/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary, / Series: Магическая трилогия

Беспокойный отпрыск кардинала Гусмана

Луи ДеБерньер

Что изменилось со времен средневековых крестовых походов? Да почти ничего. Страх, кровь и смерть – по-прежнему расплата за право думать и сомневаться. Тщеславие, самодовольство и нетерпимость – вот и все, чему готовы научить паству католические чины в латиноамериканской банановой республике. Кардинала терзают бесы и угрызения совести. Священники в глубинке не расстаются с дробовиками. Черных ягуаров, хранителей Кочадебахо де лос Гатос, изгоняют как нечистую силу. Городу грозит нашествие озверевших крестоносцев. Боги не желают ссориться друг с другом и потому хранят молчание. Кошки, призраки и хохот – больше горожанам рассчитывать не на что. «Беспокойный отпрыск кардинала Гусмана» – заключительная часть магической трилогии Луи де Берньера. Впервые на русском языке и актуальна как никогда.

Л. де Берньер «Беспокойный отпрыск кардинала Гусмана» ЭКСМО Москва 2004 5-699-06644-6

Луи де Берньер

Беспокойный отпрыск кардинала Гусмана

Эта книга посвящается моей семье за ее неизменную веру и увлеченность;

кладезю историй Каролине за ее светлое общество;

и всем, кто подвергается гонениям за дерзость мыслить самостоятельно.

Пролог

Эти события произошли как раз после того, как самый могущественный мировой производитель безалкогольных напитков достиг невероятнейших высот в современной рекламе.

Воспламененная духом корпоративного предпринимательства, воодушевленная идеей освежить все человечество и не удовлетворенная тем, что ее знаменитая эмблема закручивается в неоне от Красной площади до Тьерра дель Фуэго, компания закупила совместный российско-американский космический полет и с небес провозгласила о себе способом, неслыханным с тех пор, как сам Господь положил на небе радугу.

Компания запустила два спутника, по одному над каждым полюсом, и спроецировала свое название на вечные льды так, чтобы его видели в телескопы далекие расы и неизвестные цивилизации, которые, соответственно, переменили бытовавшее у них имя нашей планеты. В Арктике вывелись новые разновидности красных полярных медведей, лисиц и тюленей, слишком заметных, не отваживающихся покинуть световые границы и выйти на белое, а в Антарктиде такой же эффект наблюдался среди королевских пингвинов.

Но это послание – ничто по сравнению с тем, как компания трансформировала Луну. Сотни одетых в серебристые скафандры сотрудников с кандидатской степенью по астрофизике и низкогравитационной гидравлике по тщательной маркировке на сотнях километров вели специально сконструированные краскопульты, пока на Земле не увидели сверкающее, флуоресцирующее название компании, которое ни с чем не спутаешь.

Антропологи толпами отправились в самые удаленные уголки тропических лесов и гор собирать данные – какой эффект произвели эти лунные метаморфозы на примитивное мышление – и вернулись разочарованными. Даже племена кусикуари, наванте, коги, акауатеки хорошо знали эмблему, что свисала с деревьев в доселе неисследованных районах, красовалась над дверными проемами хворостяных хижин и на утесах горы Аконкагуа.

Но со временем даже созданная по специальной формуле краска не выдержала условий нашего спутника. От лунной пыли, метеоритных дождей, перепадов температуры краска рассыхалась, спекалась и надпись крошилась; с Земли казалось, что лик Луны измазан кровью. Люди смотрели в ночное небо и вздрагивали.

Часть первая

Hoy, sin miedo que libre escandalice,

puede hablar el ingenio, asegurado

de que mayor poder le atemorice.

En otros siglos pudo ser pecado

severo estudio, y la verdad desnuda,

y romper el silencio el bien hablado.[1]

Francisco de Quevedo y Villegas (1580–1645)

1. его преосвященство, терзаемый бесами, принимает решение спасти свою душу

И снова живот кардинала Доминика Трухильо Гусмана пронзила внезапная острая боль, похожая на родовые схватки; кардинал перегнулся пополам и застонал, обхватив себя руками. В таких случаях приходили мысли только о греховности собственной жизни. В муке ему представлялось, будто пред взором раскрылись древние сундуки, но не битком набитые золотыми дублонами, луидорами и серебряными распятьями, инкрустированными рубинами: из сундуков вылезали бесы.

Его преосвященство знал все шествие бесов наизусть; они являли дьявольский пантеон, что шествовал в чудовищной пародии на процессию Страстной недели, глумясь и потешаясь, пока его преосвященство лежал на каменном полу с разверстым в страдании ртом.

Во главе дьявольского сборища находилось существо Крикун с двумя сварливыми головами. Шеи у них были поистине лебедиными, но длина и гибкость лишь позволяла отвратительным ртам бросаться друг на друга и кусаться, будто в чрезмерно страстных поцелуях. «Ватикан два! Ватикан два!» – визжала одна голова, а другая так же пронзительно кричала: «Обычай! Обычай!», возвращая его преосвященство в 1968 год на самую первую конференцию латиноамериканских епископов в Медельине. Кардинал уже тогда был влиятельным человеком и, в омерзении отбыв с конференции, решил покончить с влиянием «Богословия освобождения» в собственном епископате. Для верности он испробовал уговоры, убеждение и ссылки на прецеденты, но это не мешало его священникам покидать мирские блага, исчезать в дальних краях с одним лишь осликом и деревянным распятием, дабы сеять смуту среди бедняков и забивать им голову экономическими теориями. В этих теориях ни слова не говорилось о сохранении церквей и соборов, но только про лишение собственности тех очень богатых людей, на чьи щедрые пожертвования отливались серебряные статуи Непорочной Девы. «Нет предела воздаяния Господу», – говорил его преосвященство, но слышал в ответ лишь неуважительно резкое возражение какого-нибудь приходского священника (прибегавшего к этаким тошнотворным стереотипным формулировкам) – мол, «любовь к ближнему – дело практики». Его преосвященство без ностальгии воскрешал в памяти ожесточенные споры, так часто переходившие в недуховные личные оскорбления: он изгнал священника за «торгашество лозунгами», а тот окрестил кардинала «олигархическим паразитом, чье жирное брюхо набито хлебом неимущих».

Он вспоминал дни юности, когда жизнь в Церкви была спокойной и размеренной, этакая греза, благоухающая ладаном и убаюканная песнопением. Припомнил, как постепенно избавился от непокорного клира. Там был этот, который ушел-таки, и его убили в перестрелке, когда Национальная Армия застала врасплох отряд коммунистов; и был дон Рамон, кого кардинал нередко стращал, пока не выудил обещания, что тот никогда больше не позволит сорваться с уст политическому высказыванию.

Теперь не было приходских священников с осликами и деревянными распятиями. Вместо них появились пухлые, веселые попы, они ездили на внедорожниках, носили золотые перстни-печатки с крестом, и все кардинала устраивало, только вот когда он претерпевал такую муку, вечно перед ним возникала другая сторона проблемы, и он вспоминал: во многих деревнях вообще больше нет священников. В тех местах люди поклоняются Черной Деве, прося ее заступничества даже в самых нехристианских делах, браки не освящены церковью; мужчины брюхатят женщин и исчезают, оставляя невероятные матриархаты, не имеющие понятия о том, что Бог – Отец наш. В подобные моменты его преосвященство чувствовал все бремя раздора, что раскололо его пастырство и приводило к мысли: возможно, в своей убежденности он был слишком непреклонен.

За Крикуном шло кожистое существо с пятью ногами по имени Помеха, всех сбивающее, мгновенно возводящее незримые стены, в которые врезались другие бесы, и отвратительная процессия, молотя конечностями, съеживалась в сыплющую непотребными проклятиями гармошку.

Как ни наловчился он подправлять ужасающие видения, его преосвященство невольно припомнил махинации, в которые впутался, закрывая сельские школы.

Нельзя сказать, что он выступал против истинного образования – когда учат наизусть катехизис, таблицу умножения, жития святых и биографии национальных героев, постигают грамоту, историю и значение Страстей Христовых. Этому он вовсе не противился. Он возражал, когда тощие и, по сути, мирские миссионеры, отравленные коварными идеями Пауло Фрейре,[2] промывали бедняцкие мозги, болтая про «освобождение невежественных масс из культурного забвения» и проповедуя «борьбу» и «участие в историческом процессе». Его преосвященство не отрицал добрых намерений этих идеалистов, но как вынести мысль, что молодежь нации взращивается без обучения, что заранее обеспечит место на небесах одесную Господа?

С таким «образованием» несчастных отроков наверняка осудили бы вечно находиться в лимбе, где томятся язычники, или в огне чистилища, а возможно, и на нескончаемые страдания ада, где терзают бесы – такие же, как эти, разве что бесы ада еще хуже. Почему же его преосвященство чувствовал себя виноватым, когда рассудок утверждал, что кардинал несет грешникам спасение от вечности на костре, что не избыть и смертью, от трезубых вил, что нескончаемо проворачиваются в кишках? Зачем тревожиться, когда он лично избавляет их от вечного надругательства Люцифера со сдвоенным членом – один вставлен в задницу, другой – во влагалище (разумеется, если грешники – женщины, кем они в большинстве своем и были, поскольку женщины – величайшие искусительницы после Сатаны)? Догадывались ли эти заступники неимущих, что два дьявольских члена громадны, как башни, шершавее мякины и выбрасывают столько обжигающе холодной спермы, что осужденные то и дело раскалываются на куски, а затем чудодейственно восстанавливаются для нового двойного изнасилования? И все же его преосвященство удручали школы, ставшие теперь свинарниками и борделями, и сломанные судьбы священников, и тот факт, что когда-то добился продвижения по службе ложным доносом в нужные уши: дескать, его основной конкурент – гомосексуалист.

Следующим шел бес по имени Укрыватель – невероятно хитрый тип. Он с таким мастерским сарказмом и иронией превозносил кардинала, что остальные бесы заходились свинским визгом и восторженным реготаньем. «Он честен», – воздев палец, говорил Укрыватель, и его преосвященство вспоминал, что продал сети супермаркетов монастырскую галерею и половину денег оставил себе. «Он целомудрен», – провозглашал Укрыватель, и кардинал сгорал от стыда: кухарка Консепсион забеременела от него. Ему вспомнилось, как однажды он переодетым отправился в бордель, но шлюха узнала его, и пришлось организовать ее убийство, а потом нанятый убийца пытался его шантажировать и теперь сам лежал в неосвященной земле, и душа его беспрерывно вопила о свете и отмщении в сумеречном мире кардинальских кошмаров.

«Он почитает отца своего и мать свою», – склабился Укрыватель, и бесы хихикали, тыча в церковника пальцами, а тот вспоминал, как оставил собственную безумную мать умирать в грязи приюта вместо того, чтобы поместить в роскошный особняк, поскольку опасался, что по ее внешности обнаружится примесь индейской крови в его жилах.

«Он любит ближнего, он полон сострадания», – ухмылялся Укрыватель, и видение ужасной ошибки опять вернулось к его преосвященству. Случилось это во времена исчезновений, хотя он не верил, что они действительно происходят, считал подобные истории подрывной пропагандой. Он выдал военным тайник в святилище, где прятался священник-марксист, и кардинал в ужасе смотрел, как того начинили пулями и утащили на напрестольной пелене, что доставали в день святого Иоанна; позже ее вернули свежевыстиранной, но потемневшей, в несводимых укоряющих пятнах.

И вся сходка скелетных чудищ – Разрушителей, Пылающих, Сутяг, Швырял, Обманщиков – приплясывала вокруг, а его преосвященство лежал на плиточном полу, дыша со стоном, часто и тяжело. Кардинал всмотрелся снизу в злобные глаза с покойницким прищуром, увидел кожу, туго, словно у мертвецов, обтягивавшую остро выступающие кости (напоминала, прости, Господи, за богохульство, святые мощи), на увесистые гениталии – они болтались, шурша, точно крылья грифа, – и перевернулся на спину, по-прежнему баюкая страшную боль во внутренностях.

Кардинал закрыл глаза и сосредоточился. «Domine Deus, – горько начал он надтреснутым голосом, – Agnus Dei, Filis Patris, Qui tollis peccata mundi, miserere nobis; Qui tollis peccata mundi, suscipe deprecationem nostrum, Qui sedes ad dexteram patris, miserere nobis».[3]

Чувствуя, как него нисходит покой, добавил: «Kyrie, Eleison. Christe, Eleison»[4] и признался Богу Всемогущему, Вечнонепорочной Блаженной Деве Марии, Блаженному Михаилу Архангелу, Блаженному Иоанну Крестителю, Святым Апостолам Петру и Павлу и всем святым, что грешил безмерно в помыслах, речах и деяниях. Он покаянно бил себя в грудь, как на мессе, и хихикающие бесы исчезли, а ужасная боль в кишках ослабла и лишь напоминала о себе пульсирующим намеком.

Консепсион вошла в кабинет и увидела, как кардинал пытается подняться на ноги.

– Опять болит? – спросила она. – Ты должен сходить к врачу, мой каденей.

– Это мне наказание за грехи, – выговорил кардинал сквозь мучительные рыдания.

Кухарка-мулатка Консепсион родила от него одного ребенка, и, сказать по правде, кардинал любил ее плотскую чувственность даже сильнее, чем бесполую духовность Непорочной Девы. Консепсион обняла его, успокаивая, а позже, ночью, проскользнув к нему в спальню, утешила знакомой мускусностью наготы.

Но поднявшись в три часа ночи опорожнить мочевой пузырь, кардинал уже больше не смог уснуть – когорта бесов вернулась и шествовала по комнате, раскачивалась на шнурке от люстры, на вышитых вдовицами гобеленах с Воздвиженьем Креста.

Самое ужасное – явился Непотребный Ишак с ослиной головой и членом, который в одно мгновенье торчал, отскакивая от потолка и оставляя на нем блестящий мокрый след, а в следующее – бессильно волочился по полу, будто сверхъестественный брюхоногий моллюск из дешевого ужастика.

Его преосвященство выскочил из постели и бросился в часовню, истово приложился к алтарю и пал на колени, а бесы, тараторя, скакали даже по главному распятью на стене. «Munda cor meum, – молился кардинал, – ас labia mea, omnipotens Deus, Qui labia Isaiae prophetae calculo mundasti ignito…»[5]

А бесы верещали и, повернувшись к нему задом, серно и презрительно напердели, а затем пропали, распевая хором «Diabolus tecum, diabolus tecum».[6]

Когда взрывы непристойного хохота растаяли в дальних углах дворца, его преосвященство еще долго молился и наконец во искупление грехов поклялся на ковчеге непременно использовать свою власть, дабы нести свет истины Церкви всему народу. Он разошлет монахов-доминиканцев выявить грех, нанести ему поражение несокрушимой логикой святых Ансельма и Аквинского[7] и воцерквить язычников; он же спасет загубленную душу, до своей кончины с безошибочной точностью американской ракеты нацелив на небеса миллион других душ.

2. Эна и мексиканец-музыковед (1)

Иногда незнание бывает весьма выгодно; кабы знал, не обладал бы всем, чем сегодня владею, – а это значительно превосходит мои ожидания и гораздо больше, чем я заслужил.

Главное, ничего бы не произошло, будь я местным жителем, а не странствующим и не очень удачливым музыковедом по народным мелодиям Анд, которые я собирал в антологии и публиковал. Думаю, их покупали только престарелые хиппи; разодетые в пончо и сомбреро, они играли в университетских клубах Западного побережья, но даже не умели правильно произнести кастильское «о» в конце слов.

Я путешествовал по стране в поисках мелодий для чаранго[8] в пентатонике и проезжал мимо церкви в Ипасуэно, где шла заупокойная служба по полицейскому. Из любопытства я вошел и встал у дверей – и так впервые услышал «Реквием Ангелико», сейчас настолько известный, что нет нужды о нем рассказывать. Его исполняла группка музыкантов на мандолах, кенах[9] и фисгармонии, и даже в таком звучании он довел до слез всех собравшихся, не исключая и меня.

Я подумал, что это народное произведение, и в невероятном волнении быстренько занес его в записную книжку. В путешествии по сьерре мелодия беспрестанно крутилась у меня в голове, и вот однажды утром я проснулся, уже зная, как ее переложить для струнного квартета. В страшной спешке, чтобы идея не ускользнула, я записал аранжировку, а добравшись до столицы, тотчас отправил ее моему издателю в Мехико.

Все остальное уже история. Успех реквиема пробил ему дорогу в Соединенные Штаты, оттуда он перенесся во Францию, разошелся по всей Европе и стал темой румынского фильма, победившего на Каннском кинофестивале, – возможно, благодаря одной музыке. А я в результате весьма разбогател на авторских отчислениях, так что легко представить мою тревогу и огорчение, когда выяснилось, что музыка вовсе не народная, а сочинил ее знаменитый Дионисио Виво из Кочадебахо де лос Гатос. В юридическом отделе моего издателя царила впечатляющая паника, и в конце концов мы с юристом компании отправились в Кочадебахо де лос Гатос, чтобы разрешить проблемы, пока они не возникли.

Путешествие верхом на муле было ужасно трудным, заняло четыре дня, и когда мы прибыли в этот незаурядный город, населенный исключительно оригиналами, сначала показалось, что поездка была напрасна. Как выяснилось, сеньор Виво в полном неведении, что и его мелодия, и сам он знамениты на весь мир. Он очень удивился и лишь сказал, что нам следует делить доходы пополам: хоть он и сочинил мелодию, аранжировку написал я. Он показал мне собственную аранжировку, и я с изумлением обнаружил, что она удивительно похожа на мою, только оркестрована, конечно, для других инструментов. Мой юрист прямо-таки вцепился в возможность полюбовного соглашения, а сеньор Виво нисколько не возражал, чтоб договор не имел обратной силы, – то есть я мог оставить все отчисления, которые уже получил.

Проведя несколько дней в удивительном городе, где разводили ручных черных ягуаров, где среди строений инков обитали люди, исповедовавшие самую просвещенную и близкую мне религию, о какой доводилось слышать, я горячо полюбил это место и решил остаться, несмотря на его оторванность от мира.

Я выбрал домик на окраине; откопать его из ила мне помогли несколько жизнерадостных личностей, родом из Чиригуаны – поселения, разрушенного наводнением несколько лет назад.

Идеальное для меня место: я нуждался в свежем горном воздухе, пространстве и уединении; здесь ощущается присутствие древних богов и духов природы. И здесь же, если есть настроение, найдешь впечатляющие пирушки и добрый юмор.

Я выбрал пустую халупку, потому что она располагается на солнечной стороне долины и довольно высоко – из нее славный вид на город; она хорошо продувается ветерком, что ослабляет одуряющую порой жару. Мне потребовался целый год, чтобы сделать домик годным для жилья.

Для начала я расчистил колодец, обвалившийся и забитый илом с камнями. Мне помогал француз по имени Антуан – человек весьма развитой; он выбрал жизнь здесь, потому что привязался к переселенцам, с которыми сюда прибыл. Как многие французы, он чрезвычайно любил пофилософствовать о женщинах и был женат на некоей Франсуазе, вроде бы излечившейся от ужасного рака туземными способами.

Два месяца мы чистили колодец и укрепляли его стенки, а на дне я нашел череп младенца, который, полагаю, бросили туда на жертвоприношении в давние времена. Я храню этот крохотный череп на книжной полке для собственного ренессансного «memento mori»[10] и часто размышляю о его трагической истории. По счастью, на дне колодца была вода, и, помнится, я сказал Антуану – странно, что вода под склоном горы, а он ответил: «Бывают вещи и почуднее».

Мы подправили стены и крышу, а комнаты полностью выкрасили белым, и они вдруг стали чистыми, светлыми и просторными. Мы с Антуаном, подвергая себя некоторой опасности (я только теперь это понимаю), сумели провести электричество, подсоединив провод к расшатанному устройству – изобретению учителя. Учителя зовут Луис, он установил ветряки; их вполне хватает для освещения, но они слабоваты, когда требуется высокое напряжение, так что электроплита, доставленная вертолетом, оказалась полезнее как буфет.

Когда обустраиваешь дом, частенько вдруг обнаруживаешь, что до зарезу нужна какая-то вещь, о которой забыл, делая покупки. Дорожка от домика была в колдобинах и в дождь всякий раз превращалась в водное русло; потом-то я ее подровнял, а вначале – не пройти не проехать, кроме как на древнем трехколесном тракторе Антуана. Этот трактор занесло илом при чиригуанском наводнении, но сеньор Виво попросил отца – генерала Хернандо Монтес Coca, губернатора Сезара – откопать машину и доставить огромным боевым вертолетом. Про генерала говорят – он единственный военачальник, от которого хоть какая-то польза.

На другом конце города есть лавка с товарами – их доставляет из Ипасуэно караван мулов; раз в несколько дней я отправлялся за покупками, подскакивая в древней развалюхе Антуана. Лавкой владела нестарая супружеская пара, но управлялась там их дочь, девушка лет двадцати по имени Эна – я слышал, как отец ее спрашивает, сколько стоит бутылка рома.

Эна невысокая, ладная; одевается обычно в простенькое линялое голубое платье и всегда босая. Кто-то скажет, у нее чуть крупновата голова, но лицо привлекательно и безмятежно в обрамлении длинных черных волос. Она очень напоминала одну гречанку, в которую я был когда-то влюблен; у Эны – такая же гладкая нежная оливковая кожа и большие карие глаза под густыми, почти сросшимися бровями. На руках – чуть заметный мягкий темный пушок, что, скажу честно, всегда сводило меня с ума, а пальцы – тонкие и изящные.

Однако самое чудесное в ней – шаловливость; она излучала тихое веселье, полускрытое озорство, невинную чертовщинку, у Эны вид существа из вечности, способного буквально над всем позабавиться. В ней чувствовалась озорная жилка, что и подтвердилось, когда я понял, каким образом она столько времени меня дурачила.

В доме сеньора Виво я нашел неисчерпаемое собрание мелодий Анд; Дионисио научил меня играть на гитаре – идеальном, по его словам, инструменте для аранжировок, поскольку гитара способна передать трехголосье. С тех пор у меня вошло в привычку сидеть после заката на крылечке, разучивая новые мелодии. Воздух тих, акустика на горном склоне просто идеальна, и Антуан говорил, что музыку отчетливо слышно во всем городе. «Ишь ты, – говорили люди, – мексиканец-то опять играет». Иногда я замолкал, уступая сцену трескучим симфониям сверчков, и, поскольку у меня необычайно острый слух, различал беседы летучих мышей.

Как-то вечером я играл «El Noy de la Mare»,[11] очень красивую каталонскую народную мелодию. Исполнять ее совсем нелегко – очень тонкие вариации, но я все-таки часто ее играю и всякий раз вновь благодарен за все, что со мной произошло.

Кажется, я заметил, как за темной изгородью шевельнулась и пропала тень. Меня это озадачило, но потом я отвлекся и стал играть переложенный для гитары «Реквием Ангелико», наше с сеньором Виво совместное творение. Реквием звучал невероятно нежно и совершенно меня поглотил. Закончив, я скользнул взглядом по изгороди и опять увидел мелькнувшую тень, только на сей раз она выступила из темноты и двинулась ко мне. Мелодия напомнила мне о земной богине, которой в здешних местах поклонялись, Пачамаме, и на секунду мне даже стало страшно, что я вызвал саму Пачамаму. Но то была Эна.

Она стояла передо мной, и я увидел, что ее огромные карие глаза полны слез. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, а потом совершенно естественно и изящно, как делают маленькие девочки, она села по-турецки и очень серьезно сказала:

– Так красиво. Я никогда не слышала такую saudade.[12] Пожалуйста, сыграйте снова.

– Я не очень-то хорошо исполняю, – ответил я. – Послушали бы вы, как играет сеньор Виво.

– Сыграйте снова, – попросила она, – только теперь для меня, а не для того, о ком думали.

Я рассмеялся, чуть удивленный ее проницательностью. Начал играть и почувствовал – хочу сыграть для нее особенно хорошо и чересчур стараюсь. Несколько нот я скомкал, но потом заставил себя ни о чем не думать и погрузиться в музыку.

Когда я закончил, она изумленно наклонилась и мягко провела рукой по струнам. Потом выпрямилась, глубоко-глубоко вздохнула.

– Если бы я так могла.

– Может, со временем?

– Нет, не смогу. Для этого нужно много печали. У меня столько нет.

Потом она рассмеялась и искоса взглянула на меня:

– А теперь скажите, о ком вы думали перед этим?

– Она живет в Мехико, – совершенно неожиданно признался я. – Моложе меня и постарше вас. К несчастью, она меня не любит, поэтому… – я пожал плечами, – …вот играю иногда для той, кто никогда не услышит.

– Играть надо только для тех, кто слушает, и любить только тех, кто любит в ответ. Я бы так поступала.

– Наверное, вы мудрее меня.

– Это уж точно. А теперь сыграйте мне что-нибудь испанское, по-настоящему испанское, с duende[13] и gracia.[14]

Из всего разнообразия фламенко я знал лишь солеарес, солеа и соледадес,[15] сеньор Виво сам только им и научился, когда однажды ездил в Андалусию. Играть их можно очень медленно, в них звучит печаль одиночества. Я сыграл четыре подряд, а Эна сидела, склонив голову набок и внимательно следя за моими пальцами. Потом сказала:

– У вас руки, как пауки. Мне кажется, вам нужно еще научиться играть на типле[16] и чаранго. – Эна поднялась и одернула всегдашнее голубое платье. – Пожалуй, завтра опять приду. Приятно разнообразить прогулку.

– Эна, – спросил я, – а почему родители вас называют то Эной, то Леной? Непонятно как-то.

Она рассмеялась:

– Ну раз уж вам так интересно, скажу. Когда я была совсем маленькой, не могла выговорить «Лена» и говорила «Эна». Так что теперь у меня сразу два имени.

– Как просто. Вам не страшно одной идти? Уходя, она посмотрела на меня через плечо:

– Не беспокойтесь, здесь вам не Мехико.

Она помахала, а потом растворилась в темноте, и я остался наедине с цикадами.

3. о новом ресторане и новом священнике

Он прибыл в день, когда шлюха Долорес давала донне Констанце последний урок незаменимого искусства приготовления chuno.[17] В школе донна Констанца научилась печь лишь canapes и vol-au-vent[18] – только эти навыки соответствовали ее статусу богатой дамы, которая только шевельнет пальцем, как примчатся бригады кухарок и поваров. Но сейчас, перейдя на положение возлюбленной крестьянина, навечно сосланного в горное поселение, она стыдилась своей праздности и смущалась, что всю стряпню в доме Гонзаго взял на себя.

А шлюха Долорес, наоборот, выучившись содержать батальон ребятишек от разных отцов, решила разнообразить способы заработка. «Мне уже сорок или что-то около того, обжиманья и стоны меня утомили, – говорила она. – Уж я заслужила отдых от беспрестанного дрюченья. Отныне я шлюха только вечерами по пятницам и субботам».

Идею открыть ресторан она почерпнула в книге, купленной у Дионисио за браслет, который тот намеревался преподнести в подарок Летиции Арагон. Дионисио уверял: это «un libro muy romantico»,[19] и Долорес доверчиво ее приобрела, рассчитывая, что там про принцев и принцесс или, может, про несчастную жертву – голубоглазую блондинку, которую доблестно спасает драгунский капитан, он же, как выясняется, давно пропавший кузен, они женятся, с трудом добившись позволенья его родителей, и им, в конце концов, не нужно скрываться.

Оказалось, Дионисио и Долорес несколько по-разному понимают, что такое «очень романтическая книга». Она нетерпеливо читала, жуя обслюнявленную сигару и ожидая торжественного выхода принцессы. В непривычном литературном занятии шлюха не умела распознать ключевые моменты повествования, ее больше пленяли случайные кулинарные рецепты. Книга называлась «Донна Флор и два ее мужа»,[20] и Долорес надумала открыть собственный ресторан под названием «У донны Флор».

Без трудностей не обошлось. Прежде всего, здание под новый ресторан пришлось выкапывать из ила, который к тому времени отлично просох и стал несокрушим. Жизнь шлюхи привила Долорес большую любовь к свободе, но сейчас ощущалась нехватка помощника. «Охо-хо! Вот бы появился какой мужичок и покопал!» – говорила она и подолом юбки вытирала с лица пот, прежде чем возобновить труды. Долорес очень жалела, что старшие сыновья смылись на поиски алмазов в джунглях, две взрослые дочери умотали в Вальедупар заниматься матушкиным ремеслом, а оставшийся малолетний выводок мог лишь оттаскивать иловые кирпичи, но не копать.

Как-то раз во время работы Долорес почувствовала – сзади кто-то стоит. Сердце у нее скакнуло, она обернулась и увидела Фульгенсию Астиз. Долорес страдала тем, что в ученых кругах назвали бы «аномальный рефлекс удивления» – она застыла с распростертыми объятьями и широко открытым ртом. Все знакомые к такому привыкли, и часто ребятишки подкрадывались, грохали в кастрюлю у нее над ухом, чтоб посмотреть, как Долорес разинет рот, и, заливаясь смехом, убегали, прежде чем та очухается. Но Фульгенсия раньше никогда такого не видела, и необычная реакция ее озадачила – казалось, Долорес застыла, собравшись обнять Фульгенсию. Та попятилась и быстро ушла.

Долго ли, коротко ли, но Долорес разыскала Фульгенсию, и вскоре они подружились. Фульгенсия возглавляла женщин Дионисио в Ипасуэно, была сантандерианкой и больше всего любила учинять героические подвиги, желательно со смертельным риском или хотя бы небольшим кровопролитием. Скроена она была по-крестьянски добротно – с широким плоским лицом и высокими скулами. Волосы подвязывала так же, как Ремедиос, в черный конский хвост, и в разное время многие мужчины, получив мощный удар по башке, поняли: Фульгенсия – крепкая женщина, с ней не забалуешь. Фульгенсия привела еще десять женщин из ипасуэнского лагеря, и они моментально откопали «У донны Флор», за два дня покрыли крышу тростником и зарыли под полом зародыш ламы, чтобы новое дело Долорес процветало.

Но та была своенравной хозяйкой. Она не видела повода прерывать собственные трапезы, и потому закрывала ресторан утром – на завтрак, в полдень и в семь вечера; не открывала его и в сиесту, говоря, что нуждается в отдыхе не меньше других. То есть заведение было открыто лишь по утрам, когда все уже отправились на работу, и по вечерам, когда все уже поели. Такая организация дела была хороша только тем, что Долорес вообще почти не приходилось работать.

Пройдя эту стадию и решив открываться в более разумные часы, Долорес проявила черту характера, до сих пор скрытую от ее знакомых. Как выяснилось, она – одержимый экспериментатор. Путем проб и ошибок она изобрела соус из индейского перца, такой неописуемо забористый, что он мгновенно стал знаменит. В первый момент его вкуса не чувствуешь, потом он стискивает глотку и повергает в этакое неистовое слабоумие: человек одной рукой хватается за горло, наполовину сползает со стула, снова на него плюхается, машет свободной рукой, сипит, давится, залпом пьет воду, обнаруживает, что стало только хуже, вылетает за дверь и бросается в реку, откуда выходит ошеломленный, в поту, глуповато лыбясь.

Долорес немало заработала на этом блюде: тушеный цыпленок под соусом назывался «Polio de un Hombre Verdadero». Все городские мужчины, кичившиеся своей силой, восприняли этого «Цыпленка для настоящего мужчины» как вызов. Один за другим они появлялись с приятелями и пытались на спор съесть все блюдо, не поморщившись. Те, кому это удавалось, немедленно возносились в элиту мужественности, и часто о ком-то говорили: «Что? Да он не мужчина, он только кусочек съел от Долоресова цыпленка!» или: «Слыхал про Хекторо? Он съел подряд два цыпленка Долорес, не запивая. Мужик!»

Но на самом деле это суровое испытание никому не нравилось, и мужчины подозревали, что Долорес отыскала хитроумный способ над ними поиздеваться. Они стали обходить ресторан стороной, боясь, как бы кто не предложил им потягаться с цыпленком, и потому Долорес устроила шквал экспериментов. Она испробовала «Рыбу с Сорока Дольками Чеснока»: та не имела успеха, да и готовка утомительна, слишком много всего чистить. Долорес попыталась приготовить сладкое блюдо «Месть Женщины»: бычьи яйца, плавающие в подозрительного вида соусе из тапиоки, но выяснилось, что это сезонное блюдо, поскольку бычков кастрируют раз в году. Она изобрела новое творение: маисовая лепешка в несколько слоев с разными, смотря по сезону, наполнителями, и назвала ее «Бокадильо-импровизация»; блюдо имело успех у женщин. Во всем мире признано, что в еде женщины менее прихотливы, чем мужчины, и большие исследователи.

В конце своего периода фантазий Долорес стала подавать традиционную излюбленную еду: picante de polio, arepas, chiles rellenos, carnitas, salpicon и esquites,[21] но в заключение нельзя не упомянуть главный финальный эксперимент – frijoles refritos.[22] Долорес обнаружила, что рефрито – совершенно феноменальное ветрогонное средство, если добавить в него сырые яйца и смешать разные сорта фасоли. Это блюдо Долорес подавала тем, над кем хотела подшутить, и оно же вызвало временный разлад между Фелисидад и доном Эммануэлем – последний пережаренную фасоль невероятно полюбил.

Пожелав изучить секреты кулинарного мастерства, донна Констанца, естественно, пошла в ученицы к Долорес, но та вначале отнеслась к ее мотивам с подозрением. Долорес заставила Констанцу поклясться на апачита – кучке камней, где Аурелио приносил в жертву духам холмов листья коки, – что ученица не откроет собственный ресторан и всякий раз, подавая блюдо, сопроводит его словами: «Рецепт Долорес, которая готовит это лучше меня». Для начала Долорес совершенно беззастенчиво обхитрила Констанцу: заставила ее помочь подготовить к хранению груды картофеля, сказав, что любой поварихе необходимо знать, как это делается.

Вначале она велела донне Констанце отделить «llallahuas» – картофелины необычной формы считали священными, – а потом заставила носить из реки воду и наполнять большой котел. Она отправила Констанцу домой и позвала через неделю, приказав отнести всю картошку на гору и разложить так, чтобы та десять дней попеременно промерзала ночью и прогревалась днем. Снова отослала озадаченную Констанцу и лишь через десять дней велела прийти и топтаться на картошке, пока в той совсем не останется влаги. Констанца и это выполнила в досаде и недоумении, которые окрепли, когда Долорес распорядилась оставить картофелины на месяц, до следующего урока, состоявшего в перетаскивании мешков по горному склону и укладке на задах ресторана «У донны Флор».

– Ну вот! – объявила Долорес, скрываясь в завесе сигарного дыма. – Мы и приготовили chunos.

Констанца с сомнением взглянула на затвердевшие высушенные картофелины:

– Но, Долорес, я хотела узнать, как их готовить, а не превращать в орехи.

– В стряпне, – ответила Долорес, – подготовка – это все.

Вот это донна Констанца могла понять; лицо ее прояснилось:

– Совсем как в постели!

Опыт общения с мужчинами у Долорес подсказывал одно: они напиваются, стоя в очереди, плюют на пол и орут клиенту на приеме, чтоб поторапливался. Когда подходил их черед, они, толком не раздевшись, ныряли в койку, оставляли на простыне грязь с ботинок, а потом старались уйти, не заплатив. Долорес скептически взглянула на донну Констанцу и, растягивая слова, хрипло пробасила:

– Подруга, да какой мужик об этом беспокоится? Они же как жеребцы – запустят зубы тебе в холку, чтоб спокойно стояла, а потом за другой кобылой несутся. – Чтобы подчеркнуть сказанное, Долорес сплюнула на землю, а напуганная Констанца не решилась объяснить, что Гонзаго не такой.

Тут мимо дверей беззаботно прошагала худая фигура, и женщины удивленно переглянулись. Они готовы были поклясться – прошел священник, но не отец Гарсиа. Они высунулись из двери и не сговариваясь решили пойти за ним и узнать, что ему нужно; та же мысль посетила всех прохожих. За новым священником на приличном расстоянии следовала толпа народу, включая отца Гарсиа, чьи территориальные инстинкты боролись с природной добротой. Внутренне он вел яростный спор: приветствовать нового священника или предложить убираться восвояси, ибо приход уже застолблен. Гарсиа решил выждать.

На площади потрепанный церковник взобрался на постамент обелиска и устремил в пространство отрешенный взор, словно аккумулируя святость в точку света. Гарсиа узнал прием, которым сам пользовался, чтобы заинтересовать и утихомирить паству; он уже наслаждался профессиональной театральностью зрелища. Теперь он стоял ближе и видел: что-то есть в пришельце странное. Все вроде правильно, и в то же время – не совсем.

Взять хотя бы шляпу: форма, какая нужно, только это же пастушье сомбреро, выпрямленное и выкрашенное черной краской. Намазано очень густо, чтобы шляпа казалась гладкой, но все равно проглядывает соломенное переплетение. А пасторский «собачий ошейник»? Белый, и размер тот, но это явно аккуратно выдранная картонка. Сутана, похоже, сшита не из церковной материи, сильно просвечивает и слишком болтается – вроде выкрашенных в черное занавесок, которым кое-как придали форму. Отец Гарсиа вытянул шею и заметил, что стежки – крупные и неровные, какие получаются у детей, когда они учатся шить.

Новый священник осенил себя крестным знамением, люди умолкли, и он провозгласил:

– Братья и сестры, я несу вам спасение. Я всего лишь бедный скиталец-проповедник из Ордена Блаженномученика святого Гематома и добываю себе на хлеб, исповедуя и даруя отпущение грехов. Всего лишь за двадцать песо я дарую вам душевный покой и гарантию вечного блаженства, а залогом тому эта Святейшая Реликвия, что я ношу с собой, – ребро святой Некрофобии, которая чудотворно вознеслась на небеса в год от Рождества Христова одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертый, забрав плотскую оболочку и оставив один скелет. – Он помахал пожелтевшей костью; Педро тут же распознал, что ее отняли у собаки.

Тут многие перекрестились, а священник продолжил:

– Меня можно найти у первого обелиска ягуару при входе в город. Умолкните для благословения. – Он склонил голову и речитативом произнес: – Non (ita me Di ament) quicquam referre putaui utrumne os an culum olfacerem Aemilio, nilo mundius hoe nihiloque immundius illud. Аминь. – Люди повторили «аминь», и священник с достоинством отбыл к месту, которое сам определил для отправления культа.

Восхищенно улыбаясь, отец Гарсиа обернулся к Дионисио:

– Вы поняли, что он сейчас сказал?

Тот ответил:

– Мой латинский не настолько хорош, но определенно что-то не то. А что он сказал?

– Это из Катулла, – сказал Гарсиа. – Вот что это: «Видно, сойду я с ума, размышляя ночами – рот у Эмилия хуже смердит или жопа?»[23]

– Он так сказал? – изумился Дионисио. – Что это за благословение такое?

– Это благословение липового священника, который старается наскрести на жизнь, – сказал Гарсиа. – Пойду сейчас же ему исповедуюсь, еще Катулла послушаю.

Он вернулся, подскакивая от восторга, после отпущения грехов на латыни: «Испражняйся менее десяти раз в году, и тогда оно станет твердым, как люпин и фасоль, и, потерев его в руках, ты и пальца единого не измажешь».

Так началась его крепкая дружба с липовым священником, который был некем иным, как непутевым шалопаем, младшим братом кардинала Доминика Трухильо Гусмана. Он учился в той же духовной семинарии, что и отец Гарсиа, откуда был вышвырнут за всепоглощающий интерес к древней скатологической литературе. Звали его дон Сальвадор, и все непристойные и сладострастные отрывки он знал наизусть. Подобно отцу Гарсиа, он твердо верил в спасение через веселье и блуд.

4. Эна и мексиканец-музыковед (2)

В последующие недели Эна обычно появлялась в сумерках, и я очень скоро отметил ее многоликость. Порой она выглядела чуть полнее, а иногда мне казалось, что брови у нее стали гуще, чем раньше. Мало того, почти все в ней изо дня в день менялось. Она могла забыть, о чем я говорил накануне, но помнила это недели спустя и часто задавала одни и те же вопросы. Сегодня приходила в восторг от мелодии, что я играл, а назавтра презрительно от нее отмахивалась, утверждая, что предпочитает другую, которая ей не понравилась вчера. Однако она всегда садилась по-турецки, не сводя с меня глаз.

– Эна, – спросил я как-то, – почему ты все время так сильно меняешься?

Я думал, она удивится вопросу, но Эна хихикнула в кулачок:

– Все так говорят. Мне кажется, это очень забавно.

– По-моему, ты невероятно таинственна.

– Ну и хорошо, мне это нравится.

На следующий день она принесла в соломенной корзинке двух детенышей ягуара. Вынула за шкирку и вручила мне:

– Вы ни за что не станете настоящим жителем Кочадебахо, пока тоже не заведете наших кошек.

Вообще-то я терпеть не могу кошек, у меня аллергия – чихаю, а они, собаки, чувствуют, что я их не люблю, и нарочно ко мне лезут. Я пришел в ужас, получив целых две штуки, которые вскоре вырастут в огромных черных чудовищ, но взглянул на них, и, признаюсь, сердце у меня чуть смягчилось; во всяком случае, я обрадовался предлогу поцеловать Эну в щечку в знак признательности. Она моментально залилась румянцем, и глаза ее на мгновение вспыхнули. Эна приложила руку к щеке, словно хотела еще раз ощутить поцелуй, и, чтобы избавить ее от неловкости, я спросил:

– Как мне их назвать?

– Ой, по-моему, они обе девочки, – ответила она. – Так что назовите их «Эна» и «Лена», хорошо?

– Ну, так тому и быть. Эна и Лена.

Разумеется, кошки быстренько превратили дом в поле битвы, оглашаемое мявом и воем; они забавлялись нескончаемой игрой – гоньбой по комнате, не касаясь пола, когда все слетает с полок и столов. Естественно, я в конце концов очень полюбил своих питомцев, даже когда одна оказалась котом и обрюхатила сестру; все кончилось тем, что я оказался под пятой у банды маленьких пушистых налетчиков, которые так выросли, что понадобилось пристраивать дополнительную комнату.

Однажды вечером, поиграв Эне, я сказал:

– Знаешь, из-за тебя я совсем перестал сочинять. – В ее глазах мелькнула тревога. – Да что ты! Не пугайся, пожалуйста; просто мне очень хочется, чтобы ты не скучала, я все время разучиваю что-нибудь новое и совсем не пишу музыку сам.

Лицо Эны стало несчастным.

– Простите, пожалуйста, – жалобно сказала она. – Я совсем не хотела вам мешать. Мне казалось, вам нравится, что я прихожу. Но если хотите, больше не приду.

Стояла очень ясная ночь, светила щербатая луна, отчетливо виднелся Южный Крест. Я удивился и растрогался, когда увидел, что глаза Эны набухли слезами, а губы дрожат, как у маленькой девочки. Мгновенно поняв свою вину и нечуткость, я, не раздумывая, встал перед ней на колени и обнял. Я прижимал ее к себе, успокаивал, поглаживая по спине, укачивал, как когда-то делала моя мать.

– Эна, – тихонько приговаривал я, – не нужно плакать. Мне нравится, что ты здесь, это очень важно для меня. Я теперь больше не одинок.

Она немножко повсхлипывала у меня на плече и подняла голову. Мгновение мы смотрели друг на друга, и я сцеловал слезинку на ее щеке. Эна подалась ко мне, прикрыла глаза, прямо как в романтических фильмах, и очень робко и нежно поцеловала меня в губы. Я почувствовал, как знакомо стягивает живот, и, конечно, скоро поцелуи стали горячее, а объятья перешли в горизонтальную плоскость. Настал момент, когда я знал, что нужно сказать, и говорил всерьез:

– Эна, я сейчас понял, что влюблен в тебя.

– Я знала, – ответила она. – По крайней мере, мне казалось, что знаю.

– Что, тебе казалось, ты знаешь? Что я люблю тебя или ты меня любишь?

Она надула губки:

– И то и другое, конечно. Только, пожалуйста, не прогоняй меня.

На следующий вечер я весьма непринужденно обнял Эну и поцеловал. Вернее, попытался. Она оттолкнула и так меня ударила, что, честно говоря, и Мохаммед Али в свои лучшие годы не оглушил бы сильнее. Я утвердился на подгибавшихся ногах и, жутко обиженный, сказал:

– Эна, прошлой ночью мы два часа целовались. Я думал, ты и сегодня захочешь не меньше.

Она поразилась:

– Мы целовались?

– А то нет!

Она походила туда-сюда, взявшись за подбородок, словно раздумывала над малопонятным шифром, а потом, озорно хихикнув, обняла меня за шею и чувственно прошептала:

– Это я пошутила. Правда, смешно? Целуй меня, как хочешь.

– Обхохочешься, – сказал я еще обиженно, и мы принялись целоваться. Нынче Эна держалась увереннее и казалась гораздо опытнее, чем накануне, что опять удивляло и сбивало с толку.

– Почему ты целуешься не так, как вчера?

– У меня разные поцелуи на каждый день недели, – ответила она. – Вчера было воскресенье. Кроме того, я практиковалась.

– Что?! – возмутился я, жутко взревновав. – С кем это?

Она опять заулыбалась:

– Да ни с кем. Тренировалась. Совала язык между долек апельсина.

– Ты вруша, – сказал я. – Ну-ка, давай еще раз понедельничным поцелуем.

Одно, естественно, к другому, но в постель мы не ложились еще месяца два. Не потому, что Эна была пугливой молоденькой девственницей; мне казалось, она весьма заинтересована в том, чтобы расстаться с невинностью. Но мне самому требовалось увериться, что я действительно хочу забыть безответную любовь в Мехико и принять Эну со священным восторгом, какой должен испытывать благородный человек к добропорядочной девственнице. Кроме того, я искренне хотел подойти к этому без спешки, без всякого напора, чтобы все было романтично, без принуждения, чтобы чувства успели разогреться до точки кипения.

И как-то вечером, когда мы беседовали при свете керосиновых фонарей, Эна поднялась и вынула у меня изо рта сигарету. Растерла ее на земле, протянула руку и повела меня к постели. В темноте одним проворным движением выскользнула из поношенного голубого платьица, обвила мою шею руками и тесно ко мне прижалась. Даже в темноте я видел, как сияют ее глаза, они светились так ярко и звездно, как это бывает, по-моему, только у юных женщин. Она нежно поцеловала меня и шепнула:

– Сейчас самое время.

Слегка неловко в темноте Эна одну за другой расстегнула пуговицы на моей рубашке и просунула под нее прохладные узкие ладони, пробираясь сквозь поросль на груди. Взяла меня за плечи и подтолкнула к кровати, но ту, как выяснилось, целиком занял перепутанный клубок сонных кошек. На некоторое время романтика полностью исчезла, пришлось сгонять котяр, а это дело непростое при их весе и неохота шевелиться по природной вялости сластолюбивых кошачьих.

Тело Эны – роскошное царство: щедрое совершенство девичьих изгибов и пьянящий дурман женщины, рожденной для необузданной любви. Какая гладкая и нежная кожа! Мое тело познавало это царство, а невинность и чувственность Эны пробудили ощущение, испытанное при первой встрече с Андами; сердце то перемещалось к солнечному сплетению, то поднималось к горлу, не давая дышать. Чудо так меня ошеломило, что я едва не пропустил хрупкие частицы наслаждения, которые в своем осторожном познании Эна стремительно посылала сквозь мое тело.

5. проповедь отца Гарсиа, обращенная к ягуарам с верхушки обелиска

Братья и сестры во Христе, бывшие марксисты, разочарованные последователи Мариатеги,[24] крестьяне, шлюхи и партизаны, я поведаю вам об откровении, явленном моей душе в долгие и трудные дни нашего опасного горного похода из Чиригуаны, где жизни нашей угрожала опасность, в благословенный город Кочадебахо де лос Гатос, где мы вступили в лучший мир и начали новую жизнь среди пятнистых камней цивилизации, давно погрузившейся в воды; сии камни чудотворно и своевременно осушило вмешательство Господа нашего, выразившееся в землетрясении.

Откровение, о коем я веду речь, – это само благоразумие, и не может быть опровергнуто ни поднаторевшими в казуистике законниками, кто денно и нощно печется о том, чтобы делать как можно меньше, только надувать и запутывать людей непостижимой тарабарщиной, до отказа набивая банковские сейфы, где содержатся их недостойные накопления, ни здравым смыслом, поскольку на нем оно и зиждется; его не могут отвергнуть ни философы, не уверенные даже в значении слов, коими выражают свои сомнения, ни доктора богословия, что жуткими придирками глупо отрицают наличие бессмертной Души у кошачьих, подобных вам, и без устали препираются – чем занимался в средние века святой Ансельм и какого пола ангелы. Более того, друзья мои, своим толкованием библейских текстов и противоречий, которые легко в них отыскать, эти богословы порождают изобилие ереси и вздорных пререканий, а сие ведет к недвусмысленному заключению: лучше бы они тратили силы на увеличение заработка сводней и шлюх, а также дискуссии, есть ли у рыбы яйца и сколько их.

Правда в том, что в Библии – почти все неправда, и кому сие знать, как не мне, ибо я – священник, хоть и лишенный несправедливо сана из-за напраслины, которую возвела на меня докучливая и заблуждающаяся прихожанка. Но в глазах Господа я не расстрига, ибо верный Ему слуга, кому Он ниспослал Свое Откровение, а оно в том, что большая часть мироздания, попросту говоря, – ошибка и недосмотр, в чем Господь искренне раскаивается.

Разве Господь не благ и мудр непревзойденно? Стоит нам оглядеться вокруг и вспомнить события недавнего прошлого, чтобы с абсолютной ясностью понять: это мироздание – злых рук дело. Я был лишен сана по лживому обвинению прихожанки в соблазнении, и ей поверили. Военный отряд прибыл в наш прежний поселок и попытался надругаться над кухаркой Фаридес, а потом убил несколько человек ручной гранатой. Затем донна Констанца бездумно решила отвести к своему плавательному бассейну реку, что поила всех нас, тогда как при добром мироустройстве ей бы такое и в голову не пришло. А потом солдаты подвергли нас новым гонениям, но мы отбили врага, ибо Господь надоумил, чтобы Фелисидад, пылкая и смазливая шлюшка, перезаразила офицеров обычной гонореей и барранкильским сифилисом. А затем солдаты вновь вернулись, и нам пришлось в кровавой бойне перебить почти всех, что в благом мире было бы невозможно, а потом покинуть пенаты в страхе перед репрессиями, беспрецедентными в истории нашей страны, не считая времен Произвола, когда имели место плюс-минус триста тысяч политических убийств – подсчет приблизительный, поскольку безымянные могилы множились в нашем окутанном ночью краю.

Более того, мы живем в мире, где существуют воровство и убийство, насилие и непочтительность во всем множестве проявлений, где бабы-притворялы симулируют оргазм, отчего мужики мнят себя жеребцами почище коня дона Эммануэля; в мире, где наша городская молодежь отравляет себя «базуко»[25] и алкоголем, ради которых они и солгут, и убьют; в мире, где так много сирот, точно Святой дух обрюхатил миллион незримых дев; в этом мире детей отдают в проституцию, чтобы расплатиться с долгами, а маленьких мальчиков тайно растлевают епископы, генералы и незаслуженно знаменитые драматурги.

Кроме того, мы видим, что независимо от пагубы человеческой деятельности против нас сама природа с ее наводнениями и ураганами, королевскими аспидами и скорпионами, землетрясениями и кораблекрушениями, необъяснимыми болезнями и расстройствами, с предосудительными затмениями Солнца и Луны, из-за чего в одних местах люди странным образом сходят с ума, а в других приливы столь губительно полны, что выбрасывают рыбу на горные склоны. И сверх того, мнится мне, природа так задумана – положиться возможно лишь на эфемерность любви.

Что же сие означает? Как это понимать? Можем ли мы взглянуть на мир и сказать: «Бог есть Добро»? Нет, не можем. Мы оглядываемся вокруг и видим мир, определенно созданный для нашего неудобства, и потому у нас зачешется в причинном месте именно в то время, когда мы на приеме у важной персоны и, следовательно, почесаться не можем; мы обнаруживаем, что в горах слишком холодно, а в льяносах чересчур жарко; в джунглях, что так красивы, тебя живьем жрут ядовитые насекомые, а море слишком глубоко, и моряк не сможет благополучно покинуть место кораблекрушения. Ложишься в постель с улетной шлюхой, и она награждает тебя хворями, лечение которых столь ужасно, что и подумать страшно, но пока не проявились их симптомы, успеваешь заразить множество других людей, с кем потом происходят затруднительные объяснения. Нет, друзья мои, оглянешь этот мир и решишь: часть его создана из озорства, а часть – по злому умыслу.

Таким образом, заключаем: архитектор сей космической шалости – Сатана, а Бог не имеет к тому отношения, ибо крепко почивал на седьмой день. И не Бог создал Сатану, поскольку Бог не способен сотворить зло, а это доказывает, что Сатана вечен и сосуществует с Богом, и, кто знает, может, столь же могуществен. Я расскажу вам, как это случилось.

Пока Бог спал, Сатана, завидуя Его Несказанной Созидательности, ускользнул и сотворил солнце, луну, звезды и всю материю, потому что Бог создал только дух. Потом Сатана изготовил человека и тридцать два дня пытался вдохнуть в него жизнь, но ничего не получалось – глина все время высыхала на солнце.

Затем Бог послал с небес ангела Адама, сказав ему: «Эй, ты, поди-ка проверь, чем там этот Сатана занят, да смотри, не засни, пока внизу будешь, а то Сатана постарается вложить твою душу в свой комок глины».

Ну, ангел Адам спускается на землю, оглядывается и думает: «Хм, это интересно», – а тут появляется Сатана, и Адам говорит ему что-то вроде: «Неплохое у тебя тут местечко, что собираешься с ним делать?» А Сатана отвечает: «Да ничего особенного. Не погостишь ли? Может, чашечку дьявольской амброзии?» И Адам говорит: «Отчего же, поглядим, как она против божественной».

И очень скоро они вместе крепенько напились, и уже друзья не разлей вода, но Сатана на стреме, а Адам видит, как у того глазки бегают, и помнит, что спать нельзя. «Я тебе песенку спою», – говорит Сатана и заводит, гад, эпическую песнь, которую сам экспромтом сочинил совершенным александрийским стихом – ну там, все эти спондеи и дактили, и все, что хотите, и идеально попадает в цель с безукоризненной точностью, какую приобретаешь на первом кувырканье с разлюбезной милашкой. Ритм задуман идеально, чтобы убаюкать и усыпить, но Адам полон решимости не спать и слушает песнь, и слова ее столь красивы и обольстительны, что у Адама встает, и в то же время они вышибают из него слезу. Он стесняется эрекции в присутствии Сатаны, но она помогает ему не заснуть.

И вот Сатана поет эту песнь сорок три года, сочиняя по ходу, ни разу не повторив слова, составляя ее то двустишиями, то четверостишиями, а то превращая в петрарковские сонеты или двустрочные эпиграммы. То это Горациева ода, а в следующую минуту – белый стих с высокопарными сравнениями на полгода, и наконец амброзия начинает действовать, и ангел Адам засыпает.

Тотчас же Сатана, сказав: «Уморил, зануда», вскакивает, хватает Адамову душу и запихивает ее через уши в глиняного человека, и когда Адам просыпается – он в заточении.

Потом Бог посылает вниз ангелицу Еву, выяснить, что творится, и с ней случается то же самое. После этого Бог соображает, что творится, и посылает вниз архангела Михаила устроить Сатане хорошенькую головомойку за наглость, сказав: «А те двое пускай посидят в телах, пока я их не разрушу. Будут знать, как засыпать на дежурстве».

И вот правда в том, что все мы – заключенные ангелы, потомки заточенных, живущие в мире, который создал Сатана, а не Бог, из чего следует, что все в Ветхом Завете – не Закон Божий, но Закон Сатанинский. Сатана лишь ловко перемешал кой-какие хорошие законы с плохими, чтобы заключенные ангелы думали, будто он – Бог. А потом спустился ангел Иисус – все поправить и дать нам настоящий Закон Божий, что он и сделал, только обмишурился, потому как всем плевать на его закон, и вот почему до сих пор в мире бардак и полно зла.

На протяжении веков заключенные ангелы чуяли неладное и на материальное глядели косо, полагая, что плоть греховна и не следует ей потворствовать. Одно время я сам так считал и запрещал людям плодиться и есть мясо, ибо это помешало бы непостижимым механизмам переселения души.

Однако я постиг, что Бог в конце концов заинтересовался этим материальным миром и позволил нам на равных вести битву с силами зла, упрятанными в тела человеческие вместе с заточенными ангелами.

И потому Бог устроил так, что мы нанесли поражение солдатам не единожды, но трижды. В первый раз Он шепнул Хекторо, Педро и шлюхе Консуэло, что Фаридес хотят изнасиловать; во второй раз вдохновил нас испражняться и бросить дохлого бычка в реку, чтобы отравить вояк, и мы напугали их зверьем в спальных мешках, а Фелисидад получила божественную силу, чтобы заразить всех офицеров обычной гонореей и барранкильским сифилисом. В третий раз нам подсказали тактику, чтобы уничтожить солдат, не потеряв ни одной жизни среди своих.

Но это не самое чудотворное; когда мы оставили поселок, Он вызвал землетрясение, одновременно осушив озеро в долине, чтобы мы могли там жить, и пролив воды в долину Мулы, чтобы солдаты не смогли нас преследовать. Пока мы шли, наши удивительные кошки, направляемые божественным провидением, приносили нам пищу. Вдобавок Он вызвал снежную лавину, открывшую тела конкистадоров, затем размороженных Аурелио, дабы они помогли нам отстроить город, где мы теперь живем в гармонии, подобно ангелам, каковыми и являемся.

Из этого следует заключить: Бог желает, чтоб мы разрастались, шли в авангарде завоевания мира нашей внутренней ангельской природой и очищали материю, пока она тоже не станет духом. И когда это произойдет, дух Сатаны лишится власти, ибо владычествует он лишь над грубо материальным. И таким образом, наш святой долг перед Богом – размножаться и заселять мир себе подобными, чтобы погрузить его в пиршественную благость. Между нами говоря, не удивлюсь, если однажды утром все мы проснемся и обнаружим, что у нас снова крылья, а совокупляемся мы, целиком перемешиваясь телами.

Но до того времени будем же укреплять себя доброй пищей, включая мясо; станем щедро блудить, пусть хныканье младенцев в обгаженных пеленках не дает нам спать ночами. Да будут матери бессонны, кормя грудью, и да будут бессонны девицы, совокупляясь. Deo gratias. Dominus vobiscum.[26] Аминь.

6. Эна и мексиканец-музыковед (3)

Проснувшись утром, я обнаружил, что Эна незаметно ускользнула, а я делю постель с клубком сибаритствующих кошек. Когда мне наконец удалось их согнать, чтобы застелить сбитые простыни, я увидел пятнышко крови там, где Эна радостно простилась с невинностью.

Вечером Эна пришла, как обычно, и я преподнес ей коробочку. В ней лежало обручальное кольцо моей бабушки.

– Эна, выходи за меня замуж, – сказал я. – Пожалуйста.

Она смотрела на кольцо и вроде сильно побледнела.

– Я бы очень хотела, – сказала она, – но… дело в том, что я не могу. – Вид у нее был несчастный.

– Ну, раз хочешь, значит, можешь. Что тебе мешает?

– Я пока не могу сказать, но когда скажу, надеюсь, ты поймешь. – Лицо ее прояснилось: – Но я могу просто жить с тобой, если хочешь.

– Но пожениться-то лучше! – в недоумении воскликнул я.

– По мне тоже лучше пожениться, но это было бы несправедливо.

– Несправедливо к кому? К твоим родителям?

Она разволновалась:

– Нет-нет, этого я тоже пока не могу объяснить. Но обещаю тебе, что скажу завтра, честно.

Я ничего не понимал.

– Ладно, но жить ты со мной будешь?

Она застенчиво улыбнулась:

– О да, конечно.

Я нагнулся, поцеловал ее в лоб и сказал:

– Ну, а теперь пошли в постельку.

– В постель? – ошеломленно переспросила Эна.

– Да, в постель. Прошлой ночью это было так восхитительно, я ни о чем думать не могу, хочу только снова любить тебя.

– Прошлой ночью? Снова? – изумилась она.

– Забыла, ты хочешь сказать? Что, очередная шуточка?

Эна замерла, потом сказала:

– Нет, конечно, я не забыла, но не слишком ли часто? Ее простодушие меня рассмешило:

– Да что ты, Эна, этим можно заниматься, когда хочешь.

Похоже, она сильно колебалась; затем, сжав губы, сказала:

– Но, мне кажется, я еще не готова.

– Готова, готова, – ответил я, помня удачливую решительность героя «Унесенных ветром». – А если нет, то очень скоро будешь.

Эна вновь продемонстрировала многоликость: этой ночью она была совершенно иной. Все время просила меня быть нежным и милым; вначале никак не могла расслабиться, но в конце концов все прошло восхитительно, как и накануне. На сей раз она оставалась со мной всю ночь, а утром разбудила сладким поцелуем, приготовила кофе и сказала:

– Я тебя правда очень люблю.

– Оставайся у меня, и мы будем говорить это друг Другу каждое утро.

– Я приду вечером, и мы во всем разберемся. А сейчас пойду умоюсь.

Когда она вернулась, посвежевшая и причесанная, я спросил:

– Querida,[27] как тебе удалось потерять невинность дважды? – Я указал на еще одно кровяное пятнышко на простыне.

– Вот странно! – ахнула она, а потом прибавила: – У меня немного болело после первого раза, и я думала, еще не совсем зажило. Я потому и сказала, что не готова.

Она не смотрела на меня, хотя вроде бы покраснела и пыталась скрыть улыбку, но больше я об этом не думал. Я в технической стороне девственности не разбираюсь, девственница – большая редкость в наши дни, и сей аспект остался за пределами моего весьма обширного опыта.

– А как смыть кровь с простыни? – спросил я.

– Да просто замочи и посыпь солью или еще чем-нибудь.

– Ладно, неважно. Может, оставлю на память.

Она похлопала меня по щеке и сказала:

– Я у тебя вся буду на память, не только моя кровь. Вечером из темноты выступили две тени и, держась за руки, двинулись к двери дома, где я стоял, привалясь к косяку. Перед этим я понарошку боролся с одной своей кошкой и весь был покрыт пылью, потому как зверь решил нынче не играть в поддавки. Я подумал: «Кого это Эна с собой привела?», увидел, что это еще одна девушка, и решил – наверное, взяла с собой подругу.

Но когда они вышли на свет фонаря, я застыл от изумления. Потеряв дар речи, грузно осел и машинально потянулся за сигаретами. Руки сильно тряслись, и я уронил спички, а с незажженной сигаретой, свисавшей изо рта, выглядел до того нелепо, что девушки захихикали. Наконец одна произнесла:

– Это что-нибудь объясняет?

– Две? – глупо спросил я. – Две? И все время было две?

Они кивнули, и та, что справа, сказала:

– Я – Лена, а это – Эна.

– Скажи, что не сердишься, – льстиво пропела Лена. Она опустилась на крыльцо и уперлась подбородком в мою коленку, дразня нарочито покаянными карими глазищами, а Эна подошла и взъерошила мне волосы. И они на пару начали эту дьявольскую игру, которая отныне стала проклятьем и счастьем моей жизни.

– Не надо, не сердись, – сказала Лена. – Поначалу мы хохмили, чтобы подразнить мексиканца. Понимаешь, у нас мексиканцев за дураков держат, и вроде бы получался славный розыгрыш.

– Но нам, – продолжила Эна, – понравилось слушать, как ты играешь, а потом мы обе в тебя влюбились, и все вдруг стало очень серьезно. И мы поняли – ну все.

– По правилам игры, – подхватила Лена, – нельзя было ни о чем друг другу рассказывать, чтобы дать тебе шанс догадаться, но ты так и не догадался.

Я лишь, как попка, повторял: «Две? Две?», и все вдруг прояснилось, и раскрылась тайна многоликости «Эны».

– Но мы все всегда делили поровну, – сказала Лена.

– Мы решили из-за тебя не драться, – прибавила Эна.

– И теперь ты понимаешь, в чем сложность с женитьбой, так что мы просто будем с тобой жить. Если ты, конечно, по-прежнему этого хочешь.

– Две? – с убитым видом повторял я. – Как же я справлюсь с двумя?

– Мы тебя любим, – сказала Эна.

– А ты любишь нас, – подхватила Лена, – и мы постараемся не ревновать и не цапаться.

Обе согласно кивнули:

– Обещаем.

– А вы обещаете, – спросил я, – не поворачивать всегда все по-своему, потому что вас двое, а я один?

– О нет! – рассмеялась Эна. – Это демократический город, у каждого только один голос, все равно не выиграешь.

– У тебя ни единого шанса, – сказала Лена. – Вообще, это мужчины придумали единобрачие, чтоб женщины над ними не властвовали. Мы это поправим. – Они снова захихикали.

– А что скажут ваши родители? Я не хочу, чтобы меня пристрелили.

– Они считают, ты богатый и знаменитый, и всегда поступают, как мы велим. Учитель Луис научил нас читать и считать, а они – неграмотные, так что вообще-то мы за них отвечаем, а они – наши дети.

– И в городском законе сказано, что в случаях, подобных этому, каждый может поступать по своему усмотрению. У Хекторо – три жены, у Дионисио Виво – два десятка, а у Консуэло и Долорес раньше или позже побывал каждый мужчина в городе; ну разве что тебя они не получат.

– Никогда.

– Только попробуй!

– Я устала, – заявила Лена. – Пойдемте баиньки.

– И я устала, – лукаво сказала Эна, притворно зевая.

Они рассмеялись, увидев, как я в тревоге окостенел.

– Мне нужно хорошенько выпить, – сказал я.

Прошел год, и мы действительно поженились; отец Гарсиа сказал, что идентичные близнецы получаются из одной расщепленной яйцеклетки, а значит, Эна и Лена, говоря научно, а следовательно, и в глазах Бога, – один человек. Он сказал еще, что его мнение основано наличной встрече с ангелами, и Господу абсолютно наплевать, как люди устраивают свою половую жизнь, пока все, чем они занимаются, продиктовано бесконечным многообразием форм любви.

Я прогуливался с моим другом Антуаном и, говоря об этих необычайных событиях, спросил:

– Как же они меня провели? И как получилось, что никто не знал?

Он обнял меня за плечи и ответил:

– Друг мой, любовь слепа. Понимаешь, мы все знали. С одной стороны, мы за тебя очень радовались, а с другой, всегда занятно разыграть мексиканца.

– Откуда же ты узнал, старый козел? Давай, рассказывай.

Антуан многозначительно побарабанил себя по носу:

– Разговоры вокруг и, понимаешь, приятель, эти девушки не единственные, кто сидел тут и слушал твою музыку. Я сам частенько приходил, хотя, должен сказать, надо бы разучить что-то новенькое. Прими совет доброго друга, а то начнешь терять слушателей.

– Доброго друга? – воскликнул я. – Ничего себе! Да мне минутки не выкроить! Семь здоровенных ягуаров, две женщины, и каждому удели время, со всеми будь ласков!

– Скоро времени у тебя будет еще меньше, – сказал Антуан.

Очевидно, он заметил мое недоумение, потому что прибавил:

– То есть они тебе не сказали? Всегда узнаешь последним? Здорово. Но я не хочу быть вестником, спроси лучше у них.

Вечером мне удалось вырвать признание у Эны с Леной, и, помнится, я вскричал:

– Что? Сразу обе?! Пресвятая Дева!

Они мило кивнули, а Эна взяла сигарету, прикурила и, сунув ее мне в рот, проворковала:

– Мы собирались сказать тебе завтра.

7. представление Святой Палаты его преосвященству (1)

И произнесу над ними суды Мои за все беззакония их, за то, что они оставили Меня, и воскуряли фимиам чужеземным богам, и поклонялись делам рук своих.

Иеремия 1:16

Ваше преосвященство, в этом докладе мы отдаем должное Вашему мудрому решению возродить на этой земле Святую Палату и использовать ее для выполнения благородного дела – тайной проверки состояния веры нации. С этой целью сто монахов ордена святого Доминика были направлены во все уголки страны – на громадные и неприступные вершины Анд, на промерзшие и негостеприимные плоскогорья, в тропические зоны льяносов и пропитанные влагой суровые леса и джунгли Амазонки. Они проникли во все эти районы и расположенные в них города и выполнили данные им инструкции исследовать не только суеверия бедняков, анимизм и политеизм дикарей, кому наши доблестные проповедники стремились донести светоч Христа, но также и образованный средний класс и элиту, внедрившись даже в верхние эшелоны светской власти. Они сделали это с помощью, как удачно выразился Ваше преосвященство, «благочестивой хитрости»; ясно, что, не скрывайся они под личинами продавцов бамбуковых свистулек, барышников, лекарей-травников, ясновидящих, отъявленных протестантов, птицеловов, змееловов и курощупов,[28] они не добились бы такого успеха в определении истинного состояния людских душ. Доклад, который Вы сейчас рассматриваете, представляет собой выдержки из донесений, кои Ваше преосвященство может в свое удовольствие изучить полностью, обратившись к нам с просьбой переслать их в его резиденцию.

Мы разбили доклад на три раздела, начав с прискорбного вопроса духовного здоровья нашего клира. С величайшим сожалением приходится доложить, что, перечитав материалы рассмотрений на Соборе в Эвре 1195 года, Авиньонского Собора (1209) и Парижского Собора (того же года), Ваше преосвященство получит весьма точную картину того, что по-прежнему существует в нашей стране спустя почти тысячу лет.

Встречаются священники, которые либо торгуют отпущением грехов и получают за него сексуальные услуги, либо даруют индульгенции умирающим в обмен на завещание наследства. Нами отмечен случай, когда епископ продал благочестивой вдовице фалангу мизинца святой Терезы Младенца Иисуса (за пятьдесят тысяч песо), тогда как подлинная. реликвия в действительности пребывает выставленной для всеобщего обозрения в соборе города Байо в Нормандии. Это наихудший пример торговли реликвиями, подлинными и мнимыми. Мы встречали многочисленные образчики Истинного Креста, явно сделанные из бразильского палисандра, красного дерева, амазонской бальзы, квебрахо и даже крашеной глины. Существуют многочисленные плащаницы Христа, выставленные напоказ в разных храмах; имеются изготовленные из нержавеющей стали гвозди из рук и ног Христа («чудотворно не заржавевшие, невзирая на древность»); тернии из венца Христа; чучела птиц (все тропические), Удостоенных блага присутствовать на проповедях святого Франциска Ассизского. Существуют кости Христа (вопреки учению о Воскресении), а священник в Сантан-Дере демонстрирует голову Иоанна Крестителя, пугающе схожую с высушенными головами, которые во множестве изготавливают и очень выгодно продают североамериканским туристам индейцы племени кусикуари. Все это – вдобавок к реликвиям так называемых «народных святых», как, например, Педро Антиохийский, который доставал из шляп лягушек и специализировался на благословении мулов и лам. Многие из этих неканонизированных «святых» имеют значительное число последователей среди священников, худший пример тому – церковь Непорочной Лючии, известной тем, что, будучи девственницей, произвела на свет двадцать два кролика.

Мы отмечали случаи, когда монахи в монастыре, коротая время в праздности, играют в кости на епитимью. В Сантандере лица духовного звания открыли несколько таверн, на вывесках которых изображаются клерикальные воротнички, епитрахиль, дароносица и потир для святого причастия и даже дискос, где на подставке отчетливо видны фавны в приапическом состоянии. В сих неблагочестивых заведениях можно видеть хозяев, обычно в состоянии опьянения в любое время дня; облачение у них подвернуто и заткнуто за пояс, они обмениваются с посетителями скатологическими историями и позволяют использовать потайные комнаты и каморки в аморальных целях.

Мы обнаружили, что безнравственный образ жизни весьма распространен. В одном городе всем известно, что монахини устраивают распутные вечеринки и ночами разгуливают по улицам. Члены монашеских орденов (мужчины и женщины) открыто сожительствуют, потомство таких союзов в народе называют «антихристово семя», в его интересах процветает кумовство. Мы обнаружили азартные игры, пьянство, сильное пристрастие к охоте и грубым видам спорта. В Асунсьоне есть два монастыря, которые регулярно устраивают между собой футбольные матчи. На игру собирается поголовно вся братия, место выбирается равноотстоящим от обоих монастырей. Футбольный мяч иногда общепринятого вида, но порою другой предмет, обычно – телячья голова или кокосовый орех. Цель игры – перебросить мяч через стену противника. Правил в игре не существует: сплошные тумаки, тычки, столкновения, таскание за волосы, а поток непотребных выражений покоробил бы даже портовых грузчиков и тех, кто привык ухаживать за безумными. В конце игры все окровавлены, в разорванных одеяниях, и можно только догадываться, во что обходятся монастырям наведение порядка и ремонт. Слава богу, соперники не прибегают к оружию: нами установлено, что до десяти процентов сельских священников его имеют, от небольших револьверов до ружейных обрезов, которые легко скрыть под рясой. Такая практика отчасти является понятной реакцией на разгул бандитизма, а отчасти – извращенным желанием покичиться самцовой мужественностью, которая в этой стране сама по себе объект поклонения.

Мы установили, что в вопросе ортодоксальности веры наше духовенство с почти идеальной точностью вписывается в общую путаницу учений, характерную для нации в целом, что вынуждает задаться вопросом об эффективности наших духовных семинарий. Мы рассмотрим этот аспект, а именно разнообразие христианской веры, в части третьей нашего доклада; вторая часть касается бытующих в народе заблуждений и дьявольских обычаев. В заключение данного раздела отметим, что во вступительной речи, обращенной к Четвертому Латеранскому Собору, Его Святейшество Папа Иннокентий III признал: порок в миру вызван непосредственно порочностью духовенства.

8. про то, как любовь стала возможной в Кочадебахо де лос Гатос

Пожалуй, это непреложный факт бытия: всепоглощающие страсти возникают, лишь когда для них есть время и силы; любовь ставит непременное условие – определенная степень общественного устройства и экономическая стабильность, что делает возможным досуг, и тогда занесенные ветром семена желания прорастают на сей отдыхающей земле, пускают корни и буйно разрастаются орхидеями в джунглях.

Разумеется, многие пары уже были созданы до переселения из Чиригуаны: любовь учителя Луиса и Фаридес естественно произросла в селении, ныне скрытом илом; донна Констанца с Гонзаго и Глория с Томасом познали страсть в праздности лагеря «Народного Авангарда», а призрачная любовь Федерико и Парланчины расцвела в безграничном досуге смерти.

Весьма соблазнительно назвать расцвет любви в Кочадебахо чумой, чумой благотворной, как великое нашествие кошачьих, но это слово не подходит для истинного обозначения того цветка, что неизбежно пробивается из плодоносного слоя цивилизации.

Поначалу людей заботило только выживание: укрыться негде, пропитание скудно. Труды по раскапыванию руин древнего города инков заняли много месяцев, и все это время людей хлестал дождь и пекло солнце. Многие дома уцелели – их строили из камней, так идеально обтесанных, что в стыках не просунешь и листка бумаги, хотя камни не скреплял раствор. Но старые крыши из пальмовых листьев давно прогнили до слизи, все ужасно отсырело; казалось, сюда не проникает ни капли воздуха, ни солнечного луча. Первое время люди сбивались на ночь во Дворце Богов или в храме Виракочи, согреваясь теплом друг друга и мускусным жаром кошек.

Днем они лихорадочно работали, выкапывая ил кубиками и передавая их по цепочке, восстанавливали андены, что окружат город и обеспечат его картофелем, гречихой и фасолью, а горным склонам придадут вид лестницы для Титанов. Кто-то трудился над саманными кирпичами, чтоб залатать дыры в строениях, где разрушились камни, а другие уходили в горы добыть мясо или без устали вышагивали по бездорожью, собирая пальмовые листья для кровли домов.

Люди исхудали от работы и недоедания, но усердно трудились, веря, что потом станут недокучаемо отдыхать в своем городке у черта на куличках, жить тихой жизнью, потихоньку толстея и радуясь, что военные беды обходят их стороной. Люди надеялись, что история забудет о них и продолжится сама по себе где-нибудь еще. Эта надежда прибавляла сил, как и морские свинки, вискачи и викуньи, которых приносили охотники и громадные кошки, а также бананы, лимоны, миндаль, что привозили на мулах после обмена в индейских поселениях, разбросанных по сьерре. Когда платье от работы без отдыху превращалось в лохмотья, его заменяла одежда, сшитая теми же индейцами, и со временем могло сложиться впечатление, что здесь расположилось нетронутое доколумбово поселение, если б не физиономии негров и метисов, заменившие расчетливо бесстрастные лица индейцев, какие ожидаешь увидеть над этим полосатым красно-черным одеянием. К тому же индейцы не такие рослые; вот Мисаэль и Педро, оба под два метра, и вот Фелисидад, стройная и смуглая, как те, кто танцует «сигирийю» в Андалусии, совсем не похожая на кряжистых местных женщин, у которых грузные бедра, бесчисленные нижние юбки, а рты собраны в гузку.

И вот когда они разбирали завалы естественной плотины, чтобы окончательно осушить город, Мисаэль перегнулся через край обрыва и увидел: в трехстах метрах ниже простирается идеальный для земледелия участок, если бы только добираться к нему не кружным путем. Огромный каскад воды из трещины в озере смел лесок, покрыл участок толстым слоем плодородной почвы и снабдил речкой для орошения. Большая часть работы сделана.

– Hijo de puta![29] – крякнул Мисаэль, ухмыляясь до ушей. – Ну разве я не гений и не спаситель города? – И он зашагал разыскивать учителя Луиса.

Тот строил очередной ветряк, чтобы подключить к динамо от грузовика и в части города поднять напряжение до двадцати четырех вольт. Луис разглядывал свое произведение и прикидывал, нельзя ли его переделать, чтобы еще повысить напряжение без особой потери силы тока.

– Привет, дружище! – сказал Мисаэль. – Это и впрямь замечательная машина. – Они стояли, глядя, как крутятся на ветерке две половинки бочонка для керосина, и Мисаэль положил руку учителю Луису на плечо: – У меня такая задачка, какой у тебя в жизни не было.

– Посложнее, чем переспорить Фаридес?

– Гораздо сложнее, старина. Пошли, увидишь.

Глядя на равнину внизу, уже зазеленевшую, с изломанными в щепки деревьями, Мисаэль раздулся от гордости за свой план, а учитель Луис опьянел от грандиозности замысла.

– Это будет наша усадьба, наше поместье, это будет лучшая ферма на свете.

Учитель Луис прикрыл глаза рукой, щурясь против солнца.

– Мы вырастим все, – говорил он. – Где сыро, у нас будет рис; посадим авокадо и бананы, а на паровой земле станем пасти скот. Мы захлебнемся в молоке и сыре, будем барахтаться в апельсинах.

– Может, и так, – ответил Мисаэль, отбросивший всегдашнее недоверие к поэзии. – Только нужно придумать машину, чтобы нас опускала и поднимала. Самую большую машину в твоей жизни, такую, что ветряки детскими игрушками покажутся.

– Я построю небывалую машину, – сказал учитель Луис.

Он ушел и два дня пролежал в темноте, закутав голову одеялом, пока принесенное ветром с гор семечко идеи не обосновалось в перегное воображения, не прорвало оболочку силой первого побега, не выпустило стержневые и волосяные корешки, не дало ростки веточек, пестиков и тычинок и не превратилось в механизм великолепнее небесной системы. Учитель Луис отправился съесть picante de polio в ресторане Долорес, вытер рот, откинулся на стуле и мысленно подготовил описание машины для тех, кто естественно возглавил Кочадебахо де лос Гатос.

«Дайте мне точку опоры, и я переверну мир», – высокопарно заявил он, но первое усилие Архимедова рычага потребовалось не для сбора средств, но чтобы уговорить жителей взяться за выполнение колоссальной задачи. Люди сочли это безумием – они еще раскапывают город, переделывают крыши, перебиваются с хлеба на воду, и вдруг кто-то предлагает отвлечься от работы и строить гигантский подъемник.

– Ты шизанутее отца Гарсиа, – слегка невнятно сказал Хосе – он держал за щекой кусок коки.

– Замечательная идея! – бурно жестикулируя, говорил отец Гарсиа. – Он бы у нас поднимался и опускался метафизически, с помощью ангелов. Будь я уверен в безупречности левитации, сам бы им управлял.

– У нас и так дел хватает, – сказала Ремедиос, – и, если вдуматься, мы только что ушли с равнины. Зачем же на нее возвращаться, когда здесь мы в безопасности?

– Но это не равнина, Ремедиос, это плато, оно для земледелия лучше любой равнины.

– По мне, это равнина, – ответила Ремедиос и снова принялась чистить «Калашников», приглядывая за графом Помпейо Ксавьером де Эстремадурой, который ностальгически рисовал на пыльном полу ландскнехтский меч.

– Да пошло оно в задницу! – вскричал дон Эммануэль, когда учитель Луис обрисовал свой план. – Я и так уж заезжен больше панамской шлюхи. Этим можно заниматься, когда делать нечего. Ты взгляни, у меня брюхо съежилось от рытья этих анден!

Учитель Луис внимательно оглядел предложенный к осмотру живот – тугой, как барабан, и украшенный рыжеватой порослью.

– Вы преувеличиваете, дон Эммануэль, – заметил он.

Хекторо выпустил густое облако от своей puro,[30] сморщился от дыма и потрепал по шее лошадь.

– А я смогу спускаться, сидя верхом? – спросил он.

– Несомненно, – ответил учитель Луис.

– Хм, оно, конечно… – сказал Хекторо. Он считал, чем меньше слов человек произносит, тем больше выглядит мужиком, а чем больше выглядит мужиком, тем реже ходит пешком.

Мисаэль искренне поддерживал план – идея-то его, но даже он теперь чуть остыл, потому что ему несколько раз снились кошмары, как большая деревянная клеть срывается, люди разбиваются насмерть, и он боялся, что это – предостережение.

– Мы проведем обряд, чтобы святые благословили подъемник, – сказал учитель Луис. – Потом приведем отца Гарсиа его освятить, а затем Аурелио помолится богам аймара и наванте, и тогда он ни за что не сорвется.

Это успокоило Мисаэля, но учитель Луис чувствовал себя немного виноватым, оттого что сыграл на слабости к суевериям.

Он уже пал духом, но затем было замечено, что многие подходят к краю утеса и разглядывают плато внизу. Приходил Хекторо, ему воображались простирающиеся до горизонта стада, что пасутся на сочных лугах. Дону Эммануэлю виделись рощи авокадо, и он вспоминал, как в прежние времена поселковые мальчишки воровали у него фрукты, а потом пытались ему же продать. Ремедиос увидела, что это и в самом деле плато, и представила его как линию самообороны в случае атаки с востока и место для тактического отступления, если нападение произойдет с запада. Гонзаго с донной Констанцей пришли туда на закате и сели на краю, болтая ногами.

– Гонзито, – сказала она, – там внизу полно укромных местечек. Помнишь, как мы устраивали обалденные землетрясушки под деревьями и за водопадом?

– Чудные были деньки, – ответил ее возлюбленный. – Как-нибудь мы туда спустимся, найдем местечко, где муравьи задницу не сгрызут, и не под деревом, чтобы птицы не гадили, и без конца будем устраивать обалденные землетрясушки и кричать, сколько душе угодно.

– Мне уже надоело выпадать из гамака, – сказала донна Констанца. – Хотя первое время забавляло.

– Вот увидишь, мы обзаведемся настоящей кроватью, а когда спустимся на плато, она нам не понадобится.

И вот так, к большой радости учителя Луиса, люди стали приходить и спрашивать: «Что тебе для твоей машины требуется?», а возле обрыва начал собираться невероятный склад разнородных предметов: что-то необъяснимо нашлось в горах, что-то раскопали на заброшенных рудничных приисках, что-то выклянчили у индейцев в обмен на коз и чайные ложки. Здесь были огромные железные ободья с защелками, обрезки каната, стальные колеса, куски разбившегося военного вертолета, гайки и болты с левой резьбой по старым английским стандартам; громадный ворот, который пришлось тащить четырьмя впряженными вместе быками; крепежные стойки, старые, аж окаменевшие; балки от машин-бронтозавров, что, по-ослиному кивая, дробили руду, и шестеренки от них; древняя лебедка из гладкого палисандра с толедскими заклепками и вычеканенными на них гербами и отдельная груда неопознанных предметов, которые «могут для чего-нибудь пригодиться».

– Сейчас мне нужно только километра три веревки толщиной с мужскую руку, – объявил учитель Луис, – и побольше автомобильных колес, желательно со втулками и подшипниками.

Легче сказать, чем сделать. Требовалось отправить экспедицию в далекие места, где в более благоприятные времена проложили горные дороги, или прямо в Ипасуэно. В пропастях под крутыми поворотами валялись в кустарнике или наполовину погрузились в водопады бесчисленные обломки машин, у которых оказались пьяные водители или неисправные тормоза. Здесь можно было найти легковушки, бортовые грузовики, фургоны и экипажи всех марок и на всех стадиях распада; во многих сидели скелеты, дочиста обклеванные благодарными птицами, в большинстве речных рыдванов обитали пумы и дикие кошки, королевские аспиды и игуаны, а остальные колонизировали рыбы и зимородки.

Дело упростила донна Констанца; после яростной борьбы с совестью она пришла к учителю Луису и застенчиво протянула узкую зеленую книжицу.

– У меня осталась чековая книжка, – сказала она, – и я хотела бы помочь приобрести то, чего вы не найдете.

Учитель Луис, донна Констанца и Гонзаго отправились в Ипасуэно. Происходило это еще до того, как Дионисио Виво прикончил Пабло Экобандодо, и городок был не из самых приятных: наркоманы останавливали машины под мостом и из-за денег убивали пассажиров, убийцы-мотоциклисты с грохотом носились по улицам и разрывными пулями резали полицейских надвое. Луис, Констанца и Гонзаго вернулись домой, ведя за собой двух мулов, нагруженных молотками, разводными и гаечными ключами, огромными болтами и сверхмощными ножовками по металлу с запасными полотнами. Делегатам пришлось повидаться с управляющим завода по добыче железной руды Государственной Корпорации Рудников, и они заказали колоссальную бухту веревки, которую должны были доставить в маленькое поселение Санта Мария Вирген. Впервые в жизни управляющий получил взятку чеком от пропавшей жены мультимиллионера. Он дождался денег по чеку и подумал: стоит ли затрудняться доставкой веревки? Но затем припомнил, как похожий на мексиканца молодой человек, что был с дамой, обещал приехать и лично его кастрировать, если он нарушит уговор, и пошел отдать распоряжения водителю самого большого транспортировщика.

Как выяснилось, транспортировщик смог добраться лишь до границы селения, поскольку не вписывался в кривые улочки. Смекалистый водитель сдавал задом километра три, пока не нашел места для разворота, чем привел в бешенство тракториста, который, к несчастью, оказался позади и тоже был вынужден пятиться. Затем транспортировщик проехал задом сколько мог в направлении Санта Мария Вирген и сбросил гигантскую бухту на ровном пятачке – насколько можно надеяться отыскать ровный пятачок в стране лавин и ущелий. Бухта милостиво раздумала самостоятельно отправиться на радостях в местечко с большим гравитационным покоем, а водитель прошествовал в поселок.

В селении, находившемся тогда в хватке базуко, он нашел только бессвязно бормочущих жертв пагубной привычки; вялые, с затуманенными глазами, они торчали в дверных проемах. Толку водитель ни от кого не добился, и у него сложилось жуткое впечатление, что он разговаривает со скелетами давно умерших, просто обтянутыми кожей и похожими на живых. Сбитый с толку, но помня матушкино присловье – «не нашего ума дело», – он уже готов был уйти, когда его окликнул учитель Луис, спускавшийся по горной тропинке. Они вдвоем отправились назад, и учитель Луис пришел в ужас от размеров бухты – выше троих Мисаэлей и шире двух Педро. Он оставил ее на месте и вернулся в Кочадебахо де лос Гатос.

Все дальнейшее стало триумфом сотрудничества и решимости в истории департамента. Почти все население пустилось в большой поход к Санта Мария Вирген с котомками, раздутыми от провизии, с непреклонностью во взоре и напружиненными в ожидании мускулами. С людьми шло огромное стадо – все мулы, все лошади, все коровы, волы и быки, и здесь же, словно не постигая серьезности экспедиции, резвилась ватага ручных ягуаров. Они черным бархатом устилали горные склоны, стремглав бросались за вискачи и птицами, усаживались на спины быкам, прыгали на скалах, вызывая сход небольших лавин, подкарауливали друг друга и катались в тучах поднятой пыли.

По героизму путешествие сравнялось с переселением. Днем сьерра оглашалась криками: «Давай, давай! Пошла, пошла, говядина!» – так погонщики нежным фальцетом любят понукать скотину, – и животные покорялись, кротко протестуя и смирившись с судьбой добровольных жертв непонимания. Копыта скользили по камням, и только мулы твердо держались на ногах. Ночью люди отдыхали, устраивая ночлег на высокогорьях, а прихрамывающая скотина щипала ковыль и отрешалась от воспоминаний, дабы встретить наступающий день с еще большей покорностью скотской доле.

В этом походе Фелисидад и поняла, что влюбилась в дона Эммануэля; лежа под звездами, с росой на одеяле и между ног, она постоянно видела во сне его впечатляющие причиндалы. Фелисидад снилось, будто его елдак, этот прославленный боевой конек, выскакивал из шкафа и подмигивал ей. Потом елдачный глазок превращался в рот и понимающе улыбался. Елдак скакал по полу и вспрыгивал к ней на колени, терся о ладонь, точно котенок трется ушками, и его мурлыканье было как сонное похрапыванье спящих среди людей ягуаров. А потом вдруг Фелисидад плавала в пахнущем ванилью сливочном море спермы, и луна серебрила море, а из океана дугой выпрыгивал дельфин, посреди полета становясь розовым привеском дона Эммануэля. В какой-то момент ей в ужасе показалось, что это акула, но затем она взлетала на него верхом и скакала к провалу меж звездами, который индейцы называют «поросенок». Утром дон Эммануэль подошел к ней и сказал: «Ты мне снилась», – и Фелисидад поняла: когда закончится поход, она отправится в странствие предопределенной любви.

Когда путники проходили через Санта Мария Вирген, равнодушные обитатели поселка провожали их пустыми глазами. Только маленькие ребятишки, отощавшие и грязные, но пока не отравленные базуко, радостно хлопали в ладоши и убегали в домишки, пугаясь огромных быков и крадущихся кошек. Поднялась завеса пыли, она оседала на беспризорные дома и миндальные деревья и першила в глотках апатичных наркоманов, которые даже не откашливались.

Размер бухты поразил людей.

– Вот это да! – ахали они. – Это бабушка всех катушек! Вот уж самая распоследняя катушечка на свете! Как же мы ее сдвинем?

Все молчали, и тогда косоглазый мужик, бывший полицмейстер и мэр Чиригуаны, который так сильно любил своих коз, что даже взял их в экспедицию, указал на электрический столб:

– Вот наша ось, друзья!

Высокий толстый столб из просмоленной сосны был реликтом норвежской программы электрификации на деньги Организации Объединенных Наций. Проводов на керамических изоляторах не было, а сам он накренился, точно ожидал возможности выпрыгнуть из ямы и сделать что-нибудь полезное.

В походе участвовал великолепный зебу дона Эммануэля по имени Качо Мочо. Король быков, Качо Мочо был единственным, кому разрешалось поедать цветы на клумбах дона Эммануэля; тот уже не ставил ворота на своих полях, потому что Качо Мочо умел, несмотря на сломанный рог, снимать их с петель и аккуратно класть на землю. Качо Мочо вел стадо во время переселения, и он же возглавлял скотину в этом походе. Яйца быка были так тяжелы, что мужчины болезненно морщились, видя, как они раскачиваются и стукаются о камни.

Томас вскарабкался на столб и привязал к верхушке толстую веревку, а другой ее конец Хекторо и Мисаэль прикрепили на упряжь Качо Мочо. Когда Томас слез, Педро шепнул быку на ухо секретное словечко и потрепал по загривку. Качо Мочо двинулся вперед. Веревка туго натянулась, мышцы взбугрились у быка под шкурой. Наступил краткий миг равновесия – казалось, ничего не получится, а затем столб повалился, вывернув землю у основания. Качо Мочо упал на колени, победно проревел и встал. Все радостно завопили, а гордый бык понарошку боднул единственным рогом.

Столб подняли над головами и просунули в отверстие в центре бухты. Потом три часа впрягали вместе всю скотину, лошадей и мулов, подводили веревки от оси и наконец во главе с Качо Мочо двинулись домой, в Кочадебахо де лос Гатос.

Хоть Аурелио вел кратчайшим путем, выбирая не столь обрывистые тропы, то были две недели испытаний и надвигающегося отчаяния. Никогда еще не изрыгалось столько проклятий, не поднималось столько пыли, забивавшей глаза и горло, никогда прежде люди не трудились столь яростно и абсолютно на равных с животными. Тропы не шире метра, петлявшие в горах, не годились, поскольку их проложили ведомые путепроходным инстинктом дикие козы, и люди шли, как индейцы, – напрямик. Они прорубали кустарник, откатывали валуны, переходили вброд стремительные потоки, спускались и поднимались по головокружительным склонам, натирали громадные волдыри, что постоянно лопались, а перед их внутренним взором постоянно витал образ плато изобилия. Иногда на спусках скот впрягали сзади и спереди поровну, а громадина катушки все подпрыгивала на ухабах, крутилась, и временами казалось – она вот-вот укатится сама по себе либо навечно застрянет. На краях протирались огромные вмятины, и когда, наконец, грязную и ободранную сверху катушку доставили в Кочадебахо де лос Гатос, все были совершенно измотаны. Люди рухнули в гамаки и проспали три дня, а животные, дергая холками, ходили безнадзорно с невыразимым ощущением свободы и легкости. Проснулся город в уверенности: они из рода победителей, им все подвластно. Столб-ось установили на площади; и по сегодняшний день на нем видны проеденные веревкой канавки. Каждый год кто-нибудь залезает на верхушку и прибивает там новое сомбреро, а новобрачные, взявшись за руки вокруг столба, клянутся друг другу в верности. Если у них что не так, они повторяют клятву, чтобы одолеть бесплодие.

Учитель Луис и Мисаэль с каждым днем неспешно продвигались в создании машины; суетиться незачем, импровизация требует размышлений с почесыванием подбородка и затылка. Тут нужно посидеть и выкурить сигарку в ожидании вдохновения, пропустить в борделе стаканчик-другой и, глядя в пространство, мысленно увидеть блоки и помосты. Время от времени требовалось отправить группу с быками – привезти еще телеграфных столбов или красного дерева на доски.

Помост с откидными створками выстроили большим, чтобы поместился и трактор, если когда-нибудь он появится. Для крепости доски обили стальными полосами, и они образовали скрепленную болтами решетку.

Почти на краю утеса соорудили громадный каркас – он под углом выдавался над ущельем. Сначала сделали две стороны, и они лежали на земле, а потом бригады поднатужившихся горожан подняли их и скрепили крест-накрест брусами из квебрахо. Сделали огромные пропилы, выжгли и просверлили дырки, вбили и обвязали веревкой колья толщиной с детскую ногу, и затем клеть подвесили на системе блоков из автомобильных колес. Колес в каждом блоке было столько, что учитель Луис заверял: даже ребенок вытянет клеть одним пальчиком.

Потом откомандировали в Ипасуэно донну Констанцу с чековой книжкой и караваном мулов. Караван привез мешки с цементом, гравием и песком, а управляющий рудничной корпорации вновь неожиданно обогатился. Тем временем учитель Луис и Мисаэль закончили монтаж тормозного рычага и выдолбили в скале огромную яму для стоек лебедки.

Состоялось зрелище, достойное фараонов. Весь город собрался передвинуть неохватное сооружение к его месту над пропастью. Бригады полуголых и совсем голых рабочих слаженно тянули и толкали под бой индейских барабанов «бата», что обычно использовались в обрядах для вызова богов. Машина, потрескивая и раскачиваясь, понемногу продвигалась на катках; потом привели Качо Мочо, который упер массивную башку в задние перекладины и натужился вместе с людьми. Вот устройство встало на место, и пришло время эстафеты кожаных ведер с водой из реки, что бежала через городок и водопадом низвергалась с утеса; требовалось смешать бетонный раствор – он удержит лебедку и скрепит каменные пирамиды, наваленные вокруг опор основания.

Наконец судьбоносный день настал, и все собрались на площадке у здоровеннейшей из виденных машин. Пришло время косоглазому экс-полицмейстеру и мэру произнести речь. Он выстрелил из пистолета в воздух, призывая к молчанию, и толпа в ожидании стихла. Человек хорошо говорил речи, послушать стоило.

– Компанерос, – начал он, – когда в Чиригуане я женил учителя Луиса и Фаридес, то сказал, что хороший мужчина подобен доброму козлу и полон мужественности, а хорошая женщина подобна славной козе и полна изящества…

– У тебя коза – всему мерило! – перебил Серхио, а стоявшие в толпе подталкивали друг друга локтями и пересмеивались.

– Тем не менее, – продолжил оратор, – как вы помните, я пожелал им козьей плодовитости. Но то, что мы видим здесь, – дитя не чресл, но мозгов и пота; пот наш собственный, а мозги выдающегося учителя Луиса, непревзойденно посвященного в тайны электричества и механических штуковин, наставника нашего и наших детей. Виват! Виват, учитель Луис!

Тут все с жаром подхватили крик «Виват!», а бывший алькальд поднял руки, призывая к тишине:

– Как похоже на козу это изумительнейшее устройство! Взгляните, как оно изящно и мужественно. Посмотрите на эту клеть, подобную голове, подвешенной меж двух возвышающихся рогов. Видите, как она озирает обрыв, словно коза, взгромоздившаяся на утес и размышляющая о безграничности пространства. Взгляните, у нее веревка, связывающая ее с лебедкой, словно у козы, привязанной для дойки. Мы еще увидим, как эта козочка принесет нам достаток, когда мы подоим эту плодородную долину внизу, и будьте благонадежны – не промахнется этот бегемот, этот достопримечательный Джаггернаут, этот невиданный слон, этот левиафановски чудовищный мамонт и доставит великолепному и дружелюбному городу кошек щедрейшее изобилие; и будет достойно жалости дитя, которое не вырастет здесь толстым и крепким. Пусть гринго хвастаются – мол, они отправились на Луну. Что там растет-то? Похвалимся же, что отправились на равнину! Да здравствует Мисаэль, вдохновленный ангелами! Да здравствует учитель Луис и его синтетически-аналитический ум, виват!

Оратор поклонился аплодисментам, а Мисаэль и Педро ввели Качо Мочо на подъемник и закрыли створки.

– Buena suerte,[31] Качо Мочо! – прокричали они, и главы города взялись за лебедку. Всего четыре оборота, толстая веревка подтянулась, и клеть дрогнула. Она громко заскрипела, все затаили дыхание, а потом клеть медленно стала опускаться. Учитель Луис, перегнувшись через край, смотрел вниз, и, казалось, прошла вечность, пока он махнул рукой, подавая сигнал: мощный бык, что одолжил свою силу для осуществления проекта, прибыл вниз. Всеобщий вздох облегчения вознесся к небесам, и новая бригада принялась поднимать клеть наверх.

Качо Мочо в награду украсили цветами и отправили в загон к телкам. В награду себе люди устроили праздник, длившийся день и ночь целую неделю. Много святых богов пришло к ним и благословило машину в танцах и песнях, много ягуаров плескалось струями непредвиденной рвоты после чичи.[32] Отец Гарсиа воззвал к Сандальфону – архангелу Земли – быть вечным попечителем великой штуковины. Липовый священник благословил ее намеренно таинственными жестами и словами: «Nom tam latera ecfututa pandas ni tu quid facias ineptiarum», что означало; «He совершай глупостей, и твою долбаную дурь не заметят». Аурелио потихоньку испросил благословения у Виракочи, Пачамамы и Тунупы, и порождение ума учителя Луиса стало личной заботой истинного пантеона плюс доброго призрака земного Катулла.

Плато стало плодоносить в течение года, оно располагалось именно на той высоте, чтобы выращивать на нем практически все, не боясь мороза или засухи. Вскоре появились и другие средства: например, к деревьям привязывали веревки, натянутые через плато, и наверх ехали корзинки с папайей и манго, гуайявой и лаймом, дынями и маниокой. Некоторые сорвиголовы скользили вниз на стропах с колесиками, будто командос, но со временем изготовили клети поменьше, чтобы спускать людей тем же путем, но без риска. В конце концов главный подъемник стали использовать только для больших грузов, а лебедку крутил тот же огромный дизельный двигатель, что вырабатывал электричество для всего города.

Но все это было потом. А пока учредили специальный почетный орден, чтобы учитель Луис стал первым орденоносцем; назывался он «Орден Высочайшего Подъема имени Устройства». Бывший алькальд произнес еще одну речь, сравнив учителя Луиса с козлом, а под фонарем на рыночной площади Фелисидад, впервые в жизни застеснявшись, сжала руку дона Эммануэля.

9. представление Святой Палаты его преосвященству (2)

Слушайте слово Господне, сыны Израилевы; ибо суд у Господа с жителями сей земли.

Осия 4:1

Ваше преосвященство, мы полагаем, в этой стране существует две разновидности заблудших овец: те, кто обязан все понимать, и те, кого, по совести, винить нельзя. К первой категории мы относим, например, лиц духовного звания, которые заводят сожительницу и используют должность для собственного обогащения.

Однако вначале мы рассмотрим вторую категорию. Подчеркиваем, что воцерковление язычников и невежественных опрометчиво прекратилось за последние десять лет (периода, совпадающего с Вашим пребыванием в должности, хотя мы не связываем эти факты).

В горах и джунглях обитают многочисленные племена туземных американоиндейцев, живущих без светоча Христова. Их также можно подразделить на две категории: первые не имели возможности услышать Слово Божье, и их, таким образом, нельзя упрекнуть, что они живут не по заветам. Нет никакой перспективы улучшения данной ситуации, пока миссионерская деятельность не получит адекватного финансирования и поддержки. Далее мы обращаем Ваше внимание: происходит значительное вторжение протестантских сект североамериканских евангелистов; эти секты финансируются влиятельными организациями, бесспорно, движимыми идеализмом, но их рвение, на наш взгляд, направлено не туда. Вам, безусловно, известно о достигнутых нами за эти годы соглашениях с правительством о том, что проповедническая деятельность не должна вторгаться в местные культуры, ей следует ограничиться программами по обучению грамоте, агрономии и гигиене. В действительности такое положение дел уже было достигнуто de facto, поскольку со времен первых иезуитских миссий в Парагвае пасторское попечение было важнее, чем обращение в веру. Ваше преосвященство, разумеется, отметил, что принудительное обращение в веру являлось скорее постоянной, чем временной политикой власти, и что еще во времена Инквизиции в Перу американоиндейцы не привлекались к ответу за свои верования, ибо не считались полноценными людьми. Многие наши католические миссии сейчас закрылись, предоставив широкое поле деятельности энергичным сектам, чье присутствие в отдаленных районах привело к распаду культуры, иначе это не назовешь. Среди новообращенных в этих районах преобладает взгляд: крещение ведет к высшему социальному и материальному положению, но племена исключительно заняты изготовлением сувениров все более низкого качества для продажи за границу. Население горных районов до сих пор боготворит Виракочу, Пачамаму и им подобных, а в джунглях существуют анимистические религии, люди поклоняются божествам-ягуарам и тапирам и живут в смертном страхе перед демонами, которые, как они полагают, могут отнять их мужественность и здоровье; есть и такие, кого поверхностно обратили в веру люди, чьи вероучения мы даже в нынешние экуменические времена считаем ложными, либо вредоносными, либо и ложными, и вредоносными. Непорочных обвинять нельзя.

Более того, мы не считаем достойным порицания широкий слой населения, как городского, так и сельского, который так и не получил доходчивых разъяснений нашего верования, а равно тех, кто был лишен этого блага волею тяжелых обстоятельств. Причиной первого, как мы установили, является отзыв священников и монахинь или затыкание ртов тем из них, чьи взгляды расценивались как «политические»; их места никто не занял. В разряде вторых те, у кого крайняя нужда, порой усиленная невежеством, низвела свободу выбора до уровня, когда нельзя нести ответственность за свои действия.

Таково, Ваше преосвященство, многочисленное население столичных клоак. Большинство из них юны, не имеют ни дома, ни работы, а потому обращаются к воровству, проституции, роются в отбросах. Средняя продолжительность их жизни – восемнадцать лет. Они неизменно становятся жертвой таких болезней, как холера, брюшной тиф, родильная горячка, желтая лихорадка; общий уровень их здоровья весьма низок, они уязвимы и для кори, и для проживающих по соседству в городских стоках аллигаторов, что порой утаскивают в зубах младенцев. В эту категорию мы включаем также большинство проституток; у этих не имеющих полноценной рабочей занятости женщин нет альтернативы, они прибегают к торговле собой лишь в периоды крайне бедственного финансового положения. Дополнительно мы включаем в число невинных бесчисленные орды обитающих в убожестве в фавелах,[33] что окружают наши главные города: эти люди – жертвы сельской механизации и необдуманной реорганизации энкомьенд[34] безответственными помещиками. Мы придерживаемся мнения, что духовное развитие подобных людей невозможно, пока обстоятельства вынуждают их всецело посвящать внимание материальным делам ради каждодневного выживания. Кроме того, у нас прошла большая дискуссия по поводу того, включать ли нам в эту категорию жертв торговли кокаином.

Как Вы знаете, Ваше преосвященство, по недавно разработанной методике доля кокаиновой продукции превращается в дешевое, но вызывающее очень быстрое привыкание изделие под названием «базуко», которое заполонило отечественный рынок. Кокаиновые воротилы явно используют это как страховку от потери зарубежных рынков сбыта. Наркоманы, отчаянно стремящиеся получить дозу, готовы даже на убийство; отмечены рост преступлений, связанных с воровством и насилием, в зонах распространения базуко и всплеск коррупции во всех слоях общества. Большинство из нас в Святой Палате полагает: этот наркотик сатанинским образом отбирает свободную волю, дарованную нам Господом, и мы пришли к заключению, что эти люди не могут нести ответственность за свои поступки. Ваше преосвященство, конечно, отметил, что сопротивление нар ко картелям оказывают судьи, мэры, некоторые полицейские чины и такие люди, как знаменитый Дионисио Виво. Последний является светским философом, и мы считаем весьма губительным для церкви, что она до сих пор не приложила никаких усилий, дабы присоединиться к моральному руководству борьбой с баронами-разбойниками. Мы полагаем это весьма важным: ни один священник не должен исповедовать таких людей, а храмам следует твердо отказываться от их денежных пожертвований. Покойный Пабло Экобандодо был щедрым покровителем Церкви, и приходы в районе Ипасуэно стали зависимы от него в таких вещах, как ремонт. Подобные храмы – не больше чем фоб повапленный.

Ваше преосвященство, здесь мы переходим к первой разновидности заблудших овец, а именно к тем, кого можно винить, и кто, вне всякого сомнения, будет признан виновным в День Гнева. Мы, однако, делаем оговорку, что между этими двумя категориями располагается обширная зона, которую можно охарактеризовать лишь как «ни то ни се».

Для начала привлечем Ваше внимание к тревожному факту: существуют буквально миллионы людей, которые по всем внешним признакам являются католиками, но в действительности следуют древнему политеизму Западной Африки. Это многобожие было занесено к нашим берегам на невольничьих кораблях и известно как «сантерия». Внутри разрозненных групп не существует священноначалия, и потому религиозное учение остается тайным и неприметным, умудряясь необычайно процветать, невзирая на предпринятые попытки отвадить народ от него (например, много лет назад в Бразилии). Внешне это вероисповедание выглядит как поклонение святым, но на самом деле святая Барбара, например, является богом мужского пола по имени Чанго, а Милосердная Богоматерь истолковывается как Обатала – Отец всех Богов. Приверженцы этого религиозного учения устраивают дикие игрища, где совершают жертвоприношения, поклоняются идолам, где случаются припадки одержимости, совершается волшебство и разгул пьянства, распутства и невоздержанности. Что еще хуже, проводится дьявольское представление, известное как «brujeria»,[35] «palo monte» или «palo mayombe»,[36] включающее в себя магию, связанную с поистине отвратительными элементами, почти всегда используемыми в гнусных целях. Стоит заметить, что на представлении присутствует бог по имени Ишу, который, как утверждают некоторые, соответствует Сатане, и его всегда вызывают первым. Эта религия вызывает особое отвращение, поскольку рядится в одежды католицизма, но использует Святую воду и гостию в колдовских целях. Ее сторонники весьма разбираются в святых, а потому остается лишь обвинить их в цинизме.

Суровой критики заслуживает и ставшее обычным среди верующих явление: воспринимать религию как некое чудо, а священников – как чародеев и колдунов. Мы обнаружили, что некоторые священники намеренно поддерживают подобное заблуждение; так, например, священнослужитель из Санта Марии дает гостию как оберег от одалживания денег и говорит, что это автоматически обеспечит достаточной суммой для погашения долгов без дальнейшего вмешательства священника. Нами отмечено, что женщины верят: если поцеловать кого-то, держа во рту облатку, то человек влюбится; существует примета, что наличие облатки не позволит утонуть; что крещение – верное средство от подагры. Наблюдается лихорадочный сбор талисманов, что нередко поощряется священниками, которые охотно их освящают. Мы полагаем, число суеверий, распространенных среди мнимых католиков, истощило бы возможности энциклопедии размером с целый монастырь. Суеверия объясняются стремлением отвести беду, и, на наш взгляд, их можно сократить, лишь снизив уровень опасности для жизни в стране; в то же время мы осуждаем тех католиков, кто неосмотрительно верит в заблуждения.

Но особую тревогу вызывает то, что обнаружено в развитом и обеспеченном слое нашего общества. Мы полагаем, среди этих весьма влиятельных людей скачкообразно расползается некая ужасная зараза. К примеру, можно сослаться на бесспорный факт: среди высокопоставленных чинов вооруженных сил масонство распространено так широко, что стало почти обязательным. На наш взгляд, это парадоксально, поскольку данный класс традиционно был консервативно католическим, но тем не менее он разделяет с другими невероятную способность верить в несовместимые вещи, не видя противоречий. Мы сознаем, что военные всегда выказывали склонность к таинственным ритуалам, что у них распространены странные почести и незаслуженные награды, и мы понимаем их увлечение секретностью и иерархией. Но в то же время, кажется нам, космология и масонские обряды несочетаемы с верой и, по сути, являются формой оккультизма.

Похоже, оккультизм явно практикуется и в цитаделях правительства. Вашему преосвященству известно, что в прошлом многие прелаты и папы стали жертвой приманки оккультизма и что в наше время многие кубинцы приписывают политическое долголетие Фиделя Кастро действию колдовства. У нас имеются источники в правительстве, которые сообщают, что и его превосходительство президент Веракрус, и министр иностранных дел Лопес Гарсиласо Вальехо увлекаются разновидностью оккультизма, где подразумевается перевоплощение в различных языческих богов – халдейских, египетских, скандинавских, римских и греческих. Скрывшись за подобной личиной, приверженцы совершают половые акты, а в критический момент пылко загадывают желание, исполнения которого затем ожидают. Предположительно, министр финансов Эмперадор Игнасио Кориолано в тех же целях прибегает к оральной стимуляции. Говорят, его превосходительство практикует занятия розенкрейцеровой алхимией, министр иностранных дел («по велению архангела Гавриила») на общественные средства опубликовал под псевдонимом многочисленные книги по оккультизму, а министр финансов по приказу его превосходительства открыто ползает с маятником по картам страны, вычисляя местонахождение мифического города Эльдорадо. Мы считаем, все это весьма тревожно для страны, где в Конституции совершенно определенно сказано: есть право исповедовать любую религию, которая «не противоречит христианской морали и не подрывает общественный порядок».

В заключение доводим до сведения Вашего преосвященства: в стране быстро набирает силу ислам. Людей, которые его исповедуют, все почему-то называют «сирийцами». Они не обращают в свою веру, но приобретают сторонников благодаря своей честности и отсутствию священноначалия. С точки зрения Конституции их позиция неуязвима, но исторически Церковь всегда полагала их веру еретической. В третьем, заключительном разделе нашего доклада мы более полно рассмотрим вопрос еретических верований.

10. о Дионисио Виво и учителе Луисе

Чтобы поистине вернуться к своему «я», Дионисио Виво бросил преподавание в Ипасуэнском колледже; «Кто захочет чему-то у меня научиться, – говорил он, – может прийти и спросить». С помощью Мисаэля, охотника Педро и каравана из пяти мулов он перевез в Кочадебахо де лос Гатос все свои пожитки за исключением древнего автомобиля, который оставил в индейском поселке Санта Мария Вирген, ближайшем, где была дорога. В поселке за машиной любовно ухаживали две девушки чола,[37] которых однажды наркобандиты избили, изнасиловали и бросили в садике перед домом Дионисио; тот позаботился о сестрах и отвез домой в деревню.

Девушки заучили его наставления, каждую неделю заливали доверху радиатор, проверяли штырем уровень масла и освежали аккумулятор. Они перьями смахивали пыль с автомобиля, мыли водой из ручья, а по праздникам наводили блеск своими волосами. Люди говорили, что такая развалюха тронется с места лишь по волшебству, и потому девушки крестились, прежде чем ее обиходить, и терли пузами кур о шелушившуюся покраску, чтобы лучше неслись. Девушки держали автомобиль позади хижины в гараже из пальмовых листьев и запрашивали по десять песо с каждого, кто хотел взглянуть на машину. И таким образом ухитрились достичь предела мечтаний любого бедного крестьянина: зацементировали в доме пол и установили помойный бак. Как и все, девушки называли Дионисио Виво «Избавитель», потому что он убил Пабло Экобандодо.

Сам Дионисио оставался невосприимчив к мифу о себе по той простой причине, что быть самим собой – всего лишь нормально. События недавнего прошлого казались ему непостижимой грезой, от которой он еще не вполне очнулся. Будто что-то чудное привиделось в ярком сне, которому Дионисио не переставал удивляться.

Словно бы Ишу над ним подшутил – опрокинул мир вверх ногами и вывернул наизнанку. Дионисио был обычным преподавателем светской философии в захолустном городке, верил только в собственный скептицизм и не желал тратить остаток жизни на обсуждение идей Канта об априорности «форм бессознательного» с подростками, взвинченными созреванием и сбитыми с толку потерей веры в родительский католицизм. Дионисио был умеренно чувственным человеком и компенсировал спады в своей романтической жизни в объятиях Бархатной Луизы из борделя мадам Розы; Дионисио был просто комочком плоти, назначенным прожить свой небольшой отрезок времени и неприметно вернуться в землю Анд, в могилу, отмеченную крестом и кучкой камней, которую постепенно растащат родственники других покойников для обкладки своих могил.

Его подхватила приливная волна анархии, поднятая наркозаправилами; женщину, которую он любил больше всего на свете, безжалостно убили подонки из подонков, а он, в свою очередь, покарал зачинщика. Дионисио обнаружил в себе глубокий кладезь жестокости, ненависти и сверхъестественную способность избегать хитроумных ловушек. Он оказался отцом целой кучи не похожих друг на друга своеобычных ребятишек от разных матерей, а его жизненная философия съежилась до двух несомненных фактов: важно лишь противостоять варварству и укреплять узы любви, соединяющие людей.

Глаза Дионисио были столь пронзительно голубыми, что лишь их и могли потом припомнить те, кто встречался с ним в этом краю чуть ли не поголовно кареглазых. «Его глаза видят Бога», – говорили про него, а он и вправду никогда не смотрел под ноги, не бегал глазами, в которых не читалось его настроение, и не мигал. На самом-то деле перед его внутренним взором представал тот краткий миг, когда он познал нечто похожее на счастье, отравляющее жизнь своею неповторимостью. Повсюду он видел Анику: ее медовую кожу мулатки, ее ноги, такие длинные, что, казалось, они растут с небес. Он видел узлом завязанную под грудью зеленую рубашку и мягкую гладь плоского живота. Краем глаза отмечал, что она подкрадывается, чтобы затеять игривую возню. На мизинце он носил ее кольцо и порой задумчиво смотрел, как преломляются пойманные камешком лучи заходящего солнца или лунный свет. Аника будто находилась внутри крохотного, но безграничного пространства, а Дионисио навеки заточили в огромном мире.

Теперь Дионисио Виво отпускал длинные волосы – в память о Рамоне Дарио; тот, бывало, его подстригал, а потом Рамона тоже замучили до смерти подручные Пабло Экобандодо. Полицейский пистолет Рамона Дионисио носил за ремнем и так же держал в стволе тонкую сигару, чтобы преподнести тому, кто окажет любезность или приглянулся. Он всегда ходил в рубашке навыпуск и индейских ременных сандалиях с подошвами из автомобильных покрышек. Про него говорили, что он ходит, как индеец, разговаривает на языке ангелов, в постели – демон, а спит – точно бодрствует. Все знали, что он – огромной силы чародей, равный, может, только Аурелио или охотнику Педро, но не такой колдун, что выводит бородавки или находит пропавших любовников и коз. Дионисио творил только впечатляющие чудеса.

Необычайный «Реквием Ангелико» позволил ему оставить должность: произведение стало настолько популярным, что приносило твердый доход вдобавок к гонорару за еженедельную колонку, которую он теперь писал для «Прессы» на любую глянувшуюся тему. Без преувеличения можно сказать – он стал самым знаменитым журналистом в стране благодаря популярности этой колонки, а также серии писем, которые написал в ту же газету в дни кокаиновой войны. Справедливости ради следует отметить: публикации были абсолютно лишены печати его легендарности, но убедительны, гуманны и изысканны в стиле серьезной европейской или колумбийской прессы, в них не было и следа того непостижимого мира, где Дионисио теперь обитал.

Он быстро прижился в Кочадебахо де лос Гатос. И вовсе не из-за огромных ягуаров – тут хватало и своих совершенно ручных кошек, свободно разгуливающих по городу. Просто Дионисио очень естественно вошел в жизнь тех, кто допускает руководство над собой по общему согласию, а не по результатам выборов: охотника Педро, обладателя своры молчаливых собак и одежды из шкур животных; совестливого и одержимого дикими метафизическими идеями отца Гарсиа с видом грустного зайчика; любителя гулянок чернокожего Мисаэль с честным взглядом; Ремедиос – обладательницы «Калашникова» и дара воинской смекалки; Хосе, с его способностью находить всех устраивающие компромиссы; содержащего трех жен Хекторо, кто слезал с лошади, только чтобы выпить или улечься с кем-то в постель, и до кончиков ногтей выглядел конкистадором; Консуэло и Долорес – шлюх, напоминавших мужчинам, что обладание яйцами еще не делает богами; индейца аймара Аурелио, который пересекал пелену, разделяющую этот и прочие миры, и, казалось, мог находиться повсюду одновременно; генерала Фуэрте, кто, инсценировав собственную гибель, дезертировал из армии и теперь заносил в блокнот все, что касалось чешуекрылых, орнитологии и людских нравов.

Но сначала Дионисио подружился не с ними. Его естественно привлекло к учителю Луису, одаренному педагогу-импровизатору, который умел построить безупречные прямоугольные треугольники из трех кусочков веревки и все на свете объяснить с помощью того, что удачно отыскивалось на горных склонах и в сточных канавах. Это учитель Луис смастерил ветряки, вырабатывавшие электричество для зарядки автомобильных аккумуляторов, отчего в домах с потолков светили фары, а в борделе крутился проигрыватель. Это он рассчитал нужную высоту валов, чтобы удерживать реку под контролем, и он же с угломером и шестом вычислил ширину и оптимальный для орошения угол наклона террас, поднимавшихся по склонам горной цепи.

Дионисио много вечеров провел с учителем Луисом и его женой Фаридес. Та, завзятая повариха, не пускала мужа в кухню, чтобы не развел грязи и беспорядку. Учителя томило всеохватное чувство вины – жена трудится, а он нет, – и мешало насладиться вечерним покоем. «Мужики все портят и пачкают, потому что мужики», – говорила Фаридес, и под тяжестью этого огульного обвинения Луису приходилось с озабоченным видом околачиваться в дверях, пока жена свежевала морских свинок и шинковала маниоку.

Но когда с бутылкой под мышкой и гаванской сигарой в дуле пистолета приходил Дионисио, учитель Луис расслаблялся и утешался вечером, который проходил в общительном молчании или спорах, и не старался не обращать внимания на грохот кастрюль, которым жена обычно напоминала о своем презрении к мужской мазне в художественной галерее кухни. Друзья сидели, закинув ноги на стол, но тут же их стаскивали при малейшем подозрении, что сейчас войдет Фаридес, или разваливались в гамаках, подвешенных к стойкам крыши. В один из таких вечеров, когда они безуспешно пытались разгадать секрет выпускания колечек табачного дыма, Дионисио заметил:

– Городу необходимы трактор и библиотека или, может, книжный магазин.

– Это точно, – ответил учитель Луис. – Я очень горжусь, что почти всех научил читать.

– По моим наблюдениям, – сказал Дионисио, – здесь такая тяга к чтению, что люди сплошь и рядом перечитывают надписи на сигаретных пачках. Думаю, что без труда смогу достать какие-нибудь книги.

– Трактор – это бы здорово; у дона Эммануэля и Антуана тракторы имелись, но те занесло илом в поселке, откуда мы родом. Наверное, не выйдет их сюда привезти. Даже если починим на месте, что вряд ли, им не переехать через горы. Мы-то пешком шли.

– Я знаю, как это сделать, – сказал Дионисио.

– Тогда сделаем. Глянь-ка, у меня колечко получилось.

11. представление Святой Палаты его преосвященству (3)

И говорил Я:…ты будешь называть Меня отцом твоим и не отступишь от Меня.

Но… как жена вероломно изменяет другу своему, так вероломно поступили со Мною вы, дом Израилев.

Иеремия 3:19

Ваше преосвященство, мы представляем этот раздел как третью и заключительную часть нашего доклада о состоянии духовного здоровья нации и берем на себя смелость дополнить его приложением, где обрисовываем, какие действия, мы полагаем, следует предпринять в свете наших изысканий.

Но прежде всего мы исследуем явление еретической веры. Для этого нам пришлось определиться в терминологии, точно установив, что подразумевается под словом «ересь». Тертуллиан («De Praescriptione Hereticorum», 200 г. н. э.) определяет ее как доктрину, которой нет в подлинном учении апостолов. Мы справились в «Сумме теологии» и «Сумме против язычников» святого Фомы Аквинского, помня, что он первым из богословов утверждал: ересь – это грех, «заслуживающий не просто отлучения от церкви, но также смерти» (взгляд, как мы надеемся, более не принимаемый Церковью). Мы справились в булле «Ad Abolendam» Папы Луция III (1184 г.) и особенно внимательно изучили рассмотрения Латеранских Соборов, проходивших под понтификатом Иннокентия III начиная с 1215 года. Мы отметили Канон Третий Четвер-. того Латеранского Собора, который намечает, какие меры предосторожности необходимо предпринять против ереси, породив тем самым инквизицию, чья деятельность оказалась наиболее постыдным из всех позорных пятен в истории нашей веры. Единственное смягчающее обстоятельство действий Папы Иннокентия в том, что он, как и все, был охвачен ужасом от неизбежности шестьсот шестьдесят шестого года Зверя Апокалипсиса, выразившегося в притязаниях исламистов на христианские территории. Мы утверждаем: сама идея инквизиции – по своей природе еретическая, поскольку впервые была отмечена во время царствования аль-Мамуна (813–833 гг.). Его «михна» была институтом ислама, предназначенным для того, чтобы вырвать у общества признание: Коран является «сотворенным речением Бога». В результате мы согласились взять определение ереси как «доктрины или совокупности доктрин, применяемых вопреки установленному учению католической Церкви». Мы опускаем взгляды, нашедшие выражение в протестантских верованиях и различных мусульманских сектах, и озаботимся единственно теми, что поддерживаются людьми, претендующими на звание католиков. Мы предоставляем Вашему преосвященству решать, что действительно является еретическим, а что – просто любопытно.

Мы обнаружили, что большинство христианских ересей возникает прежде всего из стремления решить «проблему зла». Это справедливо сегодня, как и во времена святого Бернарда Клервоского и Раймонда VI Тулузского. Надеемся, Ваше преосвященство извинит относительную несвязность и повторы в этом разделе нашего доклада и поймет – причина в том, что нам постоянно приходилось возвращаться к теме реальности примирения сверхмножества зла в этом мире со всемогуществом и благодеянием Господа. То есть «unde malum?».[38]

Таким образом, мы передаем различные еретические воззрения в той манере, как они были нами услышаны, – в виде преданий и легенд, – не вынося суждений и не оспаривая.

Мы узнали, что Сатана в свое падение вовлек других ангелов, которые стали человеческими душами. Этим объясняется, почему душа – не земная и не тленная. Мы – «заточенные ангелы, рвущиеся назад к свету».

Мы узнали, что, потерпев поражение от Михаила, Сатана забрал на Землю треть ангельского ополчения вместе с солнцем, луной и звездами. В некоторых версиях Сатана является и творцом Земли.

Мы узнали, что Сатана равен Богу, этакий завистливый сосед, и что тридцать два года он ожидал пред Небесными Вратами, дабы показать ангелам женщину, и потому те покинули Бога. Они сыпались с неба проливным дождем девять дней и девять ночей.

Мы узнали, что материя была создана Богом и Сатаной совместно, чтобы иметь место для битвы.

Мы узнали, что Сатана – дитя Бога и, следовательно, является: 1) Христом, 2) более великим, чем Христос, либо 3) младшим братом Христа; что Сатана – дитя более великого дьявольского бога; что Сатана и Христос – дети Бога от разных матерей; что Христос – результат соблазнения Сатаной жены Бога; что в действительности Сатана – «законы природы». Мы узнали, что Сатана – божественный творец «Книги Бытия», и, таким образом, ветхозаветный закон Моисея – сатанинский закон. «Новый Завет» – закон «доброго Бога». Следовательно, Моисей, Давид, мудрецы и пророки – сатанинские пророки. Моисей был «греховным обольстителем», который перемешал хорошие законы с дурными, чтобы скрыть порочность дурных. Одни утверждают, что пророки намеренно исказили закон, другие – что пророки жили в изоляции от нашего мире, и потому их законы здесь не действуют. Подобные взгляды объясняют прошлогоднюю поразительную вспышку антисемитизма в Кукуте.

Далее мы узнали, что, поскольку Иоанн Креститель был Илией и, следовательно, ветхозаветным пророком, он, таким образом, являлся антагонистом Христа. Опять же в Кукуте полагают, что отец и мать Христа, так же как и ангел Благовещения, – бесы, и уничижительно называют Христа «водоносом». Вдобавок мы слышали заявления, что Святая Троица – это земля, огонь и ветер.

Множество недостоверных текстов, отчего-то снискавших доверие, имеют здесь хождение; мы встречали экземпляры «Евангелия от святого Фомы», «Вопросов Иоганниса», «Видений Исайи», а равно чрезвычайное изобилие современных «евангелий», написанных людьми, которые утверждают, будто получили их через откровение. Так, существует «Евангелие от шлюхи Изабель», которое предписывает людям не есть фасоль, ибо скопление газов вредоносно для духовного здоровья. «Евангелие от Рикардо Риконондоского» утверждает, что Магомет – реинкарнация Христа, вернувшегося, дабы потерять невинность, а «Евангелие от Марии Малагской» – что Христос на самом деле женщина, третий элемент «Святой Троицы», где две другие – Мария Магдалина и Мария, мать Иисуса. Подобные «евангелия» существуют не только в письменной форме, многие до сих пор передаются изустно и тем не менее получили широкое распространение. К примеру, существует город, называемый Кочадебахо де лос Гатос, который даже не обозначен на картах. Здесь население исповедует сантерию, но есть тут также индеец по имени Аурелио, в которого люди очень верят в силу его медицинских рекомендаций; большая часть его советов и философии почерпнута из мифологии индейцев аймара и наванте и проникла в убеждения даже «добрых католиков». Здесь же имеется примечательно отъявленный еретик, поп-изгой по имени Гарсиа, который ведет распутную жизнь и спелся с псевдосвященником, чьи указания на латыни не простираются дальше непристойных отрывков из Катулла и Овидия. Этот Гарсиа проповедует дуализм и выступает за ублажение похоти и желаний как путь к спасению. Он приобрел буквально тысячи последователей во всех уголках сьерры. И в этом он совсем не одинок, потому что есть еще много подобных ему. Вашему преосвященству, несомненно, известно о феномене Канудоса в Бразилии, где Антонио-Защитник когда-то собрал тысячи верующих, сражавшихся до последней капли крови за свои причудливые убеждения. У нас сложилось впечатление, что в этой стране много подобных антонио-защитников, выполняющих свою неприметную работу.

Мы узнали, что и Благословенная Дева Мария, и Иисус Христос – всего лишь похотливые ангелы (теория «corpus phantasticum»[39]), что Мария забеременела через ухо, что она была грешной плотской женщиной и даже проституткой, что на самом деле она – мужчина по имени «Маринус».

О Христе мы узнали, что он всего лишь человек, греховная плоть, потому что лишь плотское может прийти на землю; что существовало два Христа: один – во плоти, сожительствовал с Марией Магдалиной, был распят и страдал на Земле, а другой – без греха, не пил и не ел, бесплотен и был распят в невидимом мире; что смерть Христа – позорный проигрыш Сатане, который, таким образом, все еще здесь правит; что Христос вновь открыл дорогу на небеса своим собратьям – падшим ангелам; что чудеса его – черная магия, а сам он колдун; что умирал он на кресте на каждом из семи небес; что он не мог ни страдать, ни умереть, и, следовательно, вместо него умер бес.

Мы узнали, что Земля – место ссылки падших ангелов, и когда мы умираем, бесы пинками загоняют нас в новое тело, а в чье – смотря по степени заслуг. Существование реинкарнации доказывается на основании множества историй: например, кто-то, будучи в прошлой жизни лошадью, вспомнил, как потерял подкову, и она оказалась именно в том месте, где и привиделась. Мы узнали также о том, что воскресения во плоти вообще не бывает.

Мы узнали, что никакого чистилища нет, слышали и о том, что чистилище в девять раз ярче огня, а восемнадцать ангелов проносят сквозь него добро, гостя по одному дню в каждом из семи небес. На небесах есть пастбища, саванны, джунгли и птичье пение. Там нет ни голода, ни проказы, а люди носят «платье из света» и вновь обретают короны, что носили перед превращением в падших сатанинских ангелов.

Мы узнали, что свободной воли не существует; ангелом или дьяволом становятся по предначертанию, а потому раскаяние и потуги к благонравию бессмысленны. Сия доктрина подтверждается божественным предвидением и лицензирует абсолютную распущенность, вплоть до кровосмешения.

Мы узнали, что все таинства, совершаемые греховными попами, не имеют законной силы, и задним числом это касается всех таинств, совершенных прежде. Поэтому люди толпами пойдут на новое крещение, узнав, что их священники грешили.

О плотских делах говорится, что брак – «бесовство», а супружеское соединение – «узаконенный блуд»; сие означает, что равно грешно состоять в браке или прелюбодействовать во внебрачных связях, отчего последнее оправданно, поскольку человек обречен на греховность в обоих случаях.

Люди придумывают себе странные запреты, полагая сатанинскими самое разнородное. Так, некоторые не едят мясо, потому что его создал Дьявол, а также сыр, яйца и молоко, но потребляют рыбу, поскольку она – «дикий продукт воды». Многие не дают клятв, ссылаясь на Евангелие от Матфея, 5:33–37, и, таким образом, не женятся, потому что не могут дать обета. По той же причине они отказываются быть крестными родителями. Для других дьявольскими созданиями являются насекомые, рыбы и вши, а также змеи, лягушки, жабы, ящерицы и мыши. Существуют когорты попрошаек, отказывающихся работать на том основании, что это способствует благоденствию мира, созданного Дьяволом. Они чудовищно паразитируют на невежественных бедняках, которые тем не менее с радостью оказывают им поддержку. Некоторые считают прием пищи трудом и морят себя голодом до смерти, усмиряя плоть.

Среди наиболее любопытных верований, получивших распространение, мы обнаружили следующие: Понтий Пилат получил свою долю из сорока сребреников Иуды; если подержать на макушке Евангелие от Иоанна, приманишь большую удачу; только достигшие совершенства могут произносить «Отче» (поэтому многие никогда не говорят этого слова и во время службы затыкают уши, когда оно произносится); Бог создал зло, чтобы у Него было с чем сравнить Себя и постичь; нужно окунуться во зло, чтобы понять его и преодолеть; рай настанет, лишь когда спасется последняя душа, включая и самого Сатану.

Мы боимся изнурить Ваше преосвященство длением этого раздела нашего доклада, но, если вкратце, мы обнаружили в стране множество еретических верований. Мы столкнулись с вальденсами, арианством, маздеизмом, альбигойством, манихейством, богомильством, теософией, павликианством, несторианством, монофизитством и гуситством.[40] Мы обнаружили многочисленные гностические группы, включая одну, которая фактически проповедует спасение через оральный секс, хотя и состоит из тех, кто искренне считает себя католиками. Мы видели монахиню, которая в растрепанном виде бродила по округе и заявляла, что Римская церковь – «шлюха апокалипсиса, синагога Сатаны, памятник из мертвых камней»; тем не менее на шее у нее висел медальон с изображением Его Святейшества, и она весьма часто целовала его с пылом, превосходящим религиозный. Кроме того, мы обнаружили, что преобладает практика генотеизма, то есть обычай почитать за Высшее Существо любое божество, поминаемое сейчас.

В завершение сообщаем наше общее мнение: обнаруженное позволяет сделать два вывода. Первый: религиозное воображение народа отнюдь не мертво. Мы столкнулись с невероятной живостью веры, когда затрачиваются огромные умственные усилия на создание богословских теорий, люди спорят о них, соблюдают выработанные предписания. Это говорит о глубокой духовности, народ переполнен художественными устремлениями, что пропитывают все стороны его жизни. Мы полагаем, это повод для ликования, ибо показывает, насколько плодородна сия почва.

Второй вывод – почва не возделана, а овцы без пастыря. Мы вновь подчеркиваем: многие верования разделяются церковнослужителями, что говорит об ужасающем отсутствии воспитания и пасторского надзора. Принимая сие во внимание, не приходится удивляться странным и неортодоксальным верованиям мирян. Кроме того, мы констатируем: массовое закрытие приходских школ на том основании, что преподавать в них готовы лишь радикально политизированные священники и монахини, явилось серьезным шагом назад. Результат – повсеместное невежество молодежи не только в вопросе веры, но и во всем остальном.

Мы настоятельно рекомендуем выделить крупные денежные суммы на следующие цели:

а) надлежащие штаты, содержание и оборудование наших семинарий и миссий;

б) открытие всех закрытых миссий и школ;

в) открытие школ и миссионерских служб по всей стране, дабы каждый гражданин получил возможность решить вопрос веры в соответствии со своей совестью, обладая информацией в полном объеме.

Далее мы настоятельно рекомендуем Церкви несколько переместить свое внимание с получающих от нас утешение и нашу главную заботу (набожный средний класс) и вновь обратиться к нуждающимся и грешникам, как и предписывал нам поступать Господь наш. Мы единодушны во мнении: так деньги принесут миру больше пользы, нежели находясь на срочных вкладах в швейцарских банках или будучи вложены в Церковную Горнодобывающую Корпорацию.

12, как мы привезли тракторы из Чиригуаны в Кочадебахо де лос Гатос

Кажется, я уже говорил, что, перестраивая свой домик, пользовался древним трехколесным трактором Антуана – машиной идеальной для преодоления обрывистых троп на горных склонах. Хочется думать, и я тоже приложил руку к появлению здесь трактора, о чем красноречиво свидетельствовали волдыри на моих ладонях.

Вообще-то у нас здесь два трактора – поистине чудо, поскольку к городу не проехать и на самой мощной колесной технике. Второй трактор принадлежит дону Эммануэлю, мы привезли его первым, едва я приехал и поселился тут, но еще до того, как меня завлекли в сладкую неволю Эна с Леной, которые сейчас родили мне дочек. Я теперь так замотан, что еще одно чудо, как это у меня нашлось время все записать.

Мимоходом скажу – чудеса здесь совсем не редкость. Я голову готов прозакладывать – это единственное место на земле, где можно встретить во плоти собственного предка, что и произошло с Дионисио Виво; если позволите небольшое отступление, я расскажу.

Оказывается, во время переселения сошла снежная лавина, открывшая замороженные тела членов большой военной экспедиции 1533 года, во главе которой стоял граф Помпейо Ксавьер де Эстремадура – испанский аристократ, служивший двум монархиям, испанской и португальской. Колдун Аурелио каким-то образом умудрился вернуть к жизни этих героев, включая графа. Понятно, держались они высокомерно и баламутили весь город, пока Хекторо не нашел способ вернуть их в рамки приличий. Это забавно, поскольку сам Хекторо выглядит и ведет себя, словно конкистадор, и лицом очень смахивает на графа.

Граф до сих пор не пришел в себя от воскрешения; он отказывается учиться грамоте – мол, это нужно только монахам; тем, кто вызывает его неудовольствие, угрожает отмщением короля Испании и говорит о событиях шестнадцатого века, будто они произошли вчера. Граф рассказывает, что в царствии небесном охотятся и «ходят на блядки», что довольно странно слышать от убежденного католика той эпохи. Присматривает за ним Ремедиос, предводительница – вернее, бывшая предводительница – «Народного Авангарда», и, смею сказать, она – единственная женщина, у кого хватает душевных сил выносить графа. Не сомневаюсь, она его нежно любит, но, помню, однажды, когда он впал в аристократический гнев из-за вмятины на кирасе, появившейся, по его безосновательным утверждениям, от того, что Ремедиос уронила доспех, и размахивал рапирой перед лицом подруги, угрожая отрезать нос («Как тому мавру в Кордове!»), она, не дрогнув, взяла панцирь, вынесла на площадь, положила под обелиск ягуару и из своего «Калашникова» прострелила в кирасе четыре дырки. Сверкая прекрасными глазами и встряхивая «конским хвостом», она царственно прошествовала в дом мимо разинувшего рот графа, и вся его ярость испарилась, сменившись изумлением.

Граф вообще склонен удивляться: например, увидев вертолет, который прилетел, чтобы везти тракторы, или впервые столкнувшись лицом к лицу с Дионисио Виво. Дело в том, что у обоих пронзительно голубые глаза, что, возможно, объясняется вышеупомянутой причиной: граф – предок Дионисио.

Дионисио прогуливался по улице в компании двух своих ягуаров, которые даже больше моих, и тут граф вдруг вылетел из дверей дома и замахал рапирой, снова угрожая отрезать нос, «как тому мавру в Кордове!». Дионисио что-то сказал зверям, и те прыгнули на графа, своим чудовищным весом придавив его к земле. В скобках должен заметить: это еще одно чудо – другие кошки не обращают внимания на то, что им говорят. Дионисио терпеливо дождался, пока граф закончит сыпать архаическими клятвами и проклятьями, и потребовал ответа: в чем причина столь грубого обращения?

– Ты украл мое кольцо, которое пожаловал мне король Португалии! – заявил граф. – Я получу его обратно, или ты будешь обезглавлен, а укравшие его руки – брошены воронам!

Дионисио носит два кольца, оба на левой руке. Одно, женское, на мизинце, а другое он снял и показал графу.

– Это кольцо? – спросил он.

– Да, клянусь богом!

– Это кольцо было пожаловано моему предку, графу Помпейо Ксавьеру де Эстремадуре. Его подарил король Португалии в благодарность за выполнение какого-то бесчестного и корыстного дела, и с тех пор оно передается в моей семье из поколения в поколение. Оно не твое.

На лице графа отразилась привычная растерянность, и он пробормотал:

– Так это я граф Помпейо Ксавьер де Эстремадура, я самый.

– Если ты действительно ты, значит, твой портрет с кольцом висит в доме моего отца. Однако должен заметить, сходство весьма невелико.

– Да художник паршивый, – сказал граф. – И я заплатил ему только половину тех крон, дьявол сгнои его душу, что был должен за портрет.

Однако, я вижу, отступление от темы не приближает нас к объяснению доставки тракторов, и, пожалуй, я его завершу, сказав только, что Дионисио взялся за переобучение своего предка, которого использовал как неоценимый источник доселе неизвестной исторической информации и для восполнения пробелов в фамильном древе. Может, стоит еще добавить: недавно граф возгорел желанием встретиться с отцом Дионисио; граф считает, раз тот генерал, значит, должен быть достаточно воинственным, и им будет о чем поговорить.

На самом деле генерал Хернандо Монтес Соса так же далек от варварства, как его предок – от цивилизованности, и благодаря генералу у нас в городе появилось два трактора.

Как мне вспоминается, произошло это вскоре после «битвы «Доньи Барбары» – результата необдуманного образовательного проекта Дионисио и учителя Луиса, – когда первый объявил: он уговорит отца дать боевой вертолет, чтобы привезти тракторы, занесенные илом реки Мулы. Заявление вызвало бурные протесты: с армией связываться никто не желал. Генерал Фуэрте и капитан Папагато не хотели иметь с ней дела, поскольку были дезертирами, а остальные – потому что претерпели от нее невообразимые гонения.

Дионисио тем не менее настаивал, что его отец – демократ и вооруженные силы находятся теперь под строгим демократическим контролем. Он сказал, что генерал Фуэрте и капитан Папагато могли бы свободно убраться на денек в Санта Мария Вирген и, кстати, партизанам объявлена амнистия после того, как многие компартии легализовались. Далее он указал, что никому не известно, был ли кто из жителей в партизанах, по той простой причине, что за пределами района никто и представления не имеет о существовании Кочадебахо де лос Гатос.

– Если угодно, – сказал Дионисио, – я встречу вертушку в Ипасуэно, а когда взлетим, завяжу пилоту глаза и буду говорить ему, куда лететь. Тогда он не узнает, где был. Наболтаю, мол, это армейское спецучение, и договорюсь, чтоб отец наградил его медалькой или выдал какое-нибудь удостоверение по мастерству пилотажа.

А отец Дионисио был убежден: раз армия – слуга народа, значит, в мирное время и должна ему служить. Естественно, про завязывание глаз он ничего не знал, а потому согласился, когда сын ему позвонил, и они условились, что Дионисио встретит вертолет на площади в Ипасуэно и пилот будет выполнять его инструкции. Так все и произошло.

Приземление громадной машины на площади Ипасуэно вызвало адский хаос: все бросились врассыпную в погоню за сдутыми воздушным потоком сомбреро. Дионисио и ягуары забрались внутрь, положив начало легенде (существующей до сих пор), что они вознеслись на небеса на огненных колесах, описанных в книге пророка Иезекииля. Дионисио ухитрился-таки убедить пилота, что в план учений входит приобретение навыков полета вслепую. Он нес что-то совсем несуразное: мол, пилот может ослепнуть при газовой атаке, и тогда придется управлять машиной по устным указаниям экипажа. Нужно добавить, что на борту находились еще четверо военнослужащих из инженерного военно-воздушного полка, но они сидели в хвосте и даже при желании не смогли бы запомнить маршрута.

Не знаю, каким образом Дионисио Виво сумел в воздухе определить направление (говорят, он не совсем тот, кем кажется), но машина прибыла на нашу площадь, вызвав такое же смятение, как и в Ипасуэно. В полуденном зное поднялось особенно удушливое пыльное облако, и уж один-то невинный цыпленок, в вихре лопастей разбрызгивая кровь и перья в количестве, несообразном своему размеру, точно отдал богу душу.

В путешествие отправились Антуан и дон Эммануэль, поскольку тракторы были их, я (по приглашению Антуана), Аурелио, принявший от Дионисио обязанности штурмана, Серхио и Мисаэль. Значит, вместе с четырьмя бортинженерами и пилотом нас было одиннадцать человек, вооруженных штыковыми и совковыми лопатами, хотя еще много наших поместилось бы в этой машине войны, вероятно, купленной правительством у янки за валютные бананы и изумруд.

Аурелио не стал завязывать пилоту глаза, утверждая, что к концу поездки летчик не вспомнит, где был; в вышеуказанных целях индеец всю дорогу окуривал пилота отвратительным зельем. Как обычно, Аурелио нарядился в традиционную одежду своего народа, а дополняла ее длинная коса, какую вообще-то вряд ли увидишь теперь у аймара.

Дон Эммануэль, как всегда, сильно смущал всех своим поведением; он как живой стоит у меня перед глазами – мочится с вертолета, «потому что ему всегда нравилось прописывать дырочки в снегу». Его, казалось, совсем не беспокоило то обстоятельство, что он раскачивается над тремя сотнями метров пустоты, и приземление вышло бы отнюдь не мягким. Не подумав об ужасном холоде на высоте, он не надел рубашку и только заткнул пупок сероватым комочком ваты. Дон Эммануэль утверждал, что ватка пропитана спиртом, а носит он ее потому, что как-то вечерком Фелисидад сочла возможным исследовать указательным пальчиком бездонные глубины вышеупомянутого пупка и заявила, что он вонючий и весь в пуху. Дон Эммануэль поклялся избавиться от подобного рода «хренолюндий» в пупке и очень расстроился, обнаружив, что, пока мочился, ватку выдуло потоком воздуха. Мисаэль отметил, что дон Эммануэль избежал бы столь огорчительной неловкости, не выпирай у него так сильно живот.

Путешествие заняло не больше часа, что поразило Серхио, помнившего, как много потребовалось дней, чтобы пройти весь путь пешком со скотиной и караванами мулов. Полет впечатлял. Мы летели между остроконечными вершинами и над долинами совсем низко, поскольку так теплее, да еще пилот сказал, что так меньше расходуется горючего. Мы видели множество крохотных индейских поселений, разбросанных в зарослях, стада викуний и лам, в испуге мчавшиеся под нами, и выработанные рудники, что когда-то наполняли сундуки домов Кастильи и Арагонов. В одном месте вибрация воздушной машины вызвала зрелищный сход лавины; сверху снежный каскад выглядел как сама невинность, величие и красота, но помоги Господь тому, кто мог под ним оказаться. Более мертвую смерть трудно представить.

Выяснилось, что по указке Аурелио мы постепенно снижаемся, потому что воздух стал ощутимо густым и липким даже в кабине; внизу возникли леса, растительность стала пышнее. Летя над раскинувшимся лесом, мы заметили тонкую струйку дыма; Аурелио сказал, это его жена Кармен добывает каучук. Про Аурелио говорят, что он может находиться с женой в джунглях и одновременно – с нами в Кочадебахо де лос Гатос, и никто, даже Кармен, не знает, какой Аурелио настоящий.

Пролетев над лесом, мы устремились туда, где протекала Мула. Серхио и Мисаэль разинули рты: местность совершенно переменилась с тех пор, как они жили тут до наводнения, виднелись одни крыши домов, но и их уже сильно затушевала пробившаяся поросль. Джунгли заявляли свои права на земли, и Аурелио, похоже, это очень нравилось. Кстати, он рассказал нам, что, создавая растения и животных, Бог радостнее всего трудился над сотворением кактуса и дормидеры – гигантской черной анаконды, которая спит так крепко, что ее храп не дает уснуть всем зверям в джунглях – разносится громкое эхо, да к тому же у нее воняет изо рта.

Мисаэль и Серхио разглядели крышу имения донны Констанцы и скрючились в неудержимом припадке смеха. Дон Эммануэль объяснил мне: Мула изменила русло и протекала теперь точнехонько через бассейн донны Констанцы. Я так и не понял, что тут смешного.

Мы подлетели к месту, где раньше располагалась хасьенда[41] дона Эммануэля; вертолету пришлось зависнуть, и четыре бортинженера спустились на лебедке, чтобы расчистить в зарослях посадочную площадку. Машина приземлилась, и мы стали прорубать дорогу к сараю с трактором, где увидели, что все погребено под полутораметровым слоем наносного ила и опутано лианами.

В полдень на равнине стояла одуряющая жара. Добавьте адское зудение насекомых, и станет ясно: я чувствовал себя, словно в чистилище; надеюсь, этот опыт никогда не повторится. Единственная светлая сторона – мы видели много зверей, которые нас совершенно не боялись, потому что никогда не встречались с человеком. Мы увидели сумчатого волка – форменная лиса на ходулях, – разглядели исполинского козодоя, прикинувшегося веткой. Еще муравьеда с детенышем на спине и капибару, которую Аурелио назвал «властелином трав». Кроме того, встретились с кнутовидной змеей и с древесной ящерицей – она тащила во рту птичье яйцо. Дома из капибары получилась вкуснотища.

Мы обливались потом и кряхтели, разбирая крышу сарая, и снова обливались потом и кряхтели, обрубая лианы и откапывая трактор. Пот стекал мне в лопнувшие волдыри – щипало ужасно. В общем, у нас ушло три часа, показавшихся вечностью, но в результате все окупилось тем, что пилот сделал с доном Эммануэлем.

Наверное, дону Эммануэлю было несколько огорчительно видеть, во что превратилась его усадьба, и он утратил обычное благодушие. Сначала он слал живописные проклятия трактору, насекомым и лианам, а под конец крыл заодно и всех нас. Его рыжая борода сверкала каплями пота, а объемистый живот побагровел.

Так вот, пилот – очень крупный чернокожий с изысканными манерами, к тому же толковый – недоумкам на боевых вертолетах летать не позволяют, – сказал дону Эммануэлю:

– Надо бы прокопать канавки под трактором и потом просунуть тросы.

Дон Эммануэль мрачно взглянул на летчика и спросил:

– У тебя есть собака?

– Да, сеньор, – ответил пилот.

– Ну так она – твоя мамаша.

Повисла мертвая тишина, а потом все мы, за исключением Аурелио, весьма уважающего собак, зашлись от смеха. Здоровенный летчик еще некоторое время копал, потом выпрямился и произнес:

– Кто еще засмеется – домой будет добираться сам. Все мгновенно умолкли, но дон Эммануэль не унимался:

– У тебя мамаша так смахивает на мужика, что вообще-то она – твой папаша. – И еще прибавил: – А усы ты носишь о ней в память.

Пилот смолчал, но когда мы, подцепив трактор к вертолету, забирались внутрь, загородил дону Эммануэлю дорогу и протянул толстую стеганую робу и шлем, больше похожий на мотоциклетный.

– Мы это надеваем, потому что на большой высоте очень холодно, – сказал он.

Дон Эммануэль не понял.

– В моей машине ты не полетишь, – сказал пилот. – Надевай и езжай в тракторе.

Дон Эммануэль, понятное дело, собрался возразить, но летчик надвинулся на него и, протягивая одежду, сверкнул глазами.

– Или иди пешком, – прибавил он.

Кроткий, точно альпака, дон Эммануэль напялил летное снаряжение и забрался в трактор. Весь обратный путь он просидел, вцепившись в тросы, а пилот летел как можно ближе к земле. Готов биться об заклад: когда подлетали к сьерре, дон Эммануэль не просто оцепенел, а буквально затвердел от холода. Мы высовывались из дверей, смотрели, как он яростно отгоняет канюков и порхавших назойливых птиц; честное слово – ничего лучше мы в жизни не видели.

Когда вернулись, было уже слишком поздно ехать за трактором Антуана, и мы решили привезти его назавтра. Но, собравшись на рассвете, столкнулись с Ремедиос, Консуэло и Долорес, вооруженными до зубов, и Мисаэль проговорил:

– Madre de Dios![42]

Они пришли отомстить военным.

Но дело было не в том, и Ремедиос сказала:

– Вы, мужчины, убирайтесь-ка отсюда, сегодня очередь женщин покататься на вертолете.

Серхио было возразил: «Ну-ну, это мужская работа, а вы, милашки, возвращайтесь-ка к своим горшкам», – и хуже этого ничего нельзя было придумать. Размахнувшись, Долорес съездила его по уху котомкой, в которой что-то треснуло, как пистолетный выстрел. Котомка у Долорес всегда набита бразильскими орехами – пригрозить мужику, если отвергнет заигрывания, но в этот раз прогуляться на вертолете было важнее, чем перепихнуться за сотню песо.

Так что мы, мужчины, отступили, и женщины довольно быстро привезли трактор Антуана, хоть Консуэло потом и распускала байку, что Долорес во время перекуров ублажила четверых вояк плюс летчика, а та говорила, что Консуэло ей завидует. Позже они подрались на празднике, устроенном в благодарность служивым, и прервали речь Ремедиос, в которой та заявила об одностороннем замирении с армией и официальном роспуске «Народного Авангарда». По окончании драки Ремедиос сказала, что в будущем военные могут помогать, когда захотят, пока служат под командованием генерала Хернандо Монтес Соса. Они действительно потом прилетели на вертолете, привезли десять бочонков с горючим для тракторов и доставили трех механиков, которые разобрали машины, а потом подготовили к работе.

Что касается дона Эммануэля, то на празднике он помирился с чернокожим летчиком, но, уезжая, тот одарил его широкой белозубой улыбкой и сказал:

– А тебя, сукин ты сын, твоя бабка от твоего брата родила.

Пилот на прощанье так стиснул руку дону Эммануэлю, что последний только и нашелся сказать в ответ:

– Совершенно верно, приятель, ты абсолютно прав.

13, в которой его преосвященство делает роковой выбор

Его преосвященство кардинал Доминик Трухильо Гусман отложил доклад Святой Палаты, вполголоса ругнулся, что было ему несвойственно, тут же перекрестился и вознес очи к небесам, испрашивая у них прощения.

Он подошел к окну, долгим взглядом посмотрел на город, который живописно погружался в обычно короткую, но вместе с тем эффектную вечернюю зарю, и вторгшееся в ноздри отвратительное зловоние совершенно уничтожило мгновенное умиротворение, что последовало за вспышкой раздражения. Высунувшись из окна, кардинал увидел в реке дохлого борова, увенчанного кондором, – последний деловито пытался пробить клювом свой раздутый плот. Когда боров с пассажиром проплыли, кардинал ощутил новый запах и приметил совокупляющуюся за кустом парочку. Напротив дворца кардинал привычно заметил группку одетых в черное благочестивых вдовиц, которые всегда поджидали по вечерам, чтобы он, появившись в окне, их благословил. Он приветственно поднял руку, но вовремя успел превратить мирской жест в благословения. Женщины перекрестились и, перебирая четки, отбарабанили десяток молитв, а потом исчезли в сгущавшейся темноте. Его преосвященство втянул носом воздух и распознал новый запах.

– Дон Сусто, зайдите, пожалуйста, – позвал он, и секретарь появился.

Дон Сусто был бедным монахом-францисканцем с вечным насморком и грязью под ногтями на ногах, что объяснялось упорным желанием ходить только в сандалиях. Он очень серьезно относился к своим обязанностям, но мучился тем, что его оторвали от монастыря для услужения во дворце хозяину, чьи пороки слишком очевидны. Шестидесятилетний, изношенный жизнью в молитвах на каменном полу, при скудной пище и подъеме в пять утра, даже когда в том не было необходимости, дон Сусто преждевременно состарился. Худой, как скелет, он усох и ссутулился, а на голом черепе одиноко торчали редкие клочья волос. Из многочисленных добродетелей секретаря его преосвященство превыше всего ценил добросовестность, а одним-единственным пороком дона Сусто было тайное курение трубочки в распахнутое окно кельи. Он прожил сорок лет в страхе, что начальники его разоблачат, и не признавался в этом грехе до смертного одра. Ему пришлось умирать в недоумении: исповедник сообщил, что курение трубочки вовсе не является смертным грехом.

С гроссбухом под мышкой верный секретарь пришаркал, и его преосвященство подозвал его к окну.

– Определите этот запах, – попросил кардинал, – и скажите, то ли оно, что я думаю.

Дон Сусто перегнулся через подоконник и нюхнул отвратительный аромат.

– Полагаю, моча, – сказал он. – К несчастью, это знак времен.

– Каких времен? – строго вопросил кардинал. – Разве бывают времена, когда река перед дворцом должна быть столь зловонной?

– Все из-за los olvidados, – сказал дон Сусто.

Кардинал надменно фыркнул, ожидая лекции на социальную тему:

– И кто же эти «забытые»?

Дон Сусто ответил, постаравшись не выказать удивления:

– Эти люди очень бедны, ваше преосвященство. Они построили за городом трущобу, невероятно убогую. Просто сердце разрывается на них смотреть. У них нет канализации, и они ходят прямо в реку, хотя сами же берут из нее воду.

Кардинал сморщился от омерзения.

– Их следует удалить. Никакого сомнения, там притон воров и проституток.

– Но куда? – спросил дон Сусто. – Они заполонили античные руины в парке Инкарама, и когда их оттуда выдворили, они взяли и вернулись. Это поистине заблудшие души нашего времени, но все-таки, ваше преосвященство, в них есть мужество.

– Как прикажете это понимать, дон Сусто? Они безответственны и ленивы, больше ничего.

– Не смею спорить, они необразованны, и нравственность их частенько в прискорбном состоянии, ваше преосвященство, но они мастера на выдумку. Каждый раз во время дождя их картонные лачуги смывает, но через сутки хибарки снова стоят. Эти люди готовят нежное жаркое из крыс и кожи от сандалий, рыщут по помойкам, и этим сродни Лазарю, ваше преосвященство. Болеют брюшным тифом и холерой, но все же устраивают лучшие в столице карнавалы.

– Карнавалы – языческая мерзость, дон Сусто!

Повисло долгое молчание; кардинал подавил раздражение и спросил:

– Откуда они взялись?

– Одни бежали от беспредела в кокаиновых районах, другие пали жертвой сельскохозяйственной механизации и безработицы; кто-то пострадал от реорганизаций помещиков, кто-то в бегах от закона, а некоторые надеялись разбогатеть в большом городе. Большинство из них – чола, даже по-испански не говорят. Я бы осмелился предложить вашему преосвященству: открывается возможность устроить миссии, не выходя из дома.

Его преосвященство засопел.

– Нам следует отправить их в места проживания на попечение тамошних священников. И есть нечто более срочное, что мне необходимо у вас выяснить. – Кардинал подошел к столу и взял доклад Святой Палаты. – Что за некомпетентные атеисты состряпали сию пародию на доклад? И какой бездарный болван отобрал их для этого задания?

Дон Сусто опешил от кардинальского гнева и смешался от горячности.

– Это епископы Кукутский, Асунсьонский и Ля Ингальдадский – высокочтимые мужи, ваше преосвященство.

– Что?! Эти притаившиеся коммунисты? Эти либеральные слюнтяи? Да кто же их назначил-то, господи боже мой?

Дон Сусто раздумывал, как бы поделикатней сказать, что он сам их и выбрал.

– Я запросил Рим, кто является наиболее выдающимися богословами в стране, – сказал он наконец, – и мне сообщили их имена. Я все честно исполнил, ваше преосвященство.

Кардинал ошеломленно смолк. Он положил на стол пачку бумаг, которой размахивал, и обернулся к окну, но тотчас отпрянул, учуяв прогорклый воздух.

– Из-за этой писанины можно стать протестантом, – буркнул он. – Я прошу подготовить доклад о духовном состоянии нации, а получаю непрерывные нападки на саму Церковь и косвенно – на свое управление. Вы его читали?

– Разумеется, ваше преосвященство.

– И каково ваше мнение?

Дон Сусто, почуяв опасность, тщательно подбирал слова:

– В нем, безусловно, содержится критика Церкви, ваше преосвященство.

– И вы согласны с этой критикой?

Секретарь уклонился от прямого ответа:

– Я не обладаю правом выражать свое мнение, у меня недостаточный опыт работы в этой области. Но я абсолютно согласен, что должна существовать связь между духовным состоянием нации и духовным состоянием Церкви. Это совершенно очевидно.

Кардинал взял доклад и перелистал страницы, выбирая места, которые его особенно взбесили.

– Тут намекают, что, торгуя реликвиями и продавая отпущения грехов, мы на семьсот лет отстали от европейской Церкви; здесь утверждается, что некоторые высокопоставленные лица имеют любовниц. Вы о чем-нибудь подобном слыхали? Хоть один такой случай вы знаете? – Он сделал риторическую паузу; нельзя было не заметить: дон Сусто так изумлен этим лицемерием, что у него буквально отвисла челюсть. Кардинал почувствовал, как у него самого от стыда краснеют уши, отвернулся и снова подошел к окну, изображая благородное негодование. – Во втором разделе, – продолжал он, – намекается на связь между сроком моих полномочий и всеобщим упадком. Тут болтают о социальных условиях, прекрасно зная, что вмешательство в политику вне нашей компетенции, и обвиняют нас в том, что мы принимаем грязные деньги от преступников. До того дошли, что поносят высший класс, сущий оплот Церкви…

Дон Сусто не сдержался:

– Оплотом Церкви является Евангелие.

Кардинал ожег секретаря ледяным взглядом и продолжил:

– В третьем разделе на Церковь возлагается вина за распространение суеверий; нас обвиняют в разбазаривании денежных средств с целью получения материальной выгоды, словно без инвестиций можно выжить. Это оскорбительно, дон Сусто, и возмутительно! – Он свысока посмотрел на секретаря, взглядом требуя согласного кивка.

Дон Сусто не был храбрым человеком, но и беспринципным не был. Он не кивнул. Замер, потом тихо произнес:

– Ваше преосвященство, молю вас о позволении вернуться в мой монастырь.

– Стало быть, вы с этим докладом согласны, дон Сусто?

Дон Сусто помолчал; он печалился, как далеко отклонилась его жизнь от первоначального стремления к покою и созерцательности. Не для того он так долго был монахом, чтобы все закончилось во дворце спорами с кардиналом, старшим приказчиком в алых одеждах.

– Я получаю ваше позволение? – спросил дон Сусто, уклоняясь от ответа.

Кардинал устал; он снова положил доклад на стол и вздохнул:

– Как вам будет угодно.

Старый секретарь склонился поцеловать кардинальский перстень и опустился на колени для благословения. Затем поднялся и спросил:

– Ваше преосвященство, могу я сказать нечто личного характера?

Кардинал кивком изъявил согласие.

– Ваше преосвященство, у меня стало бы гораздо легче на душе, если б вы показались врачу по поводу болей в желудке. Времена власяниц и бичевания прошли, телесная боль только усиливает ваш духовный недуг.

Скинув должностные доспехи, они впервые взглянули друг на друга просто как люди. Его преосвященство протянул руку, и секретарь пожал ее. Дон Сусто ушел, а кардинал в своей одинокости и никчемности ощутил ком в горле и тоже подумал, как далеко отклонилась его жизнь от юношеского идеала.

Дон Сусто не возвращался в монастырь еще десять лет. Вместо этого он странствовал пешком, жил нищенствующим монахом, смиряя себя до совершенного опрощения. Как-то раз он нашел всеми покинутого молодого фавна, дрожащего в зарослях, и взял его в приемыши, Фавн рос статным и изящным, повсюду следовал за доном Сусто, а тот, вдохновленный преданием о святом Губерте, повесил воспитаннику распятие между рожками. С помощью этого существа дон Сусто многих обратил к вере. От кечуа он узнал, что на их языке его имя означает «болезнь», и переменил его на «Salud».[43] Вот почему кое-где по сегодняшний день можно встретить украшенные серебряной мишурой часовни с аляповатыми статуэтками – монах с рожками курит трубку; приверженцы называют его «Сан Салюд». Раньше таких часовенок было гораздо больше, но миссионеры снесли их, посчитав языческими.

Дон Сусто ушел, а его преосвященство, вспомнив совет показаться врачу, ощутил, как снова накатывает ужасная боль. Он инстинктивно подошел к окну глотнуть вечернего воздуха, но вдохнул гнилостный смрад нечистот. Кардинал перегнулся из окна, его сильно вырвало на стену дворца; потом он сломался пополам и сполз на колени. Рыдая от боли, он молился заступнику моряков святому Эразму, что принял мученическую смерть, когда его внутренности намотали на якорную лебедку. Затем боль прошла, и кардинал, еще задыхаясь в ее отголосках, помолился и святому Иову – покровителю сифилитиков. Он чувствовал, как надвигается неудержимый зуд посетить бордель, и боялся заразить свою любовницу Консепсион.

Его преосвященство немного посидел, положив на колени доклад Святой Палаты, и решил начать следующую стадию своей кампании. Он принял решение: крестовый поход проповедования возглавит дон Рехин Анкиляр – человек абсолютно холодной интеллектуальной непререкаемости.

14. монолог графа Помпейо Ксавьера де Эстремадуры, шагающего по сьерре

Женщина – дело рук дьявола, клянусь Богом! Как она злит меня, а ведь я – человек благородного происхождения. Никогда женщина еще не брала надо мной верх и так не унижала. Там у них на небесах какой-то недосмотр, раз такие нарушения в природе и весь естественный порядок перекосило. Я говорю: «Подай завтрак, женщина», – а она дерзко отвечает: «Сам возьмешь», – или же смиренно его готовит, а потом выливает в мой шлем и говорит: «Жри, свинья, из своего корыта». Или скажу ей: «Ночью придешь ко мне, желаю тобой насладиться», – а она отвечает: «Я устала», – или: «Отправляйся в бордель», – а потом приходит ко мне и, клянусь Богом, хочет быть сверху, а я чтобы женскую роль исполнял, да еще повелевает: «Ну же, не лежи просто так, пошевеливай-ка во мне», – напоминает, что, когда я на ней, она-то не лежит колодой, а двигает бедрами и стонет, и наслаждается самым недостойным образом; и вот' весь настрой потерян: я открываю канонаду, прежде чем пробиты бреши в стенах и подорвана главная башня. Тогда она бранит меня, а я стыжусь, как мальчик, упавший с лошади. Я теряю мужественность, тотчас хватаюсь за меч и говорю: «Я отрежу тебе нос, как тому мавру в Кордове!», – но она смеется мне в лицо, и отводит клинок, и целует меня, превращая в резвящегося кутенка.

Ремедиос. Женщина, достойная королей, она способна поднять на бой воителей обоего пола. Я сижу здесь на скале, так далеко от Эстремадуры, закрываю глаза и вижу Ремедиос. Играю сам с собой в игру, представляю, что она сейчас делает, а когда вернусь, спрошу: «Ремедиос, чем ты занималась, пока меня не было?» На ней зеленые штаны, но это не помеха, она всегда одета как мужчина и воин. Ремедиос чистит оружие, разложив детали на столе, хмурится – брови почти сошлись на переносице – и говорит: «Ц-ц-ц», – потому что в дуле пылинка; если загляну в ствол, встречусь с ее чудным карим глазом, а другим глазом вижу – она мне улыбается; какие у нее зубы – все целы, белые чрезвычайно и красивые. Волосы, такие черные и прямые, она завязывает на затылке, а я говорю: «Женщина, у тебя не голова, а лошадиный круп, дай-ка я отрежу твой хвост, навьем из него тетиву для лука или диванные подушки набьем», – а она, не мешкая, нагло так отвечает: «Querido, лучше я тебя своими волосами кастрирую». У нее замечательно крепкие волосы.

Как перевернулся мир! Сейчас я последний из людей, а ведь прежде я был жизнь и смерть, приказывал казнить императоров и основывал прекрасные города, полные рабов; даже зубочистки у меня были золотые, а женщины наводили блеск на моей кирасе ослиной мочой и своими волосами. Потом я славно насаживал самую красивую. Да, были деньки… А теперь я обязан жизнью индейцу. Меня – католика и слугу его величества – вырвали из объятий смерти с помощью черной магии, какое бесчестье! Меня выдернули из царствия небесного в мир, где правят женщины и даже дети читают, уткнув носы в книги, как попы! Это кощунство! Ныне доспехи мои ржавеют, и, если я пну собаку, она меня укусит.

Оказывается, у меня есть потомки, которые не возвращают мое кольцо; сеньор Дионисио Виво говорит: «Учись, в современном мире нужно быть образованным», – а я отвечаю: «Да сто куч я наложил на твой современный мир». Но он берет меня за руку и объясняет принцип воздухоплавания, говорит о мерзостях демократии, словно мы ничуть не продвинулись со времен Древней Греции. Прихожу домой, встречаю Ремедиос, и душа взмывает, когда милая целует меня в бороду и спрашивает: «Ну, как в школе, все хорошо?» – а я с полным смирением говорю: «Женщина, сними одежду», – и она раздевается, но только я, жутко торопясь и путаясь, расстегну всю амуницию, она вновь набрасывает одеяние и говорит: «Querido, пора бы тебе стать романтичным», – и я кричу так, что горы содрогаются от моих проклятий, а она треплет меня по щеке и говорит: «Querido, какой ты милый». Женщина – дело рук дьявола, клянусь Богом!

15. Консепсион

Консепсион обжарила рыбу в пальмовом масле и теперь тушила в соусе из перца, чеснока и помидоров. Получится такая нежная, мясо будет отделяться от костей, сначала с одной стороны, потом с другой. Если очень постараться, филе ничуть не разломятся, можно перевернуть лопаточкой, а остатки на костях выковырнуть кончиком ножа. Консепсион сосредоточенно поджала губы; может, все получится, и она выудит кружочки жабр и съест, а потом выбросит головы и плавники бездомным котам у дверей судомойни. Эти кружочки – самое нежное и вкусное, единственное, что она утаивала от кардинала.

Консепсион называла его «каденей», что на кечуа означает «моя цепь»; так обычно индейцы запросто обращаются к супругу, но в данном случае слово особенно годилось, потому что Консепсион была прикована к кардиналу всем своим существом.

Ей только исполнилось тринадцать, когда ее взяли на кухню, и старая Мама Кучара учила вежливо приседать перед кардиналом, стоять за его стулом на трапезах и делать вид, что не замечаешь укатившуюся горошину или упавший на скатерть кусочек из тарелки. В ее обязанности входило тактично постучать утром в дверь кабинета, внести серебряную турку крепкого кофе с булочками и бегом вернуться, если он дернет шнурок звонка и попросит кувшин воды или немного фруктов. Иногда кардинал, глядя, как она суетится и мечется, приподнимал бровь и говорил: «Угомонись, дитя мое, не настолько уж это важно, чтобы ты своей суматохой разнесла дворец», – а она улыбалась и делала книксен, как учили: «Слушаюсь, ваше преосвященство».

В те дни он был очень красив: церковные одежды, проседь, темные брови, холеное лицо, а глаза – цвета озера в пасмурный день; даже когда кардинал сидел, казалось, он смотрит свысока, потому что ужасно умный. Когда он гладил ее по головке или по-отечески клал руку на плечо, для Консепсион будто на мгновенье исчезала пустота. Своего отца она не знала, а мать переехал полицейский фургон, когда та лежала пьяная в темном переулке; вот так Консепсион оказалась у «Сестер милосердия», которые направили ее работать на кухню во дворце. Кардинал стал ей новым отцом, и порой она отвечала на его ласку по-дочернему, прижималась к нему, когда он показывал интересную картинку в книге или они нюхали цветок. Когда их головы случайно соприкасались, он чувствовал, как ее волосы мягко щекочут лицо, и в ароматах лука и мастики улавливал запах юной девушки. Однажды он погладил ее по щеке и произнес: «Ты такое милое дитя, как я завидую твоей чистоте и невинности», – и зарождавшаяся интуиция подсказала ей, что он печален и одинок. Эта грусть тронула ее сердце, а где-то в животе шевельнулось первое предчувствие любви.

Консепсион отсчитывала время по менструациям. На сороковую менструацию умерла Мама Кучара, оставив Консепсион отвечать за кухню, и как раз после шестидесятой она была в комнате, когда у его преосвященства случился первый приступ. Кардинал стоял у окна, держась за шнурок от шторы, и вдруг на лице у него промелькнула паника, он со свистом втянул воздух, обхватил руками живот и, задыхаясь, перегнулся пополам. Цепляясь за стол, рухнул в кресло; от боли выступили слезы, он глотал воздух широко открытым ртом.

На мгновенье Консепсион растерялась, не зная, что делать, затем подбежала и опустилась перед ним на колени. Кардинал судорожно втягивал воздух, и она инстинктивно обвила его руками и прижала к себе, шепча слова, которые слышала от матери в те далекие времена, когда ей было еще кого обнимать: «Tranquilo, tranquilo».[44]

– О-о, ужасная боль, – выговорил он, запрокинув голову, – как больно… Консепсион, помоги мне, ради бога…

Она крепко держала кардинала, лицом прижимаясь к его голове, пока хриплое дыхание не выровнялось и не успокоилось. Он расслабился и благодарно накрыл ладонью ее руку; и тогда страх потерять его в судьбоносном заговоре соединился со зревшей любовью, и Консепсион от души поцеловала кардинала.

Когда их губы разъединились, все переменилось. Все бывшее между ними прежде словно разрушено землетрясением; оба не находили слов, чтобы отступить или двинуться дальше. Кардинал заглянул в глаза Консепсион и увидел, что зрачки в них – как две большие луны. Он смотрел на ее девичьи губы, влажные и беззащитные, на темные веснушки мулатки. Наступил момент истины, когда приходилось выбирать между законами природы, созданными Богом, и установлениями Церкви и сурового мира.

Нельзя сказать, что он не знал о тайных ухищрениях естественной любви, взраставшей неприметно, как деревце. Стройная фигурка Консепсион часто возникала в воображении кардинала, когда он размышлял над какой-нибудь административной головоломкой, или, прости Господи, молился на коленях ниспослать знак об избавлении от несовершенства. Не раз приходили мысли о невозможности такого искушения: девочка в четыре раза моложе, мулатка, необразованная, скорее всего, не католичка, а он давал обет безбрачия и жизни в любви не к этому, а к тому миру. Она ведь не проститутка, кого можно украдкой посетить, кое-как исповедать и забыть до следующего раза; это – Консепсион, она доверилась ему и совсем еще ребенок.

Консепсион избавила его от выбора. Сев к нему на колени, она так горячо и преданно обняла кардинала, что сердце его необъяснимо дрогнуло, а лежавшие на коленях руки сами собой обвились вокруг нее.

– Меня никто прежде не любил, – проговорил кардинал и тут же сам удивился, почему так сказал.

– Я тоже сирота, – прошелестела она, и хотя кардинал не это имел в виду, объяснять не стал. Он подумал об умершей слабоумной матери с ее непристойной коллекцией мехов и о вечно занятом отце, который спекулировал государственными облигациями, покупал машины одну за другой и пользовался должностью, чтобы по олигархической лестнице подбираться к власти.

– Что ж, значит, мы оба сиротки, – негромко рассмеялся кардинал. Пришла мысль: ведь и Бог – отсутствующий отец, которому никак не угодишь.

Не умея выразить словами, но понимая, как ему горько и одиноко, она все обнимала его, пальчиком гладила ухо и перебирала волосы на виске.

– Мы не должны этого делать, – сказал он.

– Тца, – цокнула Консепсион, как все крестьяне с незапамятных времен, одним междометием отбросив вековые церковные традиции и нагромождение словесных изворотов, что оставляют холодной постель тех, кто избрал служение Богу. Кардинала настолько покорила убедительность ее довода, что он снова рассмеялся и тут же превратился просто в мужчину, который влюблен в женщину. Он ответил ей поцелуем.

Переплетаясь в постели с юной Консепсион, взлетая на гребнях неведомого океана туда, где нет ни тебя, ни земли, где свет и тьма – одно и то же, где все в тебе разом взрывается неистовством и покоем, кардинал Гусман познал наконец ласковое блаженство Эдема. В смутных отголосках любви, когда он парил между сном и смертью, ему грезились нагота и прохлада. Представлялось, что солнце превратилось в луну, а Господь сошел на землю в облике ангела, и на поляне спят ягуары, лапами обняв фавнов, и они жили с Консепсион совсем одни в мире плодов и птиц, где можно пробудиться в росных травах и бесцельно бегать, просто радуясь восторгу тела.

Наедине кардинал порой бывал жесток к Консепсион; от ужасного страха, что все раскроется, при чужих он становился с ней резким и властным; случались вспышки проснувшейся совести, когда он бил ее и обзывал «дьявольским орудием», «лапой Сатаны», словно принуждал узурпировать место Евы, источника вины. Бывали моменты, когда после ночи в молитвах перед алтарем он призывал Консепсион и затем безжалостно изгонял, ничего не объясняя; она убегала в слезах, а он раскаивался и кого-нибудь за ней посылал.

Когда появился ребенок и вызвал пересуды во дворце, кардинал понял, что в Церкви все сверху донизу знали об этой связи, но молчали из страха перед его властью. Он понял это по взглядам, по заговорщическим ухмылкам, когда Консепсион вносила прохладительные напитки, по презрению на лицах, когда он высказывался по какому-то вопросу морали. В делах он стал больше полагаться на власть, чем на гуманность.

Ребенок стал его тайной радостью, которой могло и не быть. Когда он клал руку младенцу на головку и называл «сын мой», то был счастлив, что это не в переносном смысле; он качал ребенка на коленях и позволял шоколадным пальчикам дергать распятие на груди. Он не сердился, когда обильная слюнка свисала ему на сутану или ребенок вдруг отрыгивал, как все младенцы. Консепсион говорила, что при рождении Кристобаль смеялся; может, потому он и приносил отцу счастье; оно перевешивало чувство вины и тревогу и одаривало знанием любви, в которой кардиналу было бы иначе отказано.

Между кардиналом и Консепсион установились отношения, весьма похожие на супружество, только не официальное, а тайное. Их отношения выдержали годы нежной привычки к ночным свиданиям и многозначительным взглядам и уцелели при все учащавшихся посещениях кардинала бесами. Когда бесы приходили, Консепсион обхватывала кардинала за плечи и держала, пока ужас не стихал, утешала материнским воркованьем и давала в руки распятие.

И она же пыталась справиться с его приступами боли в животе. Второй приступ случился через год после первого, а потом они происходили минимум раз в три месяца. Консепсион не понимала (потому что он никогда не говорил), что нежелание показаться врачу основано на странной логике: это наказание, достаточное для очищения и смывания грехов. Прегрешений не накапливалось столько, чтобы для избавления от них возникла необходимость оставить Консепсион.

И по прошествии стольких лет Консепсион готовила ему обжаренную в пальмовом масле рыбу, спокойно уверенная, что она с кардиналом на всю жизнь. Да и что бы с ней стало, если б она ушла? Занималась бы проституцией и нищенствовала? А с маленьким Кристобалем? Выращивал бы хризантемы в оранжереях, где заражаются кожными болезнями и умирают от опухолей? Ботинки бы чистил на улице и жил в сточных трубах? Нет, она счастлива, что жарит рыбу, и отнесет ее наверх, чтобы кардинал поел до прихода монсеньора Рехина Анкиляра, и, может, это пойдет на пользу его животу.

16, в которой его превосходительство президент Веракрус, не шибко жульничая, побеждает на всеобщих выборах (1)

– Итак, господа, срок моих полномочий стремительно приближается к концу, и дальше оттягивать невозможно. Позвольте напомнить то, что вам уже известно, а именно: на карту поставлены и ваши должности, поэтому давайте не будем подогревать слухи о расколе кабинета и авантюризме моей администрации, ладно?

– Босс, сейчас для выборов не самое удачное время. Мы не получим такие же результаты, как после завоевания Свинского острова, у нас ведь больше таких побед не было – мы не вели никаких войн. Сейчас объявить войну некому, ситуация очень сложная, – высказался Эмперадор Игнасио Кориолано на совещании кабинета в Президентском дворце.

– Эмперадор, сколько раз я должен просить не называть меня «босс»? Мы не в Панаме. А нельзя объявить войну Восточной Германии? Я уверен, это увеличило бы субсидии от Соединенных Штатов, а реальная опасность крайне мала.

Члены кабинета беспомощно переглянулись.

– Ваше превосходительство, позвольте напомнить: Восточная и Западная Германии сейчас единая страна. – Говорил министр иностранных дел – огромный учтивый человек в бархатном смокинге; как ни смешно, должность он получил потому, что жена у него – норвежка, а любовница – француженка.

Похоже, новость огорчила его превосходительство. Он устало потер лоб.

– В самом деле, – сказал он, – сейчас так выматываешься, что за делами отстаешь от событий. Так вот почему восточногерманский посол больше не ходит на приемы и не присылает мне в подарок несъедобные сосиски.

– А почему бы просто не заполнить избирательные урны заранее, как в прошлый раз? – спросил Эмперадор, от которого по известным причинам всегда пахло анчоусами.

– В прошлый раз вышел скандал. Избирателей получилось втрое больше, чем народу в стране, – ответил его превосходительство. – Во всяком случае, должен вам заметить, времена меняются. То есть сейчас приходится играть по правилам. Нельзя с высоких нравственных позиций выступать против наркодельцов и тут же эти позиции терять из-за скандальной коррупции.

– Нам бы не помешала пара путчей, – заметил министр иностранных дел. Высказывание явно потрясло его превосходительство, и министр торопливо прибавил: – Я имею в виду, ваше превосходительство, что антидемократические перевороты всегда способствуют популярности демократических правительств. У нас не найдется молодого полковника, чтоб инсценировал неудавшийся заговор, а уж мы б его потом отблагодарили?

– Мы сами напортачили, – вмешался министр внутренних дел. – С тех пор как назначили генерала Хернандо Монтес Соса начальником Генерального штаба, подобные мероприятия просто невозможны. Он установил в армии беспрекословную дисциплину и вышвырнул всех смутьянов. Никто ничего не сделает без его разрешения, а он – без нашего.

– Черт побери! – воскликнул президент; он именно для того и назначал генерала, ставшего теперь помехой. – Может, с коммунистами попробуем?

– С консерваторами шансов больше, – сказал Эмперадор. – У нас четырнадцать коммунистических партий различной окраски, и чертовски трудно отыскать какую-нибудь старой сталинистской закалки. Они все превратились в слюнявых либералов.

– Мы сами либералы, – холодно заметил его превосходительство.

– Но никто не говорит, что мы слюнявые, – поспешно сказал Эмперадор. – Предлагаю обратиться к министру внутренних дел с просьбой найти для этого дела консерватора.

– Сделаю, – сказала вышеупомянутый министр, олицетворявшая женское участие в политической жизни страны и полная решимости сохранить место, превзойдя мужчин в хитрости, лживости, подхалимаже и расчете. В народе ее прозвали Ева Перон[45] благодаря сомнительному прошлому и склонности к популистским выходкам. Чуть ли не ежедневно ее фото появлялись в газетах: она целует бездомных собак, проникновенно плачет на месте взрыва угольной шахты или пожимает культю незаразного прокаженного. – А почему просто не сделать вид, что попытка переворота была? – сказала Ева. – Так дешевле, проще и безопасней. Делов-то: заявление в прессе, потом его превосходительство выступает по телевидению и говорит что-нибудь весомое, затем я рассказываю, как он героически нас уберег, лично задержав вооруженного человека, а потом на телевидение отправится Эмперадор и заявит, что это были консерваторы. Смотрим результаты опроса избирателей: если наша популярность высока, тут же начинаем выборы, а если нет, можем объявить чрезвычайное положение, чтобы немного их отсрочить…

– Сеньора, простите, что перебиваю. Я абсолютно согласен с вашим замечательным планом, но предлагаю в любом случае объявить чрезвычайное положение и идти на выборы. Основание – мы не позволим даже чрезвычайщине препятствовать надлежащему развитию демократии. Полагаю, это произвело бы на электорат наиблагоприятнейшее впечатление.

– Очень хорошо, Эмперадор, – сказал его превосходительство. – Нашим лозунгом будет: «Демократия у нас в надежных руках».

Сказано – сделано. Посол в Соединенных Штатах отправился в магазин сувениров и розыгрышей, купил пакетик совсем как настоящих липучих пулевых отверстий – такие клеят на ветровые стекла молодые охламоны этой страны – и отправил на родину дипломатическим багажом. Его превосходительство лично приклеил дырки к президентскому лимузину и появился на телевизионных экранах, спокойный и преисполненный достоинства. Ева Перон с восторженными глазами выступила в «Новостях» и рассказала, как его превосходительство противостоял вооруженному бандиту и вырвал оружие из цепких рук, после чего предполагаемый убийца удрал без оглядки. Эмперадор Игнасио Кориолано заявил с экрана, что это – часть тайного антидемократического заговора консерваторов по устранению главного предвыборного штаба Либеральной партии. Его превосходительство объявил чрезвычайное положение и одновременно назначил выборы на двенадцатое июня.

Консерваторы, получавшие деньги от промышленников и тайные пожертвования Церкви, тут же нанесли встречный удар, по всей стране установив громадные щиты с плакатами. На них были изображены его превосходительство и Ева Перон с пузырями изо рта, как в комиксах. Ева спрашивала: «Что было в стране до появления свечек?» – а его превосходительство отвечал: «Электричество».

Самое неприятное и обидное – это было близко к правде. Норвежцы по доброте душевной построили удивительную систему гидроэлектростанций; теоретически станции давали бы достаточно энергии и для обеспечения потребностей всей страны, и для воплощения планов его превосходительства по подъему промышленности. Но то было время исчезновения людей, и произошла история с похищением Регины Ольсен, что стало причиной крупных дипломатических трений с Норвегией; по завершении всех проектов норвежцы отказались остаться и помочь в эксплуатации построенных ими электростанций. Все местные инженеры-энергетики уехали в Бразилию строить гигантскую плотину на границе с Парагваем и не хотели возвращаться и работать за жалкие гроши на родине. Управление турбинами доверили людям, которые с трудом вставляли вилку в розетку и ввинчивали лампочку. К тому же существовал партизанский отряд под вдохновенным руководством Сендеро Луминосо, посвятившего себя прогрессу и освобождению масс, чего, как он считал, легче всего достичь посредством взрыва опор линий электропередач. Партизаны надеялись таким образом, ввергнув пролетариат во тьму, вывести его к свету, а отсутствие электричества стало нормой жизни.

Население очень быстро сообразило, что лишние столбы, змеившиеся по ландшафту, изумительно подходят для строительства мостиков и водонапорных башен, а провода отлично плавятся, из них можно отлить статуэтки и продать туристам на столичном базаре. Несомненно, большую часть проводов экспортировали таким способом обратно в Норвегию. Народ вывернул лампочки и использовал их вместо бутылок, упражняясь в стрельбе, а электропроводкой подвязывал дверцы автомобилей. Электроморозильники и духовки стали курятниками, а брошенные турбины перегорели, ведь поставлять электричество им было некуда. Огромные дамбы в горах ветшали в ожидании coup de grace[46] в виде землетрясения или колоссального взрыва в дар от партизан. Народ вернулся к уютной практике подрезания фитилей и хранения еды в прохладе пористых глиняных горшков. Общественная жизнь поддерживалась установленными в барах и ратушах телевизорами, что, как и раньше, питались от генераторов.

Его превосходительству пришлось установить свои гигантские рекламные щиты. Они были в стиле соцреализма и изображали здоровяка-рабочего, который спрашивал молодую блондинку: «Кого бы нам завести вместо консерваторов?», а молодуха отвечала: «Идеалистов». Консерваторы продолжили эту войну загадок, разместив еще больше своих щитов. На одном его превосходительство красовался в костюме Дяди Сэма, из ушей у него торчали доллары, нос и рот явно были вымазаны испражнениями, и внизу женщина задавала вопрос: «Кого бы нам завести вместо жополиза?» Ей отвечал Лопес, лидер консерваторов, одетый в цвета национального флага: «Патриота».

Это проняло и до глубины души возмутило его превосходительство. Он был возмущен, ибо всем известно, что консерваторы частично финансируются Вашингтоном, а раздражен оттого, что сам намеревался разыграть антиамериканскую карту – вернейший из возможных козырей для победы на выборах. Три дня он бушевал в Президентском дворце, ударяя кулаком в ладонь и восклицая: «Черт! Черт! Черт!», пока у него вдруг не появилось несколько хороших идей разом, и тогда он бросил всю партию в наступательную пропаганду.

17, как Дионисио нечаянно начал битву «Доньи Барбары»

Оставив двух черных ягуаров под присмотром Фаридес и учителя Луиса, Дионисио пешком отправился в поселок Санта Мария Вирген. Он мог медленным шагом покрывать огромные расстояния по бездорожью и прибыл в селение до полудня, в первом же доме получив кружку черного кофе.

– Как все переменилось, – заметил Дионисио старику, что вынес. угощение. Мужчины посмотрели вдоль улицы, выходившей на площадь, и старик улыбнулся, обнажив три кривых желтых зуба. Широко поведя рукой, он сказал надтреснутым от табака и разреженного воздуха голосом:

– Да вроде все точно как раньше, когда я был молод и портил девок под кладбищенской стеной.

Дионисио улыбнулся:

– Ты, стало быть, ухарь, старина?

– Ага! Одни слова! – воскликнула жена старика, которая, естественно, подслушивала за дверью, где вешала связку просоленной рыбы.

Старик притворно рассердился и всплеснул руками:

– Ох уж эти бабы! У них прям в крови – сначала поманить, мол, потешимся, а потом не давать и оттягивать, пока у тебя не упало, и ты в дураках.

– Ты и так старый дурак, – сказала старуха. – И всегда им был.

– Возвращаясь к теме нашей беседы, – сказал Дионисио. – Я вижу, улица подметена, а домики побелены. Даже цыплята здоровенькие.

– Так Заправила-то помер, – ответила старуха, – вот тебе и объяснение. Он же как чума был, когда тут ходил кокаин. А вот стали опять жевать коку, все и вернулось, все, как прежде.

Распрощавшись, Дионисио пошел к хижине, где жили девушки, а старуха подняла руку и пробормотала:

– Благослови, Господь, Избавителя. – Затем повернулась к мужу и треснула его по башке. – Как поженились, я никогда не отказывалась с тобой потешиться!

– Так мы не женились, – сказал старик.

Старуха помолчала в раздумье, затем ответила:

– А тоже неплохо, кто ж это выдержит – твоей женой быть?

Дионисио отыскал машину и увидел, что она украшена белыми цветами. Пока он озадаченно разглядывал автомобиль, из хижины вышли девушки. Одна, почтительно коснувшись руки Дионисио, сказала:

– Вот уж два года, как ты убил Заправилу.

Дионисио вздохнул: если б все начать заново. Он расцеловал девушек в щеки и сказал:

– Машина мне сегодня понадобится. Боюсь, цветы ваши погибнут.

Инес, младшая из девушек, пожав плечами, улыбнулась:

– Такая уж у них природа.

Она сбегала в хижину и вынесла завернутый в пальмовый лист кусок желе из гуайявы; Дионисио с благодарностью принял угощение «на дорожку». Чтобы не тревожить старый аккумулятор, он завел машину ручкой, а девушки закричали: «Ух ты!» и захлопали в ладоши, когда двигатель выстрелил сизым облаком пахучего дыма, унесшимся по склону горы с клубами пыли.

Дионисио прикатил в родной городок Ипасуэно и поставил машину на площади. Дорогу на Санта Мария Вирген устилали белые цветы – нежданный подарок мулам из караванов, что везли люцерну, шнурки для ботинок, заводные игрушки, самодельные бейсболки и упаковки с листьями коки в кусках, чтоб удобно положить за щеку.

В ответ на обрушившуюся славу Дионисио научился быть неприметным. Нет, он не превращался, как все говорили, в невидимку, но передвигался так, что лишь после его ухода народ соображал: а ведь только сейчас Избавитель был здесь, и широко распространенное заблуждение, мол, Дионисио – призрак, только укреплялось. Сначала он отправился в Квартал Заправилы: тот обветшал, но атмосфера опасности исчезла. Дионисио постоял у фонарного столба, на котором тогда подвесили Пабло Экобандодо, глянул на покосившуюся церквушку с облезлой позолотой. Вид упадка его радовал: былую роскошь создали на кокаиновые деньги – постыдное великолепие на человеческой крови; всем известно, что зло наркоторговли от богатства, а не от бедности.

Дионисио отправился в полицейский участок и спросил Агустина. Вышел молодой полицейский, они поздоровались и обнялись. Агустин, с удовольствием отметив, что Дионисио по-прежнему носит пистолет Рамона, сказал:

– Эй, Дио, нужно забрать у тебя револьвер. Счастье твое, что я раньше не заметил, это ж казенное имущество.

– А он тебе кое-что принес, – ответил Дионисио. Вынув из дула пробку от микстурного пузырька, он вытряхнул тонкую сигару и протянул ее Агустину. – В память о Рамоне; это тебе, если дашь мне бесплатно позвонить по служебному телефону.

– Я тебя арестую за неудачный подкуп офицера полиции, – хохотнул Агустин. – Но потом освобожу, если согласишься пропустить со мной стаканчик. Телефон в кабинете.

Дионисио позвонил в контору «Белой Овцы» – «Издание книг для стран зоны кастильского диалекта». Он вызвал большой переполох, когда назвался и спросил управляющего; тот моментально подскочил к аппарату, желая узнать, чем может быть полезен. Когда Дионисио сказал, что хочет забрать все излишки: хорошие, но не проданные книги, остатки прежних изданий, поврежденные, но годные для чтения экземпляры, управляющий, оправившись от удивления, сообщил: у них скопилось большое количество томов «Доньи Барбары» Ромуло Гальегоса.[47]

– Мы думали, действие авторского права уже закончилось, выпустили книгу, а потом оказалось, что права по-прежнему у какой-то венесуэльской компании, так что продавать не смогли… Желаете, чтобы я прислал сотню экземпляров в полицейский участок Ипасуэно? Вы серьезно?… Конечно, вы не шутите, прошу извинить, просто я так удивился… Да, хорошо. Время от времени я буду присылать еще, но не бульварные романы и подобный хлам… Обижаете, сеньор Виво, хлам мы не издаем.

Потом управляющий попросил о небольшой ответной любезности.

– Хорошо, – сказал Дионисио, выслушав просьбу, – я не возражаю, можете использовать лозунг «Дионисио Виво рекомендует наши книги», только не в рекламе всякого хлама… Да, я знаю, вы не издаете хлам, но если вдруг случайно окажется, что все же издаете, то не будете использовать мое имя, договорились?

Агустин с Дионисио отправились в бордель мадам Розы пропустить по стаканчику и вспомнить дни, когда в саду Дионисио все время появлялись трупы, и Рамон еще был жив, и Аника. Потом Дионисио пошел на кладбище, посидел у могилы Рамона, беседуя с ним, словно тот рядом. Положил на могилу белый цветок и отправился навестить Анику. Стекло портрета треснуло. На фотографии Аника улыбалась. Дионисио приложил к губам кончики пальцев и коснулся ее лица. Опустил на могилу два белых цветка и пошел опять в заведение мадам Розы повидаться с Бархатной Луизой. Он хотел, чтобы кто-нибудь его обнял и понял, как ему пусто.

18, в которой его превосходительство президент Веракрус, не шибко жульничая, побеждает на всеобщих выборах (2)

Влияние доктора Галико, отца нации, по-прежнему ощущалось повсеместно, и присутствие его всепроникающего призрака было вполне осязаемо. Он один шел против течения в ту пору, когда лидеры свежеиспеченных независимых государств старались перещеголять друг друга в европеизации самих себя и своих стран. Широко распространено мнение: латиноамериканец – больше европеец, чем испанец, потому что испанец – сначала испанец, а уж потом европеец. То же касается француза – он прежде всего француз, – и вообще всех народов Европы. Латиноамериканцы видят Европу со стороны как целое, и оттого могут считать себя истинными представителями этого континента, на нем даже не побывав.

Но не таков был доктор Галико – выдающийся туземец своего времени. Он поощрял изучение индейских языков и запрещал любого рода торговлю с заграницей, целью ставя самодостаточность во избежание господства иностранной экономики. В период его абсолютной диктатуры, длившейся тридцать один год, три месяца и двенадцать дней, ни один гражданин не покинул страну, а въехали только четыре иностранца, причем на условии, что не предпримут попытки выезда. Рискнувшего сбежать ботаника повесили перед дворцом на дереве и разнесли пулями в куски, достаточно мелкие, чтобы избавить грифов от труда раздирать останки.

Ни один историк не мог с уверенностью сказать, кто такой доктор Галико – просвещенный благодетель или сумасшедший преступник, что не помешало его посмертному возвеличиванию в национальные герои. Большинство национальных героев всех стран – сумасшедшие преступники. Доктора отличали победы над генералом Белграно в бою, в домино, в армрестлинге; он запретил изучение философии Уильяма Оккама на том основании, что нет причины, по которой сущее не могло бы необязательно и беспредельно увеличиваться.

Так сложилось, что утешением доктора Галико стала любовница-индианка, поскольку глубоко религиозная жена неохотно соглашалась на близость лишь в день его ангела. Индианка быстро нахваталась изящных манер, как любая женщина в ее положении, и по сути превратилась в первую леди нации. Импульсивность доктора Галико и его абсолютная власть способствовали тому, что даже сливки общества отбросили сомнения и отнеслись к индианке с величайшим уважением и почтительностью, не смея отвергнуть приглашения искупаться нагишом в реке, а потом отправиться на корриду с таким количеством быков, что после кровь два дня текла по улицам, окрашивая мостовую в разные цвета.

Когда доктор Галико умер и в воинском гробу был благополучно предан земле, общество восстало против Препуции (получившей такое прозвище из-за формы любимой шляпки),[48] и ей пришлось позорно бежать за границу. На борту корабля, где матросы взыскали с нее жестокую плату за проезд, Препуция направилась в Париж и умерла там в нищете. Ее кости покоились на кладбище у Церкви Сен-Сюльпис, и вся эта история подала его превосходительству блестящую идею, когда консерваторы в последнюю минуту обошли его на антиамериканских скачках и он три дня бесновался. Он тоже мог разыграть патриотическую карту.

Первым делом он заявил, что намерен изменить решение судьи на матче чемпионата мира по футболу, из-за которого их сборная вылетала из соревнований. Венгерский арбитр определил умышленную игру рукой в голевой ситуации, назначил пенальти, и мяч, естественно, оказался в сетке ворот. Весь мир видел на телеэкранах вопиющую попытку сжульничать; то есть видели все, кроме верноподданных граждан государства. Волна возмущения и обиды прокатилась по стране: девушки плакали, солдаты совершали самоубийства, в окна венгерского посольства летел град камней. И вот на гребне недобрых чувств президент Веракрус взлетел к своему первому патриотическому coup de maotre,[49] объявив, что лично организует массовую подачу петиций в ФИФА об отмене судейского решения. Соответственно партийные функционеры прочесали страну сверху донизу от сьерры до джунглей, собирая подписи и крестики, а в партийных комитетах верные люди до поздней ночи изобретали все новые липовые подписи; проверка показала, что многих граждан зовут Рональд Рейган, Принцесса Диана, Никита Хрущев, Лучано Паваротти, Дональд Дак, Председатель Мао, Багз Банни, а проживают они по адресам: Дырка Епископа, Южная Вилка, площадь Тяньаньмэнь и Сиднейская опера.

Когда представитель страны в ООН доставил в штаб-квартиру ФИФА кубометр подписей, консерваторы толпами ринулись в Либеральную партию. Демонстранты высыпали на улицы, кричали «Да здравствует Веракрус!» и размахивали плакатами, где президент изображался в классической позе статуй доктора Галико: одна рука заложена за спину, а другая, сжатая в кулак, дерзко воздета к небесам. Поздно ночью его превосходительство, разослав всем представителям Либеральной партии извещения («явка обязательна»), провел в Национальной Ассамблее слушания по вопросу внешней политики в отношении Андорры. Как и ожидалось, консерваторы не явились вообще, и экстренное ходатайство о награждении его превосходительства за оборону национальной футбольной чести титулом «Воплощение Нации» прошло единогласно.

Следующим шагом президента стало объявление, что отныне его жене запрещено находиться во дворце в рабочие часы. В телевизионных новостях президент объяснил политическому обозревателю: любовь к жене так велика, что ее присутствие во дворце сильно искушает и отвлекает от государственных дел, а мадам Веракрус говорила, как невероятно печалит ее разлука с супругом даже на минуточку, но она принимает установленный порядок в интересах надлежащего управления страной. Естественно, мадам никуда не уходила, сидела у мужа на коленях, пичкая его рахат-лукумом в обмен на поблажки своим друзьям, и в часы досуга утаскивала поэкспериментировать в сексуальной алхимии; тем не менее его превосходительство успешно разыграл одновременно две карты – государственного мужа и счастливого семьянина.

Президент раздумывал, какую бы еще хитрость учинить перед гениальным ходом, когда прибыл взбудораженный, запыхавшийся министр иностранных дел.

– Ваше превосходительство! – воскликнул он, врываясь в кабинет президента. – Я получил сообщение…

– От архангела Гавриила, Гарсиласо? – Его превосходительство отложил книгу о сексуальных таинствах Ордена Восточных Тамплиеров. Он дошел до раздела о секретных гомосексуальных упражнениях, от которых брови у него практически съехали на затылок.

– Как вы узнали? – спросил Лопес Гарсиласо Вальехо, умащиваясь грузными телесами на вертящемся стуле секретарши.

Его превосходительство обреченно вздохнул:

– Догадаться нетрудно. Ну, что на этот раз? Очередное послание о национализации скотобоен? Нет, я не понимаю, для чего это нужно. Как поживают твоя дорогая жена и милашка француженка, а?

– Обе здоровы, босс, и, как всегда, грызутся; это я дал маху, что поселил их в одном доме. Послушайте, архангел явился мне и знаете, что сказал? Он сказал: «Все любят жеребца».

– «Все любят жеребца»? – переспросил его превосходительство.

– Да, босс, он так сказал, и я понял – это Божья истина. Если станет известно, что вы, даже в вашем возрасте, жеребец, все за вас проголосуют, без туфты.

Президент Веракрус вскинул голову:

– Что значит «даже в моем возрасте»? Смею уверить, с этим все в порядке.

– Так все путем, босс! Вы – жеребец, и мы сделаем на этом капитал. Расклеим плакаты «Голосуйте за Жеребца», и победа у нас в кармане.

Его превосходительство откинулся на спинку кресла.

– Гарсиласо, все замечательно, только нельзя ли чуть тоньше, а? И умоляю, не называй меня «босс»! Сколько раз просить?

И вот Ева Перон позвонила на телевидение редактору отдела новостей и текущих событий и предложила небольшую сделку. В тот момент в Национальной Ассамблее проходили слушания по законопроекту «Устранение тенденциозности в деятельности средств массовой информации», который придумал его превосходительство, убежденный, что все работники этих самых средств – непримиримые коммунисты либо отъявленные консерваторы. Его уже затравили в новостных репортажах и программах с участием публики, таких как «Знаете ли вы?» и «Мир сегодня». Законопроект создавался с тем, чтобы при каждой нападке на президента для улаживания вопроса проводились консультации с представителем администрации. Почти все выступали против законопроекта и одновременно его поддерживали. Правда, раздавались голоса в защиту свободы слова и права общественности на самостоятельные суждения, но в реальности дело обстояло так: либералы высказывались в пользу законопроекта, поскольку он заткнул бы рот консерваторам во время правления либералов. Но либералы же выступали против: получи власть консерваторы, они наверняка используют заложенные в проекте меры, чтобы приглушить критику либералов. Консерваторы поддерживали и отвергали законопроект по тем же причинам. И никто не мог решить, голосовать ли за него, опасаясь, что на выборах победит оппонент.

Сами средства массовой информации были единственными, кто совершенно отвергал законопроект в любом виде, поскольку абсолютно невозможно готовить сорокапятиминутные программы новостей, отражающие точку зрения всех сторон. Журналисты рассматривали это как циничную попытку введения закулисной цензуры, дабы обезопасить правительство от неудобных разоблачений. Разумеется, так оно и было.

Ева Перон предлагала небольшую сделку: законопроект отзовут, «учитывая важность соблюдения конституционного права на свободу слова», в обмен на документальный фильм о его превосходительстве. Она сообщила редактору, что президент с радостью представит список тех, у кого следует взять интервью. Тем временем Эмперадор Игнасио Кориолано (больше известный как Император Ненасытных Мандолизов) собрал компанию знакомых шлюх (на покое и практикующих) и основательно их проинструктировал: что можно говорить, а что – нет.

Пылкая хвала доблести его превосходительства одновременно шокировала и восхитила нацию. При сем народу поучительно сообщалось, что после женитьбы вся президентская удаль была исключительно к услугам мадам Веракрус, которая говорила о предмете обтекаемо, застенчиво, но ее мечтательные глаза светились благодарностью и восторгом. Вот так его превосходительство сподобился одним махом разыграть все карты – семьянина, защитника конституции и жеребца. Оставалось только вновь разыграть карту патриотизма, что возвращает нас к тому, с чего мы начали – к доктору Галико и его любовнице Препуции.

Если вкратце, его превосходительство организовал доставку из Парижа тела Препуции для упокоения в пантеоне рядом с доктором. Тело прибыло на военном транспортном самолете с национальным флагом на фюзеляже: красный цвет символизирует кровь народных мучеников, желтый – песчаные морские отмели, зеленый – леса, синий – небо. Почетный караул верховых драгун в сияющих кирасах и ботфортах сопроводил орудийный лафет к Президентскому дворцу, где его превосходительство достал из гроба флакончики «Шанели № 5», коньяк «Наполеон», коробки с трюфелями, заказанную им книгу с описанием ритуалов ордена мартинистов, черную икру и действующую модель гильотины для обрезания кончиков сигар. Он уже опускал крышку над жалкими останками Препуции – пожелтевшие кости и усохшая кожа, – когда его позвали к телефону: звонил его преосвященство кардинал Доминик Трухильо Гусман.

Кардинал сказал без обиняков:

– Ваше превосходительство, подобное кощунство недопустимо. Пантеон находится на освященной земле, и Церковь не может позволить, чтобы рядом с мужем и его законной женой хоронили любовницу. Сие совершенно недопустимо. Эта женщина даже не христианка.

У его превосходительства совсем не было времени на кардинала, этого денежного мешка в алых одеждах, и он бесцеремонно перебил:

– Ваше преосвященство, сейчас у меня нет возможности с вами разговаривать, я перезвоню, как только освобожусь.

Он повесил трубку и затребовал досье кардинала из службы безопасности министерства внутренних дел. Досье тут же доставили, и президент, посмеиваясь, внимательно его прочел, а потом перезвонил кардиналу.

– Правильно ли я понимаю, – спросил он, – что Церковь не разрешает мне похоронить в могиле человека его любовницу, но позволяет прелатам заводить собственных любовниц и парочку незаконнорожденных детей? Вправе ли я предположить, что Церковь допускает присвоение казенных денег и ночные визиты в бордель, пускай и скрытно? Я жажду вашего духовного руководства, ваше преосвященство. – Последовало долгое молчание, а затем кардинал повесил трубку.

Похоронная церемония и погребение прошли с изумительным успехом, главным образом потому, что был объявлен национальный праздник; у населения появился повод запрудить улицы и, размахивая флагами, приветствовать ярко расцвеченный кортеж, потом напиться допьяна и закончить торжество в сточных канавах и проулках, блюя арепой и эмпанадой,[50] неблагоразумно смешанных с писко.[51] Наступил звездный час, и не только для бездомных собак, подъедавших блевотину.

Получив громадный перевес голосов, президент Веракрус занял должность на третий срок; правда, избирательные урны все же наполнили заранее в компенсацию тех восьмидесяти процентов граждан, что и не думали голосовать. Растерянные демографы с удивлением отметили, что количество поданных голосов фактически совпало с числом зарегистрированных избирателей, и признали: времена и впрямь изменились. Газеты выходили с льстивыми заголовками: «Демократия в его надежных руках!» – а его превосходительство решил вознаградить себя двадцатидвухмесячной дипломатической поездкой по миру. Он намеревался отыскать могилу Христиана Розенкрейца, совершить (для омоложения) половой акт в центральном зале Великой Пирамиды, а в Калифорнии сделать операцию, чтобы детородный орган вздымался по желанию.

Вполне возможно, если б президент не парализовал управление страной своим отсутствием, не произошли бы изложенные здесь события. Правда, он доверил правление кабинету, но министры абсолютно не знали, что делать, и привыкли бегать за советом к послу Соединенных Штатов, с незапамятных времен носившему кличку «подлинный президент». Никто в государстве не обладал конституционной властью объявлять чрезвычайное положение и мобилизацию вооруженных сил, а все руководство его превосходительства свелось к телеграфной директиве из Италии: отныне все граждане страны должны носить шляпы, чтобы снимать их в случае неожиданной встречи с главой государства.

19. монсеньор Рехин Анкиляр

– Дай-ка вытру тебе нос, Кристобаль, у тебя сопельки, – сказал кардинал, а малыш ответил:

– Не надо, пустяки. Я их съем.

Его преосвященство и моргнуть не успел, как мальчик тыльной стороной ладошки отер сопли и моментально слизнул.

– М-м, – сказал он. – Солененько.

– Кристобаль, это ужасно, никогда так не делай! – попенял его преосвященство малышу, и тот на минутку задумался. Потом взглянул невинно и спросил:

– Я видел, как собака вылизывается; она нехорошо делает, да?

– Да, нехорошо, – сказал его преосвященство, сдерживая смех, – но собаки так делают, потому что у них нет мыла и мочалки.

– И рук, – прибавил мальчик. – Мама говорит, если я буду плохо себя вести, в следующей жизни стану собакой; вот тогда мне и придется вылизываться, да? Как думаешь, это трудно?

– Напрасно мама так говорит. После смерти, если был хорошим, попадешь в царствие небесное, а если плохим – в ад.

Кристобаль запустил игрушечную машинку, та протарахтела по изразцам отполированного пола и ткнулась в ножку стола.

– Ах ты господи! – тоненько воскликнул мальчик.

Кардинала покоробило, и он слегка возвысил голос:

– Не нужно так говорить! Господу не нравится, когда его поминают всуе. Вот как-нибудь его позовешь, а он не придет, потому что ложными тревогами сыт по горло.

– А мама всегда так говорит. Когда у меня случилась неприятность, и мне пришлось менять штанишки, а еще когда ты звонишь в колокольчик, чтоб чего-нибудь принесли.

Его преосвященство досадливо покачал головой, а Кристобаль вернулся к прежней теме:

– Когда умру, хочу стать птичкой колибри.

– Ну, может, Бог и разрешит тебе немножко побыть колибри, если попадешь на небо. – Кардинал помолчал. – Но ты туда вообще не попадешь, если и дальше будешь говорить плохие вещи.

– Мама говорит, на небе скукота. А все интересные люди отправляются в ад.

Кардинал возвел глаза к небесам и мысленно отметил: переговорить с Консепсион.

– Но раз попадаешь в царствие небесное или в ад, то не можешь снова родиться собакой и колибри, так ведь? Тут у тебя какая-то ошибочка.

– Там немножко поживешь, а потом возвращаешься, когда чье-нибудь тело освободится.

– Это мама так говорит?

Кристобаль глубокомысленно кивнул, и кардинал решил сменить тему:

– А сейчас убери, пожалуйста, игрушки. Я ожидаю посетителя и не хочу, чтобы он тут спотыкался и видел беспорядок. Сложи все в ящик и унеси.

Мальчик недовольно надул губы, и его преосвященство сказал:

– Знаешь, так индейцы показывают – выпячивают губу. Ну, давай, я помогу.

Его преосвященство опустился на четвереньки и стал выуживать из-под стульев игрушки. Он передавал их Кристобалю, а незаконнорожденный, но нежно любимый сын успевал поиграть с каждой и только потом клал в большой деревянный ящик, который его преосвященство держал в углу и прикрывал сукном. Кардинал вернулся в кресло и достал из-под сутаны носовой платок.

– Ну-ка, присядь ко мне на минуточку, Кристо. Давай, залезай и обними меня.

Кристобаль взобрался к кардиналу на колени и мокро поцеловал в щеку.

– Ты мой папа? – спросил он. – Все так говорят, кроме тебя и мамы.

– Я твой духовный отец, – мягко проговорил его преосвященство, – и очень люблю тебя, как любил бы настоящий отец. – Он погладил мальчика по кудряшкам и нежно потрепал по загривку. – Передай, пожалуйста, маме – рыба получилась очень вкусной. И будь любезен, скажи, что я прошу заварить чашечку того чая, который полезен для желудка. Ну-ка, отгадай, что я вижу?

– Что? – спросил Кристобаль, следя за отцовским пальцем. Кардинал платком проворно вытер мальчику верхнюю губу и поддразнил:

– Я видел, как два ужасных зеленых слизняка выползали у тебя из носа, а теперь их нет. Что скажешь?

Кристобаль, похоже, огорчился.

– Можно мне полизать платок? – попросил он.

Отец сделал строгое лицо:

– Разумеется, нельзя. Ну, теперь иди, поиграй в саду и не забудь передать маме, что я сказал про рыбу и чай. – Он похлопал сползшего с колен Кристобаля по попке и проводил взглядом. Мальчик радостно поскакал из приемного зала. Кардинал вздохнул, откинулся на спинку кресла, собираясь обдумать пункты предстоящего разговора с монсеньором Анкиляром, но неожиданно подумал о печальной участи быть запертым в жизнь, которая не что иное, как недостойный компромисс. В отдалении послышались два ружейных выстрела – неудачное покушение на приезжего судью. Кардинал подошел к окну. Первым заметив стайку набожных вдовиц, он отпрянул, чтобы не пришлось их благословлять. Как всегда, ужасно воняло мочой. Где-то в центре города поднималась пелена дыма – часом раньше наркокартели устроили взрыв в полицейском управлении, и кардинал отметил, как красиво дым сливается с набегавшими темными облаками вечерней зари. Он прикинул, что скажет, когда газеты попросят сделать заявление по поводу этих бесчинств. На ум приходили обычные слова – «бесчеловечно», «варварство», – и кардинал искал что-нибудь поярче и пооригинальнее.

Вошла Консепсион с лечебным чаем, и его преосвященство, улыбаясь, повернулся к ней:

– Благодарю, querida, поставь на стол, я выпью чуть позже.

– Сейчашеньки, – сказала Консепсион; уменьшительные формы применяли все, кто родом из горных районов. – Нужно пить очень горячим, а иначе никакого толку.

Его преосвященство глотнул чаю. Вкус непривычный, горьковатый, но не противный, и Гусман глотнул побольше.

– Где ты его берешь? – спросил кардинал. – Он ведь не из этих варварских деревенских снадобий, нет?

Консепсион бросила укоряющий взгляд, но решила, что солгать в данном случае деликатнее:

– Тца, я купила его в аптеке.

Чай она готовила из листьев коки и пальмы яге, добавляла в него капельку древесной смолы, немного собственной мочи, крошки высушенного утробного плода ламы и для маскировки бросала чуть-чуть обычной заварки. Рецепт дал колдун, живший в трущобах, которые кардинал хотел снести.

– Мне от него лучше, – сказал его преосвященство. – Ты так обо мне заботишься.

– Я люблю тебя, – ответила Консепсион, пожав плечами: мол, этим все объясняется. Они улыбнулись друг другу, и Консепсион с подносом вышла. «Она похожа на кошку», – подумал кардинал.

Вскоре прибыл монсеньор Рехин Анкиляр с кривой улыбкой на лице и подарком – требником с перламутровой инкрустацией. Словно по щелчку выключателя кардинал покинул образ отца и любовника, став архиепископом до кончиков ногтей. Он посуровел, в движениях прибавилось достоинства и важности, улыбка стала деланой. Приняв серьезный апостольский вид и слегка поклонившись, он балетным взмахом руки указал монсеньору Анкиляру на стул.

– Как приятно видеть вас, – проговорил он. – Искренне надеюсь, что у вас все благополучно.

Монсеньор Анкиляр кивнул и с непроницаемым лицом сел.

– Я задержался, – произнес он трескучим голосом, – по причине заторов на дорогах. Опять что-то взорвали.

Кардинал ожидал дальнейших объяснений, сетований на ужасное время, в котором живем, или что-нибудь о движении на дорогах, но монсеньор Анкиляр лишь положил руки на колени и вперил в кардинала пустой, но прямой взгляд. Его преосвященство сделал вывод: Анкиляр неразговорчив и лишен чувства юмора.

– Прочтите это, – сказал кардинал, протягивая доклад Святой Палаты, – но пропускайте оскорбительные нападки на Церковь и места, сочиненные коммунистами. – Его преосвященство заметил, что Кристобаль умудрился оставить на докладе жирные следы пальцев, испачканных в гуайяве, и понадеялся, что Анкиляр не обратит внимания и не сочтет неряхой кардинала. Гусман следил, как визитер внимательно читает, раздраженно перелистывая страницы, словно человек, чья нравственность уязвлена. Кардинал старался составить впечатление о том, кого, вероятно, назначит главой проповеднического крестового похода.

Перед ним сидел угловатый человек, будто составленный сплошь из многогранников; кто-то счел бы его нос еврейским, но то был нос настоящего испанского аристократа. Черное одеяние укрывало костистое тело и будто сливалось с ним. Его преосвященство перечитал досье: Анкиляру сорок лет, имеет докторскую степень по каноническому праву и еще одну – по богословию Фомы Аквинского. Читал лекции во Франции и Уругвае, крупный специалист по вопросу онтологического довода в пользу существования Бога. Успешно привел в лоно Церкви население острова Бару, но плоды этой деятельности у него на глазах уничтожила катастрофическая вспышка гриппа, занесенного новым миссионером из Голландии; широко известен как несгибаемый ортодокс. Его доклад по поводу фиаско на Бару заключался словами: «Так непоколебимая вера поучает нас: островитяне отыскали кратчайший из возможных путей в царствие небесное; сие лучше для них – преждевременно умереть христианами, чем долгожителями, но язычниками». Несомненно, этот человек не упустит шанса преобразовать нацию.

– Что скажете? – спросил его преосвященство, когда монсеньор Анкиляр добрался до последних строк.

– Все, как я предполагал, – ответил тот. – Повсеместная духовная нищета народа очевидна.

– Необходимо что-то предпринять, и я хочу, чтобы этим занялись вы, – сказал его преосвященство.

– Моя жизнь уже посвящена борьбе за духовность, – произнес Анкиляр. – Надеюсь, вы не сочли мои усилия недостаточными.

– Я далек от подобной мысли, – сказал его преосвященство, раздосадованный тусклым голосом и сухостью этого человека. – Мой план – поднять крестовый поход воцерковления, вернуть заблудших овец в лоно веры, и пусть их пастырем станете вы. Я рассчитываю, что вы представите финансовый отчет, но в целом будете абсолютно самостоятельны. Вы соберете отряд из крепких верой, находчивых и готовых претерпеть враждебность и насмешки ради возвращения людей к Богу; направьте их в самые мрачные уголки страны и изгоните дьявола, так сказать.

– Так сказать? – эхом откликнулся Анкиляр. – Я дьявола воспринимаю буквально.

– Разумеется, разумеется, – проговорил кардинал. – Так вы беретесь?

Монсеньор Рехин Анкиляр мгновение раздумывал, потом кивнул:

– Я выполню Божью волю, веруя, что она ниспосылается через данную вам власть.

Его преосвященство воспринял это как умышленное неуважение: Анкиляр подчеркнул различие между человеком и должностью. Кардинал поднялся и чопорно протянул руку. Ладонь Анкиляра была холодной и вялой, кардинал быстро ее выпустил.

– Dominus tecum,[52] – произнес он.

Анкиляр взглянул, будто сквозь дымчатое стекло.

– Et cum spirito tuo,[53] – проговорил он, уходя, и с тревожным предчувствием в душе кардинал проводил его взглядом. Великий план приведен в действие, и стало странно пусто.

– Kyrie, eleison, – пробормотал его преосвященство и приложил руку к желудку. То ли кардинал прибавил в весе, то ли от недуга разбухает живот.

20. битва «Доньи Барбары»

Кочадебахо де лос Гатос постигла напасть чтения, подкравшаяся незаметнее великой эпидемии смешливости, причудливого нашествия кошек и свинской чумы пекари.

Книгу можно было взять у Дионисио на время под залог либо сразу купить. На второй случай он создал таблицу эквивалентов, где цена книг устанавливалась так: «1 книга = 10 манго = половине курицы или утки = 1 морской свинке = 20 яблокам = 4 маленьким или 2 большим корнишонам = 6 гранатам = 1 куску мяса ламы, викуньи, овцы, свиньи или коровы = 6 папайям (не слишком спелым) = 2 пачкам местных больших сигар = одному старому мачете, сточенному до размера ножа = 8 кореньям маниоки = 3 кило картофеля или 2 кило сладкого картофеля = прокату мула на 2 дня = 2 съедобным рыбам, порядочного размера и не слишком костлявым = 3 связкам съедобных бананов или 4 связкам платановых орехов для жарки. Все другие предложения на усмотрение владельца. ЯМС, ПЛОДЫ ХЛЕБНОГО ДЕРЕВА, СПИРТНОЕ, КРАДЕНОЕ И ПАТРОНЫ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ».

Фиксированный курс реального бартера обладал преимуществом перед плавающим курсом денежных знаков, представлявших собой нечто воображаемое; сей оригинальный вид валюты, не подверженный двумстам процентам инфляции, как песо, почти заменил последний и совершенно вытеснил прежние расписки партизан («оплата после революции»). Таблица эквивалентов Дионисио со временем так разрослась, что никто уже не в силах был ее запомнить; появлялись договоренности: почти спелый помидор на треть дороже зеленого или переспелого, годного лишь в соус по-португальски.

Новые деньги всегда вызывают неразбериху, но ей не сравниться с неистовым взрывом, что произвел Дионисио невинной продажей всех ста экземпляров «Доньи Барбары». В селении, где напряжение в сети было двенадцать вольт и отсутствовали антенны, а потому телевизоры оставались недосягаемой мечтой, где пересказы Аурелио мифов и легенд и воспоминания за стойкой бара служили главным источником информации и развлечений, книги заполнили в жизни людей пробел, о существовании которого до сих пор никто не подозревал.

На город снизошла великая тишина, нарушаемая лишь криками мулов, собачьим лаем, фырканьем и воем играющих в прятки ягуаров, да еще на площади отец Гарсиа неослабно бубнил проповедь, адресованную неизвестно кому. Привычка к чтению еще не укрепилась, а потому тишина длилась целую неделю, и только хмурились лбы, и беззвучно шевелились губы. Работа остановилась, а те, кто все же работал, держали книгу в левой руке, срезая люцерну, и мачете, зажатый в правой, бесцельно скользил по одному и тому же месту. Люди читали на ходу, наступали на хвосты ягуарам, спотыкались о кромки тротуаров и забывали прийти домой на обед, которого и не было, потому что супруги забывали помешивать в кастрюлях и все сгорало.

Хекторо – и тот читал книгу. Он был убежден: чтение – привычка женщин и педерастов, а потому купил у Дионисио книжку, сказав, что она для одной из жен. Засунул ее поглубже в сумку, чтобы никто не заподозрил в чтении его самого, но каждый день выезжал верхом из города и прятался в низине. На руке, державшей повод, Хекторо носил черную кожаную перчатку, и впервые в жизни эта рука сжимала книгу, а отпущенные поводья болтались на лошадиной шее. Как и все, что делал, читал Хекторо со свирепостью и мужественным напором: усы подергивались, ноздри яростно раздувались, а губы слали проклятья Сантосу Лусардо за то, что не вдул хорошенько Мариселе, ведь она ж хотела. Хекторо обжег губы зажатой в зубах сигарой, потому что слишком сильно затянулся окурком, когда Колдун отправился убивать героя; Хекторо выплюнул ее с неподобающим мужчине взвизгом и тут же украдкой огляделся – не видел ли кто.

Хекторо читал, держа книгу вверх ногами. Когда он был ребенком, у них в доме имелась лишь одна книжка, по которой матушка учила его читать. Она учила сразу и его, и младшую сестру, и Хекторо следил за маминым пальцем, неуверенно ползавшим по строчкам, с другой стороны страницы.

По неблагоприятному стечению обстоятельств чтение верхом на лошади, пока та щиплет травку, оказалось занятием, при котором можно лишиться мужского достоинства. Хекторо наткнулся на одно выражение. Ему встретилась «предварительная характеристика». Выражение показалось самым что ни на есть пидорским оборотом – словечками, что сгодились бы для эдакого изнеженного, жеманно улыбающегося гомика. Хекторо зарычал от отвращения, и в этот самый момент под ногами размечтавшейся лошади проскочили две шиншиллы. Испуганная грозным ругательством и суетой грызунов! лошадь резко попятилась и взбрыкнула.

Первый и единственный раз в жизни Хекторо был сброшен с лошади. С открытой книгой в левой руке и зажатой в зубах дымящейся сигарой он приземлился на задницу в кусты акации.

– Hijo de puta! – вскричал Хекторо. – Опасное дельце это чтение!

Он вытащил револьвер, швырнул книгу на землю и прострелил посередке, потом выстрелил еще раз, чтобы уж наверняка. Вот почему только Хекторо купил два экземпляра «Доньи Барбары», и вот почему он переменил мнение о чтении.

– Это дело для настоящих мужчин, – заявил он и отныне, сидя верхом, открыто читал на площади, хотя никто не верил, что он на самом деле читает, потому что книга была перевернута.

Все же Хекторо пережил менее горький опыт, чем весь Кочадебахо де лос Гатос, поскольку в городе разразилась чума литературной критики – явления гнусного и в благоприятные времена. Наступило отвратительное время «guachafita»:[54] каждый считал своим долгом присоединить голос к критическим отзывам – даже те, кто книгу не читал, поскольку не знал грамоты, и выслушивал сюжет в пересказе.

Город разделился на три фракции: на тех, кто находил книгу безоговорочно изумительной, на тех, кто полагал, что это – дерьмо собачье, и на тех, кто считает, что отчасти она изумительна, а отчасти – дерьмо собачье. Когда книгу прочли все, город на два дня окутала тишина – народ обдумывал содержание и перечитывал отдельные куски. Фелисидад, на случай если вдруг пропустила что-то, связанное с сексом, перечитывала конец, где Сантос Лусардо женится на Мариселе; ее бесило, что отсутствуют постельные сцены, которые явно стали бы лучшими эпизодами романа.

У Фелисидад имелась веская причина негодовать, что книга не дала пищу чувственному воображению. В один прекрасный день она заявила: «Мне уже восемнадцать, хватит быть шлюхой. Я из этого выросла». В корне отметая целомудрие, Фелисидад положила глаз на дона Эммануэля и с прискорбной легкостью успешно завлекла, поскольку он всегда питал слабость к ней, такой живой, порывистой, красивой и шаловливой. Однако они находились в размолвке во время напасти повального чтения. Ссора произошла из-за того, что как-то вечером дон Эммануэль съел столько фирменной пережаренной фасоли Долорес с тремя сырыми яйцами, что ему позавидовал бы Пантагрюэль. Любой джентльмен вскакивал бы ночью с кровати и безболезненно освобождался от последствий на свежем воздухе во дворе.

Но дон Эммануэль обладал английским чувством юмора, отточенным в передовой английской школе, а потому набрасывал Фелисидад на голову одеяла и не сдерживал бушевавший в кишках ураган, а позволял ему извергаться подлинным торнадо легковоспламеняющихся и крайне зловонных ветров. Фелисидад извивалась и визжала, кусалась и дралась, наконец вырвалась, поклялась никогда не возвращаться и покинула дона Эммануэля, который уже обессилел от хохота, по лицу его струились слезы, и он все еще смеялся, трясясь и задыхаясь. И вот сейчас Фелисидад ждала, что он придет молить о прощении, и скучала по нему, потому что все-таки он был хороший.

Мисаэля и Серхио весьма интересовали отрывки, где описывался процесс загона скота, и они дискутировали о его достоверности. Вся эта чепуха выводила Хекторо из себя, и он спорил с Хосе, почему Сантос Лусардо не желал прибегать к огнестрельному оружию. Педро, когда-то охотившийся в Венесуэле, считал, что бытовая речь героев неверна, а старик Гомес, бывавший там раньше Педро, говорил, что все абсолютно точно. Мексиканец-музыковед рассорился с лучшими друзьями – французской «парой, Антуаном и Франсуазой, поскольку считал неправдоподобным, что донья Барбара так сильно меняется, а супруги находили это вполне возможным. Эна и Лена, неотличимые двойняшки, вышедшие замуж за мексиканца, таскали друг друга за волосы и царапались, как кошки; Эна считала: автор не сопереживает донье Барбаре, над которой надругались в пятнадцатилетнем возрасте, а Лена заявляла: именно сочувствие этому факту, а также смерти Хасдрубаля заставило писателя намекнуть, что в результате героиня обретает спасение. Пожалуй, только Ремедиос не поссорилась со своим дружком, поскольку ее супруг читать не умел, с пренебрежением относился к россказням и до сих пор не пришел в себя от того, что четыреста лет был покойником, прежде чем Аурелио вернул его к жизни. Ремедиос полагала, донья Барбара сделала правильно, став воительницей, только так могла поступить женщина в мире, испохабленном мужчинами, а Консуэло за это всячески поносила героиню – мол, женщине следует быть лучше мужчины, а не опускаться до его уровня.

Споры достигли такого накала, что в один прекрасный день вылились в бедлам, навсегда запомнившийся как «битва «доньи Барбары». В этом памятном сражении, проходившем на площади и в городских закоулках, из дома Дионисио растащили и превратили в метательные снаряды весь барыш от проданных книг. Начала донна Констанца, швырнув в Мисаэля мешок муки, который в цель не попал, но обсыпал с головы до ног Рафаэля. Рафаэль нанес ответный удар манго, отскочившим от головы донны Констанцы и обляпавшим с ног до головы Томаса, а тот вылил стакан чичи на своего брата Гонзаго.

Одно к другому, как водится, и рукопашная вскоре переместилась из борделя Консуэло на улицу, загнав ягуаров на крыши, откуда кошки хрипло рычали, пока люди внизу во весь голос отстаивали свои литературные взгляды, увертываясь от половинок цыпленка или гранатов, бросаясь папайей и освежеванными морскими свинками. Когда все закончилось, ягуары спустились и подъели интересные ошметки, а среди них, соперничая с псами, скакали канюки.

Вот потому была внесена поправка в городской устав. После параграфа, где говорилось: «В женщинах, которые плюются на улице, нет и приметы изящества, а в мужчинах – и признака мужественности» – дальше шло: «Художественная литература не имеет ничего общего с реальностью и не может быть поводом для драки».

Из этого случая Дионисио сделал вывод: главная причина религиозных расколов в том, что все черпают информацию из одной книги. Установив данный историософический факт, он решил никогда не продавать много экземпляров одной книги единовременно. Фаридес и учитель Луис были счастливы – сражение напомнило о празднике в день их свадьбы, а дон Эммануэль и Фелисидад помирились: она отомстила, подкравшись сзади и запихнув ему в рот манго, едва возлюбленный разинул пасть, чтобы подбодрить воюющие стороны.

21, в которой Кристобаль вопросами по существу ставит его преосвященство в тупик, а монсеньор Рехин Анкиляр приносит дурные вести

– По-моему, он какой-то очень по-приятному противный, – сказал Кристобаль, зарывшись носом в цветок, чтобы определить, пахнет ли тот чем-нибудь.

Кардинал Доминик Трухильо Гусман и его незаконнорожденный, непризнанный, но любимый сын находились во внутреннем дворе, куда не проникало зловоние мочи и отбросов. Здесь был частный мир цветов и лоз, со своим фонтаном, освежавшим прудок с дюжиной огромных золотистых карпов и преломлявшим солнечный свет в радуги. Кардинал частенько сиживал здесь с книгой на коленях, понемногу отодвигаясь, когда солнце подходило к его тенистому пятачку, а Кристобаль тыкал палкой в клумбы, дивясь колибри, которые яростно сражались за владение кустом, ползучим растением или стойкой с орхидеями.

– Он называется страстоцвет, – сказал кардинал.

– Мама читает книжки про страсть, – заметил Кристобаль. – Там на обложке написано «страсть», и она не дает их мне почитать, даже картинки посмотреть.

Кардинал снисходительно улыбнулся:

– То другая страсть. Рассказать тебе, что означает страстоцвет?

Понимая, что его преосвященству хочется поговорить, Кристобаль, в свою очередь, уступил:

– Расскажи, пожалуйста.

Кардинал деликатно показывал пальцем, и солнце вспыхивало в рубине его перстня – Кристобалю нравилось, кардинал выглядел эффектным и значительным.

– Пять лепестков и эти пять частей, называемые «чашелистик», составляют число десять и означают двенадцать апостолов, не считая мерзкого Иуду Искариота и святого Петра, который опозорил себя, но потом исправился. Вот этот синий кусочек с оборочками, будто голова в круге, – терновый венец, что надели на Господа нашего. Вот эти пять зеленовато-желтых закорючек под названием «пыльники» означают пять ран, а вот те три коричневые штучки, их называют «рыльца», – это три гвоздя. Если прищуриться и посмотреть на листики, они похожи на руки. Это руки нехороших людей, которые мучили Бога нашего… – Его преосвященство накрутил на палец усик цветка. – …А вот кнут, которым они Его стегали. Этим цветком пользовались проповедники, чтобы обратить к вере индейцев, ты об этом знаешь?

Кристобаль недоверчиво сморщил нос:

– Если этим стегать, так ведь и не очень-то больно?

– Да нет, глупыш, он просто напоминает кнут.

– Ты сказал, этим стегали.

Кардинал выпрямился и вздохнул:

– Настоящий кнут делали из кожи и вплетали туда кусочки свинца, так что он срывал кожу со спины. Как говорили, так делалось, чтобы люди быстрее умирали на кресте, но некоторые все равно целую неделю не умирали.

Кристобаль сморщился:

– И он умер, чтобы расплатиться за грехи всех, и все грехи пропали, а дьяволу пришлось всех выпустить из ада?

– Да, дитя.

– А почему он не мог просто всех простить и не мучиться?

– Он и простил всех… – Кардинал запнулся; раньше ему никогда не задавали такого вопроса, и он боялся запутать мальчика.

– Мама говорит, ты вечно мучаешься из-за своих грехов.

– Все должны мучиться, Кристобаль.

– А я не мучаюсь. Если все мое плохое простилось, можно делать, что захочу. Могу кидаться камнями в птичек и не есть фрукты, грубить, дергать девчонок за косички, не читать молитвы и все такое.

– Бог тебя простит, но я прощу не раньше, чем отправлю спать без ужина и отшлепаю по попе, так что и думать об этом забудь.

Кристобаль щербато улыбнулся, открывая молочные зубы, а кардинал выхватил носовой платок, чтобы задержать новую струю зеленых соплей.

– Нет, съесть нельзя, – сказал его преосвященство, угадывая просьбу.

– Я и не собирался, – ответил Кристобаль, притворяясь обиженным. – Мама говорит, можно ковырять в носу, когда никто не видит. Она сказала, все так делают, так что я подожду. Почему они убили Иисуса?

– Потому, мой маленький сеньор Почемучка, что он говорил и делал вещи, которые принесли ему беду от иудейских священников. Мы-то знаем, что Иисус был прав, но с их точки зрения, он – еретик.

– А откуда мы знаем, что он был прав?

– Кристобаль, ты меня убиваешь своими вопросами. В тебе их больше, чем в маминой книге с викторинами.

– Ага, не знаешь? – Кристобаль торжествующе вскинул руки.

– Разумеется, знаю. Я – кардинал, знать такие вещи – моя работа.

– Тогда скажи!

– Ну все, – сказал кардинал, взглянув на башенные часы, – тебе пора ложиться. Беги скорей, а то мама твоя на нас рассердится.

Кристобаль нахмурился и повернулся.

– А вот я еще хотел узнать: почему ты носишь платье?

Кардинал понарошку вскинул руку, будто собираясь стукнуть сына, и проделал знакомый трюк – почесал голову.

– Чтобы показать, что я – кардинал. Ну давай, брысь!

Кристобаль прошелся колесом по лужайке и из-за колонны состроил его преосвященству рожицу.

– Чертенок! – возопил отец. – Изыди!

Малыш скрылся, и кардинал снова уселся на стул, поглядывая на колибри. Через несколько мгновений липкие пальчики Кристобаля накрыли ему глаза, послышалось хихиканье и озорной голосок произнес:

– Ага! Проморгал, как я изыдил!

Кардинал схватил мальчика и на вытянутых руках понес его, брыкающегося и визжащего от восторга, в кухню, где и вручил Консепсион. Та подхватила сына за ноги, и они вдвоем раскачивали Кристобаля вверх и вниз, пока от смеха у него не полились слезы.

Часом позже в приемном зале кардинал ожидал монсеньора Рехина Анкиляра – тот собирался прибыть с докладом о подготовке проповеднического крестового похода. Анкиляр опаздывал уже на полчаса, и его преосвященство подкрался кокну глянуть, караулят ли набожные вдовицы. Они были на месте, и кардинал отскочил – посмотреть на город не суждено. «Как бы сделать, – подумал он, – чтобы Консепсион перестала накручивать волосы на валики от туалетной бумаги? Возможно, у негритянок и мулаток это писк моды, но, по-моему, просто смешно. Хотя, может, если ничего не говорить, само пройдет?»

В запахе реки чувствовалось что-то новое. Что же это? Кардинал втянул носом воздух. Трупный запах. Вот почему, наверное, Консепсион дала ему новое лекарство для защиты от «кхайка» – неслыханной болезни, которую вызывал запах смерти. К берегу, несомненно, что-то прибило.

Монсеньор Рехин Анкиляр уже вошел и постучал в дверь, чтобы привлечь к себе внимание; затем приблизился поцеловать кардинальский перстень.

– Я снова сильно опоздал, за что приношу извинения вашему преосвященству. Только что я наблюдал невероятно кровавую сцену, она меня и задержала.

– Что вы говорите?

– Да, к сожалению, это так. Как вам известно, заторы на дорогах сейчас просто ужасны, и многие люди продают всякую всячину водителям стоящих автомобилей. Я попал в такую пробку, а впереди находился правительственный лимузин с государственным флажком на крыле. Один человек торговал последним романом Амаду. Но когда лимузин поравнялся с ним, он бросил книги, вытащил револьвер и дважды выстрелил в машину. Стрелявший убежал, есть пострадавшие.

– Ужасно, ужасно, – пробормотал кардинал.

– Я бы поспел вовремя, но моя мантия привлекла внимание, и дорожный полицейский настоятельно просил, чтобы я соборовал министра юстиции.

– Уже третий министр юстиции за год! В голове не укладывается! – воскликнул кардинал. – Дело рук наркокартелей, вне всякого сомнения. Бедняга умер?

– К сожалению, да, но все же в этом невольно чувствуешь Божью десницу. Убитый был не просто либералом, а выступал за секуляризацию. Абсолютно точно.

– Монсеньор, об этом не следует вспоминать, когда происходит подлое убийство. Я должен выразить вам порицание.

Барабаня пальцами по ручке портфеля, монсеньор Анкиляр выдержал паузу, давая понять, что не согласен.

– Желаете ли узнать, как продвигается наше предприятие?

Кардинал уселся и жестом предложил Анкиляру последовать примеру. Монсеньор раскрыл портфель, откуда появилась тонкая пачка бумаг, подровнял ее и положил на стол между собой и кардиналом.

– Первое: мы направили по два проповедника в места, указанные в докладе Святой Палаты как нуждающиеся в духовном возрождении. Все проповедники вызвались добровольно и проверены нами на предмет высокой нравственности, усердия и богословской ортодоксальности. Таким образом, ваше преосвященство, мы смогли отсеять тех, кто просто соблазнился перспективой длительного отпуска.

– Прекрасно, очень хорошо. Весьма разумно. Отличная работа. И что, они преуспели в своей деятельности?

– Боюсь, ваше преосвященство, большинство из них столкнулось с крайней враждебностью, доходящей в некоторых случаях до жестокости. Может, мне стоит привести пример?

– Разумеется, было бы весьма интересно.

– Мы послали двух святых отцов в Ринконондо, где существует ересь, утверждающая, что Магомет – новое воплощение Господа нашего, который вернулся, дабы потерять невинность. По прибытии в город отцы прочитали на площади проповедь, разоблачающую это верование. Затем они устроили аутодафе и сожгли, среди прочего, несколько экземпляров Корана, протестантскую Библию, собрание философских работ Ортеги-и-Гассета, книгу Пауло Фрейре, принадлежавшую школьной учительнице, и несколько романов Габриэля Гарсиа Маркеса, который, как вы знаете, поддерживал атеистические опыты Фиделя Кастро…

– Монсеньор, книги сжигать не следовало. Index librorum prohibitorum[55] не имел места с 1966 года. У нас нет полномочий жечь книги.

– Как я понимаю, ваше преосвященство, это на добровольной основе сделали те, кого убедила проповедь.

– Понятно. Продолжайте.

– Но затем, видимо, дело приняло скверный оборот – проявились некоторые антиобщественные элементы, которые забросали святых отцов камнями, избили и выгнали из города.

Кардинал озабоченно нахмурился:

– Как это ужасно. Что предпринято? В полицию сообщили?

– По всей видимости, полицейские находились там, но закрыли глаза на происходившее. В следующий раз мы намереваемся послать шесть священников, дабы избежать новой жестокости, и предпримем сходные меры везде, где отмечались такие же неприятные и возмутительные инциденты.

– Весьма похвально, я вас поздравляю. Похоже, вы превосходно оправдываете наше доверие. Не забудьте оставить свои отчеты секретарю. Я вновь увижусь с вами через две недели. А пока продолжайте благое дело, и помоги вам Бог.

Пораженный краткостью беседы, монсеньор Анкиляр собрал записи и вышел, чувствуя себя оплеванным. В приемном зале его преосвященство обхватил руками туго вздувшийся живот и от боли согнулся пополам. Он слышал жесткое шарканье ног, взрывы непристойного хохота. Уловил отдававший железом запах старых склепов и прикрыл глаза, чтобы не видеть сборища бесов, потешавшихся над его мукой.

В столице вновь зарядил нескончаемый моросящий дождь. Благоухающий мертвечиной воздух расплывался по улицам и заполнял городские стоки, вызывая тошноту у беспризорных детей, что нашли в них приют.

22 о том, что на самом деле произошло в Ринконондо

Накаленные праведной восторженностью и застрахованные от ошибок духовным авторитетом церкви, отец Валентино и отец Лоренцо прибыли в Ринконондо как раз в начале сиесты, когда отвесно палящее солнце льяносов пребывало в особо немилосердном настроении. Ни дуновения; птицы замертво падали из гнезд на сейбе, а скотина мечтала превратиться в слонов и хоботами поливать себя водой из реки. Над красной землей парила туманная дымка живого марева, и в очаровательном мираже из крыши алькадии беспечно росли пальмы. Ночные летучие мыши срывались с насестов в дуплах деревьев и носились над прудами, в поисках воды отваживаясь на самоубийство, а лимоны в цитрусовых рощах поспевали прямо на глазах. Блохи ускакали с собак в тень, а городских обитателей в человеческом облике охватила вялость сродни похмелью. Жители единодушно удалились на покой, чтобы прохрапеть в гамаках весь полдень.

Несмотря на весь этот ад, отцу Лоренцо и отцу Валентино не терпелось начать выполнение миссии. Они устроились на площади под деревом и зазвонили в колокольчик. Ничего не произошло, отцы зазвонили громче и стали хором выкликать:

– Услышьте слово Божье, вы, лишенные веры, и покайтесь!

Мэр Ринконондо раздраженно дернулся в ускользающем сне. Он заткнул уши руками, тотчас пожалев о движении, поскольку сразу обильно вспотел, и попытался досмотреть сон с того места, где уже почти раздел Сильвию – смазливую дочку полицейского. Но ужасный шум повторился именно в момент, когда Сильвия необъяснимо преобразилась в игуану; мэр сел в гамаке и злобно выругался. Натянув кобуру, он прошел в соседнюю комнату, где ругались двое разбуженных полицейских.

Втроем они поспешно выбрались на улицу и, ныряя из тени в тень, перебежками добрались до сокрушительного солнцепека площади в тот момент, когда восстали из прострации еще несколько рассерженных горожан, у которых тоже сдали нервы. Плод гуайявы, описав в воздухе изящную дугу, радостно взорвался на сутане отца Лоренцо.

Мэр, решительно выставив щетинистый подбородок, шагнул вперед:

– У нас закон – чтоб никакого шума во время сиесты. По правилам, под страхом ареста за поведение, вызывающее нарушение покоя, я вправе обеспечить, чтоб вы тут немедленно прекратили шуметь; могу также конфисковать у вас колокольчик и оштрафовать.

– Мы подчиняемся высшему закону, – ответил отец Валентино.

Отец Лоренцо попробовал другую линию поведения:

– Покажите мне, где это написано в законе.

Мэр вздохнул и обвел рукой жителей:

– Это общее правило, с ним тут все согласны, бумажек не требуется. Или ведите себя тихо до четырех часов, или я вас арестую.

Священники не испугались; полные решимости показать, что спасение важнее покоя, они переглянулись и в один голос вызывающе затянули псалом. Отец Лоренцо громко звякнул в колокольчик, но отпрыгнул, когда рядом срикошетила пуля. Мэр наставил пистолет прямо на них и заявил:

– До четырех часов вы находитесь под арестом, а ваш колокольчик объявляется конфискованным в собственность города. Он будет передан в школу. И вам очень повезло – не будь вы попами, заслужили б смертный приговор.

Шумно протестующих и предрекающих адский огнь священников увели и заперли до означенного времени в здании школы. Здесь они пели церковные гимны, молились, перебирая четки, и сравнивали себя со святым Павлом. Когда дверь не поддалась их совместным усилиям, ликующее негодование сменилось скукой, и священники стали, коротая время, листать книги, что годами собирала учительница, создавая ядро школьной библиотеки. Отец Валентино прочитал «Красную шапочку», потом сказку про дикобраза, потерявшего иголки, а отец Лоренцо освежал начальные познания английского с помощью древней книги, предлагавшей определить, что означают и когда используются такие предложения и обороты, как «Холодная погода для этого времени года» и «Я веду свою собаку к ветеринару». Потом они наткнулись на полку, где учительница держала книги для себя, и обнаружили много такого, что привело их в ужас.

Ринконондо преобразился много лет назад с прибытием «сирийцев»; это слово обозначало любого торговца родом откуда-нибудь с Ближнего Востока, а потом так стали называть всех мусульман. Самым первым сирийцем был человек с подходящим именем Магомет, который прибыл с ручной тележкой, нагруженной кожаными сумками, серебряными безделушками и приворотными средствами сомнительного происхождения. Вначале он озадачил народ своей манерой стукаться лбом о землю, когда молился, обратившись лицом на восток, – туда обычно поворачивали голову барашка перед тем, как зарезать. Людей впечатлили одежда сирийца и утверждения, что там, откуда он пришел, ламы в два раза больше. Бахвальство вызвало некоторое подозрение: не переодетый ли он янки?

Затем, словно из ниоткуда, появились его жена и многочисленные родственники и обустроили свою колонию в большом доме на площади. Народ предположил, что жена, видимо, уродлива, потому как всегда скрывает лицо, но, объяснил Магомет, это для того, чтобы избавить красавицу-жену от домогательств и уберечь мужчин от жалящих уколов внебрачной похоти. Естественно, все мужчины страстно возжелали хоть мельком увидеть ее лицо; вуаль с годами соскальзывала все ниже и ниже, потом незаметно для сирийцев пропала совсем, а мужское население забыло о своих похотливых мечтах.

Поскольку не было ни священника, ни имама, чистота верований разжижалась. Семьи роднились и перемешивались, детей нарекали Абдулой и Фатимой, какие-то исламские законы привились в местный обычай, соединились Великий пост и Рамадан, христиане изготавливали статуэтки Пророка, а мусульмане носили на шее крестик. Некоторые мужчины брали по две-три жены, что разумно, ибо мужчины жили меньше и явно были не способны к единобрачной верности, а певцы вводили муэдзинские вопли и завывания в искаженные церковные гимны предков.

Все бесконечно упрощалось тем обстоятельством, что почти никто не умел читать, и со временем все позабыли, какая история про Иисуса, а какая – про Магомета, словно мудрость двух сказаний неприметно соединилась в одну божественную ткань.

А потом Рикардо-козопас выгуливал у водопада своих подопечных, и ему нанесли визит. Рикардо, можно сказать, был придурковат, или, если помягче выразиться, – святая простота. Он почти не говорил, хворал чем-то вроде паралича, отчего у него сильно подергивалась голова, и обиходить себя совершенно не мог. Но он обладал сверхъестественным даром заботиться о животных и тем обеспечивал себе право на существование в сельской общине, где собаки по непонятным причинам вдруг начинали грызть себе хвосты или коровы сутками не могли отелиться, а потом давали чудо-приплод с двумя головами и двумя парами внушительных гениталий.

Рикардо сидел в теньке и угощался оладьями из подорожника, когда в цветастой радуге на водяной пыли водопада стало вырисовываться нечто. Одним глазом Рикардо наблюдал за видением, другим караулил коз. Нечто разделилось натрое, и он отчетливо увидел: это – Мария, а по бокам у нее – две мужские фигуры, которым она матерински возложила руки на плечи.

– Смотри! – повелела Мария, и очертания Магомета и Иисуса выдвинулись вперед, соединившись в одно.

– Слушай меня! – сказала она. – Сие сын мой, он вернулся, поелику ни един человек не понял, что есть любовь, пока не познал ее во всех проявлениях.

Она заставила Рикардо повторить эти слова, и лишь затем он осознал, что впервые произнес законченную фразу, а паралича больше нет.

Рикардо бросил стадо и с сияющими глазами помчался на площадь – он исцелен и благословлен откровением! Его чудесное выздоровление убедило всех до одного, что видение – не галлюцинация дурачка, и без долгих разговоров все пришли к выводу (возможно, ошибочному): Иисус вернулся в облике Магомета, чтобы познать любовь женщины. В честь события жители установили под водопадом изваяния, что на время вызвало кой-какие нехорошие чувства у тех мусульман, кто полагал, что не следует изображать человека, но в конечном счете водопад стал излюбленным святилищем, где молились и размышляли в ожидании мелких чудес.

На полках в классной комнате отец Лоренцо и отец Валентино обнаружили неумело отпечатанный учительницей рассказ о богоявлении, несколько экземпляров Корана, преданно переведенного на кастильский диалект, отыскали собрание писем Камило Торреса – священника, что принял марксизм и тут же стал мучеником, проявив бессмысленный героизм не там, где нужно. Прищелкивая языком от праведного отвращения, попы свалили книги в кучу возле двери и стали дожидаться освобождения в четыре часа.

Когда полицейские отперли дверь, двуличные отцы изобразили смирение. Они просили прощения и умоляли показать им святыню у водопада. Мэр, более благодушный, поскольку дневная жара остывала, выразил готовность лично их проводить, и священники, как подобает, восхитились святым местом, вознесли пару молитв и вообще вели себя дружелюбно и сговорчиво. У мэра зародились подозрения, но он все же организовал отцам ночлег в ратуше, а те сказали, что в знак примирения хотели бы пожелать спокойной ночи каждой семье.

Домов с книгами нашлось совсем немного, но где книги все же были, один из отцов ухитрялся стащить и спрятать предосудительное чтиво в складках просторной сутаны. Вот так они унесли томики Ортеги-и-Гассета, несколько экземпляров Корана, протестантскую Библию, романы Маркеса и книгу Пауло Фрейре о просвещении бедняков. Потом забрали кучу книг из школы и спрятали в своей комнате в ратуше. В конце, перед отходом ко сну, они посетили бордель, где опасных книг не нашли, но, вероятно, попытались перевоспитать несколько заблудших душ.

Городок проснулся на рассвете от звучной вдохновенной проповеди и запаха гари. Горожане с кружками кофе и еще не прояснившимися от подвигов во сне мозгами выходили из домов и видели двух священников, которые жгли груду книг, призывая город к покаянию и отказу от ереси. Одно это оскорбляло, но тут люди стали различать в обугливающейся куче дорогие сердцу книги, да еще донна Сисимота на всех парах примчалась с известием, что изваяния в святом месте разбиты вдребезги.

Волна гнева прервала увещевания попов, излившись шквалом плодов и камней. Отцов схватили, связали им ноги в лодыжках, перебросили через ветку дерева, безжалостно избивали палками и плашмя лупили мачете до прибытия мэра, который попытался всех успокоить. Когда его известили о происшедшем, он отвязал священников и опять запер в школе, пока советовался со старейшинами, как быть.

Порешили на традиционном наказании кечуа и заставили отца Валентино и отца Лоренцо неделю таскать камни. Из этих камней построили по небольшому минарету по углам местной церкви – вот так завершился проект, из-за которого несколько лет спорили. Затем отцов освободили, измазав им лица навозом и напустив в сутаны кусачих рыжих муравьев, и попы двинулись в скорбный путь к столице, чтобы доложить монсеньору Рехину Анкиляру о жестоком с ними обращении, а тот немедленно принял решение навербовать отряды верующих для защиты своих проповедников.

Рассказывают, что в годовщину явления Непорочной Девы и ее спутников Рикардо-козопасу изваяния самопроизвольно восстановились у водопада, и народ считал, что теперь они еще божественнее, живоподобнее и безмятежнее.

23. тварь и трехсотлетний старик

– Он мне напоминает Дон Кихота, – сказал учитель Луис, и Дионисио Виво ответил:

– А мне – короля Пелинора.

У них нечто вроде интеллектуального соперничества, когда дело касается сравнений.

Помнится, произошло это в тот день, когда Аурелио рассказывал Парланчине сказки. Спешу заметить, что я Парланчину никогда не видел, но Дионисио нарисовал ее портрет и показал мне: высокая, очень стройная, а волосы до самого пояса. Парланчина чрезвычайно красивая и, по общему мнению, такая очаровашка, что вертит отцом, как хочет, заставляет его сказки рассказывать одну за другой. Когда Аурелио рассказывает на площади, народ собирается послушать – всех совершенно пленяет его умение развлекать покойников. Иногда приходит и Федерико, в потустороннем мире он женат на Парланчине, и мне говорили, у них маленький ребенок, которого она кормит грудью, пока слушает истории. Ее оцелот, тоже невидимый, изводит городских ягуаров, озорно нападая исподтишка; обычное дело – какой-нибудь наш здоровенный зверь катается в грязи, пытаясь сбросить с загривка маленького котяру, что, очевидно, крепко вцепился острыми коготками. Когда приходит Федерико, это всегда большая радость для его отца Серхио, который для колдовства дает напрокат череп своего брата-близнеца.

Вот для таких необыкновенных событий я и завел Дневник; пишу время от времени, решив без прикрас заносить в него все происходящее в городе. Пока я служил в армии, мною владело желание классифицировать всех здешних колибри и бабочек, но когда дезертировал и перебрался сюда, понял: меня больше привлекает непостижимая действительность Кочадебахо де лос Гатос, где можно совершенно забыть, что я – знаменитый генерал Карло Мария Фуэрте, и погрузиться в жизнь народа, чьи верования и поступки гораздо экзотичнее иволг и морфид.

В характере этих людей есть две отличительные черты: одна – способность любить, другая – мания строительства. Но, сказав так, я понимаю, что с тем же успехом мог написать: «умение веселиться и жажда знаний». Просто их любовные романы и хитроумные сооружения заметнее всего. Да, конечно, погоня за любовью для них неизмеримо важнее остального, но, осмелюсь утверждать, чужака прежде всего ошеломляют плоды их трудов. И лишь когда поживешь здесь какое-то время, понимаешь, что работа для этого народа – развлечение в перерывах между любовью.

Карта мира – первое, что открывается путешественнику с утесов над городом. Создание карты стало делом номер один, когда учитель Луис провел опрос и выяснил: только десять процентов людей знают, где находится их страна. Это его так встревожило, что он решил изготовить для всех картографическую проекцию Меркатора, но тут же столкнулся с проблемой дефицита бумаги в здешних местах, да и дети быстро утомлялись, снова и снова перерисовывая карту. Учитель Луис отправился к Дионисио Виво, и они решили соорудить большую карту мира, чтобы проводить уроки географии в лодке либо с вершины холма.

В западной оконечности долины к изгибу реки приткнулось промерзшее болотце, и вот здесь-то теперь и располагается mappa mundi.[56] Учитель Луис, старик Гомес, Дионисио Виво, Мисаэль, Фульгенсия Астиз и многие другие, кто помогал от случая к случаю, – например, некоторые испанские солдаты, поднятые Аурелио из мертвых, – сначала прорыли канал к реке и осушили топь. Закончив с этим, принялись выкапывать океаны, собирая вынутый грунт в кучи, чтобы оформить континенты. Потом смоделировали ландшафт с учетом высоты гор и засадили все соответствующего колера цветами: зелеными – плодородные районы, желтыми – пустыни. Все создавалось в огромном масштабе, работа заняла много месяцев, а в конце строители убрали запруду в канале, чтобы океаны заполнились водой. Отталкиваясь шестом, учитель Луис возил интересующихся на плоту и со знанием дела читал лекции о разных странах, но и это не все: Аурелио как-то сумел вызвать дождь из съедобной рыбы, заселивший моря и океаны, и здесь также обосновалась утиная стая, что обеспечило нас отменного вкуса яйцами. Если взобраться наверх и посмотреть на сей картографический шедевр, впечатление необыкновенное; и как это славно – лежать ночью в гамаке, прислушиваясь к умиротворяющей беседе лягушек.

В рамках темы не могу не отметить чрезвычайные достижения в перестройке террас на склонах, что во времена инков снабжали город провизией. Жители вырезали кубиками наносный слой ила, под которым город был погребен во время наводнения, чем убили сразу двух зайцев: теперь эти «андены» буквально ломятся от овощей, а на участках, где урожай уже снят, пасутся овцы и козы, подъедающие стебли. Горожане еще соорудили огромный механизм, чтобы спускаться на плато, и хорошо отремонтировали все старые каменные строения; я склонен предположить, что дух инков жив в здешних местах и поразил души людей, если можно так выразиться, монументофилией.

Еще эти люди очень любят разные истории и, вероятно, потому так много времени проводят на площади. Здесь они слушают проповеди отца Гарсиа, который не преминет развлечь людей своей способностью левитировать, когда увлечется повествованием. Его проповеди состоят главным образом из запутанных историй, передаваемых в народной, часто колоритной манере, и обычно касаются деяний ангелов и бесов. Похоже, проповеди должны объяснить нравы мира и сверхъестественные причины его нынешнего состояния. С богословской точки зрения идеи Гарсиа весьма неортодоксальны, не сказать – безумны, но трюк с левитацией многих слушателей убеждает, как и любопытный голубой нимб у проповедника вокруг головы.

Здесь же на площади можно открыто подслушивать побасенки, которые Аурелио рассказывает своей покойной дочери Парланчине. Видимо, он поджидает ее на площади, пока она не даст о себе знать, сыграв с ним какую-нибудь шутку. Парланчина сдергивает с него шляпу, или закрывает ему глаза руками и спрашивает: «Угадай, кто это?» – или утаскивает у него из котомки бутыль с кокой. Аурелио бранит дочь, а потом говорит: «Ладно, расскажу тебе сказку, но только если прекратишь свои шалости и будешь слушать».

В тот день, когда прибыл трехсотлетний старик, Аурелио уже рассказал три истории: одну про то, как броненосец плел себе панцирь к вечеринке, но перепутал время и последние узелки связал второпях, чтобы поспеть, р работой; одну про женщину по имени Сабаре, которая первая посолила еду; и одну – про женщину, которая вышла замуж за ягуара и снабжала мясом всю деревню, пока сама не превратилась в ягуариху, и тогда неблагодарная семья убила ее, что стало причиной вечного разочарования ягуаров. Аурелио как раз начинал следующую – про детей, с которыми плохо обращались, и они ушли из деревни и уплясали в ночное небо, вот почему ни в коем случае нельзя бить ребенка, и тут в конце аллеи с обелисками появился незнакомец, кричавший во все горло:

– Кто-нибудь видел тварь? Твари никто не видал?

Когда он приблизился, мы увидели костлявую личность верхом на жалкой лошаденке. Незнакомец был облачен в грубую мешковину, сшитую на манер туники, в стременах торчали босые ноги, а в руках он держал здоровенную палку, которую явно почитал за копье. Волосы длинные, жидкие и седые, такая же борода, а жесткая кожа задубела, как седло, и потемнела после долгих лет под солнцем. Глазки – как черные булавочные головки, что наводило на мысль о курении марихуаны, а заговорил старик с преувеличенной жестикуляцией, напоминая злодея из мелодрамы. Прервав рассказ Аурелио, незнакомец подъехал к нам и властно сверкнул глазами сверху:

– Тварь здесь?

– Какая тварь? – спросил Мисаэль, ухмыляясь до ушей; он подтолкнул Хосе локтем, точно приглашая разделить общее молчаливое мнение, что приехал сумасшедший.

Вопрос явно сбил человека с толку.

– Какая тварь? – повторил он. – Та, что принимает много обличий, а в животе у нее урчит, словно где-то бежит свора собак и лает. Видели вы ее?

– Так это, наверное, дон Эммануэль, когда пережаренной фасоли поест! – выкрикнула Фелисидад, и все засмеялись.

– А где этот дон Эммануэль? – требовательно спросил незнакомец. – Я должен его убить.

Тогда дон Эммануэль, выпятив пузо и рыжую бороду, выступил вперед, в глазах у него мелькали смешинки. Быстрым, почти неуловимым движением незнакомец опустил палку на голову несчастного дона Эммануэля, и тот как подкошенный рухнул на землю. Фелисидад бросилась на обидчика, стащила с лошади, выдрала клок волос и так сильно укусила в плечо, что у старика обильно полилась кровь.

Когда рукопашная утихла, а дон Эммануэль вернулся на этот свет и сел, уныло потирая голову, мы выслушали незнакомца, который, вероятно, часто становился жертвой подобных недоразумений.

– Причина моего прискорбного появления в том, – сказал он, – что мне триста лет, и я не могу умереть, пока не прикончу тварь. За это время я много раз объехал вокруг света, даже переплывал океаны, из-за чего всегда погибала моя лошадь, и мне приходилось покупать другую, но я все еще не отыскал твари. – Он безнадежно покачал головой, а мексиканец-музыковед спросил:

– Послушайте, приятель, так лучше же не убивать тварь, и тогда будете жить вечно, ну?

Старик вздохнул и взглянул как-то снисходительно, словно мексиканцу не дано понять.

– Странствия изнурили меня хуже, чем если бы во мне кишели глисты, – сказал он, – и я желаю упокоения смерти сильнее, чем юноша вожделеет женщину. Можешь ли ты постичь, как утомительно путешествовать верхом двести пятьдесят лет в поисках твари? У меня было тридцать три лошади, и каждый раз, когда они погибали, горе снедало меня. Все мои друзья давно умерли… Тут где-нибудь можно поесть?

Фульгенсия Астиз, грозная сантандерианка, отвела его в «Донну Флор» – так Долорес называет свой ресторан, – и туда набилось много желающих удовлетворить свое любопытство. Долорес велела им заказывать еду или убираться, но никто и с места не двинулся, и мы смотрели, как старик съел две маисовые лепешки, три сдобренных перцем пирога, чангу,[57] миску санкочо, тарелку тушеной тыквы с цыпленком и сладкой кукурузой, целый ананас, двух морских свинок и ногу небольшой викуньи. Нет нужды говорить, все мы были крайне изумлены, но старик сообщил нам, что за триста лет его пищеварительная система изрядно расшаталась, и ему приходится поглощать еду в огромных количествах, чтобы хоть как-то поддерживать себя. С Долорес он расплатился монетами из старого кожаного кошеля – на них отчетливо виднелся профиль бразильского короля Педро Первого. Дионисио потом забрал их в столицу и взамен привез Долорес несколько тысяч песо.

А незнакомец взобрался на лошадь и печально отправился на поиски своей твари, вырвав у Аурелио обещание, что его призовут, если кто-нибудь вдруг ее встретит. Я часто воображаю, как старик воюет с тварью, но никак не могу ясно себе представить, что же это за тварь такая. Лишь какое-то размытое пятно мечется и визжит.

24. возвращение в Ринконондо

Бабка Тереза была личностью особенной. Это из-за нее в церкви появилось уведомление: «Особая просьба Богородицы: по четкам не молиться». Когда Терезе исполнилось всего двенадцать лет, она, пребывая в том критическом возрасте, когда внезапный расцвет девичьей чувственности выражается и находит утешение в приступе религиозного пыла, отправилась в пещеру трех изваяний. Тереза влюбилась в Христа. Он, окутанный славой, но по-прежнему с кровоточащими ранами, неизменно стоял перед ее мысленным взором, и ее обволакивала Его женственная нежность и окружала Его мощная мужественная защита. Лицо Терезы излучало такую безмятежную умиротворенность, что ее свежая прелесть не вызывала похотливых желаний у мужчин, и уже в том возрасте Тереза обладала невероятной способностью любить животных, что совершенно несвойственно общине, откуда она была родом, – крестьяне относились к своей скотине в лучшем случае с хозяйским безразличием, а в худшем – с бездумной жестокостью. В те дни Тереза держала у себя обезьянку-капуцина и носила ее за пазухой, а та обхватывала ее ручками за шею в объятии вечной любви и прижималась к щеке.

В пещере Тереза села у водопада и выпустила обезьянку, чтобы прочитать молитвы по четкам. Зверек быстренько вскарабкался на ветку пламенеющего цветами дерева и развлекался, обрывая цветки, а Тереза перекрестилась на распятие, закрыв глаза, прочитала апостольский «Символ веры» и по первой бусине четок начала «Отче наш». Она отложила третью бусину и стала повторять «Богородица-дева, радуйся», когда звонкий голос сказал:

– Тереза, прекрати, пожалуйста.

Девочка открыла глаза, огляделась, ничего не увидела и стала читать «Славен будь». Дойдя до средней бусины в четках, она приступила к десятикратной «Богородица-дева, радуйся» первого таинства, но прочитала только второй раз, когда тот же звонкий голос вновь прервал:

– Тереза, я что, по два раза должна тебя просить?

Вздрогнув, она открыла глаза, посмотрела наверх и увидела свечение вокруг головы статуи Пресвятой Девы, сияние такое яркое, что не различишь лица. Дрожащая Тереза прикрыла глаза рукой, но подняться и убежать не смогла.

– Имей в виду, – сказал голос, – ты сделаешь мне большое одолжение, если не будешь больше читать молитвы.

Юная Тереза, не найдясь, что бы такое сказать умное и значительное, спросила:

– Почему? – и тут же пожалела о своем нахальстве.

Глубокий вздох раздался из-под яркого сияния, вздох, выражавший, казалось, всю мировую скорбь.

– А как бы тебе понравилось, Тереза, все это слушать? Только представь, для одного полного цикла на четках мне приходится шесть раз выслушивать «Отче наш», апостольский «Символ веры», шесть «Славен будь», длинную литанию, заключительную молитву и пятьдесят три раза «Богородица-дева, радуйся». Некоторые осиливают все пятнадцать таинств, и тогда мне приходится выслушивать «Богородица-дева, радуйся» сто пятьдесят раз.

– Сто шестьдесят пять, – поправила Тереза.

– Совершенно верно, – ответил голос, – и терпеть это уже выше моих сил. Вообрази, ежеминутно миллионы людей по всему миру в неприличной спешке тарабанят молитвы. Такое впечатление, будто голова постоянно засунута в улей, где гудят рассерженные пчелы. Если хочешь вознести молитву, пожалуйста, читай «Богородица-дева, радуйся» только раз для каждого таинства, и медленно, со вниманием.

Тереза, ничего не принимавшая на веру, возразила:

– Но, Пресвятая Матерь, в моем молитвеннике сказано, что у Фатимы ты настаивала, чтобы мир читал эти молитвы, и там еще говорится, что четки дали святому Доминику, чтобы одолеть ересь.

Раздался еще один невероятно тяжелый вздох:

– Говоря между нами, святому Доминику за многое придется ответить. Ты сделаешь, как я прошу?

– Да, Пресвятая Матерь, – сказала Тереза, по-прежнему прикрываясь рукой от несказанного, а теперь и пульсирующего лучезарного сияния.

– Еще одно, – продолжил голос, – у меня весточка тебе от Моего Сына. Он говорит, ты должна научиться любить Его не только истинного, но и каким найдешь Его в своих собратьях.

С этого момента в городке Ринконондо не молились по четкам, а Тереза искала Иисуса в лицах родных, в беззубых физиономиях нищих бродяг, в выражении глаз мэра, в наигранной лихости городских шлюх и в объятиях человека, с которым прожила всю жизнь, – он умер незадолго до того, как ей исполнилось семьдесят. Когда это случилось, Тереза купила у батрака дона Маскара другую обезьянку-капуцина, рассудив, что этой невинной любви ей хватит дотянуть до собственной кончины, когда все, как и полагается, вернется на круги своя.

Тереза сидела на площади и лущила каштаны, время от времени скармливая ядрышки своей подружке обезьянке, когда во главе отряда из двадцати головорезов – большинство верхом на мулах и лошадях, и все вооружены ружьями и мачете, – в поселке вновь появились отец Валентино и отец Лоренцо.

Кто же были эти люди и тысячи им подобных, что поподняли ряды крестоносцев? Пожалуй, стоит объяснить; оглядываясь на прошлые события, многие ломали голову: как же получилось, что народ, и без того растревоженный бандитизмом и раздраем в стране, поддался возрождению бесконечного религиозного конфликта, который стал бедствием на десятилетия и разрешился только непростыми конституционными компромиссами? В прошлом либералы безжалостно убивали, пытали и насиловали во имя современного светского государства, а консерваторы делали ровно то же самое во имя католической теократии; войны продолжались так долго, что никто уже не знал, когда заканчивалась одна и начиналась другая. Военные конфликты длились веками, и в конце их ни один человек не мог вспомнить, из-за чего они затевались и какими были исходные претензии сторон. Финальный мирный договор включал требования либералов, которые изначально были консерваторами, а те настаивали на внесении в договор пунктов, за которые по первости сражались либералы. Единственный способ постичь столь невероятный исход – понять, что в психологии народа существовало атавистическое стремление к возбуждению войной, которое неодолимо искало самовыражения, особо не заботясь о поводах и цепляясь за малейшие, непозволительно инфантильные предлоги. Менталитет нации не видел противоречия в захвате чужой страны и навязывании ей пацифизма. Вместе с тем он непременно обладал жаждой наживы и был столь наивен, что совершенно не осознавал собственного цинизма. Таким образом, война за идеалы проявлялась разгулом грабежей, когда добычей становились ничтожные пожитки бедняков и неприкосновенность женского тела. В такие времена страх и презрение мужчины к женщине выливаются в поток изнасилований и увечий, а стремление к превосходству и острым ощущениям оставляет след из мертвецов, что гниют в земле со вздувшимися от червей собственными яйцами во рту.

В общем, отцу Лоренцо и отцу Валентино не составило труда набрать «охрану» – многочисленнее, чем предполагалось, слишком своенравную и бесконтрольную; в конечном счете отцам пришлось смириться со зверствами и утешаться мыслью, что при сотворении великого блага всегда совершается и некоторое зло. За посулы полного отпущения грехов нашлись люди, готовые уйти из-под занудливой опеки жен, люди, ради приключений бросившие изнурительную работу за гроши, такие, кто был счастлив разбойничать во имя Иисуса Доброго, Кроткого и Смиренного. Отцы начинали ведущими, но из опасения стать ведомыми превратились в соучастников. То же произошло и со всеми остальными священниками, в результате обнаружившими, что их усилия обернулись разорительным нашествием человеческой саранчи, во главе которой стояла мрачная несокрушимая фигура монсеньора Рехина Анкиляра. Разъезжая на громадном коне, он будто находился одновременно повсюду, а в распятии, что висело у него на цепи, мелькали отсветы горящих лачуг и красный блеск луны.

На площади отцы зазвонили в колокольчики и призвали к покаянию, а когорта охранников развалилась под деревьями; одни наполнили бутыли из корыта с дождевой водой, другие набрали веток для костра, чтобы на ножах поджарить мясо, как делают пастухи. Нудные песнопения привлекли жителей, у которых глаза светились веселым любопытством и удивлением: надо же, после вссх унижений сволочные попы столь опрометчиво прикатили снова. Как и в тот раз, гуайява рассекла воздух и расплющилась на голове отца Лоренцо. Но теперь прогремел выстрел, и главарь бандитов угрожающе поднялся.

– Слушайте, что человек говорит, – сказал он и сплюнул на землю – мол, возражения не принимаются. Люди стали слушать.

Они услышали, как отцы порицают все, почитаемое священным: Рикардо Ринконондоского изображают сумасшедшим, Магомета поносят как еретика и многоженца, пещеру называют языческой гробницей порока, под страхом вечной адовой муки велят убрать минареты и восстановить чтение молитв по четкам. Вот тут-то бабка Тереза поднялась и проковыляла к отцу Лоренцо. Опираясь на палку и поддерживая цеплявшуюся за шею обезьянку, она призвала всю ярость старого хилого тела и сказала:

– Молодой человек, Пресвятая Матерь через меня повелела не читать молитвы по четкам. Кто ты такой, чтобы перечить Богоматери?

С благочестивой набожной жалостью, от которой явно отдавало снисходительностью знающего человека, Лоренцо покачал головой:

– То была не Богоматерь, а искуситель в одном из обличий. Тебя ввели в заблуждение, поверь моему слову.

– Это была Пресвятая Матерь, – настаивала бабка Тереза, – она со мной говорила.

– Ты хоть представляешь, что такое ад? – спросил отец Валентино. – Хочешь попасть туда? Все туда отправитесь, все, коли не сойдете с ложной стези. Уповайте на милосердие Господне!

Бабка Тереза взглянула на священников и задрожала от гнева. Хотя глаза слезились, она разглядела отталкивающее самодовольство, потрясающий кладезь тупой несомненности, ужасающую душевную спесь, скрытую за покорным смирением, и почувствовала омерзение. Не раздумывая, она подняла палку и обрушила ее на головы церковников. Те закрывались руками, а горожане хлопали в ладоши, свистели, и даже охрана восхищенно улыбалась.

И тут главарь бандитов, почуяв возможность заработать постоянное местечко в раю, решил преподать собственный урок богословия. Шагнув вперед, он вырвал палку из рук старухи, и бабка Тереза неуклюже повалилась в пыль. Главарь нагнулся, взял у нее с плеча испуганную обезьянку и, сунув ее под мышку, направился к костру.

Костер уже ярко разгорелся, и главарь, повернувшись к людям, поднял маленькое существо.

– Смотрите! – крикнул он. – Я покажу вам, что такое ад! – Держа обезьянку на вытянутой руке, он поднес ее к пламени.

Среди пораженных горожан воцарилось молчание, а капуцин пронзительно закричал и стал корчиться. Вознесся клуб черного дыма – вспыхнула мягкая серая шерстка, и липкий запах горелого мяса затопил площадь. Капуцин кричал, как ребенок, которому делают больно, извивался, пытаясь вскарабкаться по руке палача, скалился от муки и непонимания, задыхаясь в дыму собственного сожжения. Главарь бросил его в костер. Обезьянка вскочила, на секунду показавшись силуэтом во взметнувшемся пламени, но тут же рухнула, скорчилась, дернулась в предсмертной агонии и затихла безжизненным угольком. Разыгравшаяся драма ужасной обезьянкиной смерти парализовала потрясенных людей, все стояли не шевелясь. Потом какая-то женщина протяжно завыла в гневе и сострадании, какого-то мужчину вырвало, а опустошенная бабка Тереза, охваченная безжалостным презрением, подобрала палку и подошла к костру взглянуть на останки последней подружки, что съежились, скорчились в огненном гнездышке. Закрыв лицо руками, Тереза опустилась на колени, слезы текли между пальцев. Медленно обернувшись к священникам с пепельно-серыми лицами, она просто сказала:

– Я буду в царствии небесном раньше вас. Никто не успел ее остановить; Тереза раскинула руки и бросилась лицом в костер, на мгновение второй раз в жизни увидев свет ярче солнца.

25. из записных книжек генерала Фуэрте

Городским уставом определено: «Строго запрещается делать аборты путем подвешивания женщины вверх ногами в мешке с муравьями и избиения ее до тех пор, пока не выкинет. Разрешается проводить аборты посредством высушенного зародыша ламы». Он постановляет также: «Все приезжие, пожелавшие воспользоваться борделем, должны иметь справку ипасуэнской лечебницы о чистой крови» и «Любой человек, давший плохой совет, несет ответственность за его последствия». Можно найти такие параграфы, как: «Город не одобряет обычая индейцев-кечуа отнимать младенцев от груди путем смазывания сосков прогорклым жиром морских свинок», и такие поэтические образы, как, например: «Золото – пот солнца, а серебро – слезы луны» или: «Когда боги плачут, их слезы превращаются в ягуаров».

Устав основывается на том, что всякий может представить на рассмотрение совета городских лидеров любое предложение, и оно принимается, если не вызывает возражений ни у кого из них. Например, Летиция Арагон, узнав про обычай аборта, когда женщину, подвешенную вверх ногами в мешке с муравьями, избивают, предложила эту практику отменить. Летиция была возлюбленной Дионисио Виво в Ипасуэно, когда он переживал накат безумия, и приехала в Кочадебахо де лос Гатос, чтобы родить его ребенка; здравый рассудок вернулся к Дионисио, и они вновь стали любовниками. Летиция зарабатывает на жизнь необычайным талантом возвращать потерянные вещи – каждый вечер перед сном находит их в своем гамаке.

Пункт, что все приезжие должны перед посещением борделя получить справку о чистой крови, предложил Хекторо; это прямое следствие внезапного наплыва любопытных туристов, читавших «Прессу». Газета поместила высказывание дона Эммануэля: «Кочадебахо де лос Гатос – великолепный подводный город неослабного блуда», – что вызвало огромный интерес у определенного типа читателей мужского пола. Они толпами стекались в город под видом торговцев, путешественников, богатых гринго и этнологов. Большинство в дороге приобретало одежду у индейских племен, надеясь таким образом скрыть, что они – в основном городские пройдохи, но нашествие пончо, безмолвных свирелей и красных шапок с наушниками выдавало ряженых с головой. Чужаки бессовестно приставали к девушкам, напивались и выстраивали такие очереди в бордель, что у Хекторо лопнуло терпение. В довершение всего по стране прокатилась волна мрачных слухов: мол, американцы придумали новую болезнь, от которой становишься фиолетовым, чахнешь и умираешь от любого чепухового недомогания, и оттого шлюхи уж очень неохотно шли на контакт с приезжими. По счастью, большинство визитеров не выдерживало присутствия такого количества ягуаров и довольно скоро уезжало.

Пункт о плохом совете предложил мексиканец-музыковед, который живет с двойняшками Эной и Леной. Может, он и одаренный музыкант, ученый, молод и хорош собой, но все же несколько болтлив и простодушен. Однажды народ устроил спортивный праздник: проводили забеги, дырявили шляпы из ружей, перетягивали с Качо Мочо канат, состязались, кто выше загонит по склону трактор Антуана задним ходом, с двадцати пяти шагов набрасывали лассо на дона Эммануэля и разные другие номера, больше или меньше требующие мужской удали.

Мексиканец-музыковед записался на стометровку и был чертовски уверен в победе, потому что тренировался, взбегая по горному склону к своему домику. Другие не готовились: считается, что настоящий мужчина и так победит, не тратя попусту время и силы, а кроме того, существует общее мнение, что тренировка – своего рода жульничество.

Мексиканец был уверен, что победа в кармане; он болтался по барам и всем рассказывал, какой возьмет приз, – а разрешалось выбрать три книги из лавки Дионисио Виво. Музыковед там уже побывал, выбрал книги и попросил Дионисио отложить их, чтобы забрать после победы. Но дон Эммануэль сбил его с панталыку – отзывает в сторонку и говорит:

– Только между нами, приятель; секрет стометровки в том, чтобы позволить другим рвануть вперед и измотаться, а когда они выдохнутся – спурт, и всех обходишь. Тут главное по-умному силы распределить.

Мексиканцу очень понравился совет, он благодарил дона Эммануэля и жал ему руку. Разумеется, когда забег начался, все, кроме мексиканца, вылетели, как пули, а он позорно финишировал последним. Он так разозлился, что попытался макнуть дона Эммануэля головой в котел донны Констанцы с гуарапой,[58] но Мисаэль с Хосе удержали. Увидев, как все над ним смеются, мексиканец опрокинул котел и ушел домой, дулся там два дня, никому не показываясь на глаза, а потом отправился к Ремедиос с новым пунктом для городского устава.

Осложнения с забегом на этом не закончились: хотя явным победителем стал капитан Папагато, Аурелио, Педро и Дионисио (все трое общаются с покойниками) настаивали, что Федерико вырвался вперед на несколько метров, а второй пришла Парланчина. Серхио, поскольку Федерико – его сын, а Парланчина – сноха, естественно, поддакивал, хотя и не мог утверждать, что на самом деле был свидетелем победы двух духов. Возникла серьезная перебранка, пока Аурелио не сообщил: Федерико и Парланчина решили, что их невесомость дала им несправедливое преимущество, и они хотят, чтобы приз получил капитан Папагато, а книги им все равно не нужны, поскольку оба не умеют читать. Вот почему в уставе есть и такой параграф: «Люди, которых большинство не видит, не должны использовать это обстоятельство к собственной выгоде»; неосведомленные воспринимают этот пункт как выпад против далеких от народа политиков.

Интересный тип, оказывается, капитан Папагато. Это он предложил включить в устав такие чудные пункты: «Будь у черепахи колеса, ползала б гораздо быстрее» и «Летучие мыши спят вниз головой, чтоб их не перепутали с птицами»; он сильно переменился с тех пор, как служил у меня адъютантом в Вальедупаре. В те дни он был добросовестным и застенчивым, армию любил, словно молодую жену, как, впрочем, и я. Вернувшись из камеры пыток генерала Рамиреса, я узнал, что капитан сменил имя на Папагато, обзавелся четырьмя громадными черными ягуарами, судя по всему, рожденными моей ослицей Марией, и стал весьма удачливым бабником. Когда мы дезертировали и кошки привели нас в этот город, капитан только раз взглянул на Франческу и безумно в нее влюбился, но кто бы стал его винить?

Ей только семнадцать, она такая живая, ласковая, так по-девичьи прелестна, как бывают девушки, пока не угроблены рождением детей и непосильной работой. У нее очень длинные вьющиеся темные волосы, просто невозможно оторвать взгляд от изгибов ее тела, взор скользит по этим дерзким грудкам, плоскому животу и отдыхает на кульминации бедер. Можно мечтать часами, представляя, как она выглядит обнаженной, и, полагаю, капитан Папагато на этом себя и ловил. Уголки рта у нее слегка загибаются кверху, отчего она будто всегда улыбается – очень привлекательно, скажу я вам. Должен еще признать, ее густые брови прекрасно оттеняют сияющие карие глаза, это тоже просто очаровательно.

Капитан Папагато под малейшим предлогом крутился перед ее домом, изо всех сил стараясь, чтобы это выглядело так, будто он просто ищет дружбы с ее отцом Серхио. Каждый вечер он приходил ко мне и говорил: «Генерал, сегодня она мне дважды улыбнулась», – или: «Генерал, сегодня она вставила цветок в волосы, как думаете, это мне сигнал?», – и мне приходилось все это слушать и высказывать свое мнение. Я посоветовал ему всегда брать с собой ягуаров, чтобы, гладя их, соприкоснуться с Франческой руками и найти верную тему для беседы: «Как они себя сегодня чувствуют? Не слишком ли они большие?» – и тому подобное. Затем капитан доложил, что, когда их руки соприкоснулись, Франческа свою не убрала, и мы сочли это обнадеживающим знаком.

И вот однажды он влетел ко мне в дом, как на пружинах – я подумал, сейчас крышу головой снесет; оказалось, вечером, гуляя с кошками, он столкнулся с Франческой. Ремедиос мне потом рассказала, что видела, как Франческа выслеживала капитана и побежала вперед, чтобы «случайно» оказаться у него на пути. Естественно, прогулка стала совместной, и все произошло так стремительно, что вернулись они не только с до крови зацелованными губами, но и с решением пожениться. Капитан Папагато поведал: Франческа немного опасается мужчин, поскольку Федерико напоследок сказал, что мужчин следует остерегаться, и ей хотелось выполнить последнюю волю брата.

Капитан отправился просить позволения Серхио, но услышал, что обычай требует прислать «свата», а не обращаться напрямую. Сватом должен быть уважаемый человек в возрасте, и, конечно, я тут же оказался в западне и был вынужден принять эту роль на себя. Она оказалась невероятно утомительной. Пока Франческа и ее возлюбленный развлекались на утесах, мне пришлось вести себя так, словно я сам жених. В первое посещение упоминать о деле не разрешалось вообще, и я просидел весь вечер, попивая писко и молча дымя сигары одну за другой. На второй вечер пришлось делать то же самое, но в какой-то момент требовалось спросить: «Франческа так мила, не пора ли ей отправиться в новый дом?»

На третий вечер я должен был сказать: «Капитан Папагато – очень хороший парень, как вы думаете, не пришло ли время жениться ему на достойной девушке?», – а в четвертый – следовало переходить к делу и говорить: «Гуляя вдвоем, капитан Папагато и Франческа вызывают толки; не согласны ли вы, что следует положить этому конец, соединив их в одном доме?» Все это строго расписано, как и ответ Серхио: «А сможет ли он ее обеспечить? Пусть принесет подарки, покажет, что имеет достаточно».

Бедному капитану Папагато пришлось принести четыре мешка маиса, два – картошки, овцу, пару армейских ботинок и экземпляр моей брошюры о бабочках с картинками на ножках, прежде чем Серхио дал согласие на помолвку. Похоже, здесь это считается нормой – прожить несколько лет вместе, прежде чем пожениться, достаточно просто быть помолвленными. Может, это пошло от того, что церковь стремилась освятить браки, уже заключенные по местным правилам.

О дальнейшем я только могу вспомнить, что у меня было мучительное похмелье после трехдневного праздника, а еще Хосе рассказал, что я залезал на крышу дома Гонзаго и мочился оттуда на осла Мисаэля. Молю Бога, чтобы это оказалось неправдой. Что касается Франчески и капитана, то Ремедиос сказала мне, что Глория сказала донне Констанце, что Франческа ей говорила, будто капитан «чистый жеребец», а тот, в свою очередь, поведал мне по секрету, что «Франческа, благодарение Богу, ненасытна». Молодые переехали в соседний дом и соорудили кровать, такую большую, что на ней разом умещаются и они сами, и четыре ягуара; то есть задняя комната – одна сплошная постель. Они устраивают такой шум во время сиесты, что я теперь затыкаю уши воском, но поскольку с другой стороны от меня живут Фелисидад и дон Эммануэль, а напротив – донна Констанца с Гонзаго, я могу успешно распроститься мыслью о спокойном сне, если только не перееду куда-нибудь.

26. бойня в Ринконондо

Мэр Ринконондо с двумя полицейскими появился на площади как раз в тот момент, когда почти всех жителей охватила истерика. До этого он выезжал на хасьенду дона Маскара, где расследовал подозрительный случай порчи скота, и большую часть сиесты, прижимая к носу платок, бродил под одуряющей жарой от одного раздувшегося трупа к другому. Поскольку дон Маскар фактически являлся местным каудильо,[59] резонно было предположить, что у него имелись всякого сорта враги: например, уволенный десятник или батрак, заподозривший, что нескромным вздутием живота дочь обязана его хозяину. Но один полицейский углядел кончик рога, торчавший из пруда, отчего пришли к заключению, что на скотину и впрямь наведена порча, но кем-то из самого стада. Полицейские и мэр, хоть это и не входило в их должностные обязанности, помогли батракам в малоприятном занятии – вытащить преступившего закон и покончившего с собой бычка. Потом они переоделись в одежду, взятую у дона Маскара, который благодарно предложил, чтоб их собственное платье выстирала его прачка. В здешних местах все понимают, как важно поддерживать добрые отношения между каудильо и правоохранительными органами.

И так вышло, что эти трое вернулись в Ринконондо, как раз когда бабку Терезу за ноги вытаскивали из огня. Вокруг плотно сгрудились люди, и вначале было непонятно, что происходит. Громко причитали плачущие женщины, гневно кричали мужчины, а потом мэр и полицейские увидели группу хорошо вооруженных чужаков, чей враждебный вид доверия не вызывал.

Мэр потер щетинистый подбородок, собрался с духом, напустил на себя привычный вид мужественной решительности и протолкался сквозь толпу. Сначала он увидел двух священников, которые, стоя на коленях перед телом женщины, совершали последнее причастие; мэр подался вперед, пытаясь разглядеть, кто там, и потрясенно отшатнулся, как после удара в лицо. Голова женщины являла собой что-то бесформенное. Мэр увидел кровавое водянистое месиво синевато-багровой плоти в золе и тлеющих углях, на котором вздулись огромные желтые волдыри; из перекошенного рта донесся стон, подобный тому, что мэр слышал, когда как-то на празднике бык рогом выпотрошил полицейского. Толпа смолкла, будто ей вдруг передалось потрясение мэра.

– Кто это? – спросил он.

– Бабка Тереза, – ответили из толпы. – Все из-за этих сволочей.

– Умерла? – спросил мэр, и когда отец Валентине, взглянув на него снизу, ответил: «Нет», узнал священника и понял, что назойливые попы вернулись и опять натворили бед. Вытащив из кобуры револьвер, он сильно ткнул им отцу Валентино в грудь. Глаза у мэра сверкали бешенством, палец на спусковом крючке подергивался – градоначальник был на грани убийства, но сдержался и опустил пистолет.

– Вы закончили с отпущением грехов?

– Да. Теперь уже недолго.

Мэр посмотрел на нечто отвратительное, лежавшее у его ног и некогда бывшее одним из самых уважаемых старейшин поселка, резко нагнулся и выстрелил старой женщине в середину лба чуть повыше глаз. Раньше мэр никогда такого не делал, и потому не мог знать, что затылок разнесет, а ноги и сутаны священников украсит месиво из крови и мозгов; он мрачно улыбнулся, отер лоб и холодно произнес:

– Река вон там.

Содеянное ужаснуло священников.

– Вы совершили страшный грех, – еле выговорил отец Лоренцо. – Да простит вас Господь.

– О своих душах позаботьтесь, – сказал мэр и подозвал полицейских: – Рейнальдо, Аратильдо, заприте попов и допросите свидетелей. Мне придется доложить губернатору.

Он прошел через площадь к отряду стушевавшихся крестоносцев. Их было человек двадцать – сброд весьма отталкивающего вида. Мэр ощутил, как в животе пустотой шевельнулся страх, но сделал глубокий вдох и расправил грудь, чтобы выглядеть крупнее и значительнее. Из нагрудного кармана достал блокнот с карандашом в пружине. С самым невозмутимым видом оценил взглядом группу и интуитивно угадал, кто у них главный. Ткнув в него пальцем, мэр спросил:

– Имя?

– Эмперадор Игнасио Кориолано, – ответил тот, и его приспешники заухмылялись.

– Ага, министр, – саркастически хмыкнул мэр. Он убрал блокнот в карман, достал из кобуры револьвер и слегка придавил курок. – По правде говоря, мне наплевать, как тебя зовут. Но все вы сейчас положите оружие на землю и сделаете три шага назад.

Мэр крикнул через плечо кучке мужчин, которые все еще в ужасе зачарованно смотрели на останки бабки Терезы, и те нерешительно подошли. Мэр еще раз велел крестоносцам бросить оружие, костяшка пальца на спусковом крючке побелела. Главарь бросил взгляд на своих людей, словно отрекаясь от собственной трусости, и с нарочитым безразличием швырнул карабин; остальные последовали его примеру.

– Соберите ружья, – сказал мэр жителям, а затем снова обратился к охранникам: – Если пожелаете остаться у нас, получите их назад утром.

Захватчики рассеялись по барам, отправились в бордель, а мэр запер оружие в школе, что раньше служила временным узилищем отца Валентино и отца Лоренцо. Тем временем в ратуше этих двоих допросили полицейские, и они дали благоразумно правдивый отчет о событиях, что привели к смерти бабки Терезы. Часом позже, опросив других свидетелей и удостоверившись, что наказуемого преступления не совершено, мэр освободил трясущихся от страха церковников с условием, что те отслужат по старухе заупокойную мессу. Но жители не позволили этого сделать, и священники покаянно выжидали, когда тело предадут земле, а люди разойдутся, и только потом отслужили панихиду. Пристыженные и проигравшие, они отправились к пещере трех изваяний и провели ночь в молитвах, а наутро, зачарованные талдыченьем священных слов, вышли в праведной самоуверенности, как и до трагедии на площади.

За ночь произошло три события, которые привели к неминуемой катастрофе следующего дня. Во-первых, банда изрядно напилась: крестоносцы, находившиеся вдали от дома и потрясенные дневными происшествиями, стремились доказать друг другу свое мужество. Во-вторых, городские шлюхи не захотели иметь с ними дела, что сначала разозлило охранников, а потом вызвало желание отомстить, и выпивка его только подогрела. В-третьих, пока городок спал, они взломали дверь школы и забрали свое оружие.

На рассвете жителей разбудили пронзительные крики и проклятия; выскочив из домов, они узрели сцену невероятной дикости – ничего подобного никто не видел со времен Произвола. Бандиты толпой ворвались в бордель и за волосы вытащили девушек на улицу. Крестоносцы творили над ними такие низости, что поначалу горожане совершенно растерялись, не зная, что предпринять.

Восемь девушек были зверски изнасилованы двадцатью мужчинами по очереди. Казалось, ежесекундно глазам предстает новая чудовищная сцена. Вот один охранник насилует девушку, другой раздирает ей рот, а третий клещами рвет золотой зуб. Вот распростертую девушку прижали к земле, и один пьяный гасит о ее грудь сигарету, а другой мочится ей на лицо. Вот девушку привязали за ноги к ветке и безжалостно секут; кровь стекает на землю, и через всю площадь видно, как при каждом ударе капли посверкивают на биче. А вот самое ужасное – главарь бандитов засунул стволы дробовика между ног отказавшей ему девушке и спустил оба курка.

Кто-то вскочил на лошадь и, не разбирая дороги, помчался на хасьенду дона Маскара за помощью. А в поселке мэр выскочил из дома в ночной сорочке и с револьвером. Мэр потряс головой, словно пытаясь поверить в реальность увиденного, уже собрался выстрелить в главаря и выстрелом в грудь был отброшен назад. Он умер неприкаянный – самый храбрый и самоотверженный блюститель порядка, какого когда-либо знал городок.

Спустя полчаса, когда на площадь прискакал дон Маскар со своими людьми, почти все девушки были мертвы. В здешних местах женщины становились шлюхами по необходимости или по неудачному стечению обстоятельств, здесь потаскуха – чья-то сестра, чья-то мать или милая. Быть шлюхой не считалось постыдным, здесь не было извращенной логики других стран, где проститутка – естественная мишень насилия. Жители, ободренные прибытием своего каудильо, объединились и беспощадно перебили злых людей, что принесли смерть в их мирные дома.

Отец Валентино и отец Лоренцо, встревоженные звуками ружейной пальбы, прибежали из пещеры и почувствовали, как сладкий утренний запах мимозы тонет в пороховой гари и липком, неописуемом аромате крови. Девушек уже отнесли в бордель, и священники увидели только окровавленные трупы охранников – их в гамаках тащили из города. В ужасе церковники последовали за процессией. Жители игнорировали подавленных священников, и те чувствовали себя невидимками. Они потрясенно смотрели, как трупы подтянули на ветки гигантской сейбы и оставили уже собравшимся канюкам и грифам. Никогда еще церковники не осеняли себя крестным знамением так часто и с такой механической поспешностью.

Когда все было кончено, к ним подъехал дон Маскар.

– Уходите, – сказал он.

– Уходить? – тупо повторил Валентино, а отец Лоренцо попытался возразить:

– Это зверство… – начал он, но натолкнулся на взгляд дона Маскара.

Дону Маскару было шестьдесят лет, и вот уже тридцать из них он устанавливал в округе неофициальные законы, нанимал на работу, судил, выносил приговоры, благодетельствовал и наказывал за проступки. В свое время он преступал закон, но память о том не горчила, и он приобрел репутацию справедливого и благоразумного человека, что и обеспечило долговечность его правления. Его владения были так велики, что верхом не объехать в два дня, у него имелось несколько тысяч бычков; он казался властным и непобедимым. Стоило ему презрительно взглянуть на человека, и тот затыкался.

Сидя в седле, дон Маскар посмотрел на священников и оперся на переднюю луку седла, давая отдых ногам.

– Послушайте мою проповедь, – лаконично сказал он. – Я не философ, но знаю одно. Ваши религии вызывают войны и препятствуют супружеству. Не будет покоя на свете, пока все синагоги, все мечети, все церкви и храмы не сровняют с землей или не превратят в амбары, и когда это произойдет, вы не найдете никого счастливее Господа Бога. Теперь уходите или… – он показал на тела в окружении неуклюжих грифов, – … я помогу вам отправиться вслед за вашими друзьями. – Дон Маскар приподнял бровь и погрозил пальцем, будто учитель отпускает провинившегося ребенка, и оба священника молча поплелись в дорожной пыли, сломленные тем необъяснимым, что случилось с их верным отрядом.

Двумя неделями позже в столице монсеньор Рехин Анкиляр воспылал новой яростью и решил объединить крестоносцев в непобедимую армию. Он только что побеседовал с отцом Валентино и отцом Лоренцо, узнал, что их охрану без всякого на то повода перебили, и положил доклад проповедников в папку к десяткам других, с такими же отвратительными историями. Похоже, невинных проповедников повсюду терзают и оскорбляют. Наверняка сатанинский заговор. Монсеньор перечитал доклад Святой Палаты и предположил, что эпицентр заговора находится в Кочадебахо де лос Гатос. Даже в самом названии города слышится что-то языческое.

27. лейтенант, который любил рыженьких

Временами вновь расцветала вроде бы непонятная дружба капитана Папагато и генерала Фуэрте, зародившаяся, когда генерал вернулся из центра пыток при Военном училище инженеров электромеханики. У него до сих пор случались приступы невероятной слабости – наследие ужасов, через которые он там прошел. Однажды, когда генерала опять приковала к гамаку парализующая боль в вывернутых дыбой плечах, капитан Папагато с Франческой заглянули его навестить.

Капитан с молодой женой сидели, почесывая ушки выводку ручных ягуаров, а генерал изо всех сил старался не слишком глубоко вдыхать и не делать резких движений, отчего уже чувствовал себя англичанином.

– Ну и как тебе замужем? – спросил он Франческу.

– Гораздо лучше. Я так сильно скучала по Федерико, когда он из дома убежал. А потом его убили, и дядю Хуанито тоже. Мне было так одиноко, и я спрашивала себя, жива ли я сама.

– Говорят, Федерико после смерти женился на Парланчине. Аурелио так сказал.

– Я в это верю, – ответила Франческа, – а отец хранит череп дяди Хуанито, там дырки от солдатской гранаты. Мне все чего-то не хватало, а теперь я счастлива.

Генерал нахмурился.

– Пожалуйста, простите, что так вышло. Если б знал, что творилось от моего имени в моих же частях, очень многих бы отдал под трибунал.

– Теперь это уже неважно, генерал. Армия дала мне Папагато.

Капитан Папагато улыбнулся и погладил волосы Франчески.

– Прелестней женщины не найти, правда, генерал? Человеку для жизни требуются несколько ягуаров-переростков и Франческа. Больше ничего не нужно. – Капитан помолчал. – Позвольте спросить, генерал, почему вы никогда не были женаты?

– Нет, я не педик, если вы об этом подумали, – раздраженно ответил Фуэрте. – Моей женой была армия.

– И больше у вас никого не было?

– Почему же, была одна, – ответил больной. – Раз уж у нас полно времени, я могу о ней рассказать, если вы расположены слушать.

Гости энергично закивали, надеясь получить подробную, трагическую, но полную сладострастия историю.

Глаза генерала подернулись дымкой воспоминания, он попытался представить лицо девушки, но вспомнил только ее запах.

– В то время я был лейтенантом и вел обычную жизнь молодого офицера, если вы понимаете, что я имею в виду.

Капитан кивнул, а Франческа подозрительно и ревниво на него покосилась.

– Меня направили в Кукуту, но заняться там было решительно нечем. Имелись бар и штук пять борделей, но ни одна из их обитательниц не стоила повторного визита, уж извините за такие детали. По субботам один еврей показывал на площади «новейшие фильмы» – сплошное мучение. Полнейшая чепуха, да еще перед финалом обычно разверзались хляби небесные, так что чаще всего мы так и не узнавали, чем все закончилось.

Как-то я сидел в кино и заметил рыжеволосую девушку лет двадцати, а, должен сказать прямо, рыжие всегда сводили меня с ума. Не спрашивайте почему, сам не знаю. Может, потому что, когда я учился в школе, у нас была рыженькая девочка, и от нее сладко пахло сеном. Вы, наверное, не знаете, но у рыженьких самый приятный запах. Сладкий и чистый. Как папайя и жимолость. Есть в этом запахе нечто такое, отчего я благоговейно трепещу, прости меня, Господи. Но ужас в том, что у нас во всей стране почти нет рыжих.

Во всяком случае, мне всегда представлялось, что женщина, которую я полюблю, одну на всю жизнь, непременно будет рыжей. И вот сижу я в кино и вижу прекрасную рыже волоску. С этого момента я уже не видел, что на экране происходит, поскольку смотрел только на нее. И сидел как на иголках.

Потом нарочно столкнулся с ней при выходе, только чтоб вдохнуть ее запах. Пахла она еще лучше, чем выглядела.

– Извините, пожалуйста, – сказал я. – Вот такой я неуклюжий.

Она рассмеялась:

– Я вас прощаю.

Вы понимаете? До сих пор помню каждое ее слово – вот насколько она меня поразила. Я решил не упустить свой шанс и спросил:

– Можно мне вас домой проводить?

Она ответила:

– Если только проводить.

Я ее проводил; думаю, на нее произвела впечатление моя форма, потому что на следующий день, когда я пришел к домишку, где они жили с матерью, она помахала мне из окна и пригласила зайти. Я вошел, не веря в свою удачу, и при дневном свете увидел ее длинные и гладкие волосы, такие чистые, сверкали, как новая медь. Глаза у нее были зеленые, и я тут же влюбился, а вся комната полна ее запахом, я потом его на рукавах своего кителя чувствовал.

Я приходил к ним каждый день, меня угощали, спрашивали про армию, и я, как всякий юноша, старался выглядеть бывалым и уверенным в себе. Вскоре все уже знали, что я за ней ухаживаю, и другие мужчины перестали к ним заходить, а матушка явно считала меня очень выгодной партией и отпускала нас гулять одних.

В один прекрасный день я признался рыжеволоске в любви, и она сказала, что тоже меня любит. Я возликовал и купил ей самый большой на свете букет. Такой огромный, что занял бы все сиденье джипа, если б я не привез его в седле боевого коня в полном соответствии с церемониалом.

Я был молод, и, вы понимаете, желание приключений в постели двигало мною наряду со всем остальным. – Франческа аж вся подалась вперед. – И я настойчиво гнул к тому, чего не мог не желать, если вы улавливаете, о чем я.

Но она была совершенно непреклонна. Не соглашалась ни на что – не позволяла даже провести рекогносцировку или выдвинуть передовой дозор. Никаких там захватов в клещи или скрытых операций за пограничной линией. Ничего. Меня просто лихорадило.

По ночам я не мог уснуть, думая сами знаете о чем, и у меня так дико разыгралось воображение, что, когда полковник однажды сказал мне: «Можете быть свободны, лейтенант», я на полном серьезе ответил: «Спасибо, любимая», – и отдал честь. Я ничего не слышал, даже приказов, и мое подразделение не вышло на парад.

Полковник вызвал меня в кабинет и потребовал объяснений. Я взял быка за рога, сказал правду, и знаете, что он мне ответил? Он сказал:

– Любая женщина примет позицию для стрельбы лежа, если ее попросят выйти замуж.

Вечером я встал на колени и при лунном свете попросил ее выйти за меня; прежде чем вы начнете возмущаться, позвольте сказать: я был абсолютно искренен, ну и, конечно же, надеялся на предварительные поставки из интендантских запасов.

Знаете, что она сделала? Она буквально втащила меня в дом. Еще хотела носовым платком заткнуть мне рот, чтобы я своим пыхтеньем нечаянно не потревожил матушку, а потом стала расстегивать на мне форму. Я говорил про себя: «Спасибо, полковник, благодарю вас!» – и мысленно обещал поставить ему бутылку виски, а она тянула меня к кровати. (Франческа так сильно подалась вперед, что стул опасно накренился, а капитан Папагато засмущался.)

Ну, естественно, я стал ее раздевать и ощущал себя в раю. Ах, какой был запах, и я думал про себя: «Рыженькие – это ангелы, сошедшие на землю, а я сейчас на небесах». Меня слегка разочаровало, что груди у нее оказались маленькими, как у десятилетней, а те округлые редуты – сплошь подушечки саше, чем и объяснялся восхитительный запах ее тела. «Ничего, – думал я, – никто не совершенен, у всех свои маленькие недостатки», – и желание, понимаете ли, так охватило меня, что, как бы это повежливее выразиться, я начал открытый штурм ее главной штаб-квартиры. Она сказала: «Погоди, дай выключу свет», – а я ответил: «Не нужно стесняться, хочу любоваться тобой». Началась нешуточная, смею вас уверить, борьба, совершенно молча, чтобы не разбудить матушку, но я победил. И знаете, что я увидел после этой жалкой победы?

– Нет, – затаив дыхание, ответила Франческа, что, в общем-то, было излишне.

– Я увидел, что она – не натуральная рыжая. На самом деле – брюнетка. Разочарование и обман были столь горьки, что с тех пор я уже никогда не мог вверить сердце женщине. И мне не так уж много встречалось рыженьких. А если встречались, я бы не смог определить – настоящие они рыжие или нет, пока себя не скомпрометирую.

Тем же вечером Франческа снова заскочила к генералу под предлогом угостить его манго. Она застенчиво улыбнулась, помялась и спросила:

– Так вы… потом-то вы с ней что-нибудь сделали?

Генерал Фуэрте загадочно улыбнулся и поерзал, отгоняя колющую боль в шее. Потом его лицо прояснилось, и он побарабанил пальцем по носу.

– Что-то память меня подводит, – сказал он и подмигнул.

28, в которой его превосходительство президент Веракрус рукоблудит, а Медио-Магдалена горит

Историософы ведут жаркие споры об условиях, необходимых для развития исторического процесса. Одни, тратя массу сил на тщательное исследование соотношения экономического базиса и культурной надстройки, доказывают необходимость определенных социальных условий, а другие приводят доводы за то, что история – податливый материал в руках людей, достигших величия.

Горячая дискуссия велась среди историков и о том, как вообще мог произойти новый альбигойский крестовый поход? Со всех точек зрения подобный феномен невозможен на столь поздней стадии развития цивилизации, когда мир, казалось бы, так прочен, что исторические события вообще прекратились. Несомненно, полагали историки, человечество достигло той ступени, когда почти всеми признано: нет столь бесспорного вероучения, чтобы за него убивать. Мы, безусловно, так заматерели в религиозном отношении, что не стоит волноваться, было ли непорочным зачатие Блаженной Девы Марии и верит ли кто из наших соседей в буквальное воскрешение во плоти.

Такие историки, вероятнее всего, оторваны от действительности и в оценке людских мотивов недостаточно циничны, ибо новый альбигойский крестовый поход, как и все подобные вспышки труднообъяснимого фанатизма, был вызван продажностью власти и неблагоприятным стечением обстоятельств.

Неудачно, во-первых, что его преосвященство кардинал Гусман сильно озаботился спасением собственной души, а потом захворал и не мог понять, что же такое он привел в движение. Во-вторых, он не мог знать заранее, как монсеньор Рехин Анкиляр распорядится обретенными властью и влиянием. Нельзя забывать и о том, что его превосходительство президент Веракрус отлучился в международную поездку, мало связанную с внутренними делами страны. В его отсутствие растерянные члены кабинета министров ссорились и к тому же были не в курсе событий, поскольку те имели место главным образом в сельской местности, а политики обращают внимание лишь на происходящее в городах – особенно в столице.

Вооруженными силами командовал генерал Хернандо Монтес Coca, отец Дионисио Виво, – человек столь честный и принципиальный, что никогда бы не предпринял одностороннюю военную акцию без президентского приказа. К тому же надо учитывать, что армия основательно завязла в кокаиновых войнах Медио-Магдалены. Это, пожалуй, следует пояснить.

Все началось с партизанских отрядов, которые на первых порах пользовались радушным приемом и провизией крестьян, питавших надежду уцелеть лишь в коммунистическом государстве, где справедливее распределялись бы доходы производства. К тому же крестьяне надеялись, что партизаны защитят их и от армии, которой тогда командовал генерал Рамирес. При попустительстве местных начальников – сельских сатрапов – армия фактически превратилась в бюджетную организацию насилия и грабежа.

Медовый месяц партизан с крестьянами был недолог. Поначалу партизанские командиры спрашивали батрака: «Как к тебе относится твой помещик? Хочешь, мы с ним разберемся?» – и многие землевладельцы оказались подвешены за ноги и биты или вздернуты с распоротыми животами. Военные, то ли из некомпетентности и трусости, то ли из благоразумия, сделали вид, что их просто не существует, и партизаны, получив свободу действий, с безукоризненной точностью втиснулись на вакантное место. Теперь они насиловали и грабили крестьян, требовали провизию и разные льготы, прибегая к открытым угрозам вплоть до вымогательства и шантажа, и убивали «контрреволюционеров», которых военные убивали как «подрывной элемент». Вскоре почти не осталось учителей, священников, врачей, мэров и агрономов. Крестьяне отправились к своим помещикам просить о защите.

Землевладельцы, в страхе перед партизанами заметно свернувшие деятельность, с радостью ухватились за возможность поправить дела и обратились к властям, прося защитить крестьян. Правительство обратилось к военным, но те как раз были очень заняты и не могли прибыть лично (из некомпетентности, трусости или благоразумия), а потому организовали поставки оружия, чтобы крестьяне защищали себя сами.

Наступил медовый месяц новых военизированных отрядов. Партизаны отступили в джунгли и коротали время, страдая от блох чигу и грибка на ногах, а крестьяне восстановили хозяйства, школы и вернулись к работе. Ополченцы бездельничали, но пальцы на спусковых крючках чесались, а в памяти свежи были вкус крови и упоение войной.

Волею судьбы объявились наркобароны. Поскольку спрос на кокаин в Соединенных Штатах устойчиво рос, они весьма логично расширили производство, прибыв в Медио-Магдалену. Получили огромные куски земли, а люди наркобаронов в старых добрых традициях насиловали и грабили. Однако наркодельцы не повторяли партизанских ошибок. Они купили услуги ополченцев, и те, сформировав батальоны смерти, бродили по деревням, ликвидируя учителей, священников, врачей, мэров и агрономов, выступавших против наркотика.

В этот момент командование армией перешло к Хернандо Монтес Coca, и он решительно выступил против наркобаронов. Войска наводнили район, где столкнулись с одним из самых странных альянсов в мировой истории. Кокаиновые царьки и влиятельные помещики правого толка начали поставлять оружие коммунистам-партизанам, чтобы те отвлекали военных, а наркоторговцы и хозяева-эксплуататоры относительно спокойно продолжали дела; ополченцы, поскольку военные пытались их разоружить, тоже стали союзниками партизан. Правопослушная часть гражданского населения приветствовала армию как избавительницу, и та защищала учителей, священников, врачей, мэров и агрономов – короче, всех тех, кого в прежнее время преследовала как подрывной элемент. Разумеется, это не означало, что некоторые армейские ренегаты-командиры не воспользовались шансом на досуге грабить и насиловать.

В результате этой катавасии в Медио-Магдалене у военных дел было по горло, когда начался Крестовый поход, о котором они даже не подозревали, а кроме того, и вмешаться не могли, поскольку его превосходительство отправился в собственный поход за оккультными знаниями и мужской силой с кнопкой.

Его превосходительство возлежал в постели, играя с послушным членом, у которого появилась необычайная способность вставать в любое время и на какой угодно срок. Месяцем раньше президент лег в калифорнийский госпиталь в наплывах тошноты от мрачных предчувствий. Не так-то легко добровольно пойти на оперирование жизненно важной части интимного оснащения, которая не страдает серьезными недостатками, а зримый образ скальпеля, со свистом рассекающего причинное место, вовсе не приносил душе облегчения. Вообще-то, если б не настойчивая поддержка мадам Веракрус, президент наверняка бы не выдержал и позорно выписался из госпиталя.

– Ну, папулечка, – говорила мадам самым своим льстивым и слащавым голоском, – ты только представь, как нам будет здорово и какие штучки мы сможем вытворять.

Его превосходительство колебался и раздумывал, все ли панамские женщины такие заводные. Да, министр иностранных дел говорил, что они – самые пылкие телки в мире, но Эмперадор Игнасио Кориолано утверждал, что никто не сравнится с мулатками из Байи.

В пещеристую ткань члена президента Веракруса вставили два гидравлических мешочка, в брюшную полость – мешочек с жидкостью, а в мошонку осторожно поместили маленький насос. Все устройство было снабжено системой автоматических клапанов. После операции, когда президент очнулся, боль была ужасной. Доктора-америкашки напихали в него весь арсенал обезболивающих, но неделю он искренне полагал, что нечаянно пал жертвой тщательно разработанного коммунистического заговора по его ликвидации, и потому отказывался разговаривать с женой. Та отправилась в Нью-Йорк и на деньги налогоплательщиков приобрела себе этакие туфли из крокодиловой кожи за две тысячи долларов, какие дома купила бы за две тысячи песо, поскольку несчастный крокодил был вообще-то кайманом.

Через месяц его превосходительство слегка оклемался и начал играть с новым приборчиком. Он сжимал маленький насос в мошонке, и член чудодейственно набухал и поднимался. Мало того, президент мог заставить его надуться так туго, что появлялось собственное возбуждение, и от прилива крови член набухал еще больше. Такой крепости и упругости его превосходительство не знавал лет с шестнадцати, когда жаждал удовлетворения так отчаянно, что готов был сделать это со свиньей – все равно, живой или дохлой.

– Оп-па! – воскликнул он, как вакеро, которому удалось заарканить своенравного бычка, и снова: – Оп-па! – теперь откачнул насос, и член мягко свалился, точно голова сонного пьяницы. Президент опять накачал его и полюбовался впечатляющей стойкостью, но тут дверь отворилась, и в палату вошла сестра. Господин Веракрус поспешно накинул простыню и залился малиновым румянцем.

– Забавляемся нашей новой игрушечкой, да? – спросила сестра, а его превосходительство попытался сохранить достоинство.

– Необходимо удостовериться, что деньги истрачены не зря. Я делал это исключительно из научного интереса.

– Ученые тоже сами с собой балуются, – заметила сестра, и его превосходительство чуть не уволил ее за наглость, но вспомнил, что находится в Соединенных Штатах. – Я пришла вам передать: звонила сеньора Веракрус и сказала, что навестит вас вечерком и вам будет подарочек.

– О, благодарю вас, – сказал президент и осторожно качнул насос, изгоняя эрекцию и опуская ноги, которые он согнул в коленях, чтобы сестра не увидела, как набухший орган шатром поднимает простыню.

– Простите, что обеспокоила вас, – сказала сестра и доверительно прибавила: – Все этим забавляются, пока оно в новинку.

Вечером мадам Веракрус выглядела сногсшибательно. Она заскочила в «комнату энергии», где облачилась в звериные шкуры и рогатый шлем, чтобы появиться как Фрейя.[60] Они с его превосходительством к тому времени, уже отработали египетский и греческий пантеоны, веря, что совокупление в одеянии богов и создание зримого образа в момент оргазма – безошибочный способ достижения цели, и теперь, устав от Изиды и Озириса, Ареса и Афродиты, Аполлона и Цирции, Сета и Нефелы, решили обратиться к древнескандинавскому пантеону.

– Ты чудесно выглядишь, дорогая, – сказал его превосходительство. – Правда, я не уверен, что следовало надевать этот длинноволосый блондинистый парик. Воображаю, как под ним чешется голова.

– О да, – ответила она. – И, наверное, не надо так сильно красить ногти. Думаю, лака у них тогда не было. Взгляни, я принесла тебе костюм Одина.[61] – Она достала из чемоданчика повязку на глаз, плащ, большую шляпу с обвислыми полями, два чучела воронов, знававших лучшие времена, и подала их мужу. – Вот этого зовут Хугин, посади его на одно плечо, а вот это – Мунин, его – на другое.

– Дай-ка я все примерю, – сказал его превосходительство, выбираясь из постели и снимая халат. Он накинул плащ, надел повязку на глаз, нахлобучил шляпу, словно объявленный в розыск висельник, и попытался усадить воронов на плечи. Те все время сваливались, и у одного к списку повреждений добавился треснувший клюв.

– Я пришью их за ноги к плащу, – озабоченно сказала мадам Веракрус.

– Это замечательный подарок, киска, большое спасибо. Я все разузнаю про Одина и хорошо его изображу.

– О, подарок – не это, – сказала мадам, застенчиво порылась в сумке и достала цилиндрический предмет, завернутый в бумагу веселенькой расцветки. Президент взял сверток и принялся гадать, что внутри. На одной гипотезе мадам Веракрус скорчила гримаску:

– Ничего такого нам не нужно, раз у тебя теперь есть эта новая штуковина, – сказала она.

Его превосходительство развернул бумагу и увидел ветку. Он растерялся.

– Что это такое?

– Веточка.

– Да, но она для чего, эта ветка?

– Это наше домашнее животное, глупый.

– Домашнее животное? Какое же это домашнее животное? Может, посадить на нее попугая или кого там? Тогда будет домашнее животное?

– Это сейчас самый писк, – сказала мадам Веракрус. – По всем Штатам люди заводят веточки как домашних животных. Ее можно поставить куда-нибудь, разговаривать с ней, гладить, и она свяжет тебя с природным «я». Даже у президента веточка есть, и все выбрасывают домашние камушки, кочанчики и картофелинки.

– Ну, может, все и собак выбрасывают, – сказал его превосходительство. – Ох уж эти америкашки, мне их никогда не понять. Я все-таки думаю, что моя идея получше.

Мадам Веракрус жеманно улыбнулась и бросила хорошо отработанный зазывный взгляд искоса.

– Но сначала нужно сбросить кору. – Она высунулась за дверь, проверяя, не идет ли кто, и потом сказала:

– Ну, давай поиграем с нашей новой игрушечкой. Хочу посмотреть, как она работает. – Она раздвинула полы его мантии и начала обратный отсчет, а президент нажал грушу.

Результат произвел сильное впечатление на мадам Веракрус.

– Папулечка! – сказала она. – Он теперь длиннее и толще! Мне просто не терпится! А пускай теперь опустится?

Она смотрела, как член опустил голову и отправился на отдых.

– Неплохо для мужчины под восемьдесят, а? – гордо спросил его превосходительство.

– Я хочу сама попробовать! – воскликнула мадам и проворно стиснула ему мошонку.

– А-а-а! Madre de Dios, que puta de hijo de perra![62] – заорал его превосходительство, отдирая ее пальцы. – Ради бога, это же мои яйца!

Желая загладить вину, сконфуженная мадам Веракрус нагнулась, чтобы полечить мужа поцелуем, и тут на крик прибежала медсестра. Нелегко точно описать ее впечатления, когда она увидела, как в палате частной клиники два скандинавских бога откровенно увлечены актом вопиющего орального секса; достаточно сказать, что она поспешно удалилась, а вскоре в дверном окошке утомительно часто стали появляться лица других сестер, надеявшихся увидеть представление на бис или что-нибудь в равной степени интересное.

Как ни грустно, спустя два дня его превосходительство вызвал хирурга и сообщил, что прибор больше не функционирует. Эту печальную новость врач встретил ученым покачиванием головы и понимающей улыбкой.

– Боюсь, что перестал работать один из клапанов, – сказал он. – Такое иногда случается. Придется вас вскрыть и установить другой.

Мадам Веракрус заставила его превосходительство пройти через новое испытание, что обошлось налогоплательщикам всего в несколько лишних тысяч долларов. Между тем число погибших в Медио-Магдалене достигло шести тысяч, ситуация обострялась, поскольку наркобароны завербовали английских и израильских наемников, и все больше трупов с камнями в животах тащило течением по дну реки Магдалены.

«Пресса» цитировала Филипе Галтана – отца одного из трех предательски убитых кандидатов в президенты, который вел предвыборную кампанию на антикокаиновой платформе: «Никогда еще ни в одной стране не происходило столько трагедий одновременно».

29. Консепсион покупает подарок его преосвященству

В день именин кардинала Консепсион за руку повела Кристобаля в «пассаж» – выбирать подарок. С именинами всегда возникали проблемы, поскольку жалованья она не получала, живя во дворце, что называется, за харчи. На разные мелочи себе или Кристобалю она просила денег у кардинала, но брать деньги ему же на подарок, естественно, не могла. У нее хранилось кольцо – единственное, что осталось после матушки, – и она за бесценок продала его «сирийцу», убедившему ее, что оно не золотое; вырученных денег хватало на подарок и на покупку снадобий у колдуна в трущобах.

– Ему все хуже, – сказала она знахарю. – У него распухает живот, будто он беременный, и рассудок замутняется; я тут как-то испугалась, что он посмотрит в зеркало и не узнает себя. Что же делать?

Колдун бросил на циновку раковины каури и, нахмурясь, сел перед ними на корточки, читая знаки.

– Он по-прежнему видит бесов?

Консепсион испуганно закивала:

– Теперь уж совсем страх какой-то.

Колдун глубоко затянулся сигарой и выдул дым на раковинки, помогая им заговорить.

– У него совесть нечиста.

– Господин, так он и раньше с совестью был не в ладах.

– Тебе следует оберегать ребенка, сеньора. Мало того, что мальчонка всюду нос сует и, рано или поздно, его расквасит, он еще и глистов наберется, потому как у него всегда грязные ногти; думаю, ты с ним еще хлебнешь горя. Вот, я бросил раковины, спросил про твоего мужчину, а они сложились в знак «Дитя».

– Я этого ничего не понимаю, магистр. – Консепсион оглядела жестяные стены лачуги с гирляндами сушеных трав и сморщенными зародышами ламы. Вход сторожил икекко – бог-хранитель домашнего очага; вздрогнув, Консепсион отогнала мысль, что эти космы, наверное, состригли у мертвеца. Бесстрастное лицо идола смотрело на разбросанные раковины, и на нем застыло такое выражение, словно божку все известно и оттого весело. Консепсион встревожилась.

– Я положу в снадобье отраву, – сказал колдун, – и твоему мужчине станет гораздо хуже. Он еще яснее увидит бесов, ему станет жутко; так что приготовься. Пойми, я усугубляю болезнь, чтоб ее побыстрее одолеть. Ты готова?

У Консепсион ухнуло сердце, она переменилась в лице, но проговорила чуть слышным шепотом, выдававшим ее тревогу:

– Готова, магистр. А что, если ему станет хуже и он не поправится?

Чародей покачал головой и погладил седую бороду:

– Тогда я приду и поборюсь с бесами, а может, придется и с ним самим сразиться, чтобы втряхнуть душу обратно в тело.

– Нельзя, – сказала Консепсион, – он же священник.

Колдун рассмеялся; у него не хватало передних зубов, что заинтересовало Кристобаля и ненадолго отвлекло от ковыряния в ухе.

– Я все равно приду, – ответил чародей.

– Спасибо вам, – сказала Консепсион. – Вот, я тут принесла апельсинов и цыпленка.

– Я не могу принять платы, иначе мою силу смоет дождем.

– А это не плата. Подарок.

– Ну, тогда спасибо. Да обережет тебя Чанго своим громом, и да сохранит Ошун твою красоту. Держи снадобье.

Выйдя из хижины, Консепсион пошлепала по грязи трущобных улочек. Внизу в долине виднелись красивые здания правительственных кварталов; отель «Хилтон» возвышался над колониальными домами, которые в большинстве стали магазинами с зеркальными витринами. Консепсион отыскала взглядом кардинальский дворец и увидела, что на него надвигается туча с моросящим дождем. Она представила, как его преосвященство раздраженно крякает и переносит стул с лужайки в галерею.

На склоне горы она увидела окружавшие столицу villas miserias,[63] или, как их иногда называли для благозвучия, «новые городки»; благосостояние центра в сравнении с ними чужакам казалось неприличным. Консепсион приостановилась, оглядывая этот район. Проститутка лет двенадцати, надрывно кашляя и отхаркивая кровь, поджидала на пороге нищих клиентов, что могли расплатиться лишь пластмассовыми безделушками и оскорблениями. Девочка – наверное, сестра, но скорее мать – мыла под дождем голенького ребенка. Небольшая компания пьяных кидалась камнями в бешеную собаку, держась на безопасном расстоянии. Собака металась кругами, в любую минуту готовая свалиться и умереть. В грязной луже валялась дохлая кошка, и над ней, нагуливая аппетит, кружил канюк. Выше по склону вопила женщина – то ли умершего оплакивала, то ли рожала. Со спущенными штанами, сидя спиной к лачуге, мучительно испражнялся какой-то человек. Кристобаль восхищенно за ним наблюдал.

– Вон дяденька какает, – объявил Кристобаль и показал пальцем.

– Все какают, – ответила Консепсион.

– И кардинал?

– Даже кардинал.

– Спорим, он не какает?

Консепсион вздохнула, взяла мальчика за руку и пошла вниз к далеким сверкающим магазинам, где можно отыскать любимому подарок, где непременно захочется растранжирить деньги на косметику, на блестящие фигурки трогательных животных, на ожерелья с изображением святых чудес. Она непременно потрогает все эти штучки, почувствует, какие они крепенькие и тяжелые, и поставит на место, а продавец с подозрением будет на нее пялиться. Потом в магазин войдет белый, и продавец подобострастно кинется к нему и спросит: «Чем могу служить?»

На улице Боливара Консепсион набрела на ларек с пластинками. Устав от поисков неизвестно какого подарка, она остановилась и стала машинально перебирать квадратные картонки. Попадались американские пластинки с похожими на бесов длинноволосыми мужчинами, у которых лица были разрисованы, как индейские маски; все такие сердитые и хмурые. Имелись пластинки с полуголыми блондинками в соблазнительных позах, с непомерными начесами и гладкими, как у девочек, подмышками. Были картинки с неграми в темных очках и с такими стрижками, что головы походили на маленькие платформы. Консепсион показала пластинку Кристобалю:

– Будешь ковырять в носу – станешь вот таким же.

– Это космонавты? – спросил Кристобаль. – Я хочу стать космонавтом, а когда умру, хочу превратиться в птичку колибри. – Он изо всех сил замахал руками, подражая порхающей птице. – Похоже получается?

– Нужно еще быстрее, – ответила Консепсион. – А так только в аиста превратишься.

Среди пластинок вальенато Консепсион вдруг увидела одну, которая прямо тянула к себе. На пластинке был портрет человека: изогнутый рот, суровый, неодобрительный взгляд. Консепсион внимательно рассмотрела надпись на иностранном языке, но восклицательных знаков не обнаружила; его преосвященство всегда говорил: отсутствие восклицательных знаков – признак серьезного произведения и хорошего стиля. Большие черные буквы на обложке гласили: «Бетховен, 3-я симфония («Героическая»)», и непостижимость этих слов заворожила Консепсион. Она протянула пластинку хозяину ларька:

– Такое подойдет серьезному богатому человеку с хорошим вкусом?

– Только ему она и сгодится, – ответил лавочник. – Она у меня уже десять лет, и никто не покупает.

– Я беру, – быстро сказала Консепсион. – Сколько стоит?

Хозяин увидел свет надежды в ее глазах, отметил бедное платье и расщедрился.

– Бери так, – сказал он. – Она и так твоя, владей. Но если потеряешь свою красоту, тогда принесешь назад.

Консепсион, прижимая драгоценность к груди, старалась не расплакаться от благодарности. Сейчас она пойдет и выкупит у сирийца матушкино кольцо.

Его преосвященство снял обертку с подарка и растрогался.‹

– Я не слушал ее с юности, – сказал он. – Мне было девятнадцать, и мы с моим братом Сальвадором, ну, который баламутил семинарию непотребными стихами, а потом куда-то исчез, слушали ее в Кито, когда ездили в Эквадор. Исполнение было великолепное, мы вышли такие воодушевленные, что Сальвадор, как идиот, носился по улицам, изображая Супермена, а начальная тема еще долго звучала во мне.

– Так ты доволен?

– Я просто в восторге. Как ты догадалась, что мне понравится?

Консепсион скорчила гримаску и ответила:

– Ну, я же не совсем дурочка.

Она пошла на кухню готовить «pichones con petitpois»,[64] но вскоре услышала музыку Бетховена, плывшую по галерее и коридорам дворца. Консепсион, потрошившая голубя, замерла. Что-то заставило ее бросить готовку и прокрасться наверх, где она села под дверью в комнату кардинала и обхватила колени руками. Консепсион напряженно слушала и незаметно для себя заплакала. Пластинка закончилась, кардинал вышел из комнаты и увидел, что Консепсион сидит на полу в коридоре, а на ее щеках в кухонной копоти промыты светлые дорожки. Она взглянула на него снизу:

– Querido, это так прекрасно, совсем как в постели.

30. Дионисио отправляется повидаться с родными и неожиданно обретает еще двух возлюбленных

Дионисио запер дом и пошел искать своих кошек. Одну обнаружил у дома Хосе – она клянчила сахар у хозяйки, – а другая отыскалась за Дворцом Богов – она грустно точила когти, воображая себя диким ягуаром.

– Пойдем, киса, – сказал Дионисио, и громадный зверь простодушно посмотрел на него огромными янтарными глазами. – Давай, давай, – повторил Дионисио, – пошли домой.

Черный ягуар нерешительно потоптался и двинулся за хозяином, игриво шлепая сестрицу лапой по ушам и покусывая за шею.

– Пора бы уж вам повзрослеть, – сказал Дионисио и пошел к дому Серхио.

Там сидели капитан Папагато с Франческой, и все домочадцы любовались чуть заметным округлым животиком будущей матери. Дионисио вежливо поддержал беседу о детях, а потом они с Серхио пошли в загон – поймать и оседлать лошадь. Горячий серый жеребец раньше принадлежал Пабло Экобандодо, повсеместно известному как Заправила, и не желал, чтобы его отрывали от общества кобылиц, а потому отловить его было нелегко.

Нынешняя встреча с ним не стала исключением. Серхио подманивал жеребца лакомством, а Дионисио крался с уздечкой, но в последний момент конь насторожился, всхрапнул и унесся в дальний конец загона, победно зажав в зубах приманку.

– Mierda![65] – в один голос воскликнули мужчины. Потом Серхио спросил:

– Почему ты ему не прикажешь?

Дионисио, известный способностью общаться с животными, покачал головой:

– Можно сколько угодно ему приказывать – не послушается. Он настоящий латиноамериканский конь, приятель, и станет работать, лишь когда нет другого выхода. Поверь, мы с ним давние друзья, и он прекрасно понимает, что ему грозит долгая поездка. Иди сюда, лошадиная морда, не то отдам твой корм мулу!

Конь прижал уши, по-лошадиному изобразил безумную улыбку, обнажив зубы, и пробежался вдоль изгороди загона. Куснул за круп кобылицу и удовлетворенно замер, когда та взбрыкнула.

– Придется заарканить, – сказал Серхио.

Лассо теперь делают в основном из синей нейлоновой веревки, и в результате этого новшества ловить лошадей стало труднее. Веревка все время ужасно запутывается и перекручивается, свернуть ее в нормальные петли почти невозможно, и, кроме того, она сильно обжигает ладони, если лошадь вдруг надумала рвануть. Но Серхио пользовался старинным арканом из воловьей кожи, который отлично складывался в ровные петли. С арканом в руках он небрежно двинулся к непокорной лошади и в нескольких шагах остановился. Конь увидел лассо и отпрянул, но Серхио нарочно прошел мимо, делая вид, что хочет заарканить другую лошадь. В последний момент он резко обернулся и ловко набросил лассо на шею изумленного жеребца.

– Не очень-то он сообразительный, верно? – заметил Дионисио. – Каждый раз на это попадается.

– Некоторые считают, что у лошадей нет памяти, – ответил Серхио, – но я думаю, ему просто нравится, чтоб его ловили. Нужно сопротивляться, это дело чести, совсем как у женщин, да, приятель? Хотя тебе ни одна не откажет, – Серхио прищелкнул языком и похотливо ухмыльнулся.

Теперь конь стоял не шевелясь, пока Дионисио набрасывал ему на спину кожаную попону, надевал седло и затягивал шлейку на груди. А когда стал надевать уздечку, жеребец нарочно всей тяжестью наступил ему на ногу.

– А-а-а! – заорал Дионисио, толкая жеребца в плечо. – Hijo de puta!

Серхио, скрестив на груди руки, прислонился к жердям ограды и рассмеялся:

– Получается, это не у лошадей памяти нет. Он каждый раз тебя так подлавливает.

– Черт бы его побрал с такими шуточками! – пожаловался Дионисио, разглядывая уже опухшие пальцы на ноге. – Когда я первый раз на него сел, он как неживой был, а теперь – смотри, ловкач какой!

Он взобрался на жеребца и, мотнув головой, отбросил с лица длинные волосы. Серхио улыбался и думал, что Дионисио выглядит в точности как индеец из старого вестерна: длиннополая рубаха навыпуск, за поясом большой пистолет. Но это одеяние не шло ни в какое сравнение с убранством лошади: та по-прежнему носила украшенную серебряными заклепками и изумрудами сбрую от бывшего хозяина – кокаинового царька Пабло Экобандодо. В солнечный день седло сверкало и вспыхивало, заметное издалека; кстати, еще одна причина, почему к Дионисио относились с некоторым суеверным трепетом даже те, кто хорошо его знал.

Ягуары шли позади, лапой цапая лошадиный хвост и увертываясь от копыт. Дионисио заехал ко всем своим женщинам, и в конце – к Летиции Арагон. Она купала первенца и с улыбкой подставила лицо, чтобы Дионисио, перегнувшись в седле, наградил ее поцелуем в щеку. Затем протянула для поцелуя дочку, и Дионисио потрепал малышку по щеке и немного покачал на руках. Девочку звали Аника Первая: у Дионисио было тридцать два ребенка, их обозначали номерами в порядке появления на свет. Мальчиков называли Дионисито, у них на шее были наследственный шрам от ножа и рубец от веревки. Девочек – их было восемнадцать, – всех, согласно желанию отца, назвали Аника. И у мальчиков, и у девочек были пронзительно голубые глаза Дионисио, такие же, как у его предка – графа Помпейо Ксавьера де Эстремадуры – и отца – генерала Хернандо Монтес Coca.

Пешком Дионисио передвигался быстрее: он овладел индейским искусством быстро покрывать громадные расстояния по бездорожью. Аурелио и Педро тоже так умели, и тот, кто с ними путешествовал, с ужасным огорчением понимал, что безнадежно отстает, хотя они вроде не спеша прогуливаются. Аурелио, разумеется, еще мог находиться в двух местах одновременно и умел превращаться в орла и улетать, бросив свое недвижимое тело с мертвыми глазами, а Дионисио тоже казался вездесущим благодаря скорости передвижения. Но сегодня ему почему-то захотелось не спеша проехать верхом. Иногда приятно стать обычным человеком.

До Санта Мария Вирген он добирался три дня. По вечерам разводил костер, ожидая, пока ягуары принесут вискачи или морскую свинку, жарил мясо на огне, а потом бросал камешки по склону, чтобы посмотреть, как кошки несутся за ними и устраивают кошачий футбол. Когда становилось прохладно, он уходил к бивуаку на скалах и доставал гитару. Сначала в память о Рамоне и Анике он играл свой «Реквием Ангелико», и временами горное эхо уносило таинственную мелодию в отдаленные Деревушки, где разговоры смолкали, а люди крестились, веря, что слышат песню Бога, особой милостью принесенную на волнах небесного эфира. Потом ночь наполнялась звуками рыданий: старушки вспоминали своих мертворожденных детей, а супружеские пары, годами не касавшиеся друг друга, обнимались, чтобы утешиться пред ликом Красоты.

Потом Дионисио импровизировал свои знаменитые музыкальные палиндромы, одинаково звучавшие от начала к концу и от конца к началу. Он начал сочинять их просто для развлечения ума, но понял, что они обладают завораживающим очарованием, когда в головах слушателей неотвязным эхом билась мысль: это уже было с ними в прошлой жизни. Людей заполняла необъяснимая тревога, исчезавшая только после объяснений Дионисио. Он чувствовал, что музыкальными палиндромами выражает все беспокойство своего поколения, и, кроме того, неплохо на них заработал. Мексиканец-музыковед, живший с Эной и Леной, увлеченно их аранжировал и переправлял в Мехико своему агенту, который распространял их по всему свету.

Холодало, и пальцы уже не слушались, тогда Дионисио закутывался в одеяло и вспоминал прошлое, пока не засыпал. Во сне воспоминания продолжались: он снова был в Ипасуэно, пил вино с Рамоном и любил Анику. Каким-то образом он находился сразу и в прошлом, и в настоящем; Аника поддразнивала его, мол, у него теперь так много женщин, а он отвечал: «Зубастик, им всем не заменить тебя одну», – и она смеялась: «Но я-то по-прежнему здесь», – и он терялся, не зная, что сказать. Однажды она явилась ему в кошмаре мертвая: глаза без век, безгубый рот и кровоточащие дыры вместо отрубленных ушей и носа; Дионисио проснулся, задыхаясь от ужаса. Во сне она печально протягивала ему их первенца, умершего у нее во чреве. Снова и снова он переживал то безумие, ту ярость, что немного стихли, когда на площади в «квартале Заправилы» он убил Пабло Экобандодо.

Утром он просыпался от тяжести красавцев-ягуаров, ищущих тепла; от них сладко пахло сеном и клубникой, и Дионисио с трудом спихивал с себя зверюг. Он завтракал ломтем хлеба и разглядывал клубившийся над долиной туман. Иногда взбирался по склону к облаку, и солнце светило точно в спину, отбрасывая на тучу его тень и венчая небесным нимбом, как у святого. Темная тень, обведенная радужным сиянием, повторяла его движения, и Дионисио начинал понимать, какая наступит жизнь, когда он поселится в мире Аники.

Опасаясь расселин и жалея коня, он обычно ехал ниже снегов. Следил, чтоб не накрыло снежной лавиной и не напала горная болезнь, временами щурился на солнце, надеясь разглядеть кондоров, что парили в теплых потоках, непрестанно выискивая, нет ли где больной овцы или неприглядной падали. Замечая орла, Дионисио махал ему, полагая, что это может быть Аурелио, а спустившись ниже, где начинались заросли кустарника, приветствовал попугая с ястребиной головой, на случай если тот – душа Лазаро.

В полдень Дионисио и ягуары, покрытые белой дорожной пылью, наконец добрались до Санта Мария Вирген. «Привет», – крикнул он старику со старухой и небрежно махнул рукой; у крестьян этот жест означает: все в порядке на белом свете, беспокоиться не о чем. Старики помахали в ответ, ощерившись беззубыми ртами, и Дионисио проехал к домику девушек, что ухаживали за его машиной.

Он привязал коня у крыльца; довольный жеребец ухватил свисавшую с крыши солому, а Дионисио, пригнувшись, вошел в дом. На мгновенье ослепнув со света, окликнул:

– Инес? Агапита?

Из кухни раздался голос:

– Это ты?

– Разумеется, я, кто же еще?

– Зависит от того, кто это «я»? Если это не ты, значит, кто-то другой.

– Это я, Дионисио, – сказал он. – Еду повидаться с родителями.

Из кухни, застенчиво улыбаясь и вытирая руки, появилась Агапита.

– Я сразу поняла, что это ты, – сказала она. – Просто не могла бросить лепешки, сгорят.

– Ты так похорошела, что просто разбиваешь мне сердце! – воскликнул Дионисио. – А как Инес?

Польщенная, Агапита рассмеялась, но при имени сестры по ее лицу пробежала тень:

– Она такую глупость сотворила! Пойдем, посмотришь.

За домом Инес прилаживала к ветровому стеклу перья попугая. Увидев Дионисио и Агапиту, она всхлипнула, стыдливо прикрыла лицо рукой и бросилась прочь, но тут же споткнулась о камень и растянулась на земле. Дионисио взял ее подмышки и поднял, но она все отворачивалась, закрываясь рукой. Дионисио поймал ее запястье и отвел руку.

– Ну-ка, посмотри на меня, – сказал он.

Она медленно-медленно повернулась, и он увидел ее дрожащие губы и полные слез глаза. Потом заметил, что ото лба к шее наискось расползается неровное белое пятно, будто Инес вымазалась известкой, и сначала подумал: «Она подцепила какую-то обезображивающую болезнь». Затем сообразил, в чем дело, и ужасно разозлился:

– Господи, это же осветлитель кожи! Инес, ты что, совсем обалдела?

Взбешенный Дионисио замахнулся на девушку, Но, увидев ее несчастное лицо, опустил руку.

– Всем же известно, это средство – просто жуть какая-то! – Он обернулся к Агапите: – Ну зачем, скажи на милость, она это сделала?

– Ради тебя, – ответила Агапита. – Мечтает, чтоб поскорее начались месячные и она превратилась в девушку, – хочет стать твоей женщиной. Думает, ты сильнее ее полюбишь с белой кожей.

Дионисио оторопел. Он взглянул на девочку, опять с рыданиями повалившуюся на землю. У нее чудесная смуглая кожа, как у всех индианок с примесью негритянской крови, что делает их еще краше; многие белые женщины неделями лежат на солнце, чтобы добиться такого оттенка. Дионисио еще сердился. Он приложил свою руку к ее руке:

– А у меня кожа какая? Моя ведь еще темнее. Ты что, хочешь меня обидеть?

Агапита коснулась его плеча:

– Не ругай ее, она не знала, что так получится.

– У вас еще осталась эта гадость? – спросил Дионисио. – Ну-ка, давай ее сюда.

Агапита сходила в хижину и вернулась с пузырьком. Дионисио прочитал надпись на этикетке, запомнил название фирмы и закинул флакончик подальше. Тот с глухим хлопком разлетелся вдребезги. Дионисио нагнулся, поднял Инес и погладил ее по щеке. Покачал головой:

– Глупенькая, конечно, ты станешь моей женщиной, просто я жду тебя.

У девушки скакнуло сердце, она улыбнулась сквозь слезы. Потом озорно ухмыльнулась:

– А как же Агапита?

Удивленный Дионисио обернулся к старшей сестре:

– Как, и ты тоже?

Девушка пожала плечами:

– Так никого ж нет больше. – Она слегка развела руками. – Все мужчины в город подались.

Дионисио шевельнул бровями и подумал, что судьба, наверное, замыслила назначить его ответственным Дон Жуаном. Он заметил, что ягуары забрались на крышу домика и после зябкой сьерры нежатся на солнышке.

– Больше никаких осветлителей, – сказал Дионисио, и девушки дружно закивали. – Бери пример с них, – он показал Инес на кошек, – и лежи на солнце, пока не вернешь свой цвет.

Агапита, думая о своем, объявила:

– Ты можешь заехать и переспать со мной на обратном пути.

Следующая серия выступлений Дионисио на страницах «Прессы» посвящалась борьбе с осветлителем кожи. Хоть Виво и добился запрета, средство продолжали доставлять контрабандой. Бесчисленные женщины из низов, тратя бешеные деньги, уничтожали бархатистую смуглость кожи в тщетной надежде стать благороднее и желаннее.

Но в Санта Мария Вирген приезжих иногда отводят к месту на склоне, где в незадавние времена Дионисио Виво разбил пузырек с осветлителем кожи, а теперь проросла пурпурная лилия с белыми пятнами – вечное напоминание всем расам: по достоинству цените свою красоту.

31. эротическая симфония

Обитавшие в городских стоках беспризорники исчезали. Священники и монахини, честные обыватели, добропорядочные вдовы, редкие социалисты, готовые перераспределить собственные ценности, – все заметили, что чумазые ребятишки пропадают. Привычные мордашки больше не появлялись у бесплатных столовых, и с каждым днем уменьшалось число оборванных, маленьких рахитичных пугал, побиравшихся у мраморных входов магазинов и торговых центров. Респектабельные домохозяйки и издерганные управляющие магазинов с облегчением вздохнули: «Слава богу, наконец что-то делается. Это же позор был». Владельцы магазинов больше не хватались за бумажники и не ощупывали то и дело оттопыренные задние карманы, где лежали вселявшие уверенность кредитные карты, водительские права и удостоверения. Отпала нужда беседовать чересчур громко, чтобы не слышать: «Помогите, добрый сеньор, хоть немного мелочи», – не приходилось смотреть прямо перед собой, чтобы не видеть жалкие личики с гноящимися глазами и спутанными космами, где кишат клещи и вши.

Таинственному испарению тучи ребятишек сопутствовала еще одна загадка. Зловоние от реки становилось все нестерпимее, и жить с открытыми окнами было уже невыносимо. Набожные вдовицы больше не стояли на берегу реки в ожидании мимолетного благословения кардинала Гусмана, но и тот не испытывал облегчения от их отсутствия, ибо поток вони просачивался даже сквозь оконные рамы дворца. Кардинал заткнул все щели от сквозняков и купил электровентиляторы.

Дело же было в том, что небольшое частное предприятие занялось решением городских социальных проблем. «Отряды бдительности» из представителей среднего класса с правыми взглядами постановили, что бездомные сироты – источник, который питает и пополняет неуклонно растущий класс преступных отщепенцев, отчего жизнь в городе становится просто невозможной. Дети вырастали в вандалов, что ключами царапали машины, становились домушниками, что проникали в дом через окно туалета и удирали, прихватив новые часы; они превращались в головорезов, которые насиловали женщин в нарядных одеждах прямо на лужайках перед их собственным домом, и в разбойников, вырезавших карманы у мужчин и воровавших еще дедушкин серебряный портсигар; они становились глумливыми юнцами, что бесцельно слонялись и оглушали окрестности американской музыкой из магнитофонов, купленных на выручку от продажи краденого. Поначалу блюстители в черных рубашках, поймав их, просто избивали и отправляли обратно к месту обитания в городских стоках.

Но потом хозяева магазинов стали платить блюстителям, чтобы те гоняли подростков от их владений, справедливо рассудив, что покупатели предпочтут вообще не заходить в магазин, нежели пробираться через картонное укрытия и скорченные тела, видя недоуменное отчаяние в огромных карих глазах. Детей, которые спали на трубах центрального отопления или укрывались от дождя в подъездах, изгоняли градом ударов и ливнем оскорблений, сыпавшихся на их разбитые дубинками головы.

Одно к другому, и теперь заблудшие дети города спали вечным сном на дне реки, протекавшей перед кардинальским дворцом. Их ноги были закованы в бетон, а правая рука отрублена – она подтверждала исполнение работ, и заказчик выплачивал премию. Ночная стрельба приписывалась вылазкам террористов и междоусобицам наркодельцов. Полиция все знала, но ничего не делала, поскольку никто бы ей за это спасибо не сказал. Невинные души спали непробудным сном, а уровень преступности оставался прежним; как правило, бандиты погибали юными, но криминальный слой сохранял свои ряды за счет обитателей трущоб и молодежи, недовольной жизнью в деревне и бежавшей от докучного внимания соседей и приходского священника.

Его преосвященство тошнило от запаха с реки, не было сил пошевелиться от зреющей в кишках мучительной боли. Острые, сводящие с ума приступы случались теперь по меньшей мере ежедневно, и кардинал отрыгивал слюной, которая тянулась изо рта длинной ниткой и почему-то никак не вытиралась. Живот разбухал все больше, ел кардинал все меньше, и Консепсион готовила теперь только жидкие супы и прохладное питье. Постоянный страх перед следующим припадком поглощал все внимание, и его преосвященство не мог ни на чем сосредоточиться; бремя управления Церковью все чаще перекладывалось на хрупкие плечи нового секретаря – горячо помолившись, тот приходил к решениям, которые, как он надеялся, принял бы и сам кардинал, не будь так болен.

Словно в увенчание беды и накопившейся за всю жизнь вины его преосвященство теперь беспрестанно находился в окружении отчетливо видимых бесов. Монсеньор Рехин Анкиляр пришел доложить, что собирается объединить все миссии в одну большую организацию крестоносцев, но его преосвященство не мог слушать, потому что под столом Крикуны кусали друг друга за шеи. Непотребный Ишак все обматывал шею монсеньора ослиным членом, а Разрушители с воплями колотили по стенам дубинками, вырезанными из человеческих конечностей, и стены издевательски гудели гонгом. Сутяги спорили так горячо и громко, что кардинал почти не разбирал слов монсеньора, возмущавшегося дурным обращением с проповедниками. Пылающие писали в воздухе огненными буквами названия всех грехов кардинала, а Швырялы как-то умудрялись зацапать его мысли, раньше чем он подумал, и у него выходило только невнятное бормотание. Любая мысль, проскочившая их злобную проверку и казавшаяся кардиналу хорошей и верной, опровергалась Обманщиками. Они сидели перед ним рядком на столе, болтая тощими ножками, – казалось, те сейчас оторвутся от толстых животов с огромными спиралями пупков, – и как-то ухитрялись с безупречной логикой доказать, что Бог – зло, воровать – хорошо, а преисподняя – это эдемский сад. Его преосвященство громко возражал, его звенящий голос разносился по дворцу, а потом, закрыв лицо руками, он выл от муки и пинками опрокидывал стулья, чтобы не слышать бесов, но Обвинители в голове кричали еще громче, насмехаясь над его отцовством, попустительством и ложным человеколюбием.

Кардинал находил покой в объятиях Консепсион и подле Кристобаля. Видимо, бесы не могли проникнуть сквозь оплоты человеческой любви, и оттого по утрам он подольше оставался в постели с Консепсион. Он так поздно укладывал Кристобаля, что у мальчика от усталости слипались глаза, и он мгновенно засыпал у отца на руках, когда тот уже за полночь относил его в кровать.

Его преосвященство обнаружил еще, что бесы не переносят красоту. Он мог заставить их облачком едкого дыма вылететь из комнаты, как только ставил на проигрыватель пластинку с «Героической симфонией», но они, возвращались, едва стихали последние такты финала престо. Кардинал ежедневно снова и снова проигрывал пластинку и уже наизусть знал каждый фрагмент.

Однажды, когда симфония закончилась, он, очнувшись от дремы, увидел, что перед ним сидят Обманщики, терпеливо дожидающиеся его пробуждения.

– Знаешь, она права, – сказал один, с червивым глазом. – Это как в постели.

– Первоначально симфония называлась «Эротическая», – сообщил другой, чей извилистый язык все время свешивался и беззаботно болтался в морщинистых складках между ног.

– В ней изображен половой акт, – заявил третий, всегда напускавший на себя профессорский вид, и длинным костлявым пальцем выковырнул собственный глаз, поднял его над головой и посмотрел, что творится сзади. – Потому-то мы ее и не выносим.

Его преосвященство вскочил и снова опустил иглу проигрывателя на пластинку. При первых аккордах бесы затараторили, прикрыли уши и с визгом унеслись сквозь стены, сердито прячась в дальних уголках дворца.

Его преосвященство устроился послушать симфонию, но стал добычей собственной внушаемости. Он нахмурился, постигая, как нецеломудренна эта музыка. В испуге позвонил дворцовому библиотекарю и попросил принести партитуру, если удастся отыскать ее на полках давно заброшенного музыкального отдела.

Запыхавшийся от подъема по лестнице библиотекарь доставил пожелтевшее, в пятнах издание Генри Литолффа, за долгие годы никем ни разу не открытое. Его преосвященство сел и пролистал партитуру. Поначалу он просто изумился, что кто-то вообще может писать симфонии. Там столько всего, композитору, наверное, нужно услышать каждый фрагмент в воображении, приладить его там и тут, чтобы воздействовать на мысли и чувства, совладать со звучанием, держа в голове предел диапазона разных инструментов. Симфония – потрясающее достижение, одно это убеждает, что в голове человека эхом звучал Глас Божий.

Кардинал вернул пластинку к началу и попробовал следить за музыкой по партитуре. Оказалось, это непросто, хотя в детстве он немного учился играть на пианино; на третьей странице кардинал сбился. Он вздохнул и вдруг заметил две части в басовом ключе, помеченные – «fagotti». He «гомосексуалист» ли это на американском жаргоне? Но не мог же Бетховен писать музыку для гомосексуалистов? Кардинал снова позвонил в библиотеку и выяснил, что «fagotti» – это фаготы. Он снова поставил пластинку с начала и следовал за музыкой, водя пальцем по партитуре.

Так. Начальное «форте» очень походит на внезапное возбуждение, какое испытываешь, заметив красивую чувственную женщину; потом «пиано» – как романтическая грусть: думаешь о незнакомке и представляешь, что сказал бы, если б только удалось подстроить нечаянную встречу. Яростные тройные аккорды, совсем как движения бедер – неужто ее уже совратили? – и быстрое скольжение скрипок – ну точно как дразнящие, легкие прикосновения тонких пальчиков, щекочущих тебя в промежности. И снова яростные аккорды – движения бедер, а может, это тесные объятия, когда с благодарным облегчением понимаешь, как вас влечет друг к другу.

Кардинал взмок. Горестный гобой в начале второй части несомненно изображает расслабленность и угнетенность после соития: ты разочарован оттого, что мир, вопреки ожиданиям, не перевернулся. На такте, помеченном «мажор», возникает живость – ага, силы возвращаются. Звучные аккорды – ты возбужден и вновь готов войти в нее… нет, эрекция исчезла, наверное, ты поторопился… теряешь уверенность – часть, помеченная «минор». Но вот музыка опять оживляется… от скрипок мурашки бегут по ногам… женщина сладострастно тебе. улыбается и мучительно дразнит изысканной любовной игрой… и вот она уже под тобой, гладит мошонку, и ты внезапно кончаешь… Вновь «пиано» – члену так остро после оргазма, ты недвижим в ее объятиях и боишься ее покинуть… «Ах!» – резкое «сфорцандо» – задохнувшись, ты вышел из нее, – и затем безмолвное изнеможение в сладком забытьи сна.

Кардинал поднялся перевернуть пластинку и запутался в собственных ногах; в голове кружил вихрь мыслей, поднятый непристойностью симфонии. Трясущимися руками кардинал поставил иголку на начало скерцо третьей части и снова сел. Он больше не следил за музыкой по партитуре, поскольку заранее знал, что будет. Радостное пробуждение утром в постели с новой женщиной, и вот крещендо – момент, когда тепло ее тела вновь наделяет тебя требовательной эрекцией. Ты затеваешь с ней шутливую возню, мягко бьешь подушкой по голове, прижимаешь к матрасу, покрываешь поцелуями ее лицо, шею и прижимаешься к мягкому холмику на лобке… Щекочешь и покусываешь… Безмолвная похотливая ласка… Тонкие пальцы путешествуют по твоему телу.

Начинается четвертая часть, струны звучат «пиццикато» – какое-то озорство, что она затеяла? Звучание вдруг нарастает: это она изогнулась и восхитительно пленила член, теперь он в ней, они слились, дыхание прерывисто, движения все быстрее… сильная доля в каждом такте – к ней… и пауза, к ней… и подождать… Как узнаваемо, кардинал так делал, чтобы не достичь пика раньше времени. Победно звучат духовые инструменты – готов извергнуться! – и стихают. Что случилось? Рано кончил? Нет, едва сумел сдержаться, ведь она еще не готова. Снова легкими толчками погружается в нее. О господи, там внутри головку будто покусывают! Крещендо – спад, крещендо – спад… он больше не может сдерживаться! Кардинал съехал на край стула, переживая эту драму; начинается «престо», и мощь страстных толчков подбрасывает ее, она вцепляется в подушку… он входит так глубоко, что, кажется, весь исчезает в ней… кровать скользит по паркету… они содрогаются от рыданий и оглушительного счастья… Симфония окончена.

Его преосвященство вскочил и потряс в воздухе кулаками, как почитатель матадора, только что видевший победу своего любимца над великолепным быком. Затем, безвольно уронив руки, опустился на стул. Дотянулся до пластинки, снял ее с проигрывателя и, поворачивая к свету, смотрел на играющие блики.

– Красиво, но порочно, – произнес кардинал и прошел в комнату секретаря.

– Отправьте письмо министру внутренних дел. Напишите, что в интересах сохранения общественной нравственности Третью симфонию Бетховена необходимо запретить.

Изумленный секретарь растерянно улыбнулся:

– Вы не шутите, ваше преосвященство? Кардинал нетерпеливо ожег его властным взглядом.

Секретарь написал письмо, но, истово помолившись, не смог заставить себя отправить; он решил избавить своего господина от публичного осмеяния даже ценой потери места.

Его преосвященство прошел в кухню и уставился на Консепсион.

– Отродье сатаны, ты зачем дала мне эту пластинку? – строго спросил он. – Хотела окончательно меня погубить? Ты что думаешь, меня так легко одурачить?

Консепсион понимала, что его безумие уже неуправляемо, и мягко улыбнулась:

– Ты заездил пластинку до дыр, а теперь говоришь, она тебе не нравится.

Его преосвященство театральным жестом переломил пластинку об колено. Швырнув половинки через всю кухню, он повернулся на каблуках и вышел. В комнате его окружила толпа воющих бесов – они тянулись лапами к его лицу, насмехались и дразнили; кардинал в отчаянии искал пластинку, чтобы их изгнать. В кухне Консепсион приложила руку к лицу – оказалось, острый обломок порезал ей щеку. Консепсион присела к столу, чувствуя, как пустеет внутри.

32. по пути в Вальедупар приключения Дионисио продолжаются

Машина Дионисио с треском и ревом вкатилась в Ипасуэно, стреляя, как обычно, выхлопами на дорожных ухабах. Городок лежал на пути в Вальедупар, и Дионисио хотелось повидаться с Агустином и Бархатной Луизой. Он припарковался у полицейского участка, оставив ягуаров в машине. Те высовывали головы из-под импровизированного навеса и охотились за неосторожными птичками и порхающими бабочками, пока хозяин не вернулся, договорившись с Агустином встретиться позже в борделе мадам Розы.

Дионисио искал сочувствия и решил повериться Бархатной Луизе – единственной подруге, в ком душевная способность интуитивно понять чужие чувства сочеталась с полным отсутствием уважением к легендам о нем. В баре Луиза потягивала через соломинку «инка-колу», а Дионисио любовался изящным изгибом ее руки, в которой она держала бутылку. Он нежно обнял Луизу, а она, взглянув на него, приподняла бровь и улыбнулась.

– Конечно, – сказала Луиза. – Пойдем наверх.

В комнате она сбросила платье, скользнула под простыни и протянула к нему руки. Дионисио разделся, чувствуя, как отвык от этого, лег рядом, словно они давно женатая пара, и на время забыл, что заглянул сюда просто по-приятельски.

– Эти шрамы у тебя на шее все такие же страшные, – сказала Луиза, проводя пальцами по рубцам; она склонилась к Дионисио, и он ощутил ее характерный мускусный запах. – Болят еще?

Дионисио потрогал след от веревки и длинный рубец от ножа:

– Иногда чешется. Знаешь, Луиза, я не представляю, как пахнет Африка, но готов спорить, что у нее твой запах.

Она насмешливо улыбнулась:

– Я тоже не знаю, как она пахнет, но отчетливо ощущаю здесь запах депрессии. Ты, случайно, не к доктору Луизе пришел?

– Господи, – сказал он, – я что, прозрачный?

– Как стекло. Или даже как паутина. Что случилось-то? Ну-ка, обними меня.

Дионисио обнял ее за плечи и, собираясь с мыслями, уставился в потолок. Заметил, что трещины на побелке похожи на изображение рек на карте.

– Сегодня две молодые крестьяночки предложили себя, и я согласился.

– Ну и что тут такого? – Луиза нетерпеливо прищелкнула языком.

– Вот в этом все и дело. Я уже не принадлежу себе. Стал каким-то общественным достоянием. У меня и так уже, наверное, женщин тридцать, а понимаешь меня одна ты. Ну, может, еще Летиция Арагон. Вот странно, когда-то я мечтал, что у меня будет много женщин, но теперь, когда они есть, мне это вроде и не нужно. Не могу я быть просто племенным быком или жеребцом.

– И не сможешь. Еще вопросы?

– Я надеялся, ты меня поймешь.

Бархатная Луиза поморщилась:

– Да понимаю я тебя прекрасно, я ж тебя сто лет знаю. Я помню, когда ты еще не был легендарным, а просто Дионисио, как ты приходил и напивался в лоскуты, но если не перебирал, у тебя еще что-то получалось. А другие женщины видят в тебе человека, который убил Пабло Экобандодо, уцелел при покушении и пережил собственное самоубийство. Они видят, как ты мысленно приказываешь своим ягуарам, и те понимают тебя, и смотришь ты отстраненно, все замечают. Они же не знают тебя как Дионисио, который приходил в бордель с Хересом и Хуанито и вдребезги напивался. Для них ты – известный человек, который пишет в «Прессу». – Она помолчала. – Боюсь, ты уже перешагнул черту, разделяющую человека и бога, и теперь приходится жить по другим законам. Известно же, что бог – это не человек. Вон сколько возлюбленных у Чанго.

– Да что ты такое говоришь, Луиза?

– Я говорю, что с тебя спрос больше, чем с обычного человека. Женщины выбрали тебя, а не ты их, так что цени это. И в остальном так же. Ты поднялся против Заправилы и теперь должен противостоять любому возможному злу, потому что для всех ты – Избавитель. Ты нам нужен такой и не имеешь права нас разочаровывать. Сел на ряду – не говори не могу.

Дионисио удивили ее горячность и убежденность.

– По-твоему, я так сильно изменился? Луиза шутливо подергала его за ухо:

– Ты по-прежнему не моешь уши. У тебя там, как в угольном руднике.

– Слава богу, что ты есть, – сказал он. – С тобой я не божество.

– А теперь послушай о моих бедах. Ты же не один на свете.

Дионисио виновато притянул ее к себе:

– Прости, пожалуйста.

– Моя сестра уехала в Испанию. Помнишь, у нас с ней был уговор: я работаю три года, чтобы она выучилась в университете, а потом она то же самое делает для меня. Так еще можно вытерпеть это ремесло – знать, что все закончится, и наступит другая жизнь. Вот, а она взяла и уехала – и получается, я зря мучилась. Для меня теперь и день – ночь.

Положение, в котором оказалась Луиза, задело и Дионисио, он ощутил пустоту в желудке, словно это его предали и теперь никому нельзя верить. Глаза у нее увлажнились, губы дрожали, и Дионисио крепко прижал к себе ее гибкое обнаженное тело. Луиза отстранилась и села на кровати, тонкими темными руками обхватив колени.

– Знаешь, почему ты нравишься женщинам? – спросила она. Дионисио покачал головой. – Они чувствуют, что ты не можешь их обидеть, потому что слишком любишь, вот почему. – Луиза показала на распятие: – Ты веришь во все это?

– Хотелось бы, – ответил он, – но очень трудно.

Луиза кивнула:

– Если б тот, кто там висит, был женщиной, я бы верила.

– Приезжай в Кочадебахо де лос Гатос. Я брошу остальных женщин. Ну, может, кроме Летиции.

– Не хочу. По мне, лучше делить тебя с другими, чем тебе принадлежать.

– Все равно приезжай. Будешь за скотиной ходить, например.

Она покачала головой:

– Я хочу получить образование. Если нужно, я еще три года буду шлюхой.

– Тебя такая работа в конце концов прикончит, как любую, кто этим занимается. Ну вот я, получил образование, но теперь понимаю – это не главное.

– И я хочу выучиться, а уж потом делать такие выводы, – упрямо сказала Луиза.

– Ручка и бумага есть?

– Там, – Луиза мотнула головой в сторону стола.

Дионисио присел, как был голый, к расшатанному столику и стал писать. Потом протянул листок Луизе, и она прочла:

Уважаемый сеньор (сеньора),

Податель сего имеет мои лучшие рекомендации. Она умна, весьма инициативна и очень усердна. На протяжении ряда лет я часто прибегал к ее услугам и могу подтвердить, что при открывшейся возможности она составит честь любой организации, которая позволит ей проявить себя.

Дионисио Виво.

– Я ведь, знаешь ли, преподавал в Ипасуэнском колледже, – сказал Дионисио. – Это не университет, но там не так уж плохо. Я уверен, директор мою рекомендацию примет.

– Мне нравится место, где говорится, что ты часто прибегал к моим услугам, – улыбнулась Луиза, но потом нахмурилась: – Видно, женщине без мужской помощи никак не обойтись. Судьба все время превращает тебя в какую-то шлюху.

– Не заносись, Луиза, временами всем бывает нужна чья-то помощь. Как там у тебя пойдет – будет получаться, не будет, – это уже твое дело, и не проси меня писать за тебя работы. Договорились? А ты будешь и дальше заниматься… – Дионисио подыскивал слово.

– Проституцией? – помогла она. – Ну, если только не найду ничего получше, за что платят столько же.

– Помни о рекомендации, – сказал он, – она для всего пригодится, даже чтобы найти хорошую работу. Может, тебе дадут место в городской администрации.

Луиза рассмеялась:

– Какое все-таки преимущество, что ты бог. Никто не посмеет мне отказать – побоятся божественного отмщения.

– Извини, что раньше об этом не подумал, – сказал Дионисио. – Наверное, слишком уж закопался в себе.

– Пойдем вниз, подождем Агустина, а потом отметим встречу и напьемся, как в прежние времена.

– Хуанито еще ходит сюда?

– Нет, женился на Розалите. Она все-таки повязала его и теперь спуску не дает. Огонь-баба стала.

Дионисио рассмеялся:

– Бедный Хуанито. Кто бы мог представить Розалиту, изрыгающую пламя?

Они пошли вниз и отыскали свободный столик в зале, где плавал дым и звякали стаканы. Ненадолго в борделе наступила тишина – люди узнали Дионисио и стали перешептываться. Некоторые шлюхи, мгновенно распалившись в мечтах, подходили и слегка заигрывали с ним, но отходили, когда выяснялось, что сегодняшнюю ночь он проведет с Бархатной Луизой; потом пришел Агустин и шумно грозился арестовать их за преступно счастливый вид, если только ему не поставят выпивку.

– Ты становишься совсем как Рамон, – заметил Дионисио. Агустин перекрестился:

– Рамон меня учил, что веселый полицейский – лучшая профилактика преступности. Счастливый полицейский – это презерватив, защищающий лоно общества от непотребных заразных струй беспорядка и обмана.

– И в самом деле ты становишься, как он. Ты уверен, что его дух тобой не овладел?

– Не уверен, но точно знаю, что становишься таким, как тот, кого очень уважаешь. – Агустин положил фуражку на стол и расстегнул верхние пуговицы рубашки. – А теперь давайте кутнем хорошенько, чтоб было потом чем блевать. – Он подозвал мадам Розу и заказал бутылку писко и арепу.

Среди ночи Дионисио вывалился из заведения мадам Розы, чувствуя, что совершенно очистился от греха гордыни, но с землей творится что-то странное. Распевая во все горло, он доволокся до кладбища и треснулся ногой о надгробие.

– Черт, – проговорил он, свалился и мертвецки заснул, но скоро пробудился от холода. Распевая, Дионисио отыскал могилу Рамона, положил на нее сигару и вылил добрую порцию рома. Потом пришкандыбал к могиле Аники и там провел маленький обряд, тихонько напевая нежную шутливую песенку собственного сочинения. Выписывая кренделя, он покинул кладбище и долго плутал на склоне холма среди камней и деревьев.

– Ты – моя самая большая находка, capigorron,[66] – сказала Летиция Арагон, растолкав недвижимого Дионисио. Тот сел в гамаке, протер глаза и понял: срочно требуется море воды, чтобы смыть похмелье.

– Как я здесь оказался? – спросил он. – А машина где? И кошки?

Летиция покачала головой:

– Ты же знаешь – все, что теряется, попадает ко мне в гамак. А машина и кошки, наверное, там, где ты их оставил.

Проклиная себя, Дионисио выбрался из гамака, и тут же боль прилила к голове.

– От тебя воняет, – сказала Летиция. – И не жди от меня сочувствия. Ты хоть знаешь, что у тебя ужасно грязные ноги, а в ботинках полно сигарных окурков?

Дионисио озадаченно осмотрел ноги.

– А, вспомнил, – сказал он. – Я поставил ботинки на стол, и Агустин использовал их вместо пепельницы. О господи, пожалуйста, не рассказывай Фульгенсии.

– Карать за грехи – дело Бога, – ответила Летиция и подбоченилась, как недовольная жена. – С какой стати мне ябедничать?

Дионисио отметил, что она еще не расчесывала волосы, что разлетались осенней паутиной, а глаза у Летиции сегодня совершенно зеленые.

– Изумруды, – привычно отметил он. – А где Аника Первая?

– Я отослала ее на улицу, чтоб не видела отца пьяным. Она там лазает на столб, уж все ногти ободрала, а липовый священник учит ее латыни. Он говорит, у нее так быстро изнашивается одежда, потому что при рождении ей перерезали пуповину ножницами, а не камнем.

Дионисио болезненно улыбнулся, застонал и потер виски.

– Черт, – сказал он, – теперь придется пешком идти в Ипасуэно.

Петиция немного смягчилась:

– Ладно, иди поешь, я приготовила завтрак.

– Когда боги плачут, их слезы превращаются в ягуаров, – сказал Дионисио. – А я, наверное, заплачу разбитыми бутылками из-под писко и каньязо.[67]

– Сходи к Аурелио, пускай даст тебе противоядие. Только потом не жалуйся, если оно тебя прикончит.

– Лучше жвачка из коки, – ответил Дионисио, – и денек на одной воде. Господи, помоги мне!

33. генерал Хернандо Монтес Соса поверяется сыну

Дионисио и ягуары прибыли в Вальедупар, опоздав на два дня, что неудивительно в стране, где на транспорте вечно случаются накладки и ошибки. Ни один вид транспорта не отправлялся вовремя, и если вдруг прибывал по расписанию, злились пассажиры, которым приходилось часами ожидать прибытия тех, кто должен был их встретить. Железнодорожные пути разрушались обвалами, накрывались лавинами, так что в головном вагоне поезда всегда везли кирки и лопаты. Самолеты взлетали без четкого представления, найдется ли в пункте назначения посадочная полоса, а в аэропортах саперам приходилось отдирать с фюзеляжей магнитные мины, разряжать начиненные взрывчаткой кассетники и кинокамеры, вытаскивать гвозди из самолетных покрышек и вообще всячески пресекать попытки партизан именем народа разлучить пассажиров с жизнью. Сами же саперы защищались талисманами и крестным знамением: никто не надеется на чудо сильнее специалистов по обезвреживанию взрывных устройств.

Пароходы, бороздящие бурные внутренние воды рек Магдалена и Парана, сутками сидели на отмелях, что образовались из-за вырубки прибрежных лесов, и пассажирам ничего не оставалось делать, как палить наобум по ламантинам и кайманам, на обрывок лески ловить прожорливую рыбу и заводить короткие, но страстные интрижки под брезентом спасательных шлюпок и в щелях между палубными надстройками. Иногда заканчивалось спиртное, и коллективное похмелье охватывало тех, кто рассчитывал в постоянном опьянении спастись от укачивания, удушливой жары и безжалостных комаров.

Правда, главные торговые пути мостили щебнем и заливали гудроном, но гудрон постоянно размягчался, и возникали поразительные миражи: водители резко сворачивали с дороги, пытаясь объехать Картагенский замок или невероятное скопище аистов. Там, где гудрон положили неблагоразумно толстым слоем, можно было застрять, погрузившись по оси в клейкое месиво, а в тех местах, где грунт просел, – на мгновенье почувствовать, как отрываешься от земли.

Но дорога из Ипасуэно в Вальедупар была доброй старой трассой – раз в году ее ровняли бульдозером, а в остальное время она могла уродоваться буграми и рытвинами, как ей угодно. В одном месте под тяжестью огромного грузовика рухнул мостик, и теперь легковушки и фургоны бесстрашно катили прямо по его крыше, поскольку он точнехонько провалился на нужную глубину. На присмиревшей машине покоилась система досок и балок – грузовик стал частью шедевра экономии и смекалки.

В общем, двухдневное опоздание Дионисио не вызвало в Вальедупаре никаких вопросов. Ему пришлось пешком вернуться в Ипасуэно, отыскать машину и кошек, а потом кружить по знойным равнинам в бесчисленных объездах, дабы вкатить в город, где жили его родители. Поездка была полна воспоминаний об Анике: вот здесь они подвешивали гамак и любили друг друга под звездами, а им аккомпанировали пронзительные обезьяньи крики и металлический стрекот сверчков; вот тут смотрели, как из часов на ратуше появлялась фигурка негритенка и отбивала четыре удара в бронзовый колокольчик; а здесь угостили сигарой сисястую козу и смотрели, как она задумчиво и с удовольствием ее жует.

И в доме тоже все напоминало об Анике. Опустевшая комната еще хранила ее аромат, похожий на запах сена, и если войти сюда в безлунную ночь, покажется, что Аника здесь – лежит под москитной сеткой и ждет его, а глаза ее сияют ожиданием и предчувствием любви. Теперь Дионисио понимал, что возвращение к прошлому всегда окрашено печалью.

Казалось, мама Хулия и генерал совсем не меняются и не стареют, все такие же. Мама по-прежнему коллекционировала суеверия, ухаживала за покалеченными животными и в невероятных количествах выращивала фрукты. Она все так же делала прическу а ля Кармен Миранда, не одобряла ни внешнего вида сына, ни его поведения и по-прежнему была тайно влюблена в Сезара Ромеро – наизусть знала перипетии всех его фильмов. В генерале все так же соединялись честность и понимание извинительных обстоятельств, и он по-прежнему так знал историю, что все новое было для него повторением полудюжины древних прецедентов. Сейчас он приехал домой из столицы и читал «Историю войны между Афинами и Спартой» Фукидида Афинского в надежде, что она прольет свет на борьбу находившейся под его командованием армии с партизанами, что заключили нечестивый союз с наркокартелями и ополченцами. Он внимательно вчитывался в погребальную речь Перикла и не вышел обнять сына, пока ее не проштудировал.

Однако мама Хулия вышла сразу и осыпала такими упреками затрапезный вид сына, что Дионисио позволил тычками усадить себя на стул и состричь длинные волосы, делавшие его похожим на пророка.

– Ох, ох! – восклицала мать. – Да это просто неуважение к Господу – выглядеть совсем как он; и когда ты собираешься угомониться, жениться на славной толстушке, завести детей и найти приличную работу? Тебе нужно носить воротничок, чтобы шрамы прикрывать, с ними тебя никакая женщина не захочет, только проверь, что она из хорошей семьи. А почему ты сбрил усы? С ними ты хоть как-то выделялся, мог бы сойти за офицера, и некоторым женщинам нравится, как усы щекочутся, когда целуешься, если, конечно, не присохли крошки, это ужасно противно. Мне безразлично, что ты такой знаменитый, я все еще твоя мать и не потерплю непочтительности, поэтому прекрати ухмыляться, а то сейчас отрежу тебе ухо, вот будешь тогда знать; а что это я читала в газетах, дескать, у тебя тридцать женщин и куча маленьких недоносков, прости за слово, но другого не подберешь?

– Преувеличение и враки, – вставил Дионисио. Мама Хулия прервала поток излияний на полуслове и, недоверчиво хмыкнув, отрезала здоровенный пук волос, чтобы выразить свое неодобрение. – Мама, ты слишком много снимаешь, у меня будет мерзнуть голова в горах. Прямо тонзуру выстригла.

– Шляпу наденешь, – ответила мать. – А почему ты не сказал, что написал знаменитую музыку? Я об этом узнала, только когда по радио услышала, а потом прибежал Голый Адмирал с женой, утирают слезы и спрашивают: «Вы слышали, слышали?» Отец очень тобой гордится, но он никогда не скажет, бог его знает почему. Сиди спокойно, ты дергаешься, и я не виновата буду, если тебя порежу; господи, ну что же это за сын у меня такой, одному богу известно, почему я тебя люблю, как тяжело быть матерью! Я хочу, чтобы ты взглянул на моего оцелота и сказал, как он, по-твоему, ему кто-то ногу подстрелил; ну почему всегда так: человек видит что-то красивое, свободное и сразу давай это уничтожать? Никогда не пойму.

В этот момент появился генерал Хернандо Монтес Coca, сказал: «А, Дионисио…» – и ушел.

– Он хочет поговорить с тобой позже, – объяснила мама Хулия.

С прославленным отцом Дионисио по-прежнему чувствовал себя не на равных. Военные ожидали, что генерал займется укреплением вооруженных сил, но он обманул эти ожидания, после всенародного голосования согласившись принять пост губернатора Сезара, а потом, став начальником генерального штаба, настаивал, чтобы вся деятельность военных находилась под контролем гражданских политиков. Если говорить о личных воспоминаниях, то Дионисио ярко помнил случай, когда он, самоуверенный юнец, намекнул отцу, что время того прошло. Генерал высокомерно поднял бровь и сказал:

– Дай руку.

Дионисио дал, и генерал ухватил ее, переплетясь пальцами.

– Другую, – сказал отец, и Дионисио протянул вторую руку. – Кто первым опустится на колени, тот проиграл.

Расставив пошире ноги и готовясь насладиться унижением родителя, Дионисио самонадеянно ухмыльнулся и слегка надавил. Хватка генерала – опытного бойца – вдруг стала крепкой до боли, руки Дионисио перегнулись в кистях, и он позорно оказался на коленях. Генерал отпустил его и прошагал вон из комнаты, одергивая под ремнем гимнастерку на прямой спине, а Дионисио прошмыгнул к себе, чтобы в одиночестве пережить вполне заслуженное унижение. С того дня он побаивался генерала и чувствовал себя еще не вполне человеком. Возможно, он потому и выбрал совсем другую жизнь – чтобы их не сравнивали.

Тем вечером, когда они, словно Аристотель и внимающий ему ученик, сидели во дворе под бугенвиллией, Дионисио смутился, поняв, что отец, в сущности, ему поверяется. Генерал сказал на изысканном кастильском диалекте:

– Полагаю, молодой человек, ты считал меня хорошим отцом. Но вот недавно я задумался – не было ли пренебрежения в моем отношении к тебе.

Дионисио, весьма удивленный, тактично ответил:

– Ты просто всегда ставил меня на место.

– Хочешь сказать, унижал тебя?

– Унизительнее всего, пап, что ты вне досягаемости. Может, потому я так и фордыбачил.

– Меня всегда беспокоило, Дио, что ты бунтовал против того, что, на мой взгляд, честно и справедливо. Но после твоей кампании против Пабло Экобандодо и его головорезов я понял: ты не хочешь подчиняться обычаям и моральным устоям, которые при ближайшем рассмотрении мелочны и пусты. – Генерал помолчал в раздумье, будто любуясь огромной луной, поднимавшейся над горизонтом. – Когда речь идет о действительно важном, ты героически подвергаешь себя опасности и рискуешь жизнью. Мы боялись за тебя, но в то же время нас просто распирало от гордости. И вот сейчас я хочу знать – как ты считаешь, был ли я в своей жизни достоин тебя?

У Дионисио к глазам подступили слезы, слова давались с трудом. Никогда прежде он не видел отца таким.

– Ты говоришь так, словно твоя жизнь кончилась, и вроде беспокоишься, какой приговор тебе за нее вынесут, – ответил Дионисио. – По-моему, пап, у тебя что-то совсем другое на уме.

Генерал поднялся и, не оборачиваясь, прошелся до конца дорожки.

– Большая часть жизни прожита бесполезно, – сказал он. – Сорок лет в армии, а значительного сделано мало. Вот только в последние десять лет я нашел занятие, которое оправдывает мое жалованье, а все остальное – пустота, и я заполнял ее женой и детьми. Потому и спрашиваю, получилось ли у меня что-нибудь.

Дионисио подумал и ответил:

– Я часто над этим размышлял и пришел к выводу: всем, что во мне есть, я обязан тебе. Ты – как пушка, что выстрелила мной, и цель выбрал ты. Раз вы мной гордитесь, значит, ты прицелился верно.

Генерал улыбнулся:

– Я так и думал, что ты найдешь образ, который мне понятен. А тебе известно, что снаряд, когда вылетает из ствола, вначале вихляет из стороны в сторону и лишь потом движется по идеальной дуге? Может, твое ужасное поведение в молодости – своего рода вилянье снаряда?

– Папа, мне все-таки кажется, ты чего-то не договариваешь. В чем дело?

Генерал Хернандо Монтес Соса сказал без всякой позы:

– С тех пор, как я стал главнокомандующим, вероятность, что меня убьют, возросла почти до неизбежности. Я воюю с бесчисленными партизанскими отрядами и с четырьмя наркобаронами; из-за нашего безголового правительства вполне возможен мятеж, потому что этого идиота Веракруса нет на месте. Кое-кто из аристократов правого крыла с дорогой душой прикончит зарождающуюся демократию. Вот почему, мой мальчик, я стал копаться в себе и задавать вопросы. Я хочу умереть, зная, что жил правильно и со смыслом, только и всего.

Дионисио поднялся со скрипнувшего стула и подошел к отцу. Приобнял его и искренне сказал:

– Папа, после смерти место в пантеоне тебе обеспечено. Солдаты тебя просто обожают, правительству повезло, что ты и в мыслях не держишь устроить переворот. Сестры любят тебя так, что удивительно, как они вообще вышли замуж. И я люблю тебя, и даже мои ягуары не отходят от тебя ни на шаг. Человек, окруженный такой любовью, жил не напрасно.

– А ты помнишь Произвол? Хотя нет, конечно, ты тогда был совсем маленький. Боюсь, все это снова повторится. Слабое правительство, хаос в обществе – идеальные условия для размножения фанатиков. Знаешь, как вела себя армия во время Произвола?

Дионисио помотал головой.

– Она всегда опаздывала. Мы добирались до места событий, и оказывалось, что либералы или консерваторы там уже побывали и ушли, оставив за собой разграбленные селения. Сотни трупов, даже детей не щадили. И не просто убитые, а замученные и истерзанные. Катилась волна разнузданного насилия и садизма, и все это убедило меня, что у соотечественников изуродована душа. Один епископ, по прозвищу Молот для Еретиков, подстрекал католиков-консерваторов убивать протестантов. А либералы – они и тогда были против церкви – демонстративно убивали священников и насиловали монахинь. Я предвижу снова этот ад, и у меня душа кровью обливается. Знаешь, когда-то инки попросили индейцев-аймара помочь управлять империей, а те в ответ прислали вшей. Похоже, еще до испанского нашествия нами двигало в основном презрение. Терпимость у нас не в обычае.

Дионисио посмотрел на своего знаменитого отца, и у него сжалось сердце: тот опустил голову в печальном предчувствии.

– Наверное, терпимость появится, когда люди устанут от догм. Прости, но потому я и отказался от вашей веры и перестал ходить в церковь.

Генерал усмехнулся:

– Между нами, в моей вере больше инстинкта, чем убежденности. Маме только не говори, ладно? Прогуляемся?

Отец с сыном прошлись по саду, вспоминая, по случаю какого праздника мама Хулия посадила то или иное дерево.

– Ты помнишь Фелипе? – спросил генерал. – Брата Аники, он еще в гвардии служил? Недавно стал самым молодым полковником в армии. Знаешь, а я ведь познакомился с английским послом.

– Ух ты!

– Да, он очень интересуется Кочадебахо де лос Гатос, ему хочется посмотреть настоящий древний город. Он известный языковед, говорит на хинди и на четырех (африканских языках, вот его и прислали сюда, где они не пригодятся. Насколько я понимаю, это очень по-английски. Можно, я привезу его к вам?

– Да, конечно, пап, – ответил Дионисио, не задумываясь о возможных последствиях.

– Мы приедем в десять ноль-ноль шестого июня, – сказал генерал, и Дионисио знал, что так оно и будет. Его отец – единственный в стране человек, который называл время не «по-латиноамерикански», а «по-английски».

34. Кристобаль

Его преосвященство взглянул на письменный стол и увидел, что тот превратился в сгнивший гроб; меж перекошенных досок торчали вшивые космы, раскачиваясь, как усики травы ветреницы. Седые жгуты росли прямо на глазах и обматывали ножки стульев. Одна прядь удавом обвила и сжала ногу кардинала. Он закричал и отдернул ногу, при этом гроб рассыпался в прах, и с пола, где раньше был стол, на кардинала теперь смотрел мертвец: высохшая кожа обтягивала кости, как у индейской мумии, потоком струились отраставшие волосы, желтые зубы ощерились в презрительной бессмысленной улыбке.

Лицо кардинала покрылось потом, дикий ужас стиснул сердце, когда черная змейка, мелькнув, точно язык, что после еды слизывает соус с губ, выскользнула изо рта мертвеца и снова скрылась с омерзительно плавным изгибом.

Его преосвященство загораживал лицо локтем, но понимал, что мертвец все равно смотрит. Истошный крик не спасал от этих любопытных, обвиняющих и налитых кровью глаз с черными колючими зрачками.

Послышался сухой треск: уста мертвеца разомкнулись, и резкий, нечеловеческий голос, в котором больше от ветра или воды, произнес: «Смотри!»

Дрожа всем телом, кардинал Гусман взглянул сквозь слезы. Комната словно растворялась в пустоте, весь мир превратился в дым. Давясь этими парами, кардинал схватился за горло и, рукой нашаривая опору, закружил по кабинету в поисках выхода в реальный мир. Но под ногами лишь хрустел песок на спекшейся земле, и нечем было дышать. Споткнувшись обо что-то мягкое и податливое, кардинал плашмя рухнул. Медленно приподнялся, уставившись на окровавленные руки, и понял, что обнимал искромсанную клинком юную женщину. Какое милое лицо! Под коркой запекшейся крови угадывались пухлые губы, великолепные зубы и темные брови, изогнутые, как у восточной красавицы. Но женщина была при последнем издыхании – разрезанное горло пузырилось кровью. Женщина протягивала ему книгу; кардинал взял, и красавица вернулась в объятья смерти. Он взглянул на книгу и, не открывая, понял, что это служебник; тисненый крест на темном переплете, страницы обрамлены золотыми листьями. Повеял ветерок, дым рассеялся, и кардинал очутился в кольце объятых пламенем хижин; в отдалении слышались лихие крики тех, кто устроил тут резню, и коленопреклоненные жертвы молили о пощаде. Кардинал бросился бежать, но в неукротимой пытке кошмара наткнулся на невидимую стену.

Прижав ладонь ко лбу, он неловко попятился: на него шел Палач, его глаза посверкивали в прорезях черного капюшона. У кардинала пересохло в горле от вида этого колоссального негра, чей обнаженный торс являл собой переплетение железных мускулов и вздувшихся жил. Его преосвященство отступал, вновь нащупывая опору, защиту, а Палач медленно надвигался, стаскивая холстяной чехол с серебряного мачете.

– Плати, – сказал Палач, протягивая руку. – Так велит обычай.

Кардинал взглянул на розовую ладонь огромной черной руки с изящными пальцами искусного мастерового – гончара или плотника. Он увидел на запястье толстый золотой браслет, охвативший багровые вены, и перевел взгляд на глаза под капюшоном. Что в них? Что они ему внушают? Определенно, взгляд о чем-то говорит. Но черный капюшон бесстрастно выносил окончательный приговор, и пробиться к этим глазам не проще, чем к далеким звездам.

– Плати, – повторил Палач.

– У меня ничего нет, – проговорил кардинал ломающимся голосом, слова стеклянными осколками царапали горло.

– Тогда отдай ребенка, – сказал Палач; он высоко занес клинок и, готовясь ударить, расставил ноги.

Пятясь, его преосвященство нашел позади себя проигрыватель, и сквозь смертельный ужас прорвалась мысль – попробовать всегдашний способ изгнать бесов. Торопясь и рыдая в отчаянии, он трясущимися, потными руками поднял крышку проигрывателя, чтобы заполнить мир звуками Бетховена, но на диске, косясь и болбоча, кружился Непотребный Ишак. Склонив голову, он посмотрел на кардинала, радостно заверещал, вынул изо рта поблескивающий член, неуловимым движением мгновенно сложил его в аркан и петлей захлестнул шею его преосвященства.

Кардинал рванулся, но его потащило вперед. Ноги скользили, а его все тянуло – перебирая руками, бес словно вытягивал лодку к причалу. Кардинал ощущал, как мягкая сильная плоть, дергаясь и извиваясь, все туже стискивает шею, и вопль застрял в горле, а Гусмана неумолимо притягивало, пока он не оказался лицом к лицу с Непотребным Ишаком. Кардинала обдало мерзким дыханием, вонью серы и дегтя, он зажмурился и насколько мог отвернул голову. Не было сил бороться. Он окончательно побежден. Слезы отчаяния и одиночества струились по лицу.

– Бедненький-холесенький! – злорадно засюсюкал Ишак. – Поцелюем-поцелюем! – И отвратительное создание втолкнуло язык кардиналу в рот. Его преосвященство почувствовал, как цепкий орган извивается и мечется в глотке, далеко заныривает и похотливо вертится вокруг его языка, по щекам, а рот полон липкой слюны со вкусом дерьма и сарсапариллы.[68] Кардинала замутило еще сильнее, жгучая горечь поднялась из желудка, и Гусмана стошнило. Непотребный Ишак оттолкнул его и с жадной отрыжкой проглотил рвоту.

Кардинал упал в сильные, ждущие руки Палача. Рыдая от облегчения, он радостно ощутил на горле прикосновение длинного серебряного клинка.

В комнату вошел Кристобаль, волоча за собой игрушку – потрепанную собачку на колесиках, которая играла на ксилофоне. Мальчик бросил веревку, склонился над лежащим кардиналом и сказал ему в самое ухо:

– Ав!

Кардинал Гусман пошевелился, жалобно застонал и попытался встать. Нить клейкой слюны будто приковала его к полу, он все отирал ее рукавом сутаны.

– Ты заболел, – деловито сказал Кристобаль. – Маму позвать?

Кардинал взглянул на маленького сына: на простодушном личике Кристобаля нарисовалась тревога.

– Ты почему кричал? – прибавил он.

– Мне приснился страшный сон, Кристобаль, – ответил кардинал, садясь и вытирая глаза. – Такого ужаса я еще не видел.

– Но ты же не спал, ты ведь не в кровати. Ау меня самый страшный сон – будто мама оставила меня на базаре, и я потерялся.

– Бедняжка. – Его преосвященство погладил мальчика по тугим кудряшкам. – У меня был сон наяву, потому что я не совсем здоров.

– Ты поэтому тут все разбросал, папа? – Мальчик обвел рукой сломанную мебель, разбросанные пачки бумаг, валявшийся проигрыватель с откинутой крышкой.

– Обещай, что не скажешь маме. Мне попадет, если она увидит, какой тут беспорядок. Почему ты назвал меня папой?

Кристобаль улыбнулся, явно гордясь собственной смышленостью:

– Потому что мне можно звать тебя «отче», а это то же самое, что «папа», разве нет?

Кардинал ощутил во рту едкий привкус желчи и машинально открыл окно. Глубоко вдохнул, но тут же, тряся головой, отпрянул, окутанный ядовитым зловонием с реки.

– Мне мама сказала, две страны воевали из-за футбольного матча, – сообщил Кристобаль, выискивая из дневных событий то, что могло бы поддержать беседу и оттянуть момент, когда погонят в постель.

– Войны всегда начинаются из-за глупостей, – ответил отец. – Хочешь посидеть у меня на коленях?

– А от тебя пахнет тошнотой, – сморщив нос, пожаловался мальчик. – Я посижу у тебя, если дашь поиграть крестом. Он такой здоровский, блестящий и тяжеленький, лучше деревянного, а футбол – это не глупость.

– Глупость, – сказал кардинал, снимая с шеи распятие.

– Нет, не глупость, – убежденно возразил Кристобаль; он уселся на отцовские колени и пошарил пальцем в носу – нет ли там какой козявки, пропущенной в прошлые раскопки.

Его преосвященство посмотрел на Кристобаля, который с неодобрением изучал жалкую добычу на кончике пальца. Сердце кардинала затопила нежность.

Мальчик, подпрыгивая у отца на коленях, обхватил его за шею и мокро поцеловал в щеку.

– Я тебя люблю, – сказал он. – Но если твой животик еще вырастет, я не помещусь на коленях, да? Мама говорит, у тебя там внутри что-то растет. А когда я тебя Целую, ты колешься.

Его преосвященство улыбнулся:

– Этим расплачиваешься за то, что становишься мужчиной.

– Тем, что толстеешь?

– Нет, глупый, тем, что колешься. Я не толстею, это болезнь.

– Ты умрешь?

Прямой вопрос на мгновенье ошеломил священника, а потом пришла мысль, что это вполне вероятно. Кристобаль наблюдал за отцом:

– Тебе нельзя умирать.

Кардинал Гусман покачал головой, будто сожалея о чем-то, и так крепко прижал к себе Кристобаля, что мальчик сморщился.

Священник почувствовал, что сын вырывается, и увидел, что вместо драгоценного плода запретной любви у него на коленях крутится Непотребный Ишак с заросшими жесткой шерстью ушами, огромным, упрямым членом и отвратительным слюнявым языком. Ишак злобно покосился на кардинала и, превосходно подражая тоненькому голосу Кристобаля, насмешливо сказал:

– Поцелуй меня еще, папа.

Вне себя от ужаса, кардинал вскочил, и тварь свалилась на пол. Преодолевая отвращение, его преосвященство собрал все мужество и решимость, крепко схватил чудище и, невзирая на вопли, вышвырнул его в окно. Ожгло руку, Гусман взглянул – кардинальского перстня не было, он сорвался и улетел вместе с бесом.

Кристобалю показалось, что он кувыркается в воздухе целую вечность непонимания. От удара о мутные воды перехватило дыхание, он судорожно вдохнул, но грудь наполнилась не воздухом, а противной вязкой гнилью, жирной от разложения пропавших беспризорников. Кристобаль очень медленно опускался на дно, изумленный и убаюканный задумчивостью надвигавшейся смерти; он чуть взмахнул руками, и они закачались, как ласкавшие их водоросли, что вечно тянулись к свету; затем его подхватило и понесло в бесконечное путешествие к безымянному морю, а он по-прежнему сжимал в руке серебряное распятие и свой любимый кардинальский перстень.

Кардинал Гусман отвернулся от окна, разглядывая руку без перстня, и увидел Непотребного Ишака – тот смеялся, развалясь в кресле. Священник бросился к окну, пронзительно крича: «Кристобаль! Кристобаль!» – схватился за голову и простонал, будто все горе мира обрушилось на него. Он хотел прыгнуть вслед за сыном и попытаться его спасти, но благоразумие взяло верх, к тому же вдруг возникла мысль: откуда он знает, что на самом деле произошло? Может, он и вправду только что вышвырнул беса, и тот просто снова появился? А может, бес с самого начала притворялся Кристобалем? По каменным равнодушным коридорам дворца кардинал пошел искать сына.

Он вошел в детскую и увидел, что кровать пуста. На полу в беспорядке разбросаны забавные разноцветные игрушки, на стене – изображение Господа нашего с кровоточащей раной боролось за внимание с портретами знаменитых футболистов, которые Консепсион старательно вырезала из журналов. Ускоряя шаг, кардинал обошел весь дворец и осмотрел все укромные уголки и любимые закутки мальчика, где всегда его находил, когда они играли в прятки. Он вышел во двор, где Кристобаль любил наблюдать за колибри и, подражая им, быстро размахивал ручками, бегал и кричал: «Смотрите, смотрите на меня!»

В сердце кардинала росла чудовищная уверенность; он бегом вернулся в кабинет, подставил стул к окну и выглянул. В реке он не увидел ничего, кроме изломанного отражения краснеющей луны и газовых фонарей. Кардинал слез со стула, вытер вспотевший лоб и увидел игрушечную собачку, с которой сын вошел в комнату.

Оглушенный, разрываясь от ненависти и презрения к себе, пожираемый совестью, кардинал бросился к Консепсион. Он распахнул дверь и упал перед ней на колени. Консепсион укладывала платье в шкаф и застыла, напуганная этой мукой и раскаянием. Слезы одна за другой катились по щекам кардинала, голос прерывался, он поднял трясущуюся руку и с мольбой взглянул на Консепсион.

– Господи, яви свою милость, – выговорил он. – Кажется, я убил Кристобаля.

Страшная боль, перекручивая внутренности, пронзила его, он резко втянул воздух, повалился ничком и замер.

Часть вторая

Никому из человеческих существ не дано раз и навсегда установить набор истин и, руководствуясь ими, благополучно шествовать по жизни с закрытым внутренним взором.

Джон Стюарт Миллъ

35, в которой президентская пара наслаждается прелестями Парижа

Его превосходительство проглядел донесения из посольства и понял, что совершенно не тоскует по родине. На генерала Хернандо Монтес Соса было совершено покушение – это держалось в секрете, пока различные ветви служб внутренней безопасности решали, кто его организовал. Государственная служба информации полагала – коммунисты; служба безопасности вооруженных сил заявляла: некий адмирал, желавший стать начальником генерального штаба; отдел разведки военно-морского флота утверждал: коммодор военно-воздушных сил; отдел безопасности авиационных войск считал, что покушение совершил недовольный армейский генерал; начальник федеральной полиции был убежден в заговоре правых, имевшем целью свалить вину на коммунистов и скомпрометировать их к собственной выгоде; шеф местных отделений полиции полагал, что это сделал просто человек, жаждущий известности; глава национальной жандармерии считал – сумасшедший; начальник столичной полиции думал, что это дело рук ЦРУ; в министерстве иностранных дел были уверены: покушение – часть международного заговора, инспирированного Моссадом, отдел безопасности министерства внутренних дел предполагал, что замешан КГБ; управление министерства по надзору за занятостью обвиняло парагвайцев, поскольку генерал перекрыл наркопоставки из этой страны; оперативный отдел промышленной безопасности государственной нефтяной компании пришел к заключению, что покушение – часть широкого заговора мусульманских экстремистов и мормонов, желавших легализовать многобрачие. Его превосходительство отметил, что генерал Соса цел и невредим, и свалил все донесения в мусорную корзину; сам он считал покушение делом рук наркокартелей. Гораздо интереснее было письмо французского посла, где тот рекомендовал шлепки как возбуждающее средство, поскольку они вызывают прилив крови к соответствующим органам у лиц обоего пола; его превосходительство задумался, а потом вспомнил, что сам рекомендовал французскому посланнику данные упражнения. Затем президент обратился к письму министра финансов Эмперадора Игнасио Кориолано, где говорилось, что внешний долг взлетел на тот же ошеломительный уровень, какого достиг в конце периода «экономического чуда» доктора Бадахоса. Далее Эмперадор сообщал, что вместе с министром иностранных дел Лопесом Гарсиласо работает над тем, чтобы получить финансовый совет архангела Гавриила, а экспедиции, направленные на поиски Эльдорадо, обнаружили в пещере тайник с ржавыми мушкетами, спрятанными там в 1752 году во время неудавшегося восстания. Ружья продали американскому музею и выручили полмиллиона долларов, которые непонятным образом исчезли в недрах международной банковской системы. В личной приписке Эмперадор добавлял, что купил небольшой самолет и учится на нем летать.

Его превосходительство взял письмо из Института геральдики (Балтимор), куда обратился с заявкой подобрать ему соответствующий «гербок», и на него обрушилась лавина причудливой тарабарщины. «Горностаевый… – бормотал президент. – Пасть… черный… расправив крылья… Размыто или резко?… С мушкетами… Божество и Дама сердца… На львиных спинах… Обернувшиеся ягуары на задних лапах?… Рельефные сарацины?…» Он нетерпеливо фыркнул и черкнул в институт записку: «Вы мне лучше нарисуйте».

Настроение у его превосходительства было неважное. Особый американский приборчик для безотказной эрекции лишил его многих радостей жизни. Теперь президент мог в любой момент накачать себя и ублажить мадам Веракрус, и она понуждала его к забавам, даже когда у него абсолютно не было желания. Он лежал на спине, наблюдая, как супруга крутится на нем, а на лице у нее чередуются весьма странные и неприятные выражения, и думал о постороннем. Трещины на потолке он превращал в картографические изображения гор и дорог. Фантазировал, как объединяет страны северной части Южной Америки в Великую Колумбию. Сочинял себе проникновенный некролог. Вспоминал студенческие деньки и как первый раз подхватил триппер. Решал проблему внешнего долга: можно шантажировать президента Соединенных Штатов или пробурить насквозь земной шар и добраться к залежам сибирской нефти. Он читал про себя все патриотические стишки, которые учил наизусть в школе, а потом все непристойные речевки, что ученики выкрикивали на спортивных состязаниях. Ему хотелось почитать книгу, и он начинал раздражаться.

Его превосходительство был удручен. Мысль о том, что придется покинуть европейские столицы и вернуться к должностным обязанностям, где все так запутано и нужно юлить, повергала его в глубокое уныние, и он раздумывал, нельзя ли и дальше управлять страной из-за рубежа? Вздохнув, президент распечатал письмо от кардинала Гусмана с обвинениями в том, что, прибегнув к черной магии, он наслал на кардинала терзателей-бесов. В письме от «Евы Перон» говорилось, что в стране распоясались религиозные фанатики; президент в отчаянии мотнул головой и пометил: на днях собраться и отдать вооруженным силам приказ эти выступления подавить. А сейчас ему следует нарядиться Одином и дождаться мадам Веракрус; она скоро появится Фрейей с ожерельем «бризингамен», в разлетающейся мантии и шлеме с рогами, который, к сожалению, великоват и в момент оргазма съезжает на глаза, как это было и с головным убором Изиды в период увлечения Древним Египтом.

– Привет, папулечка! – воскликнула мадам, эффектно появившись в дверях в полном скандинавском облачении. – Ты сегодня кто? – Она оглядела президента с ног до головы: – Неужели снова Один?

– Да, моя кисуля, снова Один.

Мадам Веракрус досконально изучила жизненный путь Фрейи и, обнаружив, что богиня была весьма неразборчива в связях, иногда поручала мужу выступать в роли Фрейра – божественного брата, греховного в кровосмесительстве, или одного из четырех гномов, с кем Фрейя переспала, чтобы заполучить ожерелье.

– Папулечка, я надеялась, ты сегодня изобразишь Локи и проделаешь со мной всякие гадкие штучки. – Мадам изящно подскочила к президенту и кокетливо чмокнула его в кончик носа. – Смотри! – Она распахнула воздушную мантию, открыв только что подстриженный треугольник Венеры и кожаный лифчик с дырочками для сосков. Супруга сделала пируэт, смахнув пепельницу со стола, и театрально повалилась на пол, протягивая руки к его превосходительству: – Ну, давай, накачай его. Какой образ будем вызывать?

– Надо представлять внешний долг. Вот сосредоточились на бессмертии, и долг опять полез вверх.

Мадам надулась:

– Папулик, внешний долг – такая скука. Может, сосредоточимся на том, как наша дочурка превращается в человека? А потом поедем в центр Помпиду и музей Родена.

– Будет внешний долг, киса, – ответил президент. Он приладил глазную повязку, нахлобучил обвислую шляпу и обреченно полез под плащ накачивать себя.

36. Дионисио получает печальное известие

Дионисио Виво сидел в книжной лавке и усердно сочинял знаменитые музыкальные палиндромы. У него сильно зябла остриженная матушкой голова, и он часто прерывался почесать шрамы на шее; они зудели, а это плохая примета. Летиция Арагон всегда говорила: «Следы от веревки чешутся к доброй вести, а если зудит рубец – жди дурной»; вроде так всегда и выходило.

В дверь постучали, и вошел охотник Педро с молчаливой сворой толкавшихся псов; оскорбленные ягуары Дионисио тотчас покинули комнату.

– Hola, Педро! Не желаешь пропустить по стаканчику? Присаживайся. – Дионисио подтолкнул ногой стул, но Педро жестом вежливо отказался.

– Извини, приятель, когда я смотрю на эту кучу книг, у меня сохнет во рту и ладони потеют. Только представь: время, которое ты тут тратишь на писанину, можно бы провести на рыбалке, а то и на пуму поохотиться.

– Шкуры-то сгниют, – заметил Дионисио, – а книга – навсегда.

– Не все хорошо, что долго длится, – парировал Педро. – Я тут ездил в Ипасуэно, и какой-то человек попросил передать тебе письмо.

Дионисио взял конверт; написано только «Дионисио Виво из Кочадебахо де лос Гатос». Письмо захватано грязными пальцами и без марки.

– Наверняка его какой-нибудь механик передал, – сказал Дионисио.

Педро ушел, а Дионисио распечатал письмо: от Агустина – полицейского, который когда-то с Рамоном собирал убитых у Дионисио в саду.

Любезный друг,

Почтовой связи нет, и я не знаю, получишь ли ты мое послание, но все же опыт подсказывает мне, что брошенное на улице письмо кто-нибудь рано или поздно подберет и передаст еще кому-то, а тот – другому, и в результате оно прибудет по назначению.

Полагаю, ты должен узнать, что два дня назад от внезапной и очень сильной простуды скоропостижно умерла Бархатная Луиза. Она собиралась уйти из борделя и съездить к тебе погостить, а потом устроиться на работу в городской администрации. Но, видишь, несчастье опередило ее.

Я знаю, вы очень любили друг друга; и хоть я сейчас далеко, обнимаю тебя и говорю, что разделяю твою печаль. Мне ужасно тоскливо, как подумаю, что где-нибудь во Франции или в Голландии ее бы вылечили, и она была бы с нами.

Твой добрый друг Агустин.

Дионисио дважды перечитал письмо, сложил листок, и ему показалось, что он остался один на белом свете. Он вспомнил живую улыбку Бархатной Луизы, ее острые груди, безупречно шелковистую темную кожу и постарался представить, как вся эта жизнь превращается в тлен под плитой на ипасуэнском кладбище. Он подумал о предательстве ее сестры, о том, как нередко становишься жертвой обстоятельств, и снова о том, что невозможно представить Луизу мертвой. Дионисио решил повидаться с учителем Луисом.

Фаридес, как всегда, хлопотала на кухне, а учитель Луис, как обычно, стоял в дверях, чувствуя себя виноватым, что не помогает ей по дому. Фаридес радостно улыбнулась Дионисио, а Луис застенчиво ухмыльнулся и приветственно поднял руку. Дионисио отдал ему письмо и спросил:

– Что скажешь?

Учитель Луис прочел и ненадолго задумался.

– Наверное, оно подсказывает нам, что нужно больше ценить друг друга, пока мы здесь, потому как жизнь стоит дешево, а смерть приходит слишком скоро.

Дионисио кивнул.

– Это точно. Все мои друзья умирают. А потому пойду-ка отыщу Легацию, посмотрю, какого цвета у нее сегодня глаза, и запомню их.

Когда Дионисио ушел, учитель Луис обернулся к Фаридес и сказал:

– Ты бы лучше воспользовалась моей помощью. Вот помру, и даже постоять в дверях будет некому.

Фаридес состроила рожицу и протянула морскую свинку:

– Ладно уж, иди на двор и обдери шкурку.

Луис взял безвольное тельце грызуна и заметил:

– Чтобы выразить свою любовь, могла бы найти что-нибудь поприятнее.

– Это можно, – ответила Фаридес. – Когда с ней закончишь, хоть раз в жизни вынеси ведро из сортира.

37. доктор Тебас де Тапабалазо

Тертулиано Томас Кайзер Вильгельм Тебас де Тапабалазо – человек, который шел по жизни, не испытывая идиосинкразии к собственному имени, – уже многие годы был главным врачевателем влиятельных богачей, что вели двойную жизнь. Он знал все о недугах толстосумов: знал, как распухают и страдают непробиваемыми запорами те, кто питается лишь дорогой мясной вырезкой и воздушным суфле. У него имелось все необходимое, чтобы заниматься надуманными гинекологическими проблемами аристократок, кто выходил замуж по расчету, но уклонялся от исполнения супружеских обязанностей. Он мог за километр распознать неосторожную жертву демократического триппера и деликатно диагностировал его как «неспецифические мелизмы», совершенно убежденный, что никто из пациентов не слышал о таком термине, означающем мелодические украшения, куда напирали красивых нот. Он овладел искусством прощупывать тела, погребенные под толстенными складками жира, и умел проницательно вообразить зловещие наросты холестерина на сердечных сосудах тех, кто непривычен к физическому труду. Он верил в эффективность чеснока для очищения крови, прописывая его в невероятных количествах, и устрашал больных своим надменно-отеческим видом, считая, что это хорошо помогает при умственных расстройствах и ипохондрии. Его серьезность, сладкозвучный трубный голос, крупная голова, холодные руки и очки-половинки на кончике носа внушали фанатичное доверие узкому кругу богатеньких пациентов, говоривших, что услуги доктора Тапабалазо стоят дорого, но оправдывают каждый потраченный сентаво.

Они не знали, как расточительно доктор Тапабалазо перерабатывал богатство. Он вел умеренную жизнь на окраине, в беспорядочном нагромождении нечитабельных книг. Доктор восторгался готическим шрифтом древнегерманских томов, книгами Востока с росчерками и завитушками на страницах, которые нужно листать с конца, китайскими книгами, скорее нарисованными, чем написанными, фолиантами на древнеисландском и люксембургском; он собирал их с набожным усердием, что покоилось на твердом жизненном убеждении: мир полон совершенно таинственных значений и смыслов. Он проводил счастливые часы, перелистывая страницы; одно простое, но волшебное обстоятельство, что в большей части мира не говорят на кастильском диалекте, уносило его в океан размышлений и загадок. Ничто так не поражало его, как иностранный телефильм, где собаки подчинялись командам на немецком или французском. Он удивленно качал головой: даже животные так умны и разбирают иностранные языки, в которых сам он не понимал ни единого слова.

Но львиная доля его весьма значительных заработков тратилась на устройство и поддержание цепи больниц, раскинувшейся от столичных трущоб до удаленных индейских поселений в сьерре. Письменный стол доктора был завален исчирканными листками с прикидками: у скольких больных проказой удастся приостановить развитие болезни за счет дохода от одного пациента с разыгравшимся воображением, которое лечилось сахарным сиропом и плацебо; сколько страдающих чесоткой и кожными нагноениями можно исцелить на поступления от трех опущений маток, обладательницы коих владели значительным капиталом, или от четырех инъекций против чумки, сделанных поживавшей в турецкой неге огромной самке черного ягуара, которую жена президента почему-то звала «дочуркой». Доктор рассчитал, что выручка от операции кардинала по поводу опухоли принесет достаточно средств, чтобы в течение года обеспечивать тысячу обнищавших молодых матерей противозачаточными средствами.

Гусмана, у которого страшно раздуло живот, доставили в больницу. Кардинал бредил, его рвало, и доктор Тапабалазо поставил диагноз: рак и параноидальные галлюцинации. Второе он решил лечить позднее посредством жесткой критики и нелицеприятных колкостей, а первым заняться немедленно, хотя надежды, что пациент еще не опутан метастазами, почти не было. Доктор испытал легкое злорадство от того, что кардинал находится в его власти, поскольку сам воспитывался в монастыре и, как следствие, стал одной из ведущих фигур в Национальном Светском Обществе.

Нахмурившись, отчего очки грозили соскользнуть с кончика носа, доктор положил прохладные руки кардиналу на живот, отключил все мысли и сосредоточился на том, что передавали ему опытные пальцы. Живот был тугой, как барабан, и доктор подумал, что внутри скопилось много жидкости. Но решительное прощупывание выше пупка выявило еще нечто твердое и бесформенное. Доктор осмотрел худое лицо, тощие ноги, опавшие ребра, и без вопросов стало ясно: уже некоторое время желудок кардинала не мог удерживать пищу. Больной открыл глаза и дернулся всем телом.

– Я убил Кристобаля, – проговорил он.

– Лежите спокойно, – жестко ответил доктор. – Вы умудрились чуть не убить себя. Лечение следовало начать давно, при первых симптомах. Или вы надеялись, что все пройдет по милости божьей?

Веки кардинала дрогнули и сомкнулись.

– Это мне кара… – Струйка слюны змеилась из уголка рта на подушку.

– Я собираюсь сделать лапаротомию для последуюшей лапароскопии,[69] – объявил доктор Тапабалазо, смакуя непостижимость терминологии. – Это значит, я разрежу вас и осмотрю. Потом зашью и хорошенько подумаю, затем снова вскрою и все приведу в порядок. Хочу предупредить: тем пациентам, кто умирает, выставляется двойной счет, а завещание должно гарантировать ликвидность капитала.

– Дайте мне умереть, – прошелестел кардинал.

– Говоря между нами, я очень настроен так и поступить, – усмехнулся доктор. – Но это было бы весьма непрофессионально. И вот еще что. Я ограничу доступ посетителей, так что будьте любезны сказать, кого именно вы хотели бы видеть?

– Консепсион, – прошептал кардинал, – мою кухарку. Больше никого.

«Консепсион», – пометил доктор в тетрадке, припоминая плачущую негритянку с картонными роликами от туалетной бумаги в волосах (вероятно, для приобретения европейской кудрявости); она постучала в дверь кабинета и дрожащим голосом спросила, как чувствует себя ее «каденей». Он еще удивился, посмотрев в словаре диалектов, что это за слово, и обнаружил – оно означает «супруг» на языке кечуа. «Старый грязный лицемер», – подумал он раздраженно, как всякий антиклерикалист, раскрывший грешки и проделки церковника.

Доктор Тертулиано Тапабалазо позвонил анестезиологу, распорядился, чтобы ординаторы подготовили операционную для лапароскопии, а сам облачился в хирургический халат и с помощью бунзеновской горелки, треноги и огнеупорной колбы сварил бодрящего кофе. Он задумчиво выпил обжигающий напиток маленькими глотками, размышляя, что обнаружится у кардинала в животе, и отправился глянуть, насколько подтвердятся его опасения.

38. о новом альбигойском крестовом походе

Во все времена и во всех странах главная приманка религии – позволение творить зло; это вполне подтверждается: как только вера теряет агрессивность, число ее сторонников сразу уменьшается. Человека, осмысленно творящего зло именем Господа и по Его велению, тотчас оправдывают, и чем крупнее злодеяние, тем большим праведником он себя ощущает. В святых книгах всего света найдутся прецеденты и даже предписания, которые порадуют сердце дьявола, а в путанице противоречий, что отыщутся всегда, любые спорщики добудут масла, чтобы подлить в огонь противостояния. К сожалению, самая справедливая пословица: «Зло рядится в одежды добра».

Сердце монсеньора Рехина Анкиляра кипело праведным гневом, а мысли были ясны; он ни секунды не сомневался: через него говорит и действует Господь. К тому же прежние успехи так подкрепили его самонадеянность, что она выходила за рамки разумной уверенности в себе, и монсеньор считал свои отношения с Богом столь близкими, что даже не испытывал потребности в молитве перед составлением плана действий. Казалось, сам Создатель прочно унасестился у него на плече и нашептывает указания, которые вытесняют из головы все мысли и изгоняют из сердца умеренную скромность, сострадание и сомнение.

В детстве Рехин Анкиляр был не по годам развит, педантичен, неохотно делился сластями, не любил одалживать рогатку и не спешил вступать в драку – скорее из трусости, чем по принципиальным соображениям; в школе он избежал мощных тумаков священников, но стал жертвой однокашников. Их любимым развлечением было раскружить Рехина за ноги, чтобы из его слабого носа потекла кровь, все вокруг забрызгивая темно-красными каплями. Он даже сумел добиться сомнительной популярности, малодушно вызываясь на это испытание. Подобно всем жертвам, он отыгрывался на тех, кто слабее, – обрывал крылышки и лапки бабочкам, а однажды сбросил с балкона свою кошку. Сердце глухо колотилось от виноватого возбуждения, и он разрывался меж облегчением и разочарованием, когда кошка спокойно приземлилась на лапы и не спеша скрылась в кустарнике. Один раз он прибил гвоздем к доске ящерицу и стал выжигать ее лупой, глядя, как существо корчится и извивается под яркой точкой тропического солнца. Зеленая шкурка пожелтела и задымилась. Зажав нос от вони горелого мяса, он широко раскрытыми глазами зачарованно следил, как мучается существо. Но Анкиляра охватил ужас, когда оно раскрыло рот и пронзительно закричало. Он всегда думал, что ящерицы звуков не издают, и этот крик боли мгновенно открыл: создание все чувствует, а сам он жесток. Он выпустил ее в парагуатановую рощу,[70] упал на колени и стал молиться, но выпрашивал не выздоровления ящерице, а прощения себе. Однако потом школьный священник ему сказал, что у животных нет души, и никто из встреченных собак или птичек не избежал Анкиляровой рогатки. Став священником, он находил такое же удовольствие в унижении тех, кто в тишине исповедальни сносил его колкости и ядовитые упреки; он прославился суровыми епитимьями и приобрел популярность у озлобленных раздражительных дамочек, вступавших в критический возраст и превращавшихся в духовных мазохисток.

Монсеньор Рехин Анкиляр серьезно изучил труды святого Фомы Аквинского, уделяя особое внимание тем разделам, которые сегодня благоразумно опущены во всех антологиях: там, в частности, приводились доводы в пользу искоренения ереси и истребления еретиков. Он понял, что сожжение еретика – акт милосердия, поскольку жертва таким образом избавлялась от адского пламени в загробном мире, и стал одним из немногих католических историков, кто равно не приукрашивает деятельность инквизиторов-доминиканцев и не испытывает запоздалого стыда цивилизованного человека за их деяния. Возможно, поэтому новый крестовый поход с умопомрачительной точностью повторил зверства альбигойских войн, уничтоживших веру катаров[71] и культуру трубадуров в Западной Франции; возможно, это случайное совпадение, но он вновь собрал разрушительную дикость многовековой борьбы между католиками-консерваторами и светскими либералами. Монсеньор Анкиляр вернул Произвол.

Наверное, самое удивительное в новом альбигойском походе – почему он не случился раньше, ведь уже сто раз мог произойти. Страну раздирали на части адепты Сантандера,[72] Сан-Мартина,[73] Боливара, Маркса, председателя Мао, Троцкого, Мариатеги, римско-католической церкви, якобы-гринго и тех, кто тосковал по временам иберов,[74] но все они, такие разные, всем сердцем разделяли Пять Великих Национальных Заблуждений. Заблуждение первое: все проблемы возможно решить. Заблуждение второе: проблемы способна решить только сильная власть в центре. Третье: сильный центр должен отражать мои личные взгляды. Четвертое: необходимо отважное хирургическое вмешательство, и пятое: Отважным Хирургам и их закадычным дружкам следует вооружиться для ампутации скальпелями размером с мачете и бензопилами, предназначенными для валки секвой.

Национальную мифологию пронизывала мысль: великие исторические столкновения – всего лишь противостояние добра и зла. Например, левые сурово критиковали конкистадоров и превозносили инков, а правые ни секунды не сомневались, что испанские завоеватели несли варварам цивилизацию. Любому же образованному стороннему наблюдателю очевидно: и те и другие – не что иное, как циничные приспособленцы (вывод весьма справедливый и для всех других конфликтов).

За две недели монсеньор Рехин Анкиляр с проповедниками набрали большой отряд беспринципных соглашателей, называвших себя «крестоносцы», и разместили его среди старинных развалин недоношенного парка Инкарама. Крестоносцы вытеснили многочисленных бездомных бродяг, изгнали колонии диких животных и обеспокоили изможденных больных кокаиновых беженцев, что ночевали среди ползучих растений и готовили пищу на кострах, раскалывавших древние камни.

Парк с недостроенными копиями величайших мировых памятников теперь оглашался хриплым хохотом и церковными песнопениями. Запах жареного мяса мешался с ароматом ладана и критского ясеня, а размеренную поступь сандалий заглушал грузный топот крестоносцев, которых бывшие капралы приучали к подобию дисциплины и сплоченности. Крестоносцев пока еще называли «охрана», а не «войска». Столичные шлюхи прибывали целыми грузовиками, чтобы по-своему воспользоваться скопищем отвязных мужиков, и по ночам лагерь будоражили стоны купленного исступленного восторга, пронзительные крики притворного оргазма, денежные споры, глухие удары и приглушенные ругательства драчливых клиентов.

Поначалу церковники, потрясенные кощунственным вторжением корыстной похоти, изгоняли шлюх, громогласно призывая на их головы праведную кару, но смекалистые дамочки находили лазейки и вновь спокойно появлялись в лагере. Если их ловили, они надевали очаровательные улыбочки: «Я тут братца своего ищу», – или: «Вам мой жених не встречался?» Некоторые даже накручивали из рубашек подобие чепца, чтобы в темноте сойти за монахинь, так что настоящие монахини, напуганные постоянными предложениями «шлифануть французика», «волшебно массажнуть мексикашку на 180 сантиметров» и «умертвить плоть по-боливийски», вскоре были вынуждены покинуть лагерь. Сначала возмущенные монахини умоляли монсеньора Анкиляра утихомирить охранников, которые внезапно хватали сзади за титьки и, обдав парами винного перегара, предлагали «разок за так» или «за перламутровые бусики». Но самозваный «легат» не питал уважения к женщинам любого сорта и в ответ читал нотации – любимая из них: «Служа Господу, можно и пострадать». Он вздохнул с облегчением, когда монахини отбыли из лагеря, и высокомерно терпел присутствие шлюх на том основании, что нравственные изъяны его людей не могут служить препятствием высшей цели – защите священников, когда те заняты богоугодным делом спасения несведущих и заблудших. Застав кого-нибудь с шлюхой, Анкиляр пренебрежительно морщился, увещевал покаяться на исповеди и подумать о душе. Пока крестовый поход двигался по стране, сопровождавшие его чумазые шлюхи примелькались, и даже священники перестали их замечать.

Как-то вечером в конце второй недели, когда проповедников и их защитников набралось достаточно, монсеньор Анкиляр отправил посыльных объявить, чтобы все собрались на площадке перед копией Вавилонской башни.

Монсеньор взобрался на второй ярус башни и удовлетворенным взглядом окинул свое воинство. При виде запрокинутых лиц в мерцающих красных отсветах ярких факелов он проникся гордостью и смирением предводителя. Сидя в своем убежище, в копии темного и мрачного Эскориала,[75] он дважды в день слышал волшебные напевы псалмов и церковных гимнов, плывшие над живописными развалинами, – это священники обучали воинство обращению с духовным оружием, – и теперь чувствовал, что его поддерживают традиции древних воителей – Иисуса и Давида. Никакие нынешние мидийские воины не смогут ему противостоять. Холодок Священного Трепета легким ангельским касанием пробежал по спине, монсеньор поднял руки, призывая к тишине, и заговорил:

– Братья! Святая земля наша охвачена моровой язвой! Напасть эта – чума неверия и ложной веры, что угрожает здравию церкви и государства. Невинные чада взращиваются без светоча Господня и не спасутся в Судный день. Можем ли мы помыслить о том без гнева и печали? Пришла беда, бубонная чума опустошает нашу страну, выросла раковая опухоль, она сожрет народ, и порок сей надлежит выжечь каленым железом; раз болезнь зашла так далеко, настало время отсечь гниющие члены. Мы, друзья мои, поднимаемся на Священную войну со Злом, мы – лекари нации. Бывает, что, вправляя кость или прижигая рану, доктор причиняет пациенту боль ради спасения здорового тела. И эти доктора – мы с вами. Господь сподобил нас стать врачевателями. Кто-нибудь доставлял нам пропитание? Нет, но никто не голодал, ибо нами озаботились небеса. В скудости и послушании мы выступаем завтра поутру, а Господь и далее нас прокормит в знак своей милости. Проведем ночь в бдении и молитве! А завтра – выступаем! Благослови вас всех Господь!

Охранники, выслушав это разглагольствование так же, как терпели ежедневные песнопения – с нескрываемой скукой и безразличием, – разбрелись по своим лежбищам, чтобы продолжить попойку. Некоторые священники бодрствовали и молились, а депутация возмущенных горожан отправилась к начальнику полиции жаловаться, что не принимаются меры против вопиющего бандитизма обитателей развалин парка Инкарама. Банды «крестоносцев» обчищали дома и грабили лавки, добывая себе то, что Господь вообще-то упустил из виду послать. Они зверски изнасиловали трех девушек и убили старика из-за пятидесяти песо. Двумя днями позже в парк прибыли трое полицейских, но не нашли ничего, кроме разбросанного мусора и тела мертвой проститутки.

39. замечательная и потрясающая «тератома Тапабалазо»

– Господа, – сказал доктор Тапабалазо, – раскройте зонтики, возможен ливень. Приготовить отсос.

Размашистым движением, которое несведущему показалось бы грубым и явно опасным, доктор сделал короткий надрез на животе кардинала, и оттуда изящно взметнулся и опал фонтанчик вязкой жидкости.

– Запашок сгодился бы для духов, – заметил доктор, когда мерзкое зловоние стоялого болота наполнило операционную. – Сероводород, метан и общее нагноение. Прелестно. Так, где наш пылесосик?

Пока выкачивали отвратительную слизь, кардиналу Гусману снилось, будто он в саду родительского дома, а брат Сальвадор его оседлал, но вот слез и побежал бросаться палками в их собаку. «Можешь не читать мне свои грязные латинские стишки! – крикнул он вслед брату. – Я все равно их не понимаю!» – а Сальвадор презрительно глянул через плечо и ответил: «Ты вообще ничего не понимаешь. Ты еще совсем маленький».

Доктор Тапабалазо поводил в полости изогнутой трубкой, прислушиваясь к бульканью, которое указывало, что всасывается, главным образом, воздух. Взглянул на быстро заполнявшуюся банку и заметил:

– Совсем как сопли с желтыми крапинами и каплями крови. Весьма аппетитно. Кое-кто из поваров жизни бы не пожалел, чтобы придумать такой соус. Чуть-чуть соли, Щепотка перца, ползубчика чеснока, десертная ложка кукурузной муки. Несравненная приправа к слегка обжаренной телятине.

Он убрал отсос и растянул края раны хирургическими пинцетами.

– Рефлектор, и побольше света, – приказал он, и один ассистент поправил верхнюю лампу, а другой подал медицинское зеркальце.

Доктор склонился над распростертым телом, осторожно ввел инструмент. И увидел спутанную копну густых черных волос.

– Господа, мы имеем здесь нечто редкое и совершенно удивительное, такое я встречал прежде только в учебниках; определенно, образование не злокачественное.

Он пригласил ассистентов взглянуть, и те по очере