/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary, / Series: Магическая трилогия

Сеньор Виво и наркобарон

Луи ДеБерньер

Не успев передохнуть после изнурительной войны с партизанами и собственными генералами, латиноамериканская страна, которой правит алхимик-любитель, тонет в кокаиновом бандитизме. Против беспредела наркоторговли выступает преподаватель философии. Одинокому донкихоту уготованы судьба эпического героя и индейского чародея, потеря любимой и дары богов. Его солдаты – преданные читательницы газетной публицистики. Скоро он станет Избавителем – последней надеждой города кошек Кочадебахо де лос Гатос. Великая страсть и массовое поклонение, нежность и утрата, убийство и воздаяние – во второй книге знаменитой магической трилогии Луи де Верньера. «Сеньор Виво и наркобарон» – впервые на русском языке.

Берньер Л. «Сеньор Виво и наркобарон» ЭКСМО Москва 2004 5-699-05638-6

Луи де Берньер

Сеньор Виво и наркобарон

Светлой памяти судьи Мариэлы Эспинозы Аранго, убитой пулеметной очередью в Медельине, в среду 1 ноября 1989 года

Часть первая

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Песнь Песней Соломона

1. Президент Веракрус вызывает министра финансов

С тех пор как молодая супруга родила кошку – Неожиданное следствие экспериментов в сексуальной алхимии – и со времени случайного изобретения новой взрывчатки, что опрокидывала законы ньютоновой физики, действуя лишь в радиусе двух метров, президент Веракрус считал себя не только посвященным, но к тому же интеллектуалом. Он стал пересыпать речь малопонятными заумными цитатами из Парацельса и Василия Валентина, вступил в орден розенкрейцеров и полагал себя достойным преемником доктора Джона Ди, Гермеса Трисмегиста, сэра Фрэнсиса Бэкона, Христиана Розенкрейца и Элифаса Леви.[1] Президент бросил читать женские журналы супруги, откуда в основном черпал суждения прежде, и пристрастился к газете «Пресса». События в стране он обычно пропускал, зная, что большая часть новостей, поставляемых его же министерством информации, скорее всего вымышлена, и обращался к зарубежной хронике, а затем просматривал читательские письма. В этой рубрике выступали представители интеллектуальной элиты и избранного круга влиятельных и состоятельных лиц; с недавних пор его превосходительство жадно прочитывал регулярные письма Дионисио Виво, в которых речь всегда шла о наркоторговле. Прочитав последнее письмо, президент сделал пометку в блокноте, что сеньора Виво следует наградить золотой медалью за отвагу «Кондор Анд», но потом вычеркнул, вспомнив, что эта награда вручается только военнослужащим. Тогда он черкнул: учредить новый рыцарский орден для гражданских лиц, решив назвать его «Орден За Творчество Рыцарей». Позже секретарь, не питавший доверия к орфографии президента и не умевший разбирать его почерк, неверно истолкует указание, и потому теперь существует «Орден Затворничества Рыцарей» с собственным гербом. В ордене, кроме президента, никто никогда не состоял. Его превосходительство автоматически становился членом всех рыцарских орденов – привилегия, дарованная волеизъявлением благодарной нации после победы в войне за Свинский остров.

Президента беспрестанно отвлекали телефонные звонки, личный секретарь, подлещенье жены и большая черная кошка (видеть в ней дочь он так и не научился), и его превосходительство с газетой в раздражении удалился в президентскую уборную. Там он выключил динамик, из которого лилась музыка Бетховена, приглушающая рокот и выхлопы главного кишечника страны, и, открыв раздел писем, водрузился на пьедестал, мысленно отметив, что надо бы установить подогрев сиденья.

Все эти годы его превосходительство терзала проблема бюджетного дефицита. Да, наконец удалось обуздать ненасытную жадность военных до мощнейшего оружия уничтожения; да, цены на кофе и олово сейчас весьма недурны, и, самое главное, изумрудные рудники хорошо работают. Однако факт: страна так и не оправилась от последствий «экономического чуда», разрушившего индустриальную базу в бытность доктора Бадахоса министром финансов. Столица тоже не обрела платежеспособности после фараонской строительной деятельности Рауля Буэнаноче, бывшего мэра. В довершение несчастий, экспедиции, посланные за государственный счет на поиски Эльдорадо, вернулись ни с чем, поглотив ошеломляющие суммы наличности, а опыты президента в алхимии привели только к паре-тройке занимательных сверхъестественных явлений и отменному сексуальному восторгу. Свое омоложение и одухотворенность его превосходительство расценивал как заслуженную награду, однако страдал, поскольку непокорная экономика и близко не подходила к рубежам, намеченным в его самых пессимистических прогнозах. Он пришел к заключению, что ни одному лизоблюду доверять нельзя, и решил верить одной прессе. В уборной президентских апартаментов он принял два решения. Первое: упразднить министерство информации. Второе: вызвать министра финансов и потребовать объяснений по вопросу, поднятому Дионисио Виво в последнем письме о наркоторговле. По привычке нажав на слив, хотя ничем не замутил благоухающие воды унитаза, президент отправился в кабинет звонить по телефону.

Эмперадор Игнасио Кориолано, известный как «Император Ненасытных Мандолизов» (скорее благодаря слухам о его личной жизни, чем из-за созвучия с именем), прибыл в пять часов пополудни. Весьма разборчивый в одежде, но невнимательный к гигиене, он уже несколько лет тащил тяжкое бремя ответственности за сокращение невообразимого внешнего долга, не имея для того никаких средств. Целыми днями он сидел, обхватив голову руками, и пялился в документы, подтверждавшие невыполнимость его задачи, а по вечерам избавлялся от чувства собственной никчемности в объятиях небезызвестных сговорчивых дам, чей гонорар вносил в графу «личные расходы», тем самым еще больше отягощая бюджет страны.

Войдя в кабинет, министр увидел, что его превосходительство Президент Республики облачен в халат персидского шелка, но богатое одеяние распахнулось и нескромно демонстрирует президентскую мошонку. В дальнейшей беседе это серьезно препятствовало ясности мышления сеньора Кориолано.

– Добрый вечер, босс, – сказал министр финансов, протягивая руку.

Его превосходительство пожал ее и нахмурился:

– Сколько раз повторять, что ко мне следует обращаться «ваше превосходительство»? Как-нибудь ляпнешь при народе – сраму не оберешься.

– Прошу прощения, босс, никак былые деньки не забуду. Знаете, мне порой кажется, мы с вами по-прежнему торгуем тушенкой в Панаме. Вот было времечко, а, босс?

Его превосходительство мысленно вернулся в прошлое и повторил:

– Да, было времечко. – Затем взял «Прессу»: – Вот послушай письмо Дионисио Виво, а потом объясни мне кое-что.

Он прочитал:

– «Не так давно колумбийское правительство получило оскорбительное предложение: оплата внешнего долга страны в десять миллиардов долларов в обмен на полную свободу от вмешательства государства в торговлю наркотиками. Естественно, правительство отказалось, что делает ему честь…» Вот что мне интересно, Эмперадор. Почему к нам никогда не обращались с подобным предложением?

– Наш долг даже для них слишком велик, босс. Наверное, им два долга сразу не потянуть, вот они и выбрали, что поменьше.

Президент страдальчески поморщился:

– Слушай дальше: «Я не согласен с теми, кто заявляет, что наркоторговля необходима бюджету страны. Установлено, что доход наркомафии составляет около десяти миллиардов долларов в год. Предположительно, девять миллиардов переправляются через Швейцарию и другие страны и вкладываются в легальные предприятия Европы и Соединенных Штатов. Оставшийся миллиард также мгновенно покидает страну – на него за границей приобретаются предметы роскоши для украшения чертогов кокаиновых царьков. Совершенно ясно, что уничтожение наркоторговли благотворно скажется на государственном платежном балансе». Объясни мне, Эмперадор, почему преподаватель философии знает об этом больше тебя? Ты всегда говорил, что страна зайдет в тупик, если не закрывать глаза на торговлю наркотиками. А на самом-то деле как?

Министр финансов оторвал взгляд от назойливой президентской мошонки и повозил ногами.

– Эти данные были опубликованы только месяц назад, я не успел вас с ними ознакомить. Они получены из источника в Соединенных Штатах, их опубликовала «Нью-Йорк Геральд Трибьюн», а потом, кажется, перепечатали наши газеты.

– И они правдивы, Эмперадор? Все так?

Сеньор Кориолано залился румянцем:

– Боюсь, наверное, да, босс. Мы очень долго действовали, исходя из ложных предположений. – Он взглянул президенту в лицо, потом снова опустил глаза. – Я собирался известить вас, но все что-то мешало, вы же знаете, так много поставлено на карту, и…

Президент с отвращением сложил газету и швырнул ее на стол.

– Послушай, Эмперадор, я не наивен. Я понимаю, почти все получают свой кусок, особенно министры правительства. Между нами, ладно? Можешь брать от них сколько угодно, но никогда не давай того, что они требуют, и докладывай мне обо всем, что знаешь, договорились? Отныне мы ни на что не закрываем глаза. Тут ставка – платежеспособность страны, и я из кожи вон лезу, пытаясь управлять банкротом, понимаешь? Когда уйду на покой, хочу остаться в учебниках истории не только победителем в войне за Свинский остров, но и человеком, который впервые за сорок лет что-то вписал в графу доходов.

– Это чудо почище расступившегося Красного моря, босс, – кисло ответил министр финансов. – Хотел бы я посмотреть.

Его превосходительство приподнял бровь:

– Поймаю тебя на утаивании или обмане – потребую расследования. Если обнаружится измена, это, дружок, пахнет расстрелом.

– Понятно, босс.

Президент Веракрус отпустил министра и позвонил в редакцию «Прессы» – попросил все старые номера с письмами Дионисио Виво о наркотиках, – а потом заглянул в спальню жены.

Полуодетая супруга, развалясь на кровати, кормила огромную черную кошку рахат-лукумом. Отметив трогательность сцены, его превосходительство сказал:

– Так-так, дрянная шалунья опять кормит кошку моими конфетками. Наверное, хочет, чтоб я ее отшлепал.

– Ой, папулик! – надулась жена. – Миленький, давай сегодня не будем.

– Ладно, получишь совсем маленькую трепку.

Позже, лежа в постели, его превосходительство нахмурился и обиженно спросил:

– Как по-твоему, почему наркодельцы никогда не предлагали мне денег? Чего же они всех других подкупают?

– Ах, папулик, не бери в голову, – ответила жена, целуя его в лобик и думая о своем счете в панамском банке.

2. Галстук

Дионисио неохотно выбрался из постели, подошел к окну глянуть, какая погода, и стал звонить в полицию. Он дважды попал не туда, а потом в трубке ответил глубоко разочарованный голос:

– Полиция.

– Рамон, это ты? Говорит Дионисио с улицы Конституции. Слушай, Рамон, у меня в саду еще один «колумбийский галстук». Можешь его забрать? Уже третий в этом году.

– Ладно, Дионисио. До нашего приезда отгоняй стервятников, хорошо? Легче будет опознать.

– Если подстрелю птиц, их трупы тоже заберете?

– Ты же знаешь, убивать грифов – плохая примета, – возразил полицейский. – Просто шугай.

Дионисио рассмеялся:

– А ты знаешь, что я не верю в подобную чепуху. Будь я таким суеверным, лишился бы и работы, и доверия.

– Ты как-то сказал: что сегодня – наука, завтра – предрассудок. А может, нынешнее суеверие завтра станет наукой. Ты над этим подумай.

– Храни нас господь от философствующих полицейских! – фыркнул Дионисио. – Тебе полагается быть жестоким и тупым.

– Ты ведь и в бога не веришь, – парировал полицейский, – так что от меня он тебя не спасет. Все понял, выезжаю за «галстуком». Отгоняй стервятников.

– Ясно, – сказал Дионисио. – Пока, увидимся.

Он порылся в бельевой корзине с грязным бельем и вытащил, что почище. Оделся и вышел в сад взглянуть на тело. Скорченный юноша в окровавленной голубой рубашке. Без ботинок, в модных брюках с ремнем из воловьей кожи; судя по лицу, в нем было намешано столько кровей, что происхождение не определишь. Черные волосы лоснились от блестящего дешевого геля, из прорези в горле нелепо торчал язык. Дионисио вспомнил, как его выворачивало наизнанку, когда он увидел это впервые, и подумал, что пугающе быстро свыкся со зрелищем. Он нагнулся и смахнул муравьев, что карабкались по лицу покойника, забирались в рот и семенили обратно, а потом швырнул камнем в стервятника, с шумом неуклюже усевшегося на сосну.

– Сукин ты сын! – заорал Дионисио с внезапной яростью и понял, что расстроен больше, чем полагал. Взглянул на часы: он снова безнадежно опаздывает на занятия. Интересно, поверит ли директор колледжа этому странному оправданию – в саду опять обнаружено мертвое тело. Дионисио сел, привалившись спиной к дереву, и донимал грифа, бросаясь в него камушками, пока не приехали Рамон с напарником. Они прошли в калитку, натягивая желтые кухонные перчатки.

– Привет! – сказал Рамон. – И снова чудесное начало прекрасного дня.

Дионисио улыбнулся давнишнему школьному приятелю, который непостижимо предпочел стать полицейским, чем привел всех друзей в ужас. Они в глаза называли его «кочинильо»,[2] но он воспринимал прозвище без обид и обычно платил той же монетой.

– Как поживает наш маленький Сократ? – спросил он.

– Слегка притомился от «галстуков», – вяло улыбнулся Дионисио. – Почему они вечно их сваливают у меня в саду, а не еще где-нибудь?

– Либо считают, что тебе требуется легкая встряска, и милостиво ее обеспечивают, либо ненавязчиво предупреждают. Я за вторую гипотезу.

– Предупреждают? – переспросил Дионисио.

– Не прикидывайся. Понимаешь ведь, я о твоих письмах говорю.

– Вряд ли они того стоят. Кстати, откуда ты про них знаешь?

– Знают все, включая меня, потому что я, хоть и кочинильо, читаю умные газеты. Скажем, «Прессу». Поверь, бывают наркодельцы, которые тоже ее читают. Ты местная знаменитость. Больше никто здесь в солидных газетах не печатается, тем более регулярно. Найдется немало людей, которым хотелось бы, чтоб ты заткнулся и не лез в чужие дела. – Рамон приподнял бровь и постучал себя по носу. – Это и мой тебе совет, приятель. Иначе закончишь, как наш дружок – с языком в симпатичной дырочке на шее.

– Ты его знаешь? – спросил Дионисио.

– Знаю и могу заверить, что скорбящих на похоронах не будет. По мне, пускай эти канальи убивают друг друга, сколько вздумается. Сажать их – преступно растрачивать общественные денежки.

Рамон задумчиво потер щетину на подбородке, залихватски сдвинул на затылок фуражку и сплюнул на землю рядом с трупом.

– Ну, давай, – обратился он к напарнику. – Выполним свой долг.

Они закинули тело в фургон, и Дионисио, обойдя машину, подошел к дверце водителя.

– С меня выпивка, – сказал он приятелю. – Спасибо.

Полицейский подмигнул.

– Не будем терять времени, – ответил он, – и привнесем совершенство в сей мир.

Рамон уехал, предоставив Дионисио теряться в догадках, процитировал он кого-то или на ходу сочинил.

3. Письмо Рамона

Уважаемые господа,

Пишет вам офицер полиции города Ипасуэно и друг Дионисио Виво, с которым мы знакомы сто лет. Хочу публично ответить на его высказывания о ненадежности наших правоохранительных органов.

Как он верно замечает, перед нами выбор: «plata о plomo».[3] Получать долю прибыли или принять мученическую смерть. Но угроза гибели нисколько не страшила бы нас, будь мы многочисленнее, лучше подготовлены и вооружены. Нас прискорбно мало, а страна обширна, многие участки не исследованы, о картах уж не говоря. По сути, никто не знает точно, где пролегает граница, особенно в районах Амазонки, из-за чего в прошлом возникало множество бессмысленных и позорных войн с соседями. У полиции физически нет сил контролировать такую страну, и, к великому сожалению, многие полицейские пали духом, бесконечно пытаясь совершить невыполнимое, и на все плюнули.

Еще одно. Широко известен факт человеческой психологии (во всяком случае, так утверждает Дионисио Виво): подкупить можно любого, если предложить человеку сумму, в десять раз превышающую его годовое жалованье. Годовой доход нашего полицейского существенно ниже выплат по социальному обеспечению бессемейного безработного в Соединенных Штатах. Так чего же удивляться, что наша полиция так продажна? Я не знаю ни одного полицейского, кому не приходилось бы в свободное время подрабатывать, только чтобы выжить. Я, например, держу козье стадо.

И последнее: как профессионал, я считаю, что жизни Дионисио Виво угрожает опасность, о чем хотел бы его предупредить. Кроме того, хочу задать ему один вопрос. Известно ли ему, что преступления из-за страсти совершаются в нашей стране в три раза чаще наркоубийств? Не собирается ли он устроить эпистолярный крестовый поход и против этой напасти заодно?

Рамон «Кочинильо» Дарио, офицер полиции города Ипасуэно

4. Из любви к Анике Дионисио отрекается от шлюх

Ипасуэно расположился за долиной и горными склонами у западной границы Сьерра Невада де Санта Маргарита. Беленые домики уступами посверкивали на солнце, как снега на горных вершинах над ними, а на крутых улицах сипло вопили мулы в караванах, скрежетали коробки передач древних грузовиков и кричали уличные разносчики, торговавшие мясными пирожками и ананасовым соком. На узких улочках под нависавшими балконами, увешанными бельем, было темновато. Отгороженный от мира городок был так мал, что не составляло труда заглянуть к приятелю посудачить. Провизию поставляли в основном индейцы племени акауатеков, трудившиеся на террасах, и жители расположенного на востоке Кочадебахо де лос Гатос. Городок славился лучшими сортами кофе «Супремо» и качеством кокаина (серная кислота плюс технология производства бензина). Ипасуэно особой известностью не пользовался, так что чужаков не привлекал, а жизнь в нем была не слишком скучна, и обитателям уезжать не хотелось. Это означает, что состав населения почти не изменился с шестнадцатого столетия, когда город был основан графом Помпейо Ксавьером де Эстремадурой, впоследствии погибшим вместе с восемьюстами пятьюдесятью душами под снежной лавиной во время экспедиции 1533 года, которая отправилась на поиски легендарного города инков Вилькабамба. Со временем чародей Аурелио вернет к жизни этого испанского аристократа, и тот поселится в Кочадебахо де лос Гатос, где сойдется с Ремедиос – предводительницей партизан-коммунистов.

Через семь лет, шесть месяцев и тридцать три дня после окончания иллюзорной войны за Свинский остров (вслед за которой президента Веракруса победоносно переизбрали на новый срок) преподавателю философии Дионисио Виво исполнилось двадцать восемь лет и он отмечал день рождения в знаменитом борделе мадам Розы, что на улице Непорочной Девы Марии, в объятьях искусительницы Бархатной Луизы. На первом этаже Хереса вырвало на колени шлюхе, известной под именем Крупнейшая на Свете Анаконда, а Хуанито использовал всю свою привлекательность и силу убеждения, чтобы склонить Розалиту все сделать за так. Анаконда верещала от ужаса и готовилась израсходовать бутылку «Агилы», разбив ее Хересу об голову, а Розалита изображала стыдливость, потому что была влюблена в Хуанито и надеялась выйти за него замуж, бросив свое ремесло. Херес и Хуанито квартировали вместе с Дионисио и теперь помогали ему весело отметить день рождения в борделе: развлекались сами, подтверждая их сплоченность и братство.

Бордель мадам Розы был примечателен не только миловидными и чистенькими девочками, но и доброжелательной атмосферой. Каждую неделю мадам Роза отправляла девушек на проверку в больницу и всегда искренне радовалась, когда кто-нибудь из них выходил замуж за клиента и уносился в новую жизнь, к детям и домашнему уюту. Она уже примирилась с мыслью, что в скором времени потеряет самую популярную свою шлюху.

У Бархатной Луизы была сестра-близняшка – она училась в университете. Когда им исполнилось семнадцать, они подбросили монетку, чтобы решить, кто первой отправится в университет, а кто будет содержать их обеих, и Луиза проиграла. Она с энергией и жаром принялась за ремесло, зная, что обречена заниматься им лишь три года, и не сомневаясь, что этот опыт пригодится для закалки характера и выработки творческих качеств. Луиза спала только с клиентами, которые ей действительно приглянулись, ни от кого не сносила сумасбродства и жестокости: под подушкой она держала пистолет, а в комнате имелся звонок для вызова мужа мадам Розы в случае непредвиденных обстоятельств.

Муж мадам Розы, внушительных размеров добродушный негр, любил шлюх, как собственных дочерей и свою лошадь. С мадам Розой они встретились в Венесуэле, куда она бежала из Коста-Рики от прежнего мужа. Тот господин и сам был ненасытный ходок по шлюхам, обладал мерзким нравом и склонностью напиваться вдребезги. В сущности, мадам Роза была двоемужницей, но считала, что, узнай Его Святейшество Папа Римский о привычке ее первого мужа днем и ночью палить из револьвера по воображаемым громадным паукам, он бы, несомненно, без всяких колебаний аннулировал этот брак. Она крепко верила в Его Святейшество и полагала, что содержит поистине католический бордель: в каждой комнате на стене висело распятие, а девушки в день своего ангела получали выходной.

Дионисио поглаживал восхитительные темные бедра Бархатной Луизы, нарочно отступая, когда приближался к Главным Вратам Небесного Блаженства.

– Буду тосковать по этому дому, – говорил он. – Наверное, сегодня я здесь в последний раз. Я влюбился, Луиза, и, кажется, по-настоящему. Представляешь, к другим в постель не тянет.

Луиза слегка встревожилась. Она села в кровати и сказала:

– Не делай этого, а то все наши девушки покончат с собой. Нам кажется, что с тобой это все-таки похоже на любовь.

Дионисио подумал и ответил:

– Это потому, что женщин я люблю больше всего на свете. Я подозреваю, многие мужчины их ненавидят и оттого так скверно к ним относятся. Мне кажется, полно мужиков, которые предпочли бы, наверное, мальчика или ослицу.

Дионисио Виво был довольно коренаст, что выдавало индейскую кровь, но с поразительно голубыми глазами. Что интересно, то был непосредственный результат одного из подвигов, в шестнадцатом веке совершенных графом Помпейо Ксавьером де Эстремадурой. У Дионисио был чувственный рот с полными губами, оливковая кожа, черные усы и пышные баки – здесь многие мужчины по-прежнему такие носят. Он вообще был весьма волосат и очень мускулист – следствие самовлюбленного упоения собственным телом в юношеские годы. Дионисио обычно одевался в голубое, и все девушки борделя искренне считали, что он великолепен и в постели, и вне ее. Бархатную Луизу мучили ревность и любопытство.

– Это правда, что ты влюбился в Анику Морено? Все говорят. – Она глянула испытующе и пальчиком коснулась его соска, отчего у Дионисио перехватило дыхание.

– Да, это Аника, – ответил он. – И завтра мы первый раз переспим. У нас уже все оговорено.

В то время Анике Морено было лишь двадцать лет, и в жизни она руководствовалась в основном чувством прекрасного. У нее имелся крайне скудный опыт романтических отношений; впервые с ней это произошло в тринадцать лет во время поездки в Кочадебахо де лос Гатос на экскурсию в храм и к статуям ягуаров – на переднем сиденье русского внедорожника она подрочила однокласснику. В восемнадцать она подарила свою девственность женатому человеку, который притворился, что влюблен. Он работал в Католической миссии помощи неполным семьям и порвал с Аникой, едва она забеременела. На третьем месяце у нее случился выкидыш – никто ничего не заметил, а у Аники прибавилось комплексов. В общем, можно сказать, Аника испила свою чашу горестей, тем более, что тогда же от неоперабельного рака скончалась горячо любимая и еще не старая мать. Эта смерть глубоко потрясла Анику и совершенно выбила из колеи отца – кроткого, неразговорчивого человека, очень религиозного и доброго, разбогатевшего на поставках оружия.

Аника обладала некоторыми художественными талантами, что с живительной безыскусностью и простотой выражалось в картинах, где она предпочитала зигзагообразные яркие узоры. В девушке жило неколебимое убеждение: настанет день и ее признают великим художником; она была натурой мягкой и чувствительной, которая не пожелает дурного и злейшему врагу, но в глубине души ее жила непреклонность, в детстве приносившая неприятности, а в юности – и счастье, и горе.

Впервые Аника встретилась с Дионисио, когда честолюбивые устремления художника пробудили в ней интерес к фотографии. Она немного знала одного из соседей Дионисио, Хереса – личность столь никчемную и неисправимую, что никто и не пытался его перевоспитать; этого типа принимали какой уж есть, за исключением Крупнейшей на Свете Анаконды, которая терпеть не могла, когда на нее блюют. И потому Херес жил спокойно и счастливо, что лишний раз подтверждает, как мало справедливости на белом свете. Все свое время и минимум усилий Херес посвящал множеству одиноких и нежеланных (для других мужчин) дам неопределимого возраста и потрепанной наружности. На жизнь он наскребал фотосъемками для двух местных газет и воображал себя художником своего дела. У него имелась одна непривлекательная слабость – врываться на семейные праздники, и вот так он познакомился с Аникой, произведя на нее впечатление тем, что фотограф. Херес пригласил ее заглянуть в гости, если вдруг художественные устремления повлекут ее к фотографии, хотя нет никаких сомнений насчет его истинных надежд и намерений.

По случайному совпадению Аника жила почти напротив Дионисио – просто удивительно, как они раньше не встретились. Как-то раз ей пришло в голову заскочить к Хересу, чтобы тот разъяснил премудрости новой камеры, отцовского подарка на двадцатилетие.

Когда Аника постучала в прихожей, Дионисио, еще не переодевшись после работы, сидел, положив ноги на сооруженный Хересом сервировочный столик – столешница держалась только за счет земного притяжения. Херес впустил гостью.

Она вошла, и Дионисио подумал, что никогда не встречал такой потрясающей женщины. В голове сами собой заскакали строчки из «Песни Песней». Такая жизнерадостность, такая уверенность в себе и мягкость, что от присутствия Аники дом осветился, будто люстру зажгли. Аника мгновенно привела Дионисио в столь прекрасное расположение духа, что он сразу показался ей красивым и веселым, хотя вообще-то был совершенно заурядной внешности и явно склонен к приступам угрюмости.

Один рост Аники Морено – сто восемьдесят четыре сантиметра – производил потрясающее впечатление. Она в тот день надела хлопчатобумажные изумрудно-зеленые брючки – цвет, который астрологи, как ни странно, связывают с Венерой, – бело-зеленую полосатую тенниску и старые сиреневые сандалии на ленточках с пятнышком зеленого носочка в протершейся дырочке. Один этот случайный мазок растопит сердце любого мужчины. Рыжеватые светлые волосы, редкие в здешних краях, коротко стрижены и стоят торчком – эффект, задуманный, чтобы подчеркнуть художественность натуры. Высокий лоб и серые, цвета зимнего моря, глаза. Дионисио отметил, что у девушки очень маленький рот, но в улыбке обнажаются сияющие изумительной белизной зубы, которые портили бы Анику, будь они хоть чуточку крупнее. В одном ухе висела очень большая сережка из зеленой пластмассы в форме равнобедренного треугольника.

Руки худенькие, только предплечья полноваты. Дионисио поразило изящество позы: Аника стояла, откинув плечи, одна нога согнута и непринужденно упирается носком в пол. Девочка на первом причастии. У нее была большая грудь, и складывалось впечатление, будто Анику это смущает, – она всегда скрывала грудь под просторными блузами. Аника и в самом деле стеснялась своей груди, но не из-за величины, а оттого, что одна чуть больше другой, хотя это замечалось только при ближайшем рассмотрении.

Дионисио так пленили ее живость и очарование, что он уже спрашивал себя, есть ли у него шанс, а Аника Морено, сделав о нем свои женские выводы, ушла и три месяца у них не показывалась.

После ее ухода Херес высказался:

– Классная телка.

Дионисио что-то в ответ пробурчал. Херес обладал неоценимым качеством: все его взгляды и высказывания были так глупы или пошлы, что собеседник в сравнении с ним чувствовал себя кладезем мудрости или эталоном целомудрия.

– Я как-то попытался ее уломать, – продолжал Херес. – Так она от меня рванула.

«Просто удивительно», – подумал Дионисио.

Когда он признался Луизе, что действительно влюбился в Анику, та сказала:

– Поражаюсь тебе. Такая высокая, и эти светлые волосы странно выглядят на мулатке. Меня удивляет, что ты влюбился в такую… необычную.

– Я бы влюбился в тебя, но…

– Но я шлюха?

Дионисио смешался, а Луиза улыбнулась:

– Я не питаю иллюзий.

Она склонилась над ним, ее груди, напоминавшие две ракеты (Дионисио называл их «боеголовки Купидона»), нацелились на него и восхитительно погладили ему грудь. Луиза прошептала:

– Тогда возьми меня в последний раз, пусть это будет медленно и долго.

Взглянув ей в лицо, он все понял. Погладил по щеке.

– Ты прекрасна, Луиза. Пожалуйста, не надо плакать. Никто будущего не знает.

5. Письмо генерала

Уважаемые господа,

В последнее время я с большим интересом читаю в вашей газете письма моего сына Дионисио Виво о торговле кокаином и ее неблагоприятных последствиях.

Прежде я серьезно опасался, что мой сын превратится в этакого выродка, не только злоупотребляющего кокаином, но и торгующего им; в юности явно к тому и шло. А потому я очень горд и доволен тем, что полностью разделяю общий пафос его заметок. Многим известно, что во вверенном мне департаменте войсковые подразделения под моим командованием почти уничтожили наркоторговлю.

Однако хочу возразить своему сыну по поводу его замечаний о вооруженных силах в последнем письме. Рекомендуя использовать армейские части в борьбе с наркоторговлей, он пишет: «…тогда бы они хоть чем-то занялись, а не просиживали штаны, замышляя перевороты». Ему хорошо известно, что никаких заговоров не выявлялось со времен Флеты, Санчиса и Рамиреса. С той поры, о которой лучше не вспоминать, вооруженные силы трудились над почти невыполнимой задачей уничтожения около дюжины партизанских групп левого и правого толка, серьезно угрожавших созданию достойного цивилизованного общества в нашей стране. Кто бы мог подумать, что в наши дни, в нашем столетии еще будут существовать маоисты и сталинисты? Но они есть, и вооруженные силы несут ужасные потери в борьбе с ними. Мой сын должен принести нам свои извинения.

Генерал Хернандо Монтес Coca, военный губернатор Сезара (избранный), Вальедупар

6. Рамон оставляет записку с предупреждением

Диоген,

Твой отец сдуру тебя раскрыл, написав в «Прессу». Теперь им известно, что ты не просто заноза в заднице, но к тому же сын губернатора Сезара, и они еще сильнее захотят тебя достать. Вылезай из бочки и сматывайся из города как можно скорее.

Рамон.

Дионисио прочитал записку дважды и вслух проговорил:

– Очень забавно, Рамон.

7. Дионисио подают руку

Дионисио разбудила странная суматоха на улице. Пытаясь удержать сон, он зажмурился, отгоняя настырные позывы мочевого пузыря. Дионисио дремотно размышлял, что может так шуметь: какие-то хрипы, взвизги, хлопки и временами легкие удары в дверь, словно кто-то весьма настойчиво тарабанит пальцами с нестрижеными ногтями.

Дионисио натянул на голову одеяло, но в конце концов был вынужден сдаться. Отбросив одеяло, он полежал неподвижно, затем выбрался из постели и подошел к окну. Выглянул, но мешал вьюн на стене. Дионисио высунулся из окна и, к своему изумлению, прямо на крыльце обнаружил двух здоровенных грифов – они прыгали и стучали в дверь, а в промежутках пихались. Он озадаченно понаблюдал за ними, потом крикнул:

– Тихо, вы!

Птицы на мгновенье перестали скакать, посмотрели на Дионисио вроде как с пренебрежением и продолжили свое занятие. «Господи ты боже мой!» – подумал Дионисио и пошел вниз.

Едва он открыл дверь, грифы очень удивились и уставились на него, выгнув шеи. Отскочили и негодующе заклекотали, когда Дионисио взмахнул рукой и сказал:

– Кыш! Пошли отсюда! Дайте покоя хоть немного!

И тут обнаружился повод птичьего скандала. На двери Дионисио увидел кисть человеческой руки, прибитую на уровне груди. Сначала подумал, что это муляж: рука будто восковая, а пятна крови какого-то ненатурального цвета. Теряясь в догадках, кто мог так нелепо пошутить, он потрогал руку. И тотчас отпрянул, потому что понял: это не муляж.

Он посмотрел внимательнее. Оливковая кожа, рука явно мужская. Ногти обломаны, на тыльной стороне ладони шрам – видимо, от ножа. Пришла неуместная мысль: человек с такими длинными пальцами стал бы хорошим пианистом. Местами, где грифам удалось клюнуть, виднелись отметины, а между большим и указательным пальцем на резинках держался карандаш.

Поднявшись наверх, Дионисио позвонил Рамону, а затем в колледж – сказать, что опять задержится.

– Ну, это уже что-то, – ответил директор. – Все-таки разнообразие – не труп, а только часть. Я начну в вашем классе урок, а вы приезжайте как можно скорее. Что вы сейчас проходите?

– Принцип достаточного основания. Скажите им, пусть сами прочитают в учебниках и разберутся, чем версия Лейбница отличается от версии Шопенгауэра, ладно?

Дионисио вновь спустился, потому что грифы опять скакали и дрались. Вскоре приехал Рамон с тем же молодым полицейским. Потирая небритый, как обычно, подбородок, Рамон выбрался из машины и остановился перед Дионисио, глядя насмешливо и устало.

– Агустин, – обратился он к полицейскому. – Поскольку мы, видимо, будем приезжать сюда постоянно, позволь представить тебя Дионисио надлежащим образом. Правда, отныне я буду звать его Эмпедокл.[4] В честь философа, который опрометчиво бросился в жерло вулкана, чтобы доказать, что он – бог. На мой взгляд, аналогия весьма подходящая.

Дионисио криво улыбнулся и поздоровался с Агустином. Поймал взгляд Рамона и безмолвно показал на прибитую руку.

– Ага! – воскликнул полицейский. – Так вот она где!

– Ты что, ее искал? – спросил Дионисио.

– Не то чтобы искал, Эмпедокл. Сегодня утром ее владелец объявился на городской свалке, но без нее. Тебе будет приятно узнать, что это рука господина, который отказался одолжить свою дочь Заправиле и банде его верных приспешников. Девушку все-таки забрали, и как раз сейчас их обоих грузят на свалке в фургон, чтобы вернуть жене, которой теперь нужно поднимать только четверых детей без мужа.

Рамон подошел к двери и внимательно осмотрел руку.

– Такие гвозди используют в поместьях, когда сколачивают загоны для скота. Карандаш самый обыкновенный, а руку отсекли одним ударом мачете. Да уж, преступление, так сказать, сельскохозяйственное, а нам известно, у кого большое поместье в округе. – Рамон замолчал и, расшатав гвоздь, выдернул его из двери. Потом поднес руку на гвозде к лицу Дионисио: – Ты же у нас спец по знакам. Скажи, что это означает.

Дионисио отпрянул:

– Они хотят, чтобы я перестал писать в газету.

Рамон секунду разглядывал приятеля, потом невесело усмехнулся:

– Ошибаешься, Эмпедокл, слишком тонко для них. Это означает, что перед тем, как убить, тебе отрубят руки. Думаю, подбросят их в полицейский участок, что избавит меня от необходимости рыскать в поисках, чуешь, дружище? Они отрубят руки, писавшие письма, потом, наверное, помучают тебя чуть посильнее и соорудят галстучек, чтобы ты спокойно истек кровью.

Друзья молча смотрели друг на друга, потом Рамон, приподняв бровь, улыбнулся.

– Карандаш видишь? На нем отпечатки того, кто вложил его в руку. Вот насколько они самоуверенны. Им наплевать, что мы знаем, кто это сделал.

– Ты его арестуешь?

Взгляд Рамона мог бы показаться снисходительным, если б не обычная насмешливая улыбка:

– Арестую? Да нет, мы его быстренько пристрелим без лишней волокиты.

По лицу Дионисио было видно, насколько он поражен. Рамон приобнял его за плечи, они прошли пару шагов.

– Вот что я тебе скажу, приятель. Если мы арестуем убийцу, найдутся люди, у которых денег хватит, чтобы подкупить хоть тысячу судей и полицейских и выпустить его по закону. Чтобы не превратиться в продажных тварей, мы таких просто убиваем.

Дионисио собрался возразить, но Рамон вдруг заговорил серьезно:

– Теперь официально таков наш неофициальный метод. Идет гражданская война, здесь другие правила. Если ореол мученика тебя не особо прельщает – не вмешивайся. Хочешь, открою секрет? Полиция и военный флот – единственные относительно неподкупные ведомства в стране. Отныне воюет не армия, а полиция. Мы теперь не только полицейские, еще и солдаты, так что не задавай мне лишней работы, не становись очередной бессмысленной жертвой. Хватай свою гитару, пару книжек и дуй отсюда.

– Нет, Рамон, – ответил Дионисио. – Я упрямый, и меня разозлили. Буду делать, что смогу. Пускай лишь письма в газету.

– Тогда заведи ружье, приятель, и не расставайся с ним.

Перед тем как уехать, Рамон опустил стекло со стороны пассажира и показал на грифов:

– Передай этой парочке, пусть дожидаются на свалке. Тебе, кстати, известно, что осталось от Эмпедокла, когда он прыгнул в вулкан?

Дионисио посмотрел, как Рамон крутит на гвозде отрубленную руку, и ответил:

– Сандалии.

Отъезжая, Рамон подмигнул:

– Будь здоров, Эмпедокл!

8. Как вертолет Заправилы превратился в морозильник

Испанцам, путешествующим по Южной Америке, порой затруднительно купить сливочное масло. Они спрашивают «мантекилью»[5] – в ответ непонимающий взгляд. Испанцы пускаются в объяснения – мол, это намазывают на хлеб, и хозяин лавки говорит: «Ах, так вам «мантека»[6] нужна», а испанец думает, ему предлагают топленое свиное сало, и отвечает: «Нет, не то». Беседа продолжается, все больше запутывается, пока хозяин не приносит масло и не говорит: «Вот мантека, у нас это намазывают на хлеб». Испанец недоверчиво разглядывает продукт: тускло-белый, на вид скорее топленый жир, но твердый, как сливочное масло. Весьма загадочно. Испанец покупает вещество, опасливо намазывает на хлеб и обнаруживает, что вкус совсем недурен – нечто среднее между топленым салом и маслом.

Испанец становится жертвой истории слова. В прежние времена молочный скот почти не разводили, и на хлеб мазался топленый жир. Затем постепенно появились стада, и люди начали торговать маслом. Но к тому времени уже произошло вот что: во-первых, слово «мантекилья» забылось и то, что мажут на хлеб, всегда называлось «мантека»; во-вторых, люди полюбили вкус топленого сала и масло готовили так, чтобы оно напоминало жир.

Необычные изменения претерпело и значение слова «падрино». Добрый католик по сей день подразумевает под ним крестного отца, который обязуется воспитать ребенка в христианской вере в случае болезни или недееспособности родителей. Для того, кто исповедует сантерию,[7] «падрино» – человек, посвятивший его в тайны магической религии, которую вместе с проказой и тысячами прочих бедствий доставили в Латинскую Америку невольничьи корабли. В сантерии падрино значит больше родителей; встречая своего падрино, сантеро падает пред ним ниц. Падрино склоняется и благословляет его, сантеро встает и, сложив руки на груди крестом, целует падрино в обе щеки. Трогательная связь, полное доверие.

Но теперь слово «падрино» означает «наркобарон», кокаиновый царек, вроде Заправилы, мафиозный «крестный отец». Значение «крестной матери» не изменилось, «крестника» или «крестницы» – тоже: к глубинам зла устремляются одни мужчины. Как ни печально, слово «компадре», прежде означавшее ближайшего, самого дорогого друга, кому доверялось сокровенное, теперь часто употребляется в значении «подельник» – человек, не заслуживающий и крохи доверия.

Заправила был падрино в новом значении слова – человек, который ни у кого не вызывает симпатий, доверия или уважения, – и подумывал захватить идиллический город Кочадебахо де лос Гатос. Он хотел укоротить пути поставки наркотиков, затруднить полиции преследование и перебраться в место, всем в округе известное, однако не нанесенное на штабные карты сухопутных и воздушных сил.

Первым вертолет увидел Серхио. Он поранил руку и шел домой: собирался заарканить лошадь на высокогорье, но лассо зацепило ее переднюю ногу. Лошадь понеслась, и не успел Серхио выпустить веревку, как она, вжикнув, содрала кожу с ладони. Когда Серхио добрался до города, вертолет уже приземлился во дворике перед Дворцом Богов и двое прилетевших вышагивали по улицам, обрабатывая население.

Каждому встречному они совали в руки толстые пачки тысячепесовых банкнот. Вскоре народ валом повалил из домов, дабы воспользоваться столь неожиданной щедростью. Все толкались, пихались, наступали друг другу на ноги и галдели.

– Вот приедет Заправила и даст еще больше, – говорили эти двое. – Погодите, сами увидите. Вы все разбогатеете, а это он вам так показывает, каким будет падрино, как станет о вас заботиться.

Кое-кто кричал: «Да здравствует Заправила!» – даже не зная, кто это такой.

Серхио видел, как Хекторо благоразумно забрал свою пачку и отъехал в сторону, откуда с растущим презрением наблюдал свалку. Хекторо щурился от едкого дыма своей сигары, плотно сжатые губы кривились, опускались уголки рта. Верхом он как никогда походил на конкистадора: черная борода, лицо испанского аристократа, черная перчатка на руке, держащей поводья. Может, раздумывал Хекторо, вытащить из кобуры револьвер, отобрать деньги у хлыщеватых типов и самому раздать людям, а этой парочке приказать, чтобы убиралась восвояси. Отсутствие достоинства в этом столпотворении его оскорбляло.

Тут к нему подошла Ремедиос. Как в партизанские деньки, она по-прежнему носила форму цвета хаки и не расставалась с «Калашниковым».

– Хекторо, – позвала она.

– Ну? – Тот, по обыкновению, был немногословен, как и полагается мужчине.

– Мне уже приходилось такое видеть. Так поступают наркодельцы, когда хотят захватить место. Приведи Мисаэля, Хосе и Педро, надо что-то делать.

Хекторо вскинул голову и еще больше нахмурился.

– Ты же знаешь, я не подчиняюсь приказам женщины.

Ремедиос раздраженно вздохнула, подбоченилась, но потом улыбнулась:

– Так отдай этот приказ сам себе, только пошевеливайся.

Хекторо посмотрел на нее сверху вниз. Ему, как и всем, Ремедиос нравилась, но он этого никогда не покажет и даже ради нее не даст слабину в своем пожизненном культе мужественности. Он подозвал мальчонку и велел ему сбегать за Педро, Хосе и Мисаэлем.

Когда те прибыли, Ремедиос ввела их в курс дела; Мисаэль тотчас предложил спросить совета у дона Эммануэля, но Ремедиос эту идею отвергла. Она была по горло сыта беспрестанными шуточками о разных частях тела, а дон Эммануэль подозревал, что Ремедиос – просто сухарь. К тому же Мисаэль и сам придумал, как запросто избавиться от пришельцев, чтоб никто не догадался, чьих это рук дело. Весьма нежелательно, чтобы узнал Заправила, да и жители не простят, если откроется, что Хекторо лишил их богатства.

Печень Хекторо уже несколько лет пребывала на грани распада, но служила верой и правдой вопреки всем предсказаниям врачей, теории вероятностей и непостижимым законам природы. Он неутомимо поглощал крепкие спиртные напитки, но никто никогда не видел его пьяным.

В баре борделя Консуэло Хекторо угощал прилетевших хлыщей. Едва они выказывали нежелание продолжить застолье и отодвигали очередную порцию водки, Хекторо говорил: «Вы что, не мужики? Ну-ка, поехали!» – и чужаки, боясь его, с возраставшим отчаянием соглашались: «Ладно, старина, по последней, и все». Во взгляде неулыбчивых глаз Хекторо читалась безжалостная сила, в дымке сизого табачного дыма он походил на Заправилу, и пришельцы, глядя на плотно сжатые губы этого жилистого человека, подчинялись властным приказам: «Опрокинули, ребята!» Они тряслись в страхе, видя, как Хекторо холодно трезвеет с каждой стопкой, которую забрасывал в себя, не поморщившись и не теряя ни крохи ледяной собранности.

Подошли Мисаэль с Педро, хлопнули пришельцев по спинам и низвергли на них поток слов, втягивая в беседу, где невозможно было что-либо понять и хоть что-то вякнуть. Глаза у парочки стекленели и разъезжались. Они бессмысленно бормотали в ответ: «Да, да, дружище, согласен, верно, так оно и есть», – даже когда ткнулись головами в стойку бара, а Мисаэль забавлялся, говоря им: «Сучий ты сын, у тебя рот о-так-от! – как манда у бабы, тебя мамка от кабана родила, тебя в задницу сто раз драли, молоко твоей матери – крысиная моча, у тебя яйца меньше изюминки», – и все вокруг хохотали, наслаждаясь унижением хлыщей, даже шлюхи, которые радовались возможности передохнуть от лобызаний и тисканья.

Потом Мисаэль свернул две самокрутки. Не простые цигарки, но толстые, как «гавана» миллионера, и набитые лучшей марихуаной. Такую сигаретку выкуриваешь в постели, перед тем как предаться любви в нереальных пространствах, такая сигарета – наивысшее и подлинное воплощение Философской Идеи сигареты. Мисаэль сунул их в рот прохиндеям, и Хекторо заставил выкурить до конца; весь бордель наполнился ароматом, а жертвы хихикая валились с ног и всякий раз, проблевавшись, требовали еще выпивки.

Когда стемнело, Хекторо с Мисаэлем дотащили чужаков до вертолета и загрузили в кабину. Они хлестали их по щекам и щипали за ляжки, пока те не запустили и не прогрели двигатель, а потом понаблюдали, как железная стрекоза на бешеной скорости отбывает не в том направлении.

Через несколько дней вертолет обнаружили высоко в снегах сьерры. Его нашли индейцы из поселка племени чачи. Накрепко замороженные хлыщи подали индейцам мысль, что в этой штуковине можно хранить мясо, а не зарывать его в снег, отмечая место колышком. Два бандита навсегда заморозились на сиденьях, а индейцы назначили их духами, вечными стражами железной коробки для мяса, ниспосланной им благодетельным промыслом Виракочи.

9. Ножи

– Ну что, пацаны, – сказал Заправила, – все усекли? Мне нужно, чтоб это выглядело, как обычный гоп-стоп, типа ребята слегка увлеклись, врубаетесь? Заберете хрусты и цацки, лады? Что возьмете – ваше, мне оно без надобности. Сварганите дело – получите плюсы: по новому мотоциклу на нос. Может, даже повышу – на мокруху переведу, сечете? Тогда получите по «магнуму», а уж он-то слону яйца отстрелит, идет?

Дионисио с Аникой гуляли под руку по улицам – ждали Рамона, чтобы отправиться в бар. Два бандита шли за ними метрах в десяти, нервно ощупывая рукоятки спрятанных ножей и приглушенно переговариваясь.

– Вдруг он станет отбиваться? – спросил один.

– Хрена с два! – ответил другой. – Глянь, какой жирный увалень. Выпустим ему кишки – и деру.

– Может, и девку почистим?

– А что – может, у нее деньжата при себе. И колечко вон клевое.

– Правда, Заправила велел ее не трогать.

– Он же не сказал «не грабить». – Бандит подмигнул, и напарник одобрительно ухмыльнулся.

Анику, счастливую и расслабленную, переполняла нежность:

– Милый, я хочу тебя поцеловать. Иди-ка сюда на минуточку.

Она утянула Дионисио в тенистый переулок, прижала к изгороди и, закрыв глаза, поцеловала. Бандиты выскользнули из-за угла, решили не упускать случай и, на ходу вытаскивая ножи, бросились к обнимавшейся парочке. Подбежав, они слегка замешкались, потому что Аника закрывала собой Дионисио. Тут один задел ногой консервную банку. Дионисио открыл глаза и увидел бандитов.

Наверное, настоящая смелость – преодолеть страх и сделать то, чего боишься. Дионисио же, хоть сам этого не знал, был храбрым по природе. В нем инстинктивно вспыхивала благородная ярость, мгновенно перекрывавшая порыв спасаться бегством. При виде двух подонков с ножами в нем тотчас взметнулось бешенство – он решил, они хотят ограбить его и Анику. Дионисио толкнул девушку на мостовую, спасая от ножей, а сам приготовился встретить противника.

Сверкавшие гневным презрением глаза, перекошенный рот, широко расставленные ноги и распростертые руки – Дионисио напоминал ягуара, изготовившегося напасть на маленького бобра. Бандиты замерли, косясь друг на друга. Жертва внезапно будто выросла вдвое; то, что казалось жирными телесами, вдруг обернулось литыми мускулами.

– Что вам нужно, засранцы? – произнес Дионисио четко и угрожающе.

Повисло молчание – каждый убийца надеялся, что заговорит другой. Наконец, один сказал:

– Давай лопатник!

– Chinga tu madre, hijo de puta![8] – выплюнул Дионисио. Страшнее ругательства не бывает, за такое оскорбление расплачиваются только жизнью, но ни один из бандитов не двинулся. За спиной Дионисио поднималась на ноги дрожащая Аника с пепельно-серым лицом, и убийцы с облегчением переключились на нее:

– Слышь, ты, лахудра, снимай кольцо.

– Ничего не делай, дорогая. Если кто тебя коснется, оторву ему яйца к чертовой матери и забью в глотку.

Бандиты понимали, что нужно действовать – кто-то должен шагнуть и воткнуть нож мужику в брюхо, но обоим не хотелось начинать. Наконец один устыдился выглядеть трусом и двинулся вперед, перебрасывая нож с руки на руку. С проворством крупного каймана Дионисио перехватил клешню убийцы, дернул его на себя и подсечкой сбил с ног. Сам упал рядом и через колено с хрустом переломил бандиту руку в локте. Тот взвыл, дополз до изгороди и, поскуливая, привалился к ней.

Второй убийца выпучил глаза и попытался убежать. Но Дионисио, вне себя от ярости, не дал ему уйти. Точно горная лавина, он всем весом обрушился на бандита. Тот распластался на земле, потом откатился, и тут, к изумлению Дионисио, Аника, злобно завизжав, молнией бросилась к поверженному бандиту и со всей силы пнула его в живот. Потом ногой ударила в лицо, плюнула, а убийца согнулся пополам, зажимая руками окровавленный рот. Схватив бандита за волосы, Дионисио запрокинул ему голову, а свободной рукой подобрал валявшийся рядом нож.

Он был мягким человеком, обожал кошек, ему нравилось размышлять над непостижимыми философскими фолиантами, играть на музыкальных инструментах и любить женщин. В восемнадцать лет Дионисио шокировал призывную комиссию, заявив, что он пацифист. Но сейчас здесь был совсем другой человек, его вела на крови замешенная праведность Ветхозаветного Бога, и он не перерезал бандиту глотку лишь потому, что Аника ухватила его за руку и в отчаянии взмолилась:

– Не надо, милый!

Дионисио перехватил нож и резко ударил им бандита под челюсть. Лезвие, проколов язык, застряло в нёбе.

– Жри, щенок, – безжалостно сказал он, взял Анику за руку и, не оглядываясь, зашагал прочь.

По дороге к бару они не проронили ни слова. Дионисио все еще кипел от ярости и даже дышал с трудом, а Аника плотно сжимала побелевшие губы. Ее уже тошнило, но она, как и Дионисио, только прибавляла шагу. В баре они увидели Рамона, в одиночестве сидевшего за столом. Оба упали на стулья, Аника закрыла лицо руками, неудержимо трясясь и вздрагивая. Рамон недоуменно посмотрел на нее, потом на Дионисио. У того дергался глаз, взгляд дико блуждал, и дышал он так, словно только что протащил на веревке быка.

– Что… – начал Рамон, но Дионисио махнул рукой – мол, помолчи.

Произошло нечто ужасное, это Рамон понял. Зная по опыту, что надо подождать, когда Дионисио сам расскажет, он встал, поспешил к стойке и вернулся с двойными порциями водки. Аника даже не взглянула на стакан, а Дионисио попытался взять свой, но слишком тряслись руки. Взглянув на Рамона, он выговорил:

– Грабители…

– Да? Что произошло?

– С ножами…

– Ты ранен? С Аникой все в порядке? Что они забрали?

– Ничего… – Дионисио удалось глотнуть из стакана, но больше расплескалось. – Это им худо пришлось… – Потом выпалил: – Видел бы ты, как Зубастик съездила эту сволочь ногой по роже!

Он обнял Анику, и девушка положила голову ему на плечо. Уцепилась за рубашку, из глаз потекли слезы. Дионисио обнял ее крепче, и они дрожа прижались друг к Другу. Он поцеловал Анику в маковку, вдохнул запах волос. Рамон смотрел на них, и его так трогала эта сцена, что самому хотелось поплакать.

Полицейскому потребовался целый вечер, чтобы вытянуть из них всю историю. Дрожь прекратилась, сменившись возбуждением. Рамон точно с пьяными на празднике разговаривал. Когда Аника ушла в уборную, Рамон склонился к приятелю и нетерпеливо сказал:

– Послушай, друг, я же говорил – ты в опасности. Может, хоть сейчас поверишь?

– Брось, Рамон, просто грабители. И сейчас жалеют, что напали. К тому делу это не имеет отношения. – Рамон сочувственно покачал головой, и Дионисио прибавил: – Поначалу они и не думали меня убивать. Денег требовали.

Рамон уже злился.

– Ну прислушайся ко мне хотя бы раз! Матерь божья, до чего же ты наивный! Ты разбираешься только в своих книжках и знаешь, чем заниматься в постели! Я же тебя не просто так предупреждаю, дурень, у меня есть информация, но она секретная, ее нельзя разглашать, и она про то, о чем ты только в газету пишешь. Уезжай из города, или я состряпаю обвинение и для твоего же блага запру тебя в кутузку!

Занервничав от этой вспышки, Дионисио вяло настаивал:

– Они просто грабители.

Аника уже возвращалась, шла осторожно, хотя неустойчиво, и Рамон в отчаянии вскинул руки и прошипел:

– Ты тупоумный сукин сын!

В переулке, куда Дионисио с Аникой всего лишь свернули поцеловаться, бандиты просидели под чьей-то дверью до темноты. Стемнело, и они, постанывая, с трудом убрались. Тот, у кого была сломана рука, все время бессмысленно повторял:

– Это же учителишка, простой учителишка, сучий потрох!

Второй зажимал головным платком рану под подбородком, но кровь капала изо рта, оставляя в пыли дорожку, на которой скоро засуетились муравьи. С докладом у Заправилы оба так и не появились.

Ночью Аника и Дионисио в исступленном самозабвении любили друг друга трижды; желание раскаляло тела, будто махнувшая крылом смерть открыла, насколько тонка нить, связывающая их с жизнью и друг с другом. С тех пор Аника, которая такие вещи чувствовала, считала, что возлюбленный наделен сверхъестественной силой, и немного боялась, точно знала, что у него своя судьба.

10. Министр юстиции подает в отставку

Ваше превосходительство,

На этой неделе бывший мэр Кордовы был злодейски убит на глазах у жены и детей. Разрывные пули разнесли несчастного так, что пришлось собирать его по частям в пластиковые мешки, оцепив место происшествия, чтобы отгонять собак, которые слизывали кровь, и распугивать стервятников, хватавших с деревьев еще не снятые ошметки.

В Конституции нашей страны, которую многие считают самой передовой в мире, сказано: «правосудие стоит на службе обществу, и вершит его народ». Реформа 1945 года установила, что «владение собственностью является социальной функцией, накладывающей обязанности», и государство может вмешиваться в частный, а также общественный бизнес и производство в целях совершенствования продукции, регулирования распределения и потребления товаров и защиты права на труд. В Конституции сказано также, что «государство защищает жизнь, честь и собственность своих граждан».

Ваше превосходительство, за два года у нас сменилось десять министров юстиции. Только за последний год наркодельцами были инспирированы заказные убийства пяти алькальдов, десяти управляющих и пятидесяти судей, а тысячи простых граждан подверглись истязаниям, запугиванию или же были убиты.

Я не могу оставаться министром юстиции, поскольку Ваше превосходительство твердо отказывается предоставить мне средства для зашиты Основного закона. Кокаиновые богачи не считают, что несут ответственность перед обществом, проистекающую из их монопольного обладания состоянием и властью, а государство не умеет защитить жизнь, честь и собственность своих граждан. Прежде всего государство не умеет сохранить собственную честь, и в глазах мирового сообщества мы пали ниже, чем даже во времена Произвола.

Я неоднократно обращалась к Вашему превосходительству с просьбой ввести в стране чрезвычайное положение и мобилизовать войска, но Ваше превосходительство упорно отказывался. До тех пор, пока Ваше превосходительство проводит такую политику, стране вообще бессмысленно содержать министра юстиции и иметь Конституцию. Сожалею, что ради благополучия моей семьи мне придется переселиться в Соединенные Штаты. С тяжелым сердцем я оставляю должность и покидаю мою погрузившуюся во мрак страну.

Доктор Мария Пас Бернардес, министр юстиции, Министерство юстиции

11. Исчезновение

– Значит, так, пацаны, – сказал Заправила, – дело совсем плевое. Этот Виво уже слишком известен, в открытую его не замочить, так? – Он сильно пыхнул сигарой и скрылся в облаке голубоватого дыма. – На южном выезде из города боковых дорог нет до тринадцатого километра, так? Но полно опасных поворотов, верно? Требуется его пасти и дожидаться, когда он выедет из города в ту сторону. Вам передадут по рации, вы тут же устраиваете на дороге заставу и пропускаете всех, кроме него. Ясненько? Машина сваливается с обрыва, и он, к несчастью, погибает в дорожной аварии.

Заправила разулыбался от собственной изобретательности. Ему очень нравилось самому составлять планы – просто чтобы в курсе быть, как они выполняются.

– Скажите, босс, – спросил один парень, – а как быть, если с ним окажется девчонка?

– Вытащите ее из машины, и дальше Виво пусть отправляется один. Сеньор Морено заверил меня: дочь болтать не станет. Скажет, что в последний момент удалось выпрыгнуть на дорогу. Он очень хорошо все понимает, парни.

Все засмеялись горловым булькающим смехом – так всегда смеются заговорщики; это смех людей, кто грешил так долго, что осталось лишь отбросить надежду на прощение и безоглядно погрузиться в пучину греха. Смех людей, кто приучен не доверять даже единокровным братьям, среди людей чувствует себя неуютно и беспрестанно за это мстит.

Дионисио рассказал Анике про свой секретный уголок, куда он обычно отправлялся поразмышлять или с наслаждением упиться депрессией, чтобы она быстрее исчезла.

– Это к югу от города, – сказал он. – Думаю, тебе понравится, и там никто нам не помешает.

Аника снова надела шорты, в которых выглядела очень соблазнительно, а Дионисио натянул мешковатые брюки прямо на плавки, чтобы на месте не переодеваться. Аника терпеть не могла эти ужасные старомодные штаны, но Дионисио отказывался носить брюки в обтяжку, которые она предлагала: «Я не соглашусь плющить собственные яйца даже ради тебя, дорогая, к тому же в них слишком жарко, от них у меня сыпь, и они меня сковывают». Аника пожимала плечами и корчила гримаску, имея в виду, что эти штаны безобразны, и разражалась тирадой против ремня Дионисио, с которым он тоже не желал расстаться, поскольку его купила матушка в Букараманге, когда ездила в Колумбию повидаться с двоюродным братом. Еще Дионисио не соглашался снять значки, которые Аника называла «хипповскими побрякушками»; на одном голубь с оливковой ветвью в клюве, на другом – аляповатый восход. Значки освежают внешний вид, считал Дионисио, и кроме того, он разделял чувства, которые они выражают.

Чтобы позлить любимого за совершенно безвкусный, по ее мнению, наряд, Аника хваталась в кабине за все рычаги, но Дионисио вывел древнюю машину из города и устремился к заставе бандитов, которых своевременно оповестил человек, якобы подметавший улицу. На полпути к заставе Дионисио внезапно включил фары и эффектно свернул с дороги прямо на утес. Аника завопила, попыталась схватить руль и закрыла лицо руками.

Осмелившись наконец взглянуть сквозь пальцы, она увидела, что машина стоит в пещере. Растерявшись, Аника резко обернулась, пытаясь понять, как это они проехали сквозь сплошную скалу. Дионисио самодовольно ухмылялся:

– Вход скрыт вьюном, понимаешь?

Аника откинула голову и, держась за сердце, глубоко выдохнула.

– Ну, ты и негодяй! – выговорила она. – У меня чуть сердце не лопнуло! Я прямо обделалась вся!

– Надеюсь, это лишь художественное преувеличение. Ты чистое белье захватила?

Аника замахнулась кулаком:

– Зануда ученая!

Не выключая фар, Дионисио с Аникой вышли из машины и огляделись. Очень большая пещера, под ногами влажно, стены вокруг покрыты чем-то вроде мехового лишайника.

– Смотри, – позвал Дионисио, – сталагмиты и сталактиты. Никак не запомню, что из них что.

К своему удивлению, они нашли новехонькую туфлю; обменялись дурацкими предположениями, как она могла сюда попасть, и решили ее оставить на случай, если вернется хозяйка, – обронила, наверное, когда резвилась тут с кем-нибудь.

– Надеюсь, ничего дурного не произошло, – сказала Аника. – Очень странно, что бросили такую новую и недешевую вещь.

Дионисио выключил фары, но света хватало. Аника взглянула наверх и в потолке увидела дыру.

– Наверное, туфля оттуда и свалилась, – сказала она. – Там наверху можно ходить?

– Да, милая, туда мы и поднимемся. Тут есть еще дыра, легко пролезть. Наверху кусочек рая, просто Эдем.

Они углубились в пещеру к другому пятну света и по камням вскарабкались наверх. Аника высунула голову в отверстие и изумилась:

– Дио, а ведь когда с дороги смотришь, и в голову не придет, что тут такое!

Большую ровную поляну с озерцом окружали низкорослые деревья, их причудливая форма воскрешала неясные воспоминания.

– Они похожи на старичков! – воскликнула Аника.

Она расстелила подстилку, разделась догола, собираясь всласть позагорать, и Дионисио последовал ее примеру, дабы насладиться свободой. Они ласкали и любили друг друга, а потом Дионисио пошел к пруду искать рачков – ему пришла мысль приготовить паеллу.[9] Вода выглядела неприятно, и, зачерпнув горстью, чтобы напиться, он ощутил, какая она жирная и вязкая. Поднес руку к носу – пахло гнилью.

– Наверное, на дне дохлое животное, – сказал он. – Вода грязная, купаться не буду.

Дионисио набрал рачков, но вымазал ноги вонючим илом и пошел сполоснуться под водопадиком, питавшим озерцо.

– Наверное, вода просачивается в пещеру, – предположил он. – Потому там и сыро.

– А чего же она тогда на дорогу не вытекает?

– Может, через трещину куда-то уходит.

Дионисио улегся рядом с Аникой и пощекотал ей между ног перышком, что подобрал по дороге. Завизжав, Аника подскочила, они затеяли возню. Остаток дня влюбленные грелись на солнышке, дремали, бродили меж деревьев, пока не настало время ехать домой ужинать.

На дне озера в Эдеме разлагалось тело молодой женщины с закованными в бетон ногами, которое небрежно вытолкнули из вертолета. Выброшенная вдогонку туфля так и осталась в пещере, куда провалилась через дыру в потолке, как и предполагала Аника.

Влюбленные уже спали, а бывший любовник той, чье тело покоилось в озере, выслушивал сбивчивые объяснения людей с заставы:

– Тут, это, босс, на выезде из города у нас человек стоял, и он видел, как они проехали, честное слово. Съездов там никаких, деться им некуда – все, как вы говорили.

– Так куда же они пропали, а? – спросил Заправила. – Вы уж постарайтесь объяснить, пацаны.

– Мы прождали час, босс, потом подумали, может, он сам в своей развалюхе сверзился, и поехали искать. Сто раз весь отрезок проутюжили, но его нигде не было, вообще нигде. А через шесть часов он прикатил обратно в город и лыбится, будто его президентом избрали. Это не к добру, босс. Может, он брухо[10] какой, раз проделывает такие штуки. Я даже задергался, честно. Вдруг он меня в змею превратит или еще в кого.

Заправила уперся руками в бока и в раздумье прошелся к окну.

– Вы правы, пацаны, что-то здесь не так. Помните парней, что я послал с ним разобраться? – Бандиты кивнули. – Они так и не вернулись. Никакого следа.

Его приспешники переглянулись, словно говоря друг другу: «В натуре, мы не виноваты».

– Так что будем делать, босс?

– Есть одна штука – никогда не подводит, – ответил Заправила.

12. Великий обряд в Кочадебахо де лос Гатос (1)

Многие ошибочно полагают, что Ишу – это Дьявол; вероятно, потому что все остальные «ориша» соответствуют христианским святым. Ишу соответствует одному себе, но поскольку творит немало каверз и бед, легко поверить, что он и есть Властелин Преисподней.

На самом же деле Ишу – единственный ориша, кто без всякой ворожбы знает, что было, есть и будет, умеет исцелить от чего угодно. Если его деяния порой выглядят злым капризом, то лишь оттого, что ему известно больше нашего, но он всегда насылает кару за воровство или неосторожность. Впрочем, Ишу весьма разумен и довольствуется подношениями в виде мышеловок, рома, сигар, игрушек и кокосов; главное, не забывать каждый понедельник ставить ему белую свечку и оставлять три капельки воды.

У Ишу двадцать одно воплощение – неудивительно, что его так легко счесть дьяволом. Некоторые заблудшие души полагают, что он – святой Антоний из Падуи, или святой Бенито, или даже святой Мартин из Порреса, но простым смертным наверняка знать не дано, и мы оставляем вопрос открытым.

Когда Ракель родила ребенка, похожего на индейца, кое-кто решил – это дело рук Ишу. Муж Антонио убил Ракель в приступе ревности, а позже оказалось, что дитя – монгол. Маленький Рафаэль вырос в невероятно сильного и ласкового увальня, к тому же страдающего недержанием. Если так пошутил Ишу, то весьма неудачно.

А вот другая несмешная выходка: наркодельцы похитили Рафаэля и заставили дни напролет по лесам и горам таскать двадцатикилограммовые тюки с листьями коки, и он сотню раз чуть не умер от жары, истощения, переохлаждения, обморожений, тропических язв и голода. Когда Рафаэль все-таки рухнул подле мула, к которому был привязан веревкой, хозяева натравили на него огромных бульдогов и очень забавлялись, глядя, как те рвут его на куски и жрут. Но, может, Ишу здесь совсем ни при чем – может, он, наоборот, придумал, как потом за это воздать.

Когда на отца Гарсиа снизошло откровение о природе Вселенной, и он стал превращаться в еретика, людям, естественно, пришлось переводить его послания на язык, доступный исповедующим сантерию. Например, когда отец Гарсиа говорил, что мир создан дьяволом, который заманил в человеческие тела сотворенные божественным промыслом души, одни рассуждали: «Может, мир создал Ишу, и потому в нем столько горя», – а другие говорили: «Да нет же, все подстроил Олофи». Вообще это неважно, ибо подлинный интеллектуал верит во все сразу – идеальный способ дать объяснение всему на свете, если возникает необходимость. Альбигойская ересь[11] отца Гарсиа влилась в сантерию жителей Кочадебахо де лос Гатос – те в нее верили, когда она что-нибудь объясняла.

Отец Гарсиа – печальное заячье лицо, потрепанная ряса – считал Евангелие от Иоанна единственной правдивой частью Библии. Его партизанское прошлое христианина-коммуниста, а равно способность эффектно левитировать во время проповедей, снискали ему большое уважение. Однажды Гарсиа завис над землей, объявляя, что вскоре явится Избавитель, о чем ему сообщил божественный посланник Гавриил, и народ, естественно, подумал, что Гавриил – это Ишу, поскольку Ишу – посланник ориша. А когда священник сказал, что в честь Избавителя необходимо устроить пышное торжество с подношением даров, все возликовали, потому что всегда с радостью хватались за любой повод провести великий обряд. Ах, сколько будет выпито, какие реки золотистой мочи потекут, в какой роскошный блуд можно окунуться, какой аромат ладана и трав возникнет, как задребезжат беримбао и загрохочут индейские барабаны! Все боги сантерии лично явятся на праздник, будут танцевать среди жителей и одарят Избавителя.

В толпе, собравшейся поглазеть, как отец Гарсиа левитирует и бормочет загадочную тарабарщину, присутствовал Хекторо; облаченный в кожаные шаровары, он, как всегда, сидел верхом на лошади и покуривал зажатую в зубах сигару. Подъехав к Гарсиа, который разместился на незримом насесте в двух метрах над землей, Хекторо заглянул ему в лицо и спросил:

– Скажи, приятель, что это за Избавитель такой и от чего он будет нас избавлять?

На лице Гарсиа, излучавшем неземной покой, скользнуло раздражение, и он поспешно приземлился.

– Откуда мне знать? – ответил он. – Спроси лучше у Аурелио.

Ответ на второй вопрос был получен, когда из Ипасуэно дошли слухи, что Заправила и его банда собираются всей оравой перебраться в Кочадебахо де лос Гатос – видимо, их уже припекала правительственная кампания по борьбе с наркотиками. Город еще не значился на картах, поскольку раньше его скрывали озерные воды, – идеальный перевалочный пункт, позволяющий исключить Ипасуэно из маршрута доставки кокаина.

А на первый вопрос Аурелио ответил, после дозы айауаски[12] воспарив над горами в облике орла.

13. Две индианочки

Однажды утром Дионисио выбрался из постели и, как обычно, глянул в окно, какая нынче погода. Он потряс головой, пару раз сморгнул и убедился, что действительно видит на траве двух девочек, связанных спина к спине. Дионисио скатился по лестнице и выскочил в рассветную прохладу.

Одеждой девочкам служили мешки с прорезями для рук, подпоясанные веревкой. Девочкам было лет по двенадцать, судя по лицам – индианки с капелькой негритянской крови. Совершенно измученные, в состоянии шока, они не проронили ни слова, даже не пикнули, когда он разрезал веревки, оставившие на теле глубокие рубцы. На выпачканных лицах слезы промыли светлые дорожки, у одной девочки от удара опухла губа. Дионисио поднял девочку, но та не могла стоять. Тогда он на руках отнес ее в дом, положил на кровать и вернулся за другой. Ему было абсолютно ясно, что с ними произошло.

Дионисио отвел их в ванную, раздел, и они, не сопротивляясь, позволили себя вымыть, а он все бормотал утешения. Потом расчесал им волосы, накормил сладким желе из гуайявы, напоил ананасовым соком и, усадив на кровать, вытянул из них, откуда они и что с ними случилось.

Взяв девочек за руки, Дионисио помог им спуститься по лестнице, усадил в машину и отвез в небольшое селение Санта-Вирген в пятидесяти километрах от Ипасуэно, всю дорогу рассказывая сказки про броненосца Энрике, который хотел стать президентом.

Поселок производил устрашающее впечатление. Грязный, неухоженный, кое-где пепелища сгоревших лачуг. Бродячие собаки рылись в кучах мусора; Дионисио изумило, что никто не пристрелил одну явно бешеную – из пасти у нее тянулась слюна, животное, пошатываясь, исступленно металось кругами.

Люди – замызганные и запущенные, как их жилища. Исхудавшие, ко всему безразличные, они стояли, прислонившись к дверным косякам, и, приоткрыв рот, пустыми глазами смотрели на Дионисио. С несколькими он поздоровался, но никто не ответил, даже не помахал. Дионисио вернул девочек родным, но те не сказали и слова благодарности – исчезновение детей их вроде вообще не встревожило. Родственники просто кивнули, пробубнили что-то невнятное и тут же отослали девочек с какими-то поручениями. Ошеломленный, потерянный Дионисио в изумлении бродил по поселку; наконец, он столкнулся с глубоким стариком, в чьих глазах еще теплился рассудок, и тот, шамкая беззубым ртом, рассказал, что здесь происходит. В гневе и омерзении Дионисио вернулся домой и написал еще одно письмо в газету:

Уважаемые господа,

В оправдание незаконной и антиобщественной деятельности наркоторговцев, которые подрывают международную репутацию страны, многие припоминают те благие дела, что совершили эти выродки-мафиози в наших городах. В городе, где живу я, они выстроили для своих работников целый район, где найдутся все прелести, которые мы связываем с цивилизованной жизнью. У нас этот район называют «квартал Заправилы» – в честь наркобарона, который его построил. Все дома в квартале сейсмоустойчивы, с холодной и горячей водой, есть система очистки, на случай ночных холодов имеется центральное отопление. Созданы и общественные блага – баня с бассейном, модные магазины, ночные клубы и стрип-бары и, разумеется, выстроены дворцы кокаиновых богачей с вертолетными площадками и портиками в стиле рококо. Есть в квартале и церковь, вся выложенная листовым золотом, со статуей Непорочной Девы из чистого серебра; аристократы от наркоторговли получают отпущение бесчисленных и непростительных грехов от послушных лицемерных церковников, что сами бесплатно проживают в роскошнейших домах.

На границе этого района есть мост, под которым никто не ходит – там часто собираются кокаинисты, своей пагубной страстью доведенные до крайних пределов распада личности, до злодейства и нищеты. На дороге, что ведет через мост из города, каждую ночь появляется в среднем пять трупов со следами разнообразных пыток. Объединяет эти пытки изощренность, изобретательность и изуверство, каких Латинская Америка не знала со времен Произвола.

В центре «квартала Заправилы» расположен печально известный ночной клуб, где завсегдатаи – преступники и их подручные. На подъездах к клубу выстраиваются проститутки обоего пола – они отчаянно пытаются добыть денег на наркотик. Каждую ночь от клуба отъезжают джипы, набитые пьяными вооруженными головорезами, что рыщут по окрестностям, забираясь в самые недоступные места, разыскивают молоденьких девушек из крестьянских семей, похищают их и привозят в клуб или во дворцы господ-феодалов. Феодалы и их прислужники безостановочно девушек насилуют – иногда по несколько дней. Как только жалкие жертвы наскучат, их, полуживых, убивают. Других отпускают, но увозят за многие километры и оставляют в ночи, или бросают, связанных и с кляпом, где-нибудь в городе, или отвозят домой, чтобы в любое время за ними вернуться. Мне рассказывали, прежде родителям нередко выплачивали большие суммы в обмен на согласие отдать дочерей (более того – и маленьких сыновей). Но теперь с ними расплачиваются кокаиновой производной под названием «базуко». В базуко подмешивают свинец и серную кислоту; наркотик курят, он вызывает мгновенное привыкание и приводит к ранней смерти. В радиусе ста километров от нашего города сельские общины и сельское хозяйство из-за пристрастия к базуко пришли в полнейший упадок. Селения запущены, никто не работает, скотина пала, повсеместно болезни и голод, повальное воровство и убийства, и все живут лишь надеждой, что скоро дочерей опять увезут, заплатив очередной порцией наркотика.

Наша страна одной из первых в мире предоставила женщинам право голоса. Мы славились трогательной любовью к детям. Наши цветущие поля и плантации могли прокормить все население, не было нужды в импорте. Наш народ был известен поклонением перед женщиной, которое чужаками почиталось за слабость; в самом деле, казалось, мы заботимся лишь об удовольствиях наших женщин, потакаем их капризам, и женщина главенствовала в семье – порой даже чрезмерно.

Было время, когда мужчина считал за честь добиться благосклонности женщины и делом чести любовника полагалось холить и лелеять даму сердца так, чтобы никакое другое наслаждение с этим не сравнилось – особенно если она познавала это наслаждение впервые.

Так откроем же глаза и взглянем, как низко мы пали. Наших юных девственниц грубо насилуют, им наносят травму и коверкают душу, не заботясь о том, что эти невинные создания никогда в жизни не смогут поверить мужчине. В кого они превратятся, когда вырастут? Ни одна из них не сможет познать восторгов любви, ибо всякий раз будут пробуждаться слишком горькие воспоминания. Какими женами и матерями станут они, если рожают ублюдков от монстров, едва пережив первую менструацию? О каком здоровье можно говорить, если уже в двенадцать лет они сочатся гнилью венерических болезней? Как познают они покой и довольство, если один лишь звук подъехавшей машины вселяет ужас в их сердца?

Все женщины страны, кто считает, что имеет право любить по собственному выбору, и все мужчины, кто любит женщин, должны выступить против тех, кто бездумно заявляет, что наркоторговлю оправдывают «благие дела», а всем нам следует задаться вопросом: что за болезнь заставляет этих мужчин так сильно ненавидеть женщин?

Дионисио Виво, преподаватель светской философии, Ипасуэно.

В последующие несколько дней Дионисио много думал об индианочках и в конце концов осознал: их история так взволновала его, потому что он жаждет стать отцом.

«Пресса» получила его письмо, но опубликовала только через неделю: все это время газета не выходила, потому что редакцию уничтожил взрыв мины.

14. Великий обряд в Кочадебахо де лос Гатос (2)

Широта взглядов и терпимость выгодны: можно пользоваться всем, что предложит в обозримом будущем судьба, – и наоборот, разумеется. Сантеро с удовольствием посещали католические службы – не только потому, что хотели получить облатку или капельку святой воды для колдовства; еще им нравилось слушать песнопения и подпевать гимнам, разглядывать одеяния священников, наблюдать за хором и ризничим, смотреть, как курится ладан, и лицезреть в нишах языческих богов, замаскированных под христианских святых. Еще приятно устроить себе выходной в день ангела.

Многие же «алейо» – не последователи сантерии, а добрые католики – не прочь были принять участие в обрядах, посмотреть удивительные пляски и единоборства, послушать сбывающиеся пророчества и, самое главное, увидеть, как прошедшие инициацию прямо на глазах превращаются в богов и вещают загробными голосами. А как интересно смотреть на людей, что с пеной на губах бьются в конвульсиях, немыслимо изгибаясь и кувыркаясь! Как великолепны наряды индейцев олуво, аджигбона и аваро! Как приятно вдыхать ладан и подпевать, наполовину поверив, что ориша – и вправду святая Барбара, святой Лазаро и прочие святые! Какой восторг – раствориться потом в разгуле пьянства и прелюбодеяния!

Отец Гарсиа, хоть сам все затеял, в обряде участия не принимал. Его внезапно охватило неодолимое желание выяснить, кто на самом деле скрывается под именем Иоанна-Евангелиста, и, запершись в доме, Гарсиа весь праздник ждал явления архангела Сандальфона. Это грозное небесное создание в сильно уменьшенном виде олицетворяло воплощение архангела Метатрона и, считал отец Гарсиа, владело секретными сведениями об авторе четвертого Евангелия. Не смыкая воспаленных глаз, священник четыре дня молился, и наконец пред взором его предстало невзрачное существо. Ангел был дряхл, с крючковатым носом и облезлыми блохастыми крыльями. Бледно-серый нимб, из беззубого рта обильно сочится слюна, и когда Гарсиа спросил, как зовут гостя, тот не мог вспомнить своего имени. В досаде священник распахнул двери жилища, решив не тратить времени на жалкое создание и присоединиться к празднику, но обнаружил, что все уже закончилось. Он отправился в бордель Консуэло опрокинуть пару стаканчиков, а когда вернулся домой, ангел по-прежнему был там – с унылым видом тихо сидел в уголке. Гарсиа взглянул на него с некоторым сочувствием и сказал:

– Все, можешь отправляться.

– Куда? – спросил ангел на древнееврейском.

– На небеса? – предположил Гарсиа на латыни.

Ангел вздохнул и еще больше погрустнел.

– А мне остаться нельзя? – спросил он.

Гарсиа помотал головой, и ангел, не без изящества вспорхнув к потолку, растаял. Священник смиренно пожал плечами и записал в тетрадке: «Оказывается, не имея доходного занятия, ангелы впадают в старческое слабоумие. Не от чрезмерной ли сосредоточенности возникают подобные галлюцинации? Или колумбийских сказок перебор?»

Большинство других алейо нашли себе полезное занятие на празднике. Обладатель впечатляющего брюха рыжебородый похабник дон Эммануэль приготовил из ананасовых шкурок пантагрюэльское количество гуарапы,[13] разлил ее в тыквенные бутыли и добродушно потчевал всех. Франсуаза и Антуан ле Муан, которые вместе с донной Констанцей и еще парой человек составляли белое население, жарили на углях рыбу и подавали ее с рисом на пальмовых листьях. Донна Констанца и Глория приготовили в двух огромных котлах санкочо[14] из пятидесяти кур и совершенно вымотались, ощипывая и потроша птицу, нарезая кубиками маниоку и отмывая картофель. Учитель Луис и его жена Фаридес организовали службу спасения от похмелья: разносили подслащенный чанкакой[15] лимонный сок тем, кто, стеная, лежал на улицах, подвергшись воздействию чакты, чичи,[16] агардьенте и рома. Луис только покрякивал при мысли, какой урон нанесен печени этих людей, но в последний день сам напился вдребезги и залез на крышу Дворца Богов. Он горланил оттуда песенку «Заключенный номер девять», пока не сломался, и Хекторо с Хосе пришлось тоже лезть на крышу и спускать его на лассо.

Ремедиос, некогда командир отряда партизан-коммунистов, так и не расставшаяся с военными привычками, патрулировала город с «Калашниковым» наперевес и в сопровождении ухажера – графа Помпейо Ксавьера де Эстремадуры. Четыреста лет назад графа погребла под собой снежная лавина, однако Аурелио его разморозил, и графа, хоть он теперь нечасто облачался в доспехи, арендованная на новый срок жизнь сильно смущала. Размахивая мечом, граф следовал за Ремедиос, на старинном испанском увещевал нарушителей спокойствия и помогал своей даме разнимать потасовки. В двадцатом веке он чувствовал себя неуютно, пока не узнал на пальце Дионисио Виво свой перстень и не понял, что встретил собственного потомка.

Капитан Папагато, у которого как раз начинался роман с юной прелестной Франческой, менял на подключенном к ветряку проигрывателе пластинки с «бамбуко» и «вальенато», в промежутках успевая всласть нацеловаться со своей пассией. Последний безбожник, генерал Фуэрте, считавшийся погибшим, но вообще-то дезертировавший из армии, решил на празднике понаблюдать за соплеменниками с той же тщательностью и объективностью, какие проявлял, собирая информацию о местных бабочках и колибри. В сопровождении огромной кошки он бродил повсюду с блокнотом, занося в него данные о потреблении спиртного и фиксируя образчики беспорядочных соитий. Генерал записал реплики дона Эммануэля и сладострастной Фелисидад.

– Я верю в изречение: «Переспать со всеми женщинами на свете невозможно, однако стремиться к этому надо», – сказал дон Эммануэль.

Фелисидад засмеялась с неподражаемым распутством:

– Женщина умнее. Она знает, когда встретила лучшего любовника на свете, с ним и остается.

– Но ты-то ни с кем не осталась.

– Но никто не упрекнет меня, что я не ищу его изо всех сил, – улыбнулась Фелисидад.

Генерал Фуэрте записал в блокнот: «Я как-то не замечал, пока служил в армии, что наша страна, по сути, громадная любовная постель».

15. Шутка, очередное предупреждение и неожиданное вознаграждение Хереса

Аника замышляла в отместку разыграть Дионисио с тех самых пор, как он преподнес ей флакончик духов, в котором оказалось вещество с запахом, будто навоняла собака.

Она сходила к сумасшедшему индейцу – он зарабатывал на жизнь, лепя из глины разного вида дерьмо, которое покрывал глазурью, обжигал и с подноса торговал им неподалеку от борделя мадам Розы. Потом купила в аптеке детский напальчник из прозрачной резины. Скатала его и уложила в коробочку. Надписала: «Para mi Amigo pequefio» и аккуратно упаковала в зеленую бумагу.

Аника заглянула к Дионисио и сказала:

– У меня тебе подарочек.

Видя, как она старается сдержать улыбку, Дионисио догадался, что дело нечисто, и спросил:

– Ладно, хочешь разыграть?

Несмотря на все старания, лицо Аники разъехалось в широченной ухмылке:

– Открой и увидишь.

Дионисио сдернул обертку и увидел красную коробочку.

– «Моему маленькому дружку», – прочел он. В коробочке Дионисио обнаружил нечто похожее на крохотный презерватив, угнездившийся на ватке.

– Ах, ты!.. У меня вовсе не такой маленький! Ох, крыса, ты… – он не находил слов и понарошку ткнул Анику кулаком в живот, а та подбоченилась и рассмеялась:

– Да я не к тому!

– Никто еще не жаловался! – заявил Дионисио, притворяясь обиженным и надувшись, как ребенок.

– И я не жалуюсь, – сказала Аника, обнимая его. – Я им очень довольна.

– Могла бы знать, что во всем мире мальчики появляются на свет, сжимая в потной ручонке записку со своим будущим размером. Ну вот, ты уничтожила мою уверенность в себе!

– А ты прекрати называть меня «Зубастик», договорились? Что с того, что у меня большие зубы? Ой, чуть не забыла. Отец просил передать тебе записку.

– Твой отец? – удивился Дионисио. Он раскрыл конверт. Написано каллиграфическим почерком, бурыми чернилами, на превосходной бумаге. Ни приветствия, ни обращения.

«Наслышан, что вы – прекрасный молодой человек, хотя несколько необычных взглядов, и заметил, как счастлива дочь с тех пор, как познакомилась с вами. Другой отец давно бы вмешался и запретил эти отношения – мне известно, что Аника встречается с вами наедине и остается у вас до неприлично позднего времени. Еще совсем недавно подобное поведение вызвало бы грандиозный скандал.

Однако в отношениях с дочерьми я пытаюсь быть «современным» отцом и не препятствовать их свободной воле, хотя не одобряю большую часть их поступков, высказываний и убеждений. Я не вмешиваюсь, поскольку сам сильно страдал от вмешательства родных, которые едва не помешали мне жениться на матери Аники. Я не встану между вами еще и потому, что невероятно рад видеть Анику счастливой впервые с тех пор, как умерла ее мать.

Но должен вас предупредить: со мной связались определенные лица, и я знаю, что ваша жизнь в опасности. Это строжайший секрет, никому, даже Анике, ни под каким видом нельзя говорить, что я передал вам эту информацию. Поскольку Аника много времени проводит с вами, нет нужды говорить, как сильно я опасаюсь, что она станет случайной жертвой того, что может произойти. Ради нее заклинаю вас поберечься и не вмешиваться в дела, которых вы не способны целиком постичь. Дочь рассказала мне, что не так давно вы едва не убили двух воров, напавших на вас, но знайте: одна лишь физическая сила и храбрость от этих людей не спасут».

– Что там? – спросила Аника.

Дионисио изобретал ответ, который наверняка оградит его от дальнейших расспросов:

– Он хочет знать мое мнение как преподавателя светской философии об онтологических доводах святого Ансельма в пользу существования Бога.

– Фу, какая мура! – воскликнула Аника. – Больше ничего не говори!

– Пожалуйста, передай отцу, что я внимательно прочел и очень серьезно подумаю над его словами.

– Слушай, придется сходить нам к Ханите, там мой «Нортон», и он никак не заводится.

У Аники был древний мопед с двухтактным двигателем; прежний владелец установил на него бак от старого мотоцикла «нортон». На вид странно, однако весьма практично, поскольку мопед съедал очень мало горючего и огромный бак не приходилось заправлять доверху. Дионисио прихватил кой-какие инструменты и запер дверь, не предполагая, что Херес дома.

Два бандита, что устраивали засаду на дороге, развернули машину со стенобитным снарядом. Они тоже не знали, что Херес, обкурившись марихуаны, крепко спит в доме после беспутной ночи, и с треском выбили входную дверь. Подскочив на кровати, Херес мгновенно проснулся, услыхал шаги на лестнице и, не растерявшись, спрятался в шкафу. Бандиты явно знали, какая комната принадлежит Дионисио, – зашли, а через секунду уже спускались обратно.

Уверившись, что незваные гости отбыли, Херес выбрался из шкафа и осторожно приоткрыл дверь в комнату Дионисио, предполагая найти там бомбу. Но увидел на кровати только мешок с приколотой запиской. Надпись пародировала предостережения на сигаретных пачках: «Las Autoridades Sanitarias advierten que: PARTICIPAR EN UNA CRUZADA PERJUDICA SERIAMENTE LA SALUD». Помельче приписано: «Dinero, es mejor». Херес прочел по слогам про себя, затем вслух:

– «Министерство здравоохранения предупреждает: участие в крестовых походах вредит вашему здоровью. Деньги лучше».

Херес ощупал мешок и понял – внутри пачки банкнот. Развязав горловину, он увидел, что денег в мешке больше, чем Дионисио заработал бы преподаванием светской философии за две жизни. Обхватив голову руками, Херес целый час просидел на кровати, но так и не придумал ни одной причины, по которой кто-то узнает, что деньги забрал он. И он их забрал. Спрятал в шкафу, где скрывался сам.

Аника первой заметила выбитую дверь, и Дионисио взлетел наверх в полной уверенности, что обнаружит нечто ужасное. Но обнаружил Хереса – тот, положив ноги на стол, поглощал санкочо.

– Извини за дверь, – сказал он. – Забыл ключи, а тут как назло живот прихватило.

– Говорил же, надо прятать в саду запасной ключ, – ответил Дионисио.

Он прошел к себе и, роясь на столе, обнаружил под книгой несколько песо. Торжествуя, вошел к Хересу и позвал остальных в лавку у подножия холма за жареной маниокой и буррито.[17]

По возвращении Херес зашел к Дионисио и увидел, что парочка, обнявшись, уже лежит на кушетке.

– Не слабо! – сказал он. – Вы хоть когда-нибудь прерываетесь? – Аника поднялась, оправляя одежду, а Херес прибавил: – Вот будет потеха, если вы поженитесь! Можете все имена в кучу свалить: Монтес Coca Виво Морено. Неплохо звучит!

Аника состроила гримаску – то ли горькую, то ли радостную – и спросила:

– А кто говорит о женитьбе?

Дионисио задумался.

Отговорившись срочной командировкой, Херес исчез, прихватив часть денег из мешка. Кое-что просадил в игорных домах Рио и Каракаса, остальное истратил на самых дорогих высококлассных шлюх, каких только смог отыскать. Вернулся он с букетом трудноизлечимых венерических болезней, какого в жизни не видали доктора в клинике, запретившие ему близость с женщиной по меньшей мере на полгода. Херес решил дождаться, пока Дионисио убьют, и уж тогда истратить остаток денег. Как и все, он не сомневался, что ждать осталось недолго.

Таким образом, Дионисио не удалось на себе проверить собственную психологическую теорию взятки, состоявшую в том, что подкупить можно любого, если предложить человеку сумму, в десять раз превышающую его годовой доход, и он продолжал писать письма про кокаин. Той ночью он заметил на лестнице какашку и терялся в догадках, что за кошка забралась в дом.

16. Ззаписки

[а]

От: Штаб-квартира Центрального разведывательного управления

Кому: Штаб-квартира Центрального разведывательного управления, Отдел латиноамериканских стран.

Просим оценить реальность недавних угроз наркокартелей взорвать все принадлежащие США ядерные объекты, расположенные вблизи густонаселенных городов, и объявить награду в миллиард долларов за голову Президента в случае продолжения политики экстрадиции преступников.

[б]

От: Канцелярия Его Превосходительства Президента Веракруса

Кому: Пабло Экобандодо, Ипасуэно

На какой вклад в погашение внешнего долга можно рассчитывать в обмен на уступки со стороны правительства?

[в]

Дорогой Президент,

Ты что, чокнулся? Мы делаем что хотим, здесь тебе не Колумбия. Долбоеб.

Пабло Экобандодо.

[г]

От: Клуб сталелитейных промышленников

 Кому: Пабло Экобандодо, Ипасуэно

Сожалеем, но Ваше заявление о вступлении в члены нашего престижного клуба отклонено приемным комитетом. Рекомендуем прочитать номер «Прессы» от пятого мая сего года. В нем Вы найдете письмо почетного члена клуба Дионисио Виво, где он четко объясняет, почему «олигархии» не следует допускать образования в своих рядах «пятой колонны».

Особое огорчение у комитета вызвали угрозы прибегнуть к насилию в случае, если Вам будет отказано, предложения по финансовому стимулированию и обещание предоставить членам клуба бесплатное пользование услугами проституток.

[д]

От: П.Э.

Кому: Пестрому и Малышу

1. Взорвать «Клуб сталелитейщиков» к едрене матери.

2. Откупить землю, выстроить новый «Клуб сталелитейщиков», в два раза больше.

3. Членов старого клуба в новый не принимать.

4. Собрать побольше девок и запустить в клуб.

5. Быстро.

[е]

От: Канцелярия Его Превосходительства Президента Веракруса

Кому: Министерство сельского хозяйства

Соответствует ли действительности сказанное Дионисио Виво в письме от двадцать шестого июня, будто экономика сельского хозяйства рухнула из-за наркоторговли и мы превратились исключительно в импортеров продуктов питания? Если так, прошу подсчитать финансовые потери государственного дохода.

[ж]

Кому: Родриго

От: Меня

Пожалуйста, разберись с этой писулькой из президентской канцелярии. У меня уже нет сил выносить его вивоманию.

[з]

От: Канцелярия Его Превосходительства Президента Веракруса

Кому: Министерство юстиции

Верно ли высказывание Дионисио Виво, что по уровню убийств в стране мы почти сравнялись с Вашингтоном и причина – в наркоторговле? Правда ли, что это отпугивает иностранных инвесторов и разрушает индустрию туризма?

[и]

От: Министерство юстиции

Кому: Канцелярия Его Превосходительства Президента Веракруса

К великому сожалению, Ваше превосходительство, ответ на оба Ваши вопроса: да. Мы еще раз обращаемся к Вам с просьбой ввести в стране чрезвычайное положение.

[к]

От: Канцелярия Его Превосходительства Президента Веракруса

Кому: Администрация Президента Соединенных Штатов Америки

Прилагаю копию письма известного публициста Дионисио Виво, где он доказывает, что наркоторговля в нашей стране является прямым следствием недостаточной занятости сельского населения, а также отсутствия индустриальной базы в целом и потому позорное занятие торговлей кокаином становится для народа единственным способом добиться приличного уровня жизни. Прошу отметить, что он подчеркивает: решение проблемы – в обширной программе зарубежных инвестиций в создание новых промышленных предприятий, что приведет к полной занятости населения и достойной заработной плате. Вы увидите, что, по его расчетам, потребуются инвестиции в размере как минимум десяти миллиардов долларов.

[л]

От: Канцелярия Его Превосходительства Президента Веракруса

Кому: Пабло Экобандодо, Ипасуэно

Его превосходительство сердечно приглашает Вас в Президентский дворец на неофициальную встречу в удобное Вам время с целью обсудить темы, представляющие взаимный интерес.

[и]

От: Кафедра генетических исследований университета Кордовы

Кому: Его Превосходительству Президенту Веракрусу

Просим подтвердить Ваше желание провести анализ черной шерсти крупного животного семейства кошачьих на предмет установления, является ли оно Вашей дочерьюенннннннннннн7нг.

[н]

От: Канцелярия Его Превосходительства Президента Веракруса

Кому: Министерство информации

Просим переслать нам все имеющиеся материалы по Пабло Экобандодо («Заправиле») из Ипасуэно.

[o]

От: Министерство информации

Кому: Канцелярия Его Превосходительства Президента

Следует напомнить Его превосходительству, что он упразднил наше министерство два месяца назад.

17. Мифотворчество и любовь

Дионисио запечатал конверт с очередным письмом о кокаине, надписал адрес и отправился на почту, где обнаружил, что кто-то оказался проворнее и рано утром взорвал почтамт. Фасад снесло, а на искореженном косяке прикололи записку: почтовая служба временно переехала в здание городской ратуши. Придя туда, Дионисио увидел, что несгибаемый почтмейстер работает, как прежде, с неизменным хладнокровием.

– Привет, Дионисио. Как живется Пифагору из Ипасуэно?

– Возмутительно.

– Еще бы. Это чтобы ты не отправлял посланий к интеллигенции и властной элите, что правит нами столь просвещенно и человечно. От меня тебе спасибо. Здесь гораздо просторнее и удобнее, чем в старой конторе, и несравнимо меньше тараканов.

Дионисио улыбнулся и отдал письмо.

– Серьезно, Дионисио, заканчивай с этой писаниной. Люди в городе заключают пари на точную дату твоего убийства. Ставки так высоки, что, вполне вероятно, какой-нибудь игрок сам тебя прикончит, чтобы сорвать банк.

– Я думаю, все потому, что люди любят драматизировать.

– Ты меня удивляешь. Говорят, уже несколько попыток было. Народ считает, ты уцелел, потому что брухо и умеешь, помимо прочего, становиться невидимкой.

Дионисио положил руку почтмейстеру на плечо:

– Ладно, так всем и говори: он, мол, колдун, и каждый, кто попытается прервать его жизненный путь, мгновенно умрет сам. Позабавимся, мифологизируя Дионисио Виво, идет?

– Да уж, вот это забава, – ответил почтмейстер. – Договорились. У меня письмо для тебя.

Выйдя из ратуши, Дионисио вскрыл конверт – оказалось, первое из дальнейшей лавины писем почитателей. Телевидение и газеты допустили невероятную оплошность: никто не сообразил попросить у Дионисио интервью, и тому не случилось стать звездой экрана и появляться в телевикторинах. Он знать не знал, что по всей стране как грибы растут «общества Дионисио Виво»: люди обсуждают его высказывания и фантазируют о его внешности.

Это не так удивительно, как может показаться, ибо в стране телезвездами становились только иностранные актеры из зарубежных сериалов, мало кто мог позволить себе роскошь приобретать книги, и, соответственно, не встречалось нашумевших авторов. Но все же то была страна грамотных людей, кто жаждал знаний и образования, которые виделись важнейшими ступенями крутой лестницы, уводящей из нищеты. В результате здесь появилось, пожалуй, лучшее в Латинской Америке, если не во всем мире, собрание газет. Существовала масса качественных местных газет, несколько высоколобых изданий – их жадно и благодарно прочитывали даже те, кто в другой стране заглядывал бы в одни бульварные листки. У журналистов, как мало где в мире, появлялось нечто вроде свиты фанатов, обычно характерной для рок-звезд. Страстные письма Дионисио в самой престижной газете сделали его, хоть сам он этого не знал, звездой в утомленной стране, которую тошнило от разгула наркоторговли.

Вместе с тем страна была суеверна – страна, где возможно исповедовать все религии сразу, где благочестивый католик ничтоже сумняшеся молится богу Оксале, исповедует сантерию и посещает спиритические сеансы. Из всей гаммы верований каждый раз выбиралось, что больше подходит к случаю.

И вот портретисты призывали ясновидцев и медиумов, чтобы те подробно описали внешность суперзвезды журналистики, а некоторые члены «обществ Виво», обладавшие психической энергией и художественными наклонностями, даже сами писали его портреты. Все сходились на том, что он – белый, шатен, носит бороду и длинные волосы, глаза ласковые, как у оленя, а над головой просвечивает нимб. Появилась мода изображать его с пылающим сердцем, кровоточившим от боли за родину, и в результате получалось нечто среднее между Иисусом Христом и Девой Марией. Распространение «обществ Дионисио Виво» вызвало бум художественных заказов и беспрецедентный рост тиража «Прессы» – последняя выстроила новое здание редакции из бомбоустойчивого английского гранита и пуленепробиваемого стекла. Спрос на кумира был так высок, что после образования подобного общества у эмигрантов в Париже газета подумывала даже открыть там представительство – обрабатывать запросы и заявки на старые номера.

Как и следовало ожидать, львиную долю этих обществ составляли молодые женщины, чье призвание вообще-то – монашеская жизнь. Другими словами, они вскармливали в себе мощное, но сублимированное либидо, мечтая о далеком, недостижимом, идеальном мужчине, что населял их сны и ниспосылал устные сообщения, когда поклонницы впадали в неземной экстаз. Эти женщины сознавали: они слишком низменны, чтобы приблизиться к божеству, но для них существовал восхитительный заменитель – почтовая служба. Встречались и другие – эти, подобно Марии Магдалине из небиблейской легенды, стремились к предмету своих желаний с таким безудержным пылом, что, даже не трогая себя, достигали потрясающих оргазмов, о чем и рассказывали подругам. Этих женщин преследовало неослабное желание предложить себя идеалу во плоти и по возможности родить от него ребенка. Феноменальные усилия, прилагаемые ими, чтобы сосредоточиться и вообразить кумира, вызвали рост многочисленных и странных психических эффектов, как, например, с. Петицией Арагон, девственницей из Антиохии, которая якобы чуть не задохнулась в дожде из белых перьев.

Дионисио открыл письмо от первой поклонницы и нашел в нем фотографию с уголком, на которой была запечатлена пухлая мулатка, предлагавшая свою благосклонность бесплатно, в обмен на его локон и оплату дорожных издержек. Не веря себе, он несколько раз перечел письмо и мысленно принялся сочинять тактичный отказ. Дома Дионисио показал письмо Анике, поджидавшей его на крыльце. Та, посмеиваясь и ревнуя, прочитала, а потом сообщила – мол, ей пришло в голову, что славно принять вдвоем душ, и потому она здесь.

В неприличной спешке сбросив одежду, они ринулись в ванную, где Аника сняла со стены геккона («чтобы ему в глаза мыло не попало») и пересадила на плитку повыше. Они включили душ и принялись пихаться, борясь за тонкую струйку. Душ – единственное успешное изобретение Хереса – представлял собой два шланга, воткнутые в краны с горячей и холодной водой; из шлангов наполнялась кастрюля с дырками, прикрепленная к стене изогнутой вешалкой. Давление и температура воды скакали, и часто приходилось выпрыгивать из ванны, чтобы не ошпариться или не заледенеть.

Они задернули прозрачную штору, и Дионисио заметил, что Аника забыла снять серьгу. Не желая откладывать предстоящее, он не известил ее об этом упущении. Он чувственно намылил ее всю, каждый кусочек тела покрылся пеной, точно пухом. Благоговейно обхватив ее груди, осторожно гладил их по кругу; ее соски съежились, напряглись, точно бутоны. Он гладил ее ягодицы, живот, потом длинные ноги, томительно медленно продвигаясь к бедрам. Он сладострастно взбивал пену на ее чудных золотистых волосах, и от сильных, нежных движений его рук она закрывала глаза, стонала, вцепившись ему в плечо, словно впадая в транс.

Дионисио отдал мыло Анике, и она проделала все то же с ним, только еще нежнее и осторожнее. Затем они вытащили из кастрюли шланг, стали брызгать друг в друга, а мыльные хлопья летели по всей ванной и мягко растекались лужицами на полу. Аника схватила шланг с холодной водой, направила струю на член Дионисио, и Дионисио завопил, отнимая у Аники оружие. Они обнялись, Аника чувствовала, как подрагивает и бьется его птенчик, прижатый к ее животу. Она прошептала, ныряя языком Дионисио в ухо:

– Погоди, сейчас натру тебя всего оливковым маслом и маслом какао.

В спальне, опустившись на колени, он целовал ее ступни, озорно щекоча языком в ритме мастерского исполнения «вальенато». Язык неуклонно поднимался по ногам, пока не добрался до Аникиной сокровищницы; потом они опять слились в поцелуе, член Дионисио настойчиво искал приюта, и тогда Аника шепнула:

– Милый… постель…

Они повалились на кровать, и Аника втянула его, и объяла его, и он неудержимо застонал в изумлении, как стонал всякий раз, и всякий раз об этом не помнил.

Поначалу медленно-медленно, а потом все неистовее уносились они в небытие и пришли в себя, совершенно взмокшие, в объятьях друг друга.

– Когда мне так хорошо, – сказал Дионисио, – я словно теряю сознание, и потом кажется, меня обжулили, потому что не могу вспомнить, как все было.

Аника погладила его по груди и рассмеялась:

– Знаешь, во времена конкистадоров это называлось «маленькой смертью». Если это – маленькая, представляешь, что такое – большая смерть?

18. Заправиле и его превосходительству Президенту не удается достичь исторического компромисса

Его превосходительство пришел в бешенство с самого начала. Предполагалось, встреча будет неофициальной, совершенно секретной, поможет выяснить, как достичь примирения между картелями и правительством. Его превосходительство надеялся, что казначейство получит несколько миллиардов, а власть в ответ станет закрывать глаза и, возможно, даже подправит законодательство. К примеру, можно легализовать выращивание коки, но не переработку; перерабатывают пусть в другой какой стране, и гнев США падет на нее, а не на родину. Кажется, в Парагвае нечто похожее; к тому же, если разведение коки узаконить, его и налогами можно обложить. Что греха таить, его превосходительство с нетерпением ждал тайных и, как он надеялся, плодотворных переговоров.

И что я вижу, глядя в окно, – не подъехал ли скромный лимузин Пабло Экобандодо? Вижу, как к воротам президентского дворца подкатывает огромный фургон для лошадей и у него откидывают пандус. Затем прибывает Экобандодо в розовом «шевроле», с громадной сигарой во рту и в крестьянском сомбреро – на ленте сплошь бриллианты и изумруды. И вдруг, откуда ни возьмись, – сотни газетчиков и фоторепортеров, мигают вспышки, все яростно пихаются, а Экобандодо сообщает им, что его, Пабло Экобандодо, пригласил во дворец Не Особо Превосходительство Президент Говноед Веракрус, чтобы он, Пабло Экобандодо, разъяснил, что и как, и кто тут самый крутой.

Затем объявляется толпа с плакатами «Да здравствует Заправила!», «Экобандодо в президенты!», «Хотим Заправилу в вечные диктаторы!», «Экобандодо Великий!», а позже выясняется, что каждый крикун получил по тысяче песо, и никто понятия не имел, что творится, но собралось четыре тысячи человек, славивших Пабло Экобандодо, о котором прежде слыхом не слыхивали.

Все это попадает на радио и телевидение, а ЦРУ так чертовски подсуетилось, что уже через два часа от разъяренного президента Соединенных Штатов приходит телеграмма с вычеркнутой бранью, президент требует объяснений, грозит санкциями и намекает на другие «средства, которые мы сочтем необходимыми», и мне приходится посылать ответную телеграмму с таким идиотским объяснением, что вполне сошло бы за цээрушный доклад. Ужасно унизительно.

Этот жирный Экобандодо – а весит он, наверное, как лифт, куда набилось человек восемь, – забирается в фургон и выезжает оттуда на белом коне в попоне и уздечке, таких разукрашенных, что ими одним махом можно бы выплатить весь внешний долг. Бедная лошадка, пошатываясь, ковыляет под ужасной тяжестью, вот-вот рухнет, а Экобандодо прет на ней во двор, только что посыпанный гравием, и за лошадью, как на привязи, тащатся прикормленные газетчики; на снимках он будет красавец, репортеры царапают в блокноты его изречения, а жирный говнюк швыряет направо и налево пачки тысячепесовых банкнот и пакетики с кокаином; толпа сметает дворцовую охрану, и часовые при всем параде ползают на четвереньках, собирая деньги в сверкающие шлемы с плюмажами из конских хвостов (совсем как у гвардейцев перед Букингемским дворцом), запихивают в сапоги и подсумки на портупеях «Сэм Браун»; выясняется, что у одного солдата подсумок набит презервативами, и солдат высыпает их на землю, чтоб было куда деньги складывать, а газеты потом во всю страницу публикуют его фотографию за этим делом и объявляют конкурс на лучшую подпись, обещая победителю бесплатную поездку на двоих в Пунта-дель-Эсте, оплаченную Пабло Экобандодо, который лично вручит выигравшему билеты на гала-представлении.

Тряся телесами, жирнюга въезжает верхом по ступеням дворцовой лестницы прямо в Большой Зал Республики, и лошадь, изнемогшая под тяжестью, срет на красный ковер, навалив огромную дымящуюся кучу; пятно будет служить вечным упреком мне, его превосходительству, всякий раз, когда я вхожу в зал.

Лошадь вздыхает с явным облегчением, когда боров с нее слезает, затем он гасит сигару о бюст Симона Боливара и швыряет окурок в бассейн, где незадачливый карп его проглатывает и всплывает через два часа в предсмертных корчах.

Этот в окружении своих амбалов, у которых оружие прямо выпирает из всех прорех пестрой одежды, подходит ко мне и говорит:

– Ты небось и есть его превосходительство президент Верахрен Посмешище, а я пришел харкнуть тебе на ковер – вот так, видишь? И хочу тебе сказать, чтобы не путался у меня под ногами, ни сейчас, ни вообще, а иначе ты у меня говно жрать будешь, понял?

Все его охранники ржут, а один, с золотыми зубами и в самых безвкусных ботинках, какие я только видел, расстегивает штаны, пускает в бассейн огромную желтую струю и говорит:

– Нравится? С тебя две тыщи за просмотр.

Этот снова взгромождается на лошадь, выезжает на солнцепек, потому что как назло дождя нет, машет толпе, и его фотографируют. Когда они убрались, ко мне подходит моя женушка и говорит:

– Папулик, помнишь тот клуб в Панаме, где я работала? Я узнала этого человека. Он однажды пришел к нам и под дулом пистолета заставил меня делать это на столе с каким-то мужиком прямо на глазах у посетителей; а потом велел засунуть туда банан, потом бутылку, и пустил их по кругу, приказал каждому, кто там был, глотнуть из бутылки и банан откусить.

А сама от воспоминаний дрожит, бедняжка, и тогда я обнимаю ее и говорю:

– Не волнуйся, моя лапушка, папулик ему покажет!

Она дает мне рахат-лукуму и просит:

– Давай завтра его сглазим!

А я отвечаю:

– Ах ты, моя умничка!

Отныне идет война; я уже известил шефа полиции и начальников штабов, что впредь мы не дадим этим нечестивцам и преступникам откупаться от правосудия и наша негласная политика – бить наповал. Рад сообщить: похоже, пятно от навоза все-таки сойдет, если еще немного постараться; а кошка, считающаяся моей дочерью, сожрала того карпа, когда никто не видел, но все, слава богу, обошлось.

19. Случайность

– Все, пацаны, мне это уже остогидило. Что за неблагодарная тварь этот Виво! Денежки берет, но все равно пишет свои письма и всех баламутит, народишко затевает «общества Виво», давит на полицию и мэров, уже сам писульки шлет президенту и другому дерьму собачьему, и этот хмырь еще к тому же сын вонючего Монтес Сосы, который расстрелял моего двоюродного брата в Сезаре! Мы покончим с ним раз и навсегда, пацаны, и вот что сделаем, слушай сюда. Значит, берете этот подарочек, он с магнитом, и присобачиваете ему в машину под сиденье, понятно? Это штучка особая, малыши, она делает «бум!» и разносит его пополам от грязной жопы с яйцами, каково? Засандалите под сиденье и выдерните эту шпильку, усекли? Через четверть часа, как машина тронется с места, и он уже будет за городом, наша малышка продует ему окно в верзохе, жаль только, она мала у него для такой дырки. Только чтоб вы конкретно знали, что он двигает из города, прежде чем выдерните чеку; если штучка рванет на улицах, вам не поздоровится. Я не очень буду горевать, если вы на этот раз и его девку Морено замочите; сдается мне, ее папаша что-то ему шепнул, иначе б мы его еще в тот раз сделали, а оружие всегда достанем у кого другого, правда же, пацаны? Значит так, малыши, двигаете за Виво, но на расстоянии, и сразу доложить мне, когда малышка через крышу развалюхи его продует, ясно?

Аника с Дионисио задумали покататься на каноэ. Девушка обошла дом, как всегда, и постучала в ставни, но Дионисио уже знал, что подруга сейчас придет, потому что видел из своей комнаты, как она выключает у себя свет и закрывает окна. Скатившись, как обычно, по лестнице, он стал говорить через закрытую дверь, что никаких справочников покупать не собирается, на что Аника сказала:

– Открывай, придурок!

Дионисио, открыв дверь, набросился на Анику, прижал к стене и стал целовать, привстав на цыпочки, поскольку ростом не вышел. Аника скорчила обычную рожицу:

– Тут полно знакомых, что про нас скажут?

– Ты что, стесняешься появляться со мной на людях?

– Знаешь, милый, я встретила на улице человека, ему вдруг захотелось со мной поболтать. Мы поздоровались, и он говорит: «Желаю вам приятных выходных, собираетесь куда-нибудь?»

– Наверное, ты ему приглянулась. И что ты ответила?

– Сказала, что хотим покататься по реке в Ирагуне. А он говорит: «Тогда лучше поторопитесь, а то вам лодки не достанется». Спрашиваю, как это, а он отвечает, что их очень быстро разбирают. Поехали поскорее, милый.

Когда они вышли из дома, незнакомец еще был на улице. Аника улыбнулась ему, а Дионисио сказал:

– Кажется, вы заигрываете с моей дамой?

Лицо человека расплылось в улыбке:

– С такой девушкой грех не заигрывать.

– Ты прав, человече, – ответил Дионисио, и Аника смутилась.

Они выехали из города, и через некоторое время Аника сказала:

– Милый, кажется, я забыла свою сумку.

– Чуть не забыла. Я ее под сиденье положил.

Аника пошарила под сиденьем и спросила, не нащупав сумки:

– Ты уверен?

Дионисио был абсолютно уверен, однако засомневался, после некоторых препирательств остановил машину и поднял переднее сиденье. Это оказалось нелегко, поскольку магнит притягивал раму, и Дионисио мысленно отметил, что нужно бы шарниры смазать. Когда они отъехали, мина осталась на дороге, а бандиты в машине абсолютно ошалели и перетрусили.

– Мать твою за ногу! Говорю же, он колдун! Как он это сделал?

– Слушай, она ведь скоро рванет. Как быть-то?

Бандиты вылезли из машины, кинули мину под откос, и та, проскакав по склону, улеглась у большого валуна. Взрывом только завалило нору выводка крыс, которым остаток утра пришлось откапываться.

– Ты обратил внимание, – спросила Аника, – когда мы остановились поискать сумку, машина позади тоже встала?

– Наверное, с мотором неполадки. Водитель залезал под капот. Современные машины – одна дрянь. Так и рассчитано: протянет года три, а потом придется новую покупать. Большие деньги на этом делают. Были бы у всех старые машины, вроде моей, никто б и горя не знал.

Аника рассмеялась:

– Даже если б твоя каждый день ломалась, ты бы все равно говорил, что она лучшая в мире.

– Так оно и есть, Зубастик, так оно и есть.

В тот день Дионисио рассказал Анике, чего хочет в жизни:

– Хочу дом в горах – например, в Медельине. Чтоб был огромный пруд, полный рыбы, и дикий сад, прямо джунгли, чтоб я там всегда находил сюрпризы. Одну комнату набью записывающей аппаратурой, тогда перестану забывать музыку, которую только что сочинил, а еще устрою мастерскую с токарным станком и яму, чтоб удобно было под машину лазать. Еще хочу самую большую на свете двуспальную кровать, очень старый мотоцикл и библиотеку, в которую не проберутся термиты. Но больше всего хочу иметь много кошек.

Анику такая мечта озадачила и рассмешила.

– Даже не знаю, слишком много это или слишком мало.

– А тебе чего хочется, любимая?

– Ой, представления не имею! – ответила Аника и, подражая прошлогодней Мисс Венесуэла, повторила с жеманным придыханием ее бессмертные слова: – Хочу просто быть счастливой и удачливой.

Потом они поболтали с лошадью, сунувшейся сквозь изгородь, и Дионисио добавил:

– Разумеется, у меня еще будет прекрасная серая лошадь.

У него мелькнула мысль, что самое время сделать Анике предложение – ее он желал больше всего остального, вместе взятого. Но храбрости не хватило.

– Взгляни, – сказала Аника. – На каком это языке?

– По-моему, на английском, – ответил Дионисио, изучая надпись, которую кто-то старательно вывел на заборе. – «Earl is a real cool dude»,[18] – прочитал он, исковеркав все слова.

Дома он одолжил у Рамона англо-испанский словарь и с удивлением обнаружил, что получилось нечто вроде: «Английский дворянин, имеющий титул между маркизом и виконтом, является действительно существующим горожанином с умеренной температурой». Дионисио еще долго мучил вопрос, зачем кому-то понадобилось писать на заборе такой афоризм.

Неудачливых бомбистов столь же неотвязно донимал вопрос, почему отвалилась безотказная мина. Ответ не имел отношения к высшим силам: несколько месяцев назад Дионисио заметил, что днище машины под сиденьем проржавело, вырезал кусок до здорового металла и приклепал алюминиевый лист, чтобы потом приварить стальной, когда найдется механик, согласный сделать это за разумную плату. Потом оно как-то забылось, и магнит держался только на стальной раме сиденья.

Но бандиты совершенно уверились, что Дионисио – колдун, и окончательно пали духом. Один сказал:

– Клянусь богоматерью, я в него стрелять не буду. А то еще пуля обратно прилетит.

Остальные согласились и зареклись стрелять в этого человека даже в целях самозащиты.

20. Великий обряд в Кочадебахо де л ос Гатос (3)

На улицах Кочадебахо де лос Гатос витал едва уловимый божественно-экзотический аромат. Приезжим он напоминал запах дорогого ладана в католическом соборе, и они бы сильно удивились, скажи им кто, что так пахнет всего лишь коричневый сахарный песок, перемолотый с чесночной шелухой и поджаренный на углях. Этот запах отгонял злых духов, таких, как бог смерти Ику, чтобы не объявились на священной церемонии.

По той же причине все жители целую неделю спали с бутылью воды под кроватью или гамаком: общеизвестно, что злые духи растворяются в воде, как сахар и соль.

Сложность в том, что поутру воду следовало выплеснуть на улицу, но так, чтобы никто не видел. Просто невыполнимая задача! Фелисидад и Консуэло высунут голову за дверь одновременно, увидят друг друга и нырнут обратно в дом. Выглянет Серхио – нате вам! – шлюха Долорес тоже смотрит. Томас опасливо зыркнет из-за косяка и столкнется взглядом с Фелисидад, которая снова украдкой озирается.

Каждое утро головы высовывались из дверей и прятались обратно, тратилось драгоценное время, и у многих жителей уже не выдерживали нервы. Люди орали друг на друга через улицу, а как-то раз у Франчески лопнуло терпение, и она в открытую опорожнила бутыль со злыми духами прямо на голову отцу Гарсиа, чтобы не пялился, и тому пришлось бежать в церковь очищаться и изгонять из себя пагубу.

В конце концов, Хекторо с Мисаэлем отправились обсудить проблему с доном Эммануэлем, и тот велел народу собраться на площади.

– Друзья! – обратился он к жителям. – Есть простое решение вашего затруднения, но я вам его сообщу, если… – дон Эммануэль изогнул бровь и подмигнул.

– Сейчас попросит, чтобы кто-то из баб сделал какую непотребность, – решил Мисаэль.

– Нет, отпустит очередную шуточку насчет причиндалов, – предположил Хосе.

Дон Эммануэль изводил толпу. Поднимал руку и покачивал пальцем, делал серьезное лицо, открывал рот, будто сейчас что-то скажет, но беззвучно захлопывал. От нетерпения народ взбеленился, и шлюха Консуэло, закатив глаза, отчаянно выкрикнула:

– Ну?… Ну?… Ну?… – а потом швырнула в дона Эммануэля куриным яйцом. Описав в воздухе короткую дугу, яйцо звучно треснуло его в лоб.

Толпа ахнула в явном восторге, а потом завопила от восхищения, когда у нее на глазах дон Эммануэль соскреб с лица растекшуюся мешанину и съел вместе со скорлупой. С преувеличенным довольством погладив себя по животу, он протяжно рыгнул – трюк, которым овладел в передовой английской школе, прежде чем отправиться в эту страну и тут исчезнуть. Восторженными аплодисментами толпа решительно подтвердила преимущества дорогостоящего образования, и дон Эммануэль договорил:

– …если Консуэло даст мне яйцо!

Народ разочарованно загудел, а затем выслушал изящное решение своей головоломки.

И вот назавтра, как и в дальнейшем, с утра пораньше бывший начальник полиции, он же мэр Чиригуаны, разъевшийся и косоглазый любитель коз, заходил на каждую улицу по очереди, останавливался и, зажмурившись, изо всех сил дул в свисток. Поджидавшие за дверьми горожане с повязками на глазах одновременно опорожняли сосуды с растворенными духами, и все были довольны, кроме псов, кур и громадных черных ягуаров, у которых весьма скоро выработался рефлекс собаки Павлова: они по свистку шарахались по углам.

После этого случая репутация дона Эммануэля как человека прозорливого ума еще больше укрепилась. Он таки получил от Фелисидад поцелуй, что и собирался выдвинуть условием оглашения своего плана, а в борделе Консуэло поделился с обществом историей о матадоре, быке и яйцах кардинала, которую хотел рассказать на площади.

21. Дионисио наносят ночной визит

Когда вся троица бывала дома, никто из них не удосуживался запереть на ночь дверь. В три часа ночи, не успев проснуться, Дионисио был связан и с кляпом во рту.

Два человека в капюшонах с прорезями для глаз и рта не проронили ни слова. В глаза Дионисио все время бил луч фонаря – ничего не разглядишь, – и жертва нападения, вне себя от злости, только и могла пихаться коленками и лягаться.

Борьба длилась недолго, поскольку один из нападавших выругался и двинул Дионисио в висок стволом пистолета.

Очнулся Дионисио в какой-то пустой комнате – его привязали к стулу, скрутив руки за спиной. Только он подумал: «Вот оно», – как в комнату вошел крупный человек: по-прежнему в капюшоне, с кружкой воды в одной руке и пистолетом в другой.

– Мне нужно в туалет, – сказал Дионисио, подумав, что тогда его придется отвязать, и появится возможность сбежать, но человек поднес ему ко рту кружку и ответил:

– Дуй под себя.

Дионисио набрал полный рот воды, немного сглотнул, а остальное выплюнул на тюремщика.

Здоровяк отшатнулся:

– Можешь, конечно, плеваться, дружок. Мы все равно порежем тебя на кусочки и соорудим галстук. Веди себя хорошо, иначе мы за тебя возьмемся раньше, чем собирались, лады?

Дионисио просидел в полумраке два дня, и несколько раз ему пришлось мочиться под себя. Он свыкся с тем, что под ним мокро, ему даже нравилось тепло, возникавшее поначалу, но по-большому он под себя не ходил, терпел. Привыкая к мысли о пытках и смерти, он ловил себя на неуместных размышлениях: а как же космонавты ходят в туалет, если они весь полет в скафандре? Он много думал об Анике, гадая, что она предпринимает после его исчезновения. Представил, как Рамон утешает Анику, даже слегка заревновал, вообразив, как друг обнимает ее за плечи и вытирает ей слезы, но потом подумал, что, если придется умереть, пусть лучше Аника останется с Рамоном. «Рамон любит детей», – подумал Дионисио. Он прокручивал в голове воспоминания: мама Хулия, отец-генерал, детство в Ипасуэно, юность в Вальедупаре. Вспомнил, как однажды забрался на гору посмотреть, что там за Карибским морем, но лишь только достиг вершины, спустился туман, и сейчас это показалось метафорой всей его жизни. Он думал, как хочется есть, но, с другой стороны, в таких обстоятельствах, наверное, и кусок в горло не полезет. Дионисио припоминал каждую мелочь про Анику и улыбался, забывая о неволе; он пришел к выводу, что недолгая жизнь и началась-то, лишь когда любимая робко возникла в дверях с фотокамерой.

На другой день в комнату бросили два трупа и человек в капюшоне произнес со странным акцентом:

– Размышления о смерти весьма облагораживают, тебе не кажется?

Один мертвец был негр, другой – мулат. Спереди тела испещрены дырами от пуль, на спинах, где пули выдрали куски плоти, расплылись темно-бурые потеки. Мухи оглушительно жужжали, деловито откладывая на трупах яйца; опять вошли бандиты и уволокли тела. Один прихрамывал.

Поначалу Дионисио трясло от страха и пугающего ожидания, но затем внезапно наступил покой и Дионисио примирился со смертью. Он решил, что смерть – такое же ощущение, как сейчас в руках, то есть полное отсутствие ощущений, оттого что они так долго связаны. Не имея возможности почесаться, Дионисио затевал сам с собой игру, пытаясь утихомирить зуд усилием воли; временами, уронив голову на грудь, он засыпал, но пробуждался от удушья и дикого желания курить.

На третий день бандиты вошли с автоматами. Один направил оружие на Дионисио и передернул затвор. Поднял автомат к плечу, расставил пошире ноги, а затем приблизил дуло к животу жертвы. Из дула вывалилась сигара, и голос из-под капюшона произнес:

– Покури, Зенон.

– Рамон? – не веря себе, изумился Дионисио.

– Он самый! – воскликнул тот, сдергивая капюшон и делая пируэт. Агустин тоже снял капюшон и улыбнулся.

– Сволочи! – выговорил Дионисио. – Что все это значит?

– Мы решили преподать тебе урок реальной жизни, Мелисс.

– Вы не имели права! Я на вас в суд подам! Это захват, вооруженное насильственное похищение и что там еще! Только развяжите, я вам морды разукрашу, клянусь!

– В таком случае, Ксенофан, мы тебя не развяжем, пока не прочтешь эту бумаженцию, – Рамон достал из нагрудного кармана листок, весь покрытый печатями, и поднес к лицу Дионисио. Тот прочел: «Ордер на заключение под стражу в целях охраны. Дионисио Виво, улица Конституции, Ипасуэно. Настоящим постановляется, что вышеозначенное лицо может быть взято под стражу в целях охраны на срок до трех дней. Отсчет времени по усмотрению офицера Рамона Дарио, полицейское управление Ипасуэно. Вышеупомянутый Дионисио Виво не может быть взят под стражу на новый срок без официального продления настоящего ордера».

Ордер подписали два судьи, алькальд Ипасуэно и Рамон.

Полицейский сложил бумагу и убрал в карман.

– Она у меня уже несколько месяцев, но я придерживал, пока не потребовалась. А потому забудь о разукрашивании морд, Анаксимандр, и скажи спасибо, что спасли тебе жизнь. В особенности поблагодари Агустина – его пулей по ноге царапнуло, – а меня – за синяки вот от них. – И Рамон показал две сплющенные пули.

Дионисио удивленно поднял брови:

– Ты что, заговорен от пуль?

– Просто надел бронежилет, Фалес.

– А чьи же были трупы?

– Те двое приходили сделать из тебя сито. Тебе крупно повезло, дружище, что среди людей, работающих на Заправилу, есть такие, кто понимает – настанет день, когда их команда начнет проигрывать. Зарабатывают себе прощение на будущее, поставляют нам наводки. Мы поджидали тех двоих у тебя на лестнице, преподнесли им последний в жизни сюрприз. Очень жаль, но кое-что в доме сплошь в дырках, и у нас не нашлось времени замыть кровь.

Дионисио побледнел и спросил только:

– А как же уроки, и что с Аникой, Хересом и Хуанито? Как с ними?

– Мы заранее твоих друзей увели. Знаешь, весьма забавно: Хуанито хотел остаться и позабавиться, а Херес так торопился уйти, что с лестницы грохнулся. Предупредили Анику и директора колледжа. Директор сказал что-то вроде: «Ну, что ж, все-таки разнообразие, после трупов и отрезанных рук в саду». Как видишь, мы все предусмотрели. Но вот еще что. Согласен, нехорошо, что мы тебя связали и морили голодом, что тебе пришлось ходить под себя, мы не имели права применять силу, но пойми… – и вдруг Рамон заговорил напористо и очень серьезно: – …необходимо было, черт возьми, преподать тебе урок реальной жизни. У нас тут взрослые игры, и если в тебе есть хоть капля благоразумия, вали отсюда, женись на Анике, уезжай с ней и живи в своей детской сказке.

Дионисио вымылся, поел, переоделся в чистое. Покуривая выпавшую из автоматного ствола сигару, он ехал домой в полицейском фургоне.

– А почему ты так и не женился, Рамон? – спросил Дионисио. – Неужели никогда не хотелось? Дети по пятам за тобой ходят, надо бы своих завести.

– Сейчас смутное время, Архилох,[19] слишком много вокруг вдов и сирот. Может, когда наступят дни получше… Это мое заветное желание, дружище, но было бы ошибкой жениться, когда идет война. Все это знают.

Вечером, когда Дионисио насчитал тридцать четыре дырки от пуль на стенах и раздумывал, как с ними быть, с кучей стройматериалов приехал Рамон, облаченный в мешковатые штаны.

– Смой кровь, а я займусь стенами, – сказал он.

Дионисио обнял его и заметил:

– И все равно ты – скотина.

22. Его превосходительство Президента спасает заступничество архангела Гавриила

Министр иностранных дел Лопес Гарсиласо Вальехо в крайней степени возбуждения ворвался в кабинет президента. Галстук сбился набок, по морщинистому лбу катился пот. Крича: «Ваше превосходительство! Ваше превосходительство!» – он театрально всплеснул руками и навалился на стол.

Президент Веракрус выглянул из-за свежей монографии розенкрейцеров, в которой одним усилием воли предлагалось изменить цвет пламени свечи, и уставился на встрепанного протеже.

– Лопес, – сказал он, – почему ты никогда не постучишься? Я работаю с секретными документами, которые даже тебе нельзя видеть.

Лопес Гарсиласо Вальехо и президент давно шли по жизни рядом. Встретились они в Панаме, где его превосходительство находился в очередной политической ссылке во времена правления генерала Панелы и как частное лицо нередко наведывался в «стрип-клуб». Тот самый «стрип-клуб», где президент познакомился со своей молодой женой – она работала там «актеркой». Кому-то покажется невероятным, что молодая стриптизерша и известный политик средних лет нашли в борделе настоящую любовь; кто-то станет утверждать, что он женился из-за ее молодости и красоты на любителя, а она вышла за него из-за денег и его политических перспектив. На самом-то деле каждый нашел в другом то, чего самому недоставало, и очень скоро будущая сеньора Веракрус уже отказывалась брать с него деньги, одаривая своим панамским искусством, и отвергала подарки, говоря, что допустила его в свою постель исключительно по любви. В каждый его приезд она сокращала контакты с постоянной клиентурой, а он, в свою очередь, утратил вкус к разнообразию, предлагаемому ее коллегами.

Сеньор Вальехо в то время служил в клубе управляющим. Он весьма подходил для этой должности благодаря громадному росту, устрашающему виду и энциклопедическим познаниям в оккультных науках. Последнее являлось неоценимым качеством: те, кто замышлял доставить ему неприятности, отказывались от своих намерений из страха потерять потенцию, облысеть или получить язвы на причинных местах, зная, что он славится способностью доставить все эти удовольствия с поразительной легкостью и быстротой. Естественно, Вальехо близко сошелся с сеньором Веракрусом и в итоге стал министром иностранных дел – результат обычных манипуляций на демократических выборах и покровительства патрона. Его превосходительство был в неоплатном долгу перед Вальехо – министр руководил президентом в познании непроницаемых таинств сексуальной алхимии. Министр был в долгу перед его превосходительством, потому что получил разрешение издать за счет бюджетных средств тяжеленные тома по оккультным наукам, продиктованные лично архангелом Гавриилом.

– Ладно, Лопес, что нужно? – спросил президент. – Надеюсь, у тебя что-то важное.

Сеньор Вальехо тяжело опустился на стул и вытер лоб шелковым носовым платком.

– Знаете что, – сказал он, – не ходите сегодня в Клуб сталелитейщиков.

– Но я всегда хожу по четвергам.

– Нельзя, ваше превосходительство. Я получил послание, что нужно воздержаться.

– И от кого же это послание, Лопес?

Немного робея, сеньор Вальехо показал на потолок. Его превосходительство озадаченно глянул туда и нахмурился:

– Хочешь сказать, что получил послание от Господа? Ты это серьезно?

– Разумеется, нет, ваше превосходительство, вы уж совсем меня за дурака держите.

– Рад это слышать, Лопес. А то я уже опасался за твой рассудок. От кого же тогда?

– От Гавриила.

Президент порылся в памяти, стараясь сообразить, кто это, но сдался:

– Какого Гавриила?

– Архангела Гавриила, ваше превосходительство. Он специально спускался с Десятого неба сказать мне, чтобы я предупредил вас и вы не ходили в Клуб сталелитейщиков.

– Почему этот Гавриил не обратился лично ко мне? И вообще, как он выглядел? Это мог быть кто угодно, переодетый архангелом. Боюсь, ты слишком доверчив. Ты распорядился, чтобы за ним проследили?

– Ваше превосходительство, я точно знаю, это был архангел. Сто сорок пар крыльев, и одет во все полотняное. У него светящаяся седая голова, женское лицо, тонкая пурпурная шея, руки с громадными бицепсами излучают желтый свет, тело синевато-серое, ноги как у гермафродита и небесно-голубые, такие, вроде в завихрениях и сверкают, а ступни – как у дамочки и синие. Его ни с кем не спутаешь. Ваше превосходительство, архангел совершенно определенно сказал мне – он пришепетывает, знаете, – что вам не следует идти в Клуб сталелитейщиков.

Его превосходительство еще больше нахмурился, уже не впервые спрашивая себя, не тронулся ли умом его министр иностранных дел.

– Ты что, пересчитал крылья? Откуда ты знаешь, что их сто сорок пар?

– Я знал это еще прежде, ваше превосходительство, – признался сеньор Вальехо. – Прямо так и стоит перед глазами – в руке весы, а через плечо рог висит. Еще у него по лицу всегда облака пробегают, посверкивают, как молнии. Я уверен, что это он.

– Понятно, – сказал президент. – Ну, не знаю, верить ли тебе, но человек я осторожный и, как тебе известно, придерживаюсь широких взглядов на подобные вещи, так что в клуб не пойду. Даже позвоню им и скажу, чтобы сегодня не открывались – так, на всякий случай.

Министр иностранных дел вздохнул:

– И выразить не могу, до чего я рад. Гавриил страшно недоволен, если кто-то не обращает внимания на его послания. Раз я не послушался, так он полгода слал мне одну похабщину.

В ту ночь Заправила разнес в пыль Клуб сталелитейных промышленников и отправил в «Прессу» телеграмму, где взял ответственность за взрыв на себя. Обошлось без убитых, одного человека ранило. То был дон Хью Эванс из Чиригуаны: не зная, что клуб закрыт, он приехал очень поздно. Эвансу оставалось двадцать метров до двери, когда его отбросило взрывом, и он едва не сломал шею, столкнувшись с лошадью, которая сама чудом не пострадала после беспримерного соприкосновения с громадным валлийцем.

Его превосходительство затребовал из отдела безопасности данные на министра иностранных дел, рассудив, что предупредить мог вовсе не Гавриил, а кто-то из наркокартеля, задолжавший министру. Но на всякий случай поставил во славу архангела четыре восковые свечки, а затем отправился посмотреть в словаре значение слова «гермафродит».

23. Великий обряд в Кочадебахо де лос Гатос (4)

Из злых богов на праздник не позвали никого: ни Ику-смерть, ни Офо-утрату, ни Игбу-кондрашку, ни Аруна-хворь, ни Эвона-грыжу, ни Эпе-проклятие. Отпугивали их ладаном, лихорадочно изготавливали талисманы, и целую неделю все жители исполняли одиннадцать заповедей Олофи.

В городе Кочадебахо де лос Гатос наступил вечер. Солнце головокружительно рушилось за гору, посерели древние камни, испятнанные многовековыми водами, и люди неспешно прогуливались, заглядывая к приятелям до начала праздника. Громадные черные ягуары, которыми знаменит город, обходили дозором улицы и терлись носами, приветствуя друг друга. Одни в шутку боролись, переплетаясь в клубки, сбивая с ног людей, распугивая кур и собак. Другие спали в самых неподходящих местах, как все кошки: вот одна растянулась на крыше дома Педро, вон другая – развалилась на изгороди, неприлично задрав все четыре лапы. А вон та расположилась у подножия одной из статуй ягуаров, что выстроились на въезде в город, точит когти о резной камень, словно дерется с ним. Некоторые проведывали любимцев-человеков, терлись мускусными мордами об их ноги и выпрашивали лакомство; другие, похожие на Бает или Сехмет,[20] просто сидели в задумчивости, рассеянно глядя в пространство, временами жмурясь и зевая. Царственные звери были совершенно ручными, и жители относились к ним с этаким дружеским благоговением. Но приезжие обычно пугались, особенно когда кошки, безошибочно угадав, кто их боится, нарочно забирались на колени и вылизывали наждачными языками лица. Гости паниковали, получалось смешно; Мисаэль, как и многие другие, считал, что звери это делают исключительно для забавы. Жители по праву гордились своими кошками и свято верили, что кошки город и сберегли.

С первыми звуками индейских барабанов кошки, словно почуяв присутствие богов, забеспокоились. Они двинулись на звук и окружили внутренний двор бывшего Дворца Богов, который сегодня станет храмом для церемонии.

Три разных барабана рокочуще переговаривались, мир внезапно погрузился во тьму. Вспыхивали и гасли факелы. Большой барабан Оконколо говорил ровно, а барабаны Ия и Итотеле спрашивали и отвечали, поясняли и заклинали на пределе неослабевающего ритма. Казалось, в ночи под звездным небом нет других звуков, кроме их голосов.

Привлеченные красноречивым зовом барабанов, люди стекались к центру праздника. Они преклоняли колени пред барабанами и жертвенником, они внимали Серхио, который сегодня заклинал божеств, они танцевали. Танец назывался «бамбула». Это безудержная пляска, во время которой ориша сходят в тела своих приверженцев; все точно знают, когда это случается – удивительные происходят вещи. Люди терпеть не могут, когда ими овладевает божество, не зря это состояние называют «асьенто»[21] – оно похоже на погружение в кошмар. Человек не управляет собой, душа его покидает тело, освобождая место божеству, и только свидетели потом рассказывают человеку, что он вытворял и говорил.

На столе перед Серхио стоял череп его брата-близнеца Хуанито, над которым успели славно потрудиться термиты; на виске отчетливо виднелось место, где давным-давно осколок армейской гранаты пробил себе дорогу к мозгу. Обычно Серхио давал череп напрокат для колдовства, а сегодня принес с собой: Хуанито всегда любил хорошие праздники.

Серхио вызывал Ишу: Ишу – посланник всех ориша, он приводит их, и без него не ладится никакое дело. Перед жертвенником стояла голова Ишу из раковин каури, перед ней – подношения: кокосы, кривая рогатина, объедки копченого опоссума и свистулька из каны. Рядом большой горшок с черными и красными камнями. Камни политы отваром из тринадцати трав – мальпигии, например, «куриной лапы» и «мормонского чая». Еще кровь козы, мыши и черной курицы. Часть восхитительного целебного отвара заранее выпивали те, кто верил в силу подобных снадобий. Для каждого из званых ориша стояла отдельная посудина с нужными камнями и снадобьем, приготовленным особо посвященными, а жертвоприношение совершали только те, кто прошел инициацию ножа. Во имя Огуна резали животных с ритуальным заклинанием «Огун чоро чоро», поскольку этот ориша – бог насилия и стали, это он совершал убийство, а не владелец ножа.

Серхио вызывал Ишу на языке, пришедшем от рабов: «Ибараку моллумба Элегуа…» Голос дрожал и плыл в ночи, взлетал до воя. Ничего не происходило. Однако все знали, что Ишу – бог-озорник, и не сомневались: он уже здесь, просто прикидывается. Серхио повторил заклинание: «…Элегуа кулона. Ибараку моллумба». И тогда Ишу объявился – в своей манере, как водится.

Был там древний старик по имени Гомес, который во время переселения чуть не скопытился. Он передвигался, опираясь на палку, и сипло шамкал, присвистывая сквозь оставшиеся зубы. И вот вам: бьется в корчах на утоптанной земле, аж на губах пена, а теперь, гляньте, скачет среди танцующих, лихо кувыркается, щиплет задницы, дергает носы и задом наперед вспрыгивает на столы.

– Аче! – приветственно восклицали люди, и Серхио тоже закричал:

– Аче, Ишу! Аче! Передай ориша – мы готовы, и поведай нам, Ишу, чем одаришь Избавителя?

Тело Гомеса с хрустом изогнулось в дугу, Ишу лукаво осклабился – посторонний решил бы, что злобно. Голосом низким, подобным грохоту лавины, он отозвался:

– Я выкраду у него то, чем владеть он не должен, я избавлю его от несчастий, которыми питаю Огуна, я открою пути перед ним!

– Модду кью! – сказал Серхио, что означает: «Благодарю тебя!». Ишу исчез, оставив Гомеса бесформенной грудой на земле; но Ишу вернется с другими богами и, вновь оседлав старика, поскачет на нем в безудержной пляске.

Танец Фелисидад все безумнее. Она – посвященная Чанго, он же Святая Барбара, он славится волокитством. Фелисидад прекрасна, на ней сегодня ожерелье Чанго: шесть красных бусин, шесть белых, оно так подходит к платью, тоже в цветах Чанго. Фелисидад кружилась под бой индейских барабанов, и черные волосы хлестали ее по лицу, когда Чанго появился из деревянного корыта с крупными камнями, политыми козлиной кровью, змеиным ядом и пальмовым маслом.

Чанго вошел в Фелисидад с чудовищным ударом, от которого она распростерлась на земле, а затем поднялся.

– Аче! – закричали люди. – Кабио, кабио силе! – что означало: «Милости просим к нам!»

– Аче, Чанго! – сказал Серхио. – Чем одаришь Избавителя?

Чанго ткнул пальцем в небо и ответил глубоким басом:

– Я дам ему гром, я дам ему молнию, что исходит из пальцев моих!

– Модду кью, Чанго!

И божество в теле Фелисидад пустилось в пляс, радуясь празднику и глазами пожирая женщин.

И была там Летиция Арагон, которая, следуя кружным путем в Ипасуэно, забрела в Кочадебахо де лос Гатос. Она жила здесь уже порядочно и пришлась ко двору со своей необычностью. Потеряв что-нибудь, жители отправлялись к ней, просили отыскать пропажу. Они разглядывали ее лицо, пытались определить, какого цвета у нее глаза, изумлялись паутине волос.

Когда появилась Ошун и завладела телом Летиции, та водным потоком заструилась в танце. Люди крестились, ибо Ошун – не только богиня любви, но еще Богоматерь Милосердная и Кроткая, убранная в медь и золото. Летиция была во всем желтом: Ошун крайне чистоплотна, и ее одежда пожелтела от ежедневной стирки в реке. Ошун влюблена в Чанго, она пустилась танцевать с ним, когда он впрыгнул в тело Фелисидад; она предлагала ему свои прелести и показывала красные бусины в золотом ожерелье, которое надела специально для него. Ошун ничего не скажет собравшимся на празднике, пока не отведает приготовленный для нее «очинчин» – хорошо прожаренный омлет с крессом и креветками, которых выловили в горных ручьях.

– Аче, Качита! – приветствовали ее люди, называя уменьшительным именем. Серхио повторил свой вопрос, и она ответила:

– Я одарю его любовью многих женщин, и он утешится, потеряв ту, что заберут у него, я дам ему радости во искупление печали.

И тщеславная, гордая красавица Ошун сбросила одежды и – гибкая, текучая – затанцевала в толпе обнаженной, а барабаны возобновили беседу.

– Аче, Емайя! – приветствовал Серхио сестру Ошун, и та в теле Франчески закружилась в танце с Чанго. Емайя – мать Чанго, но как-то раз, не зная, кто перед ней, закрутила с ним роман, и потому их приветствие весьма отдаленно напоминало объятья матери и сына. Она поздоровалась с сестрой, чьи дети находились на ее попечении, и морской волной закачалась, закружилась в танце. В ее ожерелье – семь хрустальных бусин и семь лазурных, а на поясе Франчески – изображение полумесяца. Емайя одарила Избавителя множеством детей, которые всегда будут носить знак его отцовства.

В глиняном сосуде – кровь черепахи, стеклянные шарики, оленьи рога, вода майских дождей, перцы, святая вода, а еще речная и морская. На шесть дней сосуд зарыли под пальму, на шесть – под дерево сейба, а Ишу освятил его на перекрестке дорог. Из сосуда вышел Осаин.

Охотник Педро был наг, только вымазался кровью и извалялся в куриных перьях. Осаин сбил его с ног, ибо у него всего одна нога, и ходит он с костылем. Мисаэль вручил Педро кривую рогатину, и тот пустился в пляс на одной ноге. Осаин одарил Избавителя искусством исцеления.

– Кто еще явился на зов барабанов? Ишу пришел в пяти обличьях: Ишу Алабванна, Ишу Айе, Ишу Баракено – он превращает старика в младенца, Ишу Анагуи – он превращает дитя в старца, и Ишу Ларойе – он прячется за дверью. Обатала явился весь в белом и передал неподкупность и дар созидания, как и подобает воплощению Девы Марии и Иисуса из Назарета. Он живет в горах, и потому дрожал от холода, шаркал ногами, танцуя, а люди просили: «Хекуа, баба, хекуа», что означает: «Благослови, отче, благослови».

Пришел Осун – обещал стать ангелом-хранителем, явилась Егуа – сказала, что проследит за переходом в мир иной, прибыл Инле, он же архангел Рафаэль, и одарил Избавителя исцелением от ран. Обба обещал, что семья Избавителя всегда будет верна ему, а Близнецы – святой Косм и святой Дамиан – пришли, но не оставили дара, ибо предложить могли одно процветание. Ориша-Око с розовыми и голубыми бусинами, он же святой Исидор-пахарь, посулил твердость, что одолеет безумие. Пришла на праздник и Ойя. Она осталась довольна подношением в виде кур и коз и поклялась, что Избавителю не гореть в огне, который она делила с Чанго, своим охладевшим супругом. Ойя – святая Тереза и Сретенская Богородица, всегда носит одежды цвета красного вина и так любит цветы, что не позволяет своим посвященным их носить – все забирает себе. Ожерелье у нее красно-бело-коричневое. Только она увидела Емайю, как они принялись драться: Емайя обманом выманила Ойю из моря и переселила на кладбище. Собрание же насладилось зрелищем яростной битвы Франчески и шлюхи Долорес: они переворачивали посудины с камнями и дубасили друг друга по головам скатанными циновками. Бой прервал Чанго, он был первым мужем Ойи и знал, чем ее отпугнуть, – показать ей козлиный череп. Потом Ойя отомстила – стащила череп Хуанито, помахала им у Чанго перед носом, и тот с визгом убежал, потому что больше всего на свете боится человеческого черепа.

Затем разом пришли три ориша, с которыми крутила любовь Ошун, пока не влюбилась в Чанго: Огун, Очоси и Орунла. Огун – лучший друг Ишу, и тот устраивает автомобильные аварии, чтобы приятель напился крови. Огун – божество убийства и кровопролития, металла и железного оружия, а потому шагает по земле, не зная сна и покоя. Едва прибыв, Огун присоседился к Ошун, в которую до сих пор безнадежно влюблен, но та предпочла насилию страсть и нынче любит одного Чанго. Прежде цвет Огуна был кроваво-красный, но, упустив любовь, он уступил Чанго и свои цвета и теперь облачен в черное и зеленое. Еще Огун – святой Петр, некогда мечом отсекший человеку ухо, а потому при нем всегда мачете, а еще соломенное сомбреро и юбка из листьев мариво. Огун большой любитель собак, и на празднике он, пококетничав с Ошун и плюнув в сторону Чанго, первым делом подхватил на руки и заключил в объятья громадного мастиффа. Он наделил Избавителя смертоносной силой.

Очоси, любитель оленей и мастер стрельбы из арбалета, тоже захватил тело Педро, и Осаин переселился в Мисаэля. Очоси – покровитель охотников, и он же – святой Норберт; еще он научился искусству врачевания у Осаина – давнего своего друга (потому тот и разрешил Очоси покататься на Педро). Очоси выпил приготовленные для него молоко и мед, съел кукурузные лепешки и поблагодарил за жертвенных голубей. Он дал Избавителю справедливость в награду за упорство.

Орунла прежде был богом танца, но махнулся с Чанго на искусство ворожбы. Он женоненавистник, всегда ведет себя разумно и не заставляет свою лошадку безумствовать. Он – святой Франциск Ассизский и как-то раз перехитрил Смерть, заставив ее обходить тех, кто носит бусы его цветов – зеленого и желтого. В тот день он одарил Избавителя предвиденьем, чтобы противостоять будущему, и уменьем обманывать Ику – бога смерти. Перед уходом Орунла повздорил с Емайей, на которой прежде был женат, – она унизила его, ибо лучше ворожила на раковинах каури.

Появился грозный и ужасный Аганью, редкий гость. Он расцеловался с сыном Чанго – они однажды крепко повздорили, но потом помирились. Аганью, он же святой Христофор, невзирая на свирепый нрав, одарил Избавителя безжалостной яростью вулкана и вулканической силой разрушения.

Немощно опираясь на посох, приковылял святой Лазарь, Бабалу-Ай. Он нищенствует, поражен всеми заразными болезнями и так беден, что облачается в дерюгу, а питается одним жареным маисом. Он тоже любит собак, и у него доверительные отношения с Ишу и Орунлой. Когда Олофи очистительным дождем вылечил Бабалу-Ая от хворей, тот стал весьма любвеобилен, и поскольку ему известны средства от недугов, может с помощью сарсапариллы исцелить сифилис, а базиликом и амброзиевидной марью очистить от заразы дом. Его цвет темно-лиловый – цвет нездоровой плоти; он не лишен чувства юмора и потому завладел телом Хекторо, который полагал себя неверующим, но если б и верил, никому, даже богу, не позволил бы взгромоздиться на себя и унизить свое достоинство. Позже выяснилась причина озорного выбора Лазаря. Он не только посулил, что враги Избавителя падут жертвой ужасных недугов, но и обещал, что в постели Избавитель будет обладать удалью жеребца. Все расхохотались, особенно Ищу и похотливый Чанго: всем известно, что Хекторо содержит трех жен, живущих на безопасном расстоянии друг от друга, и регулярно их обслуживает.

И вот так обряд бушевал три дня. Под индейские барабаны люди плясали без устали и продыха, пили, не просыхая; в темноте и по углам цвела бурная любовь, а когда ориша покинули человеческие тела, жители с непристойной жадностью слопали подношения. Черные ягуары слонялись среди танцующих, грызли разбросанные кости и путались у богов под ногами.

На свете полно легенд о временах, когда боги спускались на землю, а святые именем Иисуса творили чудеса. По большей части эти легенды – чудной отголосок тоски по той вроде бы наивной поре. Но для жителей Кочадебахо де лос Гатос, как и для миллионов сантеро всех рас и оттенков кожи во всем латиноамериканском Западном полушарии, боги по-прежнему ходят по земле и средь бела дня творят чудеса, беседуют с простым народом, спорят, дерутся, крутят романы, раздают милости и кары, а их все так же приветствуют криками «Аче!».

Божества по-прежнему потакают своим прихотям. Вот, взгляните на Франческу, которая сегодня Емайя: ползает на четвереньках, ищет тараканов, набивает ими рот. Она трескает их с восторгом, почти чувственно, это возбуждает Чанго. Другие ориша пытаются ее удержать: всякий знает, что тараканов они используют как своих посланников.

24. Дневник Аники (1)

Количество писем от поклонников Дионисио с каждым днем растет с невероятной быстротой. На второй день – два послания, через неделю – два мешка, нам их все не прочесть. Мы их сортируем: в одних просят поддержки, в других признаются в платонической любви, в третьих сообщают о плотских желаниях. Все письма пересылаются через любезную редакцию «Прессы», Д. оттуда написали, что просвечивают их рентгеном. В пятнадцати письмах нашли пластиковую взрывчатку, в четырех бандеролях – подарочки в виде заминированных будильников.

Мы сочинили письмо с тактичным отказом всем, кто хочет от Д. ребенка, и еще одно – с искренней благодарностью – всем остальным. Напечатали со скидкой по тысяче экземпляров каждого у печатников – обычно они издают пропагандистские брошюры четырех компартий, которые вечно друг с другом грызутся. Рассылка обошлась Д. так дорого, что в конце концов я одолжила ему денег на взятку чиновнику в ратуше, чтобы тот пропускал наши письма через муниципальную маркировальную машину.

По-моему, все это уже опасно и тревожно – Д., кажется, согласен. Прошлой ночью в постели он вдруг всполошился и говорит: «Аника, у меня иногда ужасное чувство, будто я в твоей жизни – всего лишь проходной этап».

Я перепугалась, спрашиваю: «Милый, как это?» – хотя вроде уже догадалась, о чем он.

Он посмотрел на меня и сказал, пожалуй, не то, что думал: «Все, кого я в твоем возрасте знал, теперь – просто часть моей истории».

Мне кажется, он наконец стал серьезно воспринимать все эти угрозы, услышал предостережения смерти (нет, слишком сильно, лучше – «весточки» от нее, ему нравится это слово). Мне почему-то захотелось плакать, и я сказала: «А тебе не приходило в голову, что и я могу быть всего лишь частью твоей истории?» Его глаза в темноте сверкали – я думаю, он сам чуть не плакал. Я притулилась к нему, а он погладил меня и говорит: «Твои груди – как ночные звери. Я навсегда запомню, как они меня касаются». Словно вот-вот попрощается. Я стала молиться – первый раз с тех пор, как умерла мама.

Вчера произошла странная вещь. Мы гуляли и вдруг увидели индейца аймара (откуда ему тут взяться?) В индейском костюме, с косичкой, такой гордый – чувствуешь себя ничтожеством, на которое и смотреть-то не стоит. С индейцем был очень высокий пожилой негр, просто гора мускулов, но лицо приятное, и весь седой, на поясе – крестьянское мачете, такой, в ножнах с кожаными кисточками. Самое удивительное, они вели на поводках двух огромных черных ягуаров.

На улице все бросились врассыпную, будто дьявола увидели. Но Д. сдвинутый на животных – я клянусь, у него с ними телепатическая связь. Я уж не говорю, сколько раз к нему ни с того ни с сего подбегали собаки. Я однажды видела его на площади – он сидел на ограде с кошкой на коленях, а рядом – две лошади, ослик и три пса. Все время говорю ему, что наберется блох, а то и бешенство подцепит, а он только смеется. По-моему, ему с животными нравится, потому что все вокруг тогда верят, будто он какой-то колдун.

Только Д. увидал ягуаров, сразу встрепенулся. Я его пыталась удержать, но он пошел и представился индейцу с негром. Негр оказался каким-то Мисаэлем, но у меня сердце подпрыгнуло, когда я услышала, что индейца зовут Аурелио, – его колдовство тут всем известно! Говорят, он даже рак излечивает, а кошки Кочадебахо де лос Гатос – неожиданный побочный продукт одного сеанса исцеления. Аурелио все боятся, и я тоже.

Д. спросил про черных кошек, не из тех ли они знаменитых ручных ягуаров Кочадебахо де лос Гатос. Негр Мисаэль только кивнул, а индеец Аурелио этак сузил глаза и присосался к коке через пестик с дырочкой. Постараюсь точно припомнить, что он сказал. Примерно так: «Тебе угрожают три опасности». Д. рассмеялся и ответил: «Все так говорят, но я не верю». Аурелио снова прищурился и говорит: «Первая – ты думаешь, будто все тебе известно, и она влечет за собой вторую – ты ничего не поймешь, а третья – смерть появится внезапно и не там, где ее ждут».

Д. заухмылялся, я поняла – сейчас начнет подкалывать старика, и всерьез перепугалась. Д. делает вид, что верит только тому, что можно увидеть или потрогать, но это притворство. Я-то его лучше знаю. Слава богу, индейца он высмеивать не стал и заговорил о кошках. Спросил: «Зачем у вас кошки на поводке, их же все равно не удержать?» – и Мисаэль объяснил: когда кошки идут сзади, кажется, будто они подкрадываются, и люди начинают стрелять. Поэтому кошек водят на веревочке – мол, все вместе, и никто ни на кого не охотится. Я все это не очень хорошо излагаю.

Д. взглянул на кошек – я сразу поняла, что он сейчас присядет и погладит их. Я со страху чуть не обделалась. Они такие громадные, а одна облизывалась; говорят, только те, кого кошки знают, или колдуны могут их гладить без опаски. Попыталась его оттащить, но он сделал, как я и думала. Говорю ему, что он дурак, а он все равно по-своему.

Положил руки им на головы и разговаривал, точно с детьми: «Как поживаете?» – и все такое. Одна кошка лизнула ему руку, он на меня косится торжествующе да еще ухмыляется: «Ей нравится, что я соленый». Потом почесал другой горлышко и за ушами, и она встала на задние лапы, а передние ему на плечи положила. Д. шмякнулся навзничь, и я на секунду вправду решила, что зверь сейчас ему глотку разорвет. Не знала, как быть, и снова чуть не обгадилась, а потом вижу: Д. катается по дороге и понарошку борется с этим чудищем, а сам смехом заливается, будто его щекочут. Затем поднимается, кивает тем двоим, подходит ко мне как ни в чем не бывало и всю дорогу домой балаболит, как пахнут кошки, крепко и сладко, так вкусно пахнут, и все такое.

Когда мы уходили, я отчетливо слышала, как Мисаэль спросил у Аурелио: «Это он?» – а индеец ответил: «Да, он самый». Мне кажется, они хотели, чтобы я услыхала, – иначе могли ведь подождать, когда мы отойдем?

Слух о том, что Д. учинил, распространился моментально: теперь в городе при встрече с нами все крестятся, возносят молитвы и воссылают мольбы. Д. вообще про Аурелио не знал, и когда я рассказала, кто он такой и чем занимается, поднял меня на смех – дурой выставил. Мне уже чудится, что Д. ничего про себя не понимает. Как священник, который сам не знает, что верит в Бога, что-то вроде того. Иногда он меня пугает. Я спросила, видел ли он красавицу с оцелотом, дочку Аурелио, она часто с ним появляется, только обыкновенным людям ее видеть не дано, а Д. опять выставил меня идиоткой.

Я ужасно устала и совсем запуталась. Иногда спрашиваю себя, зачем я связалась с Д.? Совсем, наверное, ума лишилась. Все вокруг говорят, что встречаться с ним – просто самоубийство, а я все равно с ним, хотя и знаю, что люди правы. Я люблю его, только ему еще об этом не сказала, да, мы вместе, но никогда не говорим про опасности или наркоторговлю. По-моему, это его личное, нельзя мне туда вторгаться, однако я влезаю во все остальное.

Мне говорят, Д. настоящий колдун, он меня приворожил. Я смеюсь и выставляю их дураками – совсем как Д. меня, – но загадок много, и многое удивляет. Я клянусь, он действительно стал огромным, когда чуть не прикончил грабителей, и не понимаю, как это он играет с опасными зверями и остается невредим, и еще: когда он меня касается, похоже на маленький удар током. А руки у него почему всегда такие теплые?

Закончилась десятая тетрадка моего дневника – пять за то время, что я с Д. С выпускных экзаменов столько не писала.

25. Заправила

У Заправилы возникли проблемы. Прежде всего, хоть ему и было всего пятьдесят два, он уже терзался неизбежными сомнениями и тревогами старости. Осмотр у своих врачей он проходил дважды в день, по пробуждении утром и перед отходом ко сну вечером, но, по опыту двурушнической жизни зная, что доверять никому нельзя, врачам не верил, а изобретал симптомы и потом ставил диагноз по медицинской энциклопедии; когда фантазии иссякали, все начиналось заново.

Врачи говорили: бесконечное переедание подточило пищеварительную систему до такой степени, что уже не имеет значения, как Заправила питается. Они говорили, у него такой излишек веса, что из гуманных соображений не следует больше ездить на знаменитом сером жеребце: у того прогнулась спина, и животное так угнетено, что не может выполнять функции производителя. Они утверждали: сердце у Заправилы расширено и деформировано, оно бьется лишь потому, что никак не сообразит остановиться. Врачи просили отказаться от привычки к ежедневным сексуальным упражнениям, но пациент неизменно отвечал, что в двадцать один год дал нерушимую клятву: ни дня без заезда на бабе, это вопрос личной чести. Заправила втайне был убежден: откажись он от заведенного порядка – и потускнеют легенды о его мужской силе, а тогда, понятное дело, сократится власть над организацией. Доктора заверяли: многократные венерические заболевания так ослабили иммунную систему, что Заправила не прикован к постели по единственной причине – организм утратил способность проявлять симптомы. Врачи считали, он настолько прогнил, что втихомолку заключали пари, начнут ли его жрать черви до наступления фактической смерти.

Кроме беспокойства о дряхлеющем теле, Заправилу мучило тревожное знание: невзирая на несметное богатство, он движется к смерти и умрет нелюбимым, непочитаемым, неоплаканным; в ожидании его кончины уже слетаются стервятники, а жизнь в результате оказалась бессмысленнее и безрадостнее существования врожденного идиота, лишенного рук, ног и детородного органа.

От горечи он становился еще жестокосерднее, словно жестокостью доказывал, что пока держится за жизнь, и метался между грезами о бессмертии и фантазиями о зарождающемся романе с грядущей смертью. Жестокость росла, но хватка на ее орудиях слабела.

И все из-за проклятого Дионисио Виво, этого донкихота, растревожившего страхи и совесть правящей элиты настолько, что теперь немыслимо трудно связаться с усерднейшими получателями мзды, хотя размер вознаграждений увеличен. Чиновники брали предоплату, но обязательств не выполняли. Заправила знал, что по всей стране возникают «общества Дионисио Виво» и создаются группы влияния, угрожающие провалить на выборах любого, кто в своем округе не принимает мер против наркокартелей, отчего все труднее спокойно вести отлаженное дело. Он не понимал, что Дионисио Виво имеет к этому весьма отдаленное отношение: Заправила не сумел разглядеть жажды порядка и покоя, зревшей в стране уже долгие годы, после того как кровавый азарт гражданских войн и буйного бандитизма потерял свою привлекательность. Иными словами, некая зрелость общества показалась на свет и ухватилась за письма Дионисио Виво, точно лиана в джунглях, что наконец расцвела белым цветом, дав приют крохотным колибри и разноцветным бабочкам.

Но Заправила во всем винил лично Дионисио Виво. Однако впервые в жизни он оказался бессилен: подчиненные либо наотрез отказывались связываться с этим человеком, либо притворялись, что работают, а потом находили оправдания, почему дело не сладилось. Отказавшихся он пристреливал прямо у себя в кабинете, но из-за этого стало невероятно сложно вызывать подручных – они вечно присылали нарочных с сообщением, что как раз выполняют задание, которое он сам поручил им, но, вероятно, запамятовал. Заправила терялся в догадках: то ли память и впрямь подводит, то ли он жертва заговора тех, кто внушает ему такую мысль.

Вся сложность состояла в том, что у подчиненных в мозгах засело твердое убеждение: Дионисио Виво – неуязвимый чародей. Кто-то ездил в Гарагуану, случайно встретил тех двух грабителей и, вернувшись, рассказывал сказки об устрашающей способности Дионисио Виво вырастать в исполина и переламывать людей, будто палочку от леденца. Все уже знали, что он может превращаться в невидимку, с легкостью преодолевает магнитное притяжение и резвится с легендарными черными ягуарами из Кочадебахо де лос Гатос на глазах у самого колдуна Аурелио. Повсеместно ходил слух: попытаешься нанести Виво рану – она разверзнется на твоем же теле.

Заправила и сам был суеверен; ему требовалось каждое воскресенье ходить к обедне, исповедоваться – не из подлинной богобоязненности или внутреннего ощущения родства с Господом, но оттого, что поступал так всегда, с детства, и боялся, как бы изменение порядка не навлекло неудачу, тем более в стране, где одно лишь посещение церкви – явный и убедительный знак совершенной душевной чистоты. Во искупление проступков он пару раз пробалтывал «Аве Мария», иногда перепоручая помолиться кому-то другому, – и молился, как ирландец сплевывает при виде сороки, или англичанин, увидев молодой месяц, трижды ему кланяется, перебирает в кармане мелочь и поворачивается вокруг себя. Исповедавшись в преступлениях расфуфыренным священникам, которые не удосуживались слушать, Заправиле всякий раз блаженно мнилось, будто он все начисто стер с грифельной доски и может писать заново, – его максимальное приближение к духовному очищению и нравственному обновлению.

Заправила был суеверен, как все люди, живущие в постоянной опасности и никому не доверяющие; он ездил только на сером жеребце, пил из одной-единственной кружки, всегда заглядывал под кровать, прежде чем в нее забраться. У него имелась внушительная коллекция талисманов и амулетов на всевозможные случаи – каждый год в день святого Михаила и Всех Ангелов прикормленные священники освящали эти побрякушки, дабы те не потеряли чудодейственной силы. Таким образом, духи природы, обитавшие в шаманских амулетах, высушенных человеческих головах и органах зверей, что водились в Бразилии, ежегодно подвергались обескураживающему и суровому испытанию – освящению религией, недвусмысленно их осуждавшей.

Из-за суеверности, а также потому, что и сам поверил в истории про Дионисио Виво, Заправила уже не хотел распоряжаться насчет убийства, особенно после того, как один священник сказал, что подталкивать к преступлению – все равно что совершить его самому. В таком случае, рассудил Заправила, если предназначенные Дионисио Виво раны разверзнутся на теле убийцы, их получат и исполнитель, и сам Заправила. Поэтому он заказал большой ящик из пуленепробиваемой стали, завесил его священными алтарными покрывалами, а священники окурили ладаном и освятили во имя Отца, Сына и Святого Духа, а заодно уж и Святой Барбары. Заправила намеревался пересидеть в нем то время, пока будут убивать Дионисио Виво, чтобы в критический момент никакая пуля, видимая или незримая, не причинила вреда. Ему оставалось лишь предложить за убийство столько денег, чтобы жадность перевесила страх перед мгновенным возмездием. Сумма стала едва ли не крупнейшим гонораром за убийство в Латинской Америке – за меньшие деньги никто бы за дело не взялся. И все равно молодому человеку потребовалось несколько дней, чтобы собраться с духом перед покушением.

Аника и Дионисио условились с Рамоном встретиться вечерком и поужинать, но пришли слишком рано, а потому решили прогуляться – посмотреть, как течет городская жизнь и не происходит ли чего новенького. Из университета сообщили, рассказала Аника, что ее приняли, и Дионисио рассердился, услышав, что она хочет поселиться в студенческом общежитии; он знал – там оберегают целомудрие постояльцев так, словно они королевские девственницы. Аника сказала, что уже выяснила – обойти правила очень легко, особенно по выходным. Дионисио повеселел и ответил, что общежитие – мысль неплохая, там быстро обзаводишься множеством друзей и он рад, лишь бы такая дружба не помешала их отношениям. Аника загородила ему дорогу, дернула за руку и спросила:

– Почему это она должна помешать?

Дионисио попытался ее поцеловать, но она его оттолкнула, обозвала «старым негодяем» и заявила, что вокруг слишком много знакомых, а он хмыкнул:

– Дело не в них, ты просто очень застенчива.

Потом Дионисио спросил:

– Ты не будешь возражать, если я подам в университет прошение о защите степени магистра? Мне давно место предлагают, а я все не мог собраться. Ты не подумаешь, что я уж слишком тебя преследую?

Аника рассмеялась:

– Вовсе нет, я буду очень рада!

– Сейчас у меня впервые за много лет есть то, что хочется сохранить, – сказал Дионисио. – Нельзя, чтоб оно пропало.

Они заняли столик на улице и, поджидая Рамона, смотрели, как старики играют в техо[22] и потягивают чичу, хоть она и запрещалась из-за вредоносного действия на мозг. Аника элегантно покуривала сигаретку; Дионисио сходил за выпивкой и сел рядом, поглядывая, не идет ли Рамон, который вечно запаздывал, поскольку добросовестно относился к работе. Потом Дионисио подошел к старикам и посоветовал убрать чичу: мол, сейчас явится его приятель, очень строгий законник; те поблагодарили и продолжали выпивать, как ни в чем не бывало.

– Привет, мой маленький Анаксагор![23] – Рамон поднял ладонь, затем обменялся с Дионисио рукопожатием. Перегнувшись через стол, расцеловал Анику в обе щеки и нарочно слегка прижал к себе – пускай ревнивец помучается. Сел, сверкнул глазами и спросил: – Ну что, друг мой, какие вечные истины ты открыл сегодня, пока я был занят скромным трудом по привнесению порядка в общество?

– Я укрепился в верности утверждения киника Диогена, сказавшего: если лучший друг твой – умник-полицейский, неизбежно станешь жертвой сарказма.

– Весьма справедливо, – откликнулся Рамон. – Диоген мудр, он понимает – легальное ношение огнестрельного оружия располагает к чванству. Ты обдумал, что я тебе говорил?

Дионисио улыбнулся:

– Я по-прежнему упрямлюсь.

– И доказательств, полагаю, тебе недостаточно?

– У нас, мой кочинильо, каждому известно, что доказательство полицейского прямо противоположно истине.

Рамон потер небритый подбородок, как делал всегда, обдумывая ответный выпад:

– Любой также знает, что мнение философа и отдаленно не связано с реальным миром, не правда ли?

Они заказали санкочо и разделили его между собой; уже темнело, когда в дальнем конце улицы появился наемный убийца.

С недавних пор алькальд Ипасуэно запретил мотоциклистам ездить в шлемах со щитком, поскольку наемные убийцы разработали до смешного простую тактику: подъезжаешь к жертве на мотоцикле без номеров, выпускаешь пару пуль и мигом скрываешься, не успеет кто-нибудь шевельнуться. Подобных убийств происходило столько, что при появлении мотоциклиста в шлеме со щитком прохожие машинально бросались на землю или ныряли в ближайшую дверь. Эти драматические сцены нарушали течение жизни и вынудили мэра издать вышеупомянутый указ, чтобы жители могли отличить мирных ездоков от настоящих убийц.

Человек на мотоцикле был в шлеме со щитком. Он весь день пешком ходил за Дионисио с Аникой, выжидая, когда пара присядет, замрет неподвижной мишенью, и так нервничал, что сгрыз ногти до мяса. Убийца продумывал варианты: вернуться к Заправиле с докладом, что отыскать объект не удалось; предложить жертве половину денег, чтобы прикинулась мертвой; рассказать, что пули от Дионисио просто отскочили. Пытаясь растормошить свою храбрость, убийца накачался пивом, и теперь ему отчаянно хотелось в туалет, но он не мог расслабиться и помочиться, так что пузырь разрывался, руки тряслись, и к началу смертельного рейда «Аве Мария» была прочитана уже пятьдесят четыре раза.

Рамон неторопливо зашагал в кафе за перцем «чили», чтобы освежить санкочо, и только вышел обратно, как улица опустела, даже собаки шмыгнули под столы. Заметив убийцу, Рамон проворно расстегнул кобуру и выдернул револьвер, одновременно взводя курок. Когда мотоциклист, сбросив рычаг на нейтраль, остановился перед Дионисио, Рамон уже занял позицию за дверью. Он готов был открыть огонь, когда заказная жертва вдруг поднялась и, не зная, что предпринять, уставилась на убийцу, перекрыв цель. Рамон крикнул другу, чтобы пригнулся.

Убийца навел пистолет на Дионисио, и тот в немом изумлении отметил, что рука с оружием ходит ходуном, отчего ствол описывает круги. Дионисио сознавал опасность, но оцепенел и не мог шевельнуться, и тут Аника, видя, что ужас, который она всеми силами души загоняла в область невозможного, все же пробивает дорогу в реальный мир, отбросила страх и, шагнув вперед, закрыла собой любимого. Еще мгновение Дионисио оставался недвижим, потом схватил Анику за плечи и отбросил в сторону, через долю секунды упав вслед за ней.

Рамон и убийца выстрелили одновременно. Падая, Дионисио почувствовал, как в правую руку ужалил шершень, лягнул мул и укусила змея – пуля прожгла дырку в рубашке и, чиркнув по телу, впилась в дверной косяк, за которым укрывался Рамон. Пуля полицейского, в свою очередь, вырвала кусок мякоти из руки убийцы, и тот чуть не уронил мотоцикл, но вовремя выровнялся, лихорадочно врубил скорость и с грохотом умчался, а Рамон дважды выстрелил ему вслед.

Полицейский вышел на улицу и подобрал брошенный убийцей пистолет. Вернулся и положил его перед Дионисио. Тот уже поднялся и помогал встать Анике, которая ударилась головой об стол.

– Вот тебе доказательство, Аристотель, – сказал Рамон.

Вернувшись к Заправиле, наемник доложил: все рассказы про Дионисио Виво – правда; кто пожелает нанести ему рану, получит ее сам. В подтверждение предъявил окровавленную руку. Свидетели прекрасно знали: убийцу подстрелил не замеченный им полицейский из-за двери, но в такую банальную версию верить никто не хотел, и любого, кто пытался ее изложить, поднимали на смех и перекрикивали, пока сам маловер не проникался легендой. Еще больше неуязвимости Дионисио и его сверхъестественной силы людей впечатлило, что он отказался пойти к врачу, с кровоточащей рукой сел за стол и доел санкочо, хвастаясь всем, находившимся в пределах слышимости, какая храбрая у него женщина. Все еще потрясенная Аника крепко обнимала Дионисио и прижималась к нему, испачкав кровью блузку на груди.

Несмотря на тщательно продуманные метафизические предосторожности, Заправила, узнав о результатах покушения, несколько дней ощущал в руке резкую боль.

26. Летиция Арагон (1)

Летиция родилась необычно. Начать с того, что она появилась на свет с выражением смиренной монашки и не заплакала, когда повитуха Мама Флоренция перевернула ее вниз головой и шлепнула по попке. Во-вторых, родовая смазка сладко пахла, оказалась без крови, лимонно-зеленой, а не бело-розовой. Мама Флоренция поначалу решила, что ребенок мертворожденный, и обдумывала, как сообщить об этом матери, но тут Летиция улыбнулась и выдула большой пузырь.

Мать Летиции была очарована дочерью – ее головкой с абсолютно черными волосиками тоньше паутины, ее глазками, словно всех цветов сразу. Такого послушного и спокойного ребенка свет еще не знал. Летиция подолгу спала, не путая день с ночью, грудь сосала так, что на сосках не появлялось трещин, и никогда не пачкала пеленки, если в корзинке не лежала чистая смена. Когда же наполняла подгузники, какашки пахли манго и джекфрутом.

До трех лет Летиция не разговаривала, и люди уже решили, что она немая, но в один прекрасный день, когда ее родные в обществе друзей угощались рефрито,[24] девочка, сидя под столом, кое-что сказала. История гласит, что компания обсуждала шансы президента на ближайших выборах и отец Летиции сказал: «Полагаю, пройдут консерваторы», – а тонкий голосок откуда-то снизу произнес: «Очень сильно в этом сомневаюсь». Собравшиеся так изумились, что обшарили всю комнату в поисках чревовещателя, а мать Летиции объявила: «Если нет других мнений, остается предположить, что наш ребенок заговорил», – и тогда девочка вылезла из-под стола и напористо спросила: «Что, если так?»

Как известно, некоторые дети, прежде чем произнести первую фразу, ждут, когда будет, что сказать, но Летиция, похоже, уже родилась с головой, до краев набитой знаниями. Она демонстрировала столь потрясающую эрудицию, что местные развлекались, пытаясь ее подловить. Они спрашивали: «В каком году генерал Панела установил диктатуру? Кто командовал военно-морским флотом во времена исчезновений? Как звали священника, служившего здесь в 1941 году?» – и Летиция морщила лоб, крепко задумывалась, шевеля губами, и выдавала правильный ответ. Ее познания были столь удивительны, что местный кюре дон Томазо проверил, не одержима ли она дьяволом. В результате обследования он понял, что остается лишь признать: гениальность ребенка объясняется либо переселением душ, либо гипотезой, что теория Платона о воспоминаниях прошлой жизни верна. За подобные высказывания епископ подверг кюре строжайшему взысканию и, говорят, в дальнейшем всегда обходил дона Томазо в продвижении по службе, называя не иначе как «этот чертов индус».

Летиция росла, и все труднее становилось заставить ее носить одежду. Утром она убегала поиграть на банановых плантациях и возвращалась вечером совершенно голой. Родители в отчаянии отправлялись на поиски одежды, а Летиция тщетно старалась припомнить, куда подевала вещи; в конце концов, опытным путем выяснилось, что девочка оставалась одетой лишь в бирюзовых хлопковых нарядах.

Летиция любила бродить по окрестностям. Она была невероятно красива: мечтательная, черноволосая, изящно сложенная. Красота не того рода, что возбуждает мужчину, не красота мулатки из Байи. Нет, красота Летиции – словно удар подвздох; от нее буквально резало глаза. Еще когда Летиция была совсем маленькой, Мама Флоренция говаривала: «Мужики будут умирать от любви к этой девочке, помяните мое слово». Но никто не мог предвидеть, кто умрет первым.

Летиция Арагон была настолько не от мира сего, что невероятные происшествия, которые ее преследовали, будто привязанные к шляпе кубинца светляки, никого не удивляли. Все началось с самого детства: мать постоянно теряла вещи, хотя точно помнила, что положила вот сюда минуту назад. Сеньора Арагон совершенно сатанела от досады и раздражения и, в конце концов, отправилась к гадалке «бабалаво»; та разбросала раковинки и доверительно сообщила: нет, сеньора не впадает в преждевременное слабоумие, и последить надо не за собой, а за дочерью.

Сеньора Арагон стала наблюдать за девочкой и обнаружила все пропавшие вещи у Летиции в гамаке. Вне себя от ярости, она сграбастала ребенка и отлупила так, что та света белого невзвидела; то был первый и единственный раз, когда Летиция плакала. «Мама, я не виновата!» – рыдала она; мать заперла ее в курятнике и давала только кукурузные лепешки и воду – в наказание за воровство и злые шутки.

Летиция устроилась в курином жилье недурно и вскоре вся покрылась пометом: задиристый петушок теперь гордо кукарекал, усаживаясь ей на голову. Но за три дня, что дочь провела в заточении, вещи сеньоры Арагон по-прежнему притягивались гамаком девочки, и в конце концов мать, испытав нечто вроде откровения, поняла, что дар Летиции – божественное благословение: среди кастрюль и кухонных полотенец, перышек колибри и столовых ножей нашлось обручальное кольцо, соскользнувшее с пальца и упавшее в воду, когда сеньора колотила белье на речных камнях. Со слезами на глазах и благодарственной молитвой святому Антонию мать освободила Летицию из тюрьмы, обнаружив, что между дочерью и петушком возникла прочная, нерушимая привязанность.

С такого скромного происшествия началось вознесение Летиции к славе человека, способного отыскать любую пропажу. Девочка стала приносить в семью денег больше отца, служившего управляющим не такого уж маленького поместья. Она отыскала наградной револьвер Игнасио, потерянный в Парагвае при побеге от полицейского, пропавшую кошку Марии, золотую медаль старика Альфонсо, полученную за службу наемником на Чакской войне,[25] и ключ от церкви, оброненный доном Хесуино, когда тот кувыркался за церковной оградой с весьма смазливой мулаточкой.

Не удивительно, что при такой славе, богатстве и неземной красоте в Летицию влюблялись многие. Когда девочке было четырнадцать, в доме по ночам никто не спал из-за какофонии серенад, распеваемых соперниками под ее окном, а когда исполнилось пятнадцать, забор пришлось обнести колючей проволокой – многие, раздвинув пальмовые листья, надеялись увидеть Летицию в комнате обнаженной.

Если правда, что сеньора Арагон была очарована дочерью, то еще вернее, что сеньор Арагон терял от нее голову. Он был образцовым отцом: маленькой качал Летицию на коленях и рассказывал сказки, играл в жмурки и прятки, переодевал, когда вымажется, купал на кухне в корыте и состязался с женой в приготовлении лакомств для дочурки.

Но Летиция взрослела, расцветая невероятной красотой и ранней женственностью, и отеческая любовь сеньора Арагона незаметно переросла в нечто большее и преступное. Он смотрел на изгибы ее наливающегося соком тела и старался думать о другом; она разговаривала, а он следил за ее губами и думал, каково, интересно, разок их поцеловать. Его взгляд скользил по стройным бедрам и останавливался там, куда устремлялись грезы многих, и на ускользающий миг появлялась мысль: какое несравненное наслаждение – рукой коснуться этих райских кущей. Даже в объятьях верной жены или в умелых руках девушек из борделя несчастный сеньор Арагон не мог изгнать из головы Летицию, и жизнь его превратилась в пытку.

27. Лечение

Вечером Аника промыла и перевязала рану, но взяла с Дионисио слово, что утром он сходит в больницу и сделает укол против воспаления. Она знала, он не доверяет врачам до такой степени, что полагает их главной и единственной причиной всех болезней и смертей на свете, а потому обещала утром зайти и проводить его в клинику. Аника просила его поклясться отныне быть в городе осторожнее и изумилась, когда Дионисио сказал, что, по его мнению, убийца покушался на Рамона. Девушка сочувственно покачала головой и погладила его по щеке – мол, лишь такой безоговорочно оторванный от реальности человек поверит в подобную глупость, но Дионисио утверждал, что за Рамоном давно охотятся, что убийца дал ему упасть и только потом выстрелил, и ведь пуля не зря впилась в косяк двери, за которой укрылся Рамон. Аника сама уцепилась за эту соломинку, почти обманулась и поверила, но все равно решила: пусть судачат соседи, пускай отец изойдет криком, но она увезет отсюда Дионисио, как только начнутся каникулы. Она нежно отдалась ему, стараясь не потревожить рану, а придя домой, нашла записку от Рамона, где он просил ее именно о том, что она уже решила сделать.

Дионисио согласился сходить в больницу лишь потому, что теперь, с Аникой, больше полюбил жизнь; у него даже возникла мысль, что следует заботиться о здоровье. Сейчас все, что бы он ни делал, совершалось отчасти ради любимой, даже если не имело к ней никакого отношения.

В больнице ему пришлось ждать около часа, и он позвонил в колледж сказать, что задержится, потому что его подстрелили. Директор вздохнул: «Ладно, все-таки разнообразие от покойников и отрезанных рук в саду», – и Дионисио, вернувшись в больницу, прочитал все плакаты о ядовитых растениях и эффективности презервативов в профилактике венерических заболеваний. Потом сел рядом с Аникой, и она, чувствуя, как он нервничает, взяла его за руку. Наконец сестра вызвала его, и пришлось в трех экземплярах заполнить формуляр, а затем подписать бумагу, где говорилось, что в случае смерти или увечий в результате лечения он не станет предъявлять к больнице претензий, и еще одну о том, что если у него пропадут вещи, это его проблема, а не клиники.

Дионисио прошел в процедурную, где мрачная сестра с волосатыми родинками разбинтовала и осмотрела рану. Хрюкнув, она присыпала ее антибиотиком и снова забинтовала. Потом сообщила:

– Сделаю два укола: антибиотик и противостолбнячный. Один в ляжку, другой в задницу. Сымайте штаны и трусы.

Дионисио возразил, что в противостолбнячном уколе нет необходимости – микробу столбняка не пережить турне по пистолетному стволу, но сестра вперилась в него столь враждебно, что он решил сменить подход:

– А можно сделать укол в руку?

– Нет. По опыту знаю – будете брыкаться, а потом грохнетесь в обморок.

– Не грохнусь. Мне хочется посмотреть, как входит игла.

– Спускайте штаны! – рявкнули волосатые родинки, и Дионисио, совершенно перепуганный и сломленный, сделал, как было велено. Он со стыдом вспомнил, что на нем старые синие трусы, все в дырках, и совершенно отчетливо почувствовал, что сестра наслаждается его унижением.

Первый укол в бедро оказался почти безболезненным, и Дионисио несколько преждевременно пересматривал невысокое мнение о медицинской науке, но тут раздраженная сестра воткнула ему в ягодицу такую длинную и толстую иглу, что удивился бы и зебу. Игла продралась сквозь мышцу, ногу прострелило болью, причем так быстро, что боль, казалось, заполнила тело, еще не успев возникнуть. Дионисио дернулся и вскрикнул, а сестра, втыкая иглу еще глубже, сквозь зубы процедила:

– Не напрягайтесь. Себе только хуже делаете.

Но от боли со столь непомерной манией величия напрягся бы даже бесчувственный к ней факир, и Дионисио напрягся тоже. Когда в него закачали содержимое ветеринарного шприца, в душе пожаром разлилась скорбь; поднявшись, Дионисио ощутил, как его заглатывает гигантская волна дурноты, и плашмя рухнул на койку.

– Вот так вот! – торжествующе объявила сестра, сочась удовлетворением и бездушием. – Лежите уж, пока не получшает, а я скажу вашей жене, что вы сейчас выйдете.

Дионисио несколько раз попытался встать, но безуспешно: нога одеревенела и не слушалась. Наконец, устыдившись собственной слабости, он, хватаясь за стулья и за все, до чего мог дотянуться, по стенке вытащил себя в коридор к Анике.

Та схватила его под руку и почти на себе поволокла вверх по улице домой. Когда они добрались, пот с Дионисио лил в три ручья, он был совершенно разбит, и Аника, уложив его в постель, позвонила в колледж и сказала, что преподаватель сильно припозднится, он после визита к врачу захворал. Она долго сидела подле Дионисио, потом спросила:

– Как твоя попа?

– Лучше бы меня ранили в задницу, а кололи в руку, – ответил он.

Дионисио не знал: с тех пор, как проведенные в 1966 году исследования с абсолютной достоверностью установили, что девять тысяч семьсот три зарегистрированные проститутки пятнадцать тысяч семьсот сорок шесть раз переболели венерическими заболеваниями, правительство постановило – всем, кому только можно, в слоновьих дозах делать инъекции сыворотки, что взяла штурмом обмен веществ Дионисио и выкинула свой веселенький, многоцветный флаг победы – зелено-желто-красно-лиловый синяк, который растекся по всей ягодице, сходил две недели и сделал болезненным и затруднительным отправление некоторых естественных функций организма. Аника заставила Дионисио позировать и написала впечатляющий портрет его зада в ярких тонах.

Все эти две недели Аника обдумывала разные планы, как увезти Дионисио из Ипасуэно.

Она предлагала вместе отправиться в Мадрид, где у нее друзья, а потом, может, во Францию, где друзей еще больше. У Дионисио падало сердце: он еще был по самую маковку в долгах с последней поездки в Испанию, хотя ночевал там исключительно на стройплощадках. Аника, осчастливленная богатым и снисходительным отцом, давно привыкла, что отсутствие денег – вовсе не препятствие, и не могла вообразить отчаянного положения человека, пытающегося на преподавательское жалованье вести цивилизованную жизнь.

– Ой, нет, милая, – отвечал Дионисио, – в это время года в Мадриде такая жара, даже местные не выносят. У них каждый день сплошная сиеста. Мне казалось, ты хотела поехать в Гайану?

– Нет, – говорила Аника, – я подумывала съездить, но не в сезон дождей.

– А почему бы тебе не съездить в Мадрид? – предлагал Дионисио. – В самом деле, я-то не могу себе этого позволить, но не собираюсь портить жизнь тебе. Когда вернешься, мы могли бы съездить к моим сестрам или, может, погостим у родителей в Вальедупаре. Я бы там подработал, потом слетаем на Карибы. Можно в Новую Севилью. Там такая старина, так красиво, и полно укромных уголков, есть где влюбленным порезвиться.

– Ты только об этом и думаешь! – смеялась Аника, а про себя размышляла, что Вальедупар и Новая Севилья все-таки достаточно далеко от Ипасуэно. А пока выдумывала поводы, чтобы не пускать Дионисио туда, где он обычно появляется.

Заправила никаких болей в толстой рыхлой заднице не испытывал. Отсюда вопрос: быть может, боль в руке была чисто психосоматической?

28. Laslocas[26] (1)

Аника с Дионисио пили кофе в гостиной и смотрели телевизор. Дионисио сидел в мокрых брюках: почтенная кофеварка, излишне возбуждаясь, плевалась содержимым по всей кухне, и Дионисио попал под один судорожный выплеск. Аника счистила гущу и велела переменить брюки, а испачканные замочить.

– Хорошо, любимая, – сказал Дионисио. – Только сначала выпью кофе.

Аника привалилась к нему, положив голову ему на плечо и взяв под руку, и ни о чем в особенности не думала – разве о том, как хорошо сидеть вот так, положив голову ему на плечо и взяв под руку.

Дионисио зубами вытянул из пачки сигарету, щелкнул по ней языком, чтобы выпрямилась, и достал спичку из коробка. Поставил коробок на бок, прижал средним пальцем, большим и указательным зажал спичку и, чиркнув, зажег ее одной рукой.

– Мне нравится, как ты это делаешь, – сказала Аника; ловкий фокус внезапно усилил ощущение счастья.

Дионисио попробовал ее научить, но сначала коробок не хотел стоять на боку, потом улетел через всю комнату. На третий раз спичечная головка отломилась и, ведомая безошибочным инстинктом разрушения, описала пламенную дугу и приземлилась на диванной подушке.

– Матерь божья! – воскликнула Аника и, вскочив, заплясала по дивану, приговаривая: – Нет уж, лучше буду зажигать, как все люди.

В этот момент в Ипасуэно прибыла женщина по имени Фульгенсия Астиз; привлеченная мифом, она поклялась родить ребенка от Дионисио Виво. Весь путь от Буэнавентуры она проделала с одной котомкой, где лежали самые необходимые пожитки и несколько бутылочек с безотказным приворотным зельем. Фульгенсия добиралась на попутных грузовиках и джипах, избегая назойливых приставаний водителей с помощью образка с телом Христовым, который отпугивал насильников, и посредством внушительных мускулов, позволивших ей обезоружить мужчину с ножом и выйти из схватки победительницей, сломав обидчику нос. Фульгенсия Астиз остановилась в дешевых меблированных комнатах и целыми днями бродила по городу в поисках Дионисио, уверенная, что узнает его по наитию, как только увидит.

Но вечером выяснилось, что три женщины, с которыми Фульгенсия Астиз делила комнату, прибыли с той же целью. Завязался горячий спор: каждая отстаивала право первенства в вопросе рождения ребенка от Дионисио Виво, перечисляла собственные добродетели и распространялась о неизмеримой силе своей любви; затем дамы подрались. Бой шел по принципу «каждая против всех», образовался клубок, откуда торчали молотящие, царапучие конечности, летели плевки и доносились словечки, от коих покраснели бы уши самого невозмутимого закоренелого уголовника, что пожизненно обретается за решеткой. Когда весь пол был усеян вырванными клоками черных волос и сломанными ногтями, но Агустин из полицейского участка еще не прибыл утихомиривать потасовку, женщины упали друг другу в объятья, поклялись навеки стать сестрами и содействовать друг другу в поисках, а остаток вечера провели за составлением планов наполеоновской четкости и размаха.

Сообщницы расселись по кроватям и поведали, как почувствуют, что перед ними Дионисио Виво. Фульгенсия была убеждена, что узнает его по виду – он невероятно красив; другая женщина сказала, что однажды, когда изучала его письма в «Прессу», комнату заполнил слабый, но несомненный аромат гвоздик, и она точно узнает его по запаху. Третья сообщила, что, мечтая о постели с Дионисио, отчетливо слышала, как ураган срывает рифленое железо с крыш, а последняя поведала, что он явился в виде призрака, говорил с ней, и теперь она узнает его по голосу. Они купили в ратуше карту города и разделили его на четыре сектора, чтобы каждая в боевой готовности систематически прочесывала свою часть, пока местонахождение Дионисио не будет установлено. Когда он отыщется, они все явятся к нему и на коленях предложат свою совместную преданность.

Тем временем женщины тонкой струйкой наполняли Ипасуэно. Они прибывали отовсюду: приезжали антиохийки, известные своим фатализмом и неустрашимой волей к борьбе даже в отсутствие противостояния, бережно взлелеянными неврозами, нездоровым местным патриотизмом и неискоренимой склонностью произносить звук «с» еще гуще кастилийского. Появлялись работящие нариньийки, славившиеся ненормальной приверженностью традициям, политической страстностью, полной трезвостью, смущающим гостеприимством, упрямым сопротивлением всему новому, пока оно не превратится в старомодное, любопытной лексикой и манерой говорить словно через губу. Прибывали кундибоя-кийки с индейской внешностью, которых отличали напускная скромность и робкий взгляд оленьих глаз, жажда получать бессвязную и ненужную информацию, а также пылкая покорность. Приезжали самоуверенные уроженки прибрежных районов, известные склонностью к преувеличению, добродушием, наличием африканской крови в жилах, щедрым распутством, дурацким чувством юмора, душой нараспашку и манерой проглатывать между гласными согласные звуки, придающие речи осмысленность. И помимо нескольких случайных женщин из других стран (например, из Тибета, полагавших, что Анды являются подлинными Гималаями), приезжали сантандерианки. Это непреклонные и агрессивные женщины, которые в более спокойные времена посвящали себя территориальным тяжбам, таили обиды, поклонялись бессмысленной доблести и затевали дьявольские романы со смертью в самых жутких ее проявлениях. Численно они превосходили всех остальных, вместе взятых, ибо предсказывали верную гибель Дионисио Виво, хотели воочию видеть его героизм и присутствовать при убийстве, желали, чтобы рожденные от него дети, унаследовав его храбрость, погибли в такой же неравной борьбе.

К вышеупомянутым обобщениям можно добавить и национальные черты, присущие всем этим женщинам. Как известно, широта и долгота местопребывания нации значения не имеют, важна высота над уровнем моря: чем выше страна, тем менее общителен и доверчив, тем более подозрителен и замкнут ее народ. Впрочем, женщины все, как одна, не желали сравнений – каждая боялась, что сравнение окажется не в ее пользу, – и единодушно не любили ответственности из страха потерять свободу. Менее вспыльчивые, нежели испанки, они были способны на большую преданность, самопожертвование, стойкость и выдержку. Каждая непредвзято считала себя центром вселенной и потому находила чужую гордыню невыносимой. Их объединяло страстное нетерпение в достижении результата и столь сильная нелюбовь к технике, что поломка автобуса, в котором они ехали, даже в глуши, доставляла им огромную радость, потому что подтверждала справедливость их ненависти к машинерии.

Эти женщины обладали невероятным талантом с ходу оценить человека с объективностью бихевиориста, интуицией юнгианца и уверенностью ученого-логиста, выше всего ставя тех, в ком не было позы и наигранности. Ум их был острее крестьянского мачете и цепче колючек кактуса, что компенсировало их неприязнь к труду и позволяло в разбитом ими лагере приятно проводить время.

Но более того – они в полной мере проявляли дар национального характера: умение дружить и быть щедрым. Подарки циркулировали по лагерю с такой скоростью, что презент мог вернуться к первоначальной дарительнице через несколько часов, побывав в руках у каждой, а клятвы в вечной дружбе давались столь часто, что утомили святых, призывавшихся в свидетели. Подобно всем соплеменникам, эти женщины владели уникальным даром к месту цитировать стихотворные строки, и поскольку они пребывали в обществе друг друга непрерывно, их речь приобрела совершенный поэтический ритм.

Поначалу у женщин возникли сложности с размещением. Гостиниц как таковых не имелось, а малоприятные пансионы уже переполнились. Некоторые дамы приспособились к нищенской жизни и спали в подъездах и подворотнях, создавая угрозу здоровью прохожих, спотыкавшихся о них в темноте. Другие, из числа более предприимчивых, снимали угол у местных, устраивались прислугой, работая за стол и жилье, и семьи, бывшие беднее нищих, вдруг оказались в завидном положении – их прямо на руках носили. В конечном счете женщины устроили лагерь на окраине; Ипасуэно, совсем как столица, обзавелся собственной небольшой трущобой с лачугами из картона, кровельного железа, брошенных автомобильных каркасов, досок, горных обломков, что приносили лавины, и все это скреплялось веревочками и тряпочками. За песо с человека в день Рамон сдал женщинам в пользование свой козий луг, что приносило хороший доход, да еще женщины любили и баловали козочек, кормили сахаром и всякими лакомствами, отчего молоко и мясо сделались душистыми, сладкими и поднялись в цене на рынке. За козью своенравную, но забавную дружбу терпеливые женщины мирились с тем, что животные жуют в лачугах что ни попадя.

Менее желанным было назойливое общество мужчин, которые волчьими стаями собирались перед лагерем и до тошноты изводили намеками и похотливыми предложениями. К болтовне женщины относились с высокомерным презрением, какого она и заслуживала, но гораздо труднее было справиться с постоянными нападениями и попытками надругательства. Ситуация достигла пика, когда банда вооруженных головорезов из Клуба прибыла на джипах и, размахивая оружием, силой попыталась увезти нескольких женщин, дабы избавить себя от необходимости рыскать по селениям.

Эти люди совершили роковую ошибку – все потому, что они не знали, кто такие сантандерианки, составлявшие к тому времени большинство в лагере. Едва стало ясно, что происходит, женщины с мачете, револьверами, дробовиками и дубинками выскочили из палаток и хибар и за несколько неистовых мгновений сокрушили бандитов. Одна дама, ни секунды не раздумывая, выдернула веревки, скреплявшие ее лачужку, отчего та завалилась набок, и связала негодяев. Плененные бандиты, дико вращая глазами, упирались, но их скопом столкнули с горной кручи, не забыв пришпилить каждому к рубашке пространное письмо, где объяснялись причины такого поступка. Ударяясь о камни, связка бандитов полетела вниз, а воинственные сантандерианки проводили ее победными криками. В дальнейшем они устраивали подобное представление всем потенциальным насильникам, ущелье почернело от стервятников, чем было опровергнуто местное поверье – дескать, расселина так глубока, что и птице до дна не долететь. Затем набеги прекратились.

Более тонко и хитро ухаживали другие мужчины, во множестве прибывавшие издалека и утверждавшие, что они – Дионисио Виво. Поначалу несколько женщин попалось на эту уловку, но обман раскрылся почти сразу, когда обнаружилось, что в постели самозванцы ведут себя недостаточно мистически. Некоторые дамы попали под чары самых обаятельных мошенников и бежали с ними, отказавшись от цели своего приезда, но оставшиеся ввели простую систему контроля, которую можно проиллюстрировать на примере Хереса.

Наружность Хереса, как и большинства прибывавших под видом Дионисио Виво в надежде на бесплатную любовь, немедленно вызвала подозрения. Начать с того, что он был почти совершенно лыс, с отвисшим брюшком, в грязной рубашке, с огромными мешками под глазами, шанкром на губе и в потешном наколеннике. Его лицо ни в малейшей степени не несло печати тонкого ума, предполагавшегося у Дионисио Виво, не наблюдалось ожидаемого сходства с Христом, не замечалось даже нимба. Доблестная Фульгенсия Астиз потребовала назвать точную дату публикации последнего письма Дионисио в «Прессе» и пересказать его содержание. Весьма туманное и путаное изложение Хереса выглядело неубедительно, и тогда Фульгенсия попросила показать его «цыдулю».

– Мою цибулю? – переспросил Херес.

– Ваше удостоверение личности, которое по закону вы должны носить с собой. Предъявите.

Еще одна сантандерианка с ниспадавшими на лицо черными волосами и внушительным «магнумом» в руке шагнула вперед и достала удостоверение у Хереса из нагрудного кармана. Она внимательно изучила документ, отметив, что он украшен россыпью штампов и отпечатком правого указательного пальца, затем взглянула на имя. Показала удостоверение Фульгенсии, и та презрительно глянула на Хереса, который совершенно смешался и забормотал:

– Я очень извиняюсь, дамы, но вы столь очаровательны и…

Ствол «магнума» ткнулся ему в спину, и под градом насмешек, оскорблений и камней Хереса выпроводили; больше он не пытался повторить этот трюк. Херес отправился в бордель мадам Розы, где его тоже не приняли из-за шанкра на губе.

От жизни, столь близкой к природе и с малым числом удобств, женщины скоро стали диковаты и неухожены – объект любопытства, а порой и насмешек жителей Ипасуэно. Часто слышалось, как женщины хрипло поют гимны, а по городу циркулировали самые невероятные слухи, из которых некоторое правдоподобие имело только то, что дамы способны разорвать человека на куски и являются последовательницами Дионисио Виво.

Крайне любопытно, что женщины не предприняли очевидного шага и не справились о Дионисио в колледже. Словно боялись, что встреча с героем может разочаровать. В них росло молчаливое убеждение, что, согласно их же собственным мифам, настанет день, когда герой придет сам.

Любители классической древности немедленно усмотрели в ситуации исторические параллели и, в зависимости от своей склонности к римской или эллинской мифологии, называли женщин «вакханками» и «менадами». Рамон – наверное, единственный в департаменте полицейский, что-то знавший о древних легендах, озорничал, извлекая из этого положения выгоду: он распространял многочисленные истории про Дионисио, прилежно вычитанные в энциклопедии, с расчетом, что они достигнут ушей Заправилы.

Он развлекал доверчивых завсегдатаев баров чудесными сказками, как однажды Дионисио обернулся козленком, и за ним ухаживали водяные нимфы; как он стоял в колеснице, запряженной ягуарами, как превратил реку в вино, и преследователи, опьянев, утонули, как вокруг него вырастали виноградные лозы, и кто пытался их срезать, отсекал мачете собственную ногу. Если кто-то хотел связать Дионисио, витийствовал Рамон, путы просто спадали, а еще Дионисио умел превращаться во льва и однажды вывел свою мать из загробного мира, обменяв ее на ту, кого любил сильнее всего. Истории быстро расходились по всему городу, и порой Рамон изрядно веселился, когда они возвращались к нему, украшенные еще большими преувеличениями, чем при первом изложении.

Аника с Дионисио с самого начала знали о женщинах в городе и цели их прибытия, но считали, что это не имеет отношения ни к повседневной жизни, ни к их любви. Дионисио относился к поклонницам как к одной из жизненных причуд, а Аника ощущала опасность, лишь когда любимый отпускал в адрес женщин скабрезные шутки или притворялся, что собирается с поклонницами повидаться. Как и все в городе, за исключением любителей древних мифов, Аника и Дионисио называли этих женщин «чокнутые».

29. Вальедупар

Наконец пришло время Дионисио и Анике совершить нелегкое путешествие в Вальедупар – город весьма несерьезный, где жители вешали ананасы на лимонные деревья, просто чтобы сбить с толку туристов, и где некогда ослица генерала Фуэрте родила котят. С тех пор как отец Дионисио, генерал Хернандо Монтес Coca, не прибегая к махинациям, для подтверждения своих губернаторских полномочий назначил выборы, город стал корневищем, краеугольным камнем зарождавшегося в стране местного демократического движения. Отсюда снаряжались военные экспедиции для подавления воображаемых коммунистических восстаний в районе Чиригуаны, скрывшейся под водами впечатляющего потопа, что способствовал обнаружению древнего города инков, которому Аурелио дал имя «Кочадебахо де лос Гатос».

Влюбленная пара грузила пожитки в древнюю машину. День выдался пасмурным, но душным, и Дионисио с Аникой совершенно взмокли, пока таскали вещи. Они загрузили кучу музыкальных инструментов, чтобы Дионисио сочинял песни и музицировал, и вскоре выяснилось, что больше места ни для чего не осталось. Потом было решено прихватить мопед Аники: Дионисио хотел, чтобы она чувствовала себя независимой. Учитывая размер и несимметричную форму «Нортона», запихнуть его в машину оказалось невозможно, однако путешественников осенила идея привязать его на крышу, пропустив через окошки веревки. Теперь дверцы автомобиля не открывались, и забираться и вылезать из него следовало тоже через окошки.

Пара пустилась в двухдневную поездку по знойным льяносам, и у Дионисио возникло ощущение, будто одна из жизней его закончилась, и ничего уже не будет, как прежде. Он даже не мог вспомнить, когда последний раз был счастлив так удивительно и так долго; его распирало от ощущения силы и здоровья, он с удивлением понял, что еще молод. Такими далекими казались дни, когда он просыпался по утрам и не мог понять, живой он или умер во сне. И Аника давно перестала оплакивать смерть матери.

Поездка на родину Дионисио прошла в основном без неприятностей, если не считать символических капризов машины. Один раз лопнул шланг подачи воды, потом забарахлил распределитель зажигания, и двигатель, стрельнув выхлопом, заглох. Что самое неприятное, от удара об кочку стал отваливаться самодельный глушитель, а разговаривать под треск мотора весьма затруднительно. Кроме того, дороги были, как водится, жутко изуродованы, все в рытвинах и промоинах, а потому лишь нетрезвые водители держались своей полосы, и лишь такие оптимисты, как Дионисио, надеялись куда-нибудь добраться.

В льяносах все по-другому. Скотина не такая гладкая и упитанная, как в сьерре, но с раздувшимся от паразитов брюхом и отчаянием на морде. Кошки – не элегантные философы, а запаршивевшие воришки. Травы – не сочные и густые, а пожухлые, иссушенные жарой, которая искажает предметы и так радикально действует на человеческий организм, что мочиться требуется раз в день, по вечерам; при такой жаре лепешки из маниоки можно испечь, просто положив их на крышу машины. Влажность такая, что даже знаменитая финская баня не может соперничать с ощущением, будто тебя заточили в собственном теле, которое обернули насквозь отсыревшим армейским одеялом. В бедных селениях чуть ли не на каждой глинобитной домушке с крышей из пальмовых листьев унасестился канюк или гриф в позе скучающего новобранца-часового. В дверных проемах неизменно видишь кучу тряпья, которую венчает непроницаемая физиономия его обладателя, всегда с большой сигарой в зубах и часто с грязным дитем, одной ручонкой цепляющимся за шею родителя, а другой запихивающим себе в рот желе из гуайявы.

Путешественники остановились на ночлег в лимонной роще, повесили индейский гамак. Ночь остудила мир до живительной прохлады, дождя не намечалось; усевшись под деревьями, влюбленные прислушивались к обезьяньим крикам, поглядывали на светляков, пили кофе и спорили, могут ли передавать бешенство летучие мыши. Когда парочка стала забираться в гамак, это была потеха, потому что сразу двоим в него залезть и не вывалиться весьма сложно. Аника удерживала гамак, лежа поперек сетки, чтобы Дионисио тоже залез; опытным путем они открыли секрет, столетиями известный индейцам: в гамаке удобнее всего ласкать друг друга, лежа наискосок. Потом они крепко, без сновидений уснули и пробудились поутру, опухшие от укусов и слегка поджаренные солнцем.

Дионисио гнал машину на бешеной скорости, чтобы кабину продувало ветром, и к тому же им хотелось успеть в Пуэсто-Гранде к четырем часам и посмотреть, как знаменитый механический негритенок на городских часах выскакивает и бьет молоточком в колокольчик. В означенный час кукла шатко выехала из ниши, нерешительно тюкнула четыре раза в колокольчик и убралась восвояси. Возникло ощущение разочарованной пустоты, какое часто бывает после встречи с чудесами техники, но все равно пара направилась отметить свое прибытие в мотель «Майами». В баре, где кишели куры, а единоличным хозяином проживал боров, жравший сигаретные окурки и огрызки сигар, Аника спросила:

– Тебе не кажется, что мы сами чокнутые?

С приближением к родительскому дому Дионисио почувствовал, как внутри разливается тепло. Их род происходил из Ипасуэно, но семья генерала проживала в департаменте Сезар уже так давно, что Дионисио считал своим настоящим домом Вальедупар, тем более что сумасбродные причуды местных жителей как нельзя лучше подходили его характеру, а на одуряющую жару и разрушительные ливни, ненасытных прожорливых насекомых и назойливый стрекот охрипших сверчков в темноте можно не обращать внимания.

Родители Дионисио жили теперь в доме неоколониального стиля с облупившейся краской и прохладными внутренними дворами. Во дворе находилась увитая бугенвиллией копия аристотелевской беседки и разбит обширный сад, стараниями матушки-садовницы превращенный в благотворный лес, – каждое знаменательное событие отмечалось посадкой деревца, и теперь обитатели дома задыхались в непомерном изобилии авокадо, гуайявы и цитрусовых. Генерал обычно давал солдатам наряды на сбор плодов, а потом корзины выставлялись перед воротами, и караульным приказывалось раздавать фрукты нуждающимся женщинам и изголодавшимся путешественникам.

Сам дом будто примирился со временем. В нем жили воспоминания о помпезных празднованиях и визитах высокопоставленных особ, он словно удалился на заслуженный отдых, чтобы выращивать розы и основательно Расслабиться, не испытывая горечи, не сожалея о прошедшем. В коридорах висели фамильные портреты, и среди них изображение графа Помпейо Ксавьера де Эстремадуры с дырочкой на носу, которую посредством духового ружья проделал в юные годы генерал, желая отомстить предку за суровый укор в лице. На стенах висели коллекции сабель, пик и мушкетов колониальной эпохи, а еще часы, такие старые, что застали времена, когда никто никуда не спешил, и потому не требовалось минутной стрелки. Одна из домашних кошек завела привычку пихать в механизм живых мышей, и теперь в часах проживало небольшое, но процветающее семейство, члены которого овладели искусством точно определять время, когда пора прятаться от движущихся деталей.

Род Дионисио был древним, родословная документирована, отчего все члены семьи ощущали уверенность в своем праве на существование. Генерал уже настолько запутался в семейных традициях, что порой забывал, в каком веке живет, и супруга ему напоминала. По складу ума он был сугубо мирным человеком, на лице его застыла озадаченность, а своими чувствами генерал управлял, руководствуясь военным пониманием порядка и принципами разумного человеколюбия.

Вид матушки Дионисио говорил о том, что некогда она являлась горячей поклонницей Кармен Миранды,[27] – это обстоятельство выдавалось главным образом прической, которая не менялась с юности и по-прежнему ей шла. Мама Хулия была парадоксальной вегетарианкой: ей нравилось подавать к столу сочные куски жареного мяса и смотреть, как семейство прожорливо их поглощает, а самой тем временем ковыряться вилочкой в спартанской порции тушеных овощей. Мама Хулия обладала поразительным даром наивности и проницательности, всегда понимала других людей лучше тех, кто владел мрачными секретами психологии или в равной степени пессимистичными тайнами христианства. Она досконально знала все темные суеверия и приметы, прилежно и с увлечением следовала им, но ни в одну не верила. Генерал был убежден, что жена родилась на столетие раньше, чем следовало; она славилась на всю округу как спасительница раненых зверей и птиц, а он полагал, что о цивилизации можно судить по отношению людей к животным, и высчитал: пройдет не менее ста лет, прежде чем весь народ станет относиться к зверью, как мама Хулия. Расчеты были сделаны с помощью статистических данных министерства сельского хозяйства и отражены в большой диаграмме, которая теперь висела в рамке в коридоре возле фотографий подразделений, где приходилось служить генералу.

Дионисио и Аника прошли проверку охраны у ворот, подрулили к дому и, застревая в окошках, еще выкарабкивались из машины, когда ее окружила встречающая делегация в составе прислуги, генерала, всех домашних животных и присоединившихся к ним подраненных зверей, не пожелавших оставаться в стороне. Генерал расцеловал сына в обе щеки, заключил в объятия, по-военному крепкие, затем галантно приложился к щечкам Аники, произнес тщательно продуманные комплименты и поздравил Дионисио с тем, что тот сумел отыскать себе такую рослую даму. Мама Хулия вышла из дома, переобнимала всех, включая мужа, и с одного взгляда вычислила Аникин характер. Вечером она сообщила сыну, что уже любит девочку за ее чистую душу. Дионисио пустился в невероятно пространные перечисления добродетелей и привлекательных сторон возлюбленной, а мама Хулия в ответ фыркнула:

– Я сказала абсолютно то же самое, только одной фразой.

Аника легко вписалась в устои дома, а Дионисио тотчас вернулся к отведенной судьбой роли, состоявшей в том, что он единственный из домочадцев (включая слуг, к которым родители относились как к почетным гостям) был лишен чувствительного воображения, но обладал отвагой, чтобы убирать кошачье дерьмо, избавляться от змей и пауков, выпускать на волю птиц-подранков и отлавливать случайно проникших в дом грызунов.

30. Алхимическая атака его превосходительства

С тех пор как его превосходительство занялся с супругой чувственной алхимией, он изо всех сил старался обеспечить свои действия соответствующей физиологической поддержкой.

В день, намеченный для безжалостного отмщения Заправиле, президент поглотил неимоверное количество настоя дамианы, спецрейсом доставленной из Мехико. Эта трава эффективна не только для пробуждения сладострастия, но еще действует на психику, подобно марихуане, которую его превосходительство считал прекрасным средством для расположенности к чувственным предметам. В дни занятий герметическими таинствами президент обычно пребывал в состоянии, не подходящем для управления страной; соответственно, его канцелярия закрывалась, а он сам, размахивая руками и бормоча что-то себе под нос, бродил по дворцу, пока своенравные видения бурлили в нем за печатью дверей одурманенного сознания.

Его превосходительство выпил также непомерное количество гуараны и катуабы,[28] привезенных с Амазонки, где главу государства с ними познакомил индейский вождь во время одной из редких президентских поездок в глубинку. Эти травы способствовали великолепному самочувствию – и духовному, и физическому, – с избытком заменяя женьшень и большие дозы витамина Е.

Недавно его превосходительство узнал, что в Соединенных Штатах возможно оснаститься любопытным прибором – гидравлическим мешочком, внедренным в пещеристую ткань члена. В брюшную полость у основания члена вшивается резервуар с инертной жидкостью, а в мошонку – насос. Требуется лишь осторожно, однако решительно сдавить мошонку, жидкость из резервуара перетекает в член и впечатляюще его выпрямляет; чтобы с царственным достоинством избавиться от наполнения, нужно качнуть насос опять. Его превосходительству подумалось, что с таким устройством занятия сексуальной алхимией теоретически могут идти непрерывно. Он уже заказал рекламные проспекты на вымышленное имя и пока не собрался лечь на чудодейственную операцию лишь по двум причинам: во-первых, слишком велико бремя президентских дел, во-вторых, мысль, что ему рассекут член, наполняла президента безотчетным ужасом. Однако изобретательность и человеколюбивая природа идеи переменили взгляд его превосходительства на Соединенные Штаты, и он уже различал в этой предприимчивой стране образец общественного устройства. Агрегат преисполнил его большим сочувствием к требованиям американского правительства насчет уничтожения наркокартелей.

Президент Веракрус и его послушная жена весь день старались не думать о сексе, чтобы не расплескать психосексуальную энергию, которая потом пригодится во время соития. Самое парадоксальное, что стремление о плотском не думать сосредоточивало внимание на нем, и этим объясняется, почему супруги закатывали сами себе оплеухи – пытались отвлечься на боль. (Это объяснение опровергает слухи и разговоры о ненормальности четы, и оставьте в покое Разум Нации.)

Ранним вечером, когда полная луна светила прямо в окна главного будуара страны, его превосходительство и сеньора Веракрус приняли ванну и тщательно вымыли друг друга везде, дабы смыть не только грязь, каждодневно наносимую ответственной должностью, но и незримую духовную пагубу, что всегда отыщется в повседневной жизни. Потом они вытерлись свежими полотенцами, выстиранными в горной ключевой воде, в которой с гарантией отсутствовали химические и промышленные примеси: ее можно приобрести в бутылках на улице Фернандо в торговом центре Эразмо Хидальго, «Поставщика Редких Древних Поделок и Малоизвестных Предметов Роскоши».

Затем, согласно годами отточенному церемониалу, каждый облачался у себя в комнате. Его превосходительство изображал Озириса,[29] увенчанного египетской короной, смахивавшей на большой белый презерватив с огромными зелеными гусеницами спереди и сзади. Президент клеил себе длинную навощенную бороду, загибавшуюся внизу, и закутывался в белый халат, который по замыслу должен был напоминать обмотки мумии, поскольку Озирис – не только бог воскрешения, но и судия мертвых. Его превосходительство держал в руках посох и цеп, а на челе нес невероятно серьезную возвышенность помыслов.

Сеньора Веракрус появлялась в весьма правдоподобном образе Изиды.[30] В руке систрум,[31] на голове впечатляющее сооружение из пары изящно изогнутых коровьих рогов с сияющим солнечным диском между ними. На лбу красовалась голова чучела кобры; пряди волос, как полагается, выпущены перед ушами. Черный парик с длинными волосами перехвачен золотым обручем, на шее разноцветное ожерелье, на руках у плеч и в запястьях – тройные браслеты. Босая, стройное тело затянуто в белое платье без бретелек, похожее на чехол, а подведенные черным карандашом глаза изумительно подобны очам Гора.[32]

Затем они вводили в комнату своего магического первенца – огромного черного ягуара в красном воротнике, сверкавшем самоцветами; присутствие твари, что могла сойти за богиню Сехмет или Бает, добавляло всей атмосфере достоверности. Поразительная зверюга сворачивалась на коврике и весь дальнейший ритуал дрыхла.

Приняв вид и, стало быть, переняв мощь божеств, чета становилась лицом к лицу и возлагала руки на плечи друг другу. Очень торжественно и убежденно они нараспев прочитывали все сорок два стиха возвышенного «Утверждения Невинности», которые отыщутся во всех почтенных вариантах «Книги мертвых».

Прочитав весь текст по пришпиленной к стене шпаргалке, сеньора Веракрус обращалась к супругу: «Ты – мой царь, мой воскресший Озирис, мой жрец!», а тот разводил руки, перед тем скрещенные на груди в знак Озириса Усопшего, и поднимал их, обратив ладонями вверх – символом Озириса Воскресшего.

Затем его превосходительство взывал к супруге: «Ты – моя царица, моя ожившая Изида, моя жрица!»

Стараясь избежать не подобающей богам спешки, они раздевали друг друга и ныряли в постель. Потом следовал длительный период, когда они с величайшей томностью ласкали друг друга во всех доступных местах, время от времени прерываясь, чтобы освежиться посредством охлажденного шампанского, которое некогда французский посол порекомендовал как крайне мощную поддержку в эротических затеях. Этот господин утверждал, что в низу желудка есть клапан, который захлопывается, едва туда попадает что-то очень холодное. Когда температура продукта становится приемлемой для переваривания, клапан открывается и разом сбрасывает все шампанское в кишечник, чем и объясняется бодрящее воздействие этого напитка.

Когда уже не хватало сил выносить танталовы муки и возникали все необходимые условия для мистического соития, сеньора Веракрус с божественным апломбом усаживалась на президентский член и с изысканной нежностью обхватывала его влагалищем; этот панамский трюк позволял обоим еще долго удерживаться на грани взрыва. Если вдруг его превосходительство чувствовал неудержимый порыв раствориться в оргазме, он сосредоточивался на необычном головном уборе жены, что помогало отползти от края пропасти.

Во время этого грандиозного ритуала всегда случались любопытные паранормальные явления, порожденные напряженной концентрацией и великолепием наслаждения. В этот раз свернувшийся калачиком огромный черный ягуар взлетел и продолжал спать, зависнув в метре над полом, а стрелки дворцовых часов согнулись под прямым углом. Вдобавок комната наполнилась ароматом печеных плодов и поджаренного тмина, а сеньора Веракрус отчетливо почувствовала, как по спине вверх-вниз пробегают персты ангела.

Когда это произошло, она уже не могла сдерживаться и достигла такой сокрушительной кульминации, что увенчанный рогами и солнечным диском убор слетел с головы, а египетская корона его превосходительства наползла ему на глаза. Но это не отвлекло их от наивысшей сосредоточенности, ибо в момент божественного распада на части они всей силой воображения представляли свое долгожданное «магическое дитя», каковым на сей раз была внезапная смерть Заправилы.

Потом, когда здоровенная кошка с грохотом шлепнулась на пол, а все дворцовые часы отстали на десять минут, сеньора Веракрус, рыдая и трепеща, лежала в объятиях мужа.

– О, папулик! – стонала она. – Еще хочу!

По лицу его превосходительства промелькнул испуг, и президент вновь подумал об операции.

31. Подлива агуакате и Голый Адмирал

Ночью мама Хулия была шокирована скрипом половиц, когда влюбленные сновали друг к другу в комнаты, полагая, что маскировочный слив воды в туалете и неумолчный стрекот сверчков заглушат шум. Генерал сказал: «Перестань, женщина, совершенно ясно, что они женаты дольше нас», – после чего она утихомирилась и великодушно договорилась сама с собой делать вид, что в ее почтенном доме по ночам царит католическое целомудрие.

Мама Хулия с генералом отбывали на отдых в Коста-Рику, и по обычаю для пригляда за домом вызвали Первую Весну. Достоверно никто не знал, кому и кем она доводится и вообще родственница ли, но она уже так давно считалась членом семьи, что не имело значения, если б она вдруг оказалась самозванкой, самой собой или кем-то там еще. Мама Хулия была убеждена, что даже с батальоном слуг Дионисио за порядком не уследит, и, вероятно, растерялась бы, выясни она вдруг, что сыну это по силам. Первой Весне, индианке-полукровке, было под семьдесят. В молодости она отличалась возмутительной неразборчивостью в связях, а старость посвятила поискам мужа. Эта женщина страдала расстройством личности, которое не мог вылечить ни один врач. Расстройство заключалось в том, что она не понимала шуток, хотя обладала грубоватым чувством юмора и обескураживающей привычкой говорить непристойности. У Первой Весны имелся и грех поменьше: она несводимыми чернилами вечно вписывала неверные ответы в сборники кроссвордов, чем приводила в беспомощную ярость маму Хулию, пока она не приучилась загодя прятать кроссворды в чемодан. Первая Весна интересовалась всем, но ни в чем, похоже, не разбиралась; обижалась на невинные замечания, а по правде обидные оставляла без внимания; как и мама Хулия, она обладала даром нянчиться с подранками и так же покорно смирялась с неизбежным, когда Дионисио приводил в дом подружек. Первая Весна тотчас подпала под чары Аники и переставала ворчать, едва та ее обнимала. Дионисио рассказал подруге, что с тех пор как Первая Весна служила в Мехико, ее любимое блюдо – барашек под соусом агуакате, и, вполне возможно, она будет подавать его каждый день – пророчество, сбывшееся в точности.

Когда прибыла Первая Весна с чемоданами, набитыми, можно подумать, свинцом и застывшей вулканической лавой, а генерал с мамой Хулией отбыли, для Дионисио с Аникой наступили счастливейшие времена. Аника вдруг сбросила все свои комплексы, будто изветшавшую одежду. Она при всех держала Дионисио за руку, ненасытно целовалась с ним прямо на глазах у блюстителей общественной морали и согласилась, наконец, что когда они вместе, каждый из них лучше, чем порознь.

Родители отсутствовали, Первая Весна храпела и во сне ругалась в дальнем конце дома, где ей грезились верблюды с львиными головами, совокупляющиеся с Президентом, и влюбленные проскальзывали друг к другу в комнату, даже не сливая воду в туалете. Аника, с каждым днем все более юная, лежала в ожидании под москитной сеткой, с гримасками, предваряющими акт любви: покусывала нижнюю губку, вскидывала бровки, а глаза у нее светились предвкушением наслаждения.

Сначала они лежали рядом, давая дню угаснуть, а телам – налиться неистовым теплом для слияния; затем наступало время рукам отправляться в странствия. Потом приходила пора путешествий языка и губ; он пробирался по ее длинным ногам, она – по шероховатой саванне его тела, и наконец, обессиленные и ублаженные, они засыпали крепким сном, а раздосадованные москиты облепляли сетку черной подрагивающей массой, которая всегда необъяснимо исчезала с рассветом.

Как-то вечером они отправились повидаться с Голым Адмиралом. Он был другом семьи, а на службе отвечал за призыв новобранцев на флот по всему округу, почему и оказался за сотни километров от моря, где заняться почти нечем, только устраивать разные причуды в саду. Заядлый натуралист, он разделял патриотический интерес бывшего генерал-губернатора Фуэрте к орнитологии и чешуекрылым. В юности Голый Адмирал выдвинул теорию, что ношение одежды сокращает выработку спермы, и с тех пор одевался, лишь покидая свои владения; его жена, таким образом, ни разу не отважилась устроить званый обед или пригласить влиятельных лиц погостить. Удивительно, однако подобное негостеприимство не тормозило продвижение Голого Адмирала по службе, как это случилось бы в вооруженных силах, скажем, Великобритании. Со временем Голый Адмирал совершенно одряхлеет и станет ходить нагишом все время, покидая усадьбу в том виде, в каком его замыслила природа, но не имея представления, куда направляется, и не помня по возвращении, где побывал. Его седовласая жена умрет от омертвения тканей, и в конце концов Адмирала поместят в дом престарелых, где его нагота никого не смутит. Он будет стоять в дверях сего милосердного заведения и с восторженной учтивостью приветствовать визитеров, имея вид хозяина нескончаемой вечеринки, чем возместит прожитые в Вальедупаре годы без светских приемов. Он умрет с безмятежным лицом и с внушительной эрекцией, подтверждающей юношескую гипотезу о выработке спермы.

Голый Адмирал призвал Дионисио, потому что знал: тот во время каникул всегда ищет работу; Адмирал радовался, что причуды у него в саду соорудит в меру известный философ. По сему случаю мысли его обратились к смерти, и он решил, что ему необходим мавзолей в виде пирамиды – точно такой, как с 1801 по 1812 год строил себе член британского парламента «Сумасшедший Джек» Фуллер[33] в Роуз-Хилле. Сей знаменитый муж был любимым героем Голого Адмирала, и Адмирал в подражание взбалмошному англичанину уже соорудил ротонду с куполом, башню затворника, обелиск и церковный шпиль без церкви. Дионисио с Аникой посмотрели чертежи, куда Голый Адмирал тыкал толстым пальцем, отчего-то казавшимся еще более голым, чем его хозяин, и Дионисио сразу понял неосуществимость плана. Он сказал, что в здешних краях нет каменоломен, а мавзолей такой высокий, что придется возводить леса из бамбука и досок – это удорожит строительство. Голый Адмирал ненадолго задумался и согласился, что мавзолей надо строить из глины, обложить саманом и делать такой высоты, чтобы после смерти он мог сидеть там голым, но в цилиндре и с бутылкой кларета в правой руке.

– Знаешь, Дионисио, почему этот англичанин не хотел, чтобы его похоронили нормально? Он говорил, его сожрут черви, червей склюют утки, а уток слопают его родственники. Опасался, понимаешь, кровосмесительного людоедства. Да, и вот еще что. Пол надо усыпать битым стеклом. Когда дьявол явится за мной, порежет себе лапы.

Вошла жена Голого Адмирала с чашечками гуарапы и дольками ананаса. У этой седой дамы щеки постоянно алели от смущения за мужа. Она считала, что обязана компенсировать его поведение изысканно старомодными манерами. Адмиральская супруга рассыпалась в столь поэтических и цветистых комплиментах, что одни усматривали в них издевку, другие иронию, а третьим вспоминались надгробные речи над катафалками национальных героев. Долгие годы она занималась каким-то неясным академическим проектом, поглощавшим почти все ее время, и пространно говорила об архивных изысканиях, даже вскользь не упоминая предмета раскопок. Когда она умерла и ее бумаги в конце концов разобрали, выяснилось, что на протяжении двадцати лет она собирала и сопоставляла все упоминания о кроликах, встречавшиеся в европейской литературе со времен Древнего Рима. Ее душеприказчики так и не поняли, что она вот-вот собиралась доказать, когда скончалась от омертвения тканей, сидя за столом с пером в руке над чистым листом бумаги, на котором сверху значилось только слово «Заключение».

Покинув дом, Дионисио с Аникой обсудили, не тронулась ли умом эта старая пара, и пришли к выводу, что супруги вроде абсолютно нормальные люди, у которых много денег и мало забот.

По дороге, когда Дионисио уже обдумывал постройку мавзолея, Аника изумленно спросила о том, что вертелось у нее на языке с момента, едва она украдкой бросила взгляд на Голого Адмирала:

– Ты заметил, у него херок кривой?

32. Танец огня (1)

Его называли Лазаро, но настоящее его имя было Прокопио, и за свою жизнь он сменил множество имен. Никто наверняка не знает, как передалось несчастье, но известно, что в детстве Лазаро жил где-то на Амазонке, у него был ручной броненосец, который заболел и умер, – зверюшка и могла оказаться переносчиком беды.

Лазаро происходил из семьи колонистов, что жила в лесу в хижине на сваях. Когда стояла засуха, они охотились на ягуаров и оцелотов, добывали шкуры, а в сезон дождей отлавливали дельфинов и длиннохвостых попугаев с красивыми перьями. Одни говорили, Лазаро стал таким потому, что над убийцами дельфинов висит проклятье; другие считали, это на него осерчал бог ягуаров. Да, многие обходили семью Лазаро стороной, ибо дельфины умеют превращаться в людей и брюхатят девушек на праздниках, а дельфинихи, отдаваясь человеку, так утонченно ласкают его хвостом, что многие мужики нечаянно захлебываются восторгом и тонут. И дельфинихи подолгу плавают вокруг утопленника, поют печальную песню, а затем подталкивают тело к берегу, чтобы родственники забрали и пристойно похоронили, пока труп не сожрали кайманы. Очень часто дельфины спасают тонущих, но иногда перепутают и спасают тех, кто вовсе не тонет, а ныряет за черепахами. С этим нужно смириться – это ведь лишний раз доказывает, какие они милые животные. Колонисты позволяют им таскать из сетей рыбу, а когда дельфины превращаются в людей и выходят из воды, мускулистые, с разноцветными глазами, они любят кого захотят, и считается, что нехорошо отказывать любовнику, любящему так нежно. Дети, рожденные от дельфинов, всегда возвращаются в воду, и существуют чуть ли не целые округа, где живут дель-финочеловеки, а потому вдвойне преступно их убивать. К тому же дельфины любят друг друга так романтично и шаловливо, так самозабвенно, что совершенно ясно: они посланы Господом учить нас своим примером.

Сила дельфиньей любви так велика, что, если натереть между ног мазью, приготовленной из полового органа инии, никто из представителей противоположного пола перед тобой не устоит; вот почему ее так стремятся заполучить не только «лодочницы» – проститутки, которые обслуживают прямо в лодках, сводни возят этих девиц вверх-вниз по реке, – но и те, кто неразборчив в связях, и те, кому требуется поддержка в любовной гонке. Встречаются подделки с тем же отчетливым, едким запахом и той же маслянистостью, существует и тайная торговля подлинным продуктом. Настоящую мазь тайком поставляют мерзкие людишки, что плюют на Господню волю и охотятся на дельфинов.

Семья Лазаро охотилась и хорошо зарабатывала, но люди не хотели с ними знаться, и никто не удивился, когда к Лазаро подкралась болезнь, которую и заметили-то не сразу. Поначалу ее ошибочно приняли за уродующую хворь лейшманиоз, которую вызывают заразные москиты, но позже выяснилось, что же это на самом деле, и тогда ему пришлось покинуть селение.

Все началось с едва заметных воспаленных царапин, и еще Лазаро обратил внимание, что к концу дня отекают ноги. К утру отечность проходила, и он, пожимая плечами, воспринимал это как небольшую неприятность – потерпеть, пока само не пройдет. Нос вечно был заложен, и порой выделялась кровянистая слизь. Бывало, засунет Лазаро палец в ноздрю, выковырнет засохшую корку и закопает ее в землю с заговором против хвори.

Если живешь в лесу, ходишь голышом и почти все время проводишь в воде или в тени громадных деревьев, жарко не будет, но когда темная кожа Лазаро после охоты блестела от пота, на ней появлялись красноватые пятна, особенно на руках и ногах, и мать его считала, что от почти индейской жизни в нем заговорила индейская кровь.

Когда лицо Лазаро стало покрываться буграми, он уже был женат на Раймунде, у них родилось двое детей. Потом настало время, когда жена не могла заставить себя коснуться его лица, поцеловать, и отдавалась ему лишь в темноте, да и то неохотно. Дети, совсем крохи, уклонялись от его ласк, и порой Лазаро одиноко плакал в лесу. Он ходил к знахарю, чья одежда целиком состояла из трещоток гремучих змей, он ходил к колдуну, умевшему заговаривать, но никто не знал, как избавить Лазаро от наростов на некогда красивом лице.

Уши Лазаро сделались толстыми и бугорчатыми, кожа на лице свисала толстыми складками; у него появилось прозвище «слон». Отекшие ноги еще больше оправдывали новое имя. Есть поверье: назови человека звериным именем, и рано или поздно он сделается похожим на этого зверя; люди стали давать Лазаро клички из злого озорства. Называли его «львом», и у него распухал, расплющивался нос. Ресницы и брови поредели, потом и вовсе пропали. Кожа стала сухой и чешуйчатой – Лазаро звали «рыбой». Проснувшись однажды утром, он обнаружил, что Раймунда забрала детей и ушла. Не в силах вынести тоски, Лазаро сел в лодку и поплыл вверх по течению к горам, где человек может подняться ближе к Богу и умереть в покое.

33. Мавзолей

Друзья в Ипасуэно заметили исчезновение Дионисио. Он не потрудился кого-либо о своих планах известить, и все тотчас пришли к выводу, что его наконец убили. Кое-кто из приятелей к нему заходил, но ни Херес, ни Хуанито не знали, где он, и никто не видел в городе его уникальной машины. Мысль, что он отбыл на каникулы, казалась нелепой: все знали, что по дорогам, непосильным даже для тракторов, в драндулете Дионисио далеко не уедешь. Друзья надели траурные нарукавные повязки и передавали друг другу весть о смерти Дионисио, пока о ней не узнал весь город, в том числе и Заправила, которому приписывали то самое дело, что он не сумел исполнить. Херес предложил устроить аукцион и распродать все вещи Дионисио на сувениры коллекционерам, но Хуанито его пристыдил, сказал, что без разрешения родственников трогать ничего нельзя. Рамон полагал, что с Дионисио все в порядке, но молчал, прикинув, что слухи о смерти друга помогут настроить общественное мнение против кокаиновых банд. Сеньор Морено, прекрасно знавший, где находятся Дионисио и Аника, уехал покупать «Калашниковы» у армейского офицера, получившего их от одного из главарей наркобандитов в обмен на взрывчатку, которой тот намеревался взорвать редакцию «Прессы». Главарь приобрел автоматы в отряде «Народно-освободительных сил»: часть сделки, по которой мнимые коммунисты за наличные обеспечивали охрану путей поставки наркотиков. Первоначально «Народно-освободительные силы» получили автоматы от самого сеньора Морено, купившего их у капитана Панамского сухогруза в Барранкилье, а тот по случаю приобрел их у арабского торговца оружием, закупившего «Калашниковы» в Анголе и у афганских моджахедов после того, как оружие изрядно послужило во Вьетнаме. Сеньор Морено увлеченно зарабатывал на перепродаже этого поскитавшегося и поизносившегося оружия и ничего не слышал о смерти дочкиного приятеля, пока не выяснилось, что приятель все-таки жив.

Декан факультета, где преподавал Дионисио, – дама, склонная к мелодраматическим эффектам, – поспешила известить «Прессу» о гибели философа при загадочных обстоятельствах и в форме эмоционального некролога отдать покойному дань. В его смерть не верили одни женщины из лагеря – они говорили, что он являлся им во сне, сказал, что жив, и предлагал поддержку. Ни одну в связи с исчезновением Дионисио не терзали опустошенность и утрата, и, как выяснилось, только «чокнутые» и были правы, поскольку они одни в этой ситуации не вели себя разумно. Все-таки вернувшись в Ипасуэно, Дионисио узнал, что его место в колледже объявлено вакантным, кафедре светской философии навечно присвоено его имя, а среди горожан открыта подписка по сбору средств на установку его статуи на площади, но если вдруг отыщется тело – то на строительство безвкусного мавзолея в отвратительном стиле рококо. И то и другое Заправила планировал взорвать, пока не узнал от своих людей в Вальедупаре, что Дионисио жив и здоров, и тогда начал разрабатывать идею, которую предложил сам сеньор Морено, решивший, что единственный способ спасти Анике жизнь – разлучить ее с любимым.

Пока в Ипасуэно разворачивались эти события, счастливые Аника и Дионисио сооружали опалубки для глиняных блоков, возводили деревянную модель мавзолея Голого Адмирала, устраивали бесконечные сиесты, объедались подливкой Первой Весны и томно предавались любви в обессиливающей духоте позднего вечера. Дни они проводили в трудах, вымазавшись с ног до головы, чем шокировали тех, у кого существовали некие предрассудки, как должно выглядеть генеральскому сыну.

Возведение мавзолея шло невероятно тяжело; Дионисио собирался заложить очень глубокий фундамент, который выдержит ураганы и землетрясения, – ему хотелось, чтобы сооружение простояло еще долго после его смерти, и на земле осталось свидетельство его существования. Однако строительство велось на земле, набитой обломками многовековой сельской жизни. Непрочная лопатка, позаимствованная из материных садовых инструментов, все время ломалась, натыкаясь на черепки, кирпичные обломки, корни деревьев, проволочную сетку, ослиные подковы, лемеха плуга, неопознанные железяки и даже мушкет, который бросил неизвестный конкистадор, вовлеченный в смертельный поход. В одуряющем зное пот лил с Дионисио ручьем, щипал глаза, Аника подменяла друга, пока сама не выбивалась из сил, и тогда они отправлялись на кухню и выпрашивали фруктовый сок у сговорчивых служанок Голого Адмирала.

В итоге Дионисио позвонил в инженерный полк и, назвав имя отца, одолжил землеройную машину; Аника мгновенно нашла с нею взаимопонимание и за пару часов сноровисто выкопала котлован. Слуги и лирическая жена Голого Адмирала за этим наблюдали, притащив из дома стулья и рассевшись под деревом. С тех пор почтенных лет садовник твердил, что на самом деле Аника – мужчина, невзирая на весьма заметные округлости под блузкой.

Влюбленная пара трудилась понемножку – так, в общем-то, любая работа и делается. Начинали с утра и работали, пока от жары даже деревья не начинали потеть; жена Голого Адмирала следила, чтобы у трудяг было вдоволь укрепляющих травяных отваров. Потом долго сидели в теньке, постреливая сигаретными окурками в ящериц и обсуждая доходившие из Ипасуэно сплетни. Затем шли в дом и ели изобретения Первой Весны с подливой агуакате и весь день посвящали сиесте в гамаках, подвешенных в копии аристотелевской беседки: дремали и глядели на птичек, порхавших в зарослях бугенвиллии. С наступлением вечерней прохлады возвращались к работе и трудились с ритмическими взрывами энергии, с каждым днем замечая, как растет великолепное сооружение. Дионисио смотрел на лицо Аники, светившееся гордостью за то, что они вдвоем сотворили, и сам наполнялся гордостью за подругу, самоотверженно окунувшуюся в работу, по тяжести сравнимую с трудом каторжника.

Сумерки быстро перетекали в темноту, стаи летучих мышей-вампиров вырывались из дупел – над корнями деревьев земля была темно-красная от накапавшей живой крови. Влюбленные уходили в дом, мылись и вновь отправлялись в гамаки под бугенвиллией.

Аника потом очень тепло вспоминала возведение мавзолея – особенно момент, когда они распили две бутылки чилийского вина и хрястнули их об пол, чтобы дьявол порезал себе лапы. Она согласилась взять только треть из отваленной Голым Адмиралом внушительной кучи песо, чтобы Дионисио мог без труда позволить себе поездку в Новую Севилью.

34. Если армейские офицеры – демократы, это вселяет надежду

В то утро Дионисио пробудился со вкусом сырого лука во рту и с ощущением, будто весь оплетен паутиной. Окончательно проснувшись, он понял: это оттого, что вечером предстоит свидание с Аникиным братом, прибывшим в вальедупарские казармы на однодневные курсы по технике подавления мятежей. Дионисио не только с большим предубеждением относился к военным вообще, делая исключение для отца и офицеров, которых знал лично, но его к тому же очень сердило, когда кто-то отвлекал от него Анику. Она и ее сестра Элоиза боготворили брата, служившего в элитных частях пограничной стражи, и Дионисио предвидел вечер в обществе назойливого, явного неофашиста, изрекающего догмы и привычного к поклонению.

Когда молодой капитан прибыл на джипе, подняв тучу пыли, и охранники у ворот махнули ему, чтоб проезжал, Дионисио тотчас затошнило при виде двухметрового нордического красавца с орденскими планками на груди.

Аника с сияющими обожанием глазами предложила сводить его в городской бар, и Дионисио, раздраженный, словно от муравьиных укусов, нелюбезно согласился. Но в баре братец показался не таким уж и противным, особенно когда Аника шепнула, что капитан очень боялся встречи с прославленным автором писем и возможным мучеником, претерпевшим от наркомафии.

– Я ехал сюда и думал, вас уже убили, – сказал капитан. – Утром прочел в «Прессе» ваш некролог и готовился весь вечер утешать сестру. Вообразите мое замешательство, когда я увидел, что вы живехоньки.

На Дионисио произвело впечатление, что армейский офицер читает серьезную газету, и ошеломило, что кто-то безо всяких на то оснований сообщает о его смерти.

– У вас газета с собой? – спросил он.

Прочитав собственный некролог и передовицу, где выражалась скорбь по поводу его кончины и превозносилась сила его духа, Дионисио немедля принялся сочинять остроумный ответ в редакцию о продолжающейся непрерывности собственной жизни. Аника и капитан с энтузиазмом включились в игру, и вскоре все трое покатывались со смеху, опустошая бутылки с быстротой, что встревожила бы и унылого скандинава.

Натянутость рассосалась, Дионисио забыл, что намеревался отмалчиваться, и выяснилось, что мужчинам есть о чем поговорить. Капитан рассказывал об офицерском училище, где обучение – сплошь промывание мозгов и жестокость, что он был близок к самоубийству, что командиры никогда не знали, чем занимаются сержанты, и какое облегчение – оказаться, наконец, в сьерре, в пограничной страже. Что интересно, капитан, тогда еще новоиспеченный лейтенант, находился в составе подразделения, освобождавшего политических узников преступного полковника Асадо. Капитан рассказал, как в одиннадцать утра генерал Фуэрте подвел их к Военному училищу инженеров электромеханики, как они просто вошли на территорию и очутились в аду на земле. У капитана дрожали губы, когда он описывал вонь горелого мяса, лужи крови и испражнений, до невозможности искалеченных заключенных, умолявших прикончить их.

– Не могу больше об этом, – сказал он. – Но я считаю, генерал Фуэрте – настоящий освободитель, его можно сравнить с Мартином и Боливаром. Такого человека уже не будет.

Дионисио разволновался, глаза блестели от слез:

– Он и для меня герой. Но все знают, что убили-то его военные. Даже катафалк взорвали на похоронах. Мой отец публично заявил об этом, когда сменял его на посту губернатора.

Капитан подался вперед и очень искренне произнес:

– Только не совершайте ошибку – не думайте, что форма любого превращает в чудовище. Не забывайте, армия и расчистила всю эту грязь, и делали это такие люди, как ваш отец.

– И вы.

– У меня тост, – сказал капитан. – За демократию и за память о генерале Фуэрте!

– Да здравствует демократия и светлая память ему!

Они выпили залпом и посидели молча; затем беседа продолжилась. На прощание Дионисио с капитаном долго жали друг другу руки и обнимались.

– Надеюсь, еще увидимся, Дионисио. Пиши свои письма.

– Пусть только Аника напомнит мне их известить, что я жив, а то сам забуду и они решат, что пишет самозванец. Знаешь, Фелипе, ты – первый, кто сказал мне, чтоб я писал и дальше. Все уговаривают остановиться.

– Генерал Фуэрте не останавливался. Ты – генерал среди гражданских и ведешь такой же бой. Только, ради бога, побереги при этом мою сестру.

Капитан уехал, и Дионисио сказал:

– Чудесный парень. Очень он мне понравился, хоть и военный.

– Ты за весь вечер слова мне сказать не дал, – пожаловалась Аника. Потом задумчиво хмыкнула: – Неудивительно, что вы поладили. Вы похожи, словно братья.

– В день, когда я стану похожим на армейского офицера, все в мире перевернется.

– Тогда уже точно все перевернулось.

Дионисио не встретится с Фелипе до того самого дня в Кочадебаходелос Гатос, когда, к обоюдному изумлению, они обнаружат, что бок о бок сражаются за общее дело.

Часть вторая

Враг преследует душу мою, втоптал в землю жизнь мою, принудил меня жить во тьме, как давно умерших, – и уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое. Вспоминаю дни древние…

Псалом 142

35. Дневник Аники (2)

Даже не знаю, с чего начать. С начала? Все так ужасно, как в американском фильме каком-то. Однажды вечером я получила срочную телеграмму из Ипасуэно – якобы от отца, он писал, что мне надо срочно вернуться домой. Я очень встревожилась, бог его знает, что там могло произойти, но такого даже представить себе не могла. Д. предложил отвезти меня, но я сказала, что отправлюсь поездом, а там пересяду на автобус. Д. хотел оплатить половину билета, но я отказалась.

Я добралась сюда совершенно измотанная, по-прежнему сильно беспокоилась, всю дорогу думала, что же такое могло случиться. А у дома увидела машину, двое мужчин на переднем сиденье разглядывали комиксы. У меня сердце оборвалось, этих людей тут все знают, они убийцы, работают на этого жирного засранца. Одного зовут «Пестрый», потому что одевается ярко и безвкусно, как попугай. Носит золотые коронки, и от него еще несет дешевым одеколоном – наверное, на шлюх пытается впечатление произвести. У второго кличка «Малыш», он очень маленького роста.

Я хотела убежать, но Пестрый наставил на меня пистолет и сказал что-то вроде: «Пошла в дом, лярва, или схлопочешь свинца, усекла? У меня словцо для тебя от пахана».

У меня во рту пересохло, сердце так колотилось, что вот-вот упаду. Я думала, точно изнасилуют и разрежут на куски, эти сволочи всегда так с женщинами поступают. Меня трясло, не могла попасть ключом в замочную скважину, Пестрый вырвал у меня ключ и сам открыл.

Они втащили меня за волосы в гостиную, швырнули на пол и давай издеваться: «Как тебе кажется, лялька, что мы с тобой сделаем? Может, отрезать титьки, на кошельки пойдут, а? Хочешь, растянем тебе дрольку, чтоб твоему знаменитому миленку от нее уже никакой радости? Дай-ка посмотрим, чего это ему у тебя так глянулось, а потом все ему до тонкости распишем, идет?»

Я пыталась сесть, но они меня пинали, а я только повторяла: «За что? За что?» – и умоляла меня отпустить. Пестрый спрашивает: «Что всего дороже на свете?» – а говнюк-коротышка отвечает: «Ну конечно, семья», – и тот недоносок говорит: «Точно. Теперь слушай, кошелка, вот тебе словцо от пахана: "Брось Дионисио Виво, а то сначала убьем отца, потом сестру, потом брата, потом мачеху, потом мачехину собаку, а там уж и тебя, вот в таком порядке"».

Я все повторяла: «За что? За что?» – и Пестрый говорит: «А нам за это клево забашляют». Оба ржут, засранцы, им кажется, это остроумно. Потом говорят: «Если Виво или кто другой хоть что-то узнает, вы все по-любому умрете, но медленно, и будет очень больно».

Я, как заведенная, спрашивала: «За что?» – и коротышка говорит: «Самого Виво не достать. А так ему здорово аукнется. Что, не согласна? А вот нам так кажется». Они опять давай гоготать, оттаскали меня за волосы, меня вырвало на ковер, и это их еще больше развеселило.

Я спросила: «Сколько у меня времени?» – они ответили: «Месяц. Вполне хватит, чтоб потрахаться на прощанье».

Потом встали перед зеркалом, одернули пиджаки и галстуки поправили, прямо герои из фильмов, а Пестрый, сволочь, еще причесался и волосы гелем смазал. Затем подошел ко мне, сграбастал и попытался поцеловать, меня замутило, я стиснула зубы. Но он все толкал мне язык в рот, так омерзительно, и я не придумала ничего лучше, как изо всех сил его укусить. Он меня отбросил, прижал ладонь ко рту и стал вытаскивать ремень, чтоб избить, но коротышка его остановил, сказал, что им велено меня пока не трогать, и сильно подчеркнул слово «пока».

Пестрый ударил меня об стену, потом они ушли, а я бросилась в ванную и все полоскала и полоскала рот, чтоб избавиться от его слюней, и меня так трясло, что снова замутило, только тошнить было нечем. Переоделась, спустилась вниз, выкурила подряд десяток сигарет и пошла к Ханите.

Она прижала меня к себе, заставила обо всем рассказать, а потом мы сидели и плакали; меня по-прежнему всю колотило, и она держала меня за руки. Сказала, нужно идти прямо в полицейский участок к Рамону, и надо вернуться в Вальедупар и все рассказать Дионисио, потому что его отец генерал, у него армия, он приведет сюда солдат и разотрет этих гадов в порошок раз и навсегда, он такой, а я все повторяла: «Нет, нельзя, что тогда будет?» – а Ханита все говорила: «Нужно, нужно», – и я ответила: «Хорошо», – но про себя знала, что не расскажу. О господи! Я так злюсь на Бога! Тоже сволочь порядочная! Наверное, он какой-нибудь черт, и юмор у него, как у садиста-недоумка! Мне хочется прибить этого Бога, раз он такое позволяет, ведь мы всего-то пытаемся быть счастливыми! Дерьмо ты, а не Бог!

Возвращаюсь в Вальедупар, но не знаю, что мне делать.

36. Новая Севилья

Дионисио дал начальнику станции сотню песо, чтобы тот позвонил перед прибытием поезда, и поскольку не случилось наводнений, лавин или железнодорожных катастроф и никто не утащил рельсы на постройку мостиков, экспресс опоздал всего на семь часов.

Дионисио бросился к Анике, едва любимая появилась на подножке, но девушка лишь бледно улыбнулась и затихла в его объятиях. У Дионисио упало сердце, он догадался – что-то случилось, но решил, что к Анике просто вернулась болезненная застенчивость. Кольнула знакомая обида.

Генерал с мамой Хулией вернулись из отпуска и привезли гостинцы, а Первая Весна решила задержаться в доме, чтобы попотчевать хозяев соусом агуакате. Генерал ворчал: мол, он всегда говорил, что зря мама Хулия выращивает авокадо в таком количестве, и начал искать предлоги, чтобы питаться в офицерской столовой.

Аника, погруженная в свое несчастье, не в силах им поделиться, все больше блекла и замыкалась в себе. Она была так напряжена, даже постель ее больше не влекла, и она сказала Дионисио, что не ляжет с ним, когда в доме его родители, они услышат. В ответ Дионисио заметил, что до отъезда родителей они преспокойно делали так каждую ночь. Он понимал, что следует уважать ее чувства, но не сомневался, что причин тревожиться нет. Он полагал, в ней говорит своевольное упрямство, раздражался, обижался, когда она его не слушала. Думал, может, это у нее просто очередной приступ целомудрия. Дионисио стал угрюмым и отстраненным, будто пес, которого забыли покормить. В раздражении он нарочно не обращал на Анику внимания, укрывался за страницами «Прессы» или язвил. Он не мог отделаться от навязчивого впечатления, что дело в чем-то другом, и потому стал холоден, как раз когда Анике, пожираемой безысходностью, больше всего на свете требовалась его любовь. Аника все глубже погружалась в отчаяние, вокруг глаз залегли морщинки, руки тряслись, девушка поминутно готова была разрыдаться. Она переживала отдаление Дионисио с такой горечью, будто он был полностью осведомлен о случившемся в Ипасуэно.

Самолету «Аэрокондор», реликту Второй мировой войны, не хватало сил лететь над горами. Собирая все пощечины ветра, он летел между ними. Стюардессу в нарядном красном платьице, такой же шляпке и с яркой губной помадой нещадно швыряло по проходу, когда она мужественно разносила апельсиновый сок в пластиковых стаканчиках, то и дело готовая сковырнуться в своих лакированных туфлях на высоких каблуках. Дионисио убеждал Анику, что, если сок долго держать в стаканчике, пластик начнет растворяться. Он надеялся, шутка ей понравится, но Аника думала о том, что скоро потеряет Дионисио, и своим безразличием его обидела. Она сидела, положив подбородок на руки, и размышляла, почему даже в самолете над сьеррой ее изводят козни злодеев.

Поездка в экипаже по задворкам Бастанкильи производила угнетающее впечатление. Анике во всем виделось отражение ее душевного состояния. Повсюду запустение, ни пятнышка свежей краски, упадок далеко шагнул за черту живописности. Дионисио взглянул на Анику, и ему вдруг показалось, что рядом – посторонняя женщина. Припухшее от одиноких слез лицо, никакой любви, и ведет себя так, словно изображает Аникино веселье. Ниточка света, что незримо их связывала, похоже, оборвалась, и Дионисио погрузился в пророческое уныние, что вполне совпадало с состоянием Аники. Он метал стрелы черной ненависти в канюков и стервятников, рассевшихся на крышах; все вокруг напоминало о смерти.

Через несколько часов, совершенно взмокнув, натолкавшись в давке среди мешков с кокосовыми орехами и чавкающих поросят, бог знает сколько времени проторчав на дороге в ожидании, пока крестьяне перегонят зебу, мельком увидев кусочки безмятежного Карибского моря, насмотревшись на пальмы, что махали, точно сигнальщики, резными листьями и приглашали в спасительную тень, Аника и Дионисио добрались до Новой Севильи.

Там на окраине города, в небольшом пансионе на улице Санта-Марта они легко нашли свободную комнату. Темноватую и прохладную, хотя без вентилятора и почти без движения воздуха. В кроватях водились клопы, на общей кухне – тараканы, зловонная уборная засорилась. Дионисио сходил в магазин за чистящими порошками и вантузом, Аника тем временем раскрыла балконные ставни и сдвинула вместе низенькие кровати на колесиках, дабы увеличить шанс, что она расстанется с любимым, неся в чреве его ребенка. Распаковывая вещи и прислушиваясь к морскому гулу, она почувствовала, как боль потихоньку стихает, и решила, что в этот отпуск до самого последнего дня они с Дионисио будут старыми друзьями и пылкими любовниками, у которых все только начинается. Когда Дионисио вернулся, она обняла его за шею и предложила:

– Милый, пойдем к морю.

Плавки и купальник они надели прямо под одежду.

Берег был усыпан банками из-под кока-колы и пепси, пустыми пачками «Мальборо» и «Кента», кучей неуничтожимых пластиковых обломков экономической экспансии Соединенных Штатов. Дионисио поднял пустую банку кока-колы:

– Все бы ничего, если б оставили название «инка-кола».

– Тут купаться-то можно? – спросила Аника. – Куда здесь нечистоты сливают?

– По-моему, канализация уходит по берегу в другую сторону. Но вот, говорят, акулы жрут здесь по человеку в год, особенно тех, кто в желтых купальниках. Слава богу, у тебя зеленый, а у меня плавки голубые.

– В этом году акулы уже отметились?

– Видимо.

– Вот и хорошо.

Стоял восхитительный денек, на небе ни облачка, от жары можно спастись только в воде; Аника чувствовала, что наконец сможет загореть и перестанет отличаться от прочего населения страны. Она бултыхалась в воде, потом выходила на берег, до изнеможения валялась на солнышке и снова бросалась в море. Глядя, как она смешно плавает брассом, Дионисио чувствовал, что любовь, не давая дышать, вновь затопляет его.

– Только не вздумай дурачиться! – кричала Аника. – А то я контактные линзы выроню! Смотри, если потеряю, ты у меня без зубов останешься!

Обнявшись, они стояли по горло в воде, солоновато целовались, и под самыми подбородками плескались волны. Она опустила руку, коснулась его, почувствовала, как он твердеет, а его рука скользнула к ней между ног и даже в воде ощутила, как она исходит соком, набухая. Аника взглянула сияющими глазами и пробормотала:

– Ах ты, старый греховодник!

В пансионе она сказала:

– У меня приятный сюрприз. Тебе больше не нужно пользоваться резинками. Я перешла на таблетки.

Дионисио изумился. Этот способ считался почти недоступным, и он не знал никого, кто бы им пользовался.

– Ты шутишь? – спросил он.

– Нет, дорогой, таблетки дал мне врач отца. Он привез из Западной Германии для богатых клиентов.

Дионисио припомнил, что как-то читал про таблетки в журнале:

– Но ведь надо принимать целый месяц, пока начнут действовать.

– Знаю. Я уже и принимаю месяц, – соврала Аника и, страшась его безошибочной способности угадывать ложь, сделала вид, что взбивает подушки.

Потом они с жадностью набросились друг на друга и очутились на кровати Аники. Из-за отсутствия практики то и дело сбивался ритм, а Дионисио, непривычный к острому ощущению соприкосновения с живой плотью, кончил слишком быстро. Но все равно они чувствовали, что вновь, словно по волшебству, влюблены, они смеялись и целовались, шептали нежные глупости, сплетясь в темноте, чувствуя, что после долгой отлучки вернулись домой.

37. Танец огня (2)

Лазаро проплыл на каноэ через трущобный городок, где обнищавшие переселенцы, изгнанники, беспринципные жадины и романтики-оптимисты искали золото. Деревья в этом тропическом аду не росли.

Лазаро скучал по лесу. Обезображенный болезнью, он шел по обезображенной раскопками оголенной земле. Точно термиты, люди копошились в громадных ямах, поднимая бадьи с породой по мерцающим желобам из беспорядочно вырытых на лике земли дыр. Люди копались среди груд пустой породы, а промывали ее в реке, отравляя воду и себя ртутью.

Ниже по течению индейцы умирали, потому что ели отравленную рыбу, гибла рыба. Некогда темные воды сделались светло-коричневыми, дожди смывали обезлесевшие берега. Еще ниже по реке поселенцы видели, что после паводка теперь открывается не девственная почва, а необъятные просторы чавкающей глины, что, подсыхая, покрывались трещинами.

Работяги, рахитичные скелеты, ночью восстанавливали силы на городских помойках, укрывшись под навесами из рифленого железа. Индейские девушки с отвислой грудью, впалыми от недоедания животами и безжизненными глазами, скорые переселенцы в мир иной, в обмен на самогон и несколько сентаво одаривали пьяниц своей благосклонностью. Девушки умирали от сифилиса или инфлюэнцы, река забирала их младенцев и отдавала немногим еще оставшимся диким зверям; прибывали новые девушки, и вооруженные люди в лодках устраивали на них облавы или подкупали обещаниями подарить бусы и найти богатого мужа, у которого одежды из шкур абсолютно черных ягуаров. Пройдя через многочисленные избиения и изнасилования, девушки поймут: вытерпеть настоящее и забыть о прошлом помогают бутылка и мужик с остекленевшими глазами и чахоточным кашлем, копошащийся у тебя между ног.

По ночам разносилось эхо выстрелов: кто-то убивал ради нескольких крупинок золота, добытых за месяцы немилосердного труда. Днем окруженные телохранителями скупщики принимали золото по безбожно низким ценам; те, кто отказывался от подобных сделок, просто исчезали, и о них никто не вспоминал, кроме, быть может, верных возлюбленных, которые ждали, что рудокопы вернутся домой богачами, хотя, по правде говоря, с самого начала знали, что потеряли любимых навсегда.

Национальная Армия, сначала появившаяся здесь для освоения земель и строительства «Нового Рубежа» во имя Отечества и Экономического Прогресса, с ужасом наблюдала, как разрастается общественный беспорядок, и понимала, что ей с ним не справиться. Офицеры мучились от песчаных блох, от личинок под кожей и беспомощно смотрели, как солдат косят невиданные лихорадки и от жары терзает слабоумие; в ответ на душераздирающие мольбы о медицинской помощи и подкреплении приходили только бодрые депеши с указаниями «продолжать исправно нести службу». Некоторые командиры в надежде, что подразделение отзовут, посылали рапорты, где говорилось, что обстановка спокойная, и в дальнейшем пребывании здесь военных частей нет нужды. Многие солдаты дезертировали и сгинули в лесах, часть погрузилась в «золотую лихорадку», большинство так или иначе нашли тут свою смерть.

Лазаро пополнил армию нищих, что надеялись прожить на крохи, падающие со столов призрачного изобилия. Священник дон Игнасио сжалился над уродством Лазаро и отдал монашескую сутану с капюшоном, которую носил сам, до того как покинул монастырь, дабы заботиться о заблудших чадах осклизлых ям и золотоносной грязи. Дон Игнасио расстанется с жизнью, получив нож в спину от грабителя, которому приглянется костяное распятие, а Лазаро будет носить сутану до конца дней своих.

Руки и ноги теряли чувствительность, плохо слушались, деревенели. Переносица провалилась, и тень от капюшона скрывала отсутствие носа и верхних зубов, что расшатались и выпали. Веки толком не прикрывали глаза, и, спасаясь от сокрушительного солнечного света, Лазаро выискивал уголки потемнее, где его просьбы о подаянии превращались в бесконечные молитвы страдальца, а на самом деле – в безадресный укор Богу.

В этом злосчастном городе, что поразил бы воображение Иеронима Босха, Лазаро извлекал выгоду из своего недуга, в тавернах взимая по пятьдесят сентаво с желающих загасить сигареты о его конечности. Пьяницы тыкали окурками даже в гнойные омертвевшие язвы – любителей острых ощущений забавляло, как шипит сигарета, пропитываясь кровью и гноем. За пять песо Лазаро затем под радостные вопли и гиканье съедал эти окурки. Он бы и сам улыбнулся, но лицевые мышцы парализовало. Еще за пять песо Лазаро позволял отважным колонистам срезать шишковатые наросты со своих ног и рук; так он наказывал себя за постигшее несчастье и зарабатывал на жизнь. Все бы ничего, да только физическое состояние не давало противостоять наскокам ночных грабителей и банд злоумышленников.

Однажды, за месяц до сезона дождей, Лазаро вспомнил, что хотел умереть в горах, украл ночью каноэ и погреб вверх по течению, туда, где воды темны, а рыба не отравлена. Последнее, что он услышал, покидая город, был своеобразный плач индейской женщины над покойником.

38. Дождь

Аника пыталась не думать о будущем и жить настоящим, как всегда поступала прежде. Но в затылок дышала неминучая беда, и Анику бросало из безрассудного оптимизма в безутешное отчаяние. Порой она не воспринимала шутки и срывалась на Дионисио. Как-то раз в море он сдернул с нее трусики, и это привело ее в бешенство, хотя раньше просто рассмешило бы. Ее раздражало, что на прогулке он кладет руку ей на попку, это казалось неуважением к ее личному горю, хотя прежде от его прикосновения в паху бежали мурашки. Он обидел ее отказом сходить на танцы – сказал, что там скверно играют, что такая музыка – надругательство над святой Цецилией, Эвтерпой и Терпсихорой; Анике же просто хотелось растворить безрадостность в танце. Она оскорбилась, когда у Дионисио от немытых фруктов приключились желудочные колики и понос. Он будто наглотался битого стекла и, стеная, не вылезал из уборной, но Анике эти страдания казались ничтожными по сравнению с ее собственными; не проявив сочувствия, она оставила Дионисио, в одиночестве бродила по базару и толкалась среди лоточников, проклиная этого неженку, но вернулась полной покаянной тревоги, и, отирая ему со лба испарину, спрашивала, как он себя чувствует.

Несмотря на все это, у них выработался распорядок дня. Вставали поздно, когда лежать рядом становилось слишком жарко. На завтрак съедали яичницу с хлебом, пили крепкий кофе. Потом шли поплавать и поваляться на пляже, днем съедали по куску мясного пирога с ледяным пивом и возвращались на берег, чтобы провести сиесту под сенью пальм. Когда солнце уже стремительно заваливалось за горизонт, они в тучах комаров отправлялись домой, принимали душ и шли в город ужинать. Они перебывали во всех ресторанах, и Дионисио говорил: «Санкочо приносит стране больше дохода, чем добыча нефти». За ужином пили холодное вино, затем возвращались домой и до поздней ночи предавались любви. Дионисио напоминал Анике предостережение мачехи о том, что может случиться с невинной девочкой, окажись она в незнакомом месте наедине с мужчиной, и говорил: «Она уверена, что ты вернешься беременной». Аника про себя улыбалась и страстно загадывала, чтобы так и вышло.

Пожилая пара выехала из соседней комнаты, и вместо нее вселились две рубенсовские толстушки-нимфы, чья жизнь состояла из нескончаемых вечеринок с многообразными местными Ромео. У соседей постоянно орали, непристойно реготали и сладострастно вопили, хлопали двери, шаркали ноги, в стенку ритмично колотилась спинка кровати, и однажды в четыре часа утра Дионисио не смог больше это выносить и ворвался к ним в самый разгар гулянки.

Повсюду валялись бутылки, а на сбитых простынях расположились две голые дамочки и четверо голых мужчин; застигнутые посреди забав, они замерли, и у всех мужчин одновременно пропала эрекция. Вид огромного мужика с дико вытаращенными глазами и спутанными космами привел шалунов в ужас: он яростно орал, точно Гефест, перевернул кровати и потребовал немедленно прекратить бесконечные еженощные сборища. Встретившись с Дионисио на следующий день, толстушки не могли поверить, что перед ними тот самый человек, который нагнал на них страху ночью, поскольку сейчас он казался вдвое меньше. Но с тех пор вакханки по ночам переходили на боязливый шепот, что даже увеличивало наслаждение и напоминало подростковые радости первых любовных опытов с носовым платком во рту, чтобы не услышали родители.

Аника ужасно огорчилась, когда наступили месячные – крах надежд на плодоношение, – и она снова сделалась капризной и раздражительной, пока к ней не вернулась способность зачать.

Аника переживала приход обычно желанной менструации, Дионисио терзался, что же он такое натворил, отчего так переменчиво настроение любимой, и тут пошел дождь. Он шел три дня, заточив влюбленных в комнате. Сидя на балконе, они смотрели, как на улице, словно в реке, прибывает вода, и прислушивались к изнуряющему плеску нескончаемого водяного потока, что испарялся, чтобы снова низринуться дождем. Дионисио читал Анике вслух «Monologo de Isabel Viendo Llover en Macondo»,[34] потом она сама принялась за романтические повестушки, а он вгрызся в «Viva о Povo Brasileiro»[35] на непостижимом португальском. На второй день чтения этого шедевра внезапно хлынуло через край раздражение от дождя и отключений электричества, и Дионисио, запустив книгой в стену, заорал:

– Какого хрена этот Рибейро не пишет на сволочном испанском? С какой стати я должен читать эпические поэмы на таком недоношенном языке? Почему эти долбаные бразильцы не говорят, как все нормальные люди?

Аника выглянула из-за книжки, где рослый режиссер как раз влюбился в актрису, скрывавшую свое прошлое, и протянула Дионисио руку.

Когда так льет, можно только читать либо любить друг друга. Но от столь резкого ограничения выбора душа восстает против того и другого, так что приходится открывать новые стороны любви, чтобы сделать ее приемлемой.

– Я прохудилась, – сказала Аника, – но все равно иди ко мне, любимый.

Он взял ее руку, и она притянула его к себе, словно пытаясь расплатиться за ужасный поступок, который ей так скоро придется совершить. Она ласкала его, пока он не почувствовал, что выше человеческих сил смирно лежать подле этого прекрасного, гладкого и юного тела. Дионисио улыбнулся и нежно поцеловал Анику.

– Послушай, – сказал он, – кому какое дело, что у тебя месячные? Иди-ка, вытащи из себя эту затычку.

Аника отдалась ему, плотно сомкнув веки, она вбирала в себя малейшие ощущения, чтобы запомнить их на будущее без него.

39. Летиция Арагон (2)

В селении Сан-Мартин молодые люди устроили клуб. Что-то вроде «Общества почитателей Петиции Арагон», только сами они называли его «Клуб скорби». Неформальные собрания проходили пару раз в неделю по домам у членов клуба, и ни одно заседание не объявлялось закрытым, пока все не напивались в стельку либо не переполнялись такой скорбью, что продолжать становилось никак невозможно.

В клубе сочувственно выслушивали каждого; молодые люди распространялись о глубине своей страсти и безграничности отчаяния. Здесь аплодировали балладам и болеро друг друга, обсуждали встречи и разговоры с предметом вожделений, заключали пари, кто первым получит поцелуй, добьется ласки, достигнет заветной цели. Насчет последнего возникали жаркие дебаты, возможно ли переспать с Летицией и не окочуриться от восторга, а наиболее романтически настроенные члены клуба заявляли, что оказаться с ней в постели – все равно что осквернить святыню. Подобные высказывания заглушались криками и насмешками, но в глубине души все поголовно знали, что это истинная правда: Летиция не из тех, кого можно лихо заманить в постель.

Пока сгорающие от желания юноши собирались в группы, исполняли серенады и устраивали концерты под открытым небом, писали стихи на сигаретных пачках и увеличительным стеклом выжигали имя Петиции на деревьях, сеньор Арагон сгорал дотла в ловушке, куда сам себя загнал.

Он рано женился, и ему было всего тридцать лет, когда дочери исполнилось четырнадцать. Мужчина в расцвете сил, живой, энергичный, сильный и красивый, он носил великолепные черные усы на выбритом лице, которое уже к полудню покрывалось щетиной, темные кудри только начинали редеть. Он был человеком весьма строгих понятий о чести и на стороне сил тратил не больше, чем на жену; он так и не постиг собственной безумной страсти к прелестнице-дочери.

Сеньор Арагон сделался угрюмым и раздражительным, однажды чуть не прибил жену, когда она сказала что-то поперек, и приобрел совершенно нехарактерную привычку временами пропадать на несколько дней и возвращаться пьяным, воняя блевотиной.

Тем временем Летиция все больше отдалялась от мира. Порой она возвращалась к ребячьей привычке ходить по дому голой, и тогда отец, пожирая ее глазами, приказывал одеться и не позорить семью.

Девушка пристрастилась читать запоем и жила в книжном мире, населенном финансовыми магнатами и восхитительными красавицами, статными политиками и дамами сомнительных намерений. Но она была не настолько оторвана от жизни, чтобы не заметить разговоров о Дионисио Виво, которого однажды непременно должны убить. Летиция спрашивала о нем у матери, нутром чуя, что речь не о книжном, но о подлинном трагическом герое. Она ошеломила родных, подписавшись на «Прессу» с политическим приложением, и жадно прочитывала газету, хотя та всегда приходила с двухнедельным опозданием – из столицы в селеньице ее доставляли на самолете, грузовике, тракторе и муле.

Что-то завораживало в тоне писем про кокаин, в них чувствовались сострадание и гнев, четкость доводов и широта взглядов, и Летиция обнаружила, что где-то существует мир, в котором реально происходят ужасы, проводится международная политика, живут рвущиеся к власти негодяи. Еще она поняла, что в том мире обитают подлинные донкихоты, которые, несмотря ни на какие последствия, не отступают от своего и без малейшего шанса на успех пытаются совершить невозможное и немыслимое.

Мысли о Дионисио Виво целиком ее поглотили. Получая номер, она нетерпеливо разворачивала его на странице с письмами и, если от Дионисио ничего не было, со злостью швыряла газету на пол, но затем все же подбирала и прочитывала колонки новостей. Часто она недвижно сидела на крылечке или под платанами и размышляла о Дионисио Виво, словно ожидая от него сообщения по волнам эфира.

Такова уж была Летиция – сообщение она получила. Во время обряда девочка была чадом божества Ошун – богини всего приятного в жизни и к тому же Богоматери Милосердной и Кроткой. Потому она хранила свои денежки в высушенной тыкве и носила ожерелье – пять желтых бусин, одна красная, – напоминанием о романе Ошун и Чанго. Живот она натирала медом и мылась в реке, по меньшей мере, раз в день.

И вот как-то раз, когда мать отправила Летицию на реку за водой, Ошун предстала перед ней в облике католической святой, будто в дрожащем мираже, и сообщила девушке, что ей следует отправиться в Ипасуэно и сделать то, что та впоследствии и сделала. Ошун сказала, что в знак своей искренности преподносит ей особый подарок, который никогда и никому нельзя показывать. Озадаченная, поскольку Ошун ничего ей не дала, Летиция принесла воду в дом и в своем гамаке нашла браслет из пяти переплетенных блестящих полосок меди. Летиция носила его на шее под одеждой на шнурке; присутствие браслета и зеленоватое пятнышко от него на золотистой коже постоянно напоминали о предстоящей миссии.

Накануне дня, когда Летиция задумала уйти, отец вернулся домой пьяным. Его не было два дня, он ночевал в поместье, где ему виделись сны, бурлившие горечью от недостижимости дочери. В конце концов он решил прийти домой, упасть пред ней на колени, во всем признаться, умоляя понять и простить, надеясь, что исповедь очистит душу.

Но все вышло не так. Когда он вошел в ее комнату, дочь лежала в гамаке ч в полумраке казалась спящим ангелом. Чувства переполнили сеньора Арагона, слезы катились по щекам, когда он гладил тело Летиции через тонкую сорочку. Поначалу прикосновения были не более чем отеческими – но недолго. Пришла мысль, что можно овладеть ею во сне и она подумает, будто ей все приснилось. Он попытался осторожно приподнять сорочку и распустить завязки на шее, но пьяные пальцы не слушались, а когда он склонился над дочерью, тень упала ей на лицо.

– Я не сплю, папа, – сказала Летиция.

В отчаянии сеньор Арагон потерял контроль над собой и решил, что теперь, когда он попался, терять нечего и нужно получить свое, прежде чем мир окончательно рухнет и навеки погребет его под собой.

Он набросился на дочь, вцепился в нее, попытался поцеловать в губы, как часто представлял в мечтах. Но гамак качнулся, и старая ткань под их весом расползлась. Арагон припер девочку к стене, стал срывать с нее сорочку, но тут в комнату вошла его жена и с мягким укором прошептала:

– Альберто…

На следующее утро Летиция оставила записку: «Я расстанусь с девственностью, буду много страдать и произведу на свет ребенка для Ошун». После ее ухода нашли тело Альберто Арагона: он отправился на реку, туда, где Летиция обычно брала воду, и перерезал себе горло.

40. Предчувствие

Менструация Аники стихала вместе с дождем. Дионисио с Аникой полегчало; во время просветов они выходили немного прогуляться. По улицам бежали бурые реки, несшие в себе традиционную причудливую добычу наводнений: дохлых кошек, одежду, обалдевших пекари, ярко-голубые рубашки. Поначалу воздух был так свеж и промыт, что от него болела грудь, но потом солнце запустило в воду свои когти, потянуло ее к себе и рассеяло в пар, отчего все покрылось каплями, а из трещин нахально высунулась тончайшая плесень. Кусачие комары исчезли, их сменила одурманивающая влажность, от которой пот выступал из всех пор, стоило только шевельнуться, и потому единственным убежищем стало море, где только и можно было сносно жить, по шею погрузившись в воду.

Дионисио с Аникой взяли напрокат мотоцикл, в залог оставив золотой перстень, первоначально подаренный в 1530 году королем Португалии графу Помпейо Ксавьеру де Эстремадуре за службу наемником и с тех пор передававшийся в семье Coca по наследству. Они намеревались осмотреть большой испанский замок, построенный африканскими рабами, которые, получив свободу, стали прародителями нации, но эта монолитная громадина угнетала: только подумать, что веками происходило за ее стенами. И пара покатила дальше по дорожной пыли, а на обочине то и дело мелькали разукрашенные памятные знаки, отмечавшие место автокатастроф, с дагерротипами покойных и увядшими цветами. Дионисио и Аника проскакивали мимо пожилых крестьянок с удрученными мулами, которых донимали слепни и поклажа из неопознанной растительности, мимо беленных известкой домишек с необщительными кошками и нелюбознательными детьми, мимо коз с дьявольскими глазами и гранатовых деревьев, увешанных запыленными плодами.

Аника замечала, как море переливается разными оттенками ее любимой бирюзы, и через каждые полкилометра требовала остановиться, чтобы сделать снимки. Дионисио ей позировал: на одной фотографии демонстрировал бицепсы, на другой косил глазами, на третьей плотоядно ухмылялся, сунув в шорты банан, а на голову водрузив ананас. Через несколько лет он будет рассматривать эти фотофафии, поражаясь, как пережил времена невинной чистоты, далекие, точно войны за независимость, и столь же неповторимые. Это чувство всегда сопровождалось опустошающей тоской, «saudade»,[36] которое он так старался ухватить в своей музыке.

Аника постоянно таскала Дионисио на прогулки по Новой Севилье искать следы индейской культуры, которые там встречались чаще, чем в индейских селениях. Дионисио купил Анике простенькие бусы, потому что она не позволяла покупать дорогое; Аника и так чувствовала себя виноватой и не делала ответного презента, потому что он бы стал прощальным подарком.

Выйдя из лавки, они увидели, как по городу проносят мумию святого, но так и не выяснили, кто он такой, поскольку процессию охватил истерический пыл, и все старались коснуться почерневшей, на вид неопрятной ступни, надеясь, что на них снизойдет благодать чудес, что совершались не часто, но зато с чувством юмора; говорят, однажды святой не смог вернуть прокаженному сожранные недугом пальцы, но сделал так, что больной проснулся на помойке, где провел ночь, и обнаружил у себя на груди пару новехоньких перчаток из тисненой кожи. Отвратительного мертвеца с безумным оскалом пожелтевших зубов, с кожей дохлой коровы и пучками рыжеватых волос нелепо украсили свежими белыми гвоздиками, которые ежедневно доставлялись самолетом из столицы по заказу и на деньги религиозных последователей; они покупали цветы у той самой компании, что приобретет дурную славу, расстреляв забастовку рабочих, не желавших умирать от пестицидов, которые незаконно поставляли беспринципные западногерманские корпорации. Неизвестно, исцелил ли святой хоть одного рабочего или, может, кого воскресил, но на сей раз его блистательнейшее чудо состояло в том, что он устроил небывалую в Новой Севилье дорожную пробку и показал Дионисио маленькую девочку с цветами в волосах. Дионисио решил, что на днях попросит Анику выйти за него, чтобы у них появились точно такие дочурки.

Они все время катались на мотоцикле – идеальный способ охладиться на жаре, когда предметы словно колеблются в воздухе, а на пастбищах возникают миражи замка Новой Севильи. Идеально для Аники: она клала голову Дионисио на плечо и целовала в шею, запоминала его запах и контуры его живота. Идеально для Дионисио: видя по бокам ее неотразимые длинные ноги, такие гладкие и загорелые, он снимал руку с руля и гладил их. Оборачиваясь, он видел ее волосы, что развевались в потоке воздуха, ее зеленую рубашку, небрежно завязанную под грудью, громадную сережку, бело-зеленые полосатые шорты. Глаза Аники были закрыты, словно она грезила, и Дионисио ощущал радость и ужас человека, в ком белым вьюнком распускаются надежды, которые так же легко сломать, как этот нежный цветок.

Как-то раз, вернувшись в пансион поздно вечером, они сфотографировали друг друга на балконе; оба улыбались, глядя в объектив, потом Аника повалилась поперек кровати, а Дионисио, не входя в комнату, стоял и смотрел на нее. На мгновенье их взгляды встретились, и обоим стало странно и неуютно: точно оба пытаются понять, что за человек перед ним. Два незнакомца оценивают друг друга, угадывают, что у другого на уме. Анике казалось, она презренная тварь, а Дионисио думал, что такой чистый человек, несомненно, сохранит верность до гробовой доски, и как же плохо нужно с ней обращаться, чтобы она собрала вещи и ушла. Внезапно он сказал:

– Я себя чувствую очень несчастным.

Удивившись, испугавшись – вдруг ему что-то известно, – Аника села на кровати и спросила:

– Отчего?

– Потому что не хочу возвращаться в этот сраный город на эту долбаную работу, потому что боюсь, ты уедешь в университет и меня бросишь. – Дионисио отвернулся, чтобы она не увидела, как повлажнели его глаза, и привалился к косяку.

Аника не отрывала глаз от пола – боялась, что человек, который телепатически общается с животными, прочтет и ее мысли, узнает то, в чем она не хотела признаться даже себе. Она боялась Дионисио так же сильно, как бандитских угроз, – она видела его ветхозаветную ярость и знала, что та смертоноснее пуль. Она ненавидела себя за то, что прикидывается невинной овечкой.

– Милый, с чего ты взял, что я тебя брошу?

Дионисио засунул руки в карманы, поежился и уткнул подбородок в грудь. Две слезинки предвестницами больших слез тихонько скатились по его щекам.

– Потому что чувствую себя таким несчастным.

41. Танец огня (3)

Когда Лазаро одолели мощные потоки с водопадами выше по течению, он бросил каноэ и пошел пешком. В пышной чаще леса очень пригодилось бы мачете, но руки превратились в звериные лапы – суставы будто втянуло в ладони, на них теперь болтались бесполезные култышки с остатками ногтей; нож удержать нечем. Он пробирался сквозь заросли, отводя ветки с шипами, с острыми листьями, и бесчувственность тела, бывшая проклятием, стала благом. Лазаро не чувствовал ни жалящих москитов, ни кусачих муравьев, ни колючих шипов и шел все время туда, где садится солнце, порой невидимое сквозь листву, и где перед затуманенным надвигающейся слепотой взором изредка мелькали холодные горные вершины.

Порезы на босых ногах превращались в язвы, сочились гноем и зловонной слизью, но он не слышал их гнилостного запаха. Пальцы на ступнях отвалились, вместо них торчали иголками ломавшиеся то и дело кости, но Лазаро не чувствовал боли, только замечал, что продвигаться все труднее. На солнцепеке на руках и ногах вздувались волдыри, и он их видел, но не чувствовал, а по вечерам, перед заходом солнца, зажав во рту или в культях палочку, выковыривал личинок из ран.

Ко времени, когда воздух сделался тоньше, ночи холоднее, а растительность вокруг поредела, Лазаро уже умирал. Обложенное гнойниками горло не давало дышать, и при каждом вдохе он заходился надрывным кашлем с придушенным свистом. Когда он вслух молился или припоминал нежные слова, что говорил Раймунде и детишкам, голос звучал клекотом стервятника, а губы не шевелились из-за наростов, бугров на языке и в гортани и прожженного язвой свища в нёбе. Ослепленный светом, от которого не спрятаться, шатаясь и давясь холодеющим воздухом, он ковылял по открытым пространствам предгорий; рассудок окутался мраком подступающей смерти, и голодный, заживо гниющий Лазаро убаюкивал себя, погружаясь в долгий прекрасный сон.

Он опять очутился в лесу, опять впервые встретился с Раймундой. Она выходила из реки, и он видел ее грудь пятнадцатилетней девочки, такую округлую и упругую, сморщенные от прохлады темные соски, с которых каплями стекала вода. Она улыбалась и держала в руке паку – эту рыбу ловят, стоя совсем неподвижно в реке, и хватают, когда проплывет мимо. Из каноэ он крикнул ей: «Приветик, девушка, не для меня ли эта рыбка?»

«Ага, получишь после дождичка в четверг!» – засмеялась она. У нее были темно-карие глаза, ожерелье ракушек на нитке. Она так шаловливо слизывала воду с губ, а когда смеялась, открывались невероятно белые зубы.

Он был силен и красив, в каноэ полно рыбы, тетра и пираруку, и она поняла, что он замечательный рыбак. «А эта не для меня ли?» – спросила она, показав на самую крупную рыбу. «Конечно, бери, – ответил он, – только в обмен на поцелуй».

Лазаро вспоминал, как они в первый раз дарили друг другу свои тела на песчаной отмели, а наверху стремглав носились зимородки. Как оба задохнулись от изумленного восторга, как идеально совпадали в плавном движении, как поняли, что созданы друг для друга. Они заснули на песке, и река бросала на них блики, а потом барахтались и брызгались, пока не спохватились, что уже почти ночь, рыбы совсем не наловили, и вокруг порхали колибри.

Он вспоминал свой восторг при рождении маленькой Терезы, совершенного чудо-ребенка, она почти не плакала, а плавать научилась раньше, чем стоять на ножках. Порой Тереза путала его с матерью, искала грудь, и тогда, чтоб ее успокоить, он давал ей пососать палец.

Лазаро припомнил, как сынок Альфонсито, впервые увидев жабу пипу, тыкал в нее пальчиком, точно безмолвно спрашивая: «Папа, почему она плоская?» – совсем еще кроха, а уже знал, что жабам полагается быть жирными и большими. Лазаро объяснил малышу, что эта такая жаба, тонкая, как лист камыша, и «sapo»[37] стало первым словом, которое попытался произнести Альфонсито.

«Я теперь безобразнее жабы, – думал Лазаро и плакал в своем забытьи. – Я уже и не мужчина, – говорил он себе, – у меня выросли груди, а яйца отсохли. Человеческого только волосы на голове и остались. Раймунда, ведь я был прекрасен, как ты, и ты любила меня». И он снова оказывался в постели с Раймундой, в избушке на сваях, которую они вместе строили, крепя лианами к деревьям, а за окном шел дождь, кричали обезьяны-ревуны, вдали красным огнем, украденным у богов, светились во мраке глаза кайманов, и дельфины пели друг другу песню, когда начинался прилив.

42. Жертвоприношение

Дионисио без устали разыскивал на побережье укромные местечки. Он ловко и уверенно карабкался вверх-вниз по каменистым склонам – как все, кто вырос в сьерре и детство провел на фантастическом приволье. Ему удалось отыскать два прохода с утеса к маленькой бухте, куда они приплывали на лодке.

На вершине утеса, посреди некогда прекрасного, ухоженного сада, теперь заброшенного и превратившегося в дикие заросли, Дионисио обнаружил старый колодец; у сохранившейся изгороди громоздилась куча ломких костей – иссеченных непогодой ослиных челюстей. Зловещее зрелище; лишь много времени спустя, после объяснений Педро, Дионисио вспомнит эти кости и поймет, что видел следы обряда сантерии.

Берег покрывала блестящая белая галька – ее столетиями таскало откуда-то неторопливое прибрежное течение. В утесе образовалась пещера, метра четыре в глубину; вход прикрывали два массивных камня, под ними плескалась вода. Поначалу Аника ныла, что тяжело спускаться по устрашающему обрыву, да еще Дионисио, с легкостью преодолев спуск, подтрунивал над Аникиным робким продвижением. Но когда она спустилась, ее привели в восторг и утес, и пещера, что напоминала чрево самой Пачамамы.

Они разделись догола – нет ничего свободнее, восхитительнее и сладостнее, чем поплавать нагишом в теплой воде, а потом сохнуть на солнышке. Невероятная, безудержная радость пробудилась в них.

Дионисио вышел из моря, точно Посейдон, увешанный водорослями и зачарованный песнями нереид, запрыгал по камушкам и увидел раскинувшуюся в забытьи обнаженную Анику. Мягкие рыжеватые волосы блестели на солнце, беззащитно бледнела грудь, губы шевелились во сне – ей грезилось все, о чем она так и не сумеет ему сказать.

Дионисио благоговейно лег рядом, дал солнцу высушить соль, и жар, пропитав тело, принес с собой возбуждение. Дионисио приподнялся на локте, склонился и поцеловал возлюбленную, рукой блуждая по нежным склонам и равнинам ее тела. Во сне она крепко сжала его руку, и обоих затрясло от желания. Не сговариваясь, Дионисио и полусонная Аника схватили подстилки и нырнули в «чрево Пачамамы».

Поглощенные нежным слиянием тел, они смаковали каждое движение и касание, и глаза Аники распахнулись: она поняла, что зачала его ребенка. Ее затопили радость и печаль; радость – в ней навсегда останется частичка любимого, печаль – оттягивать расставание больше нельзя.

Ни слова не говоря, Дионисио с Аникой лежали, крепко обнявшись, и вдруг Аника заметила, что они не одни. В бухте появилась шлюпка, груженная корзинами с омарами, а ближе к берегу по горло в воде стоял потешный человечек с лысой, как коленка, головой и наблюдал за ними.

Дионисио поднялся и, как был голый, вышел из пещеры. Помахал соглядатаю и крикнул:

– Привет, человече! Скажи, какие возникают чувства, когда видишь величайшее из восьми чудес света?

Лицо плешивого любосластца смешно перекосилось от испуга, он пристыженно отвернулся и поплыл к лодке, а Дионисио вернулся к Анике и сказал:

– Мне жаль тех, кто нас не видел. Тот мужик – единственный счастливчик!

По дороге домой Анике вдруг очень захотелось шоколада – желание, которое она будет испытывать всю беременность. Дионисио остановил мотоцикл перед лавкой с покосившимися хворостяными стенами и издевательской вывеской «Харродз».[38] Растаявший шоколад превратился в липкую коричневую жижу, и Аника с жадностью слизала его с золотинки, которую потом свернула и спрятала, намереваясь положить в шкатулку, где всю жизнь будут храниться памятки о Дионисио.

За ужином в ресторане Аника пыталась поделиться сокровенным, будто могла склонить Дионисио к своим убеждениям и избавить от безысходности, которую материалист испытывает перед лицом трагедии. Она говорила, что верит: покойная мать следит за ее жизнью, руководит ею, чтобы всегда все выходило хорошо. Говорила, что есть разница между роком, провидением и судьбой, что провидение может одолеть рок и привести жизнь к предначертанному судьбой. Аника помолчала, ожидая реакции, но Дионисио хотелось говорить лишь о том, как смешно они застукали лысого, который подглядывал. Аника сдалась и умолкла, грустно размышляя о том, что придется сказать дома, и хватит ли у нее сил пережить время, пока провидение станет одолевать рок.

У Аники не хватило духу заговорить сразу, и потому она отправилась делать набросок колоколенки небольшой церкви, размышляя при этом, куда же подевался Господь, отчего молчит, почему так бессилен и нерадив, почему не устраивает счастья на земле. Дионисио догадался, где искать подругу, и принес ей инжиру. Не дождавшись от боженьки-морфиниста интереса или заботы, Аника закончила набросок, и они с Дионисио пошли гулять – бродили по холмистым переулкам, сквозь заколоченные окна смотрели в заброшенные дома, полюбовались огромными осиными гнездами и зашли в маленький грязный бар. Они впитывали напоследок аромат замусоренного городка с его непостоянными прелестями и бестолковым духом наживы.

Когда вечером Дионисио вышел из душа, Аника, откинувшись на спинку кровати, в задумчивости сидела на импровизированном двуспальном ложе.

– Милый, я несчастна, – бесцветно произнесла она.

Дионисио, надевая брюки, застыл, не до конца просунув ногу в штанину.

– Прости, о чем ты?

Аника прикусила губу и пустилась в безнадежное предприятие по исполнению задуманного без вранья:

– Просто я несчастна.

Дионисио отчетливо понял, о чем она, поскольку его уже терзали ясные, прозрачные, как горная вода, предчувствия, от которых он так и не смог избавиться.

– То есть ты бросаешь меня, любимая, – Дионисио опустился на кровать рядом с Аникой и, улыбнувшись, заглянул в ее загнанные, встревоженные глаза.

– Я не вижу другого выхода. Ничего не поделаешь. Сердце оборвалось, в душу вполз безотчетный ужас.

Какое-то время Дионисио сидел оглушенный, потом опустил голову и очень тихо спросил:

– Скажи, что я сделал не так?

Аника обняла его за шею:

– Ты здесь ни при чем. Все дело во мне.

У Дионисио под ложечкой взорвалась и медленно расползлась тошнотворная парализующая пустота. Оба не помнили, сколько времени просидели так – молча, мысли бессвязно скачут, ни на чем не сосредоточишься. Потом Дионисио обхватил живот руками и стал раскачиваться взад-вперед, в ужасе отчетливо припоминая, как прежде в моменты страшного горя судорогой сводило мышцы, перехватывало дыхание и, скрючившись, давясь и хватая воздух ртом, он лежал на полу и молил безразличного Бога, в которого не верил, смилостивиться и ниспослать ему смерть. Он застонал – чудно, будто стонет кто-то другой, – закрыл лицо руками, и, наконец, горячие слезы потекли сквозь побелевшие пальцы. Аника его обняла, и он говорил, говорил, говорил. Во всех подробностях он поведал свою печальную историю: за что ни возьмется, все начинается добрым знаком, а заканчивается катастрофой; глубоко внутри он чувствует себя полнейшим неудачником; вся его показная мужская удаль и интеллектуальное превосходство – постыдный обман, и однажды, поняв это, он пытался покончить с собой; он знал, когда-нибудь этот день настанет, ничего не осталось, никогда ничего не будет, даже золото в его руках превращается в труху.

– Ты плачешь не по мне, – мягко сказала Аника. – Ты скорбишь по жизни.

Дионисио взглянул на нее заплаканными глазами и ответил:

– Вот видишь, Зубастик, меня снедает жалость к самому себе.

Отстраненно, еще не осознав мучительного горя поступка, что ей пришлось совершить, Аника потянулась к Дионисио и поцеловала его.

– Иуда, – сказал он.

– Ты был моим возлюбленным, – проговорила Аника. – Ты – лучший мужчина в моей жизни.

Он взглянул на нее с таким леденящим душу божественным гневом, что Аника опустила голову и, давясь рыданиями, вымолвила:

– Не надо, Дио… Я не виновата…

– Кто убивает любовь, хуже подонков, торгующих наркотиками, – с горечью произнес Дионисио.

– Не хуже, милый, – прошептала Аника, – такой же.

Повисло ледяное молчание, а потом они с отчаянной страстью набросились друг на друга, обуреваемые тем особым пронзительным вожделением, что неизбежно возникает, если думаешь – это происходит в последний раз, и плоть, соприкасаясь, словно таинственно раскаляется добела. Полагая, что Аника принимает таблетки, Дионисио лелеял отчаянную надежду: может, они не сработают, может, рок с ним сговорится, любимая забеременеет и ей придется остаться.

43. Танец огня (4)

Когда Педро с Мисаэлем нашли Лазаро, над тем уже кружили кондоры. Приятели ходили в деревню акауатеков в сьерре, где обменивали овощи с анден Кочадебахо де лос Гатос на горных овец, и теперь возвращались домой с караваном мулов и диким бычком, которого заарканили на скалах. Бычок яростно сражался, но Педро захлестнул ему ноги веревкой и свалил упрямца, пошептал ему в уши тайные словечки, и тот наконец понял, что попал в надежные руки и отныне будет наслаждаться жизнью в обществе очаровательных телок из Кочадебахо де лос Гатос.

– Это еще что такое? – воскликнул Мисаэль, когда на берегу ручья они наткнулись на нечто вроде мертвого монаха. Педро нагнулся и сдернул капюшон. Отпрянув, пробормотал яростную молитву Ишу, чтобы тот прекратил злобствовать и бросил свои подлые шутки.

То, что они увидели под густой шапкой белых волос, нисколько не напоминало человеческое лицо. Толстенные кожные складки, большие бесформенные уши, вместо носа – сочившаяся кровавой слизью дыра, где кишмя кишели мухи и личинки. В застывших открытых глазах, подернутых белесой пленкой, стояла смерть. Всего ужаснее выглядели рыхлые и гниющие наросты и бугры, а в провале бывшего рта виднелся обложенный налетом язык в кровоточащих язвах и трещинах. Лицо корчилось и подергивалось.

Лазаро очнулся ото сна о Раймунде и увидел человека в звериных шкурах, пожилого, но сильного и гибкого, с мушкетом в руке. Поведя глазами, рассмотрел другого крепкого старика – мускулы, как у крестьянина, мачете на поясе. Лазаро подумал, что умер, и ангелы предлагают ему выбрать себе образ для загробной жизни. Он поднял культю, показал на Педро и проговорил:

– Вот этот.

Мисаэль обернулся к Педро:

– Говорит, точно кондор клекочет.

– Нужно прикончить горемыку, все равно не жилец, – сказал Педро. – Это гораздо милосерднее.

Поняв, что не умер, Лазаро шевельнулся и взмолился:

– Убейте меня.

Педро достал заряд из патронташа, закинул пулю и забил пыжом в стволе древнего мушкета. Потом опустился на колени рядом с жалким существом и проговорил:

– Прошу твоего позволения, дружище, и прощения. Пусть Емайя примет тебя в свои объятья, а Бабалу-Ай исцелит на небесах.

Лазаро уже не мог кивать, он с трудом чуть наклонил голову в знак согласия, и по щекам у него заструились счастливые слезы. Педро поднял мушкет и приставил дуло к его лбу.

Но тут одна из собак охотника подошла и обнюхала калеку. Поскуливая, сука принялась лизать болячки на ногах несчастного. Мисаэль удержал приятеля за руку:

– Слушай, старина, если даже собака его пожалела, неужто мы хуже? Может, Аурелио его сумеет вылечить?

Педро опустил мушкет и задумался. Потом спросил:

– Идти можешь?

– Нет, – прошептал Лазаро.

– Ладно, погрузим на мула. У нас есть великий бабалаво, большой кудесник, он знает больше нашего. Отвезем тебя к нему. Согласен?

У Лазаро не было сил спорить, не было сил хотеть смерти и настаивать, чтобы убили; он снова шевельнул головой, и мужчины, поставив рядом пару мулов, подвесили между ними гамак. Прежде чем уложить страдальца, они выбрали червей и личинок из ран, нагрели воды и вымыли его. Мисаэль достал склянку с маслом, отлил на тряпочку и протер несчастному трещины и язвы. Оглядев безволосое тело, женские груди и сморщенный член, он спросил:

– Не серчай, приятель, но ты кто – мужик или баба?

– Был мужиком, теперь – никто. Тварь. Слон, лев, рыба, стервятник. Неведомое Господу создание.

– Ничего, бог даст, опять мужиком станешь.

Мисаэль сжег промасленную тряпочку, потом они с Педро облачили Лазаро в сутану и уложили в приготовленную люльку.

В Кочадебахо де лос Гатос Аурелио почувствовал – что-то надвигается; он глотнул айауаски, и дух его превратился в орла. Аурелио парил в вышине, поглядывал на птичек, на вискач и морских свинок, но подавлял инстинкт хищника и летел дальше. Он летел над пещерами, где в нишах скорчились древние индейские мумии, парил над местом, где некогда Пачакамак задумал построить дворец, а потом орлиный глаз разглядел караван во главе с Педро и Мисаэлем: Мисаэль верхом, а Педро, как всегда, пеший. Увидев, что за груз везут два мула, Аурелио осмотрел с высоты Лазаро. Индеец хотел быть во всеоружии, когда караван прибудет в город. Потом он полетел дальше к лесу, покружил над другим своим домом, где жил с женой Кармен, чье настоящее имя Матарау, и где похоронена дочка Парланчина. С орлиной зоркостью отметив, где найти нужные травы и кору деревьев, Аурелио вернулся в Кочадебахо де лос Гатос. Оттуда он ровным шагом пустился в путь, но добрался к дому в лесу быстрее, чем добежала бы, не останавливаясь, дикая кошка. Затем опять вернулся в город и к прибытию каравана был в полной готовности.

Педро владел искусством не торопясь за короткий срок пешком покрывать огромные расстояния, но Мисаэль так не умел, и к тому же больному и скотине требовалось время, чтобы привыкнуть к высоте.

Они забирались все выше и выше, проходили холодными плоскогорьями, миновали мертвые ущелья, пробирались через горные потоки, и останавливаться приходилось все чаще, потому что Лазаро задыхался. Страшно хрипя, он с трудом втягивал разреженный воздух, и Педро понимал, что несчастный может умереть от удушья. Ночью он влил в Лазаро столько чичи, что тот просто отключился.

Педро прокалил на огне нож и подошел к оцепенелому страдальцу. Откинув капюшон, нащупал на горле место для разреза. Прижал кончик ножа, и воздух тотчас наполнило зловоние горелого мяса. Раздвинув края раны, Педро вставил в горло широкую короткую трубку из бамбука. Теперь Лазаро дышалось легче, даже стали подживать язвы в горле. У Мисаэля не хватило духу наблюдать за операцией, и он, дав мулам сена, стелил постели в грязной хижинке, куда индейцы пустили их на ночь, и жарил на ужин кукурузу.

Они провели три дня среди голубых люпинов, ниже снегов, приучая Лазаро к высоте; в него впихивали клубни, что спасают от снежной слепоты, его заставляли жевать комочки коки и для поддержания сил глотать куски чанкаки. И все равно Лазаро страшно мучила горная болезнь, глаза вылезали из орбит, и беспрестанно стучал в голове молот, пока они не миновали границу снегов и не начали спуск к Кочадебахо де лос Гатос. О Лазаро заботились чуть ли не впервые в жизни, и когда путники вошли в город, у больного уже начали заживать чудовищные язвы.

44. Университет

Аника, подавленная мимолетностью счастья, сидела в автобусе подле Дионисио и смотрела на пейзаж, мелькавший за окном, словно вся жизнь пред взором тонущего. Рядом сидел мужчина, которого она знала до последней черточки, который слился с ее душой и телом. Он – журчащий ручей, где она купалась при луне, ночная птица, поющая в пустынном мраке, изящное обрамление ее словам, поступкам и помыслам. Но теперь, по прошествии многих месяцев, она чувствовала, что этот человек стал чужим. Он не стесняясь плакал на людях и с каждой пролитой слезинкой все больше раздражал, как острый камешек в туфле.

В аэропорту, жарком и душном, точно котел, Дионисио отсаживался от Аники. В самолете, что скакал в воздушных потоках большой рыбой, которую тащит океаническим течением, он не обращал на Анику внимания. В Вальедупаре он бросился в объятия мамы Хулии, потом – Первой Весны. Мама Хулия пошла за ним в сад и сказала в беседке:

– Наверное, тебе следовало быть к ней внимательнее.

В ответ он заорал:

– Да будь я Иисусом Христом, ты бы все равно считала, что я все делаю не так!

Потом кликнул собаку и бегом отправился на самую изматывающую прогулку, какую только видело это животное. По возвращении он схватил Анику за шиворот и приказал:

– Иди скажи моей матери, что я о тебе заботился!

Озадаченная мама Хулия рассказала, как пыталась поговорить с Аникой:

– Она просто сообщила мне, что всегда так поступает.

– Как?

Мама Хулия, нахмурившись, помолчала.

– Я сказала, что нельзя идти по жизни, делая людям больно, когда вздумается. – Она пожала плечами. – Стало быть, в этой девочке чего-то недостает.

– И это все, что она сказала?

– Я все приставала к ней, но она не смогла ничего объяснить. Дионисио, я ее не понимаю. Она мне казалась такой милой. – Мама Хулия была ошеломлена. Обняла сына: – Пожалуй, тебе лучше было бы с другой какой девушкой.

– Господи ты боже мой! Да не хочу я никакой другой! Хватит с меня других!

Два дня по дороге назад в Ипасуэно Дионисио изливал на Анику всю накопившуюся желчь: то был оскорбительный поток обвинений, упреков, критики и мстительных выпадов. Аника сидела неподвижно, слушала, думая, что, если так будет продолжаться, она и в самом деле его разлюбит, но не отвечала.

В последующие дни они встречались несколько раз; Дионисио подкарауливал Анику, когда она поднималась по улице Конституции, выскакивал из квартиры и перехватывал ее у дверей дома. Дважды она согласилась зайти на чашечку кофе, и оба раза все заканчивалось в постели, где они отдавались друг другу со всей страстью воссоединения. Дважды Аника соглашалась: нет, отношения не прекратились, и оба раза приходила назавтра сообщить, что все кончено. Дионисио обвинял Анику в том, что, как только у них все наладится, она снова нарочно ломает, а она глядела на него и отвечала: «Ты что, не понимаешь? Не хочу я никаких примирений. И, пожалуйста, оскорблений я больше выслушивать не желаю». Он хватал ее за шиворот, прижимал к стене и рычал в лицо: «Послушаешь! Послушаешь!» – а потом они снова оказывались в постели, и он в темноте говорил: «Хочешь, принесу нож? Убей меня поскорее и покончи с этим». Аника порывисто садилась в кровати: приходила мысль, что, как ни поступи, все равно будешь в ответе за чью-то смерть.

Аника нашла повод зайти, когда были готовы фотографии, и, сидя на полу, они перебирали разложенные по кругу снимки. У Дионисио неудержимо текли слезы, он умолял отпечатать ему все фотографии, где была Аника, на остальные и смотреть не хотел. Когда Аника поспешно уходила, Дионисио заметил, что она тоже плачет; у двери она обернулась, сказала придушенно: «Прости, что я все испоганила», – и вышла, не закрыв дверь.

Дионисио изо всех сил старался ее вернуть. Пригласил в ресторан, но сам испортил свидание, весь вечер проплакав, потому что в поданном блюде было очень много перечной подливки, и Аника заметила: «Совсем как в наш первый поход в ресторан. Я и тогда не знала, что сказать». Он написал Анике очень длинное и резкое письмо – говорил, что ей нужен скорее психиатр, чем любовник и друг. Еще говорил, что теперь станет часто наезжать в столицу, получает от разных клубов и академических обществ приглашения выступить с лекциями о наркоторговле, но постарается совладать с искушением повидаться с Аникой. Письмо ее перепугало, в голове заметались покаянные мысли, которые улетучились, едва она вспомнила, отчего так себя ведет. Дионисио написал еще одно письмо, заклинал объяснить, почему они расстались, и Аника пришла к нему с недописанным ответом. Он слышал, как Аника шепчется на лестнице с Ханитой, которая говорила: «Что ты скажешь? Скажи ему правду, идиотка, скажи все как есть».

Письмо было таким путаным и противоречивым, что Дионисио ничего не понял, а Аника так и не сумела объяснить. Но в этом письме она ближе всего подошла к правде. С тех пор она через силу примирилась с необходимостью безоглядно лгать. Говорила, что не была счастлива с ним, что это было просто увлечение. Изобретая мотивы, подтасовывала события, и оба неуклонно, хотя неумышленно, создавали невероятно лживую мифологию. Иначе и быть не могло: Дионисио признавал, что сам во всем виноват. Бросившись в пучину, погрузившись в преисподнюю самобичевания, он выдумывал невероятнейшие причины, стараясь понять, чем ее оттолкнул. Она отвечала: «Нет, дело не в том», – но вскоре соглашалась: да, все потому, что у него плохо пахнет изо рта, да, он для нее слишком стар, да, она будто в ловушке оказалась, да, она чувствовала себя виноватой, потому что они слишком увлекались сексом. В конце концов у Дионисио набралась груда длинных Аникиных писем с объяснениями, которые он сам выдвигал, а она поначалу отметала, а потом хваталась за них и выставляла своими.

В результате этого странного процесса самоуважение Дионисио медленно подтачивалось в основании и наконец рухнуло, а уверенность в себе растаяла, будто снег, что водой стекает с гор, дабы напитать льяносы и испариться в небо.

Но в тот вечер, когда Аника принесла первое недописанное письмо, у нее не хватило духу притворяться дальше; они решили, что снова вместе, и Аника отчаянно надеялась, что, может, все как-нибудь образуется. Они накинулись друг на друга с такой страстью, что разодрали одежду Дионисио в битве раздевания, а утром Аника просунула сквозь жалюзи записку: «Очень спешу, оставляю столичный адрес и телефон. Хочешь или нет, позвоню тебе к Розамунде в приличное время. Ты не видел мою сережку? Куда-то ее запихнула прошлой ночью. Люблю. Аника».

Дионисио. целый час безуспешно искал зеленый треугольник, а потом обнаружил его в кровати. Сходил к Анике и подсунул под ставень.

В тот же день он получил еще одну записку:

«Спасибо за сережку. Дио, боюсь, мне придется передумать. Ты не представляешь, как мне печально от этого, но между нами определенно все кончено. Прости. Пойми, нам больше нельзя встречаться».

Дионисио отреагировал странно: не поверил, что все кончено. И вел себя так, будто они по-прежнему любовники – радовался, думая о ней, писал нежные письма, где рассказывал новости и говорил, как ждет встречи. Покупал подарки, чтобы отдать ей потом, и был очень счастлив.

Но все это время Дионисио внутренне вздрагивал, ибо в глубине души прекрасно понимал: рано или поздно придется смириться с утратой, и тогда он медленно сойдет с ума от горя.

45. Охотник Педро

В первую ночь в столице Анике приснилось, что она снится Дионисио, как оно и было. Им обоим приснилась высоко над джунглями вознесшаяся гора, где обитали одни красные ара, капибары и гигантские выдры. С горной вершины водопадом струились перья колпицы, они порхали среди лиан и превращались в колибри и бабочек-геликонид. У Аники во сне одинокий Дионисио стоял обнаженным на скале: в руке жезл правосудия, на голове – золотолистый венец. Простирая руки и запрокинув голову, он выкликал Виракочу, призывал его вернуться. С ног до головы Дионисио покрывала позолота, губы ярко-красные. Дионисио во сне видел, как Аника, покрытая лазурной чешуей, склонилась на горе и просеивает сквозь пальцы черную землю, а из палой листвы поднимается вдруг пухлая рука Пачамамы и пальцем нежно касается Аникиных губ. Потом в обоих снах они взглянули друг на друга, протянули руки и двинулись навстречу. Но с каждым шагом они друг от друга удалялись, пока не превратились в крохотные пятнышки на горизонте. И тогда, развернувшись, они пошли в обратную сторону, через долю секунды встретились и обнялись.

Аника пробудилась счастливая и, даже не выпив кофе, записала в дневнике: «Мне приснилось, что Д. – золотой бог».

И Дионисио проснулся счастливым. Его словно по волшебству вернули в рай.

Аника писала в дневнике: «Какая же я дура, что не сообразила: в столице этим говнюкам о наших встречах не узнать. Может, я и забеременела-то понапрасну. Но я решила: у меня будет ребенок, и мне наплевать, что подумает отец или кто там еще. Я знаю, Д. меня любит. Все эти осложнения показали – Д. любит меня еще сильнее, чем я думала. И он современный человек. Не заставит меня сидеть дома и нянчиться с детьми (очень надеюсь), да и готовит лучше меня. Я выйду за него, потому что он сделает предложение, я знаю, и еще знаю, что всегда буду его любить, и потом, чего уж, раз такое дело. И потому что сама хочу. Куда бы нам уехать, чтобы они нас никогда не нашли?»

Дионисио заглянул к Хересу в комнату – хотел узнать, не вернулся ли тот из своей отлучки. Трое мужчин никогда не следили за перемещениями друг друга, в отличие от женщин, которые, квартируя в одном доме, непременно оставляют подругам многословные записки, даже когда никто об этом не просит.

Но Херес не вернулся вообще. Ему надоело дожидаться, когда Дионисио убьют, и он, прихватив мешок с песо, направился в Антиохию, где открыл успешное дело по восстановлению утопших разбитых грузовиков. Он стал носить белые костюмы и «панаму» с голубой лентой, отчистил прокуренные зубы, отказался от марихуаны и перешел на гаванские сигары, отчего сделался еще нелепее, и женился на Консуэло, совсем молоденькой девушке в белом. Ее темные волосы и вишневые губки осчастливили Хереса, а в старости он написал мемуары о Дионисио Виво, которые, несмотря на неточности, довольно часто включаются в разные сборники. Он умер мудрым и уважаемым человеком. Дочери вышли замуж за богачей, сыновья окончили Гарвардскую школу бизнеса и приводили отца в пример: мол, честность и усердный труд всегда вознаграждаются. Они платили ежегодные взносы в Клуб сталелитейных промышленников и Консервативную партию и говорили, что род их ведет начало от испанских аристократов.

Увидев, что Хереса нет, Дионисио вернулся к себе. Из комнаты Хереса он уже видел, что сегодня за погода, но по привычке подошел и к своему окну. Внизу в окружении большой своры собак стоял человек с мешком через плечо; гость коротко махнул рукой.

Несколько озадаченный, поскольку прежде никогда этого человека не видел, Дионисио спустился по лестнице. Незнакомец выглядел пришельцем из лесной глухомани: сандалии из автомобильных покрышек, штаны, доходившие до середины икр, скроены из звериных шкур, и рубашка от частых стирок в речной воде совершенно вылиняла; в руке обвязанный проволокой древний испанский мушкет, на голове – соломенное сомбреро с обтрепанными полями, на запястье браслет из зубов каймана.

Выйдя из дома, Дионисио направился к гостю и протянул руку – пришлось задирать голову, чтобы заглянуть незнакомцу в лицо. Тот был невероятно высок, худощав и производил впечатление человека, способного сутками обходиться без сна и потом даже не вспомнить, что неплохо бы отдохнуть. Пожилой, если учесть его образ жизни, но в свои лет пятьдесят семь выглядел не старше тридцати, разве что седина с голубым отливом. Человек почтительно, однако без подобострастия пожал Дионисио руку. Тот ощутил в ладони покалывание, будто муравьи покусали.

– Дон Педро, – представился незнакомец. Дионисио удивился – он понятия не имел, что в Кочадебахо де лос Гатос Педро пользовался таким уважением, что все, не задумываясь, обращались к нему «дон». – Это мои собаки, – продолжил он. Потом как бы пояснил: – Я охотник. Вернее, был им прежде.

Дионисио взглянул на толкавшихся псин: шелудивые полукровки с умными глазками завиляли хвостами. Он потянулся приласкать собак, и те, надеясь на угощение, лизнули ему руку. Вдруг Дионисио выпрямился:

– Что-то с ними не так. Не пойму что.

Педро с гордостью улыбнулся:

– Они выведены от собаки Аурелио – вы с ним уже встречались. Они не лают. Никогда не брешут и не скулят, как другие псы. И потому, сеньор, лучше их для охоты нет; правда, мне сейчас редко приходится охотиться, больше для развлечения, чем для пропитания. Держу их, потому что человеку следует помнить, зачем он появился на свете.

Услышав имя Аурелио, Дионисио насторожился. Он вспомнил низенького пожилого индейца аймара с косичкой, что изъяснялся руническими загадками и дал повозиться со своими кошками.

– Аурелио? – переспросил он.

– Аурелио просил передать подарок, напомнить о трех опасностях и сказать, что вы скоро увидитесь. Он приносит извинения, дела не позволили ему прибыть лично. – Педро помолчал и прибавил: – Я все равно хотел прогуляться, потому и направился сюда.

– Прогулки бывают покороче, как правило, чем от Кочадебахо де лос Гатос до Ипасуэно, – заметил Дионисио. – Несколько дней, наверное, шли?

– Я умею ходить быстро и не уставать. Я был охотником. Я охотник.

– Что за три опасности? – спросил Дионисио. В тот раз он увлекся возней с ягуарами и плохо помнил, что говорил Аурелио.

Педро приложил три пальца к виску, собираясь с мыслями.

– Первая в том, что вы думаете, будто все вам известно, вторая – вы из-за этого ничего не поймете, и третья – смерть может появиться не там, где ее ждут.

Дионисио ошибочно решил, что первые две опасности касаются его крупного недостатка – интеллектуальной заносчивости. Он слегка разозлился, как бывает, если критика почти попала в точку. Третья опасность показалась ему каким-то суеверным мистицизмом, который зрелые общества уже переросли.

– Полагаю, вы тоже колдун? – с легким пренебрежением спросил он.

Педро ответил не рисуясь, очень искренне:

– Я умею становиться речным богом на рыбном празднике и знаю заклинания для исцеления недугов. Правда, в основном у животных.

Они взглянули друг на друга с выражением отцов, которые терпеливо смотрят на сыновей, зная, что придет время, когда те вырастут и не будут несмышленышами, а затем Педро осторожно снял с плеча мешок и мягко опустил на землю.

– Это от Аурелио, он считает, для такого подарка есть все основания.

Мешок шевелился – в нем было что-то живое; Дионисио развязал горловину и заглянул внутрь. Он просто растаял, увидев двух крохотных котят ягуара с громадными ушками и усами. Один крепко спал, а другой взглянул на Дионисио и беззвучно мяукнул.

– Кис-кис, – сказал Дионисио и сунул в мешок руку.

Котенок мягко прихватил ее когтями – оцарапаешься, если уберешь. Потом звереныш подтянул ладонь к себе, чуть куснул, лизнул и отпустил.

– Мне нравятся эти кошки, – озабоченно сказал Дионисио, – но они еще совсем маленькие, нельзя отнимать их от матери. Помрут у меня.

– Это необычные кошки, сеньор. Будете им матерью. Вот увидите, их даже кормить не придется. Они едят только ради удовольствия и все же растут. Станут черными и очень большими; вы бы таких знали, если б' хоть раз побывали в моем городе. Это кошки из Кочаде-бахо де лос Гатос.

– Да, я о них слышал, но не верю в эти россказни. Если «ИНДЕРЕНА»[39] прознает, что я держу двух ягуаров, которых охраняет закон, у меня будут большие неприятности. Аурелио мне подсуропил тюрьму и штраф. Я не могу принять такой подарок.

Педро снова улыбнулся:

– В «ИНДЕРЕНА» славные люди, но это – домашние кошки из Кочадебахо де лос Гатос. Никто ничего не узнает, а если узнает, ничего не сможет вам предъявить. Вы потом поймете, эти кошки сами себя охраняют.

Дионисио вынул котят из мешка и положил себе на плечи. Он ощутил тепло тугих брюшков и острые коготки – детеныши вцепились в рубашку, чтобы не свалиться.

– Передайте Аурелио, что я благодарю от всего сердца, но не понимаю, почему он их мне подарил.

– Он хочет, чтобы люди знали, кто вы такой, а с ними узнают все. Теперь мне пора.

Охотник протянул руку, и Дионисио снова ощутил в ладони покалыванье, точно муравьи покусали. Он поспешно сунул руку в карман и направился в дом, а котята дергали его за волосы и кусали за уши. Дон Педро созвал собак и пустился в обратный путь. Дионисио посмотрел в окно, как он удаляется, опустил котят на пол и попытался соблазнить их козьим молоком. Котята молока не захотели и перевернули миску. Весь день он пробовал чем-нибудь их накормить и уже боялся, что они умрут с голоду, но потом, обнаружив раскрытую дверцу холодильника и повсюду обрывки золотинки, понял, что кошки слопали весь шоколад, который он держал для утоления Аникиной страсти. Он все еще рассчитывал, что они будут вместе.

Охотник Педро тем временем колдовал. Злые чары он использовал только против зла, но все равно порой беспокоился. Нужно быть очень мощным чародеем, чтобы чары не обернулись против тебя самого, а то закончишь, как некий Конго из Асунсьона, который призвал беды на голову отца и умер сам, сожранный язвами.

В котомке Педро лежал кувшин с костями черепов черной собаки и черной кошки, сера с горных вулканических полей, прах из могилы нехорошего священника, соль, тарантул и листья сумаха, ядовитого плюща. Он перебросил этот сильнодействующий сбор для сглаза через забор усадьбы Экобандодо и направился в Кочадебахо де лос Гатос. Вот и славно: вскоре на Заправилу обрушатся всевозможные злосчастья.

46. Чрево Пачамамы

– Все переменилось, – сказала Бархатная Луиза.

На первом этаже борделя мадам Розы наступало время, когда все разом начинают блевать, за исключением тех мужчин, что неуклюже танцуют со шлюхами, стараясь прикрыть вздувшиеся ширинки. Из проигрывателя неслась сентиментальная мелодия эквадорского болеро, а в уголке плакал Розарио – болеро, чича и славная компания переполнили чашу чувств.

Наверху, лежа в объятиях Бархатной Луизы, Дионисио сказал:

– Да, все переменилось, и мне кажется, я схожу с ума.

– Может, у нее были веские причины, – ответила Луиза. – Часто бывает, долго не знаешь истинных причин, а порой и вообще никогда. Ты думаешь, раз она ушла, значит, с тобой что-то не так. Потому и мучаешься.

– Конечно, со мной что-то не так, – ответил Дионисио, положив голову Луизе на роскошное темное плечо. – Со мной это вечно. Думаю, что все прекрасно, все сделал абсолютно правильно, а потом вдруг небо рушится, и я во мраке. – Он взглянул на распятие на стене и продолжил: – Значит, со мной что-то не так, настолько, что ни у кого не хватает духу мне сказать. Ты-то хоть скажешь, Луиза?

Гладя волосы на его груди, Луиза нетерпеливо вздохнула и поцокала языком – так чернокожие обычно выражают неодобрение.

– Тебя любят все, кроме тебя самого, – сказала она. – Вот и все, что с тобой не так.

– Да я ни на что не гожусь. Учусь ненавидеть себя и чувствую, что тронулся умом. Знаешь, проснусь ночью, а подушка насквозь мокрая от слез. И снится сплошной ужас: хочу Анике отомстить, режу ее на кусочки, насилую, вышибаю ей зубы, просыпаюсь мокрый от пота, словно мул, колотит всего. Утром прихожу в класс раньше учеников, стою на кафедре и чувствую – сейчас опять заплачу. Домой вернусь – мечусь, как угорелый, пока замертво не падаю; за рулем – не вижу, куда еду, как-нибудь точно с обрыва грохнусь. И что мне делать, когда окончательно свихнусь?

Луиза прочла ужас в его глазах и проникновенно сказала:

– Дио, ты просто приходи сюда и разговаривай со мной. Я здесь такого наслушалась! Многим, кто приходит в бордель, постель совсем не нужна. Они хотят выплакаться и поговорить. Я не против, это входит в обслуживание.

Лицо Дионисио растерянно вытянулось.

– И мне постель не нужна, – сказал он. – Но ты не думай, я заплачу. Мне просто хочется обнимать тебя и чувствовать твое тепло. Мне тогда не так плохо.

Потом в баре Дионисио распростерся на столе среди пустых стаканов. Он выпил достаточно, ощущение утраты притупилось, он был на грани оцепенения.

В бар вошел здоровяк Симон Эстесо, явно искавший неприятностей. За остановившийся взгляд и перекошенный ножевым шрамом рот его прозвали Мордоворотом.

Мордоворот посвятил себя культу собственной дури; он был из тех, кто цепляется к типам еще здоровее и задирает их, пока не получит по физиономии, а потом бахвалится победой в драках, хотя каждому ясно, что хвастун проиграл по всем статьям.

Мордоворот слышал истории про Дионисио и его неуязвимость; он даже не удосужился найти повод прицепиться.

– Говорят, ты назвал меня сукиным сыном? – заорал он, хватаясь за табурет.

Потенциальная жертва абсолютно равнодушно приподняла голову, мутно глянув сквозь пьяную дымку. Слова у нее выговаривались нечетко:

– Зачем говорить? Все и так знают.

Мордоворот испустил безумный вопль и грохнул Дионисио табуреткой по спине. Потрясенный бордель замер в ожидании. Пару секунд не происходило ничего. Дионисио поднялся и мрачно уставился на Мордоворота. Сдерживая гнев, как человек, которого необъяснимо предали, Дионисио процедил:

– Сукин ты сын, отец твой – осел, а сам ты – мул, потому что мать твоя – кобыла, которая каждому давала на себе покататься!

Даже Мордоворот растерялся и не знал, что предпринять. Мадам Роза уже собралась вмешаться, пусть разбираются на улице, но тут Дионисио отшвырнул стол и двинулся на Мордоворота.

Последовала самая грандиозная, пожалуй, заваруха, что когда-либо случалась в борделе за пределами столицы. Кажется, несколько человек пытались оттащить Дионисио, но тот оседлал Мордоворота и лупил кулаком в пол, в ослеплении ярости считая, что колотит противника по голове. Многим не терпелось посмотреть, как Мордоворот получит по заслугам, и они оттаскивали тех, кто оттаскивал Дионисио. Пошли тычки локтями, потом замелькали кулаки. Переворачивались столы, крушились об головы стулья. Комнаты наверху опустели – клиенты и шлюхи разной степени одетости спустились глянуть, что творится, но каким-то образом втянулись сами.

Мадам Роза величаво порхала по комнате и била бутылки об головы, чтобы поскорее уменьшить численность бойцов. Голые шлюхи, со стажем и молоденькие, таскали воителей за волосы и пинали в промежность, крестьяне размахивали ружьями и палили в потолок, пыльным дождем сыпалась штукатурка, а хитрые старички воспользовались катавасией и опустошали полки со спиртным, перекладывая бутылки в свои котомки. Тем временем Розалита выпуталась из объятий Хуанито, который пытался овладеть ею за стойкой бара, и помчалась в полицейский участок за помощью.

Когда прибыли Рамон с Агустином, побоище уже закончилось. Выброшенный в окно Мордоворот лежал на улице без чувств, а Дионисио в боевой стойке топтался посреди комнаты и во всю глотку вопрошал, кто тут желает умереть, поскольку он, Дионисио Виво, готов удружить. Мадам Роза восклицала, размахивая бутылкой:

– Ах, это было великолепно! Но кто оплатит ущерб?

Ее пышная грудь вздымалась, возбужденное лицо блестело от пота, а одно кольцо, которое она носила в ухе, чтобы походить на цыганку, превратилось в эллипс неправильной формы.

Рамон взглядом оценил переломанную мебель, лужи спиртного, груды битого стекла и тела поверженных, стонавших сквозь расквашенные рты, и отметил, что Дионисио – единственный, не считая мадам Розы, кто остался на ногах. Рамон по обыкновению поднял бровь и окликнул приятеля:

– Эй, Парменид,[40] выйдем-ка на пару слов!

Дионисио крутанулся, собираясь атаковать, но увидел друга, и вся драчливость и злость исчезли; он бросился обнимать Рамона и разрыдался у него на груди. Тот похлопал приятеля по спине и обратился к мадам Розе, словно объясняя:

– Последнее время с ним такое частенько.

Отправив Агустина в участок, Рамон вывел Дионисио из борделя. В фургоне он предался воспоминаниям:

– А помнишь, однажды Херес вызвал нас, потому что у тебя в комнате кричали и вопили, он подумал, тебя убивают, а когда мы приехали, оказалось, вы с Аникой дрались подушками?

Дионисио почувствовал, как резко кольнуло в груди, там, где прежде царила Аника, застонал и скорчился. Рамон испуганно взглянул на плачущего друга, сообразил, что сказал не то, и решил попробовать иначе:

– Знаешь, у нас служил полицейский, который едва грамоту разбирал. Мы никак понять не могли, почему все его задержания случаются на улице Марса. А потом выяснилось, что он всех задержанных отводит на улицу Марса и там арестовывает, потому что это единственная улица в городе, название которой он мог написать в протоколе. А мы уж было сочли, что улица Марса – рассадник преступности или вроде того. А тебе известно, что Заправила почти не умеет читать и только прикидывается грамотным? Хочет, чтобы сходки выглядели, как деловые совещания, эдакие собрания членов правления, с протоколом заседания, представляешь? Ну вот, как-то раз он толкает речь, и тут ему передают записку: «У вас ширинка расстегнута». Заправила, значит, смотрит в нее и говорит: «Поступила очень серьезная записка, но из-за нехватки времени мы перенесем ее обсуждение на следующее заседание, – передает ее секретарю со словами: – Подготовьте к обсуждению на следующей неделе», – и давай дальше выступать. Тут все догадались, что он читать не умеет, теперь ему шлют писульки: «Твоя мать потаскуха, сестра – кобел, сынки без яиц, а сам ты – жирный тупой говнюк», – и он делает вид, что прочитывает и всегда отвечает: «Поступила очень важная записка, но сейчас нет времени ее обсуждать», – передает секретарю, и тот заносит ее в протокол.

Дионисио хохотал, но перед домом, куда его Рамон буквально приволок, обнял друга и отчаянно проговорил:

– Знаешь, я схожу с ума, мне долго не продержаться. Рамон вздохнул:

– Писать ей пробовал?

– Потому и понял, что тронулся.

Письма Дионисио менялись, они теперь были полны упреков и злобы, он вываливал на Анику горы обвинений, укорял в предательстве, умолял передумать. Каждое новое письмо противоречило предыдущему или его опровергало. В одном Дионисио истерически изливал горечь разбитого сердца, во втором – неистовый поток клеветы, в третьем – трактат, полный благоразумия, смирения и нежности. Первое время она отвечала, но боль от собственной лжи была нестерпимой, и Аника перестала писать. Ее молчание убедило Дионисио, что ей все безразлично, и письма его стали еще яростнее. Аника прочитывала их и убирала в чемодан, перевязав ленточками, зеленой и сиреневой.

В этих письмах она почти сразу разглядела, что Дионисио уже соскальзывает в безумие. Он и сам это понимал; некая часть его будто стояла в стороне и наблюдала. Словно подглядывала из-за кулис, насмешничала и язвила, дотошно фиксировала симптомы нравственного и интеллектуального распада, куда он погружался, точно божья десница все сильнее давила на голову, толкая в пучину.

То было его самое ужасное испытание в жизни, и в корне терзаний жила уверенность: Аника отвергла его, потому что он ее не достоин. Дионисио исписывал листы бумаги, строя путаные и бессвязные гипотезы, что же ее оттолкнуло, посылал ей, она не отвечала. Ее молчание доводило его до исступления. Закрыв лицо руками, он в отчаянии метался по дому в адовых муках, пока в изнеможении не бросался на кровать; кошки робко забирались к нему, вылизывали, успокаивали, согревая, и он забывался сном, полным кошмаров и паники, где избивал Анику, превращая ее лицо в кровавое месиво. Дионисио просыпался, колотил себя по голове и грыз костяшки пальцев, надеясь, что боль вернет рассудок и что-то объяснится.

Как-то в пустое воскресенье, через неделю после самого памятного скандала в истории борделя мадам Розы, Дионисио решил: он настолько низок, что мир станет лучше, если его покинуть. Достал веревку из машины и завязал петлю. Потом уехал в горы к утесу и, дрожа в лихорадке безумия, шел, пока не отыскал дерево на самом краю.

Погруженный в видения, почти не сознавая, что делает, он накинул петлю на шею и взобрался на дерево. Сел на ветку, дотянулся, куда смог, и привязал веревку. Некоторое время посидел, стараясь утихомирить рассудок, чтобы наверняка умереть с мыслями об Анике. И завалился вбок.

Тонкий сук был гибок, падение не переломило шею. Дионисио повис, сознание застила кровавая пелена, неестественно разбух язык во рту. Закатились глаза, Дионисио оказался в «чреве Пачамамы», там вихрился серебристый свет. Прекрасная девушка с черными волосами, водопадом ниспадавшими на спину, осыпала его упреками и выталкивала назад, а он все никак не мог разыскать Анику в «чреве Пачамамы», что полнилось гулким эхом.

47. Танец огня (5)

На окраине города расположились три домишки постоялого двора – их поставили жители, чтобы проезжающим было где остановиться. В один из них Аурелио и направил Педро с Мисаэлем, когда те прибыли с караваном.

Обычно в домике вешали гамаки, но сейчас Аурелио соорудил кровать, куда уложил Лазаро. Во время долгого пути о больном заботились, его регулярно кормили, муки горной высоты прекратились, и он чувствовал себя гораздо лучше. Но, жгуче стыдясь своего устрашающего вида, он нашел в себе силы отказаться от прибежища и стал упрашивать Аурелио его отпустить.

– Ты видел свои подошвы? – спросил индеец, и Лазаро помотал головой. – Если б увидел, – продолжал Аурелио, – понял бы, что в горах, на скалах, совсем обезножишь; если ступни от гнили не отвалятся, то весь изрежешься и вообще никогда больше никуда не пойдешь. – Аурелио показал Лазаро свои руки. – Видишь, все в порезах и рубцах. Потому что вечно мотаюсь по горам. Сунешься туда – лишишься и рук. Ты останешься здесь, и я покончу с твоей болезнью.

Индеец смотрел столь уверенно и властно, что Лазаро откинулся на подушку.

– Ты сделаешь меня, каким я был прежде? – прохрипел он.

Аурелио покачал головой:

– Я избавлю тебя от язв и остановлю недуг, но не в моих силах вернуть утраченное. Чувствительность тоже не вернется. Поразмышляю над этим потом. Может, что и придумаю. Возможно, бог явится мне в облике птицы и подскажет, но сейчас главное – прикончить зло.

– Что ты будешь делать?

– Я укреплю тебя. Уберу причину недуга, что сидит в твоем духе, а потом сделаю совсем больным. Хворь завладеет тобой так, что ты долго будешь при смерти, но эта же хворь убьет причину. Потом сделаю так, чтобы ты себя не разрушал, не чувствуя боли.

Два месяца Аурелио кормил Лазаро кашицей, которую только и могла принять ссохшаяся глотка. Индеец готовил ее из перемолотого мяса, картофеля, маиса, маниоки, чеснока и трав. Заставлял Лазаро пить сок манго и гуайявы, лайма и лимона, ведрами вливал в него ледяную воду, что сбегала с гор и питала реку.

Каждый день Аурелио натирал больного маслом из авокадо, и наконец покрывавшая тело чешуя помягчела и стала походить на кожу. В язвы Аурелио выдавливал лимонный сок, убивая заразу, и раны зарастали; горло смазывал медом с уксусом, а когда наросты в нем исчезли, вынул бамбуковую трубку, и Лазаро задышал без хрипов.

В городе встревожились; многие требовали выгнать Лазаро, пока всех не заразил. Но Аурелио велел держаться подальше от домика одним детям, поскольку болезнь приставала лишь к юным. Все относились к индейцу с таким трепетом, что никто не дерзнул спорить, только у него за спиной ворчали, да и то изредка. Дон Эммануэль – тот самый, с большим брюхом и рыжей бородой, – посочувствовал в согласии со своим чувством юмора: он пустил слух, что у Лазаро на самом деле тяжелый случай сифилиса, но заразная стадия уже миновала, и кое-кто в это поверил.

Когда зажили страшные язвы, сильнее всего уродовавшие Лазаро, Аурелио призвал в домик Педро с Мисаэлем, чтобы уничтожить причину недуга в духе.

Они развели костерок, наполнивший хижину ароматным дымом, а когда огонь разгорелся, скинули одежду и уселись вокруг. Лазаро тоже велели сесть, и он вылез из кровати. Аурелио пустил по кругу бутыль с горьким настоем, и все по очереди прикладывались к ней, пока не опустошили. Аурелио, Педро и Мисаэль негромко завели унылое песнопение, а Лазаро послышался грохот индейских барабанов, хоть никакого барабанщика не наблюдалось. Больной вдруг заметил, что в домике находится кто-то еще, только в полуслепоте не разглядеть. То была дочь Аурелио Парланчина – в подобных случаях она всегда приходила из мира духов, стояла позади отца; ее длинные черные волосы до пояса и озорная улыбка напоминали Раймунду.

Внезапно все вокруг исказилось – Лазаро смотрел на мир с луны сквозь собственный живот. Все позеленело, его затошнило, оттого что швыряло вихрем, в котором кружились чьи-то лица и ярко-красные ара. Он увидел, как капибара сожрала пиранью, потом явился дельфин с укором во взоре и преподнес ему броненосца с гноящейся мордой и изумрудами на шкуре. Лазаро пронзительно закричал, когда броненосец превратился в человеческий скелет и клацнул ему в лицо пастью ягуара, а потом Лазаро вдруг упал с луны и оказался на полу хижины.

Трое врачевателей закурили по сигаре и принялись окуривать Лазаро дымом. Аурелио положил ему руку на живот, потом словно ввинтил ее внутрь, и она скрылась. Индеец вытащил из живота хлопающую крыльями летучую мышь-вампира и бросил ее в костер. Затем снова погрузил руку в живот и выудил громадного дождевого червя, которого тоже швырнул в огонь. Червь еще шипел и съеживался в пламени, когда Аурелио кинул в костер длинную змею и целую горсть кровососущих паразитов. Затем протянул руку назад, девушка подала ему орхидею, «Цветок Святого Духа», Аурелио положил ее Лазаро на живот, она медленно погрузилась туда и скрылась. Больному дали выпить еще айауаски и яге, и его охватил долгий сон, в котором открылось, что его зверь – попугай с ястребиной головой, и он порхал в лесу под пологом листвы, глядя новыми глазами.

Назавтра Аурелио спросил Лазаро, чувствует ли он в себе силы, чтобы встретиться лицом к лицу со смертью, но вернуться живым. Лазаро, не зная, что грядет, кивнул. Аурелио объяснил, что болезнь любит прохладу, потому и набрасывается на конечности, стороной обходя череп – самую горячую часть тела.

– Я нашлю на тебя страшную лихорадку, – сказал он, – и еще подогрею огнем.

Старый индеец уложил Лазаро посреди хижины и по бокам развел костры; несчастный уже решил, что вот-вот задохнется в дыму и сгорит живьем. Потом Аурелио влил в больного отраву из кореньев и коры деревьев, что собрал в лесу. Маслянистое кислое питье ожгло изнутри.

Из-за недуга пораженные участки тела несчастного не выделяли пот и, стало быть, не охлаждались. Лихорадка и огонь совместными усилиями быстро привели больного в исступление; целую неделю он сотрясался в корчах, извивался и вопил. Время от времени Аурелио прикладывал ему ко лбу руку и, если жар был слишком силен, смачивал водой. В кошмарах больному являлся громадный человеческий череп, который щелкал челюстями прямо в лицо, грозя поглотить. В другой раз он поднялся из собственного тела, проплыл сквозь дым и полетел над горой. На берегу озера он опустился на колени и увидел свое отражение, снова невредимое и красивое; но потом его словно кто-то срочно позвал, он вернулся в хижину и, оглядев уродство, бывшее его телом, вошел в него и вновь погрузился в видения ужасной лихорадки.

Когда Лазаро наконец очнулся, индеец по-прежнему был рядом, а от великого костра остались одни угольки; больной чувствовал себя невероятно плохо и жалел, что не умер.

– Так всегда бывает, – сказал Аурелио, – тут уж ничего не поделаешь. Боюсь, яйца у тебя распухли ужасно, будет больно – это ничего, пройдет. Болезнь умерла. – Он дал Лазаро напиться. – Теперь тебе нужно много спать.

Лазаро спал целыми днями, и Аурелио тоже спал, восстанавливая истощенные силы, после того как столько дней бодрствовал в адском пекле, подкармливал костры и не подпускал смерть ближе, чем на ширину ладони. Пока Лазаро спал, индеец сделал глиняные слепки с его ступней и старательно сшил по ним башмаки. Подошвы сделал, как обычно, из автомобильных покрышек, но прикрепил к ним вырезанные по слепкам стельки из меха викуньи, а верх башмаков соорудил из мягчайшей шкуры дикой козы.

Когда Лазаро стал поправляться, Аурелио разрешил ему гулять – всего по два часа в день, и непременно в башмаках. Через две недели выпускал на четыре часа, только в обуви. Через месяц позволил гулять, сколько вздумается, но ежевечерне осматривал ноги.

Во время болезни Лазаро лежал голым под тяжелыми одеялами, а поднявшись и получив назад свою сутану с капюшоном, увидел, что ее выстирали и вышили ягуарами и пальмами-пиасабами. Это сострадательно потрудилась Фелисидад – самая красивая и своенравная шлюха во всей сьерре.

В городе к Лазаро привыкли, хотя никто никогда не видел его лица. Он жил один в своей хижине, его посещали только те, кто приносил еду, и порой Лазаро окружали громадные черные кошки – они, видимо, чувствовали, как ему одиноко, и его внешности значения не придавали. Болезнь остановилась, однако у Лазаро по-прежнему не было лица и пальцев на руках и ногах, свисали бесполезными мешочками член с мошонкой, и, словно у гермафродита, болтались женские груди. Порой он сидел на ступенях старого дворца или у подножия обелиска ягуару и беззвучно плакал под капюшоном, сознавая, что он – урод, и ни одна живая душа не взглянет на него, не отвернувшись. Иногда дети бросались в него камнями и кричали вслед: «Стервятник!» Всякий раз, когда Аурелио возвращался из леса, Лазаро спрашивал, как вернуть былой облик, но индеец отвечал одно: «Если способ и существует, мне он пока не известен».

Вот почему однажды Лазаро отправился с Педро и Мисаэлем в Ипасуэно и больше не вернулся – он надеялся отыскать там колдуна еще могущественнее.

48. Последняя ошибка Аники

Дионисио Виво был не робкого десятка, но ему часто казалось, что за свою жизнь он умирал уже не раз. Теперь же на утесе оказался пастух с козьим стадом – он с нездоровым любопытством наблюдал за Дионисио, а потом, раздумывая, как поступить, зачарованно смотрел на качающееся тело с медленно расплывающимся мокрым пятном на штанах. Козий пастырь прекрасно понимал: люди так поступают, добровольно решив уйти из жизни, и мешать последнему обдуманному поступку отчаявшегося существа – кощунство по отношению к священным правам человека. Пастух пошел прочь.

Но не выдержал и вернулся. Со вздохом положив рядышком на землю посох и свирель-антару, полез на дерево. Затем передумал и спустился. Взял посох и попытался подцепить им веревку. Палки не хватало, и тогда, ухватившись за ветку, пастух перегнулся через край пропасти и веревку все же зацепил. Он изо всех сил тянул, преодолевая трение и тяжесть тела с закатившимися глазами и вываленным посиневшим языком. Слава богу, веревки хватило, чтобы затащить мертвеца. Пастух торопливо подергал петлю, но та слишком туго затянулась. «Черт, черт, черт!» – бормотал он, дергая неподатливую пеньку, затем сменил адресата и обратился к Виракоче. Достал нож и стал перепиливать веревку, стараясь не задеть артерий, местонахождение которых поспешно определил на собственной шее. Когда нож наконец справился с волокнами, и петля распалась, на горле самоубийцы остался шестисантиметровый разрез, превратившийся потом в шрам – почти такой же яркий, как впечатанный веревкой синевато-багровый рубец.

В далекие времена военной службы пастух без особой охоты учился делать искусственное дыхание и массаж сердца манекену. С настоящим мертвецом все выглядело по-другому. Пастух знал: если нажать неправильно, сердце можно не запустить, а наоборот, остановить, и прижал ухо к груди самоубийцы. Ничего, кроме шума в собственных ушах, он не различил. Поискал пульс, но не смог вспомнить, каким пальцем браться, чтобы не спутать со своим пульсом. Потом все-таки шандарахнул покойника по груди и пару раз быстро нажал обеими руками. Вспомнил, что надо пальцами прочистить горло, затем принялся дуть жмурику в рот, но позабыл зажать ноздри и вспомнил, лишь ощутив выходящий из них воздух.

Наперекор судьбе оживить повесившегося стало для пастуха делом чести. Никто не требовал, но пастух продолжал манипуляции, клянясь бросить курить, если его раньше не прикончат все эти вдохи-выдохи, а в промежутках ругал мертвеца сукиным сыном и засранцем, пока, наконец, не убедился, что покойник ожил, – вероятно, душа просто вернулась глянуть, кто это ее кроет.

Наблюдая, как стонущий человек приходит в себя, пастух выкурил две сигареты. Дионисио вдохнул чистый, сладкий воздух сьерры и подумал, что, наверное, очутился в раю; открыл глаза, увидел грозные горные пики со снежными шапками, парившие над ним среди облаков, и понял, где находится.

Закинув руку Дионисио себе на плечо и слегка понукая, пастух отвел его с утеса и, увидев древний автомобиль, сразу догадался, кого поднял из мертвых. Ради удовольствия порулить такой развалюхой он отвез Дионисио в город, доставил в полицейский участок, и Рамон, едва взглянув на приятеля, тотчас повез его в больницу. Медсестра-стегозавр велела подождать, но полицейский, достав пистолет и пригрозив арестом, принудил ее заняться Дионисио немедленно. Затем Рамон отвез Дионисио к себе и две недели выхаживал.

Козопас в полной мере насладился известностью человека, что спас повисшего над пропастью знаменитого Дионисио Виво: еще долго пастуху не приходилось платить за выпивку. История расходилась по городу, обрастая деталями, приукрашиваясь, и в итоге все узнали, что Дионисио Виво вторично восстал из мертвых; народ говорил, что Дионисио принял публичную смерть на утесе, дабы всем доказать, что воистину неуязвим. К тому же теперь у него два ягуара, у колдуна Аурелио точно такие, значит, все рассказы о Виво – правда, а, приятель? Уж мы-то знаем, у кого бывают ручные зверюги, черные, как сам Цербер, верно, дружище? Вон же, рубцы от веревки, и шрам остался, когда он себе горло перерезал, но ни капли крови не потерял, так что, старина, все так и было, как люди говорят.

Женщины в лагере устроили праздничные вакханалии, а Ханита, прослышав о случившемся, написала Анике, что Дионисио пытался покончить с собой. «Ответь, ради бога, почему ты не расскажешь ему все как есть? – писала Ханита. – У него тут достаточно влияния, чтобы от Заправилы мокрого места не осталось!» Но Аника, читая о безумствах и героических страданиях Дионисио, лишь бледнела, вздрагивала и все ждала времени, когда любовь к нему станет безопасна.

У Дионисио уже не осталось слез. Все свободное время он безвылазно сидел в барах, медленно напивался и беседовал с отщепенцами, прикуривая одну сигарету от другой. Он бросил сочинять музыку, потому что возненавидел сентиментальщину. Не смотрел телевизор, поскольку не интересовался новостями. Жизнь теперь шла под знаком воспоминаний обо всем, что любила или не любила Аника: даже на обычной прогулке Дионисио замечал все, что заметила бы она, и в результате их личности будто слились в одну, и он находился в ее обществе постоянно.

В его снах неясно маячили расплывчатые лица друзей и родных, которые давали противоречивые советы и что-то объясняли. Его то возносило к уверенному предчувствию, что все будет хорошо, то швыряло в бездонную пустоту каждодневной жизни.

Наяву периоды ледяного спокойствия сменялись периодами угрожающей ярости, потом – безграничного самоуничижения, потом изнеможения и сонливости, Дионисио вновь душили кошмары, и он в ужасе просыпался весь в поту. Приходила бессонница, и тогда он накручивал километры в ночи, бегая с закрытыми глазами, но ни на что не натыкаясь, отжимался до хруста в костях, сотни листов исписывал никудышными стихами, заворачивал в бумагу подарки для Аники и складывал в коробках в комнате Хереса.

Он написал ей письмо: они должны увидеться в последний раз, больше никаких просьб не будет, он чувствует, что умирает, и ему нужно увидеть ее лицо, услышать ее голос. К его изумлению, она ответила и согласилась. Назначила время и назвала столичный ресторан. Умоляла его никому о своем отъезде не говорить.

Сама Аника не сорвалась только потому, что знала, что происходит, и верила – настанет день, и все поправится. В отличие от Дионисио, она окунулась в занятия искусством и мысли о ребенке, в ней созревавшем, – все это помогало отвлечься, и одиночество мучило меньше. Но она согласилась встретиться, потому что ничего не могла с собой поделать.

Дионисио, между тем, набросился на ученика, посмеявшегося над чужим несчастьем. Выволок его из-за парты и спустил с лестницы. Студенты поменяли Дионисио прозвище: теперь он был не Рыцарь Печального Образа, а Самсон, и директор вызвал его к себе, твердо намереваясь уволить. Но, взглянув на Дионисио, живо припомнил историю Филоктета,[41] оставленного на острове с гниющей ногой и вечной горечью в сердце. Перед лицом столь грандиозного горя директор решил написать генералу Coca и настойчиво просить его забрать сына в оплаченный отпуск.

Генерал произвел в городе фурор, прибыв на громадном боевом вертолете, который приземлился на площади во время концерта мексиканского оркестра, совершавшего гастрольную поездку по зарубежным странам. Генерал намеревался убить двух зайцев: припугнуть местных наркобандитов, чтоб они в штаны наложили, а также раз и навсегда продемонстрировать сыну, что отцовская любовь не знает пределов и границ. Для начала вертолеты сдули у мексиканцев опереточные сомбреро и оторвали наклеенные усы «а ля Сапата».[42]

Генерал с двумя вооруженными до зубов солдатами прошагал вверх по улице Конституции и без стука вошел в дом. Дионисио, скрестив ноги по-турецки, сидел посреди комнаты в беспорядочном нагромождении коробок, пустых бутылок и окурков, а по бокам кошачьей стражей богини Бает расположились два ягуара-подростка.

Генерал побросал кое-что из одежды Дионисио в чемодан, затем подхватил сына под мышки, поставил вертикально и обнял, но тот на объятие не ответил, так и стоял, опустив руки с дрожащими пальцами. Отец отметил сыновний взгляд аутиста – видимо, Дионисио отбыл в длительное путешествие к небесным сферам и сейчас находился где-то среди звезд.

Собравшиеся поглазеть на отъезд решили, что солдаты, которые заботливо подсаживали Дионисио с кошками в вертолет, на самом деле совершают похищение. Потом прошел слух, что морская пехота захватила Дионисио Виво и вывезла в США за очернительство американской внешней политики, прозвучавшее в последнем письме о наркоторговле. Последовала очередная волна антиамериканских настроений.

Вид сына привел маму Хулию в ужас. Голову облепляли сильно отросшие истончившиеся волосы, густела борода, появился взгляд межзвездного скитальца, чьи глаза источают невидимые миру слезы обильнее, чем кровоточит истерзанное сердце Иисуса. Мама Хулия сбрила Дионисио бороду и остригла волосы, поскольку считала богохульством так походить на мессию.

Проведя два дня в постели со свернувшимися рядом кошками в беспробудном сне, каким спят покинувшие этот мир, Дионисио пробудился и выбрался из кровати в полнейшем равнодушии ко всему. Он сошел вниз и увидел всю семью в сборе за кухонным столом; они поздоровались так, будто он сосед, заскочивший на минутку одолжиться кофейком: в хороших семьях никто не отдаляется, и нет нужды при встрече прыгать от восторга.

Дионисио сказал, что вскоре повидается с Аникой. Сестры, которые перед тем, не дрогнув, два дня ехали сюда по жаре, сообщили, что безошибочное чутье женщин рода Монтес Coca подсказывает им: Аника без тени намека на колебание ждет от него предложения руки и сердца. Мама Хулия с практичностью, свойственной женщинам ее линии, сказала, что пройдется с Дионисио по магазинам и купит ему новые брюки и туфли, чтобы он сделал предложение в одежде, которая не несет отпечатка прошлых горестей, и посоветовала надеть Анике на палец перстень короля Португалии, пока не найдется подходящая замена.

Дионисио на вертолете вернулся в Ипасуэно, оставил кошек на попечение Хуанито и в новом костюме, зажав в руке розу, с которой суеверно срезал все шипы, почтовым самолетом отправился в столицу.

Войдя в ресторан, он не увидел Анику, но потом заметил, что ему машет какой-то высокий мужчина. Дионисио вгляделся и лишь тогда понял, что это она. Он подумал, что студенчество вскружило ей голову: мужское пальто, громадная шляпа с обвисшими полями и черный парик, который при ближайшем рассмотрении оказался самоделкой. Впервые за время разлуки Дионисио рассмеялся, но ничего не сказал, страшась в решающий вечер обидеть любимую.

Под любительской маскировкой Аника выглядела бледной и похудевшей от печали, но лицо у нее расплылось от шоколада и естественных при беременности процессов. Они смотрели друг на друга через стол, не зная, о чем говорить, а потом Аника сказала, что после Ночебуэно[43] уедет на четыре года учиться в Уругвай.

Не желая вникать в ее слова или их обдумывать, Дионисио, потянувшись через стол, взял Аникину руку и почувствовал, что ладонь ее повлажнела, как раньше. Спокойно, с видом человека, изрекающего самую суть вечной истины, он сказал, что бесконечно любит Анику и желает отдать ей свою жизнь и свободу. Говорил, что собирается найти хорошую работу в столице и теперь, когда он знаменит, это легко, что он поддержит Анику, пока она учится и добивается известности как художник. Что благодаря академическим связям он знаком со многими людьми, имеющими вес в мире искусства, что ей будет хорошо с его родными, а они уже ее обожают. Он живописал, как все будут ее баловать и посвятят свои жизни ее счастью. В заключение сей замысловатой речи он очень просто попросил взять его жизнь и выйти за него замуж.

Аника попала в лабиринт, откуда, казалось, нет выхода. Побледневшая, с дрожащими губами, она отвела взгляд и смотрела в окно на нескончаемый осенний дождик, на проносившиеся мимо «кадиллаки» богачей и старалась придумать, что сказать в ответ. Глаза у нее были полны слез, когда, глядя на Дионисио, она сказала то, что показалось единственно возможным:

– Я хочу, чтобы ты знал: я никогда не смогу выйти замуж за того, кого не люблю.

Но Аника опустила исходную посылку, для нее безоговорочную: что она никогда не полюбит никого, кроме Дионисио, и потому ни за кого не выйдет замуж.

Однако Дионисио, с его буквалистским рассудком философа-лингвиста и типично мужской глухотой к недосказанному, вначале был просто оглушен, а затем вычленил ясный смысл Аникиных слов: ему отказывают, потому что не любят. Остаток вечера он просидел молча, как человек, знающий, что утром его расстреляют без исполнения последнего желания.

Под нескончаемым дождем столицы Аника напоследок крепко его обняла. Они оба укрылись под шатром ее пальто; на Анике был такой знакомый, слегка выгоревший сиреневый спортивный костюм, и Дионисио – ему казалось, в последний раз, – прижимался к нежным изгибам девичьего тела, что так долго было его обретенным прибежищем и составляло целый мир.

Аника запоминала соприкосновение их тел – словно перемешанные частицы мозаики, они складывались в единый узор, совпадая, будто сказочные рассеченные андрогины из платоновского мифа.[44] Дионисио отдал ей розу со словами:

– Когда она увянет, помни, что чувства мои неизменны.

Аника ушла в нескончаемый, нудный дождь и на пороге дома всплакнула, припомнив ужасные следы от веревки на горле Дионисио, а он зашагал прочь в своем новом костюме оптимистичного жениха и провел ночь, уронив голову на столик в станционном кафе, потому что для уничтоженного человека место не имеет значения.

49. Еще одна статистическая жертва

– Все, пацаны, решено, – сказал Заправила, затянувшись сигарой и прячась в клубах дыма. – Сделал дело – гуляй смело, точно?

С папкой эскизов, число которых росло с той же быстротой, что и ребенок в животе, Аника возвращалась домой под бесконечным дождем, когда Малыш с Пестрым подъехали к тротуару на старом «форде-фальконе» и Малыш распахнул дверцу.

– Эй, ты! – окликнул он Анику.

Обернувшись, она увидела направленный на нее пистолет; бандит звал ее в машину. Мелькнула мысль бежать, но Аника оцепенела, словно добыча хищника, смирившаяся с неизбежным. Она села в машину, и Малыш ткнул пистолет ей в шею.

– Вот теперь позабавимся, – сказал он, а Пестрый хрюкнул, уже возбуждаясь.

Они принялись измываться над Аникой:

– Ну, мочалка, догадываешься, что мы с тобой сделаем? И за что? Может, не знаешь? Тогда угадай, кто виделся с Виво и нарушил наш уговор? Так кто, сучка, должен отдать фант? Может, твой папаша, коза? Ну уж нет! Догадайся, чей папочка все это устроил, а? Мы же не будем мурика мочить, который продает нам игрушки, правда? Не-е-ет, это было бы нехорошо. И глупо. Откроем тебе секретик, промокашка, хочешь? Папаше надо урок преподать, а? Наверное, он разок-другой чего-то болтанул Виво. Скажешь, нет? Но мы, лялька, все обдумали. Мы решили: «С какой стати драгоценному батяне страдать, если сделку нарушила ты?» Разве это по понятиям? Нет. А мы ж такие честные, правда, матрацовка? Мы ведь за справедливость. И вот еще что, жирафа: мы иногда любим слегка пошалить, и вот подумали: «Приятнее же заняться этим с молоденькой цыпочкой, чем со стариком?» И решили: «Точно, при таком-то раскладе приятнее, чего ждем?»

Совершенно оглушенная, не в силах ни о чем думать, Аника вцепилась в папку с эскизами, что должны были ее прославить.

– Я беременна, – проговорила она.

Пестрый хохотнул, обнажив собачьи клыки в золотых коронках:

– Ах ты! Если б знать, белого петушка бы прихватили, правда, кореш?

– Точно, это уж беспременно, – ответил Малыш.

Есть одна болезнь, что поражает цветы гвоздики. Зараза может десятилетиями дремать в почве, а потом внезапно выскочить и уничтожить все посадки в округе. Когда такое случается, ничего не поделаешь, остается сжечь цветочные плантации, забросить оранжереи и покинуть эти места навсегда. Уродство всегда нападает и уничтожает красоту из засады.

На обширной равнине в пригороде столицы находились бесчисленные гвоздичные оранжереи, где в ужасающей влажности, в облаках пыли от канцерогенных удобрений и инсектицидов надрывались в непосильном труде работники, выращивая прекрасные белые цветы, что украсят лацканы свадебных гостей по всей Европе, увенчают статуи святых в церквах, укроют свежеиспеченных покойников и составят букеты лелеющих надежды влюбленных.

Убийцы привезли Анику к бесхозной оранжерее, из-за цветочной болезни давно заброшенной. Ткнув девушке в шею дулом пистолета, который ее же отец продал Заправиле, Малыш повел ее в теплицу, а Пестрый тем временем выгружал из вместительного багажника внушительную сумку с инструментами. Смеркалось, и он прихватил для работы фонарь.

На нем были красные брюки, алая рубашка, желтые туфли и оранжевый пиджак, под которым за поясом торчал «магнум». Пестрый расчесывал напомаженные волосы и поглядывал на Анику, мысленно готовя себя к работе. Аника все сжимала папку с эскизами, но Малыш неожиданно ее вырвал, и рисунки рассыпались по полу. Пестрый глянул на яркие зигзаги узоров и заметил:

– Миленькие. Совсем как ты. – Подошел к девушке и за подбородок приподнял ей голову. Осмотрел с профессиональным равнодушием: – Красивые глазки.

К Анике наконец вернулся голос:

– Не трогайте меня! Что вам нужно?

Пестрый вытащил «магнум» и взвел курок. Приставив ствол ей ко лбу, рявкнул:

– На колени.

Малыш схватил Анику сзади за плечи и попробовал придавить к полу. Она сопротивлялась, но потом увидела, как шевельнулся палец на спусковом крючке. Опустилась на колени и почувствовала, как второй ствол уперся в затылок. Аника дрожала, взгляд метался в поисках спасения.

Пестрый расстегнул ширинку:

– Сечешь, чего я хочу, милашка? Чтоб ты классно отсосала. Имей в виду: чем больше радости нам, тем дольше проживешь.

Сзади раздался писклявый голос Малыша:

– Мой тебе совет, кошелка: покайфуй сама, у тебя последний шанс ублажить пару мужиков.

Аника увидела напрягшийся член, багрянистую головку, уже поблескивающую каплей. Девушку затошнило. Пестрый придвинулся ближе, поднося член к ее губам, но она откинула голову и попыталась встать. Малыш ухватил ее за волосы, оттянул голову назад и толкнул лицом к Пестрому.

Аника была крупнее и сильнее Малыша. Яростно сопротивляясь, она сумела подняться и вырваться. В отчаянии заметалась по оранжерее, но бандиты загнали ее в угол. Они подбирались к ней, точно хищники к теленку. Тщательно прицелившись, Пестрый прострелил ей колено, а от удара в висок палкой, которую Малыш выдернул из гнилого каркаса теплицы, Аника потеряла сознание.

Пестрый сходил за сумкой и достал мясницкий нож. Сноровисто, в несколько взмахов срезал одежду с Аники и наклонился послушать, дышит ли.

– Мертвяков не трахаю, – сказал он.

– Ну, почему, если еще теплые… – не согласился Малыш, и Пестрый заржал, оскалившись.

Он достал из сумки жир и мазнул им Анике между ног. Сначала он, потом Малыш. Оба кончили очень быстро: абсолютная власть – острый возбудитель, к тому же обоим не требовалось постигать науку быть искусными любовниками. Перед вторым заходом на грубое ерзанье они устроили передышку: покуривая сигареты и прихлебывая ром, сравнивали жертву со всеми, кто прошел через их руки за эти годы. Успели даже взгрустнуть, вспомнив, как оно было в первый раз: двенадцатилетняя девочка из маленького селения; правда, она была в сознании и все время орала.

– Чем моложе, тем слаще, – сказал Пестрый.

– Все одинаковые, и такая хороша, – ответил напарник.

Когда Пестрый, наконец, выплеснулся во второй раз, а Малыш притворился, что кончил, оба посмотрели на распростертую девушку, задумавшись, что теперь предпринять. Достали фартуки. Пестрый очень тревожился, как бы не испачкать одежду, а шестеривший напарник из солидарности ему подражал.

– Al reves? – спросил Малыш.

– Ага, наизнанку, – ответил Пестрый.

Оба взялись за ножи.

– Знаешь, какой звук получается, когда уши отрезаешь? Вроде как песок на зубах скрипит, такой хруст.

– Хочу сделать ей улыбку пошире. Какой лучше нож взять?

– Передай-ка долото, надо нос перебить.

– Глаза выкалывать?

– Ну что ты, такие красивые глазки. К тому же они иногда лопаются и забрызгивают все вокруг черной дрянью. Пускай смотрит, как кукла.

Они отрезали веки и бросили в кучу.

– Славное колечко! – сказал Малыш, сдернув кольцо с отрезанного пальца. – Глянь, налезло. – Он поднял мизинец, в свете лампы блеснуло обручальное кольцо Аникиной матери.

– Ничё, – оценил Пестрый. – Все-таки есть своя выгода в том, чтоб быть плюгавым, да, приятель? Серьгу берем?

– Да ну ее, пластмасса, – скривился Малыш, добавляя в кучу скальп. – Мне грудь нужна, хочу кошелек на завязке, как у тебя. Помнишь, из титьки той девки, дочери мужика, которому мы руку отрезали?

– Бери правую, она больше.

Когда набралась окровавленная куча из пальцев рук и ног, ушей, век, губ, носа, передних зубов, вульвы, скальпа и левой груди, заплечных дел мастера поднялись и вытерли руки кусками бирюзовой блузки, готовясь перекурить и полюбоваться, как получилось. Девушка еще дышала, вокруг дыр на лице пузырилась кровь.

Пестрый достал нож, который отобрал когда-то у человека, зарезанного ими в Букараманге, и присел на корточки. Попробовав лезвие, полоснул поперек живота девушки, чтобы потом запихнуть туда отрезанные части вместо белого петушка, который обычно помещается в чрево беременной.

Затем Малыш умело надрезал горло под подбородком, чтобы вытащить наружу язык, не повредив сонную артерию. Оба выпрямились, и Пестрый с некоторым сожалением проговорил:

– Все равно что на блядки сбегать. Раз, и кайф уходит.

Убийцы по очереди отлили на раны.

– Ссаки – это антибиотик, – выдал всегдашнюю шутку Малыш, а Пестрый, как обычно, в ответ хрюкнул. – Ну что, прикончим ее?

– Вот еще, кореш, и так кровью изойдет. Даже если выживет, доктора ее из жалости пришьют, а не они, так сама себя замочит со стыда за свою харю. Жаль, милашка была.

– Чересчур длинная. Мне нравятся пониже.

Малыш завернул отрезанную грудь в остатки блузки, и оба опять вытерли руки кусками изорванной одежды. Чувствуя, что потрудились на славу, они сели в «форд-фалькон» и поехали в бар отдохнуть перед тем, как отправиться на новое дело.

50. Летиция Арагон (3)

Дионисио Виво не знал, что случилось с Аникой; сознавая только, что отвергнут, он собирал воспоминания и раскладывал их в хронологическом порядке. Он всегда подбирал по два камешка. Вот эти два – от лавины, их чуть не накрыло, когда они играли в техо; эти – с дороги, где они бегали по утрам, еще два – из-под дерева, с которого птица пела им рассветную серенаду; вот два – из парка, где он читал ей стихотворение Габриэлы Мистраль[45] о красотах природы, а вот эти – с того места, где его чуть не унесло течением; эти два – из переулка, где они победили грабителей, два – из секретной пещеры, где нашли туфлю, а эти лежали перед входом в невероятный китайский ресторанчик; два с того места, где они встретили Аурелио с Мисаэлем и двумя черными ягуарами из Кочадебахо де лос Гатос, эти подобраны у бара, где произошло неудавшееся покушение, вот два с дорожки у больницы, где ему ветеринарным шприцем вкатили слоновью дозу антивенерического коктейля, два – с тропинки к родительскому дому в Вальедупаре, а эти – из сада Голого Адмирала и его жены-исследовательницы.

Дионисио прикреплял к камешкам ярлычки, по одному из каждой пары заворачивал в зеленую бумагу и откладывал в коробку для Аники.

Если к страданиям Дионисио приговорила любовь, то она же, вне всякого сомнения, его и спасла. Существует своего рода духовный телеграф между людьми, которые живут чувствами и не боятся их проявлять, а потому родные Дионисио, не сговариваясь, по очереди ему звонили и писали – вряд ли выдавался день, когда он не получал прямого подтверждения, что не так мерзок и нелюбим, как считал сам. Отец в пространных посланиях советовал проявить непреклонность, настойчивость, мужество и прочие неоценимые воинские добродетели. Мама Хулия присылала письма, полные материнского сочувствия, рассказывала о повседневных мелочах, из которых и состоит жизнь, а потому Дионисио, даже безутешно тоскуя, был в курсе, что сегодня мама Хулия будет готовит варенье из гуайявы, а потом меняет повязку раненой пуме. Звонили сестры – часами выслушивали путаные излияния, а затем приглашали погостить: братца вернут к жизни племяшки, которые, к ужасу матерей, будут кататься верхом на лоснящихся спинах черных ягуаров и заставлять дядю изображать дерево, чтобы полазать по его ветвям. Голый Адмирал с женой прислали книги по истории морских сражений в Карибском море и факсимильное издание биографии Кристобаля Колона,[46] написанной его сыном Хернандо, сопровождавшим отца в четвертом плавании 1502 года.

В колледже студенты чудодейственно превратились в ясноглазых паинек из несбыточных снов разочарованного учителя. Никогда в жизни Дионисио так не блистал на занятиях; поступали жалобы от других преподавателей, что студенты, изучающие химию, древние и мертвые языки, тайны ботаники, а отличники – еще и гидравлику средневековой Византии, пропускают лекции, которые учителя тридцать лет читали по одним и тем же пожелтевшим конспектам, и битком набиваются к Дионисио Виво, всегда начинавшему уроки так: «Мне не нужно, чтобы вы верили тому, что я буду говорить, потому что все это – мура, но мура, в которую впечатано многое из нашей псевдоевропейской культуры, и потому лучше ее понять, ибо не освоивший историю муры и ее систему ни за что не отличит муру от ложной муры и не муры…»

Ученики – улыбчивые девочки и неоперившиеся мальчики – после его лекций аплодировали, угощали ананасами и сладостями, таскали к празднику подарочки, завернутые в одноразовые носовые платки, и оставались после уроков, чтобы Дионисио еще раз объяснил принцип тождества невидимых явлений, аристотелевский квадрат непротиворечивого, эмпирически реальные и трансцендентально идеальные формы интуитивного, демоническое зло по Декарту, гегелевскую диалектику неумолимого движения к абсолютному и ее преобразование в понимании марксистского диалектического материализма, доказательства существования Бога с точки зрения природы необходимых истин, культурное значение просветительства Розенкрейца, и существует ли Вероятный Мир, где есть город, столь похожий на Макондо, что, по сути, он Макондо и есть.

Девочки в классе влюблялись в него, сами не зная, за что полюбили: то ли за его печаль спасителя человечества, то ли за вид не от мира сего; мальчиков же занимал пугающий след от веревки и рубец на шее, и они влюблялись в миф о неуязвимости, в легенду о сверхъестественной неутомимости в постели; каждый мечтал стать таким же, слушая лекции об основах псевдоевропейской культуры в муре, которые Дионисио читал с двумя черными ягуарами, невозмутимо сидящими по бокам.

В ту пору, когда они появились крохотными потешными котятами, что сипло мяукали и раздирали все вокруг острыми коготками, которые приходилось дважды в неделю подстригать, чтобы дом не превратился в лохмотья, исполосованные четырехпалыми лапами, и потом, когда сделались такими огромными, что пришлось соорудить в машине откидную крышу, дабы в поездках они могли на заднем сиденье предаваться кошачьим забавам и цапать низко пролетавших птиц, кошки были опорой Дионисио. Он повсюду брал их с собой, рискуя неприятностями с «ИНДЕРЕНА» или похищением кошек беспринципными субъектами, которые на черном рынке торгуют шкурами животных, находящихся под угрозой исчезновения. Ягуары в задумчивости следовали за хозяином, и их загадочный немигающий взгляд способствовал получению невероятных скидок у испуганных владельцев магазинов и лавок – словно завороженные, лавочники отдавали лучший товар по оптовой цене. По ночам звучно мурлыкавшие кошки, опьяняюще пахнувшие клубникой и порой свежескошенным сеном, забирались к Дионисио в кровать, придавливали своим весом и крепко засыпали, видя во сне изумрудный рай джунглей и охоту на безропотных тапиров, чье сочное мясо имело вкус самого дорогого швейцарского шоколада.

Когда в двадцать первый день рождения Аники Дионисио стоял у окна и смотрел на зашторенные окна в доме напротив, ягуары, будто сговорившись, подкрались сзади, встали на задние лапы, повалили его на пол, и между припадками тоски с привкусом вулканического пепла Дионисио хохотал в шутливой возне. Кошки же доставили к нему Летицию Арагон.

Легация явилась с дорожной сумкой и сказала, что кошки за рукав привели ее из лагеря, но Дионисио не поверил: он не выпускал зверей из дома и совсем недавно с ними играл, щекоча им усы перышком трупиала. Тем не менее, Летиция стояла в дверях, а по бокам уселись ягуары.

В ней воплотилась неуловимая мимолетность человеческого бытия. Она сочетала фарфоровую хрупкость с яркостью колибри. Волосы легки, как паутина, и черны, словно оникс, а глаза будто не имеют цвета и меняются, отражая свет. Ниспадающая венерианская одежда намекала, что для Летиции естественнее нагота в лесах под звездным небом. Летиция протянула руку, и Дионисио показалось, что он коснулся не плоти, а сгустка лучей.

– Я буду жить у вас, – сказала она и прибавила, будто поясняя нечто непонятное: – Я девственница.

Когда полгода спустя Летиция уехала в Кочадебахо де лос Гатос, во чреве у нее шевелился второй ребенок Дионисио, но тот не мог припомнить ничего, что прояснило бы, кто такая Летиция была. Он лишь помнил, что обращался с ней ужасно, но она никогда не плакала и ни разу его не упрекнула. Летиция понимала, что в постели он думает о другой, но согласилась выполнить его просьбу: если родится девочка, назвать ее Аникой. Все это время Летиция одна знала, что делает.

Она уехала, оставив записку: «Теперь иди к другим женщинам. Я любила, не обладая тобой и не принадлежа тебе. Так будет всегда». На прощанье она повязала на шею кошкам красные шнурки с золотой нитью. Примерно в это время Аника должна была бы родить.

51. Танец огня (6)

Народ в Ипасуэно не очень понимал, кто же такой Лазаро: лицо и тело скрыты под монашеским одеянием, на ногах какие-то особенные башмаки, при ходьбе весь подергивается, голос – будто клекот стервятника. К подобным вещам здесь вообще-то привыкли: кто его знает, как человек дошел до жизни такой.

Однако все понимали: есть в Лазаро что-то необычное. Одни говорили, он предзнаменование смерти – его видели с косой, другие уверяли, будто он – монах нищенствующего ордена. Нет, говорили третьи, нищенствующие монахи одежду не украшают, особенно вышитыми ягуарами и пальмами. Он был загадка, но в целом не так уж сильно отличался от остальных нищих, что собирались на площади или папертях и просили подаяния.

Лазаро ночевал вместе с другими попрошайками в склепе храма, где настоятелем был дон Иннокенсио. Этот священник стал терять состоятельную и респектабельную часть паствы, начав проповедовать идею вселенского братства чад божьих и толковать о том, что благополучные члены семей должны вспомоществовать неимущим. Он потерял ее окончательно, когда начал действовать в соответствии со своими проповедями и приютил нуждающихся в церковном склепе. Некоторые богатые прихожане так возмутились, что стали посещать безвкусную церковь, выстроенную Заправилой в квартале наркодельцов, лишь бы не находиться в одном храме с бедняками.

С нищими Лазаро узнал кое-что о человечестве. Среди попрошаек были совершенно здоровые, крепкие люди, ненавидевшие труд и всякую ответственность и выбравшие нищету и беззаботное, как бог на душу положит, существование. Были сумасшедшие, что цеплялись за рассудок лишь кончиками пальцев. Были жертвы зверств помещика или супруги, а кто-то скрывался от закона, бежал сюда из другого департамента, поскольку больше некуда бежать и нечего делать. Были очень больные и увечные, которые не могли работать и просили милостыню, ожидая, когда умрут, всеми забытые, в каком-нибудь городском захолустье. Встречались наркоманы и алкоголики на последних стадиях – этих легко принять за безумных, им была уготована внезапная смерть от крысиного яда или бензина. Находились идиоты, вечно помраченные жертвы измывательств, которых эксплуатировало большинство остальных нищих; этих бедолаг Лазаро жалел сильнее всего, поскольку они стояли первыми в очереди на смерть от глупого несчастного случая или неосторожности.

Нищие называли себя «Los Olvidados»[47] – потому, что для остального мира как бы не существовали, и потому, что сами забыли, кто они и кем были прежде. Их воспоминания о родных, о детстве будто находились в иной реальности и принадлежали кому-то другому. Некоторые в прежней жизни были сильны и счастливы, но жизнь эта не имела никакого отношения к настоящему. А многие только и хотели от мира, чтобы он о них забыл.

От нищих Лазаро узнал о великом кудеснике Дионисио Виво, который с пустым взглядом бродит по городу, а два громадных черных ягуара из Кочадебахо де лос Гатос шествуют за ним по пятам. У кудесника на шее след от веревки и рубец от ножа, что рассек горло, но не убил. Дионисио Виво умеет совладать со смертью и творит чудеса.

Как-то воскресным утром Лазаро увидел на городской площади человека, что мог быть только знаменитым колдуном, и бросился к его ногам. Дионисио остановился, а зеваки, и без того пялившиеся на него, заинтересовались неожиданным поворотом событий.

Лазаро отбросил капюшон, и кое-кто ахнул или завопил от ужаса. Дионисио Виво смотрел на человека, в мольбе простершего руки:

– Исцелите меня, господин.

52. Las locas (2)

Когда Летиция ушла, написав записку, звучавшую, как завещание и последняя просьба свергнутой королевы, Дионисио, вновь оказавшись в беспросветном мраке одиночества, раздумывал над советом пойти к другим женщинам. Он свернул листок в трубочку, потом раскатал и прочел еще раз.

По дороге в лагерь Дионисио зашел в полицейский участок и оставил записку Рамону:

Дорогой друг,

Надеюсь, ты поймешь, если скажу, что наконец-то проснулся и вернулся к жизни на этом свете. Я был близок к смерти; о моей кончине поторопились известить газеты; и однажды я умирал – остались шрамы на горле. Как человек, сведший некоторое знакомство с костлявой и в полной мере сознающий остроту жизни, спешу уведомить, что являюсь твоим верным другом до гробовой доски и любовь моя равна любви, изъявленной тобой, любви Давида и Ионафана. Сказать о сем, дружище, необходимо, это мой долг перед тобой, востребованный жизнью, и теперь я выплачиваю его от всей души.

Дионисио.

Фульгенсия Астиз – грозная сантандерианка с револьвером, что служил средством против сексуальных домогательств вместо отправленной на покой иконки, владелица склянок с приворотным зельем, обладательница крепких мускулов и предводительница женщин в лагере – узнала Дионисио, едва он появился. Ей хватило одного взгляда на человека с походкой индейца и шрамами висельника, на двух кошек с гипнотическими желтыми глазами и лапами, подбитыми черным бархатом, и она безошибочно признала Дионисио Виво, который пробудил в ней материнский инстинкт. Подбоченясь и широко расставив ноги, она загородила ему дорогу и тоном раздраженной жены запросто вопросила:

– Так! Ну и где ж тебя черти носили столько времени?! Мы тут ждем-пождем – и ничего! Сколько можно? Уж глаза ни на что не смотрят!

– Да все не мог собраться, – ответил Дионисио. – Прошу прощения за неучтивость. Но вот теперь я здесь.

Выйдя из хибар и пенопластовых лачуг, из-под навесов из рифленого железа и картона, молодые женщины собрались вокруг Фульгенсии и Дионисио; в «чокнутых» жила самоуверенная храбрость людей, которые сумели постоять за себя, отразили нападения вооруженных насильников, сбросили воров и домогателей с утеса, плевали на насмешки, охотились в сьерре на викуний, используя лишь камни да собственное проворство, уцелели под лавинами и проехали сотни километров, ведомые лишь предчувствием, что участвуют в чем-то важном.

Дионисио глядел, как, опустив руки, они стоят, загоревшие на свежем воздухе, закаленные вынужденным смирением терпеливого ожидания, – казалось, он видит солдат. Удивительное впечатление: перед ним – женщины всех типов из всех уголков страны, отважные, сильные, воспламененные идеализмом, что отсутствует у большинства мужчин, практичные, какими никогда мужчинам не стать, и несгибаемо верные себе. Одна за другой они торжественно выходили вперед и по-товарищески целовали приветственно в щеку.

Дионисио обернулся к Фульгенсии Астиз.

– У меня есть план, – сказал он и услышал в ответ:

– У меня тоже.

Ночью у лагерного костра они поделились друг с другом своими планами; оказалось, планы их почти одинаковы.

За месяцы, проведенные в лагере, боль Дионисио стихла, превратившись в своего рода трепет. В жизни женщин все было организовано в строгой и справедливой очередности, по-человечески: они кормили грудью своих и чужих детей, стирали друг другу одежду в ручье, не чинясь; после споров, потаскав друг друга за волосы, опровергнув законность прав соперницы, обнимались, как добрые подруги, и, стремясь к цели, спокойно переступали все непостижимые ограничения общепринятой морали.

В мускусных джунглях женских тел и бесконечно удивлявшем многообразии любви Дионисио будто наблюдал за собой со стороны. В сумраке жилищ из картона и автомобильных обломков, среди скал в густом звездном свете, под мгновенными фейерверками метеоритов он недоуменно чувствовал, будто кто-то посторонний действует вместо него. Он спал с женщинами, но глаза его оставались мертвы, даже искорка страсти не вспыхнула в сердце.

Эта легкость поражала Дионисио, когда после бессонной ночи он приходил на занятия и сообщал ученикам, что сегодня вновь расскажет о муре, сыплющейся из трещин в основании культуры, и муру эту следует понять, чтобы знать абсолютно точно, чему нельзя верить, и что ни при каких обстоятельствах нельзя воспринимать всерьез. Эта легкость зародила в нем подозрение, что он одержим, хотя и не чувствовал природной рефлекторной непокорности. Прежде, если кто-то советовал: «Поешь, ты же голоден», – он сразу ощущал, что сыт. В армии капрал, бывало, говорил: «Вычисти винтовку, педрила, или будешь у меня нужник драить», – и Дионисио отправлялся драить нужник, лишь бы не подчиняться приказу, а когда капрал говорил: «Да вычисти же ее, сукин сын, а то капитану доложу», – Дионисио тотчас шел к капитану сам и докладывал, что в стволе его оружия нагар, господин капитан, и нитки от протирки, господин капитан, а это опасно, господин капитан, потому что если завтра случится вторжение Советов, господин капитан, а все вокруг полагают, что так оно и будет, господин капитан, тогда пуля застрянет в стволе и оторвет мне яйца, господин капитан, и станет на одного бесполезного солдата больше, господин капитан, который не сможет противостоять варварам-коммунякам, кто, как нам известно, господин капитан, идет разрушить цивилизацию; капитан вздыхал и отправлял его на гауптвахту, а затем подслушивал под дверью, как Дионисио стреляет сигаретку и рассказывает байки караульным, которые должны были устроить ему веселую жизнь, и капитан отправлялся писать очередное пространное письмо тогда еще бригадному генералу Хернандо Монтес Coca, что наследник неисправим, а затем разговаривал с капралом, и тот умолял перевести Дионисио в другой взвод, никаких сил уже нету, господин капитан, и он пагубно влияет на всю роту и вообще, насколько я знаю, господин капитан, на целый батальон.

Дионисио часто приходило в голову, что он вроде почетного командира полка – пользуется уважением, но не имеет власти; истинный полководец – Фульгенсия Астиз, а Главнокомандующий вдали от передовой, как это водится у Главнокомандующих. Еще он сравнивал себя со знаменем полка – ему отдают честь, его хранят в полковой часовне и спорят за почетное право надраить серебряный наконечник и протереть древко черного дерева.

Но все это не забавляло Дионисио, как позабавило бы прежде, не внушало мысли, что он утратил независимость, и ни на секунду не вызывало чувства вины.

По прошествии времени женщины, решившие остаться в Ипасуэно, те, что разъехались по домам искать мужей, и те, что отправились с Дионисио и Аурелио в Кочадебахо де лос Гатос, произвели на свет двадцать девять чад. Шестнадцать детей станут женщинами с необычным именем Аника. Тринадцать – коренастыми, точно индейцы, мужчинами с поразительно голубыми глазами графа Помпейо Ксавьера де Эстремадуры. Все мальчики будут носить на шее наследственный отпечаток веревки и шестисантиметровый рубец от ножа.

53. Танец огня (7)

– Как твое имя? – спросил Дионисио.

– Лазаро, господин.

Дионисио удивился и не сразу понял.

– Как твое настоящее имя?

– Прокопио, господин.

– Пойдем со мной, Прокопио, – Дионисио нагнулся и поддержал Лазаро за локоть, помогая встать.

Услышав, как Дионисио спрашивает у Лазаро подлинное имя, зеваки в толпе тотчас сообразили, что затевается чудо – иначе для чего подлинное имя узнавать? Они уже было пристроились, но Дионисио оглянулся и раздраженно сказал:

– Рог el amor de Dios,[48] идите своей дорогой и оставьте нас в покое.

Зевакам вдруг показалось, что ягуары сегодня уж больно свирепы на вид и, если не послушаться, Дионисио Виво, чего доброго, сделает так, что все на фиг облысеют. Толпа остановилась и мрачно проводила взглядом уходящую пару.

В больнице медсестра с одного взгляда определила, что за болезнь у Лазаро. Эта женщина, неотзывчивая, уродливая, мрачная и волосатая, в деле своем тем не менее разбиралась и знала, где свериться, если ее диагноз ошибочен. Заглянув в «Руководство для среднего медицинского персонала по характерным диагнозам», она исключила пахидермопериостоз, малоберцовую мышечную атрофию, лейшманиоз, гранулему, эритему, саркому Капоши, саркоидоз, третичный сифилис, слизистый отек и все остальное, что приходило в голову. Проверка привела к однозначному выводу.

– Это лепроматозная проказа, – объявила сестра.

Она взяла соскобы слизистой, провела кожную биопсию, биопсию нерва, тест на гистамин, анализ потовых выделений и, к своему изумлению, обнаружила, что имевшиеся в огромном количестве бациллы мертвы. Сестра оторвалась от микроскопа и сказала:

– То ли вас уже вылечили, то ли это какая-то ремиссия. Другого объяснения нет.

Лазаро ничуть не удивился:

– Я знаю, – сказал он. – Это сделал колдун Аурелио. Но я хочу быть таким, как прежде. Хочу выглядеть, как человек, хочу любить женщину.

Сестра нахмурилась, потерла висок, и сострадание вдруг пробило себе дорогу в душу, на секунду ее осветив.

– Что ж, – безропотно улыбнулась она, – груди можно удалить, лицо исправить с помощью пластической операции, почти все можно, а что касается… этой штуки… тут помогут инъекции тестостерона. Только, должна сказать, в нашей стране таких возможностей нет. Придется отправлять вас в Соединенные Штаты или в Англию и выложить за это огромную сумму. Вам такое не по карману.

Лазаро огорченно опустил голову.

– Я не могу таким оставаться, – сказал он и повернулся к Дионисио: – Что же мне делать? Вы разве не можете мне помочь, как Аурелио, и завершить то, что он начал?

У Дионисио мелькнула мысль, что можно организовать сбор денег по подписке или устроить благотворительную лотерею, и он ответил:

– Я подумаю, что можно сделать, но придется подождать. Нужно время.

Но у Лазаро не было сил ждать, и он решил броситься к ногам богатейшего из тех, кого он знал, и молить о милости. На следующий день он поднялся с рассветом и покинул склеп, получив благословение дона Иннокенсио, который больше всего любил молиться в алтаре, пока в мире царит покой.

Естественно, медсестра не удержалась и рассказала мужу о вылеченном прокаженном, который пришел с Дионисио Виво, а муж, конечно же, не мог не поделиться этим по строжайшему секрету со всеми знакомыми. Сотворение чуда, разумеется, приписали Дионисио, и отныне, куда бы он ни шел, его донимали недужные. Он советовал им обратиться в больницу, но они обижались и винили его в тяжелейшем грехе – бездушии. Некоторым страждущим это не мешало утверждать, что в действительности не сестра, а Дионисио вылечил их от шанкров, разноцветных выделений в причинных местах и растяжения связок, которое они полагали смертельной болезнью.

Непослушные конечности сильно затрудняли ходьбу, и Лазаро, которого поддерживала одна лишь надежда, на дорогу к имению Экобандодо потребовалось два дня. Путь был далек, временами крут. Лазаро часто останавливался, прячась под кедрами, чтобы передохнуть от немилосердно палящего солнца. Смотрел на сновавших вискачи и думал, что настанет день, когда он сможет так же свободно бегать. Он чувствовал, как шевелятся и потрескивают наэлектризованные горным воздухом волосы, и наблюдал за скорпионами, торившими тропу меж пыльных бурунов. Раз, услышав в отдалении музыку явари, Лазаро понял, что где-то поблизости индейцы, – это они извлекают жутковатые звуки из опущенной в олью свирели. Музыка напомнила о красоте, и Лазаро подумал, что однажды станет красив. Порой он останавливался возле аляповатых знаков на обочине, напоминавших, что кто-то здесь погиб в автокатастрофе, и жалел несчастного – ему-то самому предстояло восстать из мертвых.

Ковыляя все дальше, Лазаро упивался мечтами: когда снова будет красивым, наверное, разыщет, а потом с презрением отвергнет Раймунду. Он улыбнулся с мстительной радостью. А может, простить ее, заключить в объятия, а потом предаться любви в хижине на сваях? Как романтично! Лазаро заулыбался при мысли, что вновь испытает забытое блаженство. Интересно, Раймунда, наверное, постарела, толстая теперь и некрасивая? Так он найдет себе молодую невесту. А если Раймунда уже вышла за кого-то? Он ее отвоюет, они убегут от ее мужа и спрячутся в лесу. Сколько же сейчас малышам? Лазаро понял, что не имеет представления, сколько времени прошло, даже не знает, сколько ему лет. Тридцать? Шестьдесят? Его выбросило из жизни и из времени. И вот после долгой тьмы его история начнется заново. Мысль о возвращении в мир была приятна. Прощай, сумеречное царство почти мертвых!

Лазаро переночевал на плоскогорье в зарослях ковыля, завернувшись в расшитую сутану; ему грезилось, что скоро придет день, когда он встретится с погонщиком каравана мулов, посмотрит на него открыто, не прячась под капюшоном, и скажет: «Добрый день», – а погонщик кивнет дружески и ответит: «Здравствуй, как дела?» – и они по-приятельски заговорят о погоде, как обычные люди. Несколько раз он просыпался от холода и усмехался: вот и пригодилась бесчувственность рук и ног, а потом снова засыпал, окунаясь в тепло, что подобно прощению, очищению или курящейся лучине священного дерева, и устремлялся в новый мир будущего, в котором люди кивнут и скажут «добрый день». Как это будет прекрасно! И Раймунда опять его полюбит. Несомненно.

В имение Экобандодо Лазаро добрался к полудню. Он был весь в пыли, голоден, во рту пересохло, хотя недавно он напился из ручья и съел на завтрак джекфрут, который нес от самого Ипасуэно. У ворот стоял угрюмый парень с винтовкой и фляжкой чакты в кармане рубашки. Он был небрит и косоглаз, на непонятную фигуру под капюшоном взглянул с машинальным презрением. Ни слова не произнес, лишь приподнял бровь и дернул подбородком, давая понять бродяге, чтобы выкладывал, чего ему надо.

– Я пришел повидаться с Заправилой, – прохрипел Лазаро. – Буду молить его о благодеянии. Я прокаженный, мне нужны деньги на лечение.

Охранник ухмыльнулся и произнес, изображая предельную обходительность:

– Разумеется, дон Проказо, хозяин всегда с радостью помогает прокаженным… Ладно, а теперь вали отсюда, пока я тебя сам не вылечил! – Он сдернул винтовку и направил ее Лазаро в живот.

Мечты рушились на глазах, словно мостик с перерезанными веревками.

– Заклинаю тебя именем Господа, – проговорил Лазаро, но охранник ткнул его стволом в грудь, опрокинул навзничь и рассмеялся.

В этот момент в тучах пыли подрулил на пикапе Малыш, рядом с ним на сиденье расположился Пестрый. Они только что вернулись с работы – ночь напролет насиловали в хижине, а потом резали на куски двух девушек, – но еще сохранили силы для забав. Выслушав охранника, они велели Лазаро забраться в грузовичок, что тот и сделал с большим трудом. Надежда вновь ожила.

Бандиты отвели его в загон для скота и, приказав ждать, отправились сообщить хозяину. Заправила маялся от скуки и потому охотно согласился устроить небольшой спектакль; он кликнул всех, и толпа, переговариваясь и радостно гогоча, двинулась к загону, а Малыш отправился за реквизитом. Дожидаясь его возвращения, Заправила уселся в тени сейбы, как обычно делал, когда устраивались корриды, и Малыш вскоре появился с большой канистрой. Он просунул ее сквозь жерди изгороди, пролез сам и подтащил канистру к Лазаро. Тот терпеливо ожидал посреди загона, чувствуя важность момента. Малыш заговорил громко, чтобы все слышали и оценили юмор:

– У нас самих имеется кое-какой способ лечения. Называется «Танец огня», и это совсем недорого, приятель, даже очень недорого. Для начала нужно слегка омыть тебя нашей целебной водой, так что садись, а я полью.

Лазаро начал произносить благодарственную речь, которую два дня сочинял, но Заправила махнул рукой – мол, скромность не позволяет ему выслушивать подобное, – и калека опустился на землю.

Из-за недуга он не слышал запахи и не понял, что в канистре не вода. Насквозь пропитанный бензином, он еще сидел, терпеливо ожидая указаний, когда Малыш бросил горящую спичку.

Поначалу Лазаро удивился и растерялся – он словно вдруг очутился посреди вихря. Затем почувствовал, что не может дышать, и, схватившись за горло, стал подниматься на ноги. Он ничего не видел сквозь взметнувшееся пламя и вначале ничего не чувствовал – из-за недуга, растерянности и потому что пламя сперва накинулось на бензиновые пары и не касалось тела.

Но так было только вначале. Когда огонь вонзился в Лазаро тысячами пираний, он весь превратился в несмолкаемый вопль. Обезумев от боли, задыхаясь, он метался в столбе пламени, не видя и не слыша, как Заправила с холопами регочут, хлопают в ладоши, утирают выступившие от смеха слезы и отпускают замечания, сходившие у них за остроумие.

Малыш преследовал Лазаро, подбегая как можно ближе, плескал бензином, продляя пытку, и отскакивал. Лишенные век глаза расплавились в глазницах, но и без того Лазаро уже ничего не видел сквозь зловонную пелену своего сожжения. Он бросался из стороны в сторону, корчился, молотил воздух руками, кружил и падал. Пронзительно кричал и выл в муке, пока огонь не перехватил горло. Когда он упал и затих, в смертельном видении увидев себя здоровым и красивым, блаженствующим в объятиях Раймунды, попугай с ястребиной головой сделал круг над загоном и улетел на восток.

Бандиты столпились у обугленного, сочащегося слизью трупа, и Заправила сказал:

– Гляньте, пацаны, это ж баба. Вон титьки были.

– А вон и херок, – показал Малыш. – Стало быть, оно и мужиком было, босс.

Пестрый, оглядев останки, сверкнул в ухмылке золотыми коронками:

– Классное лечение, босс, ни следа проказы.

Но Заправила счел двуполое существо дурным знаком.

– Воняет, – буркнул он. – Уберите это мясо на хрен!

– А куда его, босс?

– В сад к Виво, куда ж еще?

Пестрый спросил у Малыша:

– А чего он вопил, пока плясал? Я не расслышал.

– Кажись, «Раймунда», но вряд ли. Такому уроду ни одна баба не даст.

54. Кольцо

Рамон вошел в дом без стука и поднялся в комнату Дионисио. Тот дремал в кресле-качалке, но, когда открылась дверь, поднял голову и улыбнулся. Наклонившись, Рамон почесал ягуаров за ушком и выпрямился.

– Привет, Анаксимен![49] – воскликнул он, помахивая бутылкой. – Глянь, у меня есть чилийское «Каберне Совиньон»!

Дионисио поднялся и обнял друга:

– Рамон, перестань тратить деньги, которых у тебя нет.

– Ради того, чтобы увидеть, как ты улыбаешься, никаких денег не жалко. И потом, я купил вино на деньги, которые получил от ненормальных теток за аренду козьего луга, и просто отдаю тебе долг.

Дионисио сходил за штопором.

– Вижу, ты побрился, – сказал Рамон. – Означает ли сие, что мне больше не нужно служить твоим брадобреем? И больше не придется тебя привязывать и стричь? Знаешь, мне нравилось играть в твою мамочку, но уже маленько поднадоело.

– Послушай, – спросил Дионисио, – как это получается, что у тебя всегда двухдневная щетина? Для этого же надо бриться, а я никогда не видел тебя чисто выбритым.

– Сие сокрыто тайной, Гераклит,[50] – ответил Рамон, подмигивая и постукивая себя по носу. Затем посерьезнел: – Слушай, у меня очень плохие новости. Про Анику. Я не должен тебе этого рассказывать, извещать следует только родственников, но вот получил полицейский рапорт из столицы и уже повидался с сеньором Морено.

Дионисио побледнел, стакан в его руке подрагивал.

– Я не хочу больше о ней говорить, Рамон.

– Ну и не говори. Просто слушай. Вот только как бы это помягче сказать… Я знаю, ты не переставал ее любить… Слушай, давай отбросим всю эту шелуху, идет? – Рамон уставился в пол, затем поднял взгляд. – Дело в том, что ее убили, и убийство явно заказано наркодельцами. Мне очень жаль. Я тоже по-своему ее любил. Ее все любили. Она была у нас лучше всех.

– Заказано наркодельцами?… – только и смог повторить Дионисио. – Как же так?

– Подробности пересказывать не буду, вывернет. Тело в жутком состоянии, потребовалось время, чтобы его сопоставить с приметами поданного в розыск. Об исчезновении заявил, судя по всему, консьерж дома, где она жила, но никто ничего не делал, пока не появился труп.

Они молча смотрели друг на друга, потом Дионисио перевел невидящий взгляд в окно.

– Я себя приучил думать, что она умерла, – произнес он.

– Помнишь зеленую треугольную сережку? – спросил Рамон. Дионисио кивнул. – Ее нашли внутри тела, только по ней и опознали. Прости.

Дионисио провел рукой по глазам, потом выговорил:

– Но за что?

Рамон вздохнул.

– Я только что виделся с сеньором Морено, он в таком состоянии, что рассказал мне, чего разглашать не следовало. Понимаешь, Дио, он поставлял оружие Заправиле. Похоже, легально, что самое удивительное. Так вот, он знал, что тебя хотят убрать, боялся, что дочь попадет, так сказать, под перекрестный огонь, и заключил с ними сделку: Заправила отпугнет от тебя Анику, скажет, что, если она с тобой не расстанется, они убьют и отца, и всю семью. В обмен Морено делал им скидку. Ну вот, они пригрозили Анике, и она тебя оставила, чтобы спасти родных. Знаешь, Дио, она ведь по-прежнему тебя любила, а несла чушь собачью, она была вынуждена все это говорить. И вот еще что: Аника нарочно от тебя забеременела, хотела, чтобы у нее остался твой ребенок, и отказалась от него избавиться, когда отец потребовал. Дальше рассказывать?

Дионисио снова кивнул:

– Я почувствую, наверное, потом, когда подумаю. Говори.

– Тут тяжелый момент, Дио. Получается, она встретилась с тобой еще раз, когда отведенное ей время уже истекло, и Заправиле это не понравилось. Естественно, он не собирался приканчивать поставщика оружия и отдал своим людям Анику. Ребенок погиб вместе с ней. Девочка, Дио, как ты хотел.

– Значит, это я ее убил. Стало быть, все из-за меня.

Рамон покачал головой:

– Главное, останься она с тобой, была бы в полной безопасности. Заправила тебя до смерти боится. Знаешь, считает, что ты колдун. Если уж так говорить, то убил ее отец, хотя думал, что защищает. Выходит, из любви. Постарайся понять. Но еще, я думаю, Заправила считал, что единственный способ с тобой расправиться – уничтожить самое для тебя дорогое.

– Он рассчитал верно, Рамон, и своего добился, – Дионисио глотнул вина и после долгой паузы прибавил: – Одно скажу: ты вернул мне веру в Анику и превратил мою ненависть в прежнюю любовь. Спасибо, что рассказал. В ненависти жить тяжело.

Рамон улыбнулся:

– Ну ладно, уже что-то.

– Аника раз пошла к гадалке, что живет у борделя мадам Розы. Я говорил, что все это ерунда, но знаешь, бабка ей нагадала, что последний год ее жизни будет самым счастливым.

– Так оно и вышло, – сказал полицейский, вставая. – Благодаря тебе. Ох ты, чуть не забыл! У меня тут кое-что для тебя.

Он расстегнул кобуру, вытащил пистолет и потряс опушенным стволом. Оттуда выпала длинная тонкая сигара, которую Рамон преподнес Дионисио со словами:

– Вот, это тебе. В таком портсигаре они не ломаются – мое открытие. Только оцени вкус – настоящая «гавана», не хухры-мухры.

У Дионисио повлажнели глаза, задрожал подбородок, но он все-таки выговорил:

– Слыхал поговорку: наша страна подобна нищему, что сидит на куче золота?

– Ну?

– Будь у нас все такие, как ты, в стране наступил бы рай.

Рамон скромно ухмыльнулся:

– Ты и сам неплох, Парменид. Кстати, я все думаю про твоих кошек. По-моему, это не настоящие ягуары. Они совсем как домашние котяры-переростки – знаешь, такие невысокие и короткошерстые.

Дионисио задумчиво оглядел любимцев.

– Но, Рамон, черные ягуары именно так и выглядят.

Прошло много недель. Дионисио отправился на машине в сьерру, хотел прогуляться с кошками по анденам, некогда сооруженным индейцами для огородов. Проскочив под мостом, где всегда собирались наркоманы, он вписывался в поворот и тут увидел на обочине джип и двух мужчин, которые заглядывали под капот.

Малыш с Пестрым возвращались на базу, но у них полетел ремень вентилятора, и теперь они пытались его поменять. Дионисио остановился, вышел с кошками из машины и предложил помощь. Услыхав, что к ним обращаются, бандиты выпрямились, и ужас мгновенно поразил их в самое сердце.

Дионисио сразу увидел на мизинце Малыша обручальное кольцо Аникиной матери.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ОТЧЕТ

Полицейское управление Ипасуэно:

рапорт офицера полиции Рамона Дарио

Копия: в муниципалитет

Сегодня на дороге в Санта Мария Вирген были обнаружены тела Эдуардо Карьего (он же Пестрый) 27-ми лет и Эваристо Мальеа (он же Малыш) 34-х лет. Показания свидетелей, обнаруживших трупы, прилагаются. Ожидается рапорт следователя, но предварительное расследование показало, что раны на телах нанесены дикими зверями. У обоих пострадавших распорото горло, видны следы от четырех когтей, как на лапах представителей семейства кошачьих.

Тем не менее происшедшее ясно не вполне. Случаи нападения диких ягуаров на людей крайне редки, присутствие этих особей не отмечено в данном районе, а вид ранений позволяет предположить, что они нанесены зверем крупнее ягуара. Никакое другое более мелкое животное – к примеру, пума – не могло нанести подобных увечий.

Пострадавшие хорошо известны как наемные убийцы, находившиеся на службе у Пабло Экобандодо, поэтому существует предположение, что имела место «криминальная разборка», замаскированная под нападение диких животных. На это же указывает любопытный факт: у обеих жертв языки вытянуты наружу через разрезы в горле.

Подпись: Рамон Дарио, полицейское управление Ипасуэно.

Рамон подсунул под дверь Дионисио копию рапорта, на которой внизу накорябал: «Поздравляю. Заметь, я ни словом не обмолвился о ручных ягуарах».

55. Рамон

Дионисио выбрался из постели, подошел к окну глянуть, какая погода, и стал звонить в полицию.

Он в кои-то веки сразу попал куда нужно, и в трубке ответили: «Полиция».

– Агустин, ты? Говорит Дионисио с улицы Конституции. Слушай, эти ублюдки добрались до Рамона… Да, уверен, это он… Да, и колумбийский галстук… Да, Агустин, я тоже… Отгоню стервятников… Нет, стрелять не буду… Ладно…

Дионисио накинул только длинную рубаху до колен и сбежал по лестнице, все же надеясь, что в саду не Рамон. Он вышел из дома и сразу отметил: птица, всегда щебетавшая на рассвете, молчит. Подошел к трупу, и все внутри помертвело. Любимый друг, утешавший и ободрявший. Товарищ, с которым откупорено столько бутылок.

Босые ноги Рамона были обожжены. Черные обгоревшие ступни покрыты лопнувшими кровавыми волдырями и грязью – значит, его заставили идти, а потом перерезали горло и вытащили язык. Его убили с таким презрением, что вернули пистолет в кобуру – дескать, легавый и сделать-то ничего не может. Дионисио вынул пистолет и кинул в дверной проем.

Нагнулся, смахнул муравьев, сновавших по лицу Рамона, ползущих в рот и обратно. Взглянул на часы – когда же приедет Агустин? Склонился и поцеловал товарища в щеку. Коснулся пальцами губ, произносивших столько добрых слов утешения и ученых прозвищ.

– Дружище… – произнес Дионисио.

В нагрудном кармане Рамона торчал листок бумаги. Дионисио вынул его и развернул. Прочел: «Подарочек на день рожденья». Дионисио на секунду задумался, потом вспомнил, что сегодня день рождения Заправилы, тот устраивает в своем квартале семидневный карнавал с благословеньями прирученных священников, тремя духовыми оркестрами и танцевальной группой из Моренадо, района рудников.

«Значит, он встал и на твоем пути, старина», – подумал Дионисио. Он давно уже не писал писем в газету и поразился злобе кокаинового царька, до сих пор искавшего способы ужалить единственного человека, кто принудил Заправилу увидеть себя в истинном свете впервые за всю бесплодную жизнь.

Приехал Агустин, повзрослевший и возмужавший с тех пор, как впервые появился тут из-за мертвеца в саду. Натягивая желтые резиновые перчатки, он старался держаться как подобает, но Дионисио заметил, что глаза у Агустина полны слез.

Юноша взглянул на того, кто во все времена был умным и насмешливым острословом, совестью их полицейского участка. Повел рукой в сторону изломанного тела со зверскими следами пыток и, словно что-то объясняя, непослушными губами выговорил:

– Я всему у него научился.

Дионисио пригладил Рамону волосы и поднялся. Помолчали, глядя на тело. Потом Дионисио спросил:

– Ты на этой неделе дежурный по управлению? – Агустин отер рукавом глаза и кивнул. – Тогда сделай мне одолжение.

Агустин снова кивнул, из-за кома в горле не в силах говорить.

– Сделай так, чтобы на карнавале не было полицейских, а если объявятся очевидцы, от их показаний прикуривай сигареты. Если вдруг потребуют расследования, допрашивай только тех, кто ничего не видел.

Агустин опять кивнул и показал на тело:

– Сволочи, они его пытали… Он все про них знал. – Помолчал и добавил: – И был твоим другом.

– Еще одна моя смерть, – сказал Дионисио. Видя, что Агустин больше не может сдерживать слезы, он положил руку ему на плечо. Юноша затрясся в рыданиях, и Дионисио прижал его к себе, как маленького, обхватив за шею. Они стояли, обнявшись. Глаза Дионисио оставались сухими. Он не оплакивал друга. – Ничего, – сказал он, укачивая плачущего полицейского, – скоро я сделаю такое… Рамон жизни бы не пожалел, чтобы увидеть. Я поклялся, и, считай, это уже сделано.

Агустин с Дионисио осторожно подняли и уложили тело в провонявший мертвечиной и хлоркой фургон, где побывало так много по-всякому изуродованных трупов; Дионисио проводил взглядом машину и вернулся в дом, по дороге подобрав пистолет Рамона. Опустился на стул, долго сидел совершенно неподвижно, затем поднялся и взял пачку нотной бумаги. За час, без всяких поправок он сочинил свой знаменитый «Реквием Ангелико». Партитура была написана для фисгармонии, кен и мандол, но и в таком звучании реквием произвел потрясающее впечатление на всех, кто пришел на похороны Рамона Дарио. Даже у полицейских, при всем параде стоявших в почетном карауле у входа в церковь, от этой музыки брызнули слезы из глаз – не потому, что она была печальна, но потому, что печаль предваряла в ней торжественный покой. Все, кто потом слышал реквием, отмечали место, где грустная и нежная мелодия первой части – будто чувствуешь на лице дуновение от ангельских крыльев, по спине пробегает непостижимый холодок от сверхъестественного, а волоски на коже встают дыбом, – вдруг во второй части взлетает к гимну победе, что звучит поистине как небесный хор, приветствующий рассвет нового творения. Произведение стало широко известно по всей Латинской Америке, и в конце концов его привез в Европу один этномузыковед. Он искренне посчитал реквием народной музыкой, а позже поселился в Кочадебахо де лос Гатос.

Сочинив эту песнь верной дружбе, Дионисио взял пистолет Рамона и взвесил на руке. Кликнул кошек и вниз по улице направился в лагерь «чокнутых».

Им встретился дерганый человечек в очках – в руках блокнот, карманы набиты пересохшими авторучками. Он издали рассмотрел Дионисио и его необыкновенных ягуаров, а потом всю неделю таскался за ним по пятам, изводя вопросами, которых Дионисио даже не слышал, сосредоточившись на единственной своей цели.

Этого господина звали Нарцисо Альмейда; знаменитый своим бесстрашием репортер «Прессы», он, рискуя жизнью, четыре года освещал события кокаиновой войны в стране и подробно докладывал о ее ужасах властям предержащим. Его прислали с совершенно обычным заданием – выяснить, почему один из самых прославленных борцов с наркомафией так надолго погрузился в молчание; вместо этого благодаря единственной сенсационной статье Нарцисо Альмейда больше кого-либо несет ответственность за возникновение фантастического мифа о Дионисио Виво.

Часть третья

56. Невероятные события в Ипасуэно

Ваш корреспондент прибыл в Ипасуэно, имея редакционное задание: взять интервью у знаменитого Дионисио Виво и выяснить, почему сеньор Виво прекратил писать материалы, известные как «письма о кокаине». Редактор «Прессы» заподозрил, что сеньору Виво заткнули рот.

Однако за последние несколько дней я стал очевидцем столь невероятных событий, что даже репортеру с моим опытом почти невозможно их вразумительно передать или объяснить. А потому я просто изложу их здесь и предоставлю читателю понимать как угодно.

Приехав, я почти сразу обнаружил: либо никто не знает, где живет сеньор Виво, либо его охраняют от докучливых незнакомцев. Каждый раз в ответ на мой вопрос я слышал местную поговорку «pregunta a las mariposas».[51] Многажды получив рекомендацию справиться у бабочек, я довольствовался тем, что устроился в баре и послушал, о чем открыто говорят люди.

Из услышанных разговоров выяснилось, что сеньор Виво, скорее, человек-легенда, нежели существо из плоти и крови, а по крупицам собранные сведения походили на содержание классических энциклопедий. Мне стало известно, что в ратуше его ожидают тридцать мешков нераспечатанных писем – это наименее примечательная информация из всего, что я о нем собрал. Все здесь верят в абсолютную неуязвимость сеньора Виво и считают, что любой, кто попытается нанести ему рану, получит ее сам. Люди убеждены, что он обладает магической способностью срывать все покушения на свою жизнь, уже дважды умирал, а потом воскресал из мертвых. Говорят, у него неимоверное количество детей от женщин из лагеря на окраине города, и у всех мальчиков на шее такие же шрамы, как у сеньора Виво. В этом я убедился самолично. Следует добавить, что женщины из лагеря не предлагали мне обращаться к бабочкам, но пригрозили сбросить в ущелье. Интересно, что сеньор Виво обращается к ним «сестра», хотя их отношения весьма далеки от подобной родственной связи. Сеньор Виво управляет автомобилем столь древним, что местные жители убеждены, будто машина работает не на бензине, а на колдовской силе. По слухам, сеньор Виво умеет превращаться в козла или льва, может повелеть виноградной лозе расти, а также правит колесницей, запряженной ягуарами. Если его связать, путы спадают. Переговорив с несколькими студентами Ипасуэнского колледжа, я выяснил, что сеньор Виво считается вдохновенным педагогом и насмешничает над любой темой, которую преподает. Я узнал, что он известен абсолютной неподкупностью, а в минуты гнева способен вырастать до невероятных размеров, приобретая устрашающий вид. Мне рассказали также, что его постоянно сопровождают два чрезвычайно больших черных ягуара, которым также невозможно причинить вред и которые едят лишь ради удовольствия, но не для поддержания сил. Говорят, с ними подружится любой, кто угостит их шоколадом. Я слышал, эти необычные создания – особый вид кошачьих, выведенный в местечке под названием Кочадебахо де лос Гатос. В местном полицейском управлении я просил показать местоположение этого города, и мне на полном серьезе указали на карте участок, находящийся под водой. Повсюду, где заходила речь о сеньоре Виво, я слышал слово «колдун» и понял, что он внушает сильный суеверный страх, но в то же время пользуется большой любовью.

Простейший способ знакомства, решил я, – посещение занятий в колледже; лекции сеньора Виво открыты для широкой публики, что, вероятно, является политикой руководства по укреплению репутации учебного заведения.

Следующие несколько дней я посещал все лекции сеньора Виво по философии – сначала из любопытства, потом из неподдельного интереса. Я попробую передать читателям общее впечатление об этих лекциях, описав первую.

Аудитория была битком набита студентами, в том числе с других факультетов, и людьми, которые, подобно мне, к колледжу отношения не имели. Сеньор Виво (в обществе двух невозмутимых кошек, о которых ниже) читал лекцию о монадологии Лейбница. Он представил теорию этого философа так ясно и четко, так напористо и живо, так разумно и убедительно, что вскоре все мы убедились в бесспорной реальности заранее установленной гармонии, принципа достаточного основания, доминирующей и подчиненной энтелехии, принципа тождества незримого, а также лучшего из возможных миров. После этого сеньор Виво заявил, что собирается доказать, какое это все г…о (разговорное вульгарное обозначение экскрементов), что и сделал столь же ясно, разумно и напористо. По завершении лекции присутствовавшие восторженно аплодировали и многие остались в аудитории, чем отвлекли сеньора Виво от сиесты.

Мне удалось проследовать за сеньором Виво от колледжа до дома, но, признаюсь, он имел вид столь величественный, что я не дерзнул подойти и довольствовался терпеливым ожиданием его очередного появления.

Довольно скоро он вышел, одетый в дурно сидящий костюм – брюки чересчур длинны, пиджак мал, – и это подало мне мысль, что он один из тех, кому никогда не удается выглядеть респектабельно. С ним шли его поразительные кошки, в руках он держал музыкальный инструмент, похожий на огромную разукрашенную мандолину, и пачку исписанной нотной бумаги.

Я проследовал за ним на похороны некоего Рамона Дарио, полицейского и, как выяснилось, близкого друга сеньора Виво. Господина Дарио жестоко пытали, а затем лишили жизни убийцы-подручные сеньора Экобандодо за день до того, как я начал свое повествование. Во время службы сеньор Виво и четверо других музыкантов – студенты музыкального отделения Ипасуэнского колледжа, как я позже выяснил, – исполнили сочинение сеньора Виво в честь покойного друга под названием «Реквием Ангелико». Музыкальное произведение оказало глубокое воздействие на всех, включая меня, хоть я и не был знаком с усопшим. Это сочинение поразительной цельной красоты, состоящее из двух мелодий. От первой темы душу рвет тоска, грусть, но затем эта тема внезапно выплескивается во вторую, торжественную и неизъяснимо возвышенную. Могу засвидетельствовать, что в момент, когда первая тема перешла во вторую, среди собравшихся не было ни единого человека, по лицу которого не катились бы слезы. Без стеснения признаюсь, что ваш корреспондент не составил исключения. Прилагаю фотокопию партитуры произведения, которую по моей просьбе сделала служащая муниципалитета, снявшая копию и для себя.

Некоторое время служба не могла продолжаться, поскольку священника душили слезы, а по ее окончании все прошествовали на погребение, где сеньор Виво произнес речь, еще более впечатляющую, нежели выступление в Вальедупаре его знаменитого отца перед отправлением траурного кортежа с телом генерала Карло Мария Фуэрте, которое ваш корреспондент освещал в настоящем издании лет восемь назад.

Ночь я провел в довольно шумном заведении «У мадам Розы», которое здесь именуют «гостиницей», чем вводят в заблуждение приезжих, а утром увидел на площади сеньора Виво с кошками. На нем была только перехваченная ремнем рубаха, за поясом пистолет. Он выглядел, как мессия, иначе не скажешь: длинные волосы и устремленный вдаль неподвижный взгляд поразительно голубых глаз. Ощутимо трепеща в присутствии кошек, которые, должен заметить, минимум на полметра длиннее и пяди на четыре выше обычных особей, я приблизился к сеньору Виво, чтобы взять интервью, но за все время, что находился с ним, не добился ни единого слова. Я впервые в жизни чувствовал себя невидимкой.

Однако это не помешало мне постоянно находиться в его обществе во время драматических и, я бы сказал, непостижимых событий.

Я проследовал за ним в лагерь «чокнутых», где его приветствовала амазонка с револьвером на поясе, одна из тех оригинальных «сестер», что предложили мне короткое, но впечатляющее путешествие в ущелье. Дама расцеловалась с сеньором Виво, и я услышал, как он сказал: «Завтра, с рассветом».

Я по-прежнему его сопровождал – хочу отметить, что сложением он похож на индейца и передвигается в той же манере, – и мы пришли в так называемый «квартал Заправилы», где пресловутый Пабло Экобандодо выстроил дома своим работникам. Жилищные удобства здесь лучшие в городе, но, следует заметить, почти все равно уродливо и до нелепости отталкивающе, поскольку задумано не для практических целей, но для демонстрации богатства. Местная церковь – вероятно, самая безвкусная во всей нашей стране безвкусных церквей; в ней терзает тревога, что сродни отчаянию узника, заточенного в одиночестве, ибо Господь здесь умышленно не появляется.

В тот день проходил карнавал в ознаменование годовщины рождения Пабло Экобандодо: он уверяет, ему около тридцати, но все полагают, что уже к шестидесяти, а то и больше. Шло весьма неумеренное возлияние, отмечалось буйство, усиленное тем обстоятельством, что три духовых оркестра играли одновременно, явно стараясь друг друга перекрыть. По моим оценкам, число бражников достигало трех тысяч, и большинство являлось людьми того сорта, с кем в нашей стране разбойников и душегубов стараешься не встречаться даже при свете дня.

Сеньор Виво шел сквозь разгоряченную толпу, и вокруг него наступала тишина; я отметил, что многие, на вид совершенно не набожные люди крестятся и падают на колени. Что примечательно, толпа перед сеньором Виво расступалась; мне стало ясно – все без исключения знают, кто он такой; это, скорее всего, объясняется славой его кошек, которые следовали за ним и вглядывались в участников веселья столь людоедски, что несколько человек пострадало в небольшой возникшей давке.

Сеньор Экобандодо сидел на помосте в окружении священников в роскошных одеяниях – они махали кадилами и благословляли толпу лизоблюдов. При появлении сеньора Виво на лице именинника промелькнуло беспокойство, которое я бы охарактеризовал как смесь изумления и ужаса. Виновник торжества поднялся – стало видно, как он рыхл и неохватен, – и вроде двинулся к своему коню, серому жеребцу, что был привязан к близстоящему лимонному дереву. Но сеньор Виво предпринял маневр, объяснить который я до сих пор не в состоянии: мне показалось, он, не ускоряя шага, за несколько мгновений преодолел метров семьдесят пять.

Сеньор Экобандодо словно прирос к земле, я видел, как он тщетно пытался сдвинуться с места. Тут один из многочисленной вооруженной охраны каудильо поднял пистолет, собираясь выстрелить в сеньора Виво, но потом, видимо, передумал и прицелился в кошек. Прогремевшие выстрелы не причинили животным вреда, кошки прыгали на фонтанчики пыли, будто играя, но одна пуля рикошетом ранила в бедро женщину в толпе. Та завыла, и это добавило напряжения драме, что разыгрывалась у меня на глазах.

Кошки стражами уселись по бокам от сеньора Экобандодо, словно окончательно приковав его к месту, где застигли. Я отметил, что он обмочился от страха и у него на брюках расползается мокрое пятно, а на лице отразилась паника, которую выдавали дико вращающиеся глаза и кривящиеся губы. Из этого я заключил, что он не может и головой шевельнуть.

Затем сеньор Виво на глазах у толпы, в которой уже все как один стояли на коленях, очень медленно вытащил из-за пояса пистолет и приставил его сеньору Экобандодо к переносице. Здесь я вновь стал свидетелем явления, которое опять не могу объяснить: сеньор Виво вдруг стал невероятно огромен. По моим прикидкам, он вырос примерно на четверть. Я соотнес его макушку с лимонным деревом – объективным мерилом – и убедился, что он остался прежнего роста. Тем не менее, должен признать, складывалось полное впечатление, что он резко увеличился.

Сеньор Виво неумолимо держал пистолет перед лицом каудильо, у которого по щекам уже ручьем текли слезы, а потом сделал нечто весьма неожиданное и удивительное. Он очень медленно отвел пистолет и сунул за пояс.

Сеньор Экобандодо, испытав заметное облегчение, силился изобразить заискивающую улыбку. Говорить он, однако, не мог. Сеньор Виво поднял правую руку, точно целясь из пистолета, и приложил три пальца к сердцу жертвы. Вначале на физиономии сеньора Экобандодо отразилось изумление, затем страдание, он с умоляющим воплем вскинул руки, повернулся вокруг себя и ничком рухнул. Тут толпа исторгла вздох, смысл которого определить не берусь, многие бросились на землю, будто не желая больше видеть происходящее.

Сеньор Виво подошел к лимонному дереву и отвязал коня. Повернулся и тем же путем двинулся обратно, а несколько священников бросились к телу каудильо, дабы совершить последнее причастие. Однако было совершенно ясно, что сеньор Экобандодо непоправимо мертв.

Сеньор Виво медленно продвигался сквозь безмолвную по-прежнему толпу, слышались только пронзительные крики раненой женщины, да серый жеребец топтался у тела бывшего хозяина. Потом конь всхрапнул, повернулся и последовал за сеньором Виво и двумя неизменно грозными ягуарами; он замыкал шествие, посверкивая сбруей, а повод волочился по земле, оставляя след в пыли. В этот момент я впервые заметил на левом мизинце сеньора Виво кольцо, похожее на женское.

Вскрытие, проведенное в тот же день врачами сеньора Экобандодо, выявило инфаркт миокарда. Более того, разрыв сердечной мышцы был так велик, что не представлялось возможным распознать рабочие части органа, и один врач сравнил это с воздействием разрывной пули.

Я последовал за сеньором Виво в центр Ипасуэно, однако вблизи полицейского участка внезапно потерял его из виду. Ночь я провел в своей «гостинице» и был разбужен наутро еще до рассвета приглушенными голосами с улицы и светом фонарей, мелькавшим на стенах моей комнаты.

Я заставил себя подняться и сквозь жалюзи увидел небольшую группу женщин из лагеря, куда-то целеустремленно направлявшихся. Я спешно оделся и последовал за ними, держась на расстоянии, вновь опасаясь принять смерть от их рук. Отряд свернул к улице Конституции, самой широкой в Ипасуэно, со множеством прекрасных жилых домов. Уже занимался день, и я разглядел, что амазонка-предводительница, мне угрожавшая, о чем-то совещается с сеньором Виво, которого сопровождали кошки и серый жеребец, бывшая собственность сеньора Экобандодо.

Внезапно сеньор Виво посмотрел в сторону дерева, за которым я прятался, и сделал мне знак подойти. В смущении и испуге я приблизился, стараясь выглядеть как ни в чем не бывало, ожидая получить минимум реприманд за подглядывание, но сеньор Виво ни слова не сказал, и я сделал вывод: ему просто желательно, чтобы я свидетельствовал дальнейшие события.

В сопровождении ягуаров и предводительницы женщин сеньор Виво подошел к дому напротив и постучал в дверь. Открыла служанка, они переговорили. Девушка скрылась, и вскоре появился жилец в ночной пижаме. Имел место следующий разговор:

Сеньор Виво: Теперь есть возможность. У вас имеется оружие?

Жилец: Партия осталась. Вам нужно сейчас?

Сеньор Виво: Да, сейчас.

Тут стало заметно, что жилец огорчен. Он приложил руку ко лбу и спросил:

– Вы расквитаетесь за нас обоих?

Сеньор Виво ответил:

– Вы наживались, торгуя смертью. Вы стали причиной ее гибели, но я сделаю это за нас обоих.

Он указал на женщин у калитки – многие из них были вооружены. Предводительница поманила их, и несколько человек проследовали за жильцом в дом. Они вновь появились с двумя большими ящиками и коробками поменьше, явно с боеприпасами. Ящики вскрыли, и женщинам раздали автоматы Калашникова вместе с патронами.

Сеньор Виво велел жильцу детально объяснить, как обращаться с оружием, и тот показал, причем руки у него заметно тряслись, а голос прерывался и дрожал. Те, кто присутствовал, потом обучили тех, кто оставался в лагере.

Затем весь отряд двинулся через город, не скрываясь, поскольку уже часа полтора как рассвело, и на улицах было полно людей. Остановились перед полицейским участком, сеньор Виво вошел туда и возвратился с молодым полицейским без мундира, отсутствие какового, несомненно, преследовало цель не позволить кому-либо записать номер на погонах. Полицейский оказался вторым мужчиной в отряде, не считая меня.

С этого момента процессию возглавил конь сеньора Экобандодо, по-прежнему в полной сбруе, в чепраке с орнаментом, но без седока. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: командиры отряда хотели, чтобы он привел их в имение, в свой прежний дом, но тогда я испытывал неприятное ощущение, будто лошадь настойчиво нас туда ведет.

До имения, расположенного вдалеке от города, мы добрались только к полудню, проделав трудный путь проселком, что большей частью вился по крутым склонам. В километре от усадьбы отряд сошел с дороги, расположился в долине, огибавшей склон, и отдыхал там до вечера. Я коротал время в попытках побеседовать с сеньором Виво, с предводительницей, которую, как я выяснил, зовут сеньора Фульгенсия Астиз, и другими женщинами. Первые двое не желали замечать моего присутствия, а остальные либо советовали убираться и «спросить у бабочек», либо насмехались, используя такие антиобщественные приемы, как брызганье соком из кожуры апельсинов и обрезков ананаса.

Отчаявшись получить интервью, я вознамерился соснуть среди камней, но был разбужен громадными кошками, которым взбрело в голову использовать меня как подушку. Я пролежал под их ужасающей тяжестью не меньше двух часов, пока кошек не кликнул сам сеньор Виво, даже не потрудившийся извиниться за то, что они подвергли меня столь чудовищному испытанию.

К моему великому сожалению, я не владею большинством подробностей дальнейшего жаркого боя, поскольку женщины рассредоточились, взяв поместье в кольцо, и невозможно было находиться одновременно в разных местах, дабы охватить картину сражения во всей полноте. Однако я все время пребывал подле сеньора Виво, который, не таясь, вступил в ворота усадьбы, и оборонявшиеся, увидев его с кошками и серым жеребцом бывшего хозяина, немедленно ретировались в дом. Сеньор Виво взобрался на лошадь и оставался на подъездной аллее под прицелами осажденных, но никто не отважился стрелять, помня, как мне думается, широко распространенный миф, что любого, кто попытается причинить ему вред, поразит собственная пуля.

Пока сеньор Виво одним своим присутствием устрашал обитателей усадьбы и отвлекал их внимание, женщины окружили громадное поместье и, перебравшись через забор, выдвинулись со всех сторон к многочисленным строениям, объявив о своем прибытии леденящими кровь воплями и стрельбой; воздух наполнился запахом пороха и белой цементной пылью, выбитой пулями из оштукатуренных стен.

Предчувствуя неизбежное поражение, бывшие холопы каудильо вышли из здания с белыми тряпками на стволах винтовок и хотели сложить оружие перед сеньором Виво, но тот в резкой форме велел им сдаться Фульгенсии Астиз. Она приказала бандитам раздеться догола и лишь затем покинуть пределы имения. Бандиты подчинились и, прикрывая руками срам, под градом камней бежали через центральные ворота.

Когда мы с сеньором Виво и частью отряда покидали имение, оставшиеся женщины вошли в дом и занялись инвентаризацией безвкусного имущества, намереваясь устроить благотворительную распродажу, и обсуждали, как лучше поделить комнаты, чтобы всем жить в мире и согласии.

Сократившийся отряд вернулся в Ипасуэно с наступлением темноты и, не встретив сопротивления, вошел в квартал Заправилы. Он направился к отталкивающе расцвеченной церкви, где на всеобщее обозрение выставили почившего сеньора Экобандодо; покойник лежал в катафалке, украшенном гвоздиками, чье назначение – не столько воздать почести в смерти, сколько заглушить исходящее от явно разлагающегося трупа стойкое зловоние гнилостного распада.

Сеньора Астиз оттолкнула церковных служек, читавших псалтырь, катафалк выволокли на площадь и поставили перед входом. И тут сеньор Виво сделал нечто, подобного чему я не видел с тех пор, как побывал в Военном училище инженеров электромеханики, где фиксировал жертв пыточных камер того времени. Он вынул нож и взрезал покойнику горло у подбородка. Всунул руку в глотку и вытащил в разрез уже почерневший и распухший язык. Должен признаться, при этом диком зрелище меня стошнило, но впоследствии я узнал, что подобное варварство совершалось умершим сплошь и рядом в дни, когда он владычествовал в здешних местах. Сеньор Виво проделал все с абсолютной невозмутимостью, вымыл руки в фонтане и уехал верхом на сером коне, сопровождаемый, как всегда, ягуарами.

Я был слишком слаб, чтобы следовать за ним, а потому остался и был свидетелем того, как тело Пабло Экобандодо вздернули на фонарном столбе, где оно провисело вниз головой два дня, привлекая канюков и осыпая тротуар трупными червями; наконец зловоние стало настолько невыносимым, что были вызваны полицейские, которые его убрали. Молодой офицер, присоединившийся к отряду женщин, позже сообщил мне, что тело закопали на городской свалке. Вот таким необычным манером новоявленный младенец Геракл задушил змею, а колибри победила ястреба.

В последующие два дня я по-прежнему посещал лекции сеньора Виво, а как-то вечером заглянул к нему домой, где в дверях меня встретил необычайно привлекательный молодой человек, представившийся Хуанито. Этот господин находился в обществе молодой дамы по имени Розалита, в которой я узнал обитательницу своей «гостиницы» и с которой он явно развлекался незадолго до моего прихода. Молодой человек не пожелал ответить на вопросы о своем соседе по квартире, но был достаточно любезен, чтобы показать мне дом и предложить чашечку кофе, которую я с благодарностью принял. Сеньор Виво пребывал у себя в комнате с двумя устрашающими компаньонами семейства кошачьих, и, войдя туда, я понял, что живет он в совершеннейшем беспорядке. На стене висели карандашный набросок египетской богини Изиды и множество фотографий молодой мулатки, явно очень высокой, чуть ли не нордической наружности, с диковинным вкусом в одежде. По всей комнате лежали музыкальные инструменты и книги. Сеньор Виво не обратил на меня внимания, и я перешел в соседнюю комнату, уставленную коробками – вероятно, с подарками, ибо они были заполнены свертками в зеленой и сиреневой бумаге. В одной коробке обнаружилось множество камней, снабженных ярлычками и тоже обернутых в зеленую бумагу, из чего я заключил, что сеньор Виво интересуется геологическими породами.

Сеньор Хуанито предложил мне остаться на ночлег, и я, пускай лишившись ужина, ухватился за возможность больше узнать о сеньоре Виво. Однако ничего не вышло; только я улегся в постель, отвратительные чудовища опять вспрыгнули ко мне и крепко уснули, намертво придавив меня к кровати. Я также не мог покинуть постель для отправления естественных надобностей и большую часть ночи провел без сна под аккомпанемент адской силы мурлыканья, от которого все вокруг опасно сотрясалось.

Поутру я обнаружил, что освобожден от кошачьего бремени, и торопливо оделся. Потом тихонько приоткрыл дверь в комнату сеньора Виво и увидел, что его уже нет. Но с улицы доносились голоса, и я быстро спустился в сад.

Там сеньор Виво беседовал с невысоким пожилым индейцем аймара в национальной одежде и с косичкой; его сопровождали две кошки, по окрасу и размерам сходные с воспитанниками хозяина дома; последние находились здесь же и затеяли возню с гостями. Собеседники не обратили внимания на мое присутствие и говорили загадками, при этом разыгрывая пантомиму, рассчитанную, как показалось, на меня.

Сеньор Виво, глядя на совершенно пустое место, сказал: «Так вот она какая, красавица, о которой я столько слышал». Индеец ответил: «Парланчина, моя дочка», – а затем обратился к пустоте: «Гвубба, познакомься с Дионисио».

Сеньор Виво пожал несуществующей даме руку и как бы чмокнул туда, где находилась бы щечка, будь там женщина. Затем нагнулся, погладил что-то невидимое и воскликнул: «Какой симпатичный оцелот! Привет, киса, как дела?»

Индеец спросил: «Вся дрянь сгорела?» – на что сеньор Виво ответил: «Да». Тогда индеец сказал: «Ты придешь в Кочадебахо де лос Гатос. Ты нам понадобишься».

Сеньор Виво вошел в дом и спустя несколько минут вернулся с конвертом, который передал мне, даже не удостоив взглядом. На конверте значилось: «Последнее письмо о кокаине», и я сунул его в карман, собираясь прочесть позже.

Затем пара в несообразной компании кошек и серого жеребца проследовала в лагерь женщин, где сеньор Виво коротко переговорил с ними, сказав, что через месяц будет готов препроводить тех, кто пожелает, в город Кочадебахо де лос Гатос.

После этого сеньор Виво с индейцем отправились на прогулку по каким-то жутким, изобилующим обрывами местам, то и дело обращаясь к даме-невидимке и ее воображаемому оцелоту, а я был оскорблен тем, что стал жертвой столь серьезно разыгрываемой комедии. Километра через три невыносимой прогулки я понял, что безнадежно отстал, хотя, казалось, сеньор Виво и индеец шли весьма неспешным шагом. Когда они ушли далеко вперед, я неохотно признал, что иного выбора не остается: я вынужден прервать погоню и вернуться в Ипасуэно.