-нибудь еды, — сказала Бонни, рывком вставая со стула. — Бог знает, чем их кормит миссис Флауэрс, — если кормит. — Она сделала несколько волнообразных движений руками, словно хотела, чтобы все остальные тут же взмыли в воздух.

Мэтт начал было послушно подниматься, но Мередит не шелохнулась.

— Мы пообещали, — спокойно сказала она. — Сначала надо дать клятву. И придумать, что будет с тем, ее нарушит.

— Я знаю, что ты имеешь в виду меня, — сказала Кэролайн. — Может, скажешь это прямым текстом?

— Хорошо, — ответила Мередит. — Я действительно имею и виду тебя. Я не знаю, с какой стати тебя вдруг стала интересовать Елена. Где гарантия, что ты не пойдешь разносить новости по всему городу?

— С чего вдруг?

— Чтобы привлечь к себе внимание. Ты ведь любишь, когда тебя окружает толпа, а ты сообщаешь пикантные сплетни.

— Или из мести, — подхватила Бонни, внезапно садясь снова. — Или из ревности. Или от скуки. Или...

— Ладно, — перебил ее Мэтт. — Думаю, причин хватает.

— И еще одно, — невозмутимо продолжала. Мередит — Почему тебе так не терпится навестить ее, Кэролайн? Вы ведь были на ножах почти весь прошлый год, с того момента как в Феллс-Черч появился Стефан. Да, мы позвали тебя принять участие в разговоре с ним, но теперь, после его слов...

— Если вы действительно не понимаете, почему я хочу ее навестить, после всего, что произошло неделю назад... ну, я даже не знаю. Мне казалось, все ясно без объяснений! — Яркие зеленые кошачьи глаза Кэролайн уперлись в Мередит.

На лице Мередит не дрогнул ни один мускул.

— Ладно, я объясню. Елена убила его ради меня. Или не убила, а сделала так, что его поволокли на страшный суд, тут я не в курсе. Этого вампира, Клауса. Когда меня похитили и использовали как... как игрушку... каждый раз, когда Клаус хотел крови... или... — По лицу Кэролайн прошла судорога, и она всхлипнула.

В душе Бонни шевельнулась жалость, но она тоже не доверяла Кэролайн. Интуиция отчаянно посылала ей предостерегающие сигналы. Кроме того, Бонни заметила еще кое-что: Кэролайн назвала имя вампира Клауса, но почему-то умолчала о втором своем похитителе — оборотне Тайлере Смоллвуде. Может, потому, что Тайлер был ее бойфрендом, пока вместе с Клаусом не взял ее в заложницы?

— Извини, — тихо сказала Мередит. По ее голосу было ясно, что она говорит искренне. — Ты хочешь поблагодарить Елену?

— Да. Поблагодарить. — Кэролайн тяжело дышала. — И лично убедиться, что с ней все в порядке.

— Попятно. Но наша клятва будет действовать довольно долго, — все так же хладнокровно продолжала Мередит. — А что, если ты вдруг передумаешь — завтра, через неделю или через месяц?.. А мы даже не придумали, что будет с тем, кто нарушит клятву.

— Постой, — вмешался Мэтт, — мы ведь не станем угрожать Кэролайн. В смысле, мерами физического воздействия.

Или делать так, чтобы ей угрожал кто-то другой, задумчиво добавила Бонни.

— Нет, конечно, — сказала Мередит. — Но совсем скоро... Ты ведь осенью пойдешь в университет и будешь жить в общежитии, Кэролайн? Я в любой момент смогу рассказать твоим будущим соседкам но общежитию, как ты нарушила страшную клятву, касающуюся кого, кто не мог — и не причинить тебе никакого вреда. Почему-то мне кажется, что это плохо скажется на твоей репутации.

Кэролайн опять побагровела.

— Ерунда какая. Ты не посмеешь соваться в мои университетские...

Мередит перебила ее. Она сказала всего одно слово:

— Увидишь.

Кэролайн сникла.

— Я ведь не говорю, что отказываюсь давать клятву или собираюсь ее нарушить. Ну... устроите мне провер Я... многое поняла этим летом.

Никто не произнес этих слов вслух, но они как будто повисли в воздухе. Весь прошлый год главное занятие Кэролайн стояло в том, чтобы портить жизнь Стефану и Елене.

Бонни поерзала на стуле. Кэролайн как будто чего- недоговаривала. Бонни не знала, откуда у нее взялось это ощущение; видимо, в ней говорило врожден шестое чувство. «Может, это потому, что Кэролайн действительно стала другой и многому научилась», — сказала она себе.

Всю прошедшую неделю она спрашивала Бонни про Елену. С ней и правда все в порядке? Можно послать ей цветы? Она уже принимает гостей? Ну же она наконец поправится? Кэролайн была жуткой занудой, хотя у Бонни не хватало духу сказать ей об этом. Остальные с неменьшей тревогой ждали новостей про Елену... с того момента, как она воскресла из мертвых.

Мередит, в руках у которой уже были ручка и бумага, что-то писала. Наконец она спросила: «Как вам такой вариант?» — и все наклонились над листком.

Я клянусь никому не рассказывать ни о каких сверхъестественных событиях, связанных со Стефаном и Еленой, если не получу на это разрешения от Стефана и Елены лично. Кроме того, я обещаю содействовать тому, чтобы нарушитель этой клятвы понес наказание, которое будет вынесено остальными членами группы. Эта клятва не имеет срока давности, и пусть моим свидетелем будет моя кровь.

Мэтт кивнул.

— «Не имеет срока давности». Идеально, — сказал он. — Как будто писал юрист.

Впрочем, дальнейшее мало напоминало юридическую процедуру. Все сидевшие за столом по очереди взяли в руки листок, прочитали клятву вслух и торжественно подписали. Потом каждый уколол палец булавкой, которую извлекла из своей сумочки Мередит, и выдавил рядом с подписью капельку крови. Бонни колола свой палец, зажмурившись.

— Вот это настоящая клятва, — сказала она мрачно, с видом знатока. — Я бы не рискнула ее нарушить.

— Мне крови хватит надолго, — сказал Мэтт, зажимая палец и угрюмо глядя на него.

Тут-то все и произошло. Клятва лежала в центре стола, чтобы каждый мог ею полюбоваться, когда вдруг с вершины дуба, который рос в том месте, где задний двор смыкался с лесом, спланировал ворон. Хрипло вскрикнув, он опустился прямо на стол. Бонни завизжала. Ворон выпучил глаз на четверых людей, которые вместе стульями торопливо отодвинулись с его пути. склонил голову в другую сторону. Они жизни видели таких больших ворон. В солнечном свете опершие птицы блестело и переливалось.

Невероятно, но ворон, казалось, изучал клятву. А потом он сделал кое-что еще, причем так быстро, что Бонни бросилась прятаться за спину Мередит, по дороге зацепившись ногой за стул. Ворон раскинул крылья, наклонился и яростно заколотил клювом по листку, целясь в две точки.

А потом он улетел — захлопал крыльями, взмыл в воздух и наконец превратился в маленькую черную точку на солнце.

— Он загубил всю нашу работу, — воскликнула Бонни из-за спины Мередит.

— Не думаю, — сказал Мэтт, стоявший к столу ближе всех.

Когда они, набравшись храбрости, подошли ближе и взглянули на листок, у Бонни появилось чувство, словно ей па спину положили ледяной компресс. Сердце гулко стучало.

В это невозможно было поверить. Там, куда ворон яростно колотил клювом, остались красные пятна, словно ворон пустил себе кровь. Красные точки составляли изысканно выписанную монограмму.

D

А ниже:

Елена — моя.

4

Они подъехали к зданию общежития, где опять поселился Стефан. Клятва была надежно спрятана в сумочке Бонни. Они поискали глазами миссис Флауэрс, но той, как всегда, нигде не было, поэтому они стали подниматься по сужающейся лестнице с истертым ковром и покрошившейся балюстрадой, крича:

— Стефан! Елена! Это мы!

Дверь наверху отворилась, и оттуда высунулась голова Стефана. Стефан был... каким-то другим.

— Счастливее, — убежденно прошептала Бонни, обращаясь к Мередит.

— Уверена?

— А как иначе? — Бонни была в недоумении. — К нему же вернулась Елена!

— Угу. Причем вернулась такой же, какой была, когда они познакомились. Ты же сама видела ее в лесу, — голос Мередит стал словно бы тяжелым от многозначительности.

— Постой... Да ну, не может быть! Она что,

Мэтт обернулся к ним и прошипел:

— А потише никак нельзя? Они ведь услышат.

Бонни смутилась. Разумеется, Стефан мог их услышать, но если уж беспокоиться об этом, то придется следить еще и за тем, что ты Стефан всегда мог прочитать если не конкретные слова, то общее направление твоих мыслей.

— Парни! — раздраженно прошептала Бонни. — Нет, я понимаю, что без них никуда, и все такое, но иногда они Просто Вообще Не Въезжают.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда столкнешься не с парнями, а с мужчинами, — шепотом ответила Мередит, и Бонни вспомнила про Алариха Зальцмана, аспиранта, с которым Мередит была вроде как помолвлена.

— И могла бы тебе кое-что рассказать, — добавила Кэролайн и томно осмотрела свои длинные наманикюренные ногти.

— Бонни пока рано это слушать. У нее еще куча времени впереди, — сказала Мередит голосом строгой матери. — Заходим.

— Прошу садиться! — радушно провозгласил Сте когда они вошли в комнату. Никто не сел. Все уставились на Елену.

Елена сидела в позе лотоса у единственного окна, не закрытого ставнями. Из окна сквозило, и ночная рубашка на Елене надулась пузырем. Ее волосы снова стали золотыми, утратив зловещий белесый оттенок, появившийся после того, как Стефан, сам того не желая, обратил Елену в вампира. В общем, она была абсолютно такой же, какой ее помнила Бонни.

За одним исключением. Она висела в воздухе в метре от пола.

Они во все глаза смотрели на Елену, а Стефан смотрел на них.

— Такие дела, — сказал он едва ли не виноватым голосом. — Проснулась наутро после драки с Клаусом и стала летать. По-моему, на нее еще не стало действовать земное тяготение.

Он обернулся к Елене.

— Смотри, кто к тебе пришел, — ласково сказал он.

Елена смотрела. Голубые с золотыми искорками глаза светились любопытством, она улыбалась гостям, но по взгляду, который она переводила с одного посетителя на другого, было понятно: она никого из них не узнает.

Бонни раскинула руки.

— Елена! — сказала она. — Это я, Бонни. Помнишь меня? Я была на той поляне, когда ты вернулась. Как же я рада тебя видеть!

Стефан предпринял еще одну попытку:

— Вспомни! Это твои друзья, твои добрые друзья. Эта статная темноволосая красавица — Мередит. Эта неукротимая маленькая фея — Бонни. Этот бравый американец — Мэтт.

По лицу Елены промелькнула какая-то тень, и Стефан повторил:

— Мэтт.

— Алло! А человек-невидимка — я, — сказала, стоя в дверях, Кэролайн. Это прозвучало довольно добродушно, но Бонни понимала: Кэролайн достаточно увидеть Елену и Стефана вместе, чтобы в ярости заскрежетать зубами.

— Прости меня, пожалуйста, — спохватился Стефан, после чего выкинул то, на что нормальный восемнадцатилетний парень никогда не решился бы, чтобы не показаться полным идиотом. Он взял Кэролайн за руку и поцеловал эту руку так непринужденно и изящно, словно был графом, жившим на свете пять веков назад. «Что, вообще говоря, чистая правда», — вспомнила Бонни.

Кэролайн выглядела польщенной — Стефан не тороотпускать ее руку. Потом он сказал:

— И, наконец, эта загорелая красавица — Кэролайн.

А потом он спросил очень ласково — за все время их знакомство Бонни от силы пару раз слышала, чтобы он говорил с такими интонациями:

— Неужели ты не помнишь их, любимая? Они чуть не погибли ради тебя. Ради тебя — и ради меня.

Елена все еще висела в воздухе — стоя и болталась из стороны в сторону, как пловец, который пытается удержаться на одном месте.

— Это потому, что мы вас любим, — сказала Бонни и снова распростерла объятия. — Но нам и в голову не могло прийти, что ты опять будешь с нами, Елена. — Ее глаза наполнились слезами. — А ты взяла и вернулась. Ну неужели ты нас не узнаешь?

Елена стала снижаться, пока не оказалась на одном уровне с Бонни.

В ее лице по-прежнему не было ни тени узнавания, появилось кое-что другое. Там была какая-то безбрежная благодать и умиротворенность. Елена словно бы излучала спокойствие и такую любовь, что Бонни глубоко вдохнула и зажмурилась. Она чувствовала, что ее лицо греют солнечные лучи, а в ушах зазвучал плеск океанских волн. Бонни испугалась, что сейчас расплачется, — так сильно захлестнула ее волнаВ наши дни это не самое популярное слово. И все-таки бывает на свете доброта — чистая, беспричинная.

Елена была

Она мягко коснулась плеча Бонни и, широко разведя руки в стороны, подплыла к Кэролайн.

Кэролайн явно занервничала. На шее у нее проступили красные пятна. Бонни заметила это, но не поняла, в чем дело. Было невозможно не почувствовать, какие вибрации исходят от Елены. Вдобавок Кэролайн с Еленой когда-то давно были близкими подругами, и до появления Стефана соперничали из-за парней вполне мирно. И если сейчас Елена обнимет Кэролайн первой — это будет очень

Елена оказалась в объятиях Кэролайн, но едва та уже начала говорить: «Я очень...» — как Елена поцеловала ее прямо в губы. Не чмокнула, нет. Елена обвила ее шею руками и буквально впилась в нее. Несколько секунд Кэролайн стояла неподвижно, видимо остолбенев от неожиданности. Потом она попробовала отстраниться, вырваться — поначалу слабо, а потом так яростно, что в конце концов Елена, широко раскрыв глаза, катапультировала к потолку.

Стефан поймал ее, как бейсболист — высокий мяч.

— Мать вашу! Что она себе позво... — Кэролайн терла пальцами рот.

— Кэролайн! — По голосу Стефана было понятно, что он готов защищать Елену до последней капли крови. — Это совсем не то, что ты подумала. Это вообще не имеет отношения к сексу. Она идентифицирует тебя, изучает, кто ты такая. После возвращения она имеет на это право.

— Кстати, так делают луговые собачки, — сказала Мередит невозмутимо и чуть холодно. Она часто говорила таким голосом, чтобы снизить накал страстей. — Они при встрече целуются. Как раз для того, о чем ты говоришь, Стефан. Чтобы опознать конкретную особь...

Но сдержанность никогда не была достоинством Кэролайн, и она даже не думала остывать. Вытирать рот руками не стоило — она размазала путовую помаду по всему лицу и стала похожа на кадр из фильма «Невеста Дракулы».

— Вы тут совсем сдурели? А я кто, по-вашему? Хотите сказать — если так делают хомячки, это нормально? — Ее лицо, от шеи до корней волос, стадо пунцовым в крапинку.

— Не хомячки. Луговые собачки.

— Ага, сейчас я буду запоминать... — Кэролайн не договорила: она гневно рылась в пока Стефан не протянул ей коробку с салфетками. Он уже вытер красные разводы с лица Елены. Кэролайн пулей вылетела в маленькую ванную комнату, примыкавшую к спальне Стефана, и изо всех сил грохнула дверью.

Бонни и Мередит переглянулись и одновременно выдохнули, содрогаясь от смеха. Бонни состроила рожу, передразнивая Кэролайн, и изобразила, как та вытирает лицо салфетками — вытирает и выкидывает, вытирает и выкидывает. Мередит укоризненно покачала головой, но тут же прыснула, а за ней и Мэтт, и Стефан — прыснули, как бывают с людьми, которые понимают, что смеяться нельзя, но ничего не могут с собой поделать. Отчасти сказалось напряжение: как-никак, они увидели Елену впервые после шестимесячной разлуки, — но, как бы то ни было, они смеялись и не могли остановиться.

Они перестали смеяться только тогда, когда из двери ванной, едва не угоди в Бонни в голову, вылетела коробка с салфетками, и все поняли, что дверь от удара чуть-чуть приоткрылась, а в ванной висело зеркало. Бонни встретилась взглядом с отражением Кэролайн в зеркале.

Да. Она видела, как все они над ней смеялись.

Дверь снова захлопнулась — на этот раз, видимо, от удара ногой. Бонни втянула голову в плечи и вцепилась руками в свои короткие земляничные кудряшки. Ей захотелось, чтобы пол в комнате разверзся и поглотил ее.

— Извините, — сказала она, сглотнула и постаралась взглянуть на ситуацию глазами взрослого человека. Впрочем, подняв голову, она обнаружила, что все столпились вокруг Елены, которую явно встревожила истерика Кэролайн.

«Все-таки хорошо, что мы заставили ее расписаться кровью, — мелькнуло в голове у Бонни. — И что подписал клятву, тоже хорошо. Если Дамон чего и испугается, так это кары за ее нарушение».

Эти размышления не помешали Бонни присоединиться к кутерьме вокруг Елены. Елена порывалась отправиться за Кэролайн, Стефан пытался ее удержать, Мэтт и Мередит помогали Стефану и наперебой убеждали Елену, что все в порядке.

Когда к ним присоединилась Бонни, Елена уже оставила попытки прорваться в ванную. Лицо у нее погрустнело, а голубые глаза наполнились слезами. Безмятежность исчезла; ее сменили боль, сожаление, а поверх всего этого — какое-то мрачное предчувствие. Интуиция Бонни послала ей сигнал тревоги.

Бонни дотронулась до локтя Елены — больше ей ни до чего было не дотянуться — и присоединилась к общему хору:

— Ты же не знала, что она разозлится! Ты ей не сделала ничего плохого.

По щекам Елены скатились хрустальные слезинки, и Стефан поймал их салфеткой, словно каждая из них была драгоценностью.

— Она думает, что Кэролайн плохо, — сказал Стефан. — Она беспокоится за нее. Только я никак не пойму, почему.

Тут Бонни сообразила, что Елена все-таки умеет общаться. Телепатически.

— Я тоже считаю, что ей плохо, — сказала она. — Пото что я ее обидела. Но ты скажи ей — в смысле Елене— что я извинюсь. Честное слово. Если надо будет, я встану перед ней на колени.

— Боюсь, что нам всем придется поползать перед ней на коленях, — сказала Мередит, — но пока что я хочу, чтобы наш милый ангел идентифицировал меня.

Она бесцеремонно вырвала Елену из объятий Стефана, послечего сама обняла ее — и поцеловала.

На беду, именно в этот момент в дверях ванной появилась Кэролайн. На нижней половине ее лица не осталось никакой косметики: ни губной помады, ни тональника, ни румян, — и теперь она стала светлее верхней. Кэролайн остановилась как вкопанная и вытаращила глаза.

— Нет слов, — сказала она брезгливо. — Никак не можете остановиться? Какая мерз...

— Кэролайн! — В голосе Стефана зазвучали предостерегающие нотки.

— Я пришла навестить Елену! — Кэролайн, красивая, изящная, загорелая, стискивала руки, словно в ду у нее бушевал вулкан. — Елену. И что я вижу? Она, как грудной младенец, — не умеет говорить. Она, как какой-то сектант-проповедник, — летает по воздуху. И вдобавок она, как последняя извращенка...

— Не нужно договаривать, — спокойно, но твердо сказал Стефан. — Я предупреждал: придется подождать несколько дней, чтобы прошли все эти симптомы, и тогда уже можно будет делать выводы о ее состоянии.

«А он изменился», — подумала Бонни. И не просто стал счастливее, тут что-то другое. Он стал как-то... сильнее, что ли? Раньше в глубине его души всегда царило спокойствие; у Бонни, с ее экстрасенсорным чутьем, это спокойствие ассоциировалось с озером, наполненным прозрачной водой. Сейчас ей казалось, что эта чистая вода собирается в цунами.

Ответ пришел немедленно, хотя и в виде предположения. Елена оставалась наполовину духом — об этом свидетельствовала интуиция Бонни. Интересно: что с тобой станет, если ты напьешься крови существа?

— Кэролайн, давай забудем все, что было, а? — сказала она. — Извини меня. Я очень, тебя прошу, извини за... В общем, ты сама знаешь, за что. Я была неправа. Я прошу у тебя прощения.

— Ах-ах, «прошу у тебя прощения». И все в порядке, да? — Голос Кэролайн сочился ядом. Она повернулась к Бонни спиной, давая понять, что разговор окончен. К своему удивлению, Бонни почувствовала, что на глазах у нее выступили слезы.

Елена и Мередит по-прежнему не разжимали объятий. Щеки каждой из девушек были мокрыми от слез другой. Они смотрели друг на друга, и Елена сияла.

— Теперь она узнает тебя где угодно, — сказал Стефан Мередит. — И не просто твое лицо, а... то, что у тебя внутри. По крайней мере в общих чертах. Мне стоило предупредить вас заранее, но пока что я был единственным, кого она так «встретила», и мне даже в голову не пришло, что...

— А — Кэролайн расхаживала по комнате, как разъяренная тигрица.

— Господи, ну поцеловалась ты с девушкой,? — не выдержала Бонни. — Боишься, что у тебя теперь вырастет борода?

И тут, словно под действием кипящих страстей, Елена неожиданно взмыла в воздух. Она зигзагами заметалась по комнате, как будто ею выстрелили из пушки. Когда она резко останавливалась или делала вираж, было слышно, что в ее волосах потрескивают электрические разряды. Елена дважды облетела комнату; каждый раз, когда она пролетала мимо старого окна с запыленным стеклом, Бонни думала: «Мама дорогая! Ей надо принести Она бросила взгляд на Мередит и поняла, что та думает о том же. Решено: приносим Елене одежду; в первую очередь — нижнее белье.

Когда Бонни приблизилась к Елене, смущаясь, как будто никогда в жизни не целовалась, Кэролайн взорвались.

— Они все продолжают, и продолжают, и продолжа («Ну визжать-то зачем?» — подумала Бонни.) — С ума спятили, что ли? Последний стыд потеряли?

О, ужас! После этих слов Бонни и Мередит снова захихикали. Захихикали, отлично понимая, что хихикать нельзя. Даже Стефан резко отвернулся. Он очень хотел быть. галантным по отношению к своей гостье, но у него получалось все хуже и хуже.

«Кстати, Кэролайн для него не просто гостья. Это девушка, с которой у них в свое время все зашлодалеко». Когда Кэролайн охмуряла очередного парня, она тут же посвящала широкие массы во все подробности. «Зашло настолько далеко, насколько это вообще возможно с вампиром, — вспомнила Бонни, — то есть все-таки не до самого конца. Ведь у вампиров, кажется, обмен кровью заменяет... да ладно, чего стыдиться: заменяет ЭТО». В общем, чья бы корова мычала...

Бонни бросила взгляд на Елену и увидела, что та как-то странно разглядывает Кэролайн. Елена не то чтобы боялась ее — скорее она очень сильно бояласьнее.

— Ты в порядке? — прошептала Бонни. К ее удивлению, Елена кивнула, потом снова взглянула на Кэролайн и покачала головой. Она внимательно осмотрела Кэролайн снизу вверх, потом сверху вниз. У нее было такое выражение, которое бывает у врачей, потрясенных тем, в каком тяжелом состоянии находится пациент.

Потом она подплыла к Кэролайн, вытянув вперед руку.

Кэролайн отшатнулась от нее, словно брезгуя ее прикосновением. «Нет, она не брезгует, — поняла Бонни. — Она

— Откуда я знаю, что ей взбредет в голову? — огрызнулась Кэролайн, но Бонни уже знала: она боится не этого. А чего? Что происходит? Елена боится Кэролайн. Кэролайн боится Что все это значит?

Экстрасенсорное чутье посылало Бонни сигналы, от которых у нее по коже бежали мурашки. С Кэролайн что-то было причем это было что-то новенькое — Бонни никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным.

А воздух... сгущался, как будто собиралась гроза.

Кэролайн резко развернулась и забежала за стул.

— Не подпускайте ее ко мне. Договорились? Если она еще раз до меня дотронется... — начала она, но тут Мередит изменила весь ход разговора, спокойно произнеся всего два слова.

? — широко раскрыв глаза, переспросила Кэролайн.

5

Дамон ехал куда глаза глядят, когда вдруг заметил эту девушку.

Она шла по улице в одиночестве, ее золотистые волосы развевались на ветру, а плечи обвисли под тяжестью сумок.

Дамой решил проявить галантность. Он мягко затормозил машину, подождал, пока девушка, сделав еще несколько широких шагов, поравняется с ним — — после чего стремительно вышел из машины и распахнул прямо перед ней дверцу автомобиля.

Звали девушку, как выяснилось вскоре, Дамарис.

Через несколько секунд «феррари» снова мчался но дороге с такой скоростью, что золотистые волосы Дамарис развевались как флаг. Она была совсем молоденькой и вполне заслуживала все те комплименты, которые он бесплатно расточал весь сегодняшний день и которые вводили женщин в состояние, похожее на трасе. «Очень кстати», — коротко подумал он. За целый день он почти исчерпал запасы воображения.

Но для того, чтобы льстить этому прелестному созданию с нимбом рыжевато-золотых волос и молочно-белой кожей, напрягать воображение не требовалось. Дамон не ожидал никаких осложнений и собирался оставить ее у себя на всю ночь.

— подумал он, и его зловещая улыбка вспыхнула, как фары дальнего света. Ну, может, еще и не победил, поправил он себя, — но готов поставить «феррари» на то, что дело в шляпе.

Он остановил машину на возвышенности, с которой открывался «ах какой живописный вид», а когда Дамарис уронила сумочку и наклонилась, чтобы поднять ее, прямо перед его глазами оказалась задняя сторона ее шеи. Дивные золотистые локоны смотрелись на молочно-белом фоне так изысканно!

Дамон поцеловал ее туда — порывисто, страстно. Он успел почувствовать, что кожа у Дамарис нежная, как у младенца, и теплая. Потом он предоставил ей полную свободу действий — ему стало интересно, даст ли она ему пощечину. Но она выпрямилась, потом несколько раз прерывисто вздохнула, а потом позволила обнять ее и целовать, целовать, целовать — пока она, робкая, разгоряченная, не затрепетала в его руках, а взгляд ее темно-голубых глаз пытался остановить его и одновременно умолял не останавливаться.

— Мне... не надо было тебе разрешать... И больше я не разрешу. Я хочу домой.

Дамон улыбнулся. С его «феррари» все в порядке.

«Когда она сдастся окончательно, произойдет много приятного», — думал он, когда машина опять неслась вперед. А если у нее действительно такая хорошая фигура, как кажется под одеждой, можно оставить ее у себя на несколько дней. Или даже обратить ее.

Но теперь его что-то смутно беспокоило. Конечно, дело в Елене. Он был сейчас так близко от нее, совсем радом с общежитием — и все-таки не осмелился подняться к ней. Испугался, что сделает что-нибудь такое... Черт возьми! То, что давно уже должен был сделать», — подумал он, чувствуя, что его охватывает ярость. А ведь Стефан был прав — сегодня с ним действительно что-то не так.

даже не подозревал, что чувство отчаяния может быть таким острым. Вот что ему надо было сделать: втоптать брата лицом в грязь, свернуть ему шею, а по подняться по старой узкой лестнице и Елену, хочет она того или нет. Он не сделал этого раньше только из слюнтяйства: ах какой ужас, она же будет верещать и вырываться, когда он приподнимет пальцами этот несравненный подбородок и вонзит в лилейно-белое горло распухшие, ноющие клыки.

Тем временем до него продолжали доноситься какие-то звуки.

— ... а ты как думаешь? — щебетала Дамарис.

Он был слишком взвинчен и слишком увлекся своими фантазиями, чтобы вспомнить, что она ему сейчас говорила, поэтому попросту отключил ее, и она тут же умолкла. Дамарис была хорошенькой, ноидиоткой. Теперь она сидела неподвижно. Золотистые волосы по-прежнему развевались, но глаза стали пустыми, зрачки сузились и смотрели в одну точку.

Бесполезно. Дамон раздраженно зашипел. Воскресить фантазию не удавалось: теперь даже в тишине ему мешали воображаемые рыдания Елены.

Но если он обратит ее в вампира, никаких рыданий уже не будет, тихо подсказал внутренний голос. Дамон вздернул голову и откинулся в кресле, придерживая руль тремя пальцами. Когда-то он уже хотел сделать ее своей Принцессой Тьмы, так почему бы не попробовать снова? Тогда она будет принадлежать ему вся, без остатка, а если ему и придется отказаться от ее человеческой крови... вообще говоря, он и сейчас ее не получает, разве не так? — вкрадчиво напомнил внутренний голос. Елена, бледная, сияющая Силой вампира, со светлыми, почти белыми волосами, в черном платье на молочно-белой коже. Картинка, от которой сердце любого вампира забьется учащенно.

Теперь, когда она стала духом, он хотел ее еще сильнее. Даже когда Елена превратилась в вампира, она сумела сохранить многое из своей истинной натуры, и Дамон в один миг нарисовал в воображении ее облик. Ее сияние рядом с его тьмой. Она, такая светлая и нежная, — в его крепких руках в черной коже. От его поцелуев эти дивные губы беспомощно замрут. Он задушит ее поцелуями...

Кстати, что это за бред? Вампиры не целуются просто так, ради удовольствия, тем более с другими вампирами. Кровь, охота — вот единственная цель. Если поцелуи не нужны для того, чтобы завоевать жертву, они вообще ни для чего не нужны. Такой ерундой увлекаются только сентиментальные хлюпики вроде его брата. Супружеская пара вампиров может разделить между собой кровь жертвы, одновременно впиться в нее, контролировать ее сознание — и через это соединить свои сознания. Так они получают удовольствие.

И все равно Дамон чувствовал сильное возбуждение, когда представлял себе, что целует Елену, целует против воли, чувствуя, как гаснут ее безнадежные попытки вырваться, и через миг она уже отвечает на его поцелуй, отдается ему без остатка.

Я что, сошел с ума?» — недоумевал Дамон. Сколько он себя помнил, он еще ни разу не сходил с ума, так что и этой идее была своя привлекательность. Таким возбужденным он не чувствовал себя уже несколько столетий.

Тем лучше для тебя, Дамарис»,— подумал он. Он ужe доехал до того места, где Платановая улица уходила в Старый лес; дорога начинала петлять и была опасной. Несмотря на это, он повернулся к Дамарис, чтобы разбудить ее, и с удовлетворением заметил, что мягкий вишневый цвет ее губ был естественным, без всякой губной номады. Он легонько поцеловал ее и сделал паузу, чтобы оценить ее реакцию.

Наслаждение. Дамон увидел, как она обмякла и порозовела от поцелуя.

Он бросил взгляд на дорогу, а потом поцеловал ее снова, на этот раз более обстоятельно. Ее реакция опять привела его в восторг. Поразительно. То ли дело в количестве выпитой крови — еще никогда Дамон не пил так много крови за один день, — то ли в букете...

И тут он был вынужден переключиться на дорогу. Прямо перед машиной на дороге появился какой-то маленький зверек ржаво-рыжего цвета. Вообще-то у Дамона не было привычки специально давить кроликов, дикобразов и прочую мелочь, но эта тварь умудрилась отвлечь его от важного дела. Он взялся за руль обеими руками, а его глаза стали черными и холодными, как глетчерный лед в глубине пещеры. Он направил машину прямо на рыжую тварь.

Кстати, не такая уж она и маленькая. Сейчас должно тряхнуть.

— Держись крепче, — бархатным голосом сказал он, обращаясь к Дамарис.

 Зверь выскочил из-под колес в самый последний момент. Дамон вывернул руль, чтобы догнать его, и увидел прямо перед собой канаву. Предотвратить аварию могло только сочетание сверхчеловеческих рефлексов вампира и идеально отлаженного механизма очень дорогой машины. К счастью, в распоряжении Дамона было и то и другое, его рефлексы и рефлексы машины сплелись в один крепкий жгут. Протестующее визжа, задымились шины.

И никакого толчка.

Дамон молниеносно выскочил из машины и огляделся. Странная тварь исчезла так же загадочно, как и появилось.

Sconosciuto[4]

Он пожалел, что выехал против солнца: яркий дневной свет больно ударил его но глазам. Но за ту секунду, что зверь был рядом, Дамон сумел его разглядеть. Так вот, он был каким-то... перекошенным. С одной стороны — вытянутым, а с другой — похожим па веер.

Очень хорошо.

Он повернулся к машине, где Дамарис уже билась в истерике. Он был не в том настроении, чтобы миндальничать, поэтому попросту усыпил ее опять. Она откинулась на сиденье, а невытертые слезы так и остались сохнуть на ее щеках.

Дамон садился в машину в раздражении. Впрочем, теперь он знал, чем хочет заняться сегодня. Зайти в какой-нибудь бар — дешевый и грязный или красивый и дорогой, неважно, — и найти другого вампира. Поскольку город Феллс-Черч лежал на пересечении энергетических линий, сделать это было несложно. Вампиров и других созданий тьмы такие места привлекали, как нектар привлекает пчел.

Он хотел драться. Это было абсолютно нечестно: Дамон был сильнее всех известных ему вампиров, да вдобавок сейчас его до краев наполнял коктейль из крови  лучших дев города. Но ему было наплевать на честность. Он должен был на ком-то выместить свое раздражение, чтобы (он снова сверкнул своей неподражаемой пламенной улыбкой) какой-нибудь оборотень, вампир или гуль обрел вечный покой. Если повезет, то и не один. Потом — изысканная Дамарис на десерт.

Все-гаки жизнь хороша. А подумал Дамон, и его глаза. угрожающе заблестели за стеклами темных очков — еще лучше. Если он не может заполу Елену немедленно, это еще не повод хандрить. Сейчас он выйдет на улицу, получит спою порцию удовольствий, наберется сил — и тогда отправится к этому ушлепку, своему младшему брату, и возьмет

На миг его взгляд упал на собственное отражение в зеркальце заднего вида. То ли из-за странной игры света, то ли из-за какого-то атмосферного явления, но ему показалось, что он видит из-за темных очков свои глаза. Они были огненно-красными.

6

— Я сказала:— так же спокойно повторила Мередит, обращаясь к Кэролайн. — Ты наговорила такого, чего в приличных местах не говорят. Я знаю: мы сейчас в гостях у Стефана, и указать тебе на дверь может только он. Я делаю это за него лишь потому, что он никогда не сможет сказать девушке — тем более, посмею напомнить,, — чтобы она выкатывалась ко всем чертям.

Мэтт откашлялся. Перед этим он отошел в угол, и все уже успели о нем забыть. Теперь он сказал:

— Кэролайн, мы с тобой слишком давно знакомы, чтобы нужны были формальности, и я должен сказать, что Мередит права. Если тебе хочется говорить про Елену то, что ты сейчас сказала, делай это от Елены. И, кроме того, я точно знаю одно. Что бы ни делала Елена, раньше... когда была перед этим, — он осекся, и Бонни поняла, что он хотел сказать: когда Елена была человеком, — если она на кого-то и похожа, то на ангела. Она теперь... совсем... — Он замялся, подыскивая правильное слово.

— Чистая, — легко закончила за него Мередит.

— Вот-вот, — согласился Мэтт. — Чистая, да. Все, она делает, — чистое. И не то чтобы грязные слова, ты говоришь, могут как-то ее замарать, просто хотим слушать, как ты стараешься.

Послышалось сдавленное «спасибо». Это был Стефан.

— А я и так собиралась уходить, — процедила Кэролайн сквозь зубы. — У вас хватает наглости что-то впаривать мне про? После того, что тут творилось? Признайтесь — вам просто понравилось на это смотреть. Ну, как целуются две девушки. А мотом вы собира

— Хватит, — сказал Стефан бесцветным голосом, и Кэролайн внезапно взмыла в воздух, вылетела за дверь и опустилась на пол, поставленная невидимой рукой. Следом отправилась ее сумочка.

тихо закрылась.

Волоски на шее Бонни встали дыбом. Это была Сила, причем такая мощная, что экстрасенсорные чувства Бонни онемели от потрясения. Чтобы перенести Кэролайн по воздуху — а она была не маленькой девушкой... — да, для этого требовалась колоссальная Сила.

Не исключено, что Стефан изменился не меньше, Елена. Бонни взглянула на Елену и почувствовала, что спокойное озеро покрылось рябью. Из-за Кэролайн.

«Все, хватит об этом думать, — решила Бонни. — Лучше сделаю что-нибудь, чтобы тоже заслужить “спасибо” от Стефана».

Она похлопала Елену но коленке, а когда та обернулась, Бонни поцеловала ее.

Елена прервала поцелуй очень быстро, словно боясь снова устроить бедлам. Но Бонни сразу поняла, что имела в виду Мередит, когда сказала, что здесь нет ничего сексуального. Было ощущение, что Елена изучает ее, используя все органы чувств. Когда Елена отстранилась, она сияла, как и после поцелуя с Мередит, а всякое ощущение неловкости было снято этого поцелуя. Более того, Бонни показалось, что какая-то часть гармонии Елены передалась и ей.

— ... лишний раз подумать, прежде чем брать ее с собой, — говорил Мэтт, обращаясь к Стефану. — Прости, что я встрял. Но я знаю Кэролайн — она могла еще полчаса здесь разоряться и так никуда и не уйти.

— Ну, этот вопрос Стефан решил, — сказала Мередит. — Или Елена тоже поучаствовала?

— Нет, только я, — сказала Стефан. — Мэтт прав: она могла стоять здесь и говорить до бесконечности. А я предпочитаю, чтобы Елену не оскорбляли в моем присутствии.

«Зачем они все это говорят?» — удивилась Бонни.

Мередит и Стефан были последними людьми на свете, которых можно было заподозрить в любви к светской болтовне, — но они сейчас обменивались фразами, в которых не было совершенно никакой необходимости. Вдруг она поняла: это ради Мэтта, который медленно, но решительно шел по направлению к Елене.

Бонни легко и стремительно снялась с места — практически вспорхнула. Потом она умудрилась пройти мимо Мэтта и не посмотреть на него, после чего присоединилась к болтовне (или, точнее,болтовне) Мередит и Стефана. Все сошлись на том, что Кэролайн — неопасный враг: она никак не может уяснить, что все ее интриги против Елены регулярно бьют по ней самой. Бонни не сомневалась, что прямо сейчас Кэролайн задумывает новую интригу против них всех.

Она ведь, в сущности, очень одинока, — говорил Стефан, словно пытаясь хоть как-то оправдать ее. — Ей хочется, чтобы ее любили, причем всю и без всяких условий, — а все равно вокруг нее вакуум. Получается, что всякий, кто узнает ее поближе, перестает ей доверять.

Да, она заранее обижена на весь мир, — согласилась Мередит. — Но могла же она проявить хоть какую-то благодарность. Как-никак неделю назад мы спасли ей жизнь.

«Они правы, но дело не только в этом», — подумала Б Интуиция пыталась о чем-то ей сказать — например, что с Кэролайн могло что-то случиться еще до того как они ее спасли, — но она так разозлилась на нее из за Елены, что отмахнулась от внутреннего голоса.

— А с какой стати кто-то должен ей доверять? — спросила она у Стефана и украдкой оглянулась. Было попятно, что теперь Елена узнает где угодно Мэтта, а сам Мэтт явно находился в полуобморочном состоянии.— Она красивая, это правда, но, кроме красоты, в ней нет ни-че-го-шень-ки. Она ни разу ни о ком не сказала доброго слова. Вечно играет в какие-то игры, и... ну да, я знаю, никто из нас не ангел... но она все игры затевает только затем, чтобы поставить других в дурацкое положение. Я понимаю, она запросто может заполучить практически любого пария, какого захочет...— Бонни вдруг почувствовала острый укол ревно и заговорила громче, пытаясь заглушить это чувство, — но, если разобраться, все девушки как девушки, а Кэролайн — это просто пара длинных ног и пара больших...

И тут Бонни, замолчала, потому что Мередит и Стефан замерли, и у них на лицах появилось абсолютно одинаковое выражение: «Господи, только не это».

— И пара чутких ушей, — произнес за спиной у Бонни звенящий от ярости голос. У Бонни екнуло сердце.

Вот что бывает, когда отмахиваешься от предзнаменований.

— Кэролайн...

Мередит и Стефан сделали все, чтобы свести к минимуму жертвы и разрушения, но было поздно. Длинные ноги Кэролайн прошагали через всю комнату, а лицо у нее было такое, как будто она не хотела, чтобы ее ступни прикасались к полу в комнате Стефана. При этом свои туфли на высоких каблуках она почему-то держала в руках.

— Я вернулась за темными очками, — сказала она все тем же звенящим голосом, — И услышала достаточно, чтобы понять, что обо мне думают мои так называемые друзья.

— Нет, не достаточно, — в Мередит мгновенно проснулся оратор, а у Бонни так же мгновенно отнялся язык. — Ты услышала разговор раздраженных людей, которых ты только что оскорбила, и им нужно было выпустить пар.

— И вдобавок, — сказала Бонни, к которой неожиданно вернулся дар речи, — ну признай сама, Кэролайн: ты ведь хотела послушать, что мы говорим. Поэтому-то и сняла туфли. Ты стояла за дверью и подслушивала. Скажешь, нет?

Стефан закрыл глаза.

— Это моя вина. Я должен был...

— Нет, не должен, — оборвала его Мередит и добавила, обращаясь к Кэролайн: — Если ты назовешь мне хоть одно произнесенное нами слово, где было вранье или преувеличение... Ну разве что, за исключением того, что сказала Бонни, но Бонни... Ладно, Бонни — это Бонни. Короче: если ты назовешь мне хоть одно слово, которое произнес кто-то другой и которое было бы враньем, я попрошу у тебя прощения.

Кэролайн не слушала ее. Кэролайн дергалась. У нее нервный тик; ее миловидное личико исказилось судорогой и побагровело от ярости.

— А ты у меня прощения, — сказала Кэролайн и обернулась вокруг своей оси, ткнув в каждого острым ногтем указательного пальца. — Вы скоро пожалеете. — сказала она, глядя на Стефана, — если хоть раз еще попробуешь отрабатывать на мне свои вампирские приемчики, имей в виду: у меня есть друзья. Очень крутые друзья. И им будет интересно об этом узнать.

— Кэролайн, ты сегодня подписала клятву...

— И плевать на нее хотела.

Стефан встал. В маленькой комнатке с пыльными было уже темно, и его тень от стоящего у кровати ночника легла прямо перед ним. Бонни увидела эту тень, и волоски на руках и шее у нее поднялись. Она ткнула Мередит. Тень была очень черной и очень большой. Тень Кэролайн была бледная, прозрачная и маленькая — пародия на тень Стефана.

Ощущение грядущей грозы вернулось. Бонни задрож она пыталась унять дрожь, но не могла; она чувствовала себя так, как будто ее бросили в ледяную воду. Холод пробрался до самых костей и теперь слизывал остатки тепла, слой за слоем, как прожорливый вели и вот ее уже била крупная дрожь...

В сумраке с Кэролайн что-то происходило... Из нее то сыпалось, или в нее что-то входило... — а может, и то и другое одновременно. В любом случае, это было совсем-рядом с ней — и рядом с Бонни тоже. Напряжение становилось невыносимым, Бонни чувствовала, что задыхается, а ее сердце бешено заколотилось. Мередит — рассудительная, благоразумная Мередит — беспокойно заерзала рядом с ней.

— Что проис... — шепотом начала она.

И тут, словно существа во тьме искусно подогнали все одно к одному, дверь в комнату Стефана с шумом захлопнулась, лампочка — обычная электрическая лампочка — погасла, а старые шторы, закатанные на окне, с шумом опустились, и комната погрузилась в кромешную тьму.

Тогда Кэролайн завизжала. Это был ужасающий звук — плотный, словно его содрали с ее позвоночника, как кусок мяса, а потом вытолкнули через глотку.

Бонни тоже завизжала: она просто не смогла сдержаться. Впрочем, это был не визг — скорее уж безголосый выдох. Во всяком случае, он никак не мог сравниться с колоратурой, которую выдала Кэролайн. Слава богу, Кэролайн больше не кричала, и Бонни сумела подавить следующий вопль, который готовился вырваться из ее гортани. Впрочем, задрожала она еще сильнее. Мередит крепко обняла ее, но темнота и тишина от этого не исчезли, а дрожь Бонни все не унималась, поэтому Мередит встала и бесцеремонно передала подругу Мэтту. Тот явно смутился, но все-таки неуклюже попытался ее обнять.

— Сейчас глаза привыкнут, и станет не так темно, — проговорил он. Его голос был хрипловатым, как будто у него пересохло в горле, но слова, которые он произнес, были в этой ситуации лучшим лекарством из всех возможных, поскольку больше всего на свете Бонни боялась темноты. В темноте были какие-токоторых никто, кроме Бонни, не видел. Ее била дрожь, но она, с помощью Мэтта, нашла в себе силы устоять на ногах — и вдруг ахнула, одновременно услышав, как ахнул Мэтт.

Елена светилась в темноте. И не просто светилась. В сиянии у нее за спиной была отчетливо, совершенно явно видна пара...

крыльев.

— К-к-крылья, — пролепетала Бонни, заикаясь не столько от благоговения или страха, сколько просто от дрожи. Мэтт вцепился в нее, как ребенок. Он явно был не в силах ничего сказать.

Крылья шевелились в такт с дыханием Елены. Она стояла, зависнув в воздухе, но на этот раз абсолютно неподвижно. Она вытянула вперед одну ладонь, расставив пальцы, как будто на что-то возражала.

Елена говорила. Она говорила на каком-то языке, которого Бонни никогда прежде не слышала, да и вообще сильно сомневалась, что на нем говорит хоть один из живущих на земле народов. Слова были тонкие, с острыми краями, похожие на мириады хрустальных частиц, которые рассыпались, упав с какой-то невероят высоты.

И тут Бонни поняла, что эти слова становятся ей почти ясны, потому что ее собственные экстрасенсорные способности питала исходящая от Елены невероятная Сила. Эта Сила перекрывала темноту и уже начала отгонять ее прочь, так что таящиеся в темноте существа помчались врассыпную, и скрип их когтей доносился со всех сторон. Слова, острые, как льдинки, неслись за ними вслед, и теперь они были преисполнены презрения...

А Елена... Елена стала такой же потрясающе красивой, как тогда, когда превратилась в вампира, — и почти такой же бледной.

Но Кэролайн тоже что-то выкрикивала. Она произносила мощные заклинания черной магии, и Бонни показалось, что из ее рта извергаются всевозможные по

У нее на глазах происходил поединок магий. Но как Кэролайн сумела так хорошо овладеть черной магией? В отличие от Бонни, она не была наследственной ведьмой.

За стенами комнаты по всему периметру слышался странный звук, похожий на шум вертолета. От этого звука Бонни стало еще страшнее.

И все-таки она должна была что-то предпринять. Она была кельткой по крови, экстрасенсом — потому что так вышло, и сейчас у нее не было выбора. Она должна была помочь Елене. Медленно, словно преодолевая ураганный ветер, Бонни подошла к Елене и положила руку на ее руку, делясь с ней своей Силой.

Елена стиснула ее пальцы, и Бонни поняла, что по другую сторону от Елены стоит Мередит. Стало светлее. Скребущиеся существа, похожие на ящериц, побежали, спасаясь от света, визжа и наскакивая друг на друга.

Потом Бонни поняла, что Елена обмякла. Крылья исчезли. Темные скребущиеся существа тоже пропали. Елена прогнала их. Она задействовала белую магию, но при этом потратила неимоверное количество энергии.

— Она сейчас свалится, — прошептала Бонни, глядя на Стефана. — Слишком сильная магия...

Стефан повернулся к Елене, но в тот же миг в комнате стремительно произошло несколько событий — словно несколько раз вспыхнул свет.

Вспышка. Жалюзи с бешеным треском заворачиваются наверх.

Вспышка. Загорается лампа, и оказывается, что она в руках у Стефана, — видимо, он пытался ее починить.

Вспышка. Дверь в комнату Стефана медленно, со скрипом приоткрывается, словно в отместку за то, что ее перед этим так резко захлопнули.

Вспышка. Кэролайн, тяжело дыша, падает на четвереньки, Елена победила...

Елена начинает падать.

Только тот, кто обладает сверхчеловеческой реакцией, мог ее подхватить, тем более если перед этим он стоял в противоположном конце комнаты. Но Стефан успел перебросить лампу Мередит и с такой скоростью преодолел расстояние, отделявшее его от Елены, что Бонни не успела за ним уследить. Сейчас он уже держал Елену в объятиях.

— сказала Кэролайн. Тушь для ресниц размазалась по ее лицу, отчего она стала не слишком похожа на человека. Она смотрела на Стефана с откровенной злобой. Ответный взгляд Стефана был серьезным — нет,

— Не призывай дьявола, — очень тихо сказал он. — Неподходящее место. Неподходящее время. Он может услышать и сам призвать тебя.

— А то он этого не сделал, — ответила она, и в этот момент в ней было что-то жалкое. Она была сломлена. Она как будто запустила какой-то механизм, который была не в силах остановить.

— Что ты говоришь, Кэролайн? — Стефан присел перед ней на корточки. — Ты хочешь сказать, что уже...

— Ты ушиблась? — вдруг непроизвольно спросила Бонни, и зловещая атмосфера моментально развеялась. На полу была кровавая полоса от сломанного ногтя Кэролайн, которая, упав на колени, испачкалась в этой крови. Бонни тут же показалось, что у нее самой болит палец, на котором сломался ноготь. Но тут Кэролайн протянула трясущуюся руку к Стефану. Сочувствие исчезло и сменилось приступом тошноты.

—Хочешь лизнуть? — спросила Кэролайн. Ее голос и лицо изменились до неузнаваемости, и она не пыталась это скрыть. — Не прикидывайся, Стефан, — издевательски продолжала она, — ты ведь снова начал пить человеческую кровь. Или не человеческую? Я ведь даже не знаю, во что она превратилась сейчас. А вы летаете вдвоем? Как пара летучих мышей?

— Кэролайн, — шепотом сказала Бонни, — разве ты не видела? У нее крылья...

— ... точь-в-точь как у летучей мыши. Или как у вампира. Я поняла: Стефан опять ее...

— Я видел, — глухо сказал Мэтт, стоя за спиной у Бонни. — Они не похожи па крылья летучей мыши.

— Кое у кого нет глаз? — спросила Мередит, стоя у лампы. — Смотрите. — Она наклонилась и тут же выпрямилась. В руках у нее было длинное белое перо. Оно переливалось в свете лампы.

— Ага. Значит, она теперь белая ворона, — сказала Кэролайн, — Все сходится. Но у меня в голове не укладывается, как вы все — — ходите перед ней на цыпочках, как будто она принцесса. Ты теперь общая любимица? Да, Елена?

— Прекрати, — сказал Стефан.

— Обращаю ваше внимание:— фыркнула Кэролайн.

— Прекрати.

— А как ты сейчас со всеми целовалась! Со всеми по очереди. — Она театрально содрогнулась. — Вы все сделали вид, что у вас отшибло память, но я-то помню...

— Прекрати, Кэролайн.

говорит наигранно-приторным голосом, но скрыть яд не получается», — подумала Бонни.

— И все, кто тебя знал, тоже помнят, ты была, а Стефан не осчастливил нас своим появлением. Ты была…

— Кэролайн, остановись немедленно...

— ... шлюхой, и больше никем.

7

Все одновременно ахнули. Стефан побелел, его губы сжались в ниточку. Бонни задохнулась — столько всего ей захотелось сказать, объяснить; напомнить Кэролайн о ее собственном поведении. Пусть парней у Елены было столько, сколько звезд на небе, — она же бросила их всех, когда влюбилась. Кэролайн не могла не знать об этом.

— Что, нечем крыть? — издевалась Кэролайн. — Не можете придумать в ответ ничего остроумного? Летучая мышь откусила вам языки? — Она рассмеялась наигранным, стеклянным смехом, а потом, словно не в силах сдержаться, стала произносить слова — все те слова, которые не принято говорить в обществе. Большую часть из этих слов Бонни иногда доводилось произносить вслух, но здесь и сейчас они превратились в какой-то поток отравленной энергии. Слова громоздились друг на друга, набухали, и стало понятно, что сейчас произойдет что-то страшное. Такая мощная энергия должна куда-то выплеснуться...

«Что это за отзвук?» — подумала Бонни, когда звуковые волны стали еще гуще...

У Стефана хватило времени ровно на то, чтобы обернуться к Мередит и крикнуть:

— Бросай лампу!

И Мередит, которая не просто молниеносно соображала, но была бейсболисткой — питчером с показателем 1,75, схватила лампу и швырнула ее к... нет, в...

— лампа взорвалась прямо в воздухе —

… раскрытое окно.

Такой же взрыв донесся из-за закрытой двери ванной. Это лопнуло зеркало.

Кэролайн дала Елене пощечину.

От удара на щеке размазалась кровь, и Елена осто потрогала кровавый след пальцами. Кроме того, там отпечаталась ладонь Кэролайн — белое пятно, которое тут же покраснело. У Елены стало такое лицо, чт даже камень расплакался бы, глядя на нее.

И тогда Стефан сделал, по мнению Бонни, что-то очень странное. Он осторожно положил на пол Елену, поцеловал ее запрокинутое лицо и подошел к Кэролайн.

Он взял ее руками за плечи, но не встряхнул, а просто стиснул, заставляя ее стоять на месте и смотреть прямо ему в глаза.

— Кэролайн, — сказал он, — остановись. Вернись. Ради старых друзей, которые волнуются за тебя, — вернись. Ради родных, которые любят тебя, — вернись. Ради своей бессмертной души —

Кэролайн испепеляла его ненавидящим взглядом.

Стефан взглянул на Мередит.

— Если честно, я это плохо умею делать, — криво усмехнувшись, сказал он. — Мы, вампиры, вообще... не мастера по этой части.

Он обернулся к Елене и ласково спросил:

— Ты поможешь, любовь моя? Попробуешь еще раз выручить старую подругу?

Но Елена уже шла на помощь. Пошатываясь, она поднялась на ноги, сначала придерживаясь за кресло-качалку, а потом — за Бонни, которая изо всех сил помогала ей совладать с силой земного тяготения. Елену мотало из стороны в сторону, как новорожденного жирафа на роликовых коньках, и Бонни, которая была ниже почти на пол головы, испугалась, что не удержит ее.

Стефан мотнулся к ним, но его опередил Мэтт. Он подхватил Елену с другого бока.

Потом Стефан развернул Кэролайн, так что она оказалась лицом к лицу с Еленой.

Бонни и Мэтт поддерживали Елену за талию, так что руки ее были свободны. Елена стала делать странные пассы — словно рисовала перед лицом у Кэролайн какие-то геометрические фигуры, причем все быстрее и быстрее. Она то сжимала руки в кулаки, то разжимала, каждый раз по-разному расставляя пальцы. Движения были абсолютно осмысленными — Елена явно знала, что делает. А Кэролайн следила за ее пассами как завороженная, но по ее глухому рычанию было понятно, что происходящее ей очень не правится.

«Это магия, — зачарованно думала Бонни. — Белая магия. Она призывает на помощь ангелов — это так же ясно, как то, что Кэролайн призывала демонов. Вот только хватит ли у нее сил вырвать Кэролайн из объятий тьмы?»

И наконец, словно заканчивая обряд, Елена наклонилась и поцеловала Кэролайн в губы.

Тут-то все и началось. Кэролайн каким-то чудом сумела высвободиться из объятий Стефана и попыталась вцепиться ногтями Елене в лицо. Вещи сами собой поплыли по воздуху. Мэтт попытался перехватить руку Кэролайн, но получил кулаком в живот, сложился вдвое и получил еще один удар — ребром ладони по шее сзади.

Стефан не стал держать Кэролайн — он подхватил Елену и начал выводить ее и Бонни из зоны бедствия. Видимо, он решил, что Мередит в состоянии позаботиться о себе сама, — и не ошибся. Кэролайн замахнулась, но Мередит была начеку. Она перехватила сжатую в кулак руку и толкнула Кэролайн в ту сторону, куда был нанесен удар. Та, перекувырнувшись, упала на кровать, тут же вскочила и опять ринулась на Мередит. Она вцепилась Мередит в волосы, но та сумела вырваться, оставив в руке Кэролайн клок волос, после чего нанесла ей сокрушительный удар кулаком прямо в челюсть. Кэролайн рухнула как подкошенная.

Бонни радостно завопила, отказываясь этого стыдиться. Потом она бросила взгляд на распростертую Кэролайн и заметила, что ногти у той снова стали прежними — длинными, крепкими, изогнутыми, красивыми ни один не сломан, ни один не потрескался.

Это сделала Елена? Похоже, что да. Кто же еще? Несколько пассов и один поцелуй — и вот Елена вылечила ей руку.

Мередит массировала кисть.

— Никогда бы не подумала, что бить человека по лицу так больно, — сказала она. — В кино про это почему-то не говорят. А парням тоже больно?

Мэтт покраснел.

— Я... хм. Вообще-то я ни разу...

— Всем, — коротко сказал Стефан. — Даже вампирам. Ты в порядке, Мередит? Просто, если что, Елена могла бы...

— Нет, все нормально. У нас с Бонни есть одно дело, — она кивнула Бонни, и та слабо кивнула ей в ответ, — За Кэролайн отвечаем мы, и мы могли бы догадаться, почему она вернулась. Она ведь без машины. Я уверена, что она спустилась, стала звонить, чтобы ее забрали, но что-то не срослось, и ей пришлось опять подняться. Мы должны отвезти ее домой. Прости нас, Стефан. Визит получился не самым удачным.

Вид у Стефана был хмурый.

— Елена совсем вымоталась, — сказал он. — Честно говоря, я даже не предполагал, что у нее на это хватит сил.

Вмешался Мэтт:

— В общем, так. Сегодня за рулем я, и я тоже несу ответственность за Кэролайн. Пусть я не девушка, но все-таки я человек.

— Может, мы заглянем завтра? — спросила Бонни.

— Думаю, так будет лучше всего, — сказал Стефан. — Даже не очень хочется ее отпускать, — добавил он, хмуро глядя на лежащую без сознания Кэролайн. — Я боюсь за нее. Очень боюсь.

— Почему? — быстро и требовательно спросила Бонни.

— Мне кажется... Может, об этом пока рано говорить, но мне кажется, что она попала во власть каких- то злых сил, вот только я совершенно не понимаю, каких. Боюсь, что разбираться в этом придется всерьез.

Бонни опять показалось, что по ее спине пробежала струйка ледяной воды. А где-то совсем рядом был целый океан ледяного страха, готовый в любой момент захлестнуть ее и в мгновение ока утянуть на дно.

— Но я точно знаю одно: то, что она сегодня вытворяла, было слишком странно даже для Кэролайн, — добавил Стефан. — И еще кое-что. Не знаю, что слышали , когда она ругалась, а я услышал, что одновременно с ее голосом звучал какой-то другой. И этот второй голос ее подзуживал. — Он повернулся к Бонни. — Ты его слышала?

Бонни попыталась вспомнить. Что там были за отзвуки? Каждый раз — за миг до того, как начинала говорить Кэролайн. Нет — меньше чем за миг. И даже не отзвук - отзвук отзвука.

— А из-за того, что произошло сейчас, все может стать еще хуже. Она призвала дьявола в тот момент, когда комната была полна Силой. А поскольку весь город стоит в центре пересекающихся энергетических линий, это очень серьезно. В такой ситуации... Эх, как бы мне хотелось, чтобы рядом был толковый парапсихолог.

Бонни поняла, что все подумали про Алариха.

попробую вызвать, — сказала Мередит. — Но вообще, он в последнее время занимается своей наукой то на Тибете, в Тимбукту, так что сообщения доходят до него с задержкой.

— Спасибо, — Стефану явно полегчало.

— Напоминаю, что мы должны отвезти Кэролайн, — хладнокровно сказала Мередит.

— Извини, что мы ее привели, — громко добавила Бонни, втайне надеясь, что Кэролайн услышит эти слова.

Потом они попрощались с Еленой, плохо представляя себе, что может произойти. Но Елена просто улыбнулась каждому и дотронулась до их рук.

То ли по счастливой случайности, то ли по благословению свыше, но в дороге Кэролайн пришла в себя. Когда машина въехала на дорожку, ведущую к ее дому, она уже была похожа на человека, который плохо себя чувствует, но соображает вполне здраво. Мэтт помог ей выйти из машины и под руку довел до двери, которую на звонок открыла мать Кэролайн. Эта робкая, изможденная, похожая на мышку женщина, казалось, ни капли не удивилась тому, что прекрасным летним вечером дочку передают ей с рук на руки в таком состоянии.

Мэтт высадил девушек у дома Бонни, где они в напряженных раздумьях провели остаток вечера. Когда Бонни засыпала, в ее голове звучала ругань Кэролайн.

8

Стрелки старомодных часов показывали три ночи, когда Мередит неожиданно проснулась от беспокойного сна.

И тут же закусила губу, чтобы не заорать. Над ней склонилось перевернутое лицо. Последнее, что Мередит помнила перед тем, как уснуть, — как она лежала на спине в спальном мешке и разговаривала с Бонни про Алариха.

И вот теперь Бонни нависала над ней, только лицо ее было перевернуто, а глаза закрыты. Она стояла на коленях у подушки Мередит, и их носы едва не соприкасались. Добавим к этому странную бледность ее щек и быстрое теплое дыхание, щекотавшее лоб Мередит, — и любой — настойчиво твердила себе Мередит, — был бы обречен на то, чтобы вскрикнуть.

Мередит глядела в полумраке на эти жуткие закрытые глаза и ждала, когда Бонни что-нибудь скажет.

Но Бонни села, потом встала, а потом, двигаясь спиной вперед, идеально ловко дошла до стола, где заряжался мобильник Мередит, и взяла его в руки. Видимо она включила встроенную видеокамеру — по крайней мере, она открыла рот и стала жестикулировать и что-то говорить.

Это было невыносимо жутко. Не было никаких сомнений в том, доносится из уст Бонни. Это была речь, звучащая задом наперед. Непонятные звуки, то гортанные, то высокие, складывались в ритмический рисунок, который все знают по фильмам ужасов. Но говорить так специально... никто, никакой человеческий разум на это не способен. У Мередит появилось странное ощущение, что это какое-то существо пытается дотянуться до них своим сознанием, докричаться сквозь невообразимые измерения.

«Может быть, оно и живет задом наперед, — думала Мередит, пытаясь отвлечься, пока путающие звуки все лились и лились, — и ему кажется, что задом наперед живем мы. Может быть, мы с ним просто... не пересекаемся...»

Она поняла, что ее силы на исходе. Ей уже стало казаться, что она понимает смысл этих слов и даже целых фраз, произнесенных в обратном порядке, и там не было ничего приятного. Пожалуйста, ну пусть это прекратится, и прекратится немедленно.

Завывания, бормотания...

Лязгнув зубами, Бонни закрыла рот. Звуки оборвались. А потом, словно на видеозаписи, прокрученной задом наперед на замедленной скорости, она, пятясь, дошла до спального мешка, присела на корточки, заползла в мешок, положила голову на подушку — и за все это время ни разу не открыла глаз.

Мередит никогда не видела и не слышала ничего более страшного — а уж страшного Мередит видала и слышала немало.

И еще. Оставить запись до утра Мередит просто не могла, как не могла она, скажем, взлететь. По крайней мере, без посторонней помощи.

Она встала, на цыпочках дошла до стола, взяла мобильник и вышла в соседнюю комнату. Там она подключила телефон к своему компьютеру, чтобы прослушать это записанное задом наперед сообщение по-нормальному.

Она послушала его один раз, второй и приняла решение: Бонни вообще не должна его слышать. Она перепугается до одури, и тогда друзья Елены лишатся возможности взаимодействовать с паранормальным миром.

Помимо неестественно звучащего голоса, там были еще и звериные завывания... а уж сам голос ни в коем случае не был голосом Бонни. Это вообще не был человеческий голос. Когда запись воспроизводилась в нормальном направлении, он звучал едва ли не страшнее, чем в обратном, — и, возможно, это означало, что, кем бы ни было это существо, для него было естественно говорить задом наперед.

Сквозь завывания, искаженный смех и звериные звуки, словно бы доносившиеся прямо из саванны, Мередит сумела разобрать и человеческие голоса. И хотя от такой работы волоски у нее на коже встали торчком, будто на морозе, она постаралась вычленить из этой какофонии слова. Мередит стала соединять слова, и вот что у нее получилось:

«Прара... бушшш... денннйе... бу-у-удет... ф-ф-ф-ф... не... запиыммммм и с-с-с-с... тражжжж... иым. МЫЫЫЫЫЫЫ с та.... БОЙЙЙЙЙ... да-а-ал жныыыыыы бытьрядомммммм.... ка-а-а... гда-а-а-а... она пра-а-а будитц-ц-ц-ца. ПОТОМ... назззззззз... („ней"? или это было просто завывание?) ужжжжжене… буууудет. ЭТОРРРРРР... абоута... длядруууу... гих-х-х-х-х… рукхххх...»

Вооружившись бумагой и ручкой, она записала:

Мередит аккуратно положила ручку рядом с расшифрованным сообщением.

Потом она вернулась в комнату, опять залезла в спальный мешок и, свернувшись калачиком, некоторое время пристально смотрела на неподвижную Бонни, кошка на мышиную нору, пока, наконец, вожделенная усталость не унесла ее в черноту.

я сказала? — Утром Бонни была искренне ошарашена. Она вела себя как образцовая хозяйка — выжимала грейпфрутовый сок, размешивала злаковые хлопья; впрочем, яичницу готовила Мередит.

— Я рассказала уже три раза. Думаешь, на четвертый что-то изменится?

— Ладно, — моментально переключилась Бонни. — Пробуждаться будет Елена. Во-первых, мы с тобой должны быть рядом, а во-вторых, если кто и нуждается в том, чтобы пробудиться, так это она.

— Именно, — ответила Мередит.

— И вспомнить, кем она была.

— Точно, — ответила Мередит.

— А мы должны помочь ей вспомнить!

— воскликнула Мередит, яростно орудуя лопаткой. — Нет, Бонни, ты сказала совсем не это, да я и сомневаюсь, что мы это В лучшем случае мы сможем научить ее делать какие-то штуки, как Стефан. Завязывать ботинки. Укладывать волосы. Но ты сказала, что пробуждение будет внезапным и ужасным, — и ни словом не обмолвилась о том, что пробуждать ее будем мы. Ты сказала только, что мы должны быть рядом, потому что потом нас уже не будет.

Бонни задумалась. Повисла нехорошая пауза.

— Не будет? — выговорила она наконец. — В смысле рядом с Еленой? Или... я даже не знаю, как лучше сказать... Не будет

Мередит посмотрела на приготовленный завтрак и почувствовала, что у нее вдруг пропал аппетит.

— Не знаю, — призналась она.

— Стефан звал нас и сегодня, — настойчиво сказала Бонни.

— Стефан будет вести себя вежливо, даже если его проткнут осиновым колом.

— Я придумала, — неожиданно сказала Бонни. — Давай позвоним Мэтту. Можем заехать к Кэролайн... в смысле, если она нас примет. Посмотрим, не изменилась ли она за ночь. Потом подождем до обеда, и вот позвоним Стефану и спросим, можно ли сегодня зайти повидаться с Еленой.

Когда они добрались до дома Кэролайн, ее мать сообщила, что Кэролайн больна и лежит в постели. Пришлось им втроем — Мэтту, Мередит и Бонни — ехать к Мередит без Кэролайн, но, пока они шли, Бонни, кусая губу, время от времени оборачивалась и смотрела на улицу, где жила Кэролайн. У ее матери тоже был нездоровый вид, а под глазами — синяки. В этом доме царило какое-то напряжение, ощущение грядущей бури, которая вот-вот расплющит его в лепешку.

они добрались до Мередит, Мэтт стал возиться со своей машиной, которая все время требовала ремонт Бонни и Мередит пошли искать в гардеробе вещи, которые могли бы пригодиться Елене. Они будут ей великоваты, но это лучше, чем одежда Бонни, которая н несколько размеров мала.

В четыре часа они позвонили Стефану. Да, он с нетерпением их ждет. Они спустились и подобрали Мэтта.

Когда они доехали до общежития, Елена — к явному разочарованию Мэтта — не стала повторять вчерашний ритуал с поцелуями. А вот новой одежде она обрадовалась, хотя и не так, как обрадовалась бы прежняя Елена. Взмыв в воздух на метр от пола, она прижала одежду к лицу, шумно и глубоко задышала со счастливым видом, а потом, сияя, посмотрела на Мередит. Бонни взяла футболку и тоже понюхала ее, но не почувствовала ничего, кроме запаха кондиционера для ткани. Не пахло даже пляжным одеколоном Мере­дит.

— Прошу нас извинить, — беспомощно сказал Стефан, когда Елена, держа небесно-голубую кофточку так, словно это котенок, внезапно расчихалась. Но на его лице была написана нежность, и Мередит, хотя и выглядела несколько обескураженной, тут, же заверила его, что ничего страшного, — наоборот, приятно, когда тебя так ценят.

— Она умеет определять, где сделана одежда, — объяснил Стефан. — Она не надевает ничего, что было произведено в потогонных мастерских.

— Я покупаю одежду только в тех местах, которые упоминаются в списке на сайте «Свободно от потогонок», — просто сказала Мередит, — Мы с Бонни должны тебе кое-что рассказать, — добавила она. Она начала рассказывать Стефану о ночном пророчестве, а Бонни тем временем увела Елену в ванную и помогла переодеться в шорты (они пришлись впору) и небесно-голубую кофточку (она оказалась чуть-чуть великовата).

Этот цвет идеально оттенил цвет ее волос — спутанных, но по-прежнему великолепных, однако, когда Бонни поднесла ей захваченное с собой зеркальце — все осколки старых зеркал уже были выметены, — Елена была озадачена, словно щенок, которого заставляют посмотреть на свое отражение. Бонни держала зеркало у нее перед лицом, а Елена то и дело выглядывала то с одной стороны зеркальца, то с другой, как играющий в прятки ребенок. Бонни смогла только расчесать спутанную золотую массу, ведь Стефан совершенно явно не знал, что с ней делать. Когда волосы Елены наконец стали гладкими и шелковистыми, Бонни с гордостью вывела ее из ванной, чтобы продемонстрировать остальным.

О чем тут же пожалела. Остальные были погружены в явно невеселый разговор. Бонни нехотя отпустила руку Елены, которая тут же вспорхнула — в буквальном смысле слова — на колени к Стефану и присоединилась к остальным.

— Разумеется, мы все это понимаем, — говорила Мередит. — Даже до того, как у Кэролайн поехала крыша, какие еще, по большому счету, были варианты? Но ведь...

— О каких вариантах речь? — спросила Бонни, усаживаясь на кровать рядом со Стефаном. — Вы о чем?

После долгой паузы Мередит встала, подошла к Бонни и приобняла ее.

Мы говорили, почему Стефану с Еленой надо уезжать из Феллс-Черч, причем как можно дальше.

В первую секунду Бонни не отреагировала никак; умом она понимала, что должна что-то почувствовать, но была слишком сильно потрясена, чтобы разобрать, что именно. к ней вернулся дар речи, она, как будто со стороны, услышала собственный голос, который тупо произнес:

— Ты сама видела, почему. Вчера, — сказала Мередит, темные глаза которой были наполнены болью, а лицо — редкий случай — выражало нестерпимую муку. Но на данный момент Бонни не интересовала никакая мука, кроме ее собственной.

И теперь эта мука накрыла ее, как снежная лавина, и утопила в раскаленном снегу. В обжигающем льду. Каким-то образом ей удалось просопротивляться достаточно долго для того, чтобы сказать:

— Кэролайн ничего не сделает. Она подписала клятву. Она знает, что нарушить ее — особенно после того, как... кое-кто другой тоже ее подписал...

По-видимому, Мередит рассказала Стефану о вороне, потому что он вздохнул и покачал головой, деликатно отстранившись от Елены, которая пыталась заглянуть ему в лицо. Она явно чувствовала, что случилась какая-то беда, но не могла, попять, в чем дело.

— Меньше всего я хотел бы видеть рядом с Кэролайн своего брата, — Стефан нервно откинул темные волосы от глаз, как будто они напоминали ему о том, как они с Дамоном похожи друг на друга. — И не думаю, что угроза Мередит насчет соседок по общежитию поможет. Она слишком глубоко зашла во тьму.

Бонни внутренне содрогнулась. Эти слова пробуждали в ней мысли, которые были ей очень не по душе.

— Но подожди... — начал Мэтт, и Бонни поняла, что он испытывает те же чувства, что и она, — он ошеломлен, и его подташнивает, как будто они только что слезли с какой-то дешевой карусели.

— Послушай меня, — сказала Стефан. — Есть и другая причина, по которой нам нельзя здесь оставаться.

— Какая другая причина? — медленно спросил Мэтт.

Бонни была слишком подавлена, чтобы говорить. У нее были свои мысли на этот счет, но они таились где-то в глубинах подсознания. Каждый раз, когда они пытались выползти на поверхность, она запихивала их вглубь.

— По-моему, Бонни уже поняла. — Стефан посмотрел на нее. Она посмотрела на него в ответ затуманившимися от слез глазами. — Феллс-Черч, — мягко и грустно объяснил Стефан, — был основан на пересечении энергетических линий. Линии грубой Силы в земле, помните? Кто-нибудь знает, участвовали ли Смоллвуды в выборе места для города?

Никто не знал. В старом дневнике Онории Фелл ничего не говорилось о том, чтобы семейство оборотней выбирало место расположения города.

— Что ж, если это случайность, то крайне неприятная. Город — или, лучше сказать, городское кладбище — был основан именно на том месте, где сходится множество энергетических линий. Из-за этого город и стал маяком для сверхъестественных существ, злых... или не совсем злых, — тут он сконфузился, и Бонни поняла, что он имеет в виду себя. — Меня сюда что-то притянуло. Других вампиров, как вы знаете, тоже. И каждый раз, когда здесь появляется новое существо, обладающее Силой, маяк начинает светить еще сильнее. Ярче. Привлекательнее для других существ, обладающих Силой. Получается дурной замкнутый круг

И рано или поздно кто-нибудь из них захочет познакомиться с Еленой, — закончила. Мередит. — Не забывай, Бонни, мы говорим о таких, как Стефан, только не таких благородных. И если они ее увидят...

От этой мысли Бонни едва не разрыдалась. У нее перед глазами возникли трепещущие белые перья, каждое из которых, медленно кружась, падало на землю.

— Но ведь... когда она только очнулась, она не была такой, — сказал Мэтт медленно и упрямо. — Она разговаривала. Она обладала разумом. И она

— Разговаривает она или нет, летает или ходит — все равно у нее есть Сила, — сказал Стефан. — Этого хватит для того, чтобы обычный вампир спятил. Спятил настолько, чтобы ему захотелось причинить ей вред, лишь бы заполучит эту Силу. А она не может никого убить или причинить вред. По крайней мере, я не могу себе этого представить. И у меня одна надежда, — сказал он, и его лицо потемнело, — отвезти ее куда-нибудь, где она будет... под защитой.

— Но ее нельзя увозить, — сказала Бонни и услышала, что в ее голосе, против ее воли, зазвучали умоляющие нотки. — Разве Мередит не сказала тебе, о чем говорила я? Она должна очнуться. И мы с Мередит в этот момент должны оказаться рядом.

Неожиданно все встало на свои места. И хотя эта мысль была не такой уж и страшной по сравнению с мыслью о том, что их вообще нигде не будет, хорошего в ней тоже было мало.

— Я не собирался ее увозить, пока она не научится хотя бы ходить, — сказал Стефан и, к удивлению Бонни, коротким движением приобнял ее за плечи. Обнял так же, как это делала Мередит, — как сестру, но только объятие было крепче и короче. — И ты даже не представляешь себе, как я рад, что ей предстоит пробудиться. И что вы окажетесь рядом, чтобы ей помочь.

— Но...

«Но в Феллс-Черч время от времени будут появляться разные страшилища, — подумала Бонни. — А ты уедешь, и не будет никого, кто бы нас защитил».

Она подняла глаза и по выражению лица Мередит поняла, что та знает, о чем она думает.

— Вот что я скажу, — произнесла Мередит с самой осторожной и сдержанной своей интонацией. — Стефан и Елена уже отработали свое по части подвигов на благо этого города.

О да. Против возразить было нечего. Да и спорить со Стефаном, похоже, тоже было бессмысленно. Он уже принял решение.

И все равно они проговорили до темноты — обсуждали всевозможные варианты и сценарии и обдумывали пророчество Бонни. К окончательному выводу так и не пришли, но по крайней мере проработали несколько возможных планов. Бонни настаивала на том, чтобы у них была возможность связаться со Стефаном, и уже была готова потребовать его кровь и волосы, если понадобится совершить заклятие вызова, но тот деликатно напомнил ей, что сейчас в их распоряжении есть мобильные телефоны.

Наконец пришло время уезжать. Люди проголодались — и Бонни предположила, что и Стефан тоже. Когда он сидел с Еленой на коленях, он выглядел очень бледным.

Когда они стояли наверху у лестницы и прощались, Бонни старательно напоминала себе обещание Стефалена будет здесь, чтобы Бонни и Мередит могли ей помочь. Он ни за что не увезет ее, не предупредив их.

ведь они

почему тогда всем казалось, что прощаются?

9

Когда Мэтт, Мередит и Бонни уехали, Стефан остался наедине с Еленой, целомудренно одетой в ночную рубашку, которую принесла Бонни. Темнота за окном успокаивала его уставшие глаза — уставшие не от дневного света, а от того, что ему пришлось сообщать добрым друзьям плохие новости. Но еще тяжелее, чем больные глаза, было мучительное ощущение проголодавшегося вампира. «Ничего, эту проблему мы скоро решим», — сказал себе Стефан. Когда Елена засыпала, он уходил в лес и находил белохвостого оленя. Никто не умеет выслеживать дичь лучше вампиров; никто не мог сравниться со Стефаном в охоте. И хотя для того, чтобы утолить его голод, нужно было несколько оленей, ни один из них не был серьезно ранен.

Но у Елены были другие планы. Спать ей не хотелось, а наедине с ним ей никогда не было скучно. Когда вдалеке затих шум машины, на которой приезжали их гости, она сделала то же, что делала всякий раз, когда на нее нападало такое настроение. Она подлетела к нему по воздуху и приподняла его голову. Ее глаза были закрыты, а рот полуоткрыт. Она ждала.

Стефан торопливо подошел к единственному целому окну и опустил штору — на тот случай, если какому-нибудь ворону придет в голову подглядывать в окошко. Потом он вернулся. Елена, чуть-чуть покрасневшая, была в той же позе, с по-прежнему закрытыми глазами. Иногда Стефану казалось, что, когда Елена хочет поцелуя, она способна таким образом прождать целую вечность

— Любимая; это действительно получится так, как будто я тебя использую, — сказал он и вздохнул, а потом наклонился и поцеловал ее — нежно и целомудренно.

Елена издала разочарованный звук, очень похожий кошачье мурлыканье и закончившийся вопросительной ноткой. Она потерлась носом о его подбородок.

— Милая моя, любимая, — сказал Стефан, погладив ее по волосам. — Бонни распутала все и не сделала тебе больно? — Но исходящее от нее тепло уже затягивало его, и он терял силу воли. Верхняя челюсть уже начинала ныть.

Елена снова потерлась носом о подбородок — на этот раз требовательно. Он поцеловал ее чуть подольше. Рассуждая логически, он понимал, что она уже взрослая. Она была старше и неизмеримо опытнее, чем девять месяцев назад, когда они забылись в страстных поцелуях. Но его никогда не оставляло чувство вины, и не мог не беспокоиться о том, что она не высказала своего согласия, находясь в здравом уме.

На этот раз мурлычущий звук был полон отчаяния. С нее довольно. Ни с того ни с сего она взлетела ему на руки, так что он вдруг оказался перед необходимостью держать на руках теплый, плотный сгусток женственности, и ее «Пожалуйста!» в ту же секунду зазвенело яснее, как звук хрусталя, по которому проводят пальцем.

Это было одно из первых слов, которое она научилась мысленно передавать ему, когда только очнулась, немая и невесомая. И — была ангелом она или нет — но она точно знала, что делает с ним это слово.

— Милая моя малышка, — простонал он. — Любовь моя...

Он поцеловал ее.

Наступило долгое молчание, а потом он почувствовал, что его сердце бьется все чаще и чаще. В его объятиях была теплая, обмякшая Елена, Елена, когда то пожертвования ради него жизнью. Сейчас они были только вдвоем, они принадлежали друг другу, и Стефану не хотелось ничего менять. Этому наслаждению не мешала даже быстро усиливающаяся боль в верхней челюсти; она сменилась удовольствием от ощущения теплых Елениных губ, которые, дразня, приоткрылись под его губами подобно крыльям бабочки.

Стефан иногда думал, что Елена ближе всего к пробуждению в те мгновения, когда, как сейчас, пребывает как бы в полусне. Именно Елена всегда была инициатором подобных ситуаций, а он лишь подчинялся, не в силах отказать ей. Как-то раз он попытался прервать поцелуй, и тогда Елена, прекратив телепатический разговор, отплыла в дальний угол, уселась среди пыли и паутины и... расплакалась. Стоя перед ней на коленях на жестком дощатом полу, он никак не мог ее утешить. Уговаривая Елену успокоиться, Стефан чуть было не расплакался сам, но все было тщетно, пока он вновь не заключил ее в свои объятия.

Тогда он пообещал себе, что никогда больше не допустит такой ошибки, поэтому сейчас его грызло чувство вины, которое, впрочем, становилось все более слабым Стефан испытывал потрясение каждый раз, когда Елена внезапно меняла положение своих губ; тогда ему приходилось пятиться, пока они наконец не оказались вдвоем на его кровати. Мысли Стефана стали обрывочными. Он мог думать только о том, что Елена снова с ним что она, такая волнующая и трепетная, сидит у него на коленях. А потом словно что-то мягко взорвалось у него внутри, и ему больше не нужно было ни к чему себя принуждать.

На раздумья не осталось времени, к тому же мысли стали больше не нужны. Елена таяла в его объятиях, и волосы мягко струились меж его пальцев. Их созна словно бы сплавились в единое целое. Боль в клыках, наконец, привела к закономерному результату: они удлинились и заострились. Стефан прикоснулся ими к Елениной нижней губе и ощутил такую яркую вспышку сладостной боли, что почти задохнулся.

А потом Елена сделала нечто, чего никогда не делала раньше. Мягко и аккуратно прихватив один из клыков Стефана ртом, она нежно сдавила его между губами.

Мир с бешеной скоростью закружился вокруг Стефана.

Только его любовь и их объединенные сознания удержали Стефана от того, чтобы прокусить ей губу насквозь. Вечно жаждущий крови древний вампирский инстинкт, который невозможно приручить, подстрекал это сделать.

Но Стефан любил Елену, они были единым целым — и, кроме того, он не мог сдвинуться, ни на дюйм. Наслаждение словно парализовало его. И хотя его клыки терзала резкая боль, и они никогда не были такими длинными и такими острыми, он проколол ей нижнюю губу очень бережно и осторожно. Кровь медленно потекла в его горло. Кровь Елены, измененная ее пребыванием в мире духов. Эта кровь была прекрасна, полна молодых жизненных сил и чего-то еще, присущего только самой Елене.

И все сразу встало на свои места, стало так, как должно быть. Неописуемо. Он никогда не пробовал ничего, подобного крови вернувшегося на землю духа. Она была преисполнена Силы и отличалась от человеческой крови не меньше, чем человеческая кровь отличалась от крови животных.

Человек не в силах представить себе удовольствие, которое испытывает вампир, когда кровь проскальзывает через его горло.

Сердце Стефана бешено забилось у него в груди.

Елена очень осторожно и деликатно обходилась с клыком, вонзившимся в ее губу.

Он мог ее удовлетворение от того, что крошечная жертвенная боль сменилась удовольствием, потому что она была связана с ним и потому что она принадлежала к редчайшей породе человеческих существ. Она действительно наслаждалась заботой о вампире, тем, что он нуждался в ней, она упивалась тем, что может кормить его. Она была одной из избранных.

Горячие мурашки пробежали по позвоночнику Стефана; кровь Елены заставляла вращаться этот мир.

Елена выпустила его клык, присосавшийся к ее нижней губе. Она позволила своей голове запрокинуться, оставив на виду незащищенную шею.

Ее напор был так силен, что Стефан не мог сопротивляться. Рисунок вен на шее Елены был так же хорошо знаком ему, как черты ее лица. И тогда...

— мелодично телепатировала ему Елена.

Стефан погрузил парные клыки в тоненькую жилку. Они были так бритвенно остры, что Елена, привыкшая ощущать укусы, совсем не почувствовала боли. И он, они оба, наконец, погрузились в процесс насыщения: рот Стефана наполнился невыразимо сладкой свежей Елениной кровью, а Елена, щедро отдавая себя, впала в полубессознательное состояние.

Существовала опасность, что он возьмет слишком много ее крови или не даст ей достаточно своей. Тогда Елена не сможет поддерживать себе жизнь и умрет. Не то Стефану было нужно больше, чем крохотное количество ее крови, просто опасность такого рода существовала всегда, когда имеешь дело с вампирами. Но в конце все тревожные мысли были смыты прозрачной волной блаженства, подхватившей их обоих.

Мэтт рылся в карманах в поисках ключей. Все имеете — он, Бонни и Мередит — втиснулись на широкое переднее сиденье его развалюхи. Ему было стыдно, она стояла рядом с «порше» Стефана. Обивка на заднем сиденье была так изодрана, что имела обыкновение прилипать к заднице того, кто на нем сидел, и Бонни легко уместилась на откидном сиденье, снабженном кое-как сделанным ремнем безопасности, — между Мэттом и Мередит. Мэтт не спускал с нее глаз — в возбужденном состоянии она обычно не пристегивалась. А на обратном пути через Старый лес было много трудных поворотов, к которым не стоило относиться легкомысленно, даже если их машина будет там единственной.

«Никаких больше смертей, — думал Мэтт, отъезжая общежития. — И даже чудесных воскрешений». Мэтт уже повидал столько сверхъестественного, что ему хватит по гроб жизни. Он чувствовал точь-в-точь то же самое, что и Бонни: он хотел, чтобы все встало на свои места, и он зажил бы старой доброй обычной жизнью.

«Без Елены, — издевательски прошептал внутренний голос, — даже не попытаешься за нее побороться».

Значит, так. У меня нет никаких шансов против Стефана в любой драке, даже если у того руки будут связаны за спиной, а на голове — мешок. Надо забыть об этом. Все кончено, хоть она меня и поцеловала. Теперь мы с ней друзья.

И все равно он по-прежнему чувствовал теплые губы Елены на своих губах и нежные прикосновения, которые не приняты между «просто друзьями», хотя она об этом еще не знала. Он чувствовал тепло и упругую, танцующую гибкость ее тела.

Проклятие — она вернулась в идеальной форме — физической по крайней мере, думал он.

Жалобный голос Бонни врезался в приятные воспоминания.

— Именно в тот момент, когда я решила, что теперь все будет хорошо, — причитала она чуть не плача. — Именно в тот момент, когда я решила, что у нас, в конце концов все получится. Что все пойдет

Мередит сказала очень мягко:

— Я понимаю, это нелегко. Похоже, нам опять придется остаться без нее. Но нельзя думать только о себе.

— Мне — можно, — тусклым голосом сказала Бонни.

«И мне, — прошептал внутренний голос Мэтта. — По крайней мере в душе, чтобы никто не заподозрил, что я думаю только о себе. Дружище Мэтт; ну, Мэтт возражать не будет; какой отличный парень, этот Мэтт. А тут уникальный случай: дружище Мэтт решительно возражает. Но она выбрала другого, и что я могу? Похитить ее? Запереть и не выпускать? Попробовать взять ее силой?»

Эта мысль подействовала на него как холодный душ; Мэтт очнулся и стал внимательнее смотреть на дорогу. Каким-то образом он ухитрился удачно проехать на автопилоте несколько крутых поворотов разбитой однополосной дороги, ведущей через Старый лес.

— Мы собирались вместе ходить в колледж, — не унималась Бонни. — А потом мы собирались вместе вернуться в Феллс-Черч. Мы все распланировали, чуть ли не с самого детского сада, — и вот теперь Елена опять стала человеком, и я решила, что теперь все будет как раньше, как Но все никогда, не будет так, как раньше, — ее голос стал тише, и она закончила полувздохом-полувсхлипом: — Получа так? — Это был риторический вопрос.

Мэтт и Мередит обнаружили, что смотрят друг на друга, пораженные остротой своей жалости и невозможностью утешить Бонни, которая обхватила себя руками и отшатнулась, когда Мередит попыталась к ней прикоснуться.

«Ну, Бонни есть Бонни: она любит устраивать представления», — подумал он, но прирожденная честность тут, же одернула его.

— По-моему, — проговорил он медленно, — когда только вернулась, мы все примерно так и думали. «Когда мы отплясывали там, в лесу, как психи», — мелькнула у него мысль. — По-моему, мы рассуждали как-то так: они спокойно заживут себе где-нибудь в окрестностях Феллс-Черч, и все вернется в привычную колею. И тут Стефан...

Мередит, всматриваясь вдаль за ветровым стеклом, покачала головой:

— Нет. Не Стефан.

Мэтт понял ее. Стефан пришел в Феллс-Черч для того, чтобы вернуться к людям. А не для того, чтобы оторвать девушку от людей.

— Ты права, — сказал Мэтт. — Я как раз примерно об этом и думал. Они со Стефаном вполне могли придумать, как спокойно жить здесь. Или, по крайней мере, быть где-нибудь рядом с нами. Это Дамон. Он пришел, чтобы увести Елену против ее воли, и от этого все изменилось.

— И вот теперь Елена и Стефан от нас уходят. Они уйдут и больше не вернутся, — простонала Бонни. — Ну зачем? Зачем Дамон это затеял?

— Стефан как-то раз сказал мне, что Дамон любит затевать такое просто потому, что ему скучно. А сейчас он, скорее всего, сделал это, потому что ненавидит Стефана, — сказала Мередит. — Впрочем, я хотела бы, чтобы один-единственный раз он оставил нас в покое.

— А какая разница, — теперь Бонни плакала по-настоящему. — Значит, во всем виноват Дамой. Мне это уже неинтересно. Я просто не понимаю, почему все должно быть по-другому!

— Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Или даже один раз, если ты сильный вампир, — с кривой улыбкой сказала Мередит. Никто не засмеялся. Тогда она добавила очень мягко: — Может быть, ты спрашиваешь не у тех людей. Может быть, только Елена сможет сказать, почему все должно поменяться, если она вспомнит, что с ней случилось там. На Другой Стороне.

— А я не говорю, что все должно меняться...

— Но оно меняется, — сказала Мередит еще мягче и с грустью. — Не видишь? Тут не в сверхъестественном дело — просто такова жизнь. Все мы растем...

— Понятно! Мэтт получил футбольную стипендию, ты уезжаешь в колледж, а потом тыМожет быть, у тебя даже будут дети! — Бонни умудрилась сказать это так, словно речь шла о чем-то неприличном. — Я застряну в младшем колледже на веки вечные. А вы будете все такие взрослые, забудете про Стефана и Елену... и про меня, — закончила Бонни coвсем несчастным голосом.

— Стоп, — сказал Мэтт. Он всегда горой вставал на защиту обиженных и игнорируемых. В этот момент, несмотря на то что воспоминания о Елене были так свежи в сознании — и он не знал, сумеет ли хоть когда нибудь отделаться от ощущения этого поцелуя, — его потянуло к Бонни, которая стала такой маленькой и уязвимой. — Ну что ты такое говоришь? Я после колледжа вернусь и буду здесь жить. Не исключено, что я здесь и умру, в Феллс-Черч. И я думать о тебе. То есть, если ты не против.

Oн погладил Бонни по руке, и она не отдернула руку, как она сделала, когда к ней прикоснулась Мередит. Она наклонилась к нему и уткнулась лбом в плечо. Когда же ее тело слегка содрогнулось, он без раздумий обнял ее.

— Мне не холодно, — сказала она, но не попыталась его руку. — Сегодня тепло. Мне просто... мне не правится, когда ты говоришь что-то типа «не исклю что я здесь и умру»...

. — Мэтт, выругавшись, ударил по тормозам, выкручивая руль обеими руками. Бонни резко пригнулась, а Мередит застыла. Машина Мэтта была почти такой же старой, как его первая колымага, которой он лишился некоторое время назад, и никаких подушек безопасности в ней не было. По сути, это было лоскутное одеяло из деталей подержанных машин.

— завопил Мэтт.

Машину пронесло вперед, завизжали шины, и, наконец, их всех сильно мотнуло, когда задние колеса съехали в канаву, а передний бампер ударился в дерево.

А потом все замерло. Мэтт выдохнул и отпустил руль, в который вцепился мертвой хваткой. Он стал поворачиваться к девушкам и оцепенел. Пошарив рукой, он включил лампочку, и то, что он увидел при свете, заставило его оцепенеть снова.

Бонни, как всегда в моменты сильной тревоги, повернулась к Мередит. Ее голова лежала на коленях подруги, а руки вцепились той в предплечье и в рубашку. Сама Мередит сидела вытянувшись, откинувшись назад, насколько это было возможно, — ноги уперлись в пол под приборной панелью, тело вжалось в сиденье, голова запрокинулась, а руки крепко прижали Бонни.

Лобовое стекло насквозь проткнула ветка дерева, похожая на шишковатое, ветвистое копье или сжатую руку какого-то дикого земляного великана. Она торчала вплотную к основанию изогнутой шеи Мередит, а ее нижние веточки нависли над маленьким телом Бонни. Если бы Бонни не смогла пригнуться из-за ремня без­опасности, если бы она не успела юркнуть вниз так быстро, если бы Мередит не схватилась за нее...

Мэтт понял, что не может отвести взгляд от расщепленного, но очень острого конца ветки. Если бы его собственный ремень безопасности не помешал ему качнуться в эту сторону...

Мэтт услышал свое тяжелое дыхание. Машину заполнил запах хвои. Мэтт мог найти по запаху те места, где маленькие веточки поломались и стали выпускать сок.

Очень медленно Мередит подняла руку, чтобы сломать один из прутьев, нацелившихся ей прямо в горло, как стрела. Он не сломался. Пораженный, Мэтт тоже протянул руку, чтобы попытаться это сделать. Но, хотя веточка была ненамного толще его пальца, она ока­залась слишком крепкой и даже не погнулась.

«Как закаленная сталь», — мелькнуло в его смятенном сознании. Но это же бред. Это живое дерево, я же могу потрогать обломки веток.

— Уф!

— Можно мне выпрямиться? — тихо спросила Бонни приглушенным голосом, поскольку она говорила, уткнувшись в ногу Мередит. — Пожалуйста. Пока оно меня не схватило. А оно хочет.

, ничего не понимая, посмотрел на нее и потерся щекой об поломанный кончик большой ветки.

— Оно не собирается тебя хватать.

Однако, пока он на ощупь искал застежку своего ремня безопасности, в желудке у него засаднило. Почему у Бонни возникла та же мысль, что у него, — что эта ветка похожа на огромную искривленную мохнатую руку? Бонни ведь даже не видела ее.

— Собирается. Ты сам знаешь, — прошептала она, и все ее тело пробила дрожь. Она опустила руку, чтобы отстегнуть ремень безопасности.

— Мэтт, нам надо передвинуться, — сказала Мередит. Она по-прежнему сидела, сильно откинувшись, и от одного только взгляда на ее позу становилось больно. Мэтт слышал, что ее дыхание стало тяжелее. — Нам надо сдвинуться в твою сторону. Оно пытается обвить мое горло.

— Но этого не может быть... — Но он тоже это видел. Только что расщепленные кончики небольшой ветки совсем чуть-чуть подвинулись, в них появился изгиб, и они нацелились на горло Мередит.

— Может быть, дело в том, что никто не может веч сидеть так, как сидишь ты, — проговорил он, сам понимая, что несет чушь. — Там в бардачке есть фонарь...

— К нему не добраться из-за веток. Бонни, сумеешь отстегнуть мой ремень?

— Попробую.

Не поднимая головы, Бонни пододвинулась вперед и стала вслепую шарить рукой.

Со стороны Мэтта казалось, что мохнатое ароматное хвойное дерево поглощает ее. Затаскивает в свои иголки.

— Черт, к нам в машину доставили рождественскую елку.

Он повернулся и посмотрел в боковое окошко со своей стороны. Чтобы ограничить обзор, он прижал ребра ладоней к удивительно холодному стеклу и уперся в него лбом.

Сзади к его шее что-то прикоснулось. Он подскочил, а потом оцепенел. Прикосновение не было ни теплым, ни холодным — как ноготь девушки.

— Черт тебя дери, Мередит...

— Мэтт...

Мэтту самому было досадно из-за того, что он подпрыгнул. Однако то, что прикоснулось к нему, его немного... оцарапало.

— Мередит? — Мэтт медленно убрал руку, пока не увидел отражение в стекле. Мередит к нему не прикасалась.

— Мэтт... не поворачивай голову... влево. Там длинный острый обломок, — обычно голос Мередит, холодный и чуть-чуть отстраненный, вызывал у Мэтта ассоциации с картинкой на календаре — голубое озеро, окруженное снегом. Сейчас же голос был приглушенным и сдавленным.

— Мередит! — вскрикнула Бонни до того, как Мэтт успел ответить. Голос Бонни звучал так, словно она говорила, накрывшись пуховым одеялом.

— Ничего страшного. Мне надо только... отодвинуть его, — сказала Мередит. — Не бойся, я тебя не отпускаю.

Мэтт почувствовал другой, более острый укол обломка. Что-то осторожно прикоснулось к его шее с правой стороны

— Бонни, прекрати! Ты затягиваешь дерево вовнутрь! Ты тащишь его на Мередит и на меня!

Мэтт умолк. Его сердце бешено стучало. Больше всего на свете ему не хотелось заводить руку за спину. Но эт же глупо, подумал он: ведь, если Бонни действительно затаскивает дерево вовнутрь, я по крайней мере смогу ей помешать.

Вздрогнув, Мэтт завел руку за спину. Чтобы хоть чуть-чуть видеть, что он делает, он смотрел на свое отражение в боковом стекле. Пальцы сомкнулись вокруг толстого узла, состоящего из коры и обломков.

«Когда я видел эту ветку, нацелившуюся мне в горло, я не припомню, чтобы там было утолщение», — подумал он.

— Получилось, — раздался приглушенный голос, и послышался щелчок расстегиваемого ремня. Потом этот голос сказал, сильно задрожав: — Мередит. У меня иголки по всей спине.

— Подожди, Бонни. Мэтт, — Мередит говорила с усилием, но очень спокойно, с теми интонациями, с которыми они все говорили с Еленой. — Мэтт, теперь тебе надо открыть дверь со своей стороны.

Бонни говорила с ужасом:

— И не просто иголки. Тут веточки. Они как колючая проволока. Я... не могу пошевелиться...

— Мэтт, открывай дверь,

Тишина.

— Мэтт!

Мэтт напрягся, он упирался ногами, теперь уже обе его руки схватились за чешуйчатую кору. Он отталкивался изо всех сил.

— Мэтт! — Мередит почти кричала. — Оно впивается мне в горло!

— Дверь не открывается! С этой стороны тоже дерево!

— Какое там может быть дерево? Мы стоим

— А как может быть, что дерево в машине?

Снова тишина. Мэтт чувствовал, как обломки — расщепленные ветки дерева — впиваются ему в шею еще глубже. Если он не сделает что-нибудь в ближайшие секунды, то не сделает уже ничего и никогда.

10

Елена купалась в лучах безмятежного счастья. Теперь была ее очередь.

Стефан взял острый деревянный нож для разрезания конвертов и сделал надрез. Елена не могла видеть, как он орудует этим инструментом, которым легче всего разрезать кожу вампира, — она зажмурилась и открыла глаза только тогда, когда из маленькой раны на шее уже сочилась красная кровь.

— Тебе не потребуется брать слишком много — и не надо брать слишком много, — прошептал Стефан, и она поняла: он напоминает об этом, пока еще есть возможность. — Я не слишком крепко тебя сжал? Тебе не больно?

Он всегда был таким заботливым. Теперь онапоцеловала

Она знала, что ему самому это кажется странным: ее поцелуя он хотел больше, чем того, чтобы она взяла его кровь. Она засмеялась и толкнула Стефана в грудь, а когда он упал, нависла над ним, глядя на рану. Она знала: он думает, что она опять будет его дразнить, — но вместо этого она крепко, как пиявка, впилась в рану и стала сосать его кровь сильно,, пока он мысленно не запросил пощады. Это ее не удовлетворило, и она не отпускала его, пока он не попросил пощады вслух.

В тускло освещенной машине Мэтту и Мередит эта мысль пришла в голову одновременно. Мередит успела быстрее, но сказали они практически одновременно.

— Я идиотка! Мэтт, как откидывается это сиденье?

— Бонни, тебе надо сделать так, чтобы ее сиденье откинулось назад! Там есть маленький рычажок, найди его и потяни наверх!

Голос Бонни стал прерывистым:

— Мои руки... оно тычется в мои руки...

— Бонни, — жестко сказала Мередит, — я знаю, что у тебя все получится. Мэтт, этот рычажок... он прямо под передним сиденьем... или...

— Да, с краю. Немножечко наискосок от тебя, — больше Мэтт ничего не смог выговорить: у него перехватило дух. Вцепившись в ветку, он чувствовал: ослабь он руки хоть на секунду, дерево вопьется ему в шею еще сильнее.

«Других вариантов у нас нет», — подумал он, набрал полные легкие воздуха и уперся в дерево, услышав, как вскрикнула Мередит, и Зазубренные сучки, как тонкие деревянные ножи, царапали ему шею, ухо, кожу головы. Теперь давление на заднюю часть шеи ослабло, но он был потрясен, увидев, как разрослось дерево в машине. На коленях у него было полным-полно веток; хвоя заполнила все пространство.

Неудивительно, что Мередит так перепутана, смутно подумал он. Она была практически погребена под тяжестью веток; одной рукой она боролась с чем-то у самого ее горла, но она его видела.

— Давай, Мэтт... свое сиденье! Живо! Бонни,

Мэтт протиснулся рукой сквозь хитросплетение веток и схватился за рычаг, который должен был опустить спинку его кресла. Рычаг не шелохнулся. Он весь был опутан тонкими крепкими побегами, упругими и прочными. Мэтт принялся яростно крутить и рвать их.

Спинка откинулась. Мэтт поднырнул под огромную ветку — если ее по-прежнему имело смысл так называть, потому что теперь в машине было множество других таких же. Едва он протянул руку, чтобы помочь Мередит, как спинка ее кресла тоже резко откинулась.

Она упала вместе с ней, подальше от хвои, задыхаясь. Секунду она лежала не шевелясь. Потом торопливо переползла на заднее сиденье, таща за собой фигуру, облепленную хвоей. Она заговорила, и ее голос стал хриплым и медленным.

— Мэтт. Слава Богу, что... у тебя не машина... а игрушка-головоломка, — она лягнула спинку переднего сиденья, и та вернулась в исходное положение. Мэтт сделал то же самое.

— Бонни, — плохо соображая, что к чему, сказал Мэтт.

Бонни не шевелилась. Множество тонких прутьев по-прежнему оплетали ее, запутались в ее рубашке, и вцепились в волосы.

Мередит и Мэтт стали выдергивать их. В тех местах, где они подавались, на коже оставались маленькие ранки с рваными краями.

— Оно как будто хотело врасти в нее, — сказал Мэтт, когда длинная тонкая веточка отстала, оставив после себя кровавую ранку.

— Бонни! — позвала Мередит, вытаскивая прутья из волос подруги. — Бонни! Давай, приходи в себя. Посмотри на меня.

Тело Бонни снова задрожало, но она позволила Мередит поднять ее лицо вверх.

— Я думала, у меня ничего не выйдет.

— Ты спасла мне жизнь.

— Я так перепугалась...

Бонни уткнулась в плечо Мередит и тихо заплакала.

Мэтт посмотрел на Мередит как раз в тот момент, когда лампочка мигнула и погасла. Последним, что он успел увидеть, были ее глаза, в которых стояло такое выражение, что его замутило еще сильнее, чем прежде. Он обвел взглядом три окна, которые теперь были ему видны с заднего сиденья.

По идее, ему трудно было вообще что-нибудь разглядеть. Но то, что он высматривал, прижалось прямо к стеклу. Иглы. Ветки. Все окна были ими полностью загорожены.

Не говоря друг другу ни слова, они с Мередит вцепились в дверцу. Дверца щелкнула, приоткрылась на пару миллиметров, а потом с очень отчетливым «вамм» захлопнулась снова.

Мередит и Мэтт посмотрели друг на друга. Потом Мередит снова опустила глаза и вытащила из волос Бонни еще несколько веточек.

— Не больно?

— Нет. Почти...

— Ты дрожишь.

— Это от холода.

В машине действительно стало холодно. Снаружи, но не сквозь некогда открытые стекла, которые теперь были наглухо закрыты стволами деревьев, до Мэтта доносился шум ветра. Он свистел, словно в ветвях многочисленных деревьев. Был слышен и другойна удивление громкий скрип дерева. Как это ни нелепо доносился откуда-то сверху. Было похоже на бурю.

— Кстати, что это была за дрянь? — вдруг крикнул пнув спинку переднего сиденья. — Та дрянь из-за которой я вывернул руль?

Мередит медленно приподняла свою темную голову.

— Не знаю; я как раз собиралась закрыть окно. И ее долю секунды.

— Она появилась прямо посреди дороги.

— Волк?

— Там ничего не было,

— Волки другого цвета. Она была рыжей, — бесцветным голосом сказала Бонни, отрывая голову от плеча Мередит.

— Рыжей? — Мередит покачала головой. — Но она была слишком большая для лисы.

— Мне тоже кажется, что она была рыжей, — сказал Мэтт

Волки рыжими не бывают... А оборотни? У Тайлера Смоллвуда нет родственников с рыжими волосами?

— Это был не волк, — сказала Бонни. — Он был... задом наперед.

— Задом наперед?

— У него голова была не с той стороны. Или у него было две головы.

— Бонни, ты меня пугаешь, — сказала Мередит.

Мэтт не произнес этого вслух, но Бонни сильно напугала и его тоже. Он видел это животное лишь долю секунды, но у него было ощущение, что оно действительно выглядело так, как описала Бонни.

— Может быть, мы просто увидели его под таким углом, — предположил Мэтт, а Мередит одновременно с ним сказала:

— Может быть, просто какой-то напуганный зверь...

— Чем напуганный?

Мередит подняла глаза на крышу машины. Мэтт проследил за ее взглядом. Очень медленно, скрипя металлом, крыша просела. Потом снова. Как будто на нее давило что-то очень тяжелое.

Мэтт обозвал себя нехорошими словами.

— Я же мог просто поехать вперед, когда был на переднем сиденье, — он лихорадочно просунул руку сквозь ветки, пытаясь нащупать акселератор, зажигание, — интересно, ключи еще там?

— Мэтт, мы сползли в канаву. И, кроме того, если бы это имело хоть какой-то смысл, я бы сама предложила тебе поехать вперед.

— Но тогда дерево снесло бы тебе голову.

— Да, — просто ответила Мередит.

— Но ты бы

— Я бы предложила этот вариант, если бы у вас двоих был шанс выбраться. Но вы смотрели по сторонам, а я видела то, что впереди. Они уже там были. Деревья. Со всех сторон.

— Этого... не может... быть! — Мэтт стучал кулаком по спинке переднего сиденья, чтобы подчеркнуть каждое слово.

— А — может?

Крыша снова скрипнула.

— А ну-ка перестаньте ругаться! — сказала Бонни, и ее голос сорвался на рыдания.

Послышался хлопок, похожий на ружейный выстрел, и машина внезапно качнулась назад и влево.

— Что это такое? — ошарашенно спросила Бонни.

Тишина.

— ..лопнула шина, — выговорил наконец Мэтт. Он не верил собственным словам. Он посмотрел на Мередит.

Бонни тоже посмотрела на нее.

— Мередит... все впереди уже заполнено ветками. Я едва могу различить лунный свет. Здесь темнеет.

— Я знаю.

— Ну и что же нам делать?

Мэтт видел, что лицо Мередит выражает невероятное напряжение и отчаяние, словно все, что она говорила, пробивалось сквозь крепко сжатые зубы. Но голос ее был спокойным:

— Не знаю.

Стефан все еще содрогался, а Елена свернулась на кровати, как кошка. Она улыбалась ему, и в этой улыбке были наслаждение и любовь. Он думал о том, чтобы схватить ее за руки, повалить и повторить все заново.

Вот до какого безумия она его довела. Дело в том, что он знал — знал прекрасно, по собственному опыту, — в какие опасные игры они играют. Еще немного — и Елена превратится в духа-вампира, как до того была первым вампиром-духом, с которым ему доводилось встречаться.

Какая же она была! Он выскользнул из-под Елены, как иногда делал, и просто смотрел на нее, чувствуя, что от одного ее вида его сердце начинает, бешено колотиться. Ее волосы, настоящего золотого цвета, шелком упали на кровать и растеклись по ней. Ее тело, освещенное единственной лампой, казалось, было обведено золотым контуром. Действительно, ощущение было такое, что она порхает, и двигается, и спит в золотой дымке. Это было невероятно; словно он, вампир, принес в свою кровать живое солнце.

Он понял, что подавил зевок. Она сделала с ним-то же, что Далила, сама того не желая, сделала с Самсоном, — отобрала его Силу. Пускай он и был полон до краев ее кровью, но одновременно им овладела приятная сонливость. Он был готов провести сладкую ночь в ее объятиях.

В машине Мэтта становилось все темнее и темнее — деревья продолжали перекрывать лунный свет. Какое-то время молодые люди пытались звать на помощь, но это не дало никаких результатов. Кроме того, как сказала Мередит, им надо было экономить воздух. Поэтому теперь они снова сидели тихо.

В конце концов, Мередит залезла в карман джинсов и вытащила оттуда связку ключей, на брелоке которых болтался карманный фонарик. Он светился голубым светом. Она нажала кнопку, и все они наклонились вперед. Какая мелочь, а как много значит, подумал Мэтт.

Теперь и на передние сиденья что-то давило.

— Бонни, — сказала Мередит. — Наших криков отсюда никто не услышит. Если бы неподалеку кто-нибудь был, он услышал бы, как лопнула шина, и решил бы, что это ружейный выстрел.

Бонни затрясла головой, словно не желая слушать. Она все еще вытаскивала из кожи иголки.

«Она права. До ближайшей живой души несколько миль», — подумал Мэтт.

— Здесь что-то очень плохое, — сказала Бонни. Она сказала это совсем тихо, произнося слова одно за другим, словно кидала в пруд камушки.

Мэтт почувствовал, что его лицо становится серым.

— Насколько... плохое?

— Настолько, что... я такого раньше не чувствовала. Ни когда убили Елену, ни с Клаусом, Я такого плохого Это что-то плохое и очень Никогда не думала, что что-то может быть таким сильным. Онона меня, и мне

Мередит оборвала ее:

— Бонни, мы с тобой обе понимаем, что выход тольк один...

— У нас выхода!

— ... понимаю, что тебе страшно...

— Ну кого мне звать на помощь? Я бы позвала... но звать некого. Я могу смотреть на твой фонарик и попытаться представить себе, что это огонь, и войти...

— В транс? — Мэтт бросил на Мередит сердитый взгляд. — Мы же решили, что она больше не будет входить в транс.

— Клаус уже мертв.

— Но...

— Меня никто не услышит! — завопила Бонни и, наконец, громко разрыдалась. — Елена и Стефан слишком далеко, да к тому же они, наверное, уже спят! А больше тут никого нет!

Всем троим пришлось сгрудиться, потому что ветки дерева придавливали их передними сиденьями. Мэтт и Мередит оказались достаточно близко друг к другу, чтобы переглянуться через голову Бонни.

— Хм, — задумчиво сказал Мэтт. — Мы... уверены в этом?

— Нет, — сказала Мередит. В ее голосе звучали и тоска и надежда. — Помнишь то утро? Какая уж тут уверенность? Вообще говоря, я уверена, что он все еще где-то рядом.

Теперь плохо стало Мэтту, а Мередит и Бонни выглядели странно в голубом свете фонарика.

— И... перед тем, как это произошло, мы много чего успели обсудить...

— ... главным образом, о том, что изменило Елену...

— ... что это была его вина.

— В лесу.

— При открытом окне.

Бонни всхлипывала.

Мэтт и Мередит смотрели друг на друга, и, кажется, пришли к молчаливому соглашению. Очень мягко Мередит произнесла:

— Бонни, попробуй докричаться до Стефана, разбудить Елену или... Или попросить прощения у... Дамона. Боюсь, что придется сделать именно это. В конце концов, он никогда не желал нашей смерти. И, кроме того, он же должен понимать: вряд ли он легче заполучит Елену, если убьет ее друзей.

Мэтт недоверчиво хмыкнул.

— Может, он и не хочет, чтобы погибли мы все, но с него станется подождать, пока погибнет кто-нибудь из нас, а потом спасти остальных. Я никогда не доверял...

— Ты никогда не желал ему зла, — громко перебила его Мередит.

Мэтт моргнул и закрыл рот. Он почувствовал себя полным идиотом.

— Так, начали. Фонарик включен, — сказала Мередит, и даже в такой ситуации ее голос был ровным, ритмичным, убаюкивающим. Жалкий крохотный фонарик тоже был драгоценностью. Только он спасал их от полной тьмы.

Но, когда наступит полная тьма, думал Мэтт, это случится потому, что весь свет и весь воздух выключат, эти деревья. А потом деревья переломают им все кости.

— Бонни? — Голос Мередит был голосом всех старших сестер, когда-либо приходивших на помощь младшим. Мягким. Сдержанным. — Представь себе, что это пламя свечи... пламя свечи... пламя свечи... и войди в трансе.

—Я уже в трансе, — голос Бонни был каким-то чужим: он звучал как будто издалека и был больше по на эхо.

— Тогда зови на помощь, — тихо сказала Мередит.

Бонн зашептала, вновь и вновь повторяя одни и те же слова и явно отключившись от окружающего мира:

— Пожалуйста, Дамой, приди и спаси нас. Если ты нас слышишь, прими наши извинения и приди. Ты уже напугал нас как следует, и я знаю, что мы это заслужили, но — пожалуйста, пожалуйста, приди. Нам больно, Дамон. Нам так больно, что я сейчас закричу. Но я не кричу, я берегу энергию, чтобы вложить ее в Зов — Зов, обращенный к тебе. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, помоги...

Она бормотала пять минут, десять, пятнадцать, а ветки тем временем росли, обдавая их густым ароматом смолы. Она все продолжала бормотать; Мэтт даже не подозревал, что она сможет продержаться так долго.

Потом погас свет. В наступившей темноте не было слышно ни звука, кроме шороха хвои.

Технически все было сделано безупречно.

Дамон снова пристроился между небом и землей, на этот раз даже выше, чем в тот раз, когда шагнул прямо в спальню Кэролайн на третьем этаже. Он по-прежнему не разбирался в названиях деревьев, но это его не остановило. Ветка была словно театральная ложа, из которой удобно было смотреть разыгрывавшийся внизу спектакль. Впрочем, сейчас он начинал скучать, потому что на земле уже довольно давно не происходило ничего нового. Некоторое время назад он сбежал от Дамарис, потому что его заставила скучать заговорив о женитьбе и на другие темы, которых он хотел бы избежать. Например, о ее муже. Скучно. И он сбежал, даже не проверив толком, превратилась она в вампира или нет, хотя ему казалось, что скорее превратилась, а значит, дома ее муженька будет ждать сюрприз. Губы Дамона дрогнули в полуулыбке.

А спектакль тем временем близился к кульминации.

Да, да, технически все безупречно. Они охотятся стаей. Дамон не имел ни малейшего понятия, что за маленькие твари управляют деревьями, но в любом случае они довели свое искусство до сияющих высот, как волки или львицы. Собраться стаей, чтобы заловить добычу, слишком быструю и крепкую, чтобы поймать ее в одиночку. В данном случае — машину.

Тонкое искусство командной игры. «Обидно, что у нас, вампиров, каждый сам по себе, — подумал он. — Если бы мы сплотились, весь мир был бы у наших ног».

Он моргнул сонными веками, после чего вспыхнул ослепительной улыбкой — просто так, не направленной ни на что конкретно. Ясное дело — если бы смогли, скажем, захватить город и поделить между собой его население на части, то рано или поздно мы поделили бы на части друг друга. В ход пошло бы все — зубы, когти, Сила, словно ножи или шпаги, и, в конце концов, останутся только ошметки плоти и водопроводы крови.

Впрочем, это тоже красиво, подумал он и прикрыл глаза, чтобы насладиться картинкой. Элегантно. Пурпурные лужи крови, чудесным образом не загустевшей и стекающей по мраморным ступеням афинского стадиона Каллимармарон. Целый город, очищенный от шумных, бестолковых, вечно недовольных человеческих существ, обретет спокойствие, в нем останется только необходимое — несколько артерии, из которых можно выкачать много сладкой красной жидкости. Сказка про молочные реки и кисельные берега, но в версии для вампиров.

Он снова раздраженно приоткрыл глаза. Внизу стало шумно. Человеческие существа начали издавать громкие звуки. Зачем? Для чего? Кролик всегда визжит в пасти лисицы, но неужели на его крики хоть раз прибежал другой кролик, чтобы его спасти?

О, только что на свет родилась новая пословица — и новое доказательство того, что люди глупы, как крошки, — подумал он, но мир мечтаний был разрушен. Мысли Дамона стали ускользать, однако беспокоил его не только шум внизу. Молочные реки, кисельные берега... что-то здесь не то. В том, что он стал об этом думать, была какая-то ерунда. Тем вечером, неделю назад, кожа Елены была как молоко, белой и теплой, а не прохладной, даже в лунном свете. Светлые волосы в тени — словно пролитый мед. Если бы Елена полюбовалась на результаты стайной охоты, ей бы это не поправилось. Из ее глаз полились бы хрустальные слезы, похожие на росинки. запаху они были бы похожи на соль.

Внезапно Дамон напрягся и, будто круговым радаром, ощупал все вокруг своей Силой.

Но не обнаружил ничего, кроме безмозглых деревьев на земле. Какое бы существо ни управляло ими, его было не обнаружить.

Ну ладно. Тогда попробуем, подумал он. Сосредоточившись на всей той крови, которую он выпил за последние дни, он выстрелил струей чистой Силы, словно Везувий, разорвавшийся смертоносным пирокластическим извержением. Сила окружила его со всех сторон, образовав пузырь, подобный раскаленному газу, двигающийся со скоростью пятьдесят миль в час.

Потому что неизвестный вернулся. Невероятно, но он снова взялся за свое — попытался залезть Дамону в голову. Иначе происходящее не объяснить.

«Неизвестный усыпил его бдительность, — предположил Дамон, в рассеянной ярости потирая заднюю сторону шеи, — пока остальная компания добивает своих жертв в машине». Нашептывал что-то прямо в его разум, забирал его собственные темные мысли и возвращал их, сделав еще на пару тонов темнее, так, что получался цикл, в результате которого Дамон мог сорваться с места и полететь убивать, убивать и снова убивать из чистого черного бархатного наслаждения.

Теперь разум Дамона стал холодным и черным от гнева. Он встал, вытянув затекшие руки и плечи, и принялся за поиски. Он искал уже не при помощи радарного кольца, а толчками он посылал Силу и разум во все стороны, пытаясь найти паразита. Он должен быть где-то рядом, ведь деревья продолжают делать свое дело. Но Дамон опять не нашел ничего, несмотря на то что применил самый быстрый и эффективный из известных ему способов поиска, — тысяча разнонаправленных тычков в секунду, по модели случайного блуждания. По идее, он должен был моментально наткнуться на мертвое тело. Но он не нашел

Это разозлило его еще больше, но в его ярости появился оттенок возбуждения. Ему хотелось драться, ему хотелось убить так, чтобы убийство было осмысленным. И вот теперь у него появился противник, который соответствовал всем требованиям, — но он не может его убить, потому что не может найти. Искрясь от ярости, он разослал во все стороны сообщение.

Он собрал Силу, собрал ее, собрал ее еще раз, вспоминая обо всех смертных, из которых он взял ее кусочки. Он помедлил, полелеял ее, заточил под нужную задачу, усилил ее мощь с помощью всего того, что его разум знал о борьбе и военных хитростях. Он удерживал ее в себе, пока у него не возникло ощущение, что он держит в руках ядерную бомбу, а потом резко выпустил, словно создан направленный взрыв, скорость волны которого приближалась к скорости света.

Теперь-то уж он наверняка должен почувствовать предсмертные муки чего-то очень крупного и хитрого — существа, которое сумело выжить после его предыдущей бомбардировки, специально предназначенной для сверхъестественных тварей.

Всеми своими органами чувств, обострившимися до крайней степени, Дамон старался увидеть или почувствовать, как что-то разбивается вдребезги, вспыхивает огнем, валится с высоты в лужу собственной крови — с ветки, с воздуха,, но какое-то существо должно было камнем рухнуть оземь или вцепиться в землю огромными, как у динозавра, когтями — существо, наполовину парализованное и абсолютно обреченное, поджарившееся изнутри. Но, хотя Дамон и заметил, как в ответ на его удар усилился и завыл ветер, а на небе стали собираться огромные черные облака, он так и не сумел почувствовать темное существо, которое было бы достаточно близко, чтобы залезть в его мысли.

Насколько же оно сильно? Откуда оно взялось?

Всего на миг его разум озарился одной мыслью. Круг. Круг, а посреди него точка. Круг — это взрыв Силы, которую он разослал во все стороны, а точка — единственное место, которую Сила не могла, затронул». него само...

Щелк! Неожиданно его голова очистилась. После этого он вяло и немного озадаченно попытался собрать воедино разрозненные кусочки картины. Он же начал думать о Силе, которую разослал, так? Каким же образом он мог почувствовать, как что-то падает и умирает?

Проклятие, он же не мог почувствовать в лесу присутствия ни одного обычного животного крупнее лисицы. Хотя поток Силы был приспособлен специально для то го, чтобы дотянуться лишь до таких же темных существ, как он сам, обычные животные так перепугались, что со всех ног понеслись из затронутой им зоны. Дамон внимательно посмотрел вниз. Гм. Ничего, кроме деревьев, окруживших машину, но эти явно были заняты не им. К тому же, чем бы они ни были, они — всего лишь орудие в руках убийцы-невидимки. В каком-то смысле они даже не являются разумными существами — по крайней мере в пределах столь тщательно выстроенных им границ.

Не мог он допустить какую-то ошибку? Половина его ярости была направлена на самого себя — за свою беспечность, за то, что он был таким сытым и самоуверенным, что утратил всякую бдительность.

Сытый... а может быть, даже и пьяный, подумал он и снова, не задумываясь, вспыхнул улыбкой, не относящейся ни к чему конкретно. Пьяный, подозрительный и беспокойный. Которого все достало.

Дамой расслабился, опершись на дерево. Ветер уже визжал, он кружился и замораживал, а все небо было заполнено мутными черными облаками, перекрывавшими любой свет от луны или звезд. Любимая погода.

Он по-прежнему чувствовал беспокойство, хотя никак и. мог понять его причину. Единственным источником раздражения в ауре леса был тоненький плаксивый голос в машине, похожий на голос птички, попавшей в западню и кричащей на одной ноте. Кажется, это та, маленькая. Рыжая ведьмочка с нежной шеей. Та, которая ныла из-за того, что жизнь вокруг так сильно меняется.

Дамон тяжелее оперся на дерево. Он полетел за машиной из чистого любопытства. Он услышал их разговоры совершенно случайно, но он их услышал — и это -чуть снизило их шансы на спасение.

Он медленно моргнул.

Забавно, что они попали в аварию, когда попытаюсь не переехать какое-то существо, примерно там же, где он чуть не разбил свой «феррари», как раз таки пытаясь его переехать. Обидно, что он не смог разглядеть, что за существо перебежало им дорогу, — но деревья были слишком уж толстыми.

Рыжая пташка снова заплакала.

Ага — а теперь ты хочешь перемен в жизни, маленькая ведьма. Давай, соберись с мыслями. Просить надо вежливо.

Ну а потом, естественно, я буду решать, в какую сторону менять твою жизнь.

11

Бонни не смогла вспомнить ни одной более сложной молитвы, поэтому она, как усталый ребенок, стала произносить старую: «Молю Бога забрать мою душу». Она израсходовала всю энергию на Зов о помощи и не; получила никакого ответа — единственным ответом был какой-то шум. Теперь ей страшно хотелось спать. Боль ушла, и она чувствовала лишь изнеможение. Мешало одно — ей было холодно. Но и эта проблема решаема. Надо просто закутаться в одеяло, теплое уютное одеяло, и она тут же согреется. Она точно это знала, хотя и не понимала, почему.

Единственное, что удерживало ее, — это мысли о маме. Если Бонни перестанет сопротивляться, мама огорчится. Это вторая вещь, которую она знала, сама не понимая, откуда. Если бы она могла всего лишь отправить маме весточку, объяснить, что сопротивлялась изо всех сил, но теперь ей холодно, она изнемогла и больше не может бороться. И что она знает, что умирает, но ей совсем не больно, поэтому маме не из-за чего плакать. А в следующий раз она учтет предыдущие ошибки, честное слово... в следующий раз...

Дамон хотел, чтобы его появление было эффектным — его ботинки ударили в машину одновременно с блеснувшей на небе молнией. При этом он еще раз ударил Силой, как хлыстом, — на этот раз по деревьям, марионеткам в руках невидимого хозяина. Удар получился таким сильным, что издалека, от самого общежития, его почувствовал пораженный Стефан. А деревья... растворились во мраке. Стоя на капоте, Дамон удивился: деревья просто вскрыли машину, как огромную банку сардин. Облегчили ему работу.

Он переключил внимание на человеческое существо Бонни, ту самую, с кудряшками, которая, если по-честному, сейчас должна была обнять его ноги и выдохнуть: «Благодарю тебя!»

Ничего такого Бонни не сделала. Она просто лежала как перед этим лежала в мертвой хватке деревьев. Обозлившись, Дамон нагнулся, собираясь схватить ее за руку, но тут у него самого по коже забегали мурашки. Он ощутил это еще до того, как дотронулся, унюхал еще раньше, чем успел испачкать пальцы. Сотни маленьких уколов, как от булавок, и из каждого сочилась кровь. Это постарались иглы Деревьев — они выкачивали из нее кровь, или нет... нет, они накачали ее какой-то смолистой жидкостью. Что-то вроде транкви­лизатора, чтобы она вела себя смирно, пока дерево не перейдет к следующему этапу — перевариванию своей добычи. Как он выглядит, Дамон не знал, что, судя по манерам этого существа, зрелище должно быть малоприятным. Скорее всего, в Бонни впрыснули что-то вроде желудочного сока.

А может, это просто какое-то средство вроде антифриза для машины, подумал он, когда испытал еще одно нехорошее чувство, ощутив, какая она холодная. Ее запястье было ледяным. Он бросил взгляд на двух других людей — брюнетку с раздражающими умными глазами и парня-блондина, который все время хотел с ним подраться. Им, кажется, тоже не повезло. Но спасти он собирался первую. Потому что это была его прихоть. Потому что она так жалобно просила о помощи. Потому что эти существа, хотели сделать так, чтобы он наблюдал за ее смертью вполглаза, и для этого загрузили его сознание роскошными мечтаниями. Малахи — так называли всех созданий темноты, сестер и братьев ночи. Однако сейчас Дамону казалось, что и в самом этом слове есть что-то злое, что это звук, который надо выплевывать или шипеть.

Дамон совершенно не собирался допустить, чтобы победили Он легко, как пушинку одуванчика, поднял Бонни и перебросил через плечо. Потом оттолкнулся от машины и полетел. Он в первый раз летел, не меняя облика, и это было трудно. Дамон любил трудности.

Он собирался доставить ее к ближайшему источнику теплой воды — то есть к общежитию. Беспокоить Стефана незачем — в этом скворечнике, уже начавшем свой неторопливый путь к превращению в виргинскую грязь, найдется полдюжины свободных комнат. Если Стефан не чрезмерно любопытен, он не станет совать нос в соседские ванные комнаты.

Оказалось, что Стефан не только любопытен, но и очень быстр. Они едва не столкнулись: Дамон со своей ношей огибал угол и увидел Стефана, который выезжал на машине по темной дорожке. Елена летела по воздуху, как и Дамон, болтаясь, словно воздушный шарик.

Первые реплики, которыми обменялись братья, не были ни глубокомысленными, ни остроумными.

— Какого черта ты тут делаешь? — заорал Стефан.

— Какого черта тут делаешь? — крикнул в ответ Дамой. Вернее, начал кричать, но умолк, потому что почувствовал, что в Стефане произошли какие-то колоссальные перемены. И что Елена теперь стала громадной Силой. Несмотря на свой шок, уголком сознания он немедленно начал анализировать ситуацию и питаться попять, как Стефан ухитрился превратиться из полного нуля в... в...

Беда. Остается делать хорошую мину при плохой игре.

— Я почувствовал какую-то драку, — сказал Стефан. — А с каких пор ты играешь в Питера Пэна?

— Тебе повезло, что ты не участвовал в этой драке. А летаю я потому, что у меня есть Сила, мальчик.

Это была исключительно бравада, правда, вполне корректная: давным-давно, когда они родились, младших родственников было принято называть то есть «мальчик».

Впрочем, сейчас это было неуместно. И уголок его сознания, который не поддался шоку, продолжал анализировать. Дамон мог сделать с аурой Стефана что модно — видеть, почувствовать, — но он не мог до нее И она была... невероятной. Если бы Дамон не был совсем близко, если бы не видел этого собственными глазами, он ни за что не поверил бы, что у кого-то может быть так много Силы.

И все же даже в этой ситуации способность Дамона к холодному логичному суждению осталась при нем. Поэтому он понимал, что его собственная Сила — даже теперь, после того как он опьянел от смешения женских кровей, выпитых за последние дни, — его Сила не шла ни в какое сравнение с Силой Стефана. И та же способность рассуждать холодно и логично сказала ему, что Стефан именно из-за этого и поднялся с постели,что у него не хватило времени — или не хватило ума — скрыть свою ауру.

— Ого. Посмотри на себя, — сказал Дамон, собран весь сарказм, на который был способен (оказалось, что его довольно много). — Это что, нимб? Стоило мне отвернуться, и тебя уже причислили к лику святых? Я разговариваю со святым Стефаном?

Стефан ответил ему телепатически. Непечатными словами.

— Где Мередит и Мэтт? — яростно спросил он вслух.

— Или, — продолжал Дамон, пропуская мимо ушей слова Стефана, — тебя, наконец, надо поздравить: ты научился обманывать?

— И что ты делаешь с Бонни? — осведомился Стефан, в свою очередь пропустив мимо ушей реплику Дамона.

— Поскольку многосложный английский, судя по всему, до сих пор тебе не дается, сформулирую предельно просто. Ты мне тогда поддался.

— Да. Я поддался, — ровным голосом ответил Стефан, который, кажется, понял, что Дамон не собирается отвечать ни на один из его вопросов, пока он не расскажет правду, — Слава богу, ты был слишком безумен или пьян, чтобы проявить наблюдательность. Я не хотел, чтобы ты и кто угодно другой на свете знал, каким эффектом на самом деле обладает кровь Елены. Чтобы ты уехал, не пытаясь взглянуть на нее. И не подозревая, что я с самого начала мог прихлопнуть тебя, как блоху.

— Никогда не думал, что ты на это способен, — Дамон в живых подробностях вспомнил их маленькую стычку. Это было правдой: он никогда не подозревал, что поведение Стефана от начала до конца было представлением, и что он мог в любой момент завалить Дамона и сделать с ним все что угодно.

— А это, значит, твоя благодетельница, — Дамон кивком показал на парящую в воздухе Елену, к которой — да-да, именно так — была привязана бельевая веревка. — Всего на полступеньки ниже ангела, увенчанная славой и почетом, — добавил он, не в силах сдержаться при взгляде на нее. Смотреть на Елену было все равно, что смотреть на солнце, так ярко она светилась, и такая Сила струилась из ее глаз.

— Кажется, она тоже забыла, как прятаться. Сияет, как желтый карлик.

— Она не умеет врать, Дамон, — было очевидно, что Стефан злится все больше и больше. — А теперь расскажи, что происходит и что ты сделал с Бонни.

Желание ответить: «Ничего. С какой стати мне с ней что-то делать», — было почти непреодолимым — Дело в том, что сейчас перед ним стоял совсем другой Стефан, которого он никогда раньше не видел. «Это не тот маленький брат, которого ты знаешь и любишь втаптывать в грязь», — сказал ему голос логики, и он сдержался.

— Два других челове-е-еческих существа-а-а,— Да растянул эти слова до неприличной длины, — сидят и своем автомоби-и-иле. И, — закончил он неожиданно добродушно, — я нес Бонни к

Стефан стоял у машины, на идеальном расстоянии для того, чтобы обследовать руку Бонни, висевшую как плеть. Следы от уколов превращались в пятна крови, когда он прикасался к ним, и Стефан с ужасом посмотрел на свои собственные пальцы. Он продолжал эксперимент. Дамон почувствовал, что вот-вот распустит нюни; он не мог допустить такого позора и переключил все свое внимание на астрономический феномен.

Полная луна, не слишком высокая, белая и чистим, как снег. На ее фоне парит Елена, на которой старомодная ночная рубашка с высоким воротничком и больше, скорее всего, ничего нет. Пока Дамон смотрел на нее, не пуская в ход Силу, необходимую, чтобы увидеть ее ауру, он смог разглядеть ее как девушку, а не как ангела, озаренного ослепительным сиянием.

Дамон вскинул голову, чтобы лучше видеть ее силуэт. Да, это облачение определенно ей подходит, и вообще, ей всегда надо стоять на фоне яркого света. Если он...

Удар.

Он полетел назад и влево. Ударился об дерево и попытался понять, не ударилась ли об него и Бонни — она могла расшибиться. Ничего не понимая, он плавни опустился — точнее говоря, спланировал — на землю

Стефан стоял над ним.

— Ты, — пробормотал Дамон не очень четко, потому что рот у него был полон крови, — очень плохой мальчик, мальчик.

— Это она заставила меня. Буквально. Я боялся, что она умрет, если я не возьму у нее немного крови — так распухла ее аура! А теперь рассказывай, что случилось с Бонни...

— Значит, ты взял у нее кровь, хотя сопротивлялся, сопротивлялся...

Второе дерево пахло смолой.

«Никогда не испытывал особого желания узнать, что у деревьев внутри, — подумал Дамон, сплевывая изрядное количество крови. — Даже превращаясь в ворона, я пользуюсь только их кроной»

Стефану как-то удалось перехватить Бонни в воздухе, пока Дамон летел к дереву. Вот как быстро он теперь умел двигаться. Очень быстро. Молниеносно. Елена была

— Похоже, ты начинаешь соображать, что такое кровь Елены?

Значит, вдобавок Стефан научился читать мысли Дамона. Вообще-то Дамон всегда был рад хорошей драке, но сейчас он едва ли не слышал, как Елена рыдает над своими друзьями-людьми, и почувствовал, что очень устал. Он был стар, ему было несколько сотен лет, и он очень устал.

Ну а ответ на вопрос — уфф, Елена по-прежнему болталась в воздухе, то раскидывая руки и ноги в стороны, то сворачиваясь в клубочек, как котенок. Для вампира ее кровь по сравнению с кровью большинства и девушек была словно ракетное топливо против неэтилированного бензина.

А Стефан хотел драться. И даже не пытался это скрыть. «Я был прав, — подумал Дамон. — Для вампира желание выяснить отношения сильнее любого другого желания, сильнее голода или, если говорить о Стефане, сильнее беспокойства о... как там это называется? Ах да.

Теперь Дамону надо было избежать побоев, и он попытался вспомнить, что у него есть в активе. Активов оказалось немного, особенно если учесть, что Стефан но прежнему прижимал его к земле. Мысли. Речь. Любовь к грязным приемам, которую Стефан, кажется, не мог понять. Логика. Инстинкт находить уязвимые места противника...

Хммм...

— Мередит и, — ...проклятие! Как зовут парня? — и этот, с ней, сейчас, скорей всего, мертвы, —

Дамону показалось, что он резко уменьшил масштаб изображения на фотоаппарате: Стефан стал меньше. Он оказался в нескольких футах над землей, потом приземлился и удивленно огляделся вокруг, явно не предполагая за собой умения летать.

Дамон воспользовался этой паузой, во время которой Стефан был наиболее уязвим.

— Это не я напал на них, — добавил он. — Посмотри на Бонни, — и ты убедишься, что вампиру так не сделать. По-моему, — искренне добавил он ради вящего эффекта, — на них напали деревья, которыми управляли малахи.

? — Стефан кинул молниеносный взгляд на исколотую руку Бонни. Затем он заговорил: — Надо внести ее в дом и положить в теплую воду. Ты возьмешь Елену...

«О, с радостью. Если честно, то я отдам что угодно,

— ...и в моей машине вместе с Бонни поедешь к общежитию. Разбуди миссис Флауэрс. Сделай для Бонни все, что сможешь. А я заберу Мередит и Мэтта...

Точно! Мэтт. Как бы теперь не забыть...

— Они прямо там, на дороге? В том месте, где ты в первый раз ударил Силой?

«Ударил?.. Будем честны. Скажем лучше: выпустил струйку»

Стоп, пока не забыл... М — Мерзкий, Э — Эгоистичный, Т — Трус. Вот и получилось. Ерунда получ это можно отнести к ним ко всем, а МЭТ зовут не всех. Черт, кажется, там должна быть вторая буква Т. Мерзкий Эгоистичный Трусливый Тип? Эгоистичный Тупой Тип?

— Я спрашиваю, годится?

Дамон вернулся к реальности.

— Нет, не годится. Их машина сломана. На ней не уехать.

— Полечу и потащу ее за собой. — Стефан не хвастался, просто констатировал.

— Она разломана на куски.

— Соберу. Все, Дамон. Извини, что накинулся на тебя, я просто абсолютно неправильно понял, что случилось. Но Мэтт и Мередит, может быть, действительно сейчас умирают, и даже со всей моей новой Силой и всей Силой Елены мы можем и не спасти их. Я повысил температуру тела Бонни на несколько градусов, а не могу ждать здесь и повышать ее дальше — это надо делать медленно. Дамон, я— Он укладывал Бонни на заднее сиденье машины.

Ага, он заговорил как прежний Стефан; но, поскольку эту речь вел этот богатырь, новый Стефан, ее оттенки были несколько иными. Впрочем, пока Стефансчитает себя мышкой, он и будет мышкой. Точка.

До этого Дамон ощущал себя извергающимся Везувием. Теперь он неожиданно почувствовал себя так, словно стоит рядом с Везувием, и вулкан грохочет. Ни себе! Его буквально обдавало жаром только потому, что он стоял рядом со Стефаном.

Он призвал на помощь все оставшиеся силы, мысленно упаковывая себя в лед и надеясь, что хотя бы в его ответе будет чувствоваться дыхание холода.

— Хорошо, я поеду. Увидимся позже — надеюсь, что человеческие существа еще не погибли.

Когда братья расстались, Стефан передал Дамону яркое послание. Он не обрушил на Дамона волну грубой боли, как перед этим, когда он швырял его в деревья, но позаботился о том, чтобы на каждом слове стоял штемпель его отношения к брату.

Трогаясь с места, Дамон отправил Стефану последнее сообщение. «Не понял, — с деланной наивностью подумал он вслед скрывающемуся из вида Стефану, — что плохого в моей надежде на то, что человеческие существа еще живы? Знаешь, я был в магазине поздравительных открыток, — он не упомянул, что зашел туда не ради открыток, а ради молоденьких продавщиц, так вот, там целые стенды с открытками типа „Надеюсь, дела у тебя идут хорошо” или „Мои соболезнования”. Это, как я понял, на тот случай, если заклинание предыдущей открытки оказалось недостаточно сильным. Так что плохого во фразе: „Надеюсь, что они еще не погибли”?»

Стефан не снизошел до ответа. Но Дамон, развернув «порше» и направившись к общежитию, все равно улыбнулся быстрой сияющей улыбкой.

Он потянул за собой веревку, на которой болталась Елена. Ее ночная рубашка развевалась, и она парила в воздухе у Бонни над головой — точнее, над тем местом, где должна была быть ее голова. Бонни всегда была миниатюрной, а из-за этой напасти, от которой она похолодела, она еще и свернулась калачиком. Елена едва-едва не сидела на ней.

— Здравствуй, принцесса. Выглядишь шикарно, как всегда.

«Одна из самых худших вступительных фраз за всю мою жизнь», — удрученно подумал он. Но он чувствовал себя не в своей тарелке, как будто бы это был не он, а кто-то другой. Перемены, произошедшее в Стефане произвели на Дамона слишком сильное впечатление. Должно быть, дело именно в этом, решил он.

Да... мои.

Дамон вздрогнул. Голос Елены был медленным, нерешительным ... и безупречно красивым: патока, сочащаяся сладостью, мед, капающий прямо из сот. Никаких сомнений, он стал ниже, чем до превращения, и звучал теперь абсолютно по-южному. Для вампира эти звуки напоминали капанье крови из свежевскрытой человеческой вены.

— Да, ангел. Я называл тебя ангелом раньше? Если нет, это с моей стороны было досадной оплошностью.

Сказав это, он понял, что в ее голосе появилось еще кое-что, чего он не заметил раньше. Чистота. Пронзительная чистота серафима из серафимов. В принципе, это должно было его отпугнуть, но не отпугнуло — просто он понял, что к Елене стоит относиться серьезно, а легкомысленно.

«Я бы отнесся к тебе серьезно, легкомысленно или как угодно, как только пожелаешь, если бы ты не была так зациклена на этом придурке — моем младшем брате».

К нему повернулись два сиреневых солнца — глаза Елены. Она его услышала.

Впервые в жизни Дамон был окружен людьми сильнее его. А для вампира Сила означала все: богатство, положение в обществе, выгодную партию, комфорт, секс, деньги, удовольствия.

Странное ощущение, но не неприятное, ведь оно было связано с Еленой. Дамону нравились сильные женщины. Он несколько столетий искал сильную женщину.

Однако взгляд Елены быстро вернул его к происходящему. Он наискосок припарковал машину у общежития, взял на руки коченеющую Бонни и помчался по сужающейся винтовой лестнице наверх, к комнате Стефана. Эта комната была единственным местом, про которое он знал, что там есть ванна.

В крошечной ванной комнате едва могло хватить места для троих, а Дамон держал на руках Бонни. Он набрал воду в старинную четвероногую ванну, основываясь на том, что его тонко настроенные чувства опознали как температуру на пять градусов выше температуры ледяного тела Бонни. Он попытался объяснить Елене, что делает, но она, похоже, утратила интерес к происходящему и порхала по комнате Стефана, похожая на увеличенную во много раз фею Динь-Динь, запертую в клетке. Она стукалась об закрытое окно, после чего подлетала к открытой двери и выглядывала в коридор.

Проблема. Попросить Елену раздеть и помыть Бонни, рискуя, что она окунет ее в воду не той стороной? Или попросить Елену сделать все это и наблюдать за ними, не вмешиваясь, если не возникнет нужды в его помощи? Кроме того, кому-то надо найти миссис Флауэрс, чтобы она принесла горячего питья. Написать записку и отправить с этой запиской Елену? Сейчас потерь в живой силе в любой момент могло оказаться больше.

Но тут Дамон поймал взгляд Елены, и все мелочи и представления о приличиях как рукой сияло. Слова зазвучали прямо в его сознании, минуя уши.

Помоги ей. Пожалуйста!

Он вернулся в ванную, положил Бонни на плотный коврик и стал раздевать ее — словно снимал шелуху с креветки. Долой свитер, долой летнюю блузку, оказавшуюся под ним. Долой маленький лифчик (чашечки нулевого размера, разочарованно отметил он, швырнув его в сторону и стараясь не смотреть на Бонни). И все-таки он не смог не заметить, что следы от уколов, оставленные деревьями, были повсюду.

Долой джинсы — потом маленькая заминка, потому ему пришлось сесть и положить обе ее ноги себе на колени и снять крепко зашнурованные кроссовки, чтобы джинсы могли соскользнуть со щиколоток. Долой носки

Вот и все. Бонни лежала обнаженная — на ней не было ничего, кроме ее собственной крови и розовых шелковых трусиков. Он взял ее на руки и положил в ванну, вымокнув при этом. Для вампиров ванна ассоциировалась с кровью девственниц, хотя только самые безумные осмеливались это попробовать.

Вода в ванне стала красной, когда он положил туда Бонни. Он не стал выключать воду, потому что ванна была действительно большой, и сел, чтобы поразмыслить над ситуацией. Дерево что-то впрыснуло в нее через иголки, что-то явно нехорошее. Значит, надо было как-то удалить вредное вещество из тела девушки. Самым разумным было бы отсосать его, как отсасывают яд после укуса змеи, но Дамон не мог рисковать. Он не был уверен, что Елена не раскроит ему череп, когда увидит, что он методично посасывает туловище Бонни.

Значит, придется использовать второй по эффективности вариант. Кровавая вода не до конца скрывала миниатюрную фигурку Бонни, однако делала неразличимыми подробности ее тела. Одной рукой Дамон поддержал голову Бонни у края ванны, а второй рукой стал сдавливать и массировать ее руку, чтобы выдавить яд.

Когда он почувствовал запах сосновой смолы, то понял, что поступил правильно. Яд был таким густым и липким, что не успел как следует впитаться в тело. Какое-то количество яда он таким образом выдавит, но будет ли этого достаточно?

Осторожно, посматривая на дверь и настроив свои чувства так, чтобы они контролировали максимально большую территорию, Дамон приподнял руку Бонни и поднес ее к губам, как будто собирался поцеловать. Но вместо этого он положил ее запястье к себе в рот и, подавив искушение укусить, всосался в ее руку.

Он сплюнул почти сразу. Его рот был полон смолы. Нет, массажа ни в коем случае не хватит. Да и отсасывания, даже если бы он нашел пару дюжин вампиров, и они все присосались к маленькому телу Бонни как пиявки, было бы мало.

Он присел на пятки и посмотрел на нее — смертельно отравленную женщину-дитя, которую он, по сути дела, пообещал спасти. Только сейчас Дамон заметил, что промок по пояс. Он адресовал небесам сердитый взгляд и стряхнул с себя свой черный бомбер.

Что делать? Бонни нуждалась в лекарстве, но он понятия не имел, в каком именно, а поблизости не было ни одной ведьмы, к которой можно было бы обратиться за советом. Умеет ли ворожить миссис Флауэрс? А если да, то поможет ли она ему? Или старушка просто немного не в себе? Что представляет собой человеческая медицина? Он мог бы взять Бонни и отнести к представителям ее вида, чтобы они испробовали на ней свою нелепую науку, мог бы отвезти ее в больницу — но медикам придется заниматься девушкой, отравленной ядом с Другой Стороны, из темных мест, которые им никогда не будет позволено увидеть или попять.

Размышляя, Дамой рассеянно вытирал полотенцем руки, ладони, черную рубашку. Теперь он взглянул на полотенце и решил, что Бонни заслуживает хотя бы намека на скромность, особенно сейчас, когда он отчаялся что-либо с ней сделать. Он намочил полотенце, потом развернул его и толкнул под воду так, что оно прикрыло Бонни от шеи до ступней. Где-то оно всплыло где-то утонуло, но в целом выполнило свою функцию.

Он еще раз сделал воду погорячее, но это не имело никакого значения. Бонни коченела и готовилась умерен по-настоящему. Его сверстники в старой Италии все формулировали правильно, подумал он: она была девой — уже не девочкой, но еще не женщиной. Слово было тем более уместным, что она была девой в обоих смыслах — это мог бы подтвердить любой вампир.

Все произошло прямо у него под носом. Ловушка, нападение стаи, отточенная техника и синхронизации — они убили эту деву, а он сидел и наблюдал. Аплодировал убийству.

Дамон чувствовал, что где-то глубоко внутри у него растет какое-то чувство. Оно вспыхнуло, когда по о наглости напавших на человеческое существо прямо у него под носом. Это чувство не задавалось вопросом, с какой стати компания в машине вдруг стала людьми. Видимо, дело было в том, что в последнее время они были очень близки ему. Казалось, они его в том смысле, что он может ими распоряжаться, решать, жить им или умереть — или стать таким же, как он. Растущее чувство поднялось волной, когда он подумал о том, как малахи манипулировали его мыслями, заставив его предаваться блаженным абстрактным размышлениям о смерти, в то время как прямо у него под ногами в буквальном смысле умирали люди. Теперь это чувство вспыхнуло ярким пламенем, потому что сегодня он слишком много раз об этом задумывался. Это было непереносимо...

... и это была Бонни...

Бонни, которая в жизни не обидела беззащитное существо просто ради удовольствия. Бонни, похожая на котенка, который подпрыгивает в воздух просто так, ни на кого не охотясь. Бонни, цвет волос которой называли земляничным, хотя на вид ее шевелюра напоминала пламя. Бонни, кожа которой была прозрачной, с нежными сиреневыми фьордами и устьями вен по всей шее и внутренней стороне рук. Бонни, у которой в послед нее время появилась привычка искоса смотреть на него своими большими карими детскими глазами из-под похожих на лучики ресниц...

Ныли челюсти и клыки, а рот словно горел от ядовитой смолы. Но на это можно было не обращать внимания, потому что его полностью поглотила еще одна мысль.

Бонни звала его на помощь добрых полчаса, прежде чем сдалась тьме.

Это нужно было проговорить. Над этим нужно было поразмыслить. Бонни звала и Стефана, который был слишком далеко и слишком поглощен своим ангелом, — но она звала и Дамона. Звала и молила о помощи.

А он пропустил эти мольбы мимо ушей. Трое друзей Елены лежали у него под ногами, а он не обращал внимания на их агонию, он игнорировал отчаянную мольбу Бонни не дать им погибнуть.

Обычно такие мысли заставляли его сняться с места и улететь в какой-нибудь другой город. Но сейчас он непонятно почему остался здесь и пробовал на вкус горькие последствия своего поступка.

Дамон откинулся с закрытыми глазами, стараясь не слышать мощного запаха крови и заплесневелого аромата чего-то другого.

Он нахмурился и огляделся. Маленькая комната была чистой, даже по углам не было никакой плесени. Но запах не исчезал.

И тут Дамон вспомнил.

12

В памяти явственно всплыла вся картина — тесные коридоры, крохотные окна и запах плесени от старых книг. Лет пятьдесят назад, будучи в Бельгии, он был удивлен, что англоязычная книга по такому предмету все еще физически существует. Но она там была. Обложка покрылась плотным слоем отполированной ржавчины; если на ней и были когда-то какие-то надписи, от них ничего не осталось. Некоторых страниц не было, так что никто никогда не узнал бы ни автора, ни названия, если они и были там указаны. Каждый содержащийся в ней «рецепт» — заговор, заклинание, заклятие — содержал запретное знание.

Дамон без труда вспомнил это заклинание — самое простое из всех. «Кровь самфира, или вампира, есть довольное снадобье для исцеления от всякого недуга или злодеяния, причиненного теми, кто танцует в лесах в Лунный пик».

Эти малахи определенно творили злодеяние в лесу, а сейчас шел месяц Лунного пика — так на Древнем языке назывался месяц летнего солнцестояния. Дамон не хотел оставлять Бонни, и уж точно не хотел, чтобы Елена видела, что он собирается сделать. Продолжая поддерживать голову Бонни над поверхностью теплой розоватой воды, он расстегнул рубашку. На бедре в ножнах висел кинжал из железного дерева. Дамон вытащего и быстрым движением надрезал себе кожу у основания горла.

Теперь крови много. Непонятно только, как заставить ее пить. Засунув кинжал обратно в ножны, он приподнял Бонни и попытался приложить губами к ране.

Нет, это глупость, подумал он с непривычным для себя самоуничижением. Так она опять замерзнет, а глотать ее ты все равно не заставишь. Он снова опустил Бонни в воду и задумался. Потом опять вытащил нож и сделал еще один надрез — на этот раз на руке, на запястье. Он вел ножом по вене, пока кровь стала не капать, а полилась солидной струей. Потом он приложил запястье к повернутому вверх рту Бонни, а второй рукой повернул ее голову под нужным углом. Ее губы были полуоткрыты, и в них красиво струилась томно-красная кровь. Время от времени девушка сгла­тывала. В ней еще теплилась жизнь.

Как будто я кормлю птенца, подумал он, восхищая своей памятью, своей находчивостью и — чего уж там, вообще самим собой.

Он улыбнулся ослепительной улыбкой в никуда.

Теперь только бы сработало.

Дамон чуть подвинулся, чтобы сесть поудобнее, и снова открыл кран с горячей водой, не переставая придерживать Бонни и кормить ее. Он понимал, что проделывает все это элегантно и без единого лишнего движения. Ему нравилось происходящее, оно тешило его чувство юмора. Вот сидит вампир, который не обедает человеческим существом, а поит его собственной кровью, чтобы спасти от верной смерти.

Мало того. Постаравшись раздеть Бонни так, чтобы не оскорбить ее девичью невинность, он безупречно следовал всем человеческим обычаям и предрассудкам. Это было потрясающе. Естественно, он увидел ее тело, избежать этого было невозможно. Но его завораживало то, что он следовать правилам. Раньше он никогда так не делал.

Может, именно от этого кайфует Стефан? Да нет, у Стефана есть Елена, которая сначала была человеком, потом вампиром, потом невидимым духом, а теперь стала ангелом во плоти, если такое вообще бывает. От Елены можно кайфовать и так. И, тем не менее, он не думал о ней Кажется, я установил рекорд не-думания о Елене.

Наверное, лучше позвать ее, объяснить, что он делает, и что нет причины проламывать ему череп. Пожалуй, так будет правильнее.

И вдруг Дамон понял, что не чувствует в спальне Стефана ауру Елены. Но не успел он выяснить, в чем дело, как раздался грохот, потом громкие шаги, потом снова грохот, намного ближе. А потом дверь в ванную комнату пинком открыл Мерзкий Эгоистичный Тупой...

Мэтт шел на него с угрожающим видом, за что-то зацепился, посмотрел под ноги. На его загорелых щеках словно лежал отсвет заходящего солнца. В руках он держал маленький розовый лифчик Бонни, потом бросил его, словно тот его ужалил, потом опять поднял и покрутил в руках только для того, чтобы швырнуть во входящего Стефана. Дамон с любопытством наблюдал за происходящим.

— Как его, Стефан? Осинового кола хватит? Можешь подержать его, пока я... Он кормит ее кровью! — прервал сам себя Мэтт и так посмотрел на Дамона, словно вот-вот нападет на него.

Плохая идея, подумал Дамон.

Мэтт встретился с ним взглядом. Считает себя борцом с чудовищами, подумал Дамон, которому становилось все интереснее и интереснее.

— Отпусти. Ее, — медленно отчеканил Мэтт.

Кажется, он хотел, чтобы звучало угрожающе, подумал Дамон, но получилось так, как будто он разговаривает с умственно отсталым.

Мерзкий ушлепок — сообразил Дамон. Значит, его зовут...

— Мудд,— вслух сказал он, слегка кивнув головой. Может, теперь запомню.

— Mу... Ты назвал меня... Господи, Стефан, помоги убить его! — Эти слова излились из уст Мэтта одним отчаянным вскриком, одним выдохом. Дамон с грустью понял, что его последняя аббревиатура  горит ярким пламенем.

Стефан был на удивление спокоен. Он отодвинул Мэтта так, чтоб тот оказался у него за спиной, и сказал:

— Выйди и посиди с Еленой и Мередит.

Это не было просьбой. Затем он обернулся к Дамону:

— Ты не пил ее кровь.

Это не было вопросом.

— Полакать яду? Нет, братишка, я не по этому делу.

Один уголок рта Стефана вздернулся. Он ничего не ответил, просто посмотрел на Дамона взглядом, в котором было... знание. Дамон возмущенно вскинул голову.

— Я сказал правду!

— Сделаешь это своим новым хобби?

Дамон начал отпускать Бонни, рассудив, что, перед тем как выбираться из этой помойной ямы, будет логично окунуть ее в кровавую воду, но...

Нет. Она была его птенцом. Она выпила уже достаточно его крови — чуть больше, и она могла начать меняться по-настоящему. А если количества крови, которое он отдал ей, недостаточно, значит, кровь вампиров просто-напросто не является лекарством. Кроме того, чудотворница находится здесь.

Он закрыл порез на руке, чтобы остановить кровотечение, и приготовился ответить...

Но тут дверь снова распахнулась.

На этот раз это была Мередит, державшая в руках лифчик Бонни. Стефан и Дамон в ужасе поежились. Дамон подумал, что Мередит выглядит очень грозно. Но она, по крайней мере, сделала паузу и оглядела одежду, сваленную на полу ванной комнаты. Потом спросила у Стефана: «Как она?» Мудд не сделал ни того ни другого.

— С ней все будет в порядке, — ответил Стефан, и Дамон, к собственному удивлению, понял, что чувствует... нет, не облегчение, конечно, скорее удовольствие от проделанной работы. Кроме того, Стефан явно не собирался избить его до полусмерти.

Мередит глубоко вздохнула и быстро закрыла свои пугающие глаза. Ее лицо засияло. Может быть, она молилась. Сам Дамон не молился уже несколько столетий — да и раньше на его молитвы никогда не было ответа.

Потом Мередит открыла глаза, встряхнулась и снова приобрела путающий вид. Она подтолкнула локтем кучу одежды на полу и сказала, медленно и с напором:

— Если то, что соответствует не обнаружится у Бонни на теле, у вас будут большие неприятности.

Теперь она махала многострадальным лифчиком, как флагом.

«Стефан выглядит смущенным. Как он не понимает всей великой важности вопроса об отсутствующей детали нижнего белья?» — удивился Дамой. Как можно быть таким... таким невнимательным болваном? Неужели Елена никогда не... никогда не носила?.. Дамон застыл, слишком глубоко поглощенный образами, возникающими в его внутреннем мире, чтобы шевелиться. Потом он заговорил. У него был ответ на загадку Мередит.

— Хочешь подойти и проверить сама? — спросил он, благородно отвернувшись.

— Да, хочу.

Он сидел отвернувшись, пока она подходила к ванне, опускала руку в теплую розовую воду и чуть отодвигала полотенце. Потом услышал вздох облегчения.

Когда он повернулся, она сказала:

— У тебя на губах кровь,— Ее темные глаза еще никогда не были такими темными.

Дамон удивился. Ну не мог же он укусить эту рыжую просто по привычке, а потом об этом. Но потом он понял, в чем дело.

— Ты пытался отсосать яд, — сказал Стефан, бросая ему белое полотенце для лица. Дамон вытер ту сторону рта, на которую смотрела Мередит. На полотенце остались кровавые разводы. Неудивительно, что рот словно горел. Яд оказался паскудной штукой, хотя он явно действовал на вампиров не так, как на людей.

— И на шее у тебя кровь, — не унималась Мередит.

— Неудачный эксперимент, — сказал Дамон, пожимая плечами.

— И тогда ты разрезал себе руку. Серьезный поступок.

— Для человеческого существа — возможно. Ну что, пресс-конференция окончена?

Мередит явно расслабилась. Он вгляделся в выражение ее лица и усмехнулся про себя. Сенсация! Сенсация!

«СТРАШНАЯ МЕРЕДИТ ОСТАНОВЛЕНА!» Ему был хорошо знаком этот взгляд — взгляд людей, которым он оказывался не по зубам.

Мередит встала.

— Может, принести ему что-нибудь, чтобы изо рта перестала идти кровь? Может быть, что-нибудь попить?

Что до Стефана, то он попросту выглядел ошарашенным. Проблема Стефана — точнее сказать, одна из многочисленных проблем Стефана — состояла в том, что он считал кормление чем-то греховным. Даже говорить об этом казалось ему грехом.

А может быть, в этом тоже свой кайф? Люди обожают все, что считают греховным. Да и вампиры тоже. Дамон расстроился. Как бы вернуться в те времена, когда грехом считалось все? А то дела плохи — у него закончились стимулы для удовольствия.

Когда Мередит стояла к нему спиной, она была не такой страшной. Дамон рискнул и ответил на вопрос о том, что он мог бы выпить.

— Конечно, дорогуша. Тебя, дорогуша.

— Слишком много дорогуш, — загадочно сказала Мередит, и, пока Дамон соображал, что девушка всего лишь затронула вопрос лингвистики, а вовсе не касалась его личной жизни, она уже вышла. Лифчик-путешественник был с ней.

Теперь Стефан и Дамон остались наедине. Стефан сделал шаг к Дамону, стараясь не смотреть на ванну. «Ты столько всего пропустил, чурбан», — подумал Дамон. Вот слово, которое он искал. Чурбан.

— Ты очень много для нее сделал, — сказал Стефан, которому, казалось, смотреть на Дамона было так же трудно, как на ванну. Из-за этого ему почти не осталось куда смотреть. Он выбрал стену.

— Ты сказал, что изобьешь меня, если я этого не сделаю. А я никогда не любил, чтобы меня избивали, — Дамон включил свою ослепительную улыбку, задержал ее на губах, пока Стефан не начал поворачиваться к нему, и тут же выключил ее.

— Ты сделал намного больше, чем требовал долг.

— С тобой, братишка, никогда не поймешь, где заканчивается долг. Расскажи мне, как выглядит бесконечность.

Стефан вздохнул.

— Ну, по крайней мере, ты не из тех хулиганов, которые терроризируют только тех, кто слабее их.

— Хочешь сказать: «выйдем, поговорим», как это называется?

— Нет, хочу выразить восхищение тобой за то, что ты спас жизнь Бонни.

— Я просто не понял, что у меня есть выбор. А кстати, как ты вылечил Мередит и... и... Как ты их вылечил.

— Елена их поцеловала. Ты не заметил, что в какой-то момент она исчезла? Я привез их сюда, она встретила нас внизу, выдохнула им в рот, и это их исцелило. Насколько я вижу, она медленно превращается из духа в настоящего человека. Я наблюдаю за ней с тех пор, как она очнулась, и мне кажется, на окончательное превращение потребуется еще несколько дней.

— По крайней мере сейчас она говорит. Пока немного, но нельзя требовать всего и сразу, — Дамон вспомнил, как увидел из своего «порше» с открытым верхом Елену, которая болталась в воздухе, как воздушный шарик. — А эта маленькая рыжая не сказала ни слова, — ворчливо добавил Дамой и пожал плечами. — Без разницы.

— Но почему, Дамон? Почему ты не признаешь, что она тебе небезразлична, по крайней мере, настолько, чтобы ты не дал ей умереть и даже не попытался сделать с ней что-то плохое. Ты ведь знал, что ей нельзя терять ни капли крови...

— Это был эксперимент, — разъяснил Дамон. А теперь эксперимент закончен. Бонни может проснуться или уснуть, может ожить или умереть — но на руках у Стефана, а не у него. Он промок, ему было неуютно, а последний ночной прием пищи произошел слиш­ком давно, и он был голоден и раздражен. У него болел рот. — Передаю ее голову вам, — отрезал он, — и ухожу. Ты, Елена, и этот, Мудд — сможете доделать...

— Дамон, его зовут Мэтт. Это нетрудно запомнить.

— Если не испытываешь к нему ни малейшего интереса, то трудно. В этом окраинном районе много привлекательных женщин, поэтому он для меня — не более чем последний в очереди на ужин.

Стефан с силой ударил в стену. Его кулак пробил старую штукатурку.

— Черт побери, Дамон. Люди к этому не сводятся.

— А я и не прошу у них ничего другого.

— Ты, Дамон. В этом вся проблема.

— Это был эвфемизм. Скажем иначе: ничего другого я у них Да, они интересуют меня только в этом смысле. И не надо прыгать, чтобы я поверил, будто здесь есть что-то большее. Нет никакого смысла в том, чтобы искать доказательства откровенному вранью.

Кулак Стефана просвистел в воздухе. Это был левый кулак, и именно с этой стороны Дамон поддерживал голову Бонни, поэтому он не мог изящно увернуться, как сделал бы в обычной ситуации. Бонни без сознания — но если она наберет полные легкие воды и тут же от копыта? Кто их знает, этих людей, тем более отравленных?

Он сделал иначе — послал максимум защитной энергии к правой стороне подбородка. Он рассчитал, что выдержит удар, даже от Стефана в новой улучшен версии, и при этом не уронит девушку — пусть даже Стефан сломает ему челюсть.

Кулак Стефана остановился в нескольких миллиметрах от лица Дамона.

Братья смотрели друг на друга. Их разделяло полметра.

Стефан глубоко вдохнул и выдохнул. Потом сел.

— Теперь признаешь?

Дамон был искренне удивлен.

— Что признаю?

— Что они для тебя кое-что значат. По крайней ме ты предпочел получить по челюсти, но не топить Бонни.

Дамон пристально посмотрел на него и расхохотался, не в силах остановиться.

Стефан тоже пристально посмотрел на брата. Потом он закрыл глаза, лицо его перекосила судорога боли, и он отвернулся.

Дамону было чем оправдать свой хохот:

— А ты решил, что для меня что-то з-з-значит какое-то челове-е-е...

— Зачем же ты это сделал? — устало спросил Сте­фан.

— По при-и-иколу. Я же тебе сказа-а-ал. Чисто по при-и-и-и... — Дамон поперхнулся, нокаутированный нехваткой пищи и столкновением множества противоречивых чувств.

Голова Бонни ушла под воду.

Оба вампира нырнули за ней и столкнулись головами, соприкоснувшись в центре ванны. Оба обалдело отпрянули.

Дамон уже не смеялся. Скорей уж он сражался, как тигр, стараясь вытащить девушку из воды. Стефан делал то же, а, поскольку недавно рефлексы у него обострились, он был близок к победе. Произошло то, о чем Дамон думал примерно час назад, — ни одному из них и в голову не пришло действовать сообща. Каждый пытался достать девушку сам по себе, и оба мешали друг другу.

— С дороги, маленький надоеда, — угрожающе прорычал — едва не прошипел — Дамон.

— Это тебе плевать на нее. Убирайся ты.

Дальше было что-то похожее на гейзер, и Бонни рывком поднялась из воды сама. Она выплюнула полный рот воды и закричала: «Что тут происходит?» — таким голосом, что он мог растопить даже каменное сердце.

Так и произошло. Дамон глядел на свою маленькую мокрую птичку, инстинктивно прижавшую к себе полотенце, с ее огненно-рыжими волосами, прилипшими к голове, и огромными карими глазами, моргавшими между прядями волос, и в его душе поднялось какое-то чувство. Стефан рванулся к двери, чтобы обрадовать остальных. На секунду они остались вдвоем — Дамой и Бонни.

— Отвратительный вкус, — жалобно сказала Бонни, выплевывая еще воду.

— Знаю, — сказал Дамон, пристально глядя на нее.

Новое чувство в душе становилось все сильнее, пока его давление не стало почти невыносимым. Когда Бонни воскликнула: «Но я жива!» — резко переменив настроение на 180 градусов, а ее лицо, имеющее форму сердечка, вдруг засияло от радости, бешеная радость, охватившая Дамона в ответ, опьянила его. Он, и только вытащил ее, когда она была на грани ледяной гибели. Это он исцелил ее тело, наполненное ядом, это его кровь растворила и уничтожила токсины, кровь...

А потом это нараставшее чувство взорвалось.

Дамон почувствовал это, едва ли не услышал обыч слухом — словно каменные стенки, окружавшие его сердце, взорвались и отпали.

Внутри него что-то запело, он прижал к себе Бонни, чувствуя сквозь влажный шелк рубашки мокрое полотенце, а сквозь полотенце — хрупкое тело Бонни. Дева, дева, и никакой не ребенок, смутно думал он, что бы там ни было написано на этом идиотском клочке розового нейлона. Он схватил ее так, словно ему нужна была ее кровь, словно они были посреди океана, в котором бушевал ураган, и отпустить ее значило потерять навсегда.

Безумно болела шея, но по камню пошли новые трещины, и вот он был уже готов взорваться совсем и выпустить наружу того Дамона, который был там, внутри, и он был слишком пьян от гордости и радости — да, радости, — чтобы его это испугало. Трещины ползли во все стороны, падали куски камня...

Бонни оттолкнула его.

Для такой хрупкой девушки она оказалась неожиданно сильной. Она сумела высвободиться из его объятий. Ее лицо снова стало абсолютно другим — теперь на нем не было написано ничего, кроме страха, отчаяния и — да, омерзения.

— На помощь! Кто-нибудь, пожалуйста, на помощь! — Ее карие глаза расширились, а лицо опять побелело.

Стремительно вернулся Стефан. Он увидел ровно то же, что увидела Мередит, стрелой нырнувшая ему под руку, и что увидел Мэтт, попытавшийся заглянуть в крохотную ванную, заполненную людьми: Бонни, вцепившись в полотенце, пытается прикрыться, Дамон стоит перед ванной на коленях, и лицо его ничего не выражает.

— Помогите, Он слышал, как я его звала, я чувствовала, что он на другом конце, но он стоял и смотрел., как мы все умираем. Он хочет, чтобы все люди погибли, и чтобы их кровь стекала по белым ступенькам в каком-то месте. Пожалуйста, его от меня!

Вот как. Маленькая ведьма может больше, чем он себе представлял. Нет ничего необычного в том, чтобы почувствовать, что твой сигнал принимают — идет обратный сигнал, — но опознать конкретного индивидуума — для этого нужен талант. Вдобавок она услышала отголоски его мыслей. У нее есть дар, у его птички... нет, не его птички, поскольку она смотрела на него с выражением, настолько близким к ненависти, насколько Бонни была способна на это чувство.

Наступила тишина. Дамон мог отрицать обвинение, но что толку? Стефан все равно сможет проверить, как все было. А может быть, это сможет и сама Бонни.

Отвращение летело от одного лица к другому, словно заразная болезнь.

Торопливо вышла вперед Мередит, держа сухое полотенце. В другой руке у нее был какой-то горячий напиток — судя по запаху, какао. Явно достаточно горячее, чтобы послужить эффективным оружием — увернуться не было бы возможности, по крайней мере для уставшего вампира.

— Все в порядке, — сказала она Бонни. — Ты в безопасности. Стефан здесь. Я здесь. Мэтт здесь. Держи полотенце, накинь его на плечи.

Стефан молча глядел на эту сцену — нет, он глядел на брата. Потом его лицо посуровело, как у того, кто принял окончательное решение, и он сказал одно-единственное слово:

— Вон.

Чувствуя себя побитой собакой, Дамон пошарил рукой за спиной, нашел куртку и пожелал себе так же успешно нашарить чувство юмора. Выражения лиц окружающих не менялись. Они были словно вырезаны в камне.

Но еще крепче был камень, который снова окружил его душу. Он восстановился с поразительной быстротой — и вдобавок нарастил дополнительный слой. Так слой за слоем растет защита жемчужины, только этот камень окружал нечто гораздо менее красивое.

Лица не дрогнули, когда Дамон попытался выбраться из маленькой комнаты, переполненной людьми. Кто-то что-то говорил, Мередит обращалась к Бонни, Мудд — нет, Мэтт — изливал поток чистой ядовитой ненависти... но слов Дамон не мог расслышать. Слишком сильным был запах крови. У каждого были свои маленькие раны. Их индивидуальные запахи — запахи отдельных особей в — обступили его. У него кружилась голова. Ему надо было выбираться отсюда, а не то он схватит ближайший же сосуд и опустошит его досуха. Сейчас ему было не просто не по себе; ему стало жарко и... очень сильно хотелось

Очень, очень хотелось пить. Он слишком долго занимался работой и ничего не ел, и вот теперь его окружала добыча. окружала Что же мешает ему схватить кого-нибудь из них? Неужели кто-нибудь хватится, если их станет на одного меньше?

А потом перед ним возникло существо, которое он не видел до этого и которое не хотел видеть. Если бы он стал свидетелем того, как прекрасные черты Елены искажаются той же гримасой ненависти, которая приросла ко всем остальным лицам, это было бы... безвкусицей, подумал он. К нему стала возвращаться его прежняя бесстрастность.

Но не посмотреть было невозможно. Когда Дамон выходил из ванной, Елена оказалась прямо перед ним, она висела в воздухе, словно огромная бабочка. И его глаза сосредоточились именно на том, чего он не хотел видеть, — на выражении ее лица.

Нет, оно было не таким, как у остальных. Оно выражало тревогу и беспокойство. На нем не было даже намека на брезгливость или ненависть, написанные на остальных лицах.

Она даже заговорила, заговорила своей странной речью-мыслью, которая не была похожа на телепатию, но позволяла общаться на двух уровнях одновременно.

— Да-мон.

Расскажи про этих малахов. Пожалуйста.

Дамон молча приподнял бровь. Рассказывать кучке человеческих существ о? Это она так пошутила?

Кроме того, малахи-то ничего и не сделали. Они отвлекли его на несколько минут, только и всего. Какой смысл обвинять Малахов, если они всего-навсего на короткое время развернули его собственные взгляды? Он задумался, представляет ли Елена хоть чуть-чуть, о чем он мечтал тогда в ночи.

— Да-мон.

Я вижу. Я вижу все. И все равно, пожалуйста...

Ну ладно, может быть, духи привыкли видеть грязное белье На эту мысль Елена никак не отозвалась, и он остался в темноте.

В темноте. Он к ней привык, он пришёл из нее. Тут их дороги расходятся: люди идут в свои теплые сухие домики, он идет к деревьям в лесу. Елена, естественно, остается со Стефаном.

Естественно.

— В сложившихся обстоятельствах не стану говорить «о ревуар», — сказал Дамон, сверкнув своей ослепительной улыбкой на Елену, которая в ответ мрачно посмотрела на него. — Скажем «прощайте», да и покон на этом.

Никто не ответил.

— Да-мон. — Елена плакала.

Пожалуйста. Пожалуйста.

Дамон направился в темноту.

Пожалуйста...

Потирая шею, он продолжал идти.

13

Тем же вечером, намного позже, Елена не могла уснуть. Не хотела быть окруженной в Высокой комнате, объяснила она. Втайне Стефан боялся, что она хочет отправиться на поиски малахов, напавших на машину. Впрочем, он считал, что врать она по-прежнему не умеет, а она все билась и билась о закрытое окно и звенела ему, что просто хочет воздуха. Воздуха с улицы.

— Надо тебя одеть.

Но Елена рассердилась и заупрямилась. сказала она. Она снова ударилась в стекло. Ее «дневная одежда» представляла собой голубую футболку с поясом, из которой вышла туника, очень короткая, доходившая только до середины бедра.

Сейчас то, чего хотела она, так совпадало с его желаниями, что он ощутил... легкое чувство вины. Но позволил себя уговорить.

Они выплыли, держась за руки. Елена в белом одеянии была похожа не то на призрак, не то на ангела; Стефан, весь в черном, почувствовал, что чуть ли не сливается с фоном там, где деревья заслоняли лунный свет. Каким-то образом они в конце концов очутились в лесу, где скелеты деревьев были перемешаны с живыми ветками. Стефан до предела напряг свои новообретенные чувства, но не почувствовал никого, кро обычных обитателей леса, медленно и с опаской воз после того, как их напугал выхлоп Силы, выпущенной Дамоном. Еноты. Олени. Самцы-лисы и одна несчастная лисица с двумя детенышами-близнецами она не смогла убежать из-за детей. Птицы. Все те животные, благодаря которым этот лес стал таким чудесным местом.

Ничего похожего на малахов; ничего такого, что могло бы представлять опасность.

Стефан заподозрил, а не выдумал ли Дамон существо, которое на него воздействовало. Дамон умел потрясающе убедительно лгать.

Он говорил правду, Но сейчас оно или невидимо, или убежало. Из-за тебя. Из-за твоей Силы.

Он посмотрел на нее и увидел, что Елена смотрит на него со смесью гордости и другого чувства, которое легко читалось, но поразительно смотрелось под открытым небом.

Она вздернула голову; классические черты ее лица были чистыми и бледными в лунном свете.

На щеках появился застенчивый румянец, а губы чуть-чуть сжались.

О... проклятие, бешено подумал Стефан.

— После всего, что ты пережила, — начал он и допустил первую ошибку. Он взял ее за руки. И тогда какая-то синергия, возникшая между его и ее Силой начала медленно кружить их по спирали, поднимая вверх.

Он чувствовал исходящее от нее тепло. Сладкую мягкость ее тела. Закрыв глаза, она продолжала ждать поцелуя.

Мы можем начать все сначала,

Это была правда. Он хотел вернуть ей те чувства, которые она дала ему в его комнате. Он хотел сжать ее в объятиях; он хотел целовать ее, пока ее тело не затрепещет. Он хотел, чтобы она растаяла, потеряла сознание от его поцелуев.

И он мог это сделать. Не только потому, что, став вампиром, он кое-что узнал о женщинах, но и потому, что он знал Елену. Они действительно были одним сердцем, одной душой.

зазвенел голос Елены.

Но сейчас она была такой юной, такой беззащитной в своей белой ночной рубашке, со своей белой кожей, чуть порозовевшей от предвкушения. Использовать такое существо в своих интересах — нет, нельзя.

Елена открыла сиренево-синие глаза, посеребренные лунным светом, и в упор посмотрела на него.

Ты хочешь... проверить, сколько раз ты заставишь меня сказать «пожалуйста»?

Господи, конечно нет. Однако это прозвучало так по-взрослому, что Стефан беспомощно обнял ее. Он поцеловал шелковую макушку ее головы. Оттуда он направился вниз, избегая только маленького бутона ее губ, по-прежнему сжатых в одинокой молитве. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Он понял, что вот-вот сломает ей ребра, и попытался отпустить ее, но Елена изо всех сил прильнула к нему, прижав его руки к себе.

А хочешь... проверить, сколько я заставлю тебя сказать «пожалуйста»?

Секунду Стефан смотрел на нее. А потом, словно обезумев, он набросился на маленький бутон и целовал, пока у нее не перехватило дыхание, целовал, пока у него самого не закружилась голова так, что ему пришлось чуть отстраниться — всего сантиметра на три.

он снова заглянул ей в глаза. таких глазах можно было утонуть, можно было навсегда раствориться в их сиреневых искрящихся глубинах. Он хотел этого. еще больше он хотел другого.

— Я хочу целовать тебя, — прошептал он прямо в ее ухо и ухватил его губами.

Да. В ее голосе не было ни тени сомнения.

— Пока ты не потеряешь сознания в моих объятиях. Он почувствовал, что по ее телу пробежала волна дрожи. Он увидел, как сиреневые глаза затуманились и полузакрылись. Но, к его удивлению, она немедленно, хотя и почти без воздуха, ответила: «Да». Она сказала это вслух.

Так он и сделал. Она едва не лишилась чувств, по ее телу пробегали судороги дрожи, она слабо вскрикивала, а он пытался заглушить эти вскрики своими губами, и он целовал ее. А потом, потому что настало Время, и потому что содрогания стали болезненными для обоих, и потому что Елена вдохнула так быстро и резко, когда он дал ей вдохнуть, и он испугался, что она, в самом деле, лишится чувств, он торжественно собственным ногтем вскрыл для нее вену на своей шее.

А Елена, которая когда-то была всего лишь человеком и с ужасом отнеслась бы к идее выпить у другого кровь, вцепилась в него с коротким сдавленным звуком удовольствия. Он почувствовал тепло ее губ на своей шее, он почувствовал ее сильные содрогания, он почувствовал опьяняющее чувство, возникающее, когда твою кровь забирает тот, кого ты любишь. Ему захотелось выплеснуть перед Еленой всего себя, отдать ей все, чем он был или когда-нибудь будет. И он знал, что-то же самое почувствовала и она, когда дала ему выпить своей крови. Это были священные узы, которые их соединили.

Из-за этого у него возникло чувство, что они были любовниками с начала Вселенной, с тех времен, когда в темноте впервые засияла самая первая звезда. В этом чувстве было что-то первобытное, оно коренилось в нем очень глубоко. Когда Стефан почувствовал, как в ее уста льется первый поток его крови, ему пришлось подавить крик, едва не вырвавшийся изо рта, прижатого к ее волосам. А потом он шептал ей что-то безумное, неосмысленное о том, как он ее любит, о том, что их невозможно разлучить, и признания, и глупости, изливавшиеся из него на дюжине разных языков. А потом слов больше не осталось — были только чувства.

Они медленно кружились в лунном свете, поднимаясь ввысь. Ее белая ночная рубашка то и дело обвивалась вокруг его ног, облаченных в черное, пока они не долетели до макушек деревьев — живых и продолжающих стоять, но мертвых.

Это была священная и очень интимная церемония, которая касалась только их, и они слишком сильно были охвачены наслаждением, чтобы сохранять бдительность. Впрочем, Стефан все проверил вначале и знал, что Елена тоже проверила. Никакой опасности не было, были только они вдвоем, они плыли по воздуху вместе с луной, которая светила на них, словно благословляя.

Одной из самых полезных вещей, которые Дамон освоил за последнее время — даже полезнее, чем уме летать, хотя и им он наслаждался, — было умение полностью маскировать свое присутствие.

Естественно, ему пришлось выставить заслоны, которые можно было обнаружить даже при легком сканировании. Но это не имело никакого значения: если его никто не видит, никто его и не найдет. Значит, он в безопасности. Что и требовалось доказать.

Однако этим вечером, выйдя из общежития, он отправился в Старый лес, чтобы найти подходящее дерево, сесть на него и похандрить.

Причина была не в том, что думали о нем человеческие существа, эти насекомые, сказал он себе язвительно. Это примерно как озаботиться тем, что о тебе думает цыпленок, которому ты сейчас свернешь шею. А из всех вещей, на которые он хотел плевать, почетное первое место занимало мнение о нем его брата.

Но там была Елена. И пусть она все поняла — и попыталась сделать так, чтобы другие тоже поняли, — все равно быть вышвырнутым из дома у нее на глазах оказалось слишком унизительно.

Пришлось убираться, подумал он с горечью, в единственное место, которое он мог назвать своим домом. Пускай это немного смешно, поскольку он мог провести ночь в лучшей (а также единственной) гостинице города Феллс-Черч или с любым количеством милых молоденьких девушек, которые могли пригласить утомленного путника к себе домой выпить... воды. Посылается пучок Силы, чтобы усыпить родителей, — и вот у него до утра есть крыша над головой, а заодно и закуска — теплая и сама прыгает в рот.

Но он был зол и хотел побыть в одиночестве. Он немного побаивался охотиться. В его нынешнем настроении он просто не справился бы с собой, загнав напуганное животное. Он мог думать только об одном рвать, терзать и делать кого-нибудь очень, очень несчастным.

Впрочем, животные возвращаются, заметил он, старательно обходясь только обычными органами чувств и не пуская в ход ничего такого, что могло бы выдать его присутствие. Ночь ужасов для них закончилась, а память у зверей обычно чрезвычайно коротка.

И тут, как раз в тот момент, когда он откинулся на ветку и стал мечтать о том, чтобы но крайней мере Мудду стало очень больно и плохо, появились Возникли словно ниоткуда. Стефан и Елена, держась за руки, закружились в воздухе, как счастливые крылатые любовники из Шекспира, будто лес был домом.

Первое время он не мог поверить своим глазам.

Потом, как раз тогда, когда он собрался обрушить на них гром пополам с сарказмом, они стали разыгрывать свою любовную сцену.

Прямо у него перед глазами.

Словно специально, чтобы поиздеваться, они взлетели на ту же высоту, где был он. Они начали целоваться, ласкаться и... делать кое-что еще.

Из-за них он стал невольным вуайеристом; впрочем, «невольным» его можно было назвать только поначалу. Чем более страстными становились их ласки, тем внимательнее смотрел Дамон и тем сильнее он злился. Когда Стефан предложил Елене свою кровь, Дамон заскрежетал зубами. Ему захотелось заорать, что был момент, когда эта девушка принадлежала ему, когда он мог выпить ее досуха, и она счастливо умерла бы в его объятиях, когда она инстинктивно повиновалась звукам его голоса, а вкус его крови заставлял ее взлетать к небесам, когда он держал ее в руках.

Но теперь она явно была в руках Стефана.

Это было самым худшим. Когда Елена обвилась вокруг Стефана, как большая изящная змея, и впилась губами в его шею, а Стефан поднял лицо к небу и закрыл глаза, Дамон до боли вонзил ногти в ладони.

Ради всех демонов в аду — ну когда они наконец закончат?

Тут-то он и почувствовал, что на своем старательно выбранном просторном дереве он не один.

Там был кто-то другой, и этот кто-то безмятежно сидел на большой ветке сразу за Дамоном. Видимо, он появился, когда Дамон был поглощен любовной сценой и своей собственной яростью, но все равно — это делало ему честь. Никому не удавалось так удачно подкрасться к нему за последние два столетия. Может быть, даже за три.

Дамон вздрогнул и кувырком свалился с ветки — не включив свойственной всем вампирам способности летать.

Тонкая длинная рука, протянувшись, схватила его и вернула обратно, и Дамон увидел перед собой пару золотых смеющихся глаз.

— передал Дамон своему соседу. Его не волновало, что это послание могут принять и любовники в лунном свете. Чтобы привлечь их внимание, нужен был по меньшей мере дракон или атомная бомба.

ответил юноша. Дамон никогда в жизни не видел таких странных волос, как у него, — мягких, блестящих и черных. Только на концах была неровная темно-рыжая кайма. Небрежно откинутая со лба челка заканчивалась красно-алым, как и тонкие, довольно длинные пряди вокруг воротника. Казалось, что кончики его волос лижут языки танцующего жаркого пламени. Если кто и мог сойти за дьявола, поднявшегося прямо из преисподней, то этот юноша.

Однако глаза у него были чисто-золотого цвета, как у ангела.— серьезно добавил он, и только легкий прищур его глаз сказал Дамону о том, что это была шутка. А

Вместо ответа Дамон молча посмотрел на него.

14

Наутро Елена проснулась в узкой кровати Стефана. Она поняла это еще до того, как успела проснуться, как следует, и тут же послала в небеса молитву, в которой благодарила, что вчера вечером придумала для тети Джудит какое-то внятное объяснение. Вчера вечером — само это понятие показалось ей каким-то чрезвычайно размытым. Что ей снилось такого, отчего пробуждение показалось настолько невероятным? Она не могла вспомнить — господи, она не могла вспомнить вообще ничего.

А потом она вспомнила все.

Она рывком села на кровати (если бы она сделала что-то подобное накануне, то взлетела бы к потолку) и стала рыться в недрах памяти.

Солнечный свет. Она вспомнила: она вся в лугах солнечного света, а кольца на ней нет. Она испуганно осмотрела свои руки. Нет кольца. При этом ее ласкали лучи солнца — и не причиняли ей никакого вреда. Это невозможно. Она знала; память, пронизывающая каждую клетку ее тела, хранила грубую правду: солнечный свет должен убить ее. Она усвоила это раз и навсегда после того, как ее руки один-единственный раз коснулся лучик солнца. Она навсегда запомнила острую, жгучую боль, и этот случай навсегда изменил ееНикуда не выходить без лазуритового кольца, которое было красиво само по себе, но становилось еще краше от того, что спасало ей жизнь. Без этого кольцамогла, нет,

Ой! Ой-ой-ой!

Но ведь она уже нарушила это условие.

Она умерла.

Не просто изменилась, как тогда, когда превратилась в вампира, но умерла по-настоящему, смертью, после которой не возвращаются. В соответствии с ее личной философией, она должна была или распасться на безымянные атомы, или отправиться прямой дорогой в ад.

Но она почему-то никуда У нее были смутные воспоминания, как кто-то, похожий на родителей, давал ей советы — и очень хотел, чтобы она помогала людям, которых неожиданно оказалось намного легче понять. Школьник-хулиган? Она с грустью видела, как его отец-пьяница каждый вечер вымещал на нем злобу. Девочка, которая никогда не делала домашние задания? Ей приходится воспитывать троих младших братьев и сестер, а ее мать не встает с постели. У нее все время уходит на то, чтобы накормить и искупать детей. Как бы ни вел себя человек, этому всегда есть разумное объяснение, и сейчас Елена явственно его видела.

Она могла даже общаться с другими людьми в их снах. Потом в Феллс-Черч пришел один из Древних, и только благодаря этой способности она смогла выдернуть его вмешательство в эти сны и не убежать. Из-за него людям пришлось звать на помощь Стефана — и так вышло, что Дамон тоже был вызван. А Елена делала все, чтобы помочь людям, даже когда это стало почти невыносимо, потому что Древние понимали, что такое любовь, и знали, на какие кнопки надо нажимать и как сделать, чтобы их враги со всех ног помчались в ловушку. Но ее друзья стали бороться — и победили. А Елена попыталась излечить Стефана от смертельной раны, и, в конце концов, почему-то снова стала смертной — она лежала голая на земле в Старом лесу, укрытая курткой Дамона, а сам Дамон исчез, не дождавшись, пока его поблагодарят.

А когда она проснулась, в ней пробудилось только основное: органы чувств — осязание, вкус, слух, зрение — и сердце, но не разум. Стефан был очень добр к ней.

— А теперь что я такое? — спросила Елена вслух, поворачивая руки снова и снова и с удивлением глядя на осязаемую смертную плоть, которая повиновалась за земного притяжения. Кто-то поймал ее на слове.

— Ты красавица, — сонно, не двигаясь, ответил Стефан. Потом он неожиданно подскочил. — Ты разговариваешь!

— Я в курсе.

— Осмысленно!

— Большое тебе спасибо.

— Предложениями!

— Я заметила.

— А ну-ка скажи еще что-нибудь. Что-нибудь длинное. Пожалуйста! — Стефан явно не верил собственным ушам.

— Ты слишком много времени тусовался с моими друзьями, — сказала Елена. — В этом предложении нахальство Бонни, вежливость Мэтта и приверженность фактам Мередит.

— Елена, это ты!

Вместо того чтобы поддержать этот дурацкий диалог ответом: «Стефан, я!» — Елена задумалась. Потом она осторожно встала с кровати и сделала шаг. Стефан, торопливо отвернувшись, протянул ей халат.

Тишина.

Когда Стефан, выдержав приличествующую паузу, снова обернулся, то увидел, что Елена стоит на коленях в солнечных лучах, держа халат в руках.

— Елена?

Она знала, что ему она представляется совсем юным ангелом, ушедшим в медитацию.

— Стефан.

— Ты плачешь.

— Я опять стала человеком, Стефан, — она подняла руку и опустила ее, отдав на милость силы земного притяжения. — Я снова человек. Не больше и не меньше. Кажется, мне просто понадобилось несколько дней на то, чтобы снова войти в колею.

Она заглянула ему в глаза. Они всегда были очень зелеными-зелеными. Как кристаллы, подсвеченные откуда-то из глубины. Как летний листок в лучах солнца.

Я могу читать твои мысли.

— А я не могу читать твои, Стефан. Могу уловить только общий смысл, и даже в этом не уверена до конца.

Елена, все, чего я хочу, находится в этой комнате. Если сядешь рядом, я смогу сказать: все, чего я хочу, находится на этой кровати.

Но вместо этого она поднялась и набросилась на него — руками обвила шею, ноги переплела с его ногами.

— Я все еще очень молодая, — зашептала она, сжимам его в объятиях, — а если считать по дням, то таких дней, как этот, у нас было не так уж много, но...

— Я все еще слишком стар для тебя. Но для меня возможность смотреть на тебя и видеть, как смотришь на меня...

— Скажи, что ты всегда будешь любить меня.

— Я всегда буду любить тебя.

— Что бы ни случилось.

— Елена, Елена... Я любил тебя, когда ты была сметной вампиром, чистым духом, духовным младенцем — и теперь, когда ты опять стала человеком.

— Пообещай, что мы будем вместе.

—Мы будем вместе.

— Нет. Стефан, это я, — она показала на свою голову, чтобы подчеркнуть, что за синими глазами с золотыми искорками скрывается живой ум, и этот ум сейчас перенапряжен. — Я тебя. Я не могу читать твои мысли, но я могу читать то, что написано у тебя на лице. Все старые страхи — скажи, они ведь вернули

Он отвернулся.

— Я никогда тебя не оставлю.

— Даже на день? Даже на час?

помедлил, а потом поднял глаза посмотрел на Он передал ей это мыс она знала это, потому что смогла его услышать.

— Я освобождаю тебя от всех твоих обещаний.

— Елена, я давал их всерьез.

— Знаю. Просто я не хочу, чтобы ты терзался чувством вины, когда уйдешь.

Без всякой телепатии она могла сказать, о чем он сейчас думал, могла определить это до нюансов, до мельчайших деталей: «Развесели ее. Все-таки она только что очнулась. Может быть, она немного растеряна». А ей вовсе не хотелось становиться менее растерянной, не хотелось, чтобы менее растерянным стал он. Наверное, поэтому она начала нежно покусывать его подбородок. И целовать его. Нет сомнений, подумала Елена, кто-то один из нас двоих явно растерялся...

Время растянулось, а потом неожиданно замерло. Елена знала, что Стефан знает, чего она хочет, — а он хотел всего, что хотела от него она.

Бонни с беспокойством посмотрела на номер, вы светившийся на ее телефоне. Звонил Стефан. Потом она торопливо пробежала рукой по волосам, взбив локоны, и приняла видеовызов.

Но вместо Стефана там оказалась Елена. Бонни начала было хихикать и говорить ей, чтобы она прекратила играть с игрушками Стефана — они ведь для взрослых, — но вдруг осеклась.

— Елена?

— Мне всякий раз придется выслушивать это от каждого? Или только от моей сестры-ведьмы?

— Елена?

— Проснулась и теперь как новенькая, — сказал появившийся на экране Стефан. — Мы позвонили сразу, как проснулись...

Но ведь сейчас уже двенадцать дня, — вырвалось у Бонни.

— Были у нас кое-какие дела, — мягко перебила ее Елена, и — о, как же приятно было слышать, что она разговаривает именно так! Деланная невинность и абсолютное самодовольство, так что хотелось трясти ее и выспрашивать все, до каждой пикантной подробности.

, — выдохнув, Бонни оперлась на ближайшую стену, и груда носков, рубашек, пижам и нижнего белья, которую она держала в руках, посыпалась на пол, а из ее глаз полились слезы. — Елена, говорят, что ты должна уехать из Феллс-Черч, — это правда?

— вспыхнула Елена.

— Что вы со Стефаном должны уехать, потому что так будет лучше для тебя.

— Да ни за что на свете!

— Любимая моя малыш... — начал, было, Стефан, но вдруг замолчал, немо открывая и закрывая рот.

Бонни воззрилась на него с недоумением. То, что произошло, произошло внизу, вне поля зрения, но она была готова поклясться, что любимая малышка Стефана только что врезала ему локтем в живот.

— Эпицентр, два часа? — спросила Елена.

Бонни очнулась. Елена никогда не давала времени размышления.

— Приду,! — завопила она.

— Елена, — выдохнута Мередит. — Елена! — Второй раз это было похоже на полузадушенный всхлип.

— Мередит. Пожалуйста, не заставляй меня плакать, эта блузка из чистого шелка.

— Она из чистого щелка, потому что это блузка-сари, и она из чистого шелка.

Неожиданно Елена приняла невинно-ангельское выражение лица.

— Кстати, Мередит, я в последнее время здорово выросла, и...

— Если ты хочешь сказать: «поэтому она теперь подходит больше», — голос Мередит стал угрожающим, — то должна тебя предупредить, Елена Гилберт...

Ее голос сорвался, и обе девушки расхохотались, а потом заплакали.

— Оставь ее себе. О, господи, оставь себе.

— Стефан? — Мэтт потряс телефон — сначала осторожно, а потом стукнул им об стенку гаража. — Я тебя не ви...— Он остановился и сглотнул. — Е-ле-на? — Это слово прозвучало медленно, с паузой после каждого слога.

— Да, Мэтт. Я вернулась. И то, что здесь, вернулось тоже, — она показала на лоб. — Встретишься с нами?

Мэтт, опершись на новоприобретенную машину, которая была почти на ходу, снова и снова бормотал: «Слава богу, слава богу».

— Мэтт. Я тебя не вижу. Ты в порядке? — Шаркающие звуки. — По-моему, он упал в обморок.

Голос Стефана:

— Мэтт? Она хочет тебя видеть.

— Да-да-да, — Мэтт поднял голову и заморгал, глядя на экран телефона. — Елена, Елена...

— Прости меня, Мэтт. Тебе необязательно приходить...

Мэтт испустил короткий смешок.

— Ты, что ты — Елена.

Елена улыбнулась улыбкой, которая уже разбила тысячу сердец.

— Раз так, Мэтт Ханикатт, я требую, чтобы ты пришел и встретился с нами в эпицентре в два часа. Так лучше?

— Кажется, ты почти ее освоила. Королевскую манеру старой Елены. — Он театрально закашлялся, шмыгнул носом и сказал: — Извини, я немного простыл — а может, аллергия.

— Не прикидывайся, Мэтт. Ты разревелся, как маленький ребенок. Я тоже, — сказала Елена. — И Бонни с Мередит, когда я им позвонила. Так что получается, что я плачу весь день, и в этой ситуации мне надо сниматься с места в карьер, чтобы успеть все приготовить для пикника. Мередит собирается за тобой заехать. Принеси какое-нибудь питье или еду. Целую.

Елена положила телефон. Она тяжело дышала.

— Вот было действительно трудно.

— Он все еще тебя любит.

— Он предпочел бы, чтобы я все жизнь оставалась маленькой девочкой.

— Может быть, ему нравится, как ты говорила «привет» и «до свидания».

— Теперь ты меня дразнишь, — ее подбородок задрожал.

 Боже меня упаси, — мягко сказал Стефан. — Пошли, надо купить все для пикника — и еще купить машину — он схватил ее за руку и потянул вверх.

К удивлению их обоих, Елена взмыла в воздух так быстро, что Стефану пришлось схватить ее за талию, чтобы она не врезалась в потолок.

— А мне казалось, что теперь на тебя действует сила притяжения!

— Мне тоже! И что теперь делать?

— Подумай о чем-нибудь приземленном!

— А если не поможет?

— Купим тебе якорь!

В два часа Стефан и Елена подкатили на городское кладбище на новеньком красном «ягуаре». На Елене были черные очки и платок, скрывающий волосы, нижняя часть лица пряталась под шарфом, а руки — под черными кружевными перчатками, которые миссис Флауэрс носила в молодости и теперь одолжила девушке.

Елена и сама не могла сказать, зачем ей понадобилось скрывать руки. Завершали картину сиреневое сари и джинсы — так что зрелище, по выражению Мередит, получилось что надо. Они с Бонни успели расстелить скатерть, и муравьи уже начали пробовать на вкус бутерброды, виноград и низкокалорийный салат из пасты.

Елена подробно рассказала, как проснулась нынче утром, и за рассказом последовало столько объятий, поцелуев и слез, что парни уже не могли этого вынести.

— Не хочешь осмотреть лес? Проверить, не ошиваются ли где-нибудь поблизости эти малахи? — спросил Мэтт у Стефана.

— Хорошо бы их тут не было, — сказал Стефан. — Если окажется, что деревья на таком большом расстоянии от того места, где с вами случилась авария, тоже заражены...

— Значит, дело плохо?

— Не то слово.

Они уже собрались отправиться, как их позвала Елена.

— Ну перестаньте строить из себя настоящих мужиков, которые выше всего этого, — сказала она. — Вам вредно подавлять свои эмоции. Научитесь выражать их — будете более уравновешенными.

— Слушай, а ты круче, чем я думал, — сказал Стефан. — Устроить пикник на кладбище...

— Мы постоянно натыкались на Елену здесь, — сказала Бонни, показав палочкой сельдерея на надгробный камень.

— Это усыпальница моих родителей, — просто сказала Елена. — После аварии... здесь я всегда чувствовала себя ближе к ним, чем где-либо. Я приходила сюда всякий раз, когда у меня случалось что-то плохое или мне нужно было получить ответ на вопрос.

— Нy и как, ты получала какие-нибудь ответы? — Мэтт, доставая из стеклянной банки домашний маринованный огурец и передавая банку дальше.

— Даже сейчас не могу сказать точно, — ответила Елена. Она сняла темные очки, шарф, платок и перчатки. — Но мне всегда легчало. А к чему ты спросил? У тебя есть вопрос?

— Кхм. Да, — сказал Мэтт. А потом зарделся, неожиданно почувствовав себя в центре внимания. Бонни перекатилась, чтобы лучше его видеть, держа в зубах веточку сельдерея, Мередит приподнялась, лежавшая Елена села. Стефан, с непринужденной грацией вампира стоявший, прислонившись к изысканному надгробному камню, присел.

— В чем дело, Мэтт?

— Я как раз собиралась сказать, что ты сегодня какой-то не такой, — беспокойно сказала Бонни.

— Вот за это — спасибо, — огрызнулся Мэтт.

В карих глазах Бонни заблестели слезы.

— Я не хотела сказать...

Ей не удалось закончить. Мередит и Елена пришли к ней на помощь и встали по обеим сторонам от нее. У них это называлось «Клуб динозаврих». Любой, кто попытается обидеть одну из них, должен будет иметь дело со всеми тремя.

— Вся вежливость куда-то подевалась? Мало похоже на Мэтта, которого я знаю, — сказала Мередит, приподняв бровь.

— Она же просто беспокоится о тебе, — ровным голосом сказала Елена. — А ты говоришь, черт знает что.

— Вы правы, правы! Бонни, я от души прошу прощения, — Мэтт повернулся к девушке, и было видно, что ему стыдно. — Я сказал гадость, и я понимаю, что ты заботилась обо мне. Просто... я сейчас как-то плохо соображаю. Так я не понял, кто-нибудь хочет меня послушать, — закончил он с раздраженным видом, — или нет?

Все хотели.

— Так вот. Сегодня утром я зашел к Джиму Брюсу — помните такого?

— Конечно. Я как-то ходила с ним на свидание. Капитан баскетбольной команды. Милый мальчик. Немножко слишком юный, но... — Мередит пожала плечами.

— Он хороший, — Мэтт сглотнул. — Тут такое дело... не хочу сплетничать и так далее, но...

— Сплетничай, — потребовали три девушки разом, как хор в древнегреческой трагедии.

Мэтт смутился.

— Ладно. Кхм. Мы договаривались, что я зайду в десять, но я оказался там чуть раньше и... и там была Кэролайн. Она уходила.

Последовали три коротких вздоха удивления и острый взгляд Стефана.

— То есть, по-твоему, она провела с ним ночь?

— Стефан! — начала Бонни. — Сплетни рассказывают не так. Нельзя вот так прямо говорить то, что ты думаешь...

— Нет, — ровным голосом сказала Елена. — Пусть Мэтт ответит. Я помню достаточно много из той поры, когда не умела разговаривать, чтобы беспокоиться за Кэролайн.

— Беспокоиться — слишком мягко сказано, — добавил Стефан.

Мередит кивнула:

— Это не сплетня, а важная информация, — сказала она.

— Тогда ладно, — Мэтт сглотнул. — Ну да, мне так показалось. Он сказал, что она пришла с утра к его младшей сестре, но ведь Тамре всего пятнадцать лет. И еще — когда он это сказал, то покраснел.

Все серьезно переглянулись.

— Кэролайн всегда была, так сказать, неразборчивой... — начала Бонни.

— Но я никогда не слышала, чтобы она удостоила Джима хотя бы взглядом, — закончила Мередит.

Они вопросительно посмотрели на Елену. Елена медленно покачала головой.

— Не могу представить ни одной причины, по которой ей понадобилось бы заходить к Тамре. И, кроме того, — она вскинула голову и посмотрела на Мэтта, — ты чего-то недоговариваешь. Что там еще случилось?

— Это все? Кэролайн показала тебе свои трусики? — Бонни рассмеялась, но взглянула на красное лицо Мэтта и осеклась. — Да ладно тебе. Это же мы. Нам можно рассказывать все.

Мэтт глубоко вздохнул и закрыл глаза.

— Хорошо. Когда она уже совсем уходила, кажется... кажется, Кэролайн попыталась ко мне пристать.

попыталась?

— Да она бы ни за что на свете...

— Как именно, Мэтт? — спросила Елена.

— Так. Джим думал, что она ушла, и пошел в гараж за баскетбольным мячом, а я повернулся, и вдруг Кэролайн оказалась у меня за спиной и сказала... ладно, неважно, что она сказала. В общем, насчет того, что футбол ей всегда нравился больше, чем баскетбол, и что она хочет проверить мои спортивные достоинства.

— А ты ей что ответил? — выдохнула пораженная Бонни.

— Ничего не ответил. Просто молча, смотрел на нее.

— А потом вернулся Джим? — предположила Мередит.

— Нет! А когда Кэролайн ушла — она еще на прощание так на меня посмотрела — ну, так, чтобы я понял, что она имела в виду, — пришла Тамра, — честное лицо Мэтта уже буквально пылало. — Пришла и... не знаю, как это назвать. Может быть, Кэролайн сказала ей что-то обо мне, что она повела себя, таким образом, но она... она...

— Мэтт, — до этого Стефан почти все время молчал, но теперь заговорил — хладнокровно, наклонившись вперед: — Мы спрашиваем не потому, что хотим посплетничать. Мы пытаемся понять, не происходит ли в Феллс-Черч что-то очень плохое. Поэтому — пожалуйста — расскажи нам, что произошло.

15

кивнул, но покраснел до корней волос.

— Тами... прижалась ко мне.

Последовала долгая пауза.

Мередит сказала спокойно:

— Мэтт, ты хочешь сказать, что она обняла тебя? Заключила в крепкие дружеские объятия? Или что она... — Мередит остановилась, потому что Мэтт яростно замотал головой.

— Нет, не крепкие и не дружеские. Мы были одни, стояли в коридоре, и она... до сих пор не могу поверить. Ей всего пятнадцать лет, а она вела себя как взрослая женщина. То есть... я не в том смысле, что со мной так делали взрослые женщины...

Испытывая смущение, но при этом и облегчение от того, что облегчил душу, Мэтт переводил глаза е одного лица на другое.

— Ну и что вы думаете? То, что там была Кэролайн, — это всего лишь совпадение? Или она... что-то сказала Тамре?

— Не совпадение, — просто сказала Елена. — Тучслишком много для простого совпадения: сначала к тебе пристает Кэролайн, а потом то же самое делает Тамра. Я знаю — знала — Тами Брюс. Это хорошая маленькая девочка. Вернее, была.

— Она такой и осталась, — сказала Мередит. — Я же сказала — я несколько раз ходила на свидания с Джимом. Она хорошая маленькая девочка и вовсе не переросток. Сомневаюсь, что в обычной ситуации она сделала бы что-нибудь дурное, только если не... Она замолчала, глядя куда-то вдаль, а потом пожала плечами, так и не закончив фразу.

Бонни посерьезнела.

— Но ведь мы должны что-то сделать, — сказала она. — А если на месте Мэтта окажется кто-то другой, не таков благородный и застенчивый? Она ведь сильно рискует.

— В этом-то все и дело, — сказал Мэтт, снова заливаясь краской. — В смысле, это довольно трудно... Если бы на ее месте была другая девушка, с которой мы встречались бы... Нет, я не имею в виду, что я встречаюсь с какими-то девушками... — скороговоркой добавил он, глядя на Елену.

— Но ты встречаться с девушками, — твердо сказала Елена. — Мэтт, мне не нужна от тебя верность до гроба — и ничто меня не порадовало бы так, как если бы у тебя появилась девушка, — словно невзначай, она перевела взгляд на Бонни, которая принялась спокойно и тихо жевать сельдерей.

— Стефан, только ты можешь сказать нам, что делать, — сказала Елена, поворачиваясь к нему.

Стефан нахмурился.

— Не знаю. Всего две девушки, так что трудно делать какие-то выводы.

— Может быть, тогда стоит подождать, что Кэролайн — или Тамра — будут делать дальше? — спросила Мередит.

— Не просто подождать, — сказал Стефан. — Нам нужна информация. Вы будете следить за Кэролайн и Тамрой, а я попробую узнать, что тут происходит.

— Блин! — сказала Елена и стукнула по земле кула Я готова... — Она осеклась и обвела взглядом друзей Изо рта ошеломленной Бонни вывалился сельдерей, Мэтт поперхнулся кока-колой и закашлялся. Даже Мередит и Стефан смотрели на нее недоуменно. — такое? — спросила она.

Мередит пришла в себя первой:

— Ну, просто еще вчера ты была... Видишь ли, юные ангелы так не ругаются.

— И что, только потому, что я пару раз умирала, мне теперь придется говорить «черт» до конца своих дней? — Елена покачала головой. — Дудки. Я — это я и останусь собой, во что бы ни превратилась.

— Ну и ладно, — сказал Стефан, наклонился и поцеловал ее в макушку.

Мэтт отвернулся, а Елена погладила Стефана почти мимолетно, но при этом подумав «я всегда буду тебя любить» и зная, что он прочитает эту мысль, пусть даже она не сможет услышать, что он подумает ей в ответ. Впрочем, она смогла уловить общий смысл его ответа — вокруг Стефана появилось что-то вроде тепло-розового сияния.

Может быть, это то, что видит Бонни, и то, что называется аурой? Она вдруг поняла, что большую часть времени видит вокруг него легкую, холодную изумрудную тень — если только свет можно назвать тенью. Вот и теперь розовый цвет начал ослабевать и переходить в зеленый.

Она торопливо осмотрела всех остальных. Бонни была окружена красным свечением, местами таявшим до бледнейших оттенков розового. Мередит — глубоким и ровным сиреневым. Мэтт — ясным ярко-синим.

Она вспомнила, что до вчерашнего дня — неужели это было только вчера? — она умела видеть много такого, чего не видел никто другой. В том числе и такого, что пугало ее до обморока.

Что это было? Перед ней замелькали картинки — и мелкие детали были сами по себе страшными. Это могло быть что-то маленькое, как ноготь, или большое, как рука. Какая-то ткань, напоминающая кору. Усики, похожие на антенны, как у насекомых, только их было слишком много, и двигались они быстро, как кнуты, быстрее, чем у любого насекомого. Она покрывалась гусиной кожей всякий раз, когда думала о насекомых. Среди них был жук. Однако строение его тела было не таким, как у всех насекомых, которых она видела. Он был похож скорее не то на пиявку, не то на кальмара. Идеально круглый рот, усеянный зубами по всей окружности, и очень много щупалец, напоминающих виноградные лозы, и эти щупальца шевелились по всей спине.

Он может цепляться к живому существу, подумала Елена. Но у нее было нехорошее чувство, что он может далеко не только это.

Он может стать прозрачным и заползти к тебе вовнутрь, а ты не почувствуешь ничего, кроме легкого булавочного укола.

тогда?

Елена повернулась к Бонни.

— Как ты думаешь, если я тебе кое-что покажу, ты узнаешь это? Не глазами, а экстрасенсорным зрением?

— Думаю, зависит от того, что именно «это», — осторожно сказала Бонни.

Елена бросила взгляд на Стефана, и он кивнул ей самым коротким своим кивком.

— Тогда закрой глаза.

Бонни послушалась, и Елена приложила пальцы к ее вискам, а большими пальцами стала нежно гладить ее ресницы. Она пыталась активировать свои Белые Силы — что до сегодняшнего дня получалось у нее с легкостью, — и ощущение было такое, что она стучит двумя камешками друг о друга в надежде на то, что один из них окажется кремнем, и она разожжет огонь. Наконец она почувствовала, что вспыхнула маленькая ис и Бонни дернулась назад.

Ее глаза широко распахнулись.

? — выдохнула она, тяжело дыша.

— То, что я видела. Вчера.

— Где?

Елена медленно ответила:

— У Дамона внутри.

— Но что это значит? Он управляет этой штукой? Или... или... — Бонни остановилась, и ее глаза расширились.

— Или она контролирует Дамона? — закончила за нее Елена. — Не знаю. Но кое в чем я практически уверена, Бонни. Когда он не откликнулся на твой Зов, он находился во власти малаха.

— Вопрос вот в чем: если это не Дамон его контролирует, то кто? — сказал Стефан, снова нервно встав. — Я увидел то, что показала Елена. Это существо — у него нет собственного разума. Нужен какой- то сторонний мозг, чтобы им управлять.

— Например, другой вампир? — спокойно спросила Мередит.

Стефан пожал плечами.

— Вампиры, как правило, просто не обращают на них внимания, потому что могут получить все, что им надо, и без Для того чтобы сделать вампира одержимым малахом, нужен очень сильный разум. Сильный — и злой.

— Вот там, — произнес Дамон, сидя на ветке высокого дуба, язвительно соблюдая грамматическую правильность предложений, — находятся они. Мой младшим брат и его... присные.

— Чудесно,—  пробормотал Шиничи. Он разлегся на ветвях дуба еще более грациозно и лениво, чем Дамон. Между ними шло необъявленное соревнование. Золотые глаза Шиничи сверкнули раз-другой — и Дамон это заметил — при виде Елены и при упоминании Тами.

— Только не пытайся убедить меня, что ты не имеешь отношения к тому, что произошло с этими стервами, — сухо сказал Дамон. — От Кэролайн к Тами и так далее — в этом был план?

Шиничи помотал головой. Не сводя глаз с Елены, он запел народную песню:

— Я бы не советовал тебе экспериментировать с девушками, — Дамон улыбнулся, но в его улыбке не было веселья. Его глаза сузились. — Я понимаю, что на вид они не крепче мокрой папиросной бумаги — но на самом деле они сильнее, чем ты можешь себе представить, и сильнее всего становятся, когда одна из них попадает в беду.

— Я уже сказал: это не я, — сказал Шиничи. Впервые за все время он выглядел беспокойным. Потом добавил: — Хотя я, кажется, знаю, кто все это затеял.

— Ну так расскажи, — посоветовал Дамон, глаза которого по-прежнему были суженными.

— Конечно. Неужели я не упоминал о своей сестре-близняшке? Ее зовут Мисао, — он улыбнулся обезоруживающей улыбкой. — Это значит «дева».

Дамон ощутил непроизвольный прилив голода, но отмахнулся от этого ощущения. Он чувствовал себя слишком расслабленным, чтобы думать об охоте, да вдобавок сильно сомневался, что на — лис-демонов как рекомендовал себя Шиничи, — вообще можно охотиться.

— Нет, ты упоминал о ней, — сказал Дамон, рассеяно почесав заднюю сторону шеи. След от укуса прошел, но после него остался ужасный зуд. — Видимо, это как-то ускользнуло от твоего сознания.

— Ясно. В общем, она где-то рядом. Она появилась здесь одновременно со мной, когда мы заметили вспышку Силы, вернувшую... Елену.

Дамон не сомневался, что неуверенная пауза перед тем, как произнести имя Елены, была наигранной. Он наклонил голову с таким видом, словно хотел сказать «нет, я не думаю, что ты меня обманываешь», и стал ждать.

— Мисао любит играть, — просто сказал Шиничи.

— Да ну. В смысле — в шахматы, нарды, подкидного дурака?

Шиничи нарочито закашлялся, но Дамой заметил красный блеск в его глазах. Ого. Он действительно готов встать за нее грудью, да? Дамой улыбнулся Шиничи одной из самых ослепительных своих улыбок.

— Я люблю ее, — сказал юноша с черными волосами, которые лизали языки пламени, и на этот раз в его голосе зазвучала неприкрытая угроза.

— Не сомневаюсь, — сказал Дамой миролюбиво. — Я понял.

— Но, как правило, ее игры, хм, приводят к тому, что город гибнет. В конце концов. Не в одну секунду.

Дамон пожал плечами.

— Ну, об этой занюханной деревне никто сожалеть не будет. Естественно, сначала я заберу отсюда своих девушек, — теперь неприкрытая угроза зазвучала в его голосе.

— Как пожелаешь, — Шиничи заговорил своим обычным кротким голосом, — мы союзники и будем действовать в соответствии с договором. Тем более, досадно было бы потерять... все это. — Его взгляд снова скользнул к Елене.

— Между прочим, мы даже не обсудили небольшое фиаско со мной и твоими малахами — точнее, малахами, если для тебя это так важно. По-моему, я испепелил как минимум трех из них, но если я увижу еще хотя бы одного, то нашим деловым отношениям придет конец. Со мной лучше не ссориться, Шиничи. Если ты узнаешь, что значит быть со мной в ссоре, тебе это не понравится.

Шиничи закивал. Дамон явно впечатлил его. Но через секунду он уже снова разглядывал Елену, напевая:

— И еще я хочу познакомиться с твоей Мисао. Для ее же безопасности.

— А я точно знаю, что она хочет познакомиться с тобой. Сейчас она занята — играет! — но я постараюсь уговорить ее сделать перерыв. — Шиничи томно потянулся.

Секунду Дамон смотрел на него. Потом он с рассеянным видом тоже потянулся.

Шиничи наблюдал за ним. Он улыбался.

Дамон не понял, что означает эта улыбка. Но он заметил, что, когда Шиничи улыбался, в его глазах загорались два красных огонька.

Впрочем, сейчас он слишком устал, чтобы об этом думать. Он слишком расслабился. Честно говоря, он вдруг почувствовал, что смертельно хочет спать...

должны искать этих малахов в вроде спросила

— Точно в таких, как Тами, — сказала Елена.

— И ты думаешь, — спросила Мередит, глядя на Елену в упор, — что Тами каким-то образом подцепила эту гадость от Кэролайн?

— Да. Я понимаю, понимаю, главный вопрос — а откуда ее подцепила Кэролайн? И вот этого я знаю. Но ведь мы не знаем, что с ней происходило, когда ее похитили Клаус и Тайлер Смоллвуд. Мы ничего не знаем о том, что она делала последнюю неделю — кроме того, что она ни на секунду не переставала нас ненавидеть.

Мэтт обхватил голову руками.

— Ну и что нам теперь делать? У меня такое чувство, что я отчасти за это отвечаю.

— Нет. Если уж кто-то и отвечает, то Джимми. Если он... ну, все поняли, оставил Кэролайн на ночь у себя, а потом допустил, чтобы она поговорила об этом с его пятнадцатилетней сестрой... Нет, это не значит, что он но ему во всяком случае стоило быть поразборчивее, — сказал Стефан.

— А вот тут неправ— возразила Мередит. — Мэтт, Бонни, Елена, я — мы все знакомы с Кэролайн уже целую вечность и отлично знаем, на что она способна. Если кого-то и следует считать ответственными за безопасность младших сестер, так это нас. А мы проявили преступную халатность. Голосую за то, чтобы остановиться у ее дома.

— Я тоже, — грустно сказала Бонни, — хотя мне этого совсем не хочется. Кроме того, а что будет, если в ней этой штуки?

— Тогда нам надо будет заняться расследованием, — сказала Елена. — Узнать, кто за всем этим стоит. Ведь этот «кто-то» достаточно силен для того, чтобы взять под свой контроль Дамона.

— Великолепно, — мрачно подытожила Мередит. — Вспомним, что у нас под ногами энергетические поля, и получится, что выбирать надо всего лишь из всего населения города Феллс-Черч.

А. в сорока пяти метрах к западу и десяти метрах над землей Дамон отчаянно боролся со сном.

Шиничи поднял руку и провел по своим прекрасным волосам цвета ночи и языков пламени, лижущих их у самого лба. Он пристально наблюдал за Дамоном через полузакрытые веки.

Дамон старался так же пристально смотреть на него, но он просто слишком сильно устал. Он медленно повторил движение Шиничи, убрав со лба немногочисленные пряди черных шелковых волос. Его веки непроизвольно смыкались, и справляться с этим стало чуть сложнее, чем раньше. Шиничи продолжал с улыбкой смотреть на него.

— Итак, мы договорились, — промурлыкал он. — Мы — то есть я и Мисао — забираем город, и ты нам не мешаешь. Мы приобретаем право владения энергетическими линиями. А ты забираешь девушек, целыми и невредимыми... и осуществляешь месть.

— Моему лицемерному брату и этому... Мудду.

— Мэтту, — у Шиничи был тонкий слух.

— Неважно. Единственное, чего я не хочу, — это чтобы что-нибудь случилось с Еленой. И с этой маленькой, рыжей ведьмой.

— Ах да, милашка Бонни. Хотел бы я заполучить парочку таких, как она. Одну на Самайн, другую на Солнцестояние.

— Таких, как она, больше нет, — сонно фыркнул Дамон. — И наплевать, где ты будешь искать. В общем, я не хочу, чтобы и с ней что-нибудь случилось.

— А что ты думаешь про эту красавицу- брюнетку... Мередит!

— Дамон моментально проснулся.

— Нет-нет, она не пришла за тобой, — успокоил его Шиничи. — Насчет нее у тебя есть пожелания?

— Хм, — Дамон с облегчением снова лег и расслабил плечи. — Пусть идет своей дорогой — и не попадается мне на пути.

Шиничи лениво улегся на свою ветку.

— Ну а с твоим братом проблем не будет. Остается только вон тот, второй парень, — промурлыкал он. Его голос звучал очень вкрадчиво.

— Да. Но мой брат... — Дамон чуть было не заснул точно в такой же позе, в какой лежал Шиничи.

— А о нем я позабочусь — я уже сказал.

— Мммм. В смысле отлично.

— Ну что, договорились?

— Мммм.

— Да?

— Да.

— Значит, договорились.

На этот раз Дамон ничего не ответил. Ему. снился сон. Ему приснилось, что золотые глаза Шиничи вдруг резко распахнулись и уставились прямо на него.

— Дамон, — он услышал свое имя, но во сне открыть глаза оказалось слишком трудно. Впрочем, он ис закрытыми глазами все отлично видел.

Во сне Шиничи наклонился над ним, завис прямо у него над лицом, так что их ауры смешались; смешалось бы и их дыхание, если бы Дамой дышал. Шиничи оставался в этом положении довольно долго, как будто изучая ауру Дамона, но Дамон понимал, что со стороны он на всех каналах и на любой частоте будет выглядеть так, словно его нет. И тем не менее во сне Шиничи навис над ним, словно хотел запомнить полукруг темных линий на бледном лице Дамона или топкий изгиб его губ.

Потом Шиничи-во-сие подложил руку под голову Дамона и погладил то место, где зудел комариный укус.

— Ого, ты растешь и скоро станешь совсем большим — сказал он, обращаясь к кому-то невидимому для Дамона — к кому-то него. — Ты уже почти сумел взять в свои руки всю власть и справиться с его сильной волей.

Секунду Шиничи сидел, словно любовался облетающим вишневым садом, а потом закрыл глаза.

— Думаю, — прошептал он, — это мы и попробуем сделать, и ждать придется не так уж долго. Скоро. Но сначала нам надо завоевать его доверие и избавиться от его соперника. Пусть его зрение остается затуманенным, пусть он злится, пребывает в тщеславии, будет не в себе. Пусть он продолжает думать о Стефане и своей ненависти к Стефану, который забрал его ангела, а я тем временем позабочусь о том, что здесь надо сделать.

Затем он обратился напрямую к Дамону.

— О, да, союзники! — Он рассмеялся. — Мы не союзники, пока я не смогу прикоснуться пальцем прямо к твоей душе. Вот здесь. Чувствуешь? Понимаешь, что я могу с тобой сделать...

А потом он снова обратился к неизвестному созданию, все еще находящемуся у Дамона внутри:

— А сейчас... небольшое угощение, чтобы ты рос намного быстрее и стал намного сильнее.

Во сне Шиничи поманил кого-то рукой и наклонился назад, приглашая на дерево прежде невидимых малахов. Они поползли вверх и скользнули к задней стороне шеи Дамона. А потом началось страшное — они стали один за другим проскальзывать внутрь него через какое- отверстие, существовании которого он даже не подозревал. Прикосновение их мягких, дряблых, студенистых тел было почти невыносимо... а они ползли и ползли...

Шиничи тихо запел:

Во сне Дамон разозлился. Не из-за этого идиотизма — что внутри него сидят малахи — это было слишком абсурдно. Он разозлился из-за того, что Шиничи во сне не сводил глаз с Елены, когда она стала убирать то, что осталось от пикника. Он пожирал глазами каждое ее движение.

— Она потрясающая девушка, эта твоя Елена, — заметил Шиничи во сне. — Если она выживет, думаю, она станет моей на ночь-другую. — Он мягко погладил немногочисленные пряди, оставшиеся на лбу Дамона. — Потрясающая аура, ты не находишь? Я сделаю так, что ее смерть будет великолепной.

Однако сон, который снился Дамону, был из тех, где ты не можешь ни пошевелиться, ни говорить. Поэтому он ничего не ответил.

А тем временем слуги Шиничи во сне продолжали ползти по дереву и, как желе, просачиваться в Дамона. Один, второй, третий, десятый, двадцатый. И так далее.

А Дамон все не мог проснуться, хотя и чувствовал, как из Старого леса все движутся и движутся малахи. Не мертвые, но и не живые, не мужчины, но и не девы, простые капсулы с Силой, позволяющей Шиничи управлять Дамоном на расстоянии. Они шли, и им не было конца.

Шиничи смотрел на этот поток, на эти яркие искры, сверкающе внутри Дамона. После паузы он опять запел:

Потом Дамону приснилось, что он услышал слово «забудь», которое словно бы прошептала сотня голосов. И хотя он отчаянно старался запомнить, что он должен забыть, все растворилось и исчезло.

Он проснулся. Он был на дереве один. Все его тело ныло.

16

К удивлению Стефана, когда они возвращались с пикника, миссис Флауэрс ждала их. Оказалось, что она хочет сказать им что-то, не имеющее отношения к ее саду, — это тоже было необычно.

— Там наверху тебя ждет письмо, — сказала она, мотнув подбородком в сторону узкой лестницы. — Принес какой-то юноша с черными волосами, чем-то похожий на тебя. Мне он ничего не передавал. Просто спросил, где оставить.

— С черными волосами. Дамон? — удивилась Елена.

Стефан покачал головой.

— С какой стати ему оставлять для меня письма?

Он оставил Елену с миссис Флауэрс и быстро поднялся по безумным изгибам лестницы. Наверху под дверью лежал лист бумаги.

Это была поздравительная открытка без конверта. Стефан, зная своего брата, усомнился в том, что тот за нее заплатил — по крайней мере, деньгами. Внутри были слова, написанные большим черным фломастером.

МНЕ ЭТО НЕ НАДО

ПОДУМАЛ МОГУЧИЙ СВ. СТЕФАН

ПРИХОДИ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ К ДЕРЕВУ

ГДЕ СЛУЧИЛАСЬ АВАРИЯ С ЛЮДЬМИ

НЕ ПОЗЖЕ 4.30 НОЧИ

Я РАССКАЖУ ТЕБЕ СЕНСАЦИОННУЮ НОВОСТЬ

Больше там не было ничего... кроме веб-адреса.

Стефан уже собрался выкинуть письмо в мусорную корзину, как вдруг его обуяло любопытство. Он включил компьютер, ввел адрес и посмотрел на экран. Какое-то время не происходило ничего. Потом на черном экране появились темно-серые буквы. Человек не увидел бы там ничего, кроме сплошной черноты. Для вампиров, зрение которых намного острее, серые буквы на черном фоне были не очень отчетливыми, но различимыми.

Надоел лазурит?

Мечтаешь об отпуске на Гавайях?

Тошнит от жидкой диеты?

Загляни к нам в Ши-но-Ши

Стефан хотел было закрыть страницу, но что-то его остановило. Он выпрямился и всматривался в маленькое неприметное объявление под этими строками, пока не услышал, что Елена подошла к двери. Он торопливо выключил компьютер и направился к двери, чтобы взять у нее корзину с пикника. Он ни словом не обмолвился ей ни о записке, ни о том, что он увидел на экране монитора. Но наступила ночь, и он все больше и больше думал обо всем этом.

— Ой! Стефан, ты переломаешь мне все ребра. У меня аж дыхание перехватило.

— Прости. Просто захотел тебя обнять.

— Ага. Я тоже хочу тебя обнять.

— Спасибо, мой ангел.

В комнате с высоким потолком было тихо. Сквозь открытое окно пробивался лунный свет. Казалось, что даже луна на небе ползла крадучись, а на деревянном полу следом за ней двигался столб лунного света.

Дамон улыбнулся. У него был длинный спокойный день, и он рассчитывал на интересную ночь.

Проникнуть в комнату через окно оказалось не так просто, как он рассчитывал. Подлетев в виде огромного лоснящегося черного ворона, он собирался сесть на подоконник, превратиться в человека и открыть окно. Но оказалось, что в окне есть ловушка — при помощи она была подсоединена к одному из спящих. Он задумался над проблемой, стал яростно чистить клювом перья, боясь задеть эту своеобразную сигнализацию, как вдруг сзади послышалось хлопанье крыльев.

Этот ворон не был похож ни на одного нормального ворона, когда-либо описанного в орнитологических справочниках. Он был довольно гладким, но кончики его крыльев окаймлял пурпур, а глаза были блестящими и золотыми.

— спросил Дамон

— А кто же еще? Вижу, что у тебя проблемы. Но ничего, я помогу. Я сделаю так, чтобы они крепче заснули, и тогда ты порвешь цепочку.

— Нет! Попробуй только дотронуться до него или до нее, и Стефан...

— Стефан просто маленький мальчик, не забывай, Доверься мне. Ты ведь мне веришь?

Все вышло точно так, как предсказала эта птица демонической раскраски. Спящие в комнате заснули крепче, а потом еще крепче.

Через секунду окно открылось, а Дамон, поменявший облик, оказался в комнате. Его брат и... и она... та самая, на которую ему вечно приходилось смотреть... она спала, и ее золотые волосы разметались по подушке и по телу брата.

Дамон усилием воли отвел от нее взгляд. В углу на столе стоял небольшой старый компьютер. Дамон подошел к нему и, ни секунды не колеблясь, включил. Любовники на кровати даже не шелохнулись.

Файлы. Ага. «Дневник». Какое оригинальное имя. Дамон открыл его и стал читать.

Дорогой дневник!

Сегодня утром я проснулась и — чудо из чудес — это снова я. Я хожу, разговариваю, пью, мочу постель (нет, пока я этого не делаю, но уверена, что смогу, если постараюсь).

Я вернулась.

И это было еще то путешествие.

Я умерла, дорогой мой дневник, я умерла по-настоящему. Потом я умерла еще раз, вампиром. И не жди, что я расскажу тебе, что происходило оба этих раза, — поверь мне, это надо видеть собственными глазами.

Но самое важное — то, что я ушла, но теперь я вернулась, — и, ох, дорогой мой терпеливый друг, который хранит все мои тайны с детского сада, — как же я рада, что вернулась.

Минус никогда, не смогу больше жить с тетей Джудит или Маргарет. Они думают, что я «покаюсь с миром» в обществе ангелов. Плюс — я могу жить со Стефаном.

Это мне награда за все, через что я прошла, — вот только я не знаю, как наградить тех, кто прошел через ворота самого ада меня. Ох, как я устала  и — чего уж там скрывать — истосковалась по тому, чтобы провести ночь с любимым.

Я счастлива. У нас, был отличный день, мы веселись, мы занимались любовью, мы видели лица тех моих, друзей в тот момент, когда они поняли, что я своем уме — насколько я понимаю, последние дни я вела себя как сумасшедшая. Честное слово, можно подумать, Великие Души На Небе не могли бросить меня на землю так, чтобы не повредились все мои шарики-ролики. Ох ох!)

С любовью.

Елена

Взгляд Дамона нетерпеливо пробежал по этим строчкам. Он искал что-то совсем другое. Ага. Вот это уже ближе.

Моя милая Елена!

Я знаю, что рано или поздно ты сюда заглянешь. Надеюсь, что тебе никогда не придется видеть того, что здесь написано. Если же ты прочитала эти строки, значит, Дамон меня предал, или случилась какая-то другая непредвиденная беда.

(«Предал?» Как-то слишком сильно сказано, подумал Дамон, которому стало не по себе. Одновременно он изнемогал от желания продолжить то, что начал.)

Ночью я иду в лес, чтобы переговорить с ним, — и, если я не вернусь, ты знаешь, кого надо расспрашивать в первую очередь.

Сказать по правде, я не совсем понимаю, что происходит. Сегодня днем Дамон оставил для меня письмо с веб-адресом. Я положу это письмо под твою подушку, любимая.

(О черт, подумал Дамон. Трудно будет вытащить это письмо и не разбудить ее. Но придется.)

Елена, сходи по этому адресу. Тебе придется повозиться с переключением яркости на мониторе, потому что сайт сделан так, чтобы его могли увидеть только вампиры. Там, кажется, сказано, что есть такое место, которое называется Ши-но-Ши — если переводить буквально, говорится там, это значит «Смерть Смерти», и там возможно снять с меня проклятие, которое тяготеет надо мною почти полтысячи лет. Там используют сочетание магии и науки, чтобы возвращать вампирам их первоначальную сущность, снова превращать их в обычных мужчин и женщин, юношей и девушек.

Если они действительно умеют это делать, Елена, то мы сможет быть вместе столько, сколько живут обычные люди. А мне больше ничего не надо от жизни.

Я хочу этого. Я хочу, чтобы у меня был шанс предстать перед тобой в облике обычного человека, дышать и питаться по-человечески.

Не волнуйся. Нет нужды требовать, чтобы я остался. Я ни за что не брошу тебя сейчас, когда в Феллс-Черч творится черт знает что.

Это было бы слишком опасно для тебя, особенно теперь, с твоей новой кровью и новой аурой.

Я понимаю, что доверяю Дамону больше, чем стоило бы. Но в одном я уверен: он никогда не причинит тебе вреда. Он тебя любит. И ничего не может с этим поделать.

И все-таки мне придется встретиться ним на его условиях, наедине, в конкретном месте в лесу. Там и поглядим.

Как я уже написал выше, если ты читаешь эти строки, значит, случилось что-то очень плохое. Защищай себя, любимая. Не бойся. Доверяй себе. И доверяй своим друзьям. Они все могут тебе помочь.

Я верю в инстинктивное стремление Мэтта защищать тебя, верю в рассудительность Мередит и интуицию Бонни. Скажи им, чтобы они сами об этом не забывали.

Надеюсь, что ты никогда этого не прочтешь.

Со всей моей любовью, сердцем и душой,

Стефан

P. S. На всякий случай: под второй половицей от стены, напротив кровати, спрятано 20 000 долларов в стодолларовых купюрах. Сейчас прямо на ней стоит кресло-качалка. Если отодвинешь кресло, легко заметишь трещину.

Дамон аккуратно удалил этот фрагмент файла. Потом, искривив рот в полуулыбке, он задумчиво, не произнося ни звука, набрал другой текст, с абсолютно иным смыслом. Быстро перечитал. Лучезарно улыбнулся. Ему всегда хотелось стать писателем — не в смысле закончить какие-то курсы, естественно; просто он чувствовал, что у него к этому делу врожденный дар.

«Пункт первый выполнен», — думал Дамон, сохраняя файл, в котором вместо слов Стефана теперь были его слова.

Он тихо подошел туда, где на узкой кровати, за спиной у Стефана, свернувшись калачиком, спала Елена.

Теперь переходим к пункту номер два.

Медленно, очень медленно, рука Дамона скользнула под подушку, на которой лежала голова Елены. Он коснулся волос Елены, разметавшихся по подушке в лунном свете, и это прикосновение причинило ему боль — не столько в клыках, сколько в груди. Дамон медленно шарил под подушкой. Он искал нечто гладкое.

Неожиданно Елена что-то пробормотала во сне и повернулась. Дамон едва не отскочил в темноту, но глаза Елены были по-прежнему закрыты, а тень от ресниц лежала толстыми чернильными полумесяцами на щеках.

Теперь ее лицо было обращено прямо к Дамону, но, как ни странно, он не стал искать взглядом голубые вены на ее светлой гладкой коже. Он жадно смотрел на ее полураскрытые губы. Нет... устоять было почти невозможно. Даже во сне они сохраняли цвет розовых лепестков, были чуть влажными и немного открытыми — так, что...

Я могу сделать это очень осторожно. Она никогда не узнает. Могу, я точно знаю, что могу. Сегодня я чувствую себя непобедимым.

Но когда он склонился над ней, его пальцы коснулись плотной бумаги.

Это прикосновение словно выдернуло его из мира грез. Он что, спятил? Рисковать всем, поставить под угрозу весь план ради одного поцелуя? Будет полно времени для поцелуев — и кое-чего еще, гораздо более важного, — но потом, потом.

Дамон осторожно вытащил из-под подушки маленькую открытку и положил ее в карман.

Потом он превратился в ворона и вспорхнул с подоконника.

Стефан давным-давно довел до совершенства искусство спать только до определенного момента, а потом просыпаться. Взглянув на часы на каминной доске, он убедился, что дисциплина и на этот раз его не подвела. Ровно четыре утра.

Будить Елену он не хотел.

Стефан тихо оделся и вылетел в окно так же, как незадолго до этого сделал его брат, — только в облике и ястреба. В глубине души он был уверен, что кто-то обвел Дамона вокруг пальца — кто-то, кто пустил в ход малахов, чтобы они сделали Дамона своей марионеткой. И Стефан, все еще заполненный кровью Елены, считал своим долгом остановить их.

В записке Дамон направил Стефана к тому месту, где с друзьями Елены произошла авария. Дамон явно хотел постоянно возвращаться к этому дереву, чтобы выследить по марионеткам-малахам их кукловода.

Стефан летел на бреющем полете, он планировал, а один раз чуть не довел до инфаркта какую-то мышь, когда спикировал прямо над ней, а потом резко взмыл вверх.

Наконец, увидев следы столкновения машины с деревом, он изменил облик прямо в воздухе и превратился из великолепного ястреба в молодого человека с темными волосами, бледным лицом и ярко-зелеными глазами.

Он спустился на землю легко, как снежинка, и внимательно осмотрелся по сторонам, проверяя окрестности всеми органами чувств, что есть у вампира. Ничего подходящего на ловушку, ничего враждебного, только бесспорные признаки яростной атаки деревьев. Оставаясь в человеческом облике, он залез на дерево, на котором остался экстрасенсорный отпечаток его брата.

Стефан забрался на дуб, с которого его брат наблюдал за драматическими событиями у себя под ногами. Ему не было холодно, ведь в его жилах текло слишком много крови Елены, чтобы он мог замерзнуть. Но он знал, что в этом участке леса было холоднее всего; что- то поддерживало здесь холод. Зачем? Некто уже забрал себе реки и леса в окрестностях Феллс-Черч, так зачем же ему тайком от Стефана устраивать здесь жилище? Кем бы ни был таинственный пришелец, рано или поздно он должен будет предстать перед Стефаном, если хочет остаться в Феллс-Черч. Чего же он ждет, недоумевал Стефан, садясь на корточки на ветке.

Он почувствовал приближение Дамона намного раньше, чем почувствовал бы его до превращения Елены. Усилием воли он заставил себя не вздрогнуть. Просто повернулся спиной к стволу дерева и стал смотреть. Он чувствовал, как Дамон мчится к нему, все быстрее и быстрее, все сильнее и сильнее — и вот он уже должен быть здесь, стоять перед ним, но его не было.

Стефан нахмурился.

— Всегда полезно смотреть, что у тебя над головой, братишка, — раздался откуда-то сверху чарующий голос, и Дамон, висевший на дереве, как ящерица, кувыркнулся вперед и оказался на ветке Стефана.

Стефан, не говоря ни слова, оглядел своего старшего брата.

— А у тебя хорошее настроение, — сказал он наконец.

— У меня был роскошный день, — ответил Дамон. — Перечислить тебе всех? Была эта девочка из магазина открыток... Элизабет, и моя дорогая Дамарис, у которой работает в Бронстоне, и юная малышка Тереза которая работает волонтером в библиотеке, и ...

Стефан вздохнул.

— Иногда мне кажется, что ты можешь запомнить, как зовут всех девушек, у которых ты за свою жизнь пил кровь, но почему-то ты регулярно забываешь, как зовут меня, — сказал он.

— Чепуха... братишка. Думаю, Елена, безусловно, рассказала тебе в деталях, что произошло, когда я пытался спасти эту твою ведьмочку — Бонни, — и теперь я жду извинений.

— Теперь, когда ты оставил мне записку, которую я не могу воспринять иначе кроме как провокационную, и жду объяснений.

— Сначала извинения, — отчеканил Дамон и страдальчески добавил: — Уверен, ты считаешь, что попал в переплет — пообещал умирающей Елене присматривать за мной до скончания времен. Но ты, кажется, никогда не понимал как следует, что и я пообещал то же самое, — а я вообще не из тех, кто любит присматривать. Но теперь, когда она уже не мертва, может, просто выкинем это из головы?

Стефан снова вздохнул.

— Хорошо, хорошо. Прошу прощения. Я был неправ. Я не должен был тебя выгонять. Этого достаточно?

— У меня есть сомнения, что извинение было искренним. Попробуй сказать еще раз, с выраже...

— Дамон, ради бога, скажи, что это за веб-сайт.

— Ха. По-моему, они сделали умно: цвета почти одинаковые, так что разглядеть, что там написано, могут только вампиры, ведьмы или им подобные —люди увидят только пустой экран.

— Но как ты о нем узнал?

— Через секунду все расскажу. Но ты только представь себе, братишка. Вы с Еленой, у вас медовый месяц, и вы — всего лишь два человеческих существачеловеческом мире. Чем быстрее ты отправишься, тем скорее сможешь спеть: «Динь-дон, тело мертво».

— Я так и не понял, ты на него наткнулся.

— Ладно, не буду ничего скрывать. Технологический век и меня поймал в свои сети. У меня есть собственный сайт. Один благожелательный молодой человек связался со мной, чтобы выяснить, искренне ли я написал там то, что написал, или я всего лишь отчаявшийся мечтатель. Я решил, что, судя по описанию, это тебе подходит.

— Сайт? У тебя? Мне трудно пове...

Дамон не стал его слушать.

— Я передал сообщение тебе, потому что уже слышал про Ши-но-Ши.

— Что значит «смерть смерти».

— Именно так мне это и перевели, — Дамон послал Стефану улыбку в тысячу киловатт и вонзал ее в него, пока Стефан, наконец, не отвернулся, чувствуя себя под палящими лучами солнца без лазуритового кольца.

— Между прочим, — небрежно продолжал Дамон, — я позвал его, чтобы он сам объяснил тебе, что к чему.

— Что?

— Он появится здесь ровно в 4.44. Не ругайся: для него это время что-то означает.

А потом с небольшим шумом и уж точно без всякой Силы, которую Стефан мог распознать, что-то опустилось на дерево над ними, а потом перебралось на их ветку, в процессе меняя облик.

Это и правда был юноша, с огненными кончиками черных волос и безмятежными золотыми глазами. Когда Стефан резко развернулся к нему, он поднял обе руки в знак покорности и смирения.

— Что за черт?

— Черт Шиничи, — небрежно ответил юноша. — Правда, как я уже сказал твоему брату, большинство людей называют меня просто Шиничи. Впрочем, решать тебе.

— И ты знаешь все про Ши-но-Ши?

— Все о нем не знает никто. Это название места и организации. А я к нему слегка неравнодушен, потому — Шиничи смутился, — ну ладно — потому что я люблю помогать людям.

— И теперь ты хочешь помочь мне?

— Если ты действительно хочешь стать человеком... и знаю, как это сделать.

— А я оставлю вас вдвоем, чтобы вы поговорили, — сказал Дамон. — Трое — уже толпа, особенно на этой ветке.

Стефан строго посмотрел на него.

— Если у тебя есть хоть малейшая мысль о том, чтобы попасть в общежитие...

— Когда меня уже ждет Дамарис? Честное слово, братишка, — и Дамон превратился в ворона так быстро, что Стефан не успел потребовать, чтобы он поклялся.

Елена повернулась в постели и машинально потянулась к теплому телу по соседству, но ее пальцы нащупали только холодную пустоту , сохранившую форму Стефана. Она открыла глаза.

— Стефан?

Милый и единственный. Они были настолько настроены на одну волну, что практически стали одним человеком, — он всегда чувствовал, когда она проснется. Наверное, он пошел вниз за завтраком для нее; когда он спускался, у миссис Флауэрс всегда был наготове горячий завтрак — лишнее доказательство того, что она была белой колдуньей. Сейчас Стефан, скорее всего, нес поднос наверх.

— Елена, — произнесла она вслух, пробуя свой старый-новый голос, только для того, чтобы услышать его звук. — Елена Гилберт, девочка, ты получаешь слишком много завтраков в постель. — Она потрогала свой живот. Да, физкультура определенно не повредит.

— Ну, поехали, — опять сказала она вслух. — Начнем с разминки и дыхания. Потом немного упражнений на растяжку.

Впрочем, подумала она, когда появится Стефан, все это вполне можно будет отложить.

Однако Стефан так и не появился, даже тогда, когда она лежала, вымотавшись после целого часа физкультуры.

Нет, он не шел вверх по лестнице с чашкой чая в руках.

Где же он?

Елена выглянула в окошко и заметила внизу миссис Флауэрс.

Занятия аэробикой заставили сердце Елены бешено колотиться, и сердцебиение еще не пришло в норму. В такой ситуации разговаривать с миссис Флауэрс было почти невозможно, но девушка все-таки крикнула:

— Миссис Флауэрс!

Чудо из чудес — пожилая леди, развешивавшая простыни на бельевой веревке, остановилась и подняла глаза:

— Да, моя дорогая.

— Где Стефан?

Простыня всколыхнулась волной и скрыла миссис Флауэрс. Когда волна улеглась, пожилой дамы уже не было.

Взгляд Елены упал на корзинку для белья. Она по-прежнему оставалась на месте.

— Не уходите! — крикнула она и стала торопливо натягивать джинсы и новую голубую блузку. Застегивая пуговицы, она стремглав сбежала по ступенькам и оказалась на заднем дворе.

— Миссис Флауэрс!

— Да, моя дорогая.

Елена едва могла разглядеть ее между развевающимися полотнами белой ткани.

— Вы не видели Стефана?

— Сегодня утром — нет.

не видели?

— Я все время встаю вместе с солнцем. Сегодня его машины уже не было, и с тех пор он не появлялся.

Теперь сердце Елены заколотилось не на шутку. Она всег боялась чего-то в этом духе. Елена глубоко вдохнула и помчалась вверх по лестнице.

Записка, записка...

Он никогда не уходил, не оставив ей записки. На его подушке записки не было. Потом она подумала оподушке.

Руки Елены стали отчаянно шарить под ее подушкой, затем — под его. Она не стала переворачивать их — и потому, что безумно хотела, чтобы записка оказалась там, и потому, что безумно боялась того, что в ней могло быть написано.

 Когда стало понятно, что под подушками нет ничего, кроме простыни, она перевернула их и долго разглядывала белое пространство. Потом отодвинула кровать от стены, чтобы проверить, не завалилась ли записка туда.

Непонятно почему, но Елене казалось, что рано или поздно она найдет записку. Она перетряхнула все постельное белье и стала с упреком смотреть на белые простыни, то и дело, пробегая по ним руками.

По идее, хорошо, что записка отсутствует, ведь это означает, что Стефан никуда не уехал, — вот только есть одно «но». Она оставила открытой дверцу шкафа и теперь, сама не желая того, увидела ряд пустых вешалок.

Он забрал всю свою одежду.

И нижняя полка была пуста.

Он забрал всю свою обувь.

Не то чтобы обуви было много. Однако все, что могло понадобиться ему в длительной поездке, исчезло — и исчез он сам.

Куда он поехал? Почему?

Даже если он отправился искать для них новое место — Пусть он только вернется — она устроит ему

он вернется.

Она похолодела до костей, она знала, что по ее щекам невольно и почти незаметно льются слезы, она уже собиралась звонить Мередит и Бонни, как вдруг она кое о чем вспомнила.

Дневник.

17

В первые дни после возвращения Елены из загробного мира Стефан всегда укладывал ее в постель пораньше удостоверившись, что ей не холодно, после чего давал ей возможность вместе поработать на его компьютере. Он вел что-то вроде дневника — записывал ее мысли о том, что случилось за день, и всегда добавлял собственные впечатления.

Елена в отчаянии открыла файл и прокрутила его до конца.

Она нашла то, что искала.

Моя любимая Елена,

Я знаю, что рано или поздно ты заглянешь сюда. Надеюсь, что рано.

Милая моя, я знаю, что сейчас ты уже можешь позаботиться о себе сама; я никогда не встречал более сильной, независимой и рассудительной девушки, чем ты.

И это значит, что время пришло. Время уходить. Если я останусь, то неизбежно опять превращу тебя в вампира — а мы оба знаем, что этого допустить нельзя.

Умоляю, прости меня. Умоляю, забудь меня. Любовь моя, как же я не хочу уходить. Но я должен.

Если тебе понадобится помощь — я взял с Дам на слово, что он будет тебя защищать. Он никогда не сможет тебя обидеть, и, какое бы зло ни пришло в Феллс-Черч, оно не осмелится прикоснуться к тебе, если рядом будет он.

Любимая моя, ангел мой, я всегда буду тебя любить.

Стефан

P. S. Чтобы помочь тебе обустроиться в реальной жизни, я оставил денег, чтобы заплатить миссис Флауэрс за комнату на год. Кроме того, под второй половицей от стены, наискосок от кровати, я оставил тебе 20 000 долларов в стодолларовых купюрах. Возьми их, чтобы построить новое будущее с любым, кого ты выберешь.

Повторяю: если тебе что-нибудь понадобится, Дамон тебе поможет. Доверяй его суждениям, если тебе нужен будет совет. О милая моя малышка, как я могу от тебя уйти? Даже ради твоего собственного блага...

Елена дочитала письмо.

Она сидела и не могла пошевелиться.

Она долго искала и наконец нашла ответ.

И теперь она могла только одно — кричать криком.

Если тебе понадобится помощь, иди к Дамону... Доверяй суждениям Дамона...

Но Стефан исчез. И его одежда исчезла. И его ботинки исчезли.

Он бросил ее.

Чтобы она начала новую жизнь.

В таком виде и застали ее Бонни с Мередит, обеспокоенные тем, что она целый час сбрасывала их телефонные звонки. Впервые с того момента, как Стефан появился здесь по их просьбе, чтобы убить чудовище, они не могли с ним связаться. Но это чудовище было уже мертво, а Елена...

Елена сидела перед шкафом Стефана.

— Он даже ботинки забрал, — сказала она тихо и без всякого выражения. — Он все взял. Но он заплатил за комнату за год вперед. И вчера утром купил мне «ягуар».

— Елена...

—Неужели ты не понимаешь? — закричала Елена — Это и есть мое пробуждение. Бонни предсказала, оно будет острым и неожиданным, и что мне понадобитесь вы обе. И Мэтт?

— Его имени там не было, — мрачно сказала Бонни.

— Хотя я думаю, что его помощь нам потребуется, уныло сказала Мередит.

— Когда мы со Стефаном были вместе в первый раз — еще до того, как я стала вампиром, — я уже тогда знала, — шепотом сказала Елена, — что когда-нибудь он попытается бросить меня ради моего собственного блага. — Она резко ударила кулаком по полу, так сильно, что рисковала пораниться. — Я знала, но думала, что буду рядом и сумею его отговорить! Он же благородный, такой самоотверженный! А теперь...

— Тебе действительно все равно, — сказала Мередит спокойно, внимательно глядя на нее, — превратишься ты в вампира или останешься человеком?

— Да, да, мне! Мне все на свете все равно, если он рядом. Когда я была наполовину духом, я знала, что ничто не сможет меня изменить. Теперь я опять человек, и меня можно изменить так же, как и любого другого, но мне наплевать.

— Может, это и есть пробуждение? — так же спокойно спросила Мередит.

— А может, пробуждение состоит в том, что он не принес ей завтрак в постель, — огрызнулась Бонни. Она уже тридцать с лишним минут смотрела на огонь, стараясь вступить в астральный контакт со Стефаном. — То ли он не хочет... то ли не может, — сказала она и только после этого заметила, что Мередит яростно трясет головой.

— Что значит «не может»? — встрепенулась Елена, взмывая в воздух с того места, где до этого сидела, ссутулившись.

— Не знаю! Елена, ты делаешь мне больно!

— Он в опасности? Бонни, думай! С ним что-то случилось из-за меня?

Бонни посмотрела на Мередит, которая каждым дюймом своего изящного тела телеграфировала ей «нет». Потом перевела взгляд на Елену, требовавшую от нее правды, а потом закрыла глаза.

— Я не знаю точно, — сказала она и медленно открыла глаза, ожидая, что Елена сейчас взорвется. Но ничего подобного она не сделала. Она просто сама закрыла глаза, а ее губы стали твердыми.

— Когда-то давно я поклялась, что заполучу его, даже если это будет стоить жизни нам обоим, — спокойно сказала она. — И если он думает, что может просто так взять и уйти, будь то ради моего блага или из-за чего угодно другого... он ошибается. Сначала я пойду к Дамону, раз уж Стефан так сильно этого хочет. А потом стану его искать. Мне надо, чтобы кто-то сказал, в каком направлении начинать поиски. Он оставил мне двадцать тысяч долларов; я потрачу их на то, чтобы найти его. А машина сломается, я пойду пешком; а когда я больше не смогу идти, я поползу. Но я найду его.

— И ты не будешь одна, — сказала Мередит так, как говорила всегда — мягко и ободряюще. — Мы с гобой,

— А потом, если он сделал это по собственной воле, я так отхлестаю его по щекам, что он запомнит это на всю жизнь.

— Как хочешь, Елена, — ответила Мередит по-прежнему ободряюще. — Но давай сначала его найдем.

—Один за всех, и все за одного, — воскликнула Бонни. — Мы его вернем, и тогда он пожалеет... или не пожалеет, — скороговоркой закончила она, заметив, что Мередит снова замотала головой. — Елена, ты только не плачь! — добавила она ровно за секунду перед тем, как Елена разрыдалась.

— Итак, Дамон сказал, что позаботится о Елене, а значит, именно Дамон был последним, с кем Стефан разговаривал сегодня утром, — сказал Мэтт. Его привезли сюда и ввели в курс дела.

— Да, — со спокойной уверенностью сказала Елена. — Но имей в виду, Мэтт, если ты считаешь, что Дамон как-то участвует в том, чтобы не пускать ко мне Стефана, ты ошибаешься. Дамон не такой, как вам всем кажется. Той ночью он действительно пытался снасти Бонни. И он искренне обиделся, когда мы все на него набросились.

— По-моему, именно это называется «наличие мотива», — заметила Мередит.

— Нет. Это просто наличие характера. Это значит, что Дамон способен чувствовать и может заботиться о человеческих существах, — возразила Елена. — И он никогда не сделает Стефану ничего плохого, потому что... Потому что есть я. Он знает, что я почувствую.

— Почему же он тогда не отвечает мне? — подозрительно спросила Бонни.

— Может быть, потому, что при нашей последней встрече мы все смотрели на него исключительно с ненавистью, — как всегда честно, сказала Мередит.

— Скажи ему, что прошу у него прощения. Скажи ему, что я хочу поговорить с ним.

— Я чувствую себя спутником связи, — жалобно сказала Бонни, но было видно, что она вкладывает в каждый зов все силы и всю душу. Наконец она стала выглядеть как выжатый лимон.

В конце концов, даже Елене пришлось признать, что это тупиковый путь.

— Может быть, он опомнится и сам позовет тебя? — предположила Бонни. — Например, завтра.

— Мы останемся с тобой на ночь, — сказала Мередит. — Бонни, я позвонила твоей сестре и сказала, что ты останешься у меня. Сейчас я позвоню своему папе и скажу, что остаюсь у тебя. Мэтт, тебя мы не приглашаем...

— Спасибо, — сухо сказал Мэтт. — Хотите, чтобы я пошел домой пешком?

— Нет, бери мою машину, — сказала Елена. — Только у меня просьба: подгони ее завтра рано утром. Не хочу, чтобы начались расспросы.

Девушки собирались провести ночь уютно, как в школьные времена, зарывшись в простыни и одеяла миссис Флауэрс (теперь понятно, почему она сегодня настирала так много простыней, — наверняка что-то знала, подумала Елена), сдвинув мебель к стенкам и соорудив на полу три самодельные постели. Они легли так, что головы их были рядом, а тела расходились в разные стороны, как спицы колеса.

«Итак, вот оно — пробуждение, — думала Елена. — Оно состоит в том, что я поняла: меня опять могут бросить. Как же я благодарна Мередит и Бонни, что они остались со мной! Это для меня настолько важно, что я даже ее смогу им это передать».

Она машинально подошла к компьютеру, чтобы сделать запись в дневнике. Но после нескольких первых слов опять расплакалась и была тайно рада, когда Мередит взяла ее за плечи и чуть ли не силой влила в нее стакан горячего молока с ванилью, корицей и мускатным орехом, а Бонни помогла ей устроиться в груде одеял, а потом взяла за руку и держала, пока она не заснула.

Мэтт засиделся у девушек допоздна; когда он отправился домой, солнце уже садилось. «Мчусь наперегонки с темнотой», — ни с того ни с сего подумал он, стараясь не отвлекаться на запах новой дорогой машины. Какой-то уголок его сознания продолжал напряженно работать. Он не хотел говорить этого девушкам, но в прощальном письме Стефана было что-то такое, что вызывало его беспокойство. Ему было важно удостовериться лишь в том, что в нем не говорит уязвленное самолюбие.

Почему Стефан ни разу не упомянул Старинных друзей Елены, ее нынешних друзей? Логично было бы предположить, что он вспомнит хотя бы про девушек — пусть даже от боли от предстоящего расставания он забыл про Мэтта.

Что-то еще? Да, было определенно что-то еще, но Мэтт никак не мог сообразить, что именно. Единственное, что почему-то лезло в голову, — это воспоминания из школы, из прошлого года и — да, мисс Хилден, преподавательнице английского.

Погрузившись в размышления, Мэтт, тем не менее, не терял бдительности. При езде по длинной однополосной дороге, которая вела прямо от общежития к Феллс-Черч, нельзя было вообще избежать Старого леса. Но Мэтт смотрел на дорогу и был начеку.

Упавшее дерево он увидел сразу после поворота, тут же ударил по тормозам и остановился как раз вовремя, подняв машину под углом примерно в девяносто градусов.

Пришлось задуматься.

Первой инстинктивной мыслью было позвонить Стефану. Этот сможет просто взять и убрать дерево с дороги. Но он достаточно быстро вспомнил, что это невозможно. Позвонить девушкам?

Это даже не обсуждалось. Тут был даже не столько вопрос мужского самолюбия, просто перед ним лежало толстое старое дерево. Даже если они возьмутся все вместе, оно не сдвинется с места. Оно слишком большое, слишком тяжелое.

И оно упало из Старого леса прямо поперек дороги, словно специально хотело отрезать путь от общежития к городу.

Мэтт осторожно опустил стекло со стороны водителя. Он всмотрелся в Старый лес, пытаясь найти корни дерева или — признался он себе — хоть какое-то движение, но не увидел ничего.

Корней не было видно, хотя дерево выглядело слишком здоровым, чтобы ни с того ни с сего упасть солнечным летним вечером. Ни ветра, ни дождя, ни молний, ни бобров. Ни лесорубов, подумал он мрачно.

Так, Канава справа от дороги неглубока, и крона дерева не достает до нее. Может быть, получится...

Движение.

Нет, не в лесу. На дереве, прямо перед ним. Листва дерева шевелилась, и явно не от ветра.

Увидев, он не поверил собственным глазам. И это была первая проблема. Вторая состояла в том, что он сидел не в своем старом драндулете, а в машине Елены. Поэтому, отчаянно пытаясь закрыть окно, и не сводя глаз с этого существа, он никак не мог ткнуть в нужную кнопку.

И последняя проблема была в том, что эта тварь двигалась очень быстро. Слишком быстро, чтобы можно было поверить в реальность происходящего.

Следующее, что понял Мэтт: оно уже у окна машины и нападает, а он пытается отбиться.

Мэтт понятия не имел, что Елена показала Бонни на пикнике. Но только если это не малах, то что же тогда, черт возьми, это еще? Мэтт всю жизнь прожил у и но еще не видел ни одного насекомого, похожего на это.

Потому что это действительно было насекомое. Его кожа напоминала кору, но это было всего лишь средство маскировки. Когда оно билось о полуоткрытое окно — а Мэтт отбивался обеими руками — по звукам и ощущениям было ясно, что поверхность у него хитиновая. Оно было размером с его руку и могло летать, крутя усиками, как пропеллером, чего в теории не могло быть, и все-таки это насекомое застряло в окне прямо перед ним.

Строением оно больше всего напоминало не столько насекомое, сколько пиявку или кальмара. У него были длинные змееподобные усики, похожие на виноградную лозу, но только в палец толщиной; на них были присоски, под которыми угадывалось что-то твердое. Зубы. Один из усиков уже обвил шею Мэтта; парень почувствовал, как к нему что-то присосалось, и это было больно,

Лоза обвилась вокруг его горла в три или четыре кольца, и эти кольца сжимались. Мэтту пришлось задействовать одну руку для того, чтобы порвать усик, а второй, свободной рукой он продолжал молотить по безголовой твари — неожиданно оказалось, что у нее есть если не глаза, то, по крайней мере, рот. Как и все остальное тело твари, ее круглый рот был радиально симметричен, и по его окружности равномерно располагались зубы. Но глубоко внутри этого круга, в который чудище уже затянуло его руку, Мэтт, к своему ужасу, разглядел пару острых клыков, достаточно больших, чтобы отхватить его палец.

Нет, только не это. Мэтт сжал руку в кулак в отчаянной попытке ударить ее изнутри.

Прилив адреналина, который он ощутил, позволил ему оторвать от своего горла сжимающийся усик, после чего отпали и присоски. Но теперь существо заглотало его вторую руку по локоть. Мэтт с трудом ударил по телу насекомого, ударил сильно, словно это была акула — вот кого еще оно ему напомнило.

Ему надо было вытащить руку. Он понял, что вслепую пытается оторвать нижнюю часть круглого рта, но всего лишь отодрал кусок экзоскелета, и тот упал ему на колени. А щупальца тем временем продолжали вертеться и колотиться о машину, пытаясь забраться внутрь. Рано или поздно оно поймет, что сможет протиснуться, всего лишь сложив эти мелькающие усики.

Что-то острое содрало кожу с костяшек пальцев. Клыки! Теперь рука Мэтта ушла в пасть существа почти по плечо. И хотя Мэтт сосредоточился только на том, как спастись, краешком сознания он задавался вопросом: а где у него желудок? Такой твари просто быть.

Руку надо было вытаскивать немедленно. Иначе он останется без руки — это так же точно, как если бы он засунул руку в измельчитель для мусора и нажал кнопку «пуск».

Он уже отстегнул ремень безопасности. Одним резким рывком он бросил свое тело вправо, на пассажирское сиденье. Он чувствовал, как зубы вонзаются в его руку, когда он вытаскивал ее. Мэтт видел длинные кровавые борозды, оставшиеся на руке. Это неважно. Важно только одно — освободить руку.

В этот миг другая рука отыскала кнопку управления окном, и Мэтт вдавил ее, вытаскивая запястье и ладонь из пасти твари как раз в тот момент, когда окно закрылось, придавив ее.

Мэтт ждал, что затрещит хитон и брызнет черпая кровь, которая, может быть, разъест пол в новой машине Елены, как в «Чужом».

По «жук» испарился. Он просто... стал прозрачным, после чего рассыпался на крошечные искры, которые погасли прямо у него на глазах.

На одной руке у Мэтта остались длинные кровавые порезы, рана на шее начала разбухать, костяшки пальцев на второй руке были ободраны. Но Мэтт не стал тратить время на то, чтобы считать потери. Ему надо было убираться отсюда: ветки снова шевелились, и у него не было ни малейшего желания выяснять, ветер это или нет.

Путь только один. Канава.

Выбора у Мэтта не было. Оп поехал прямо на канаву, надеясь, что она не слишком глубокая, и что дерево ничего не сделает с шинами.

Машина резко нырнула, отчего зубы Мэтта лязгнули, прикусив губу. Потом под машиной захрустели листья и ветки, и на мгновение она замерла, но Мэтт продолжал изо всех сил давить ногой на акселератор, и вот его стало болтать из стороны в сторону — это машина поворачивалась в канаве. Он сумел овладеть управлением и вернулся на дорогу как раз вовремя, чтобы успеть резко вильнуть влево в том месте, где дорога неожиданно изгибалась, и канава заканчивалась.

Мэтт учащенно и глубоко дышал. Он петлял по дороге со скоростью около 50 миль в час, уделяя половину своего внимания Старому лесу, пока наконец — о, счастье, — перед ним не возник одинокий красный свет, сияющий как маяк во тьме.

Угол Мэллори. Мэтт нажал на тормоза, и с визгом и запахом горящей резины машина остановилась. Крутой поворот направо, и лес остался далеко позади. До дома еще дюжина кварталов, но, по крайней мере, там не будет больших скоплений деревьев.

Крюк, который он сделал, был большим, и теперь, когда непосредственная опасность миновала, израненная рука начала болеть. А к тому моменту, когда он подъезжал на «ягуаре» к своему дому, у него вдобавок закружилась голова. Он остановился под уличным фонарем, а потом плавно съехал вниз, во тьму. Ему не хо­телось, чтобы его кто-нибудь видел в таком состоянии.

Может быть, надо позвонить девушкам? Предупредить их, чтобы они не выходили сегодня ночью, потому что приближаться к деревьям опасно. Впрочем, это они и сами знали. Теперь, когда Елена опять стала человеком, Мередит ни за что не отпустит ее в Старый лес. А Бонни от одного предложения отправиться в темноту поднимет страшный шум — тем более что Елена уже показала ей

Малах. Уродливое название для поистине жуткой твари.

Вот что действительно необходимо — так это чтобы городские власти послали туда кого-нибудь расчистить дорогу. Но только не ночью. Вряд ли кто-нибудь поедет по этой заброшенной дороге в темное время суток, а отправлять туда людей — ну, это значит сервировать их мулаху на тарелочке. Утром Мэтт проснется и первым делом позвонит в полицию. А полиция вызовет кого надо, и дерево уберут.

Мэтта окружала темнота; времени было больше, чем ему казалось. Может быть, все-таки стоит позвонить девушкам. Только надо сначала немного привести в порядок мысли. Зудели и горели раны. Думать было трудно. Может быть, если он всего минутку отдохнет, переведет дух...

Мэтт уткнулся головой в руль. Через секунду его окутала тьма.

18

Когда Мэтт проснулся, не понимая, что к чему, то обнаружил, что по-прежнему сидит за рулем машины Елены. Он кое-как добрел до дома, едва не забыв запереть машину, и долго не мог найти ключи от черного хода. Свет в доме был выключен — родители спали. Мэтт добрался до своей спальни и рухнул на кровать, даже не сняв ботинки.

Когда он опять проснулся, то с удивлением обнаружил, что уже девять утра, а в кармане его джинсов надрывается мобильник.

— Мер...дит?

— Мы ждали тебя рано утром.

— Я так и собирался, только сначала надо понять, — сказал, или, вернее, прохрипел в ответ Мэтт. У него было ощущение, что голова распухла вдвое, а рука — как минимум вчетверо. Но несмотря на это, где-то в глубине сознания он прикидывал, как ему доехать до общежития, не проезжая мимо Старого леса. Наконец в мозгу ожило несколько нейронов, которые подсказали ему ответ.

— Мэтт. Ты еще здесь?

— Не уверен. Ночью... О, черт, я даже толком что произошло ночью. Я ехал домой, и... Знаешь, я приеду и все расскажу. Сначала мне надо позвонить в полицию.

— В полицию?

— Да... Слушай, подождите час, ладно? Через час я буду у вас.

Однако до общежития он добрался ближе к одиннадцати, чем к десяти. В голове после душа немного прояснилось, хотя ноющей руке душ почти не помог. Когда Мэтт возник на пороге, его буквально поглотила волна женской заботы.

что случилось?

Он рассказал им все, что смог вспомнить. Когда Елена, сжав губы, сняла с его руки эластичную повязку, лица у девушек перекосились. Длинные раны были яв заражены.

— Похоже, что эти малахи ядовитые.

— Да, — коротко сказала Елена. — Ядовитые для тела и разума.

— И ты думаешь, что такая штука может забраться внутрь человека? — спросила Мередит. Она уткнулась в ноутбук, пытаясь найти что-то хоть отдаленно похожее на существо, что описал Мэтт.

— Да.

На одну секунду взгляды Елены и Мередит встретились — и обе тут же опустили глаза. Наконец Мередит сказала:

— А как узнать... сидит он в человеке... или не сидит?

— Это может узнать Бонни, если войдет в транс, — ровным голосом ответила Елена. — Могу определить и я, но я не буду для этого пускать в ход белую магию. Мы идем вниз искать миссис Флауэрс.

Она произнесла это особым голосом, который Мэтт научился распознавать уже давно. Этот голос означал, что споры не принесут ничего хорошего. Она просто сообщала, как все будет, и все.

Впрочем, Мэтт был не в том состоянии, чтобы спорить. Он терпеть не мог жаловаться — ему приходилось играть в футбол со сломанной ключицей, растянутым коленом и вывихнутой лодыжкой, но сейчас было другое дело. Сейчас ему казалось, что его рука вот-вот взорвется.

Миссис Флауэрс была на кухне, но на столе в гостиной стояло четыре стакана холодного чая.

— Сейчас я к вам приду, — крикнула она из-за двери, отделявшей их от кухни. — Пока выпейте чай особенно молодой человек с ранами. Чай поможет ему расслабиться.

— Травяной чай, — шепнула остальным Бонни. словно сообщала о каком-то профессиональном секрете.

Чай оказался неплох, хотя Мэтт предпочел бы кока колу. Он попытался отнестись к нему как к лекарству; поскольку девушки наблюдали за ним, словно ястребы, на тот момент, когда к ним вышла хозяйка, он сумел выпить больше половины.

На голове у пожилой дамы была садовая соломенная шляпа — по крайней мере на ней были искусственные цветы, отчего и складывалось ощущение, что шляпа садовая. Но на подносе, который она держала в руках, лежали медицинские инструменты — сияющие, словно их только что прокипятили.

— Да, милая, ты права,— сказала она Бонни, которая встала перед Мэттом, словно защищая его. — Когда-то я работала медсестрой, совсем как твоя сестра. В те времена женщины-врачи не очень-то приветствовались. Нo всю свою жизнь я была ведьмой. А ведьмы всегда одиноки, согласна?

— Если бы вы жили ближе к городу, — сказала Мередит, которая явно была озадачена происходящим, — вам было бы не так одиноко.

— Ну да, только люди постоянно пялились бы на мой дом, а дети спорили бы, у кого хватит смелости подбежать к нему и дотронуться рукой до стены, или бросал бы камни в окно, а взрослые не сводили бы с меня глаз каждый раз, когда я выйду в магазин. И как я смогла бы поддерживать в порядке свой сад?

Никто из присутствующих никогда не слышал от нее такого длинного монолога. Они не были к этому готовы, и лишь после секундной паузы Елена проговорила:

— Не понимаю, как вам удается поддерживать его в порядке А как же олени, кролики и прочая жив

— Видишь ли, по большей части для этой живности он и предназначен, — миссис Флауэрс улыбнулась счастливой улыбкой, и ее лицо как будто осветилось изнутри. — Естественно, они в нем пасутся. А растения, которые я выращиваю, чтобы лечить раны, порезы, вывихи и так далее, они не трогают. Может быть, они тоже знают, что я ведьма, потому что всегда оставляют кусочек сада для меня самой — ну, может быть, еще для пары гостей.

— А почему вы рассказываете мне об этом именно сейчас? — строго спросила Елена. — Много раз, когда я искала вас или Стефана, у меня мелькала мысль, что... Ладно, неважно, какая мысль. Просто я не всегда была уверена, что вы наш друг.

— Штука в том, что к старости я полюбила жить сама по себе и стала не слишком общительной. А сейчас пропал твой молодой человек. Как жаль, что я не встала

У Елены задрожали губы. Мэтт торопливо, героическим жестом поднял больную руку:

— Вы мне не поможете? — спросил он, снова снимая бинты.

— Ох-ох-ох! Это что же за зверь такое сделал? — спросила миссис Флауэрс, осматривая рапы, а три девушки содрогнулись.

— Мы думаем, что это малах, — спокойно сказали Елена. — Вы что-нибудь знаете о них?

— Название слышала, но никаких подробностей не знаю. Он давно тебя покусал? — спросила она у Мэтта. — Больше похоже на отпечатки зубов, чем когтей.

— Так и есть, — мрачно сказал Мэтт и описал малаха так подробно, как только мог. Отчасти он делал это для того, чтобы отвлечь самого себя, потому что миссис Флауэрс уже взяла с подноса один из своих сверкающих инструментов и принялась за его красную, воспаленную руку.

— Возьмись за полотенце и держись как можно крепче, — сказала она. — Раны уже затянулись, но их надо будет вскрыть опять и как следует промыть и прочистить. Будет больно. Почему бы кому-нибудь из вас, молодые леди, не подержать его за руку, чтобы он не дергался.

Елена начала было подниматься, но ее опередила Бонни, которая, едва не перепрыгнув через голову Мередит, схватила руку Мэтта обеими руками.

Промывание и чистка действительно оказались болезненными, но Мэтт сумел не издать ни звука, и даже слабо улыбался Бонни, пока из его руки текли кровь и гной. Особенно больно было, когда его резали скальпелем, но потом стало легче; когда раны были промыты, очищены и обложены холодным травяным комп в руке появилось блаженное прохладное ощущение и он понял, что скоро пойдет на поправку.

Мэтт уже начал было произносить слова благодарности, как вдруг заметил, что Бонни смотрит на него. Точнее говоря — на его шею. Потом она вдруг хихикнула

— Ты чего? Что там смешного?

— Да этот жук, — сказала Бонни. — Он сделал тебе засос. А может, ты занимался ночью чем-то еще, просто нам не рассказал?

Мэтт, чувствуя, что краснеет, поднял воротник выше.

— Я все вам рассказал. Это был малах. У него были какие-то усики с присосками, и он обвил один из усиков вокруг моей шеи. Он пытался меня задушить.

— Я вспомнила, — кротко сказала Бонни. — Извини, пожалуйста.

Миссис Флауэрс приготовила травяную мазь для следов на его шее и другую — для его ободранных кулаков. Когда она намазала его, Мэтт почувствовал себя так хорошо, что смог бросить застенчивый взгляд на Бонни, не сводившей с него своих больших карих глаз.

— Я знаю, что похоже на засос, — сказал он. — Видел сегодня утром в зеркале. А чуть пониже есть еще один, но его, слава богу, под воротником не видно.

Он фыркнул и засунул руку под рубашку, чтобы помазать мазью. Девушки засмеялись — все почувствовали, что атмосфера разрядилась.

Мередит стала подниматься по узкой лестнице к комнате, которую все по инерции называли про себя комнатой Стефана, а Мэтт автоматически пошел за ней. Лишь пройдя половину ступенек, он заметил, чти Елена и Бонни осталась внизу, но в этот момент Мередит сделала ему знак, чтобы он не останавливался.

— Им надо посовещаться, — сказала она своим спокойным деловитым голосом.

— Обо мне, — сглотнул Мэтт. — Насчет той штуки, которую Елена видела внутри Дамона? Невидимый малах? И насчет того, не сидит ли во мне такая же?

Мередит, которая никогда не обходила острых углов, просто кивнула. Но, когда они заходили в тусклую спальню с высоким потолком, она на мгновение положила руку ему на плечо.

Вскоре поднялись и Елена с Бонни, и по их лицам Мэтт сразу понял, что худшего не произошло. Елена увидела выражение его лица, подошла к нему и обняла. Бонни сделала то же самое, чуть более застенчиво.

— Нормально себя чувствуешь? — спросила Елена, и Мэтт кивнул.

— Отлично, — сказал он. Как будто сражаюсь с аллигаторами, добавил он про себя. Не было ничего прекраснее, чем объятия мягких-мягких девушек.

— В общем, совет решил, что у тебя внутри нет ничего такого, чему там не положено быть. Сейчас, когда тебе уже не больно, твоя аура опять стала ясной и сильной.

— Слава богу, — сказал Мэтт. Сказал искренне.

Именно в этот момент зазвонил его мобильный телефон. Он нахмурился, глядя на незнакомый номер, но все-таки ответил.

— Мэттью Ханикатт?

— Да.

— Пожалуйста, оставайтесь на линии.

Потом раздался другой голос:

— Мистер Ханикатт?

— Да, это я, а...

— С вами говорит Рич Моссберг из управления шерифа города Феллс-Черч. Вы звонили сегодня утром, чтобы сообщить об упавшем дереве на дороге через Старый лес?

— Да, зво...

— Мистер Ханикатт, мы не любим телефонных розыгрышей. Сказать но правде, в таких ситуациях мы хмуримся. Из-за них наши офицеры теряют драгоценное время; кроме того, напомню, что ложное сообщение в полицию является уголовным преступлением. Если я захочу, мистер Ханикатт, то могу предъявить вам обвинение в этом преступлении и сделать так, чтобы вы отвечали перед судом. Я просто не могу понять, что вы нашли в этом смешного.

— Я не... Абсолютно ничего смешного я тут не вижу. Поймите, прошлой ночью... — начал он и тут же умолк. Что он мог сказать? «Прошлой ночью на меня устроили засаду дерево и огромный жук»? И хотя внутренний голос тут же напомнил, что большую часть своего драгоценного времени офицеры управления шерифа обычно проводят в кафе «Данкин Донатс» на городской площади, то, что он услышал дальше, заставило его умолкнуть.

мистер Ханикатт, в соответствии с законодательством штата Виргиния, статья 18.2—461, ложное сообщение в полицию является правонарушением класса «А». Вам грозит год тюрьмы или штраф в двадцать пять тысяч долларов. Это тоже кажется вам смешным, мистер Ханикатт?

— Послушайте, я...

— Скажите честно, у вас есть двадцать пять тысяч долларов, мистер Ханикатт?

— Нет, я... У меня... — Мэтт ждал, что его опять перебьют, но скоро понял, что его слушают. Он уплыл куда-то за пределы карты на неизведанную территорию. Что говорить? «Это малах утащил дерево. А может быть, оно ушло само». Курам на смех.

— Мне очень жаль, что они не обнаружили там дерево. Может быть... оно куда-то исчезло, — выдавил он наконец хриплым голосом.

— Может быть, оно куда-то исчезло, — без всякого выражения повторил шериф. — Точнее говоря, может быть, оно не просто исчезло, а прихватило с собой все дорожные знаки, которые стояли на перекрестках. Ничего не припоминаете, мистер Ханикатт?

— Нет! — Мэтт почувствовал, что покрывается краской. — Я никогда не стал бы убирать дорожные знаки. — К этому моменту он уже был окружен девушками, которые словно пытались помочь ему, обступив его. Бонни яростно жестикулировала, а по злости, написан­ной у нее на лице, было понятно, что ей не терпится переговорить с шерифом лично.

— Видите ли, мистер Ханикатт, — снова послышался голос шерифа, — первым делом мы позвонили вам домой, потому что вы оставили свой домашний номер. И ваша мать сообщила, что прошлой ночью вообще вас не видела.

Внутренний голос чуть было не спросил: «А что, это преступление», — но Мэтт проигнорировал его.

— Это потому, что меня задержали...

— Деревья с крыльями, мистер Ханикатт? Видите ли, мы получили еще один звонок, касающийся того, что происходило в вашем доме прошлой ночью. Член районного дозора сообщил о подозрительной машине, стоящей неподалеку от вашего дома. По утверждению вашей матери, свою собственную машину вы не так давно разбили. Это так, мистер Ханикатт?

Мэтт уже понял, к чему клонит его собеседник, и ему это не правилось.

— Да, — услышал он собственный голос, а его разум тем временем отчаянно пытался придумать правдоподобное объяснение. — Я резко свернул, чтобы не задавить лису. И...

— И тем не менее, у нас есть сообщение о том, что перед вашим домом паркуется новый «ягуар» — как раз на таком расстоянии от уличного фонаря, чтобы не бросаться в глаза. Машина такая новая, что на ней нет номерных знаков. Это была машина, мистер Ханикатт?

— Мистер Ханикатт — это мой отец, — упавшим голосом сказал Мэтт. — А я — Мэтт. И это была машина моих друзей...

— И как же зовут этих ваших друзей?

Мэтт посмотрел на Елену. Она делала ему жесты, чтобы он подождал, — она явно пыталась что-нибудь придумать. Ответить «Елена Гилберт» было бы самоубийством. Уж кто-кто, а полиция знала, что Елена Гилберт мертва. Теперь Елена тыкала пальцем по всей комнате и беззвучно что-то произносила.

Мэтт закрыл глаза и сказал в трубку.

— Стефана Сальваторе. Но он дал эту машину своей девушке? — Он знал, что закончил это предложение так, что оно прозвучало вопросительно, просто ему было трудно поверить тому, что заставляла его делать Елена.

Но голосу шерифа было попятно, что он устал, и разговор начинает ему надоедать.

— Это вы спрашиваете, Мэтт? Итак, вы сидели за рулем новой машины, принадлежащей девушке вашего друга. А как ее имя?

Возникла короткая пауза, во время которой девушки явно не могли прийти к согласию, и Мэтт повис между небом и преисподней. Наконец Бонни подняла руки вверх, а Мередит наклонилась, показывая им себя.

— Мередит Сулез, — тихо сказал Мэтт. Он услышал неуверенность в собственном голосе и повторил, хрипло, но более уверенно: — Мередит Сулез.

Елена что-то торопливо шептала Мередит на ухо.

— А где была приобретена машина? Мистер Ханикатт!

— Да-да, — сказал Мэтт. — Подождите секунду, — и он сунул телефон в протянутую руку Мередит.

— С вами говорит Мередит Сулез, — сказала Мередит мягко, с отлакированными, расслабленными интонациями заправского диск-жокея.

— Мисс Сулез, вы слышали наш предшествующий разговор?

— Я предпочла бы без «мисс», сержант. Да, слышала.

— Это правда, что вы на время передали свою машину мистеру Ханикатту?

— Правда.

— А где в данный момент находится мистер... — послышался шорох бумаг, — Стефан Сальваторе, первый владелец этой машины?

«Он не спрашивает ее, где была куплена машина», — сообразил Мэтт. Наверняка и сам знает.

— Моего друга сейчас нет в городе, — отвечала Мередит все тем же отлично поставленным, невозмутимым голосом, — и мне неизвестно, когда он вернется. Следует ли мне передать ему, чтобы он позвонил вам, когда появится?

— Это было бы разумно, — сухо сказал шериф Моссберг. — В наши дни покупатели крайне редко расплачиваются наличными, когда покупают машины, — тем более если речь идет о новом «ягуаре». Кроме того, я хотел бы узнать номер вашей водительской лицензии. Ну и ч действительно очень хотел бы побеседовать с ним мистером Сальваторе, когда он вернется.

— Вполне может быть, что он вернется очень скоро, сказала Мередит чуть медленнее — она следовала инструкциям Елены. Потом но памяти продиктовала номер своей лицензии.

— Благодарю вас, — коротко сказал шериф Моссберг. — Пока этого доста...

— Могу я еще кое-что сказать? Мэтт Ханикатт ни за что в жизни не стал бы убирать с дороги дорожные знаки. Он очень ответственный водитель, а в школе он был старостой своего класса. Вы можете поговорить с любым из преподавателей школы Роберта Ли или даже с директором, если она не в отпуске. Любой из них подтвердит мои слова.

Похоже, на шерифа этот монолог не произвел особого впечатления.

— Можете передать ему, что я собираюсь за ним присматривать. И вообще, было бы неплохо, если бы заехал к нам в управление сегодня или завтра, — он, и в трубке послышались короткие гудки.

— Девушка Стефана? — взорвался Мэтт. — Ты, Мередит? А если продавец машины уже сказал, что девушка была блондинкой? Как мы будем выкручиваться?

— Не будем, — просто сказала Елена из-за спины Мередит. — Этим займется Дамон. От нас требуется только одно — найти его. Я не сомневаюсь, что он сможет кое-что подправить в сознании шерифа Моссберга — если сочтет, что цена ему подходит. А обо мне не беспокойся, — добавила она мягко. — Ты хмуришься, но все будет хорошо.

— Ты сама в это веришь?

— Абсолютно. — Елена снова обняла его и поцеловала в щеку.

— Имей в виду, они хотят, чтобы я сегодня или завтра заехал к ним в управление.

— Заедешь, но не один! — сказала Бонни, в глазах которой сверкали негодующие искры. — С тобой пойдет Дамон, и к концу разговора шериф Моссберг станет твоим лучшим другом.

— Хорошо, — сказала Мередит. — Что мы делаем сегодня?

— Проблема вот в чем, — ответила Елена, постукивая указательным пальцем по верхней губе, — у нас слишком много проблем одновременно, и я хочу, чтобы никто — вы слышите, никто — не ходил один. Мы точно знаем, что в Старом лесу — малахи, и что они собираются предпринять в отношении нас недружественные жесты. Например, прикончить.

Мэтта охватило теплое чувство от того, что ему опять верят. Разговор с шерифом Моссбергом произвел на него более тяжелое впечатление, чем ему хотелось показать.

— Значит, мы разбиваемся на группы, — подытожила Мередит, — и распределяем задачи. Давай перечислять проблемы.

Елена стала загибать пальцы:

— Проблема первая — Кэролайн. Думаю, кто-то должен увидеться с ней и как минимум попытаться узнать, не сидит ли в ней эта... Проблема вторая — Тами и никто не знает, кто еще. Если Кэролайн... распространяет вокруг себя какую-то заразу, от нее могли заразиться и другие девушки. Или парии.

— Ясно, — сказала Мередит. — Что еще?

— Кто-то должен связаться с Дамоном. Попытаться выяснить у него, не знает ли он что-нибудь о том, куда делся Стефан, и заодно уговорить его пойти в полицию и взять под контроль разум шерифа Моссберга.

— Пожалуй, тебе место в этой последней группе: вряд ли Дамон станет разговаривать с кем-нибудь, кроме тебя, — сказала Мередит.— А в паре с тобой — Бонни, чтобы она смогла...

— О нет. Сегодня никаких больше Зовов, — умоляюще сказала Бонни. — Елена, извини, но я просто физически не смогу, не отдохнув хотя бы день. И вообще: если Дамон захочет с тобой поговорить, то тебе надо просто пойти погулять — нет, не в Старый лес, а около него — и позвать его. Он в курсе всего происходящего Он узнает, где ты.

— Тогда логично, чтобы с Еленой пошел я, — сказал Мэтт. — Ведь шериф — это моя забота. Я бы пошел к тому месту, где было дерево, и...

Все три девушки немедленно запротестовали.

— Я употребил слово «бы», — сказал Мэтт. — И не настаиваю. Мы все знаем, что там опасно.

— Хорошо, — сказала Елена. — Бонни и Мередит идут к Кэролайн, а мы с тобой отправляемся охотиться на Дамона. Идет? Я бы предпочла поохотиться на Стефана, но у нас пока слишком мало информации.

— Ладно, но перед тем, как вы пойдете, не стоит ли вам заехать к Джиму Брюсу? У Мэтта есть предлог: он знаком с Джимом. А ты заодно посмотришь, что происходит с Тами, — предложила Мередит.

— Итак, у нас план А, Б и В, — сказала Елена, и неожиданно все засмеялись.

День был ясный, и над головой у них жарко светило солнце.

В солнечных лучах, несмотря на маленькую неприятность — звонок шерифа Моссберга,— все почувство­вали себя сильными и уверенными в себе.

Они даже не подозревали, что их путешествие обернется самым страшным кошмаром в их жизни.

Бонни стояла поодаль, а Мередит стучала в дверь дома Форбсов.

Через некоторое время, не услышав ни ответа, ни звука, она постучала снова.

На этот раз Бонни услышала шепот — что-то сказала миссис Форбс, а в отдалении засмеялась Кэролайн.

Наконец, в тот момент, когда Мередит уже собралась нажать кнопку звонка — в Феллс-Черч это считалось крайней степенью неуважения к соседям, — дверь открылась. Бонни торопливо поставила ногу, чтобы она не закрылась снова.

— Здравствуйте, миссис Форбс. Мы хотели... — Мередит запнулась, — мы хотели узнать, как Кэролайн. Ей лучше? — закончила она с металлическими нотками в голосе. Вид у миссис Форбс был такой, словно она видела привидение — и всю ночь пыталась от него убежать.

— Нет. Не лучше. Она еще... болеет, — ее голос был пустым и глухим, а глаза уставились в участок земли прямо за правым плечом Бонни. Бонни почувствовала, как волоски на руках и на шее сзади встают дыбом.

— Спасибо, миссис Форбс, — даже голос Мередит стал пустым и ненатуральным.

— А с все в порядке? — неожиданно сказал кто-то, и Бонни поняла, что это ее собственный голос.

— Кэролайн... плохо себя чувствует. Ей сейчас... не до гостей,— шепотом сказала женщина.

По позвоночнику Бонни прополз айсберг. Ей захотелось развернуться и бежать, бежать от этого дома с его жуткой аурой. Но в эту секунду миссис Форбс упала. едва успела ее подхватить.

— Обморок, — коротко сказала она.

«Давай, положи ее на коврик у двери, и бежим отсюда!» — хотела сказать Бонни. Но нет, нельзя.

— Надо занести ее в дом, — сухо сказала Мередит, —  Бонни, ты в порядке? Сможешь идти?

— Нет, — так же сухо отозвалась Бонни, — но у меня, похоже, нет выбора.

Несмотря на свой миниатюрный рост, миссис Форбс оказалась тяжелой. Бонни держала ее ноги и неуверен шагами зашла в дом вслед за Мередит.

— Мы просто положим ее на кровать, — сказала Мередит. Ее голос дрожал. В этом доме было что-то чудовищно тревожное — словно волны напряжения давили на них.

И тут, в тот момент, когда они заходили в гостиную, взгляд Бонни наткнулся на Оно было в коридоре и могло быть просто игрой теней, но выглядело как человек. Человек, торопливо ползущий, как ящерица, но только не по полу. По потолку.

19

Мэтт стучал в дверь дома Брюсов, а рядом с ним стояла Елена. Она замаскировалась — спрятала свою шевелюру под бейсболку с логотипом команды «Виргиния Кавальере» и надела огромные темные очки, которые нашла на одной из полок в шкафу Стефана. Кроме того, на ней была полученная от Мэтта рубашка-пендлтон, бордовая с синим (которая была велика ей на несколько размеров), и джинсы, из которых выросла Мередит. Она не сомневалась, что никто из знавших прежнюю Елену Гилберт не узнает ее в этом наряде.

Дверь медленно открылась, и они увидели — нет, не мистера и не миссис Брюс и не Джима. Тамру. На ней было... На ней не было практически ничего. Были тоненькие трусики-бикини, но они казались самодельными — словно она порезала обычные трусики ножницами, и они уже были готовы разорваться. На груди — два кружочка, вырезанных из картона с наклеенными блестками и несколько ниточек разноцветного «дождя». На голове — бумажная корона, с которой и был обрезан «дождик». Она пыталась приклеить такие же нитки и к трусикам. Получилось то, что и должно было получиться: ребенок пытающийся сделать наряд, который подошел бы лас-вегавской танцовщице или стриптизерше.

Мэтт быстро отвернулся и стал смотреть в другую сторону, но Тами крепко прижалась к его спине.

— Мэтт Хани-батт, сладенький, — проворковала она. — Ты вернулся. А я знала, что ты придешь. Но зачем ты прихватил эту уродливую старую шлюху? Как бы нас с тобой...

Елена сделала шаг вперед, потому что Мэтт развернулся и предостерегающе поднял руку. Она не сомневалась, что он ни за что в жизни не поднимет руку на женщину, тем более — на ребенка, но, с другой стороны, онa знала, что существует пара тем, насчет которых он чрезвычайно чувствителен. Одна из этих тем — Елена Гилберт.

Елене удалось встать между Мэттом и Тамрой, оказавшейся на удивление сильной. Ей пришлось скрыть улыбку, когда она рассмотрела костюм Тами. Всего несколько дней назад она сама не понимала, почему люди решили, что обнаженное тело — это неприлично. Теперь она все поняла, но это уже не казалось ей та важным, как раньше. Люди получают при рождении безупречную одежду — золотую кожу. И она не видела убедительной причины для того, чтобы носить поверх нее кожу искусственную — за исключением тех случаев, когда без нее холодно или по каким-то другим причинам неудобно. Но общество сказало: быть голым — непристойно. Тами и пыталась вести себя непристойно — по-своему, по-детски.

— Убери руки, старая шлюха, — рявкнула Тами, когда Елена попыталась оттеснить ее от Мэтта, после чего добавила еще несколько довольно длинных ругательств.

— Где твои родители, Тами? Где твой брат? — спросила Елена. Она не обратила внимания на бранные слова — в конце концов, это просто слова, — но увидела, что у Мэтта побелели губы.

— Немедленно извинись перед Еленой! Извинись за то, что ты сейчас сказала! — рявкнул он.

— Елена — провонявший труп, а в глазницах у нее червяки, — бодро пропела Тами. — Но одна моя подружка сказала, что при жизни она была шлюха. Просто-таки (тут было несколько раз произнесено другое слово из пяти букв, от которого Мэтт охнул). Дешевой. Понимаешь, да? Бесплатно — значит, дешевле уже некуда.

— Мэтт, не обращай внимания, — тихо сказала Елена и повторила вопрос: — Где твои родители и Джим?

Ответ был щедро снабжен новыми ругательствами, но из него по крайней мере сложилась история: мистер и миссис Брюс уехали отдохнуть на несколько дней, а Джим — у своей девушки, Изабель.

— Ну тогда, думаю, я помогу тебе переодеться во что-нибудь поприличнее, — сказала Елена. — Для начала надо принять душ, чтобы смыть с себя эти рождественские побрякушки...

— А ты па-па-па-папробуй! А ты па-па-па-папробуй! — Это было что-то среднее между человеческим голосом и лошадиным ржанием. — Я приклеила их на «пермастик», — добавила Тами и захихикала на высоких, истерических нотах.

— О господи! Тамра, ты хоть понимаешь, что он ничем не растворяется? Тебе может понадобиться операция.

Ответ Тами опять был неприличным. Одновременно послышался неприличный запах. Да нет, не запах, подумала Елена — отвратительная удушливая вонь.

— Ой! — Тами снова издала свой высокий дребезжащий смешок. — Ой, извините. Ничего, что естественно, то не безобразно.

Мэтт откашлялся.

— Елена... думаю, мы должны уйти отсюда. Ее домашних нет, и...

— Они меня боятся, — хихикнула Тамра. — АЕе голос неожиданно упал на несколько октав.

Елена посмотрела Тамре прямо в глаза.

—Нет, не боюсь. Мне искрение жаль маленькую девочку, которая оказалась не в том месте не в то время. Но думаю, что Мэтт прав. Нам пора идти.

Вся манера поведения Тами, казалось, изменилась.

— Ох, простите-простите... Я не поняла, что у меня та-а-кие важные гости. Не уходи, Мэтт, прошу тебя. — После чего она доверительным шепотом спросила у Елены: — Он как, ничего?

— Что?

Тами кивнула в сторону Мэтта, который тут же повернулся к ней спиной. Казалось, глядя на то, что вытворяет Тами, он чувствует чудовищное влечение попонам с отвращением.

— Ну он. Как он в койке — ничего?

— Посмотри сюда, Мэтт, — Елена держала в руках маленький тюбик клея. — Боюсь, она действительно приклеила это все «пермастиком». Думаю, нам надо доставить ее в службу защиты детства или куда-нибудь еще, раз уж никто не отвез ее в больницу немедленно. Знали родители о том, что она отчудила, или нет — нельзя было оставлять ее одну.

— Дай бог, чтобы они оказались целы. Ее родные, — мрачно сказал Мэтт, когда они вышли из дверей, а Тами как ни в чем не бывало следовала за ними к машине, громко выкрикивая сочные подробности о том, как они «весело провели время». Ну, «втроем».

Елена бросила тревожный взгляд на Мэтта, сидящего на месте водителя. Естественно, без документов и водительской лицензии она не могла сесть за руль.

— Может, лучше сначала заехать в полицию? Господи, бедная семья.

Мэтт долго не отвечал. Его подбородок был выпячен, губы крепко сжаты.

— Тут моя вина, — сказал он наконец. — Я знал, что с ней происходит что-то не то. Я должен был предупредить ее родителей.

— Теперь ты говоришь как Стефан. Нельзя считать себя виноватым во всем, что происходит вокруг тебя.

Мэтт бросил на нее благодарный взгляд, и Елена продолжала:

— Попрошу-ка я Бонни и Мередит сделать кое-что, чтобы доказать тебе, что ты тут ни при чем. Пусть зайдут к Изабель Сайту, девушке Джима. Ты с ней никак не общался, а вот Тами — могла.

— Ты думаешь, она тоже это подцепила?

— Именно это я и хочу узнать. Пусть Бонни и Мередит все выяснят.

— В спальню я не пойду.

— Надо. Одна я ее не донесу, — сказала Мередит, после чего вкрадчиво добавила: — Давай так, Бонни. Если ты пойдешь туда со мной, я открою тебе одну тайну.

Бонни прикусила губу. Потом зажмурилась и медленно зашагала вслед за Мередит в этот жуткий дом. Она знала, где находится большая спальня, — в конце концов, они играли в этом доме все свое детство. По к до конца, потом налево.

удивлению, Мередит неожиданно остановилась, сделав всего несколько шагов.

— Да. Что?

— Не хочу тебя пугать, но...

Разумеется, Бонни напугалась еще больше. Она распахнула глаза:

Что?

Но не успела Мередит ответить, как Бонни, боязливо оглянувшись через плечо, увидела,

Кэролайн была у нее за спиной. Но она не стояла. Она ползла — ползла, как ползают ящерицы, как тогда, в комнате Стефана. Как ящерица. Ее бронзовые волосы в беспорядке свисали на лицо. Локти и колени были выгнуты под невообразимым углом.

Бонни закричала, но давление дома, казалось, подавило крик прямо в ее глотке. Единственной реакцией на крик стало то, что Кэролайн посмотрела на нее, стремительно, как рептилия, вскинув голову.

— Господи! Кэролайн, что у тебя с лицом?

Под глазом у Кэролайн был синяк. Точнее, не синяк', а что-то темно-красное и такое распухшее, что Бонни поняла, что со временем оно посинеет. Подбородок тоже был темно-красным и распухшим.

Кэролайн ничего не ответила, если не считать шипящего свиста, который она издала, продолжая ползти вперед.

— Мередит, бежим! Она нас сейчас догонит!

Мередит ускорила шаг. Она явно была испугана, и это еще больше встревожило Бонни: она знала, что почти ничто не могло вывести ее подругу из душевного равновесия. Но в тот момент, когда они устремились вперед, а тело миссис Форбс болталось между ними, Кэролайн прошмыгнула у них под ногами и юркнула вродительскую спальню.

— Мередит. Я не хочу заходить в... — Но они уже вбежали в дверь. Бонни быстро осмотрела углы. Кэролайн нигде не было.

— Может, она в шкафу, — предположила Мередит. — Так. Я пойду вперед и положу голову на дальний край кровати. Уложим ее как следует потом.

Она обогнула кровать, едва не потащив Бонни за собой, и опустила плечи и голову миссис Форбс на постель, так что ее голова оказалась на подушках. — Теперь положи ноги с другой стороны.

— Не могу. Не буду. Пойми, Кэролайн залезла

— Ее там нет. Расстояние от кровати до пола сантиметров десять, — твердо сказала Мередит.

— Она там. Я это И еще, — сказала Бонни яростно, — ты обещала рассказать мне секрет.

— Хорошо! — Мередит бросила на нее заговорщический взгляд сквозь растрепанные темные волосы. — Вчера я отправила телеграмму Алариху. Он забрался в такую глухомань, что связаться с ним можно только по телеграфу, да и то телеграмма может идти несколько дней. Мне показалось, что нам может понадобиться его совет. Мне немного неловко, что я прошу его заниматься проектами, не связанными с его диссертацией, но...

— Какая к черту диссертация? Умница! — с восторгом крикнула Бонни, — Ты все сделала как надо!

— Тогда обойди кровать и положи ноги миссис Форбс. Если наклонишься, все получится.

Это была кровать размера «калифорнийский Кингсайз». Миссис Форбс лежала на ней по диагонали, как кукла, которую бросили на пол. Однако у изножья кровати Бонни остановилась.

— Сейчас Кэролайн меня схватит.

— Не схватит. Ну давай, Бонни. Просто возьми миссис Форбс за ноги и приподни...

— Если я подойду близко к кровати, Кэролайн меня

— Ну зачем ей тебя хватать?

— Потому что она знает, чего я боюсь! А теперь, когда я сказала об этом вслух, она схватит меня

— Если она тебя схватит, я подойду и стукну ее ногой по лицу.

— У тебя ноги не такие длинные. Ты ударишься об эту железяку...

— О господи, Бонни! Ну помоги же мне наконеееее... — Последнее слово превратилось в громкий крик.

— Мередит...: — начала Бонни, но тут же завопила сама: —

— Она меня схватила!

! Она схватила! Таких длинных рук не бывает!

— И так сильно! Бонни!

— Я тоже!

Все дальнейшие слова потонули в крике.

После того как они отвезли Тами в полицейский участок, прогулка с Еленой по лесу, известному как Государственный парк Феллс-Черч, показалась... прогулкой по парку. То и дело они останавливались. Елена делала несколько шагов между деревьями, останавливалась и начинала Взывать. Потом возвращалась к «ягуару» с разочарованным видом.

— Сомневаюсь, что у Бонни получилось бы лучше, — сказала она Метту.— Вот если бы мы взяли себя в руки и попробовали ночью...

Мэтт невольно содрогнулся.

— Неужели двух ночей недостаточно?

— Я сидел за рулем, совсем как сейчас, только почти на другой стороне Старого леса — рядом с дубом, в который попала молния...

— Ага. Помню.

— А потом прямо посреди дороги что-то появилось.

— Лиса?

— Ну, под фарами она показалась красной, вот только я никогда не видел таких лис. А я езжу по этой дороге с тех пор, как научился водить.

— Волк?

— Хочешь сказать: волк-оборотень? Нет, и не волк. Я видел волков в лунном свете — они крупнее. Что-то среднее.

— Иными словами, — сказала Елена, прищурим свои лазуритовые глаза, — это было искусственно созданное существо.

— Не исключено. И уж точно ничего общего с малахом, который зажевал мою руку.

Елена кивнула. Насколько она понимала, малахи могли принимать любой облик. Но было у них кое-что общее: все они использовали Силу, и всем им Сила была нужна, чтобы поддерживать жизнь. А тот, у кого Силы было больше, чем у них, мог ими управлять.

И, наконец, они были заклятыми врагами людей.

— То есть мы точно знаем только то, что мы не знаем ничего.

— Именно. Мы только что проехали место, где увидели его. Оно появилось ни с того ни с се...

— Поворачивай направо!

— Точно такое же! Один к одному!

Завизжали тормоза, и «ягуар», почти остановившись, свернул направо, подъехав не к канаве, а к маленькой дорожке, которую невозможно было заметить, если только не смотреть на нее в упор.

Машина остановилась, и оба они, тяжело дыша, смотрели на эту дорожку. У них не было нужды спрашивать друг друга, видели ли они рыжеватое существо, которое стремительно промчалось через дорогу. Побольше лисицы, но поменьше волка.

Они смотрели на узкую дорожку.

— Вопрос на миллион долларов: ехать по ней или не ехать? — сказал Мэтт.

— Запрещающих знаков нет, да и вряд ли с этой стороны есть какие-нибудь дома. Через улицу чуть подальше будет дом Данстанов.

— Значит, едем?

— Едем. Только помедленнее. Сейчас больше времени, чем я думала.

Первой, разумеется, взяла себя в руки Мередит.

Бонни, — сказала она. — Замолчи. Быстро. Криком не поможешь.

Вряд ли у Бонни хватило бы сил перестать. Но темные глаза Мередит смотрели тем особым взглядом, который означал, что она настроена серьезно. Такой же взгляд был у нее перед тем, как она нокаутировала Кэролайн в комнате Стефана.

Бонни сделала сверхъестественное усилие и обнаружила, что способна подавить следующий визг. Она молча посмотрела на Мередит, чувствуя, что ее колотит крупная дрожь.

— Отлично. Молодец, Бонни, — Мередит сглотнула. — Вырываться тоже бесполезно. Я сейчас попробую... отодрать ее пальцы. Если со мной что-нибудь случится, если... если она затащит меня под кровать, Бонни. А если убежать не получится, вызывай Елену и Мэтта. Зови, пока они не ответят.

В этот момент Бонни совершила нечто поистине героическое. Она не стала представлять себе, как Мередит затаскивают под кровать. Она не позволила своему сознанию нарисовать, как Мередит, брыкаясь, исчезает из вида, и что после этого чувствует она, Бонни, оказавшись в полном одиночестве. Неся миссис Форбс к спальне, девушки оставили сумки с мобильниками в коридоре, и Мередит, говоря «вызывай», не имела в виду «позвони по телефону». Она имела в виду Зов.

Бонни испытала резкий и сильный прилив злости. Ну зачем девушки носят сумочки? Даже Мередит, такая разумная и ответственная. Разумеется, сумочки Мередит были, как правило, ручной дизайнерской работы, они были частью ее стиля, и в них лежало множество полезных вещей — блокнотов, фонариков и так далее, но... У парня мобильник был бы сейчас в кармане.

«С этого момента ношу только сумочки на поясе», — подумала Бонни, чувствуя, что от имени всех девушек мира поднимает мятежное знамя, и на миг паника стала не такой острой.

Потом она увидела, как наклонилась Мередит — тускло освещенная сгорбившаяся фигура, — и в ту же секунду почувствовала, что хватка на ее лодыжке стала крепче. Сама того не желая, она посмотрела вниз, и на фоне молочно-белого коврика увидела загорелые пальни Кэролайн с длинными бронзовыми ногтями.

Ее снова охватил сильный порыв паники. Она издала приглушенный звук — это был подавленный визг, и, в собственному изумлению, непроизвольно ухнув в транс, начала Звать.

Ее удивило не то, что она кого-то Зовет. Ее удивило, она говорит.

Дамон! Дамон! Мы в доме Кэролайн и не можем оттуда выбраться. А сама Кэролайн сошла с ума. На помощь!

Зов вырывался из нее, словно кто-то пробурил скважину, и на поверхности забил фонтан.

Дамон, она схватила меня за ногу и не отпускает! Если она затащит Мередит под кровать, я даже не знаю, что мне делать. Помоги мне!

Она слышала — слышала словно издалека, потому что транс был глубоким, — как Мередит говорит:

— Та-а-ак. На ощупь похоже на пальцы, но на самом деле это не пальцы. Похоже, это те щупальца, про которые рассказывал Мэтт. Сейчас попробую отор...вать од...но...

И вдруг под кроватью что-то громко зашуршало, Не в каком-то одном месте, а везде — что-то забилось, задвигалось, так что матрас, на котором лежала несчастная миссис Форбс, запрыгал.

Судя по всему, внизу был не один десяток этих насекомых.

Дамон, это они! Они тут кишмя кишат. Господи, я вот-вот упаду в обморок. А если я упаду в обморок... и Кэролайн затащит меня под... Пожалуйста, пожалуйста, спаси нас!

— О, черт! — говорила Мередит. — Не понимаю, как Мэтт умудрился это сделать. Оно такое крепкое... и, кажется, тут даже не одно щупальце, а несколько.

тихо закончила Бонни, чувствуя, что начинает падать на колени.

— Это верно. Есть у человеческих существ такая проблема. Хотя вы не умрете, — произнес голос у нее за спиной, после чего ее обхватила сильная рука и легко, как пушинку, подняла. — Кэролайн, веселье закончилось. Я не шучу.

— Дамон! — всхлипнула Бонни. — Дамон! Ты пришел!

— Как же меня раздражает это нытье! Какая разница...

Но Бонни не слушала. И не думала тоже. Она все еще была наполовину в трансе, а значит (так решила Бонни потом) не несла ответственности за свои действия. Она не была вменяема. Это не она, а впала в экстаз, когда хватка на лодыжке ослабла, и это другая девушка развернулась в объятиях Дамона, обвила руки вокруг его шеи и поцеловала прямо в губы.

Та же самая другая девушка почувствовала, что Дамон, так и не разжавший объятий, вздрогнул от удивления. Эта же девушка заметила, что он даже не пытается отстраниться и прервать поцелуй. А оторвавшись наконец от его губ, эта девушка увидела, что его лицо, бледное в тусклом свете, словно бы зарделось.

В этот момент с другой стороны от продолжавшей подпрыгивать кровати выпрямилась Мередит — медленно, с выражением муки. Она не видела, как они поцеловались, и смотрела на Дамона так, словно не верила своим глазам.

Она была в невыгодном положении, и Бонни знала, что она это понимает. Ситуация была из тех, когда все остальные слишком взволнованы, и не в состоянии ничего сказать — даже пробормотать.

Но Мередит глубоко вздохнула и спокойно сказала:

— Здравствуй, Дамон. Спасибо. Если тебя не затруднит, не мог бы ты отцепить малаха и от меня тоже.

Теперь Дамой снова стал самим собой. Он улыбнулся ослепительной улыбкой кому-то, кого никто, кроме него, не видел, и скомандовал:

— Все остальные под кроватью —

Он щелкнул пальцами, и кровать тут же перестала прыгать.

Мередит отступила и на секунду с облегчением закрыла глаза.

— Еще раз спасибо, — сказала она с достоинством принцессы, но с чувством. — И еще одна просьба — ты не мог бы что-нибудь сделать с Кэро...

— В настоящий момент, — перебил Дамон резче, чем обычно, — мне надо бежать. — Он взглянул на свой «ролекс». Сейчас уже больше, чем 4.44, а у меня встреча, на которую я уже опаздываю. Иди сюда и придержи этот сверток. Она еще не в состоянии стоять сама.

Мередит торопливо поменялась с ним местами. В этот момент Бонни обнаружила, что ее ноги больше не подкашиваются.

— Нет, подожди минутку, — быстро сказала Мередит. — Елене надо с тобой поговорить...

Но Дамон уже исчез, словно растворился в воздухе, не дождавшись даже, пока Бонни его поблагодарит. Вид у Мередит был озадаченным — она явно ожидала, что упоминание Елены остановит Дамона, но мысли Бонни двигались в другом направлении.

— Мередит, — шепотом сказала она, потрясенно приложив два пальца к губам. — Я его поцеловала!

— Что?

— Ты тогда еще не выпрямилась. Я... я сама не понимаю, как это но я его поцеловала.

Она думала, что Мередит отреагирует резко и бурно. Но Мередит взглянула на нее задумчиво и пробормотала:

— Хм. А может быть, это и не так плохо. Вот чего я не могу понять — так это того, почему он вообще здесь оказался.

— Ой. Это тоже из-за меня. Я его Вызвала. Как так получилось, я тоже не понимаю...

— Ладно. Мне кажется, мы выбрали неподходящее место для того, чтобы об этом думать. — Мередит повернулась к кровати: — Кэролайн, ты не хочешь от туда вылезти? Может, ты встанешь, и мы поговорим по человечески?

Из-под кровати послышалось зловещее змеиное шипение, стуки щупалец и еще какой-то звук, которого Бонни никогда раньше не слышала, но который моментально ее напутал. Это было что-то вроде лязга огромных зубов.

— По-моему, это исчерпывающий ответ, — сказала Бонни и схватила Мередит за руку, намереваясь вытащить ее из комнаты.

Впрочем, Мередит не нуждалась в том, чтобы ее уводили. Но тут они впервые за все это время услышали голос Кэролайн — издевательский, по-детски тоненький:

Мередит, которая была уже в коридоре, остановилась.

— Кэролайн, ты отлично понимаешь, что это не вариант. Выходи, и...

Кровать снова ожила и бешено запрыгала. Бонни развернулась и пустилась наутек, чувствуя, что Мередит мчится у нее за спиной. Вдогонку им неслись произносимые нараспев слова:

— Вы мне не подружки! Вы подружки Ну я устрою! Ну я вам

Бонни и Мередит схватили свои сумочки и выскочили из дома.

— Который час? — спросила Бонни, когда они уже сидели в машине Мередит.

— Почти пять.

— Мне казалось, что прошло гораздо больше времени.

— Неудивительно. Но все равно — через несколько стемнеет. Кстати, у меня тут сообщение от Елены.

— Про Тами?

— Сейчас расскажу. Но сперва... — Бонни крайне редко видела Мередит в замешательстве, но сейчас был именно такой случай. — Давай, рассказывай. Как тебе? — выпалила она наконец.

— Что?

— Целоваться с Дамоном, тупица.

20

— У-х-х-х! — Бонни уперлась спиной в кресло.— Бдыщь! Бах! Бумц! Гром и молнии.

— Что за самодовольная ухмылка?