/ / Language: Русский / Genre:prose_counter,

Роковые девчонки из открытого космоса

Линда Джейвин

Три инопланетянки, сногсшибательные дочери землян и самых скучных инопланетян во Вселенной, похищают корабль и отправляются с далекой планеты Нефон на Землю, потому что Земля — рок–н–ролльный центр Вселенной, куда стремится сердце любого рок–фаната. Эксперимента ради похитив сиднейского музыканта Джейка, а затем и других землян, Бэби Бэби, Ляси и Куколка организуют рок–группу, переворачивают с ног на голову современную поп–культуру, завоевывают сердца австралийцев и очаровывают весь мир. «Роковые девчонки из открытого космоса», за которыми гонятся скандализованные нефонцы, готовятся к своему концерту — величайшему рок–концерту в истории Вселенной, — но, возможно, еще им предстоит совершенно ненарочно спасти Землю от гибели. Линда Джейвин написала блистательный роман в традициях Дугласа Адамса — об универсальности юмора и юморе универсума. А также, разумеется, о любви и рок–н–ролле. «Роковые девчонки из открытого космоса» — впервые на русском языке.

Роковые девчонки из открытого космоса

Моим родителям

Благодарности

Большой пасип Джеффи Уэффи Хинчклиффу и Микелу Симику («Мальчику Майки») из «Кылючей упряжи» за то, что согласились выступить в романе и за разрешение перепечатать текст «Песни филона». Также целую Дэвида, Габриэлль, Полу и Пита–Шляпу, моих ангельских соседей по квартире, и, разумеется, моего забойного редактора Майкла Хейуорда и всех на флагмане «Текст Паблишинг» — моего австралийского издателя, равно как и в Галактическом Предприятии, коим является «Бродвей Букс».

* * *

Сегодня моя первая ночь на Земле. Пока ништяк. Вдарила по городу, сходила на сейшен, даже похитила своего первого землянина. Ну да, тебя. Ага, тут у нас целая катастрофа с пришельцами, и ты в ней участвуешь. Как насчет рокенролла?

Я кто? Я Бэби.

Бэби Бэби. Знакомое имя? Услышала в текстах любимого рокешника. Ну, в общем, ты понял. А настоящее имя — думаю, и париться не стоит. Все равно произнести не сможешь. Для этого тебе нужны по крайней мере еще два языка и один комплект дентикул. Ну, зубов. Короче. Ага, Бэби Бэби — это я: суммарная сумасбродка, внезапная внеземлянка, половая бандитка из открытого космоса, будущая рок–звезда, твой личный шофер на трассе в пекло[1]. Вожак стаи[2]. Не всегда смотрю, куда веду, но не отстанешь.

У меня стая–то не сказать, что огромная. Только Ляси, Пупсик и я. Ляси — турбо–девка, в полный рост, оттяжная, всегда не прочь поразвлечься. Уровни энергии у нее, считай, термоядерные. Никогда не знаешь, что она дальше отмочит. Ляси — бабочкино крыло, что порхает по всем вашим теориям хаоса. Пупсик — совершенно другой корявый коленкор. Что–то в ней от панка, в нашем Пупсике, а когда она бесится, легче повеситься. Нас с Ляси держит за глотку намертво. Хотя под всеми этими наездами она довольно славная. Только ей не говори, что я так сказала. Она меня убьет.

Нас сюда занесло сегодня после обеда на «Дочдочи», нашей летающей тарелке. Найти парковку для блюдца в Сиднее — не баран чихнул. Искали столько же, сколько шкандыбали до Земли с темной стороны Луны[3]. Там мы кинули «Мамку». Это наш корабль–носитель.

Посадкой рулила Пупсик. Дома она единственная сдала экзамен на перпендикулярную парковку. Мне прав так и не дали. Я когда сдавала, умудрилась расфигачить три посадочные гондолы двигателя и снести контрольную башню. Экзаменатора тоже чуть не ухайдакала. Не–не, все не так плохо. Он–то просто борг. Ну знаешь — киборг. Его потом затарили новой ряшкой и дрыгалками. А мне водить запретили на всю оставшуюся жизнь. У нефонцев крайне ограниченное чувство юмора.

Нефон? Это планета, откуда мы родом. Только про Нефон и нефонцев не надо меня заводить, ага? Я знаю, что не стоит их чморить все время, но я всегда делаю много того, чего не стоит.

Короче, мы к посадке на Землю подготовились. Перво–наперво применили наши четырехпалые инопланетные ручки к оборотничеству. Нам хотелось принять форму девчонок с Земли. Чтобы в мире натуралов уважали. Ну ты понял — в мире землян. «Натурал» тут что–то другое значит, да? А, ну да. Понимаешь, космос весь такая помойка, что вы хоть Землю и засрали, в сравнении она все равно довольно–таки натуральная. Понял, да? Ладно, короче.

Мы не сразу врубились, как оборачиваться. С первой попытки все вышли похожими на Кита Ричардса[4]. А это страшно. Ага. Но в конце концов справились. Как смогли при сложившихся обстах. С одной стороны, чертовы антенны никак не хотели пропадать. Они, конечно, полезная штука. С другой — короче, сам увидишь.

Надеть нам, как ты понимаешь, было совершенно нечего. Мы поэтому нарыли банок крема «Энигма» на складе спецэффектов на «Дочдочи» и вдарили по центрам потребления. Крем «Энигма»? Это скрыватель. Капелька–другая спрячет тебе прыщик или укус на шее. А если у тебя в такой день по–настоящему волосы не лежат, мажешься весь и пропадаешь совсем. Маскирама. Мы разжились крутым прикидом. Типа вот этой оранжевой мини из ПВХ. Грязная, говоришь, а? В самом деле? Что–то я пятен не заметила. Чего? А, понима–аю. Ебицкий «Транслингатрон». Технологии в лингвочипах за жаргоном никогда не успевают. Значит, грязная? Круто. Короче, Ляси первым делом рванула к вашим классическим джинсам и «бондовым»[5] тишоткам, а Пупсик направилась на Оксфорд–стрит разводить одну точку на кожаные штаны и сапоги. Кроме того, получилось умыкнуть целую гору компактов. Как? Легко. Мы просто взяли стандартный серийный «Цапоматик», ну, знаешь, минимодель, такие в любом супермаркете продаются. Понимаю. В любом супермаркете на Нефоне, короче. «Цапоматиком» чпокаешь все, чего захочешь, и чего бы ни захотел — все твое. Дзынь дзынь! Моментальное удовлетворение. То, что доктор прописал, — розничная атрофия. Чего? Терапия это. Короче.

Ну ты понял. Мы в космолете застряли на целые эоны, и у нас даже покупательского канала не было. Я тебе точно говорю: у нас аж все зудело оторваться. «Мамка» — не самый плохой корабль–носитель, конечно. Но давай смотреть правде в глаза — по сути, это все равно ебицкая жестянка с бустерами. Ляси, Пупсик и я — мы кореша, мы друг друга знаем еще с тех пор, как грибной споре по колено были. Но все равно — засунь нас в летающую жестянку с антеннами на столько времени, и мы друг другу на сиськи наступать начнем.

И то, что по природе мы к спячке совсем не склонны, ни фига не помогает. Когда по большей части сна ни в одном глазу, как у нас, хочется развлечься. А на борту условий для культурного отдыха, считай, никаких. Чистая трагедия вообще–то, особенно если учесть, сколько до нас посудина эта на Землю моталась, пока мы не пришли и ее не позаимствовали. Угнали в смысле. Короче. С другой стороны, если учесть, каковы наши сограждане–нефонцы — а они таковы, что смертная тоска, — наверное, так удивляться этому вовсе не следовало. Короче, на борту — один комплект «Эрудита», несколько компьютерных игр без насилия, подборка компактов, состоящая целиком и полностью из записей Бинга Кросби[6], один экземпляр «Мужчин с Марса, женщин с Венеры»[7] и — врубись — целая гора альбомов с марками. Изо всего, что можно во всюхе коллекционировать, нефонцы по доброй воле решили выбрать почтовые марки. Сам видишь, почему нам просто позарез нужно было сваливать с этой планеты. Абсолютное фофанство. Задристь всейленной. Хочешь знать, как нефонцы выглядят? Тогда тебе нужно одно представить — они прилюдно ходят в трениках.

Извини. Грузить тебя не буду.

Да и по пути сюда тормозить особо негде. По совету путеводителя «Автостопом по Галактике» мы попробовали заехать в «Ресторан на Краю Всюхи»[8]. А путеводитель этот выпустили много лет назад, с тех пор ресторан то ли хозяев сменил, то ли что, и теперь стал «Шкварочкой». Семейная ебицкая едальня. Они уже везде. Чуморама просто.

Но нам как–то удалось. Пупсик развлекалась тем, что ставила «Мамку» на ручное управление, брала контроль на себя и играла с астероидами в кто–первым–зассыт. Пару раз перепугала нас до потери гравитации. Был там один астероид, не знаю, как называется, но здоровенный же засранец. Пупсик нас вписала в него так, что пылинки у него на носу можно было сосчитать. Надо было видеть его морду, когда мы мимо фукнули! Короче, порезвились с ним. Наслали ему воздушных поцелуев, а Ляси даже полнолунный зад засветила. Она полнолуние кому угодно всегда засветит. Даже лунам, хотя через некоторое время шуточка приедается. Я? Я просто на воздушной гитаре запиливала.

Рок я обожаю. Мы все его обожаем.

К счастью, нам удалось протащить на борт «Межгалактический Болбоемник», поэтому можно было настроиться на кое–какой приличный музон и не отставать от «Симпсонов» и «Х–Файлов». Мы, чужики, тащимся от «Х–Файлов». В открытке они популярнее и «Сумеречной зоны», и «Моего любимого марсианина»[9] — так, что тем и не снилось. На одной планете под Альфой Центавра есть даже огромный фан–клуб. Незадолго до того, как мы уехали, сириусяне завалили там феерическую балёху. Все чужики вырядились в Фокса Малдера и Дэну Скалли. С сириусянами тебе надо будет как–нибудь познакомиться. Отпадное космическое отребье. Мы их очень любим. Короче, мы в полете хотели тоже вечеринку по «Х–Файлам» устроить. Только втроем не так шикарно бы вышло. Ну, вчетвером, если считать Ревора.

Ревор — это наша зверушка. Видишь? А он тебя видит. Правда, миленький? Хаха. Прекрати, Ревор. Хех. Хватит. Ха! Давай, Ревор, отвянь. Землянин от тебя нервничает. Оп–па. Не волнуйся. Это должно смываться. Когда он так быстро кончает, она обычно довольно водянистая. На Земле, по крайней мере, она вокруг не плавает, как в ноле. В каком это смысле — что это? Это же просто ойой. У вас на Земле таких разве нет? Смешные они твари. На самом деле — гибриды. Пополам мадагаскарские ай–аи и космические слонеки. Космических слонеков знаешь? Такие крохотули розовые, не больше кварка, с длинными носами и отличными молочными железами. О, ты глянь. Я сказала «просто ойой», и он уже обиделся. Ох ты Рёва–корова. Не куксись.

Иди сюда, Ревор. Иди сюда. Вот так. Ууу. Что ты делаешь? Пошел вон отсюда! Ууууу. Уоуоуо… Нет! Так не надо! Ууу, нет, может, и надо. Да, да — надо. О да. Уууу, Ревор, бэби. Даааааа… Кусни направо. Вот так. Оххххх. Не останавливайся. Хороший мальчик. Хорооооший маальчик.

Ммммммммм.

Что такое, землянчик? Ты чего–то как–то побледнел. А на Земле жизнь разве не для секса? Я видала земные кино. И «Космо» читаю. Я рок слушаю. Ну, типа: эта постель вся в огне, я хочу трясти тебя всю ночь, птички–козлики. Ох блин. Что значит — все немного сложнее? Куда же сложнее–то?

Кстати, это у тебя в кармане ракета, или ты просто счастлив меня видеть? Я вообще–то тебя видеть вполне счастлива. Очень счастлива. В тебе определенно что–то есть, землянчик. То, чего мне хочется. То, что я могу взять и взять.

Ох, ты посмотри на Ревора — опять гоняется за своим дурацким хвостом. В открытке он этим часто занимался. При нуле то еще зрелище, точно тебе говорю. Ну да, Ревор — явно ойой на грани. Когда не гонялся за своим хвостом — выл на кометы или высасывал рукоятки из панелей управления. Ну он же в самом деле не виноват. Мы все чуть на стенки тут не лезли. Помню, как возбудились, когда увидали тупой зонд НАСА[10]. Ляси ему тоже полнолуние засветила.

Грех жаловаться. По космосу сейчас катаешься с ветерком — то ли дело при ковчегах было. Паршивые времена. Я бы с ковчегом не справилась. Ну, типа, знаешь: заходишь на борт карепузом, растешь, размножаешься, смотришь, как твои карепузы вырастают, а потом издыхаешь, зная, что их карепузы, вероятно, будут еще живы, когда корабль доберется туда, куда направлялся. Тоска, тоска, тоска! Мне ведь тоже моментальное удо подавай. Старая добрая концепция полной заморозки тоже довольно отмороженная. Народ вечно просыпался в своем «Гипер–стрючке», а уши или брови — рядом на подушке. Тошнотина.

А с открытием пространственно–временных червоточин всюха прям скукожилась — ну, если бесконечное вообще может скукожиться. Червоточины — это автобаны космоса. Черные дыры знаешь, да? Тогда представь черную дыру, только в форме сигареты. Это и будет червоточина. Представь, как в один конец входишь ленточкой сухого табака, а из другого конца выходишь дымом. С червоточинами это единственная проблема. У них есть склонность молекулы местами переставлять. Больно смотреть было на палаты с жертвами, когда на Нефоне только начали тестировать червоточины в смысле межгалактических путешествий. Там был один парень, так нос у него на выходе оказался там, где у него… ой, детали тебе совсем ни к чему. Верь мне. Я чужая.

Короче, нам удалось добраться, и все молекулы у нас остались более–менее на местах. И потом уже, после зыконского похода по магазам — вот они мы, готовы к оттягу, и тут наши окули цепляются за плакат сейшака — «Агент Малдер». Вот это мило! Клипы банды мы ловили по «Болбе», пока летели. Название нам, конечно, понравилось, но мы, к тому же, вообще врубаемся в такую инди–музыку. Что ж, клево, подумали мы, — интуитивный какой городок!

Тут мы сразу поняли, что приехали куда надо. Сидней! «Большой Паровоз». Дым. Короче. По дороге мы довольно много проверили городов. Сначала поехали в Нью–Йорк, поскольку он себя рекламирует как центр всюхи и прочее. И вот мы подруливаем на блюдце поглядеть на него поближе, а этот обсос чокнутый вдруг достает из куртки «узи», целит в нас и давай палить. Двигатель искажения пространств никогда на реверс так быстро не переключался. Резина в воздухе горела. Куда ехать дальше, мы не очень понимали. По «Болбе» мы видели конкурс песни Евровидения, поэтому континентальная Европа — даже не вопрос. Не не не. Это страшно. Африканская и южноамериканская музыка нам нравятся, но это не рок, а кантонский поп мы презираем, поэтому Азия тоже не канает. Над Сиэтлом и Лондоном небо тем временем серое, как сиська нефонца, и слякотное, как сириусянское чувство юмора. Ну и, в общем, в открытке много чего слышишь про «Опера–хаус» и Бонди–бич, да и про эту славную маленькую банду, как их там, «Жестяной табурет»? Чего? А, ну да. Короче, как бы там ни было, мы — вот.

Ага, я знаю, знаю, «серебряный стул»[11] на самом деле не совсем из Сиднея. Но ты прикинь вот с какой стороны: когда ты с самого начала в миллиарде триллионов световых лет от Земли, несколько сот километров туда–сюда — это раз плюнуть.

Давай–давай, озирайся, не стесняйся. Четкий у нас квадрат, правда? Немного бедламорама, ну да, но жизнь ведь не сводится к тому, чтоб у себя в комнате убираться, точно? Вот этот отпадный кусок мебели мы зовем Гарнитуром «Салон Вуду»[12]. Тоже сегодня цапнули. «Дочдочу» до нас такой херятиной обставили, что мы всю эту обстановку по дороге покрушили. Пришлось. Там все было обито бежевой ультразамшей. Ну вот это примерно пик нефонских вкусов. Только потому, что ее один раз показали в «Прекрасном блюдце», теперь она у всех нас должна быть. Врубаешься, от чего нам пришлось бежать? Короче, само–то блюдце — не слишком тухлятина. Не знаю, сколько ты понимаешь в космолетах, но «Дочдочь» — это тебе типичная двояковыпуклая куполонесущая дисковая модель. Старушка «Дочдочь» — она у нас с историей. Иезекииля знаешь? Нет, это не группа тяжелого металла. Это пророк такой. Короче, херувимы — это еще одна раса чужих — в «Дочдочи» как–то раз напрыгнули на Иезекииля по–крупному. Произвели впечатление, чего там говорить. Он потом еще лет сто бредил: «огненные колеса» то, «огненные колеса» сё.

«Дочдочь» в 1920–х вдохновила первый зеркальный шар, когда выполняла мертвую петлю с переворотом средь бела дня, и все ее лазерные пушки палили. Круто, да? А, и еще потрясные колеса крутила над Таити несколько лет назад. Народ подумал, что это последствия французских ядерных испытаний в Тихом океане. Снова пошла волна протестов и все такое. Мы так радовались.

У внеземлян вопросы защиты окружающей среды — довольно высоко на повестке дня. Но ты это, наверное, сам знаешь по «Вахте тысячелетия» и «Ежеквартальнику НЛО». Никогда не слыхал о таких журналах? О, ты немного потерял. В них полно длинных статей о том, как чужики надзирали за строительством пирамид и прочего говна. Это что — новости, что ли? Дай мне лучше «Роллинг Стоун» или хороший фанзин.

Смешно, знаешь. Типа, мы думаем, что знаем целую кучу всего про Землю и землян, но вот я сижу лицом к лицу с тобой, доподлинной человечьей сушкой, и мне практически дар речи отшибло. Ну ладно, может, и не отшибло. Извини. Должно быть, я еще чуточку гипер после всех этих космопереездов. Но ты меня понял. Типа: ты такой знакомый и чужой одновременно.

Ты наш первый похищенный, знаешь.

Нет, я не хочу сказать, что ты — первый землянин, который видит интерьеры «Дочдочи». Первый с тех пор, как мы ее захватили. Ага, эта красотка несет ответственность за похищения целой толпы одних только американцев. Что с ними стало? Все попали в ток–шоу, конечно. Ты же наверняка смотрел в «Опре»[13]. Австралийцев? Дай подумать. Троих подобрали за Бурком несколько лет назад. Они попросили высадить их у паба. Что было дальше — точно не знаю. И еще была горстка курдов из Ирака. Те, надо полагать, просто обрадовались, что можно отвалить ненадолго.

«Дочдочь» — предмет расследования целого секретного департамента у военных США. Отпад, правда?

Мы все это вычитали в бортовом журнале. Потом покажем, если хочешь. Для нефонцев типично все записывать подробно. Они регулярные, как таблица настройки телевизора, но и вполовину не такие интересные. Жжжжж. Новый день, та же картинка. Жжжжж. Новый день, та же картинка. Жжжжжж. Понял, да? Слушай, хватит уже о нефонцах. Я и сама как бы нефонка. Почему «как бы»? Я гибрид. Ага, ну да. Мы все гибриды, все втроем.

Давай лучше про секс.

Ты же видал заголовки: «МЕНЯ ПОХИТИЛ НЛО!», «НА МНЕ ПРОВОДИЛИ СЕКСУАЛЬНЫЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ СУЩЕСТВА ИЗ ОТКРЫТОГО КОСМОСА!», «МЕНЯ ОСЕМЕНИЛИ ЧУЖИЕ!», «ИНОПЛАНЕТЯНЕ ЗАБРАЛИ МОЙ УТРОБНЫЙ ПЛОД!»? Так вот, все это правда. Бывает, говно летает. Верь им. Мы втроем — земные детки любви чужих. Ага. Чужой плюс землянин равняется сумма нас. На самом деле нас зачали тут, на «Дочдочи».

У Ляси мамаша — американка со Среднего Запада. Директриса школы, где учат только тому, что написано в Библии, и не дают слушать рокенролл — музыку дьявола. Ха. Что бы там ни было, нефонцы решили, что она — верняк, и как–то вечером после родительского собрания загребли. В себя она после этого не пришла. У нее бывают провалы памяти, и она оклемывается на концертах «Металлики»[14] — в стоячем партере.

У Пупсика земной отец и нефонская мать. Нефонцы выбрали его тоже предсказуемо — английский счетовод с тремя одинаковыми серыми костюмами, в кладовке полно савойских бисквитов и патологическая боязнь колец в носу. Про этот случай он мало что помнит. Но всякий раз, когда по телику повторяют старые серии «Звездного пути»[15], у него эрекция.

Моя мама, как ни смешно, — австралийка. Она замужем за одним из ваших руководителей. Не помню, за каким. Все земные имена для меня на один звук. Короче, она средний класс от и до, сплошь нейлоновые колготки, семейные ценности и заимствованные мнения о марихуане. Мама дорогая, вот бы у нее случился мега–шок, если б она со мной встретилась. Она ни разу не упоминала супругу о том случае. Не хотела его расстраивать. У нее в жизни это была лучшая поебка.

Ты меня только не пойми неправильно. Нефонцы — не просто секс–маньяки, которые все свободное время крейсируют по всюхе в поисках талантов. Если б оно так было, мы бы ни за что не свалили. Не–а, либидо у нефонцев оставляет желать лучшего. Плюс соматическая форма, в которой мы обычно рассекаем, — то, что земные уфологи, кажется, называют «маленькими серыми человечками». Не знаешь, что это такое? Это ничего. Я сейчас тебе покажу. Когда мы только вернулись на «Дочдочь», я на самом деле осталась в маленьком сером облике, но ты, похоже, был как–то не в себе, поэтому не удивительно, что не помнишь. Но самое существенное — по крайней мере, в том, что касается секса, — у маленьких сереньких нет ебицких гениталий. Вот так, да. Даже мы сами Адама от Евы не отличим. Невероятно, да?

Как мы — что? Воспроизводимся? Как и земляне, нефонцы бывают только двух полов. Скучно, а? Короче, когда наступает такое время в его цикле, мужской нефонец принимается кашлять, словно двинул дорожку марсианской пыли. Оч–чень привлекательно, могу тебя заверить. Блеворама. В конце концов он в свою какодырку отхаркивает комок слизистой спермы. После чего находит отзывчивую фемину и выплевывает свою заскорузлую сдрочку ей в ухо. Если попадает в яблочко, оплодотворенное яйцо по трубке скатывается в полость у нее в горле. Проходит несколько месяцев, и теперь она принимается кашлять, и в конце концов, когда надеешься, что она вот–вот насмерть поперхнется, наружу выскакивает карепуз. Меня от одной мысли тошнит. На Нефоне я ушки при себе держу.

Не то чтобы я была против аурального секса. Если хочешь знать мое мнение, истинная любовь не ждет ни мужчин, ни женщин, ни чужиков, ни сушек. Страсть не станет тормозить надолго, и оттяги ускользают, если не хватать их за причинные места, когда они заезжают в город.

Оттяги в открытке бывают разных сортов и размеров. У некоторых чужих смешные и ограниченные представления о том, с кем им надо связываться. Плеядцы стараются избегать сириусян, а андромедцы даже смотреть не станут на альфа–центавров. Мне вот нравятся все физические типы. Шестиглазые, плосконосые, скумбриедальные. Короче. Мне плевать, чешуя у тебя, шерсть или глаза посреди головы, горошек или полосочка, или двенадцать жирных пальцев на каждой из двадцати двух рук. На самом деле, все в итоге сводится к химии. Понимаешь, о чем я? Мне кажется, понимаешь, землянчик. Мне кажется, понимаешь.

Химия, а?

О чем это я? А, ну да, секс. Возраст мне тоже по барабану. Матерый голос опыта всегда звучал в моих ушах музыкой, особенно потому, что у меня, как у нефонки, уши — единственная игрушка. Меня привлекают почти все из семнадцати известных полов во всюхе, хотя должна признать — я всегда предпочитала более каверновые типы. Когда речь о сексе, дырки — хорошая штука. Дырки полезны. Дырки — это весело. Вот что не так с нами, нефонцами, знаешь. Недостаточно дырок. Мы буквально закрыты для новых переживаний.

Кстати, о новых переживаниях: по земным меркам я девственница. Никогда этого раньше не делала в форме земной девушки и с вашим типом. Несмотря на то, что мы отчасти землянки, вне этой атмосферы финты земных девчонок нам ни разу не удавались. Только решишь, что получается, — ш–челк, и все как бы соскальзывает, опять возвращаешься в маленький серенький режим. Невероятно. Понимаешь, земные гены наваляли нам целые кучи сексуальной тяги, да только нефонские обсты предполагают, что мы никогда не сдвинемся с первой передачи.

В смысле секса вы, публика, просто легендарны. Я не хочу, чтобы ты как–то обижался или чего–нибудь, и это такое все–таки обобщение, но нас в открытке ваши мозги никогда особо не интересовали. В понятиях всюхи вы вообще едва ли можете считаться разумной формой жизни. Ваши сраненькие компьютеры — шутка, большинство из вас неспособно снять с пузырьков колпачок защиты от детей, и вы предпочитаете тупые голливудские римейки оригинальным французским фильмам. И посмотрите, что вы делаете со своей планетой. Не говоря уже — друг с другом. Мы временами ловим «Жесть Нью–Йоркской полиции» и «Текущее дело»[16], и я тебе скажу — нас ебицки шокирует то, что мы видим. То есть, Рики Лэйк[17] — это одно, а убийства с беспределом и реклама салонов похудания — это ведь не совсем признак разумной жизни. Не принимай на свой счет. Нет, потенциал у вас имеется. Короче, ясно: что–то в вас есть, иначе ехать сюда никого не заставишь. Как я уже говорила, космоперелеты — это тебе не битник. Извини? Пикник? Чертов лингвочип.

О чем бишь я? Правильно. И вы, к тому же, изобрели рокенролл. Обожаю рок–музыку. Я уже говорила?

Живи дико на самом краю или сдохни от скуки в середине — вот как я считаю. В главном русле волну никто не гонит. На Нефоне тебе постараются втюхать иначе. Они там настолько безмозглые, что не поймут, если на головы им сядет шаттл, пока астронавт не выйдет прогуляться. Они пленники внутренней нефонской пресности, им точно никогда не выбраться из своих жалких тел. Нам–то повезло. Мы обоюдоострые, Эй–Си/Ди–Си. Нет, не как банда[18]. Как постоянный и переменный ток. Вот так. Тут я оборачиваться уже навострилась. Видишь? Вот я чужая. Вот я земная девчонка. Вот я чужая. Вот я земная девчонка. Обороты в форму земных девчонок мы называем между собой «накидывать на себя что–нибудь поудобнее». Весело, правда? Что случилось? Что–то не так? Почему ты на полу?

Кстати, оборотни — вот и остальные. Вот эта деффка — Пупсик. Пупсик Вдребезги. А это Ляси. Ляси Додидумдум. Вы где были, подруги?

Извини. Похоже, мы тебя пугаем. Давай–ка ты лучше сядешь вон туда, рядом с Пупсиком. Можно, можно. Она не кусается. По крайней мере, пока вы с ней ближе не познакомитесь. Ха–ха. Шучу. Ну как бы. Надеюсь, у тебя все в порядке. Знаешь, ты что–то побледнел. Ладно, неважно. Сядь поближе ко мне тогда.

Как тебя зовут, землянчик? Джейк? Ты очень миленький, знаешь? Очень сексуальный. Спорим, ты сам знаешь. А что это у тебя на голове? Похоже на неправильный конец овцы. Так вот это вы зовете дредами? Хммм. Очень славно. Нет, мне нравится. В самом деле. Честное слово.

Джейк. Славное имя.

Все это барахло о похищениях, сексуальных экспериментах на землянах, от которых мы произошли, и так далее — все это считается жутко секретным. О, я знаю, что ты никому не скажешь. Мне как будто не по барабану. Штука в том, что эксперименты эти были не вполне признаны оглушительным успехом. С нефонской точки зрения, мы слишком заземленные. А с нашей — недостаточно. Короче, официально нас вообще не существует. Когда мы на Нефоне, ожидается, что мы станем вести себя, как все прочие, и даже не будем пытаться оборачиваться в земных девчонок, трепаться о своем происхождении и все такое. Нам реальной пизды дают, когда мы не слушаемся, а мы это делаем при всяком удобном случае. Власти там наверху кирпичами бы усрались, знай они, что мы тут сидим и с тобой про все это болтаем. На самом деле, они усрались бы кирпичами, знай они, что мы вообще здесь, точка. Нет, поправочка. Кирпичами бы они усираться не стали, ПОТОМУ ЧТО У НИХ ДАЖЕ НЕТ ЖОП. Ебицкие анальные ретракторы, вся эта кодла.

Но нет, тебе не хочется слушать мои теории про нефонцев.

Может, о себе расскажешь?

Нет? Ойой язык тебе откусил? Ха. Ну, может, позже. Но если будешь отмалчиваться, мы делами займемся. Но во–первых, мне бы хотелось от имени всех нас сказать, в каком мы восторге от того, что ты тут с нами, на «Дочдочи». Мы на сейшак пошли, толком–то и не зная, чего ожидать. Мы впервые рокенролл живьем слушали. Ох мужик. Мне нравится это здесь говорить — «ох мужик». Когда с чужиком разговариваешь, так не звучит. Понимаешь, о чем я? Ну ничего. Короче, это был совершенный тотальный улет. Эта потная мешанина земных тел, пахнущих животной страстью и сексом. Грохот музыки. Вопли. Отличные футболки. Безумная энергия била со сцены и неслась через зал. И тут я увидела тебя. Ты взбирался на сцену и нырял в толпу, снова и снова. Я посмотрела на тебя и в тот же миг поняла: ты — это все, чего мне в жизни всегда хотелось. Секс, наркотики и рокенролл. В одной удобной упаковке. Надеюсь, ты понимаешь. Я просто обязана была тебя заиметь. Вот я тебя и взяла. «Цапоматиком», конечно. Такой удобный инструмент. Никогда не вылетай без него с родной планеты.

Ну, в общем–то, на самом деле и все.

А ты мальчик тихий, Джейк. Вообще–то не ожидала, что земные мальчики такие тихие.

Похоже, ты немного боишься. Не стоит. Постарайся не терять хладнокровия. Что бы ты ни делал, не упирайся. Толку не будет. То есть просто расслабься. И добро пожаловать в отсек сексуальных экспериментов.

* * *

Выкручен. Ага. Шарахнут. Ну. Попутал. Еще бы. Обоссался. Возможно. В этот конкретный момент истории всюхи Джейк ощущал множество всякого. Четкости там не было.

Это вам не пустяк. Джейк был из тех парней, которым нравилось думать, будто они такие четкие, что хоть этикетку вешай: берегись, острый край. Такие молодцы, что соленым огурцам впору использовать их как метрический стандарт. Такие четкие, что когда они входят в ньютаунский паб «Сандрингам», все маленькие гранджетки, панкоиды, крошки–бичевки и прочие существа рокенролльной ночи затаивают коллективный пивной дух и выдыхают: чео–оотко. Чео–откость, само собой, — это еще че–оотче четкого.

Че–ооткий/Четкий. Такое надо в себе поддерживать. И Джейк старался. Не так, чтоб в глаза бросалось, конечно. В мире Джейка важно, чтобы не заметили, как ты прикладываешь усилия. Ну, если только не к достижению какой–то поистине героической цели, вроде надраться в субботу вечером так, чтобы удалось единым махом не только стереть все воскресенье, но и прихватить добрую часть понедельника.

Трахаться на регулярной основе — еще одна похвальная амбиция, но тут правило усилий применимо вдвойне. Смысл в том, чтобы девчонка полагала, будто она сама преследует тебя. Тогда ей не только сложнее будет давить тебе на совесть, едва ты решишь делать ноги, но и возникает другое преимущество: ей захочется платить за твой хавчик, пока она еще тебя окучивает. А девчонки Джейка окучивали. Он был ведущим вокалистом невеликой, но уважаемой банды под названием «Босния». Соблазнительно ленив, забавен, не вполне все дома — такую комбинацию многие женщины находили неотразимой. Обладатель больших карих глаз невинного младенца и медленной белозубой ухмылки соблазнителя. Женщины имели склонность теряться где–то посредине — в окрестностях его скромного носика: их пленял его рослый, неухоженный, дредовласый рокенролльный мальчуковый шарм.

Дреды — вот еще одна идеальная иллюстрация к правилу усилий. Дреды — предельный стиль прически филона. Никакой стрижки, никакой расчески, никаких хлопот, правильно? Неправильно. Хорошие дреды требуют много труда, нежной любящей заботы и регулярного кручения в ладонях с воском.

Кроме того, нужно принимать сущностно важные эстетические решения. Насколько большие — достаточно большие? Обертывать или не обертывать? «Малохольный Колер» или естественные? Кроме того — проблема: что делать, когда волосяная петля выбивается посередине дреда, торчит, как ручка от чайной чашки, и выглядит вполне смехотворно. К тому же следует решить, стоит ли вообще мыть волосы, и если да, пользоваться ли шампунем: мнения насчет шампуней разделялись, но все единогласно выступали против кондиционера. Джейк мыл шампунем раз в две недели. Скручивал ежедневно. Натуральным блондином он не был.

Люди не понимают, как трудно быть филоном. Именно поэтому даже детки помладше вообще отказывались от этой роли. Стойкости не хватало.

Как именно Джейк развил в себе эту экстраординарную че–ооткость, грубую сексуальность, изощренный подход к укладке волос и даже рокенролльный талант, остается несколько загадкой, ибо вырос он в до жути санированной среде Канберры, столицы нации. Канберра восхитительна, как нефонский медовый месяц. Это хорошо спланированный город, где времена года начинаются точно в тот день, на который намечены, где вдохновенная криминальная деятельность более–менее ограничивается стенами Парламента, где секс — регулируемая индустрия и где еще незадолго до рождения Джейка пекари продавали иммигрантам ржаной хлеб из–под прилавка в заранее установленные дни, чтобы не пугать англов видом небелой буханки.

К тому же за свои двадцать три года на планете Джейк не так уж много путешествовал за пределами Канберры. Он совершил несколько кратких визитов в Сидней — еще до того, как переехал туда со своими лучшими корешами, близнецами Торкилем и Тристрамом. Один раз ездил в Мельбурн — попробовать собрать с кое–какими друзьями группу. Бывал там и тут на побережье на предмет серфинга, хотя доска Джейку всегда служила больше аксессуаром, нежели означала стиль жизни.

Куда бы Джейк ни путешествовал, он всегда ездил машиной, поездом или автобусом. Не летал никогда. Как поется в песне, музыка была его аэропланом[19]. Он пел, бренчал, он заходил настолько далеко, насколько она — и ассортимент химических коктейлей — могла его завести. Однако рок никогда его так не рокировал, дурь не возносила в такую высь, спид не разгонял, и кислота не забрасывала в места, что были бы страннее «Дочдочи», на борту которой Джейк очутился столь необъяснимым образом — выкрученный, дегравитированный, и голова его шла кругом.

Перед глазами все плыло и тряслось, а в груди было туго, как в штанах у Джина Симмонса[20]. Пару раз глубоко вдохнув, Джейк попытался разобрать, что его окружает.

Комната имела форму ломтика пирога. Похоже, без окон, хотя Джейк различал очертания иллюминаторов и дверей по боковым стенам. Они тлели зловещим лаймово–зеленым всепроникающим светом — при таком разглядывать что–то было бы отдельной задачей, даже если бы глазные яблоки Джейка сами по себе не отплясывали ламбаду.

Вздрогнув, Джейк засек серебристую фигурку, что плыла к нему на нежных копытцах. Ее изящные плечики поддерживали непропорционально крупную голову, бо́льшую часть которой занимали облегающие миндалевидные глаза. Сплошь зрачки — пугающе, непостижимо черные и странно похожие на те модели солнечных очков, в которых щеголяли парни, вроде Джейка. Глаза эти не выдавали ничего. Сходным же манером, рот существа представлял собой прорезь безо всякого в ней выражения. Уши вдавлены, а вместо носа Джейк разглядел небольшую вмятинку на месте ноздрей. В контрасте с инертной бессодержательностью лица веретенообразные руки существа со множеством суставов были кинетичны, как безумные. Четыре длинных узловатых пальца на каждой верхней конечности подергивались безостановочно. Всякий такой тик и трепет производил загадочный, едва ли не колокольный перезвон. Сердце простучало в груди барабанную дробь страха, и Джейк попробовал сосредоточиться на существе, однако чужая кожа ярко отливала металлическим блеском, который отталкивал взгляд.

Может, Джейк умер. Попал на небо, и вот так выглядят ангелы. Мертвый. Приехали. Он совершил свой последний нырок со сцены в огромный небесный партер. Такое постоянно случается с народом, если газетам верить. Господи. После того случая с трещиной в ключице Джейк пообещал матери, что никогда больше не станет нырять со сцены. Если она узнает, что он все равно нырял, он покойник, она его убьет.

Секундочку. Он не чувствует себя мертвым.

Не–а. Что бы ни чувствовал он, это явно не мертвость. У Джейка зудело в пальцах. И на ногах — тоже. Всякий мимолетный контакт его футболки «Хайосс»[21] с зимне–бледной кожей груди вызывал дрожь в позвоночнике. Закрыв глаза, Джейк прислушался к тому, как сквозь ноздри вырывается дыхание, а в жилах пульсирует кровь. Он никогда не был особо внимательным учеником, но помнил с уроков биологии: дыхание и пульс — сравнительно достоверные показатели того, что ты не умер.

Сегодня моя первая ночь на Земле…

Глаза его вновь распахнулись. Соблазнительно было бы сравнить выражение Джейкова лица с физиономией оглоушенной кефали. Тем не менее, ни одна рыба своими ихтиологическими очами не смогла бы точно отразить степень либо комбинацию шока, смятения и внезапной похоти, что взболтали в этот момент причинные Джейка.

Ибо прямо перед теми же самыми, ныне — почти тревожно ясными — глазами странное серебристое существо метаморфировало в девчонку, какие для мальчишек вроде Джейка олицетворяли всю на свете девчонскость. Рокенролльная мечта. Волосы — масса косичек всех цветов под Солнцем, а также под любой другой звездой во всюхе. Челка фиолетовая, а из–под густых ресниц лучились шаловливым разумом огромные зеленые глаза. Между скобками убийственных скул длинноватый нос стрелой целил в изгиб полных губ. Грязное пластиковое миниплатье цвета горящего ракетного топлива тем временем облекало тело, которое можно было описать лишь как потрясное: сиськи, перечащие закону тяготения, талия тоненькая настолько, что ее можно заключить в орбиту двух ладоней, не задница, а две полные луны, и сильные ноги, длинные, словно реактивные выхлопы.

Ну и пускай ее кожа слегка зеленовата. Зеленый — это четко. Если бы Джейк побеспокоился зарегистрироваться на избирательном участке, он бы точно голосовал за зеленых. Особенно теперь.

Но антенны?

Миллисекундочку, подумал он. «Жутемер» зашкаливает. Ну конечно. Тьфу ты. Дело в кислоте. Не иначе. Джейк закинулся микроточкой перед тем, как двигать на концерт «Агента Малдера». Но все равно трип отпадный и дебильный. Кислота никогда не вставляла его таким манером — даже если баночки «Веджемайта»[22] отращивали ножки и пускались чечеткой по комнате к «Голодильнику». Может, не стоило пить те четыре бурбона с колой. Нет, бурбон Джейка не парил. Но ведь никто не знает, что́ кладут в кока–колу.

Давай, Джейк, соображай.

Последнее, что он мог припомнить, — это как пробирался мимо вышибал в «Селинасе» и карабкался на сцену в шестой, рекордный раз. Один миг — он в воздухе, ладони раскрыты, плывет над головами и вытянутыми руками. Затем — яркая вспышка, жуткая тишина и сладкое таянье. А дальше он уже покачивается на цыпочках, в нем все зудит, и медоточивый голос инопланетной девчонки плещется у него в ушах, а поток ее слов закорачивает ему мозги. Бляляляляляля…

Инопланетной девчонки?

Бэби — вот как, она сказала, ее зовут. Бэби Бэби. Где он это уже слышал? Болтая дальше, она отвечала на каждый вопрос, приходивший ему на ум. Самое странное, вдруг дернуло его, — он всего этого не спрашивал. Он вообще рта не раскрывал — разве что челюсть отвесил. Как она это делает? Мозг ему это выкручивало по–настоящему.

Взгляд ее был так пристален, что больно.

Может, у Бэби, конечно, с рокенролльным прикидом все тип–топ, но как себя вести в приемлемой рокенролльной манере, она явно понятия не имела. Любая сушка тебе скажет: современные манеры рок–н–ролла довольно крепко привязаны к этикету филонов. А среди прочего этикет филонов требует, чтобы никто никому не смотрел в глаза слишком долго или слишком внимательно, и в особенности — тому, с кем разговариваешь. Для филона чрезмерный прямой зрительный контакт — уже не просто грубо, а чуть ли не физически болезненно. Инстинктивно уворачиваясь от дротика ее внимания, Джейк нервически огляделся.

Вокруг теперь все медленно густело в фокусе. Девушка села на диван цвета спелой клубники — его покатый контур приводил на ум гигантский язык. «Салон Вуду»? Она сказала что–то про «Салон Вуду»? Лингвальный диван, похоже, лизал ей попу. Стараясь не таращиться, Джейк слегка повел взглядом и обнаружил, что на салон смотрит другой диван — обтянутый замшей голубичного оттенка и в форме гигантского башмака. Какая–то контрольная панель ярко пульсировала на стене в углу. Все очень НФ.

Однако несмотря на весь этот высокостильный хайтек, в помещении царил бордель — тотальный, абсолютный, хаотический, неряхоидозный бардак. Повсюду разбросаны одежда, журналы и компакты. На самом деле, немножко похоже на Джейкову комнату в Ньютауне. Ну вот только вся одежда новая, и бардаку не хватало того всепронизывающего черте–чего, что возникает от опыления мануфактуры несколькими почти пустыми пивными бутылками и полусъеденными шоколадными пирожными, а также пропитанной жиром коробкой–другой из–под пиццы. Джейк заметил и несколько табличек, похожих на свинченные указатели улиц, только значилось на них «Красный Гигант» и «Белый Карлик». Звездные знаки? Она крадет звездные знаки? Еще на стенах висели постеры. Джейк различил на одном плакате знакомую физиономию Курта Кобейна[23]. Зрелище его несколько утешило, пока он не вспомнил, что Курт уже тоже умер.

Не тоже умер. Просто умер. Я — нет. Я не умер. Я не мертв. Джейк думал, что если будет твердить это достаточно долго, убедит сам себя.

Инопланетная девчонка?

В уме его кубарем закувыркались видения похитителей тел, мозгососов, воспламеняющих взглядом, престидижитаторов, космических обезьян, жидких небес, параллельных вселенных, лиловых людоедов, Дэвида Боуи, Сигорни Уивер, Людей в Черном, и предпоследнего Доктора Кто[24]. Он поискал в себе правильной реакции, но правильная реакция съежилась, дрожа в каком–то темном уголке мозга вместе со всеми остальными способностями здравого рассудка.

Ёрп! Ёрп! Ёрп! Именно в этот миг в комнату влетела маленькая красноватая тварь с омерзительной шерстью, похожей на старый ворсистый ковер, длинным узким рылом, висячими ушами и хваткими пальцами на лапах; причудливый шум, ею издаваемый, располагался где–то между тявканьем комнатной собачки и хлопками пробки от шампанского. Круглые глаза навыкате вращали не зрачками, а желто–черными спиралями. Хотя для передвижения существо пользовалось всеми конечностями, более оно полагалось на задние лапы и сутуло скакало вперед примечательной походкой, которую раньше Джейк наблюдал только у гастрольных администраторов. Ёрп! Ёрп! Ёрп! Не успел Джейк осмыслить значимость этого нового привидения, как оно, пронесшись через всю комнату, напрыгнуло на его левую ногу.

Крохотное тело туго обернулось вокруг Джейковой коленки, и существо принялось неистово ее сношать. Инопланетная девчонка при этом буквально завыла от хохота. Это как–то подло. С другой стороны, размышлять об этом сейчас не время. Пока он не отдерет эту мохнатую опухоль, размышлять вообще неуместно. Ревор не просто омерзителен. Что хуже, его змеистый розовый язык, высунувшись из сморщенной и скособоченной маленькой пасти, проник в прореху Джейковых джинсов и, влажно лизоблюдствуя и низкопоклонствуя, принялся за исследования его бедра вверх по течению. Джейк тщетно попытался стряхнуть его, столкнуть его, оторвать его, отклеить его и смахнуть оплеухой — все это время стараясь поддержать в себе хоть какое–то подобие четкости. Когда Бэби, утирая слезы хохота, наконец с чмоканьем отлепила от него это существо, Джейк почувствовал, как по колену стекает что–то влажное. Опустив голову, он узрел ручеек ярко–розовой жидкости. Желудок забился в слэме о грудную клетку; тошнота разбавила первоначальный коктейль изумления и страха.

— Что это за тварь? — выдохнул он.

— Это же просто ойой, — пожала плечами Бэби, щекоча существо за ухом. — У вас на Земле таких разве нет?

Теперь настало время шока для Ревора. Просто ойой?

Расслышав, что сказано это было как бы в порядке вещей, Джейк весь сжался от того, что поддался панике. Откуда бы ни явилась эта девчонка — из расы чужих или галлюцинации, — ему отчаянно хотелось произвести на нее впечатление. В то же время он подозревал, что ему это уже довольно жалко не удается. Джейку подобное переживание было в новинку. Обычно ему оказывалось гораздо труднее выпутаться из объятий потом, нежели проникнуть между ног в начале. На глаза его навернулись слезы.

Слезы навернулись и на глаза Ревору. Забыв на минутку о Джейке, Бэби принялась сюсипусить своего теперь уже совершенно безутешного любимца. Всхлипывая, тот ерзал ей по коленям.

То, что произошло дальше, Джейк счел просто невероятным. Себя–то он всегда расценивал довольно–таки изощренным. Для друзей Джейк служил ходячей энциклопедией сексуальных знаний: он мог часами импровизировать на темы такой эзотерики, как относительные достоинства кошачьей позиции и стиля по–собачьи, радости поцелуев бабочки (производимых ресницами), преимущества презервативов с мятным ароматом («одновременно освежает ей дыхание»), а также как справляться с авариями пирсинга — например, если твое кольцо в брови зацепилось за ее лабиальную бижутерию («не делайте резких движений»). Кроме того, Джейк запоем читал «Форум австралийских женщин», который выписывали его соседки по квартире Неба и Сатурна.

Но что бы ни видел он, ни делал, ни слышал и ни читал, — ничто не могло подготовить его к тому, что случилось дальше. Должно быть, освещение… Ебаный ужас. Это ж ее бедро, всего святого ради. Тело ее корчилось в беззастенчивом наслаждении. Джейк видел, как длинный розовый язык Ревора мельтешит взад–вперед из… что это? Господи милостивый!

Вдруг Ревор откинул голову назад, всосал в себя немножко О2 и зарылся своим ежиным рылом по самые роговицы. Где в тот момент располагался его язык, Джейк даже не осмеливался вообразить. Изнутри доносилось только приглушенное гнумгнумгнум.

Джейку стало так неудобно, что он даже не знал, куда устремить взгляд. Ему хотелось исчезнуть. Умереть ему хотелось. Хотелось блевать. Но больше всего на свете ему хотелось быть Ревором. Во что бы он ни вляпался, оно уже накрыло его с головой — это ощущение росло в нем так же быстро, как эрекция.

Казалось, прошла целая вечность — и тут Бэби устала от притязаний Ревора.

— Мммммм, — вздохнула она. Извлекла существо из крохотного отверстия в бедре — при этом рыло Ревора выскочило с таким звуком, точно кто–то ущипнул струну контрабаса, — и обняла его. Ревор довольно засопел всей пастью, шмякнулся на пол, где, абсолютно счастливый, начал гоняться за своим хвостом, вихрясь и журча, пока очертания его не замерцали и не слились в один мазок, как лопасти пропеллера. Ревор всегда полагал, что лишь хорошая вертушка способна прочистить мозги, освежить душу и возобновить вкусовые сосочки.

Космопереезды… Агент Малдер тратата… летающие тарелки тратата… земная девственница тратата…

Хотя разум Джейка мчал наперегонки с собой, он все равно отставал на несколько кругов от лекции Бэби. Когда же она принялась обращаться — земная девчонка… чужая… земная девчонка… чужая… — он понял, что окончательно утратил контроль руля. И вписался в ограждение.

Вздрогнув коленями, Джейк с грохотом приземлился. Одурело съезжая в обморок, он осознавал, что это наверняка самое катастрофическое и унизительное происшествие, которое он переживал с противоположным полом.

Когда же он снова открыл глаза, подбородок его покоился на укрепленном носке изысканно маленького армейского ботинка.

— Ой, — произнес голос, принадлежавший ноге, занимавшей ботинок, поддерживавший его лицо. — Не поцарапай кожу, землянчик.

Глаза его прошествовали вверх. Из зашнурованного доверху ботинка вздымалась тонкая нога, затянутая в черную кожу. Над нею — драная черная футболка. Жилистые руки сложены на узкой мальчишеской груди. Вот эта деффка — Пупсик. Лицо, взиравшее на него сверху, — длинное, угловатое, бледное, — несло на себе сплав мягкого презрения и крайней степени веселья. Элегантно крюкообразный нос пронзала серебряная косточка, а по опасным губам серфовал оскал. В темных глазах горел накал черных дыр. Сквозь брови было продето полдюжины серебряных колец. Голова выбрита, лишь спереди оставался короткощетинный мостик, соединявший изогнутые и укрепленные сатанинские рожки волос, торчавшие над висками. Из–за верхушки правого уха выглядывала причудливая татуировка паука: его кружевная сеть спускалась девушке на шею. На руках у нее был десяток мерцающих колец. Если не считать того, что девушка тоже была зеленоватой и с антеннами, она живо напомнила Джейку Трента Резнора из «Девяти Дюймовых Гвоздей»[25]. А Трент Резнор, с точки зрения Джейка, был бог. И вот он целует ноги бога. Богини. Все равно кошмарно неловко и самооценке не помогает. Скривившись, он приподнялся и сел. Мозг словно обложили ватой. Пупсик Вдребезги. Пупсик вдребезги? Имя ему реально знакомо. Где он его уже слышал?

— В грезах, — хмыкнула Пупсик. Заметив в его глазах изумление, она добавила: — Эти антенны — не просто украшение, сладенький.

У Пупсика были сомнения относительно выбора землянина. В конце концов, он — их самое первое похищение и, хотя за ним наверняка последуют другие, несет в себе нечто вроде символического значения, не говоря уже об особой сентиментальной ценности. Для начала Пупсик не очень понимала, почему первой не похитить девочку.

— Где Ляси? — проворчала Пупсик, не обращая внимания на Джейка. — Я просто уверена, что она подрезала мои новые как–их–там? «Мок Дартенсы».

— «Док Мартенсы», — услужливо подсказал Джейк.

Ладонью Пупсик так треснула себя по виску, что Джейк подскочил.

— Чертов «Транслингатрон», — прорычала она. — Наверное, жучок внутри завелся.

А Джейку тем временем прямо в торец заехало явление еще одного явления.

А это Ляси. Эту он озирал сверху вниз. Ляси Додидумдум. Неукротимая копна волос, рыжих, как пески Марса. Широко посаженные серые глаза, насурьмленные сверху и снизу. Таким девчонкам — королевам гранджа — в кругах Джейка поклонялись, перед ними трепетали. Тело ее курвилось изгибами, как сам космос: мягкие полные груди рвались из–под коротенькой белой майки, сексуальный округлый живот виднелся над низкосидящими джинсами; большой соблазнительный зад. Стандартная зеленая кожа и антенны. Пояс ее джинсов охватывался ремнем, казалось, сотканным из самой материи ночного неба, по которому вибрировали, сталкивались и бились планетарные фрагменты.

Системы реальности Джейка отказывали одна за другой.

— Почему землянин сидит на полу? — осведомилась Ляси. Бэби пожала плечами, нагнулась, схватила Джейка за руку и вздернула на ноги.

Бож–же! Девчонка сильна, что бык из дебрей эвкалипта. Более того — от касания ее руки буквально било током. Джейк ощутил, как волоски на руках и ногах встали дыбом. Девушка похлопала по сиденью рядом с собой.

Как тебя зовут, землянчик?

— Д–Джейк, — выдавил он. Господи, все хуже и хуже. Он в жизни никогда не заикался. Ему хотелось нажать на перемотку и начать все заново. Что это вообще за кино такое?

— Говорит, — отметила Пупсик, не слишком впечатлившись.

Лясидодидумдум, Лясидодидумдум. Слоги качались и вертелись на головокружительной карусели его мозга. Ну конечно! Песня Эда Кюппера[26]! «Просто пойте Лясидодидумдум». А «Пупсик вдребезги» — само собой, хит Кортни Лав[27]. Что же до Бэби Бэби… Блин! Ну он и баран.

— Так–так, наверное, какое–то должное отдать ему все–таки стоит, — сказала Пупсик. — Он, конечно, не быстрый. Но в конце концов доехал. Я уже начинала волноваться. — Взгляд ее упал на талию Ляси. — Сука ты, Ляси! Это же мой астероидный пояс. Я искала его с тех пор, как мы въехали в эту галактику, и ты это знаешь.

— Сама сказала, что можно надеть, — кинулась оправдываться Ляси. — А кроме того, у тебя все мои кольца Сатурна.

— Могла бы попросить, — надулась Пупсик. — Мне он нужен. Больше того, — она показала на ноги Ляси, — мои «Моки», «Доки», штуки тоже.

— Сама и забирай. — Подбоченившись, Ляси воздела брови и метнула в Пупсика такой увесистый взгляд, что он мог сойти за жопу Мамы Кэсс[28]. Пупсик затопотала к Ляси. Посмотрела ей прямо в глаза. Не отрываясь, протянула руку, расстегнула ремень, выпростала из петель и швырнула на пол. Уголки рта Ляси едва заметно изогнулись вверх. Пупсик опустилась на одно колено твердо и нарочито, развязала шнурки на «Доках» Ляси и ослабила верх. Махнув ладонью, показала, чтобы Ляси приподняла сначала одну ногу, потом другую. Стащив с нее ботинки, она их тоже отшвырнула в сторону. После чего зацепила пальцем Ляси за пояс джинсов и притянула к себе, пока живот не оказался у самых ее губ. Рот Ляси дернулся. Пупсик принялась лизать и сосать этот живот, на котором, как внезапно заметил Джейк, не было пупка. Головокружама.

Но это было ничто по сравнению с тем, что́ Джейк увидел дальше. Он словно попал в какой–то мутировавший паззл, где все кусочки сложены не теми сторонами. Рука его подлетела ко рту.

— Я сейчас, наверное, стравлю, — слабо простонал он. — Гдеуваздабл?

Пупсик подняла голову, и три инопланетянки озадаченно переглянулись. «Травить» в «Транслингатронах» выходило «портить, повреждать, истреблять, изводить, опустошать, разорять; в данном контексте неопределимо». «Гдеуваздабл» не выходило вообще.

Мгновение миновало. Джейк сглотнул, закрыл глаза, глубоко подышал и снова их открыл. На него уставились четыре пары глаз — три гуманоидных, одна животноидная. Ревор, неизлечимый романтик с инстинктивной эмпатией к любой разновидности душевных мук, подскочил к Джейку и, намереваясь утешить, засунул язык ему в ухо.

Это стало последней соломинкой. Джейк подскочил, сшибив Ревора на пол. Тот аккуратно приземлился на четыре точки — невредимый, если не считать надлома в мохнатой душе. Он же только хотел помочь.

Бэби потянула Джейка к себе поближе и подалась к нему. Сладкая слива ее рта оказалась лишь в нескольких дюймах от его… ты все, чего я всегда хотела. Дыша ее медовым дыханием, а заодно упиваясь словами, Джейк зафиксировал, что желудок успокаивается. В чреслах же его снова, на сей раз почти незаметно, возобновилось шевеление. Незаметно, быть может, для средней земной девчонки. Чужие, однако, если чем и знамениты, то остротой восприятия. Все с откровенным интересом воззрились на неуловимые извивания Джейковой брючной змеи под тканью джинсов.

Отметеленный, оглоушенный и, несмотря ни на что, безнадежно возбужденный, Джейк вспыхнул и прикрыл промежность руками.

А ты мальчик тихий.

Сунув руку за спину, Бэби нажала кнопку на слабо светящейся контрольной панели. Одна дверь разъехалась, являя следующую ломтепирожную комнату. Там свет был ярче. Весь центр занимал лабораторный стол, за ним — скамья и шкафчики. На стенке висели всевозможные стерильные на вид орудия — вроде медицинских инструментов. А теперь что?

Постарайся не терять хладнокровия… Остановившись в проеме, Бэби поманила его. И добро пожаловать в отсек сексуальных экспериментов.

Изо всех сил стараясь удержаться за последнюю ниточку четкости, Джейк выровнял голос и осведомился как можно нейтральнее:

— Так что привело вас на Землю?

Бэби улыбнулась. Улыбка у нее была настолько ослепительной, что ему пришлось сощуриться, а в конце концов — и отвернуться. Свет лился сладкими соблазнительными волнами от ее мятной кожи, лаймово–леденцовых глаз, кокосово–ледяных зубов. Свет омывал его, обнимал теплыми ароматными щупальцами и неожиданно, неотразимо усыплял. Сладкий мускус с оттенком муската и апельсиновой кожуры наполнил его ноздри, а веки поддались тяготению странной жаркой гравитации.

— Ты хочешь знать, что привело нас на Землю? — переспросила она. Джейк воспринял ответ Бэби, но крайне смутно, поскольку уже оседал на пол, соскальзывал с дивана и переплывал порог Вовне. — Три вещи, землянчик, — говорила она. — Всего три. Секс, наркотики и рокенролл.

§

Секс, наркотики и рокенролл — ага, аж два раза. Несмотря на все понты космического разума, всюхину че–ооткость и «Мок–Дартовую» изысканность, про жизнь на Земле девчонки не понимали определенных критичных вещей. Не осознавали они, к примеру, что Эрос — потенциально огромная проблема землян. По правде же сказать, Эрос практически вышел из–под контроля. Фактически же, в некоторых кругах полагали, что Эрос может запросто уничтожить мир.

Эрос. Греческий бог любви и плотского желанья. Сын Афродиты. Крылатый нудист. Гормональный гунн. В «Форуме австралийских женщин» — что ни месяц, мужчина месяца. Французский щекотун души. Бес в каждом беспределе.

Эрос. Самый огромный ебанат из всех астероидов, что когда–либо летали над округой. Помните тот метеор, что грохнул Т–Рекса и всех остальных Динозавров–мл.[29], а заодно и–ст.? Рядом с Эросом он был просто галькетка, пролет центробежного грузика, первородная чечевица.

И вот теперь Эрос, для вас, астрономы, — Эрос 433, член группы Амур — впал в похоть. В любовь. Короче. Суть в том, что Эрос падал. Или пытался упасть. И виноваты здесь девчонки. Не стоит светить полнолунием или дуть поцелуи астероиду и ожидать, будто жизнь и дальше станет идти как прежде, не так ли? Это же здравый смысл, ну в самом–то деле.

Вам нужны Сказки об Опаленной Земле, мисс Меллан Холли[30]? Погодите, вот в вашу жизнь скоро врубится Эрос.

§

А тем временем на блюдце…

Бэби окинула взглядом распростертую фигуру Джейка. Потыкала в него ногой. Хотя он крепко спал, губы его слегка сложились, точно предчувствуя поцелуй. Под тяжелыми веками и густой бахромой изогнутых каштановых ресниц глаза его метались взад–вперед, гоняясь за грезой. Дерзкие арки бровей лежали недвижно, чело оставалось высоким и ясным. Серебряное кольцо, пронзавшее левую, посверкивало в клиническом освещении отсека сексуальных экспериментов. Бэби склонилась и дотронулась до Джейковой щеки, затем легонько провела губами по шее. Мощный запах земного мальчика, отчасти бурбон с колой, отчасти пот, проник ей в ноздри и вызвал восхищенный трепет антенн. Она закрыла глаза и вдохнула поглубже.

— Когда закончишь… — зевнула Ляси.

— Ох, сядь на мой протуберанец, — рявкнула Бэби, выламываясь из мечтаний. — И не стой у меня над душой. Лучше помоги.

Вместе они подняли Джейка и внесли его в отсек, где бесцеремонно сгрузили на сверкающий лабораторный стол.

Пупсик с напускным равнодушием следила, как Бэби и Ляси стаскивают с Джейка ботинки, носки и швыряют их на пол. Затем они посадили тело и через голову стянули с него футболку «Хайосса». Длинные руки выскользнули из рукавов и тяжко шлепнулись по бокам. Последовал резкий вдох, но Джейк не проснулся. На шее у него болтался кожаный шнурок, в котором запутались два кусочка сплющенного металла. Стащив его, Ляси на пробу куснула Джейков ключ от дома.

— Ням, — одобрила она, кидая второй ключ Пупсику, которая сидела на боковой скамье, болтая ногами. Та легко его поймала и тоже закинула в рот.

Бэби поводила пальцем по татуировке скорпиона, украшавшей правую лопатку Джейка.

— Немного похоже на тех парней с Зета Ретикули, — заметила Бэби. — Надеюсь, это не значит, что у него уже были контакты, — опасливо добавила она. — Я рассчитывала, что нам достанется девственник.

— О, я думаю, он довольно–таки невинен, — сказала Ляси. — Он с нами едва справился, а мы — ничто по сравнению с другими чужиками. Думаю, просто совпадение.

Бэби кивнула, развязывая фланелетовую рубашку у Джейка на поясе. Снова его укладывая, Бэби ощупывала глазами размах его плеч, мягкие изгибы длинных веснушчатых рук, нежно–пуховую ковровую отделку его кожи, скупые линии торса и аккуратные розовые холмики сосков, один из которых натужно торчал над крохотной серебряной гантелькой. Из–под верха штанов выглядывал клочок коричневых волос, поднимался выше и клубился вокруг странной дырочки в животе. Куда, интересно, уводит эта меховая дорожка?

Бэби нетерпеливо дернула Джейка за джинсы, но стянуть с поджарых бедер не смогла.

— Черт, — выругалась она.

Ляси, на которой тоже были «501–е», плечом отодвинула Бэби и расстегнула ширинку. Вместе они вышелушили длинные Джейковы ноги, а джинсы тоже кинули на пол. Из карманов, звеня, раскатились монетки — Ляси присмотрелась. Склонилась, собрала их в горсть и протянула остальным. Пупсик по–прежнему задумчиво жевала ключ и лишь покачала головой. Бэби даже не заметила подношения.

Она была зачарована. Запах Джейка прилип к ее ноздрям, касание к его коже воспламенило ее кожу, а симпатичное лицо оволокло ей уши дымкой жидкого томления. (У нефонцев крайне чувствительные уши.) Этот земной мальчик, думала она, — поистине что–то божественное. Если спросить Ляси, она ответит, что ей ништяк. Но ей, с другой стороны, всегда ништяк. С ее точки зрения, Джейк — не самый плохой биологический образец, но и только. Пупсик, со своей стороны, оставалась абсолютно равнодушна. Она думала об ударной установке — «Пёрл» или «Брэди»? По одной каждой?

Когда все выкипает, в осадок действительно выпадает чистая химия.

Пока Ляси развлекалась, подкидывая монетки в воздух одну за другой и ловя их ртом, Бэби подсунула дрожащие пальцы под резинку красных боксерских трусов Джейка и стянула их. И ахнула. Что это? Другие части земного тела не таили в себе столько сюрпризов, поскольку являлись всего–навсего вариациями тех форм, которые приняли сами девчонки. Но эта толстая розовая игрушка, что покоилась на пухлой подушке, увенчанная грубым кустиком волос, — это что–то совсем другое. Бэби робко возложила палец на ее головку. Под любопытным касанием та дернулась.

Ляси начала разматывать ленту «Обмотай–Сушку». По инструкции, которая прилагалась к «Цапоматику», «Обмотай–Сушку» — лучший способ обездвижить живого похищенного. На ощупь лента была шелковой, а держала крепче стали. Бэби неохотно отодвинулась, чтобы Ляси смогла привязать руки и ноги Джейка к столу.

— Ну, девочки, всё! — восторженно заорала Бэби, когда жертва оказалась перед ними распластанной и беспомощной. Бэби потерла руки. — Момент, которого мы ждали.

Один из моментов, которых мы ждали, — поправила ее Пупсик. Ее слабостью были земные девчонки. Не вставая со скамьи, она взяла расширитель и принялась выстукивать ритм по ряду тщательно оклеенных этикетками мензурок и баночек. — Лично я с нетерпением жду того дня, когда мы станем рок–звездами. Я хочу быть самой здоровенной ебицкой рок–звездой во всюхе. Больше, чем Бей–Гурт[31].

— Кого бей? — спросила Ляси.

Пупсик безразлично пожала плечами:

— Фиг знает. Может, дифчонка такая. Это сказал один землянин на сейшаке «Агента Малдера». Повернулся к своему другу говорит: «Мэрилин Мэнсон[32], чувак, она больше, чем Бей–Гурт».

Бэби взяла увеличительное стекло и принялась исследовать кожу Джейка.

— Какой восторг, — восхитилась она. — Тут полно крохотных дырочек. Погляди.

Ляси подвалила.

— Жутирама, — сказала она. — Интересно, почему он не протекает.

— У них везде дырки, — завистливо заметила Бэби. — Вот бы нам так. Ну, знаешь, чтобы постоянно.

— У нас и так нормально, — сказала Пупсик.

— Ага, ага, ага. — Бэби склонилась ниже и нюхнула Джейкову подмышку. — Мило.

Ляси сунула нос в другую.

— Чую подростковый дух[33], — пошутила она.

— «Подростковый Дух» — это марка дезодоранта, — отметила Пупсик. — Спорим, вы не знали.

— Да ну! — воскликнула Ляси.

— Ну, — стояла на своем Пупсик.

— И, — спросила, помолчав, Ляси, — что такое дезодорант?

— Кто, блядь, его знает, — пожала плечами Пупсик, выстукивая ритм «Сына Израилева»[34], одновременно поразительно точно воспроизводя подземную басовую партию песни нижними регистрами голоса. — Просто читала где–то. Вам от этой песни не хочется пойти и кого–нибудь убить?

— Хворая ты псина, — одобрительно заметила Ляси, переходя к другому концу стола. Присматриваясь к ороговевшим пальцам на ногах, она содрогнулась от запаха. — Йииюрф! — Ляси помахала рукой перед носом. — И что, по–вашему, нам сейчас делать?

— По инструкции, — ответила Пупсик, — его нужно разбудить. Затем взять длинных и полых стальных иголок, направить ему в голову и перепугать до усрачки.

— На самом деле там такое не написано, правда? — возмутилась Бэби, шокированная, однако немного возбужденная.

— Не–а, не написано, — признала Пупсик. — Я такое в фильме «Причастие»[35] видала. Помните эту сцену?

— Еще бы, — сказала Ляси. — Я бы сказала, нужно кинуть земного мальчонку в ванну, засыпать сухим льдом для эффекта, оживить и посмотреть, что будет делать.

— Хыр хыр хыр. — Бэби покачала головой. Взяла зонд и прощупала им пупок. — Смешной маленький кратер, — заметила она.

— По–моему, он какой–то неправильный, — заявила Ляси. — Может, несчастный случай?

Пупсик постукивала друг о друга лодыжками. «Док» о «Док». Хороший звук. Крепкий.

— А вы знали, что «Причастие» основано на реальных событиях?

— Да ну! — воскликнула Ляси. — Ты же не веришь в чужих, правда?

И все истерически расхохотались. Джейк спал дальше, ни о чем не ведая.

— Знаете, — сказала Бэби, смахивая с глаз голубые слезы, — так очень трудно попасть в нужное настроение. Ох нет — вы только посмотрите!

Не снимая одной хозяйской руки с бедра Джейка, другой она показала под стол.

Ам ам ам! Носи–воси–воси! Ням ням ням! Чп чп чп! Уууууу. Вони–чони–чони! Ам ам. Шлюрп шлюрп. Ам ам ам ам! Ннф ннф! Шлёрп. Ннф ннф. Носи воси! Уки вуки! Гррррррррррр. Рррррррррр.

— А у кого–то есть настроение, — хмыкнула она. Даже Пупсик не сдержала улыбки. Ревор проник рылом в один черный шерстяной носок Джейка, прижал его жадными коготками к мордочке и теперь катался, валялся и экстатически ерзал по всему полу, побулькивая, похныкивая и воркуя. Может, носок старый, нестиранный, протертый на пальцах и пятке: такой предмет туалета — смущение матерям, позор овцам, а также эстетический и обонятельный репеллент для любых нормальных человеческих отношений. Но для Ревора он был воплощением секса. Ам ам! Ням!

Вот кто у нас хворая псина, — сухо заметила Пупсик. — Кому–нибудь музыки?

Не дожидаясь ответа, она соскочила со скамьи и пропала в отсеке игр и развлечений. Вскоре по всему блюдцу раскатилась волна энергичного рока. Пупсик вернулась, тряся головой. Антенны и рожки волос у нее неистово подскакивали, и она подпевала. В словах было что–то про ногти.

— Кто это, Пупсик?

— «Фу–стребители»[36].

— «Фу–стребители»? Это что — банда? — У Бэби отпала челюсть. — Истерически! — возопила она. — Какой улет. Откуда земляне знают про «Фу–стребителей»? Про них даже на Нефоне не всем известно. То есть, даже мы про них не знали, пока Ляси не нажала ту кнопку на космолете и один как бы не выскочил. — Она покачала головой. — Земляне такие четкие, — вздохнула она и натянула резиновые перчатки. — Черт, — выругалась она, поглядев на руки. — У перчаток всего четыре пальца.

Пупсик расхохоталась, по–прежнему думая о «Фу–стребителях».

— Мы и впрямь напугали того пилота, — фыркнула она, вспоминая, как «Мамка» эяпарировала толстую белую струю электричества, которая сгустилась в тугую сферу и ядром устремилась к земле. Все восторженно заулюлюкали, наблюдая за траекторией «Фу–стребителя» на «Фу–мониторе» — раньше этот экран на контрольной панели оставался пуст. «Фу–стребитель» нацелился на самолет ВВС США, вылетевший на миссию устрашения какой–то державы на Ближнем Востоке. В прицелах пилота вдруг материализовался огненный шар, заполнил все поле его зрения светом, а в летчицких ушах зазвенела небесная музыка. Дрожащему пилоту явилось видение Господа — маленького серебристого существа с копытцами. Вернувшись на базу, он уволился из вооруженных сил, отрастил волосы подлиннее и вступил в труппу диких жонглеров факелами, чьим побочным занятием был природоохранный активизм.

Инцидент с «Фу–стребителем» явно стал гвоздем всего путешествия девчонок к Земле. Вышло почти так же здорово, как в тот раз, когда они влетели в облачко пепла, оказавшееся останками доктора Тимоти Лири[37], и даже у «Мамки» случилась галлюцинация, что она — чужая, похитившая Элвиса[38].

Ляси занервничала.

— Передай стригиль. — Она показала на маленький инструмент, рядом с которым снова уселась на скамью Пупсик. — Нужно что–то сделать с этими пальцами на ногах.

Бэби тем временем обратила все свое внимание на Джейковы яички.

— Похоже, это весело. — Она с любопытством поглаживала и потягивала кожу мошонки.

— Охххх, — застонал Джейк, полупридя в сознание.

Бэби собрала яйца в горсть. Покачала вверх–вниз. Потрясла вперед–назад и пощипала латексными пальцами. Потом стянула перчатки и попробовала снова.

— Вот интересно, — постулировала она с ноткой разочарования в голосе. — Сдается мне, все эти сексуальные эксперименты несколько переоценены. — Тут ей в голову пришла мысль. — А может, — и антенны Бэби от этой мысли затрепетали, — веселее будет, если он проснется?

Производить сексуальные эксперименты на землянах в полном сознании — это слишком трансгрессивно, чтобы выразить словами. Она склонилась ниже и — не слишком крепко, но и не очень нежно — укусила Джейка за яйца. Веки жертвы распахнулись.

— Оно проснулось, — сухо заметила Пупсик.

— Ой! — завопил Джейк, пытаясь поднять голову. Что за дьявольщина с ним творится теперь? Что, ебена мать, это за девки, что и они делают с его яйцами? — Ой! — повторил он. — Ой!

Ревор оторвался от носка и повел спермоналитыми глазами. Кто–то его позвал?

— Вы не скажете мне, что происходит? — осведомился Джейк как можно более нормальным в обстоятельствах тоном.

Бэби пожала плечами.

— Секс, — ответила она, крепче сжимая его яйца. А он очень симпатичный, подумала она.

— Секс, — тускло отозвался Джейк, стараясь выпутать лодыжку из «Обмотай–Сушки». Фиг там. Джейк, надо сказать, по узам рабства не тащился. То есть он, конечно связывал каких–то девчонок шарфиками, если они просили, а с одной извращенкой постарше применял наручники. Но никогда не разрешал никому связывать себя. Никогда. Ему не нравилось быть уязвимым и беспомощным. Ни единым своим кусочком. А обнаружить себя совершеннейшим голышом, привязанным за руки и за ноги к смотровому столу при таинственных обстах, на милости трех очень привлекательных, но сексуально–хищных инопланетянок — это прямо–таки внушает ощущение уязвимости и беспомощности. Не говоря об интеллектуальном смятении и духовном кризисе. Боже. Впутаться в отношения — ничем не лучше. Он попробовал дернуть рукой.

— Оу, — закручинился он.

— Что такое «отношения»? — полюбопытствовала Бэби, читая у него в уме. Она не издевалась. «Отношения» — в открытке совершенно чужая для чужих концепция, уж простите за каламбур. Чужие развитые цивилизации пошли намного дальше «отношений». Земное общество, которое в масштабах всюхи при ходьбе еще загребало землю костяшками, только начинало сбрасывать представление о том, что мгновенная ебабельность непременно ведет к пожизненной совместимости. Чужие давным–давно вычислили, что лучше всего угостить ночного партнера завтраком и поцелуем — и отправить восвояси.

У Джейка отпала челюсть. Он уставился на Бэби. Он перестал сопротивляться. Глаза его расширились, а тело заметно расслабилось. Зрение затопил яркий белый свет, и вокруг девчонской головы образовался сияющий нимб. Джейку неожиданно пришло в голову, что перед ним стоит — нависает, что угодно — прекрасная, умная, отпадная чувиха, которой неизвестно значение слова «отношения». Девушка его мечты. Правда, мечты его не предполагали антенн или зеленой кожи, и ему придется серьезно с ней перетереть насчет сценариев связывания и дрессуры, но… че–оотко.

— Ну, знаешь, — начал он, не сводя с нее глаз, смягчившихся от томленья, — отношения — это когда вы много тусуетесь вместе, понимаешь, гораздо больше, чем требуется, чтобы заманить друг друга в постель, и притворяетесь, будто вам нравятся одни и те же фильмы, музыка и люди, и тупо спорите про, ну знаешь… — Хватка ее руки на яйцах отвлекала его уже всерьез. — И вы таскаете друг у друга простыни по ночам и все такое, а это очень тупо, потому что ты больше, и тебе, естественно, нужно больше простыни, правильно? Или она ревнует, потому что ты однажды сказал, будто Кайли Киска — клевая.

Бэби кивала, но сама думала вот о чем: зачем таскать простыни по ночам? Разве простыни — это не нотные листы, по которым новые люди поют старые песни? Как можно вообще таскать ноты? И кто такая Кайли Киска? Та маленькая блондинка, которая пела «Локо–Моцию»[39]? Кроме того, Бэби разглядывала длинные ноги Джейка с их мягким ковровым покрытием, его тощий торс с плечами–вешалками, а также геометрический узор, которым у него на подбородке росла шерсть. Козлиные бороды еще не стали модой в открытке, главным образом потому, что, если чужие и отпускали на себе шерсть, росла она скорее где–нибудь под коленками, либо сразу под глазами, либо в других телесных секторах, где ее слишком трудно или болезненно брить.

— Худшее, что может быть в отношениях, — продолжал между тем Джейк голосом прерывистым от смятения и похоти, — то, что неизбежно они ведут к такой ситуации, когда один человек начинает говорить люблю, а другой по–прежнему думает нравится, и это превращает нравится в боюсь, и тут все ебется конем. — Джейк умолк. Господи. Он говорит, как циничный ублюдок. Сказать по правде, сам он бывал в паре таких «отношений», когда первым заговаривал о любви. Не то чтобы он готов был это признать. Даже самому себе. — Н–да, — завершил он. — Отношения — это кранты.

Господи, какая славная у нее рука. Ему приходилось звать на помощь всю силу воли, чтобы противостоять соблазну двинуть тазом прямо в эти зеленые теплые руки.

— Видимо, отношения — это ужасно, — посочувствовала Бэби, рассеянно потягивая, щекоча и пожимая Джейков член. Интересно, подумала она, а каково это — влюбиться? Наверное, кайф. С другой стороны, у нее сложилось ощущение, что любовь — это… ой, не знаю, подозрительно попсово или типа того. Нет, Бэби не исключала любви совершенно, но сначала нужно побольше о ней узнать. Вот секс, напротив, — это определенно рок–н–ролл.

Святые Гиады! Что же это происходит? Землянин просто набит сюрпризами.

— Вы гляньте, — возбужденно окликнула Бэби остальных. Перед их взором и под ее пальцами пенис Джейка впечатляюще удлинялся, плоть отвердевала, кожа натягивалась и разглаживалась. Теперь Джейк дышал чаще, голова моталась из стороны в сторону, руки и ноги рвались из своих уз.

— Вот эта часть… — Ляси схватила с полки каталог «Весь землянин» и принялась неистово его листать в поисках нужной ссылки. — Этот, э–э, оплодотворитель, — читала она, — «оплодотворитель не обладает статическими пропорциями». — Она дернула на себя ящик, помеченный этикеткой «Измерительные приспособления» и нетерпеливо зарылась в него. — Где же, ч–черт… — Кронциркули, линейки, весы, осциллоскопы, фотометры, термометры, гидрометры, гигрометры, спидометры, потенциометры, сфигмоманометры, одометры, росомеры, эвдиометры, аудиометры, сонометры, тахометры, нефелометры и — какой шутник сюда это засунул? — даже автостояночный счетчик полетели к ее ногам. — Вот это сгодится, — объявила она, держа то, в чем любой земной ученый сразу признал бы микрометр, но Джейка он перепугал, показавшись миниатюрными тисками. Свежий страх взбаламутил в нем стремнину жутких эмоций, но не противодействовал желанью, а лишь укрепил его.

Бэби неохотно разжала хватку, чтобы Ляси удалось ввести Джейков пенис между наковаленкой и шпинделем микрометра. Ляси сняла показатели:

— Уже тринадцать иллионов нефокипов. И продолжает расти, — поразилась она.

Пупсик отвернулась и продолжала рыться в каталоге, пока не нашла женский раздел.

— Двадцать четыре иллиона, — объявила Ляси.

— Клитор тоже можно заставить расти, знаете, — сказала Пупсик. — Если кому интересно.

Бэби смутно кивнула. Конечно, интересно, но позже. Она не знала отчего — то ли от непривычного зрелища растущего землянского оплодотворителя, то ли от притягательно сумасшедшей похоти в глазах Джейка, то ли от ее собственного общего возбуждения после того, как ей наконец удалось похитить землянина, промечтав об этом абсо–ебицки–лютно столько времени, — но она весьма распалилась.

— Тридцать пять иллионов.

А может, все дело к тому же в пилюльке, которую Бэби обнаружила у Джейка в кармане. Чем бы ни была пилюля, кожа Бэби сейчас звенела, точно солнечный парус под обстрелом фотонов. Она мечтательно возложила руку себе на шею и провела ею по всему телу вниз и обратно. Каждое движение пропускало по коже ленты ощущений, и Бэби играла на них, будто на гитарных струнах, перебирала себя и слушала музыку. На шее у нее возникло ротовое отверстие и причмокнуло сочными губами. Бэби медленно коснулась пальцами блестящего маленького устья, и оно жадно куснуло в ответ. Глаза не обманывали Джейка, когда он решил, что на ляжке Бэби открылась пизда, а за нею — еще одна на животе Ляси. Девчонки были благословеннее многих нефонцев по департаменту гениталий. Штука лишь в том, что эти проклятые дуры возникали в причудливейших местах и были не слишком стабильны. Бэби сунула внутрь палец, медленно вытянула и лизнула.

— Пятьдесят один иллион! — завопила Ляси. — Но эй — поглядите–ка! — Она всмотрелась пристальнее. — У него, похоже, утечка.

В самом деле. На головке Джейкова хуя выступила жемчужная капелька.

— Привет! — закричала она. — Это я, Пре–сперма! Все системы работают! Яйца выдвинулись на позицию, шаттл готов к пуску. Начинаем отсчет — начали. Десять. Девять…

— Она разговаривает! — воскликнула Ляси. — Четко.

Бэби прекратила щупать пальцем шею. Джейк поднял голову и с тревогой воззрился на говорящий хуй. Трип что надо.

— Восемь.

По наитию Ляси открыла рот и склонилась пониже.

— Не трогай! — закричала Пупсик, размахивая каталогом «Весь землянин». — Тут говорится, что необходимо выработать в себе толерантность к телесным жидкостям землян, а это требует времени. Тут говорится…

Бэби кинулась на Ляси, чтобы оттолкнуть, пока та не поднесла губы к Джейкову хую. Если кто и сделает такое с земным мальчиком, это будет она. Это ее земной мальчик, кипела Бэби. Кто тут вообще в конце концов вожак?

Поздно. Все они опоздали.

ЧИК–А–БУМ!

Не вполне ясно, что произошло, только в следующий же миг Ляси, задыхаясь, вся взъерошенная, лежала на полу. Футболка так закрутилась вокруг туловища, словно одевал ее торнадо. Над кожей пульсировала желтая аура, жар исходил видимыми волнами, а сами очертания ее несколько секунд осциллировали между нефонской и земной формами. Запах, похожий на жонкили, наполнил отсек. Антенны Ляси вибрировали и гудели.

— Ухты–бухты, — пробормотала она. — Атомно электрицки.

Бэби от ревности сковал паралич. Типичная ебицкая Ляси — вот так вот впрыгивает. Боже! Эта девка и впрямь иногда бесит.

Конечно, бесит, Бэби. А все потому, что на самом деле она — дикая и свободная, такая же, какой тебе нравится считать себя.

— А? Кто здесь? Это ты, Боже?

Нет, это Уилл Смит[40]. А ты как думаешь? Конечно, это Я, Бог. Один–Единственный.

— Так что, Господи? Ты не считаешь меня дикой и свободной?

Не влагай слова в Мои уста. Я просто сказал, что ты — не такая дикая и свободная, как Ляси. Но тебе очень бы хотелось. Конечно, проблема здесь еще в том, что ты довольно замысловатым манером привязалась к этому земному мальчику. Изживи в себе эту привязанность. Похищение — это не всамделишне, Бэби.

— Но…

Слушай, было бы мило задержаться и поболтать, но мне нужно к оракулу насчет одного пророчества. Пока хура.

— Ху–чего?

Это австрализм, Бэби. Если собираешься задержаться в Сиднее, догонись жаргоном.

— Тогда и тебе хура.

— Отсчет временно приостановлен, — со вздохом объявило то, что осталось от капельки Пре–спермы. Джейку было уже не так бодро, как миг назад. Фактически, он был довольно–таки дезориентирован.

— Мам, — прошептал он. — Мам. Я хочу домой.

ЗззккссссзЗЗЗЗТ! Со щелчком включилась громкоговорящая система оповещения. Ответ последовал жестяными кибер–слогами:

— От. ве. чай. Доч. До. ча. Ма. Ма. здесь. Под. твер. ди. прось. бу. вер. нуть. ся. до. мой.

Никогда больше не буду принимать наркотики, пообещал себе Джейк, трепеща, потея, сжимая края стола. Я этого дерьма не переживу.

Обращаясь к системе оповещения, Бэби по–хозяйски схватила Джейка за вянущий хуй. С Ляси она разберется позже.

— Отказать, Мам. Операционная ошибка. Спи дальше. Конец связи.

— Спо. Ночи. — ЗЗЗЗзззззт.

«Фу–стребители» пели дальше.

Под теплыми зелеными пальцами Бэби шаттл Джейка вскоре снова был готов к запуску.

Ляси по–прежнему лежала без движения на полу. Пупсик присела перед ней на корточки. Потрясла за плечо, погладила по щеке.

— Спорим, этого бы не случилось, если б мы начали с земной девчонки, — проворчала она. — Бэби, оставь его на секунду в покое и подойди сюда, а? Я не уверена, что у Ляси все в порядке.

Бэби неохотно отвлеклась на мелкопреступную подругу.

— Ты как, Ляси? — осведомилась она, втайне надеясь, что та страдает за свои грехи. Она ебицки нарушила субординацию, эта девчонка.

Обе они возились с Ляси, но тут их внимание к Джейку снова привлек залп встревоженных визгов и стонов.

— Оу! Ой! Арргх! — верещал Джейк.

— Ради любви Сатурна… — И Пупсик буквально взорвалась от хохота.

— Ааааааргх!

Никем из них доселе не замеченный, Ревор бросил носок, прокрался наверх по ножке стола и теперь устроился между раскинутых ног Джейка. Разгоряченный Джейков хуй он всосал своим трубчатым рылом. Поместилось очень уютно. Пока Джейк тщетно старался его стряхнуть, Ревор сосал с таким маниакальным упорством, что его выкаченные глаза выкатились еще дальше. Ворсистая шерсть стояла дыбом, а между напряженно растопыренными пальцами на передних и задних лапах стояли маленькие радуги высоковольтных дуг. Его хвостик колотился так остервенело, что походил на вишневый мазок.

Джейк уже практически рыдал. И вот с окончательным взвизгом он кончил Ревору прямо в пасть. По всему тельцу существа пролетел оглушительный треск. Ревор реактивно отлетел назад — крохотный ворсистый метеор оставил в стене кратер и сполз по ней на пол комком мокрой шерсти и ошалелых глаз.

Ляси приподняла одурелую голову.

— Рев! — слабо вскричала она, и ее плечи вновь обмякли.

Ревор бросил на нее несфокусированный взгляд. После чего веки его схлопнулись.

Бэби подняла Ревора и поднесла руку к рыльцу.

— Насыщается кислородом по–прежнему, — отметила она. Ну как Ревору и Ляси удалось заграбастать себе весь кайф?

— Так это, значит, и был секс, а? — высказалась Пупсик, не вполне настолько равнодушная, как ей хотелось бы выглядеть. Украдкой она бросила еще один взгляд — на сей раз продолжительный — на распростертую и мирную фигуру Ляси.

— Мне кажется, этим он не ограничивается, — с тоской в голосе вымолвила Бэби. — И все же. Да, я прикидываю, это и был секс.

— Но рокенролл ли? — спросила Пупсик.

Джейк, чувствуя себя так, будто вернулся из очень долгого путешествия, приподнял голову и, мигая, уставился на них. Рокенролл? Кто–то сказал «рокенролл»?

Бэби подвергла его воздействию сонно–артериальной улыбки и со всплеском нежности проводила обратно в отруб.

— Ну? — Пупсик мотнула подбородком в сторону спящей фигуры. — Что мы теперь будем делать с земным мальчонкой?

Бэби не ответила. У нее было такое чувство, точно в космолете кто–то взял и только что открыл окно. Эмоциональная декомпрессия. Вот, стало быть, и все. Их первое похищение. Авопбопалубопалопбамбум. Ох, она знала, что будут новые похищения, новые земные мальчики. Но Джейк был ее первым и — ну, просто все закончилось очень быстро. Она никак не могла вычислить, почему ей сейчас так муторно. Так всегда бывает после секса? Ей хотелось сигарету. Очень. Что странно, ибо раньше она не курила никогда в жизни.

В ее размышления вклинилась Пупсик:

— Капельку «Мемоцида»? Рекомендуется. Иначе бедные сушки склонны психически травмироваться.

«Мемоцид». Выпускается в удобных упаковках неаэрозольного спрея или в порошке.

— Конечно, — безразлично кивнула Бэби.

— И вот еще что может оказаться полезным, — продолжала Пупсик, недоумевая, что это с Бэби не так. Не втюрилась же она в самом деле в этого земного мальчонку, правда? Это будет смехотворно. Бэби не собирается влюбляться в каждую сушку, которую они похитят, не так ли? Пупсик потрясла головой. Слишком убого.

— Я не влюбляюсь, Пупсик. Не смеши мои ебицкие коленки.

Пупсик рассмеялась сама:

— Хорошо. А теперь погляди сюда.

Бэби пробежала глазами страницу инструкции, которую ей подсунула Пупсик.

— Конечно. Давай так и сделаем. — Она повернулась и осмотрела этикетки на ящиках за спиной, пока не обнаружила тот, что был маркирован «Устройства самонаведения». — Анально или орально? — спросила она.

— Анально, — решительно ответила Пупсик.

— Ммммм, — простонала во сне Ляси, и розовый бутон ее рта изогнулся улыбкой.

Они развязали Джейка и перевернули его на живот. Пупсик, изучив диаграммы на странице, натянула резиновые перчатки, обмазала их лубрикантом «Запретная планета», взяла миниатюрное устройство и ввела его в Джейков зад.

— Ну вот, — объявила она. — Все готово. Сухарик может возвращаться к своим.

— И мы найдем его когда угодно? — В вопросе Бэби звучала капелька надежды. Ей хотелось еще одной попытки с Джейком. Самостоятельно и наедине.

— Когда угодно. И давай подарим ему еще один сувенирчик.

Бэби увидела, что предлагает Пупсик, и кивнула.

Когда процедура завершилась, они подняли Джейка со стола и одели его по–прежнему отрубленную тушку. Бэби оставила себе на память лобковый волос, а Ревору они подарили один носок, но остальное обмундирование вернули более–менее туда, где оно было изначально, и в том же порядке. Двигать Джейка было тяжело, но это их не беспокоило. Уровни энергии у них ядерные. Они завтракали ураном. Тяжелометаллические цыпы.

На полу Бэби заметила клочок бумаги, который выскользнул из Джейкова заднего кармана. Визитка с отпечатанным черепом, укутанным в черное кружево. «ФАНТАЗМА. Готическая лавка всё–в–одном. Для всех ваших призрачных нужд». Адрес — на Кинг–стрит, Ньютаун.

— Я так понимаю, это место для возвращения — ничем не хуже других, — рассудила Бэби.

Пупсик взяла «Цапоматик», ввела код адреса «Фантазмы» и нажала «Обратный ход». Джейк расплылся облаком блестящих частиц, мгновение повисел и съебался.

— Я по тебе уже скучаю, — вздохнула Бэби.

* * *

Я по тебе скучаю больше, подумал Джейк. А чего ради он это подумал? Джейк толком не знал, почему именно эти слова взбрели ему в голову. Хотя, с другой стороны, он не знал и множества всякого другого. Например: почему он оказался на Кинг–стрит сиднейского пригорода Ньютауна в небожеский час — восемь утра — в воскресенье и пялится на табличку «ЗАКРЫТО» в дверях магазина его соседок по квартире. И с головы до пят зудит. У него болит голова. И не хватает одного носка.

Ньютаун с его основным населением из заскорузлов, панков, рокеров, рейверов, художников пирсинга, художников–инсталляторов, художников–копиистов, художников трепа и художников говна — не вполне утреннее место. В этот час бодрости в городке не ощущалось. На самом деле, в данный конкретный момент Ньютаун, как и Джейк, ощущал себя кошачьим туалетом для мозга. Ньютауну хотелось заползти на свой старый испятнанный матрас на полу и натянуть на морду нестираную простыню. Ньютауну хотелось «Берокки»[41] и пары очков потемнее. Ньютауну следует поменьше времени проводить в пабах, поменьше денег тратить на наркотики и побольше внимания обращать на буклеты, раздаваемые в лавках здоровой пищи, вегетарианских ресторанах и натуральных оздоровительных центрах. Ньютауну пора подстричься и найти себе настоящую работу. Ньютаун клялся, что на следующей же неделе возьмет себя в руки. Ну через одну — абсолютный максимум. Точняк. Если нет — еще через одну. Наверняка. Глядя на то же блистающее голубое весеннее небо, что побуждало обитателей пляжных пригородов, вроде Бонди, хватать доски, а жителей Дарлингхёрста набиваться в кафе, Ньютаун прикрывал глаза, выставляя наружу ладонь, и говорил: ебись ты.

Джейк кулаками потер сухие и больные глаза. Маленькие оранжевые человечки в зеленых костюмах лепреконов прыгали по его оптическим нервам и сплавлялись на плотах по пульсирующим венам в висках. Другие странные хрюндепупели раздирали когтями его нутро, крохотными зубастыми ротиками высасывая подкладку желудка. Задница тоже чесалась — откуда–то из глубин. Что же он делал всю ночь? В сознание внезапно всплыл образ Ревора, и Джейку неожиданно захотелось позвонить в тротуарную пиццу. Мгновение миновало. Слава Богу. В свое время Джейк порычал на лужайки — ёрп ёрп! — но это не вполне сочеталось с Хорошим Видом. Во всяком случае — посреди Кинг–стрит. Когда приходило время совершать такие дальние звонки по большому белому телефону, он предпочитал это делать в уединении собственного дома. Дом. Ему хотелось оказаться там пять минут назад. Ёрп ёрп? Это что еще за херня, а?

Мимо прошла Последняя Ядерная Семья Ньютауна — они описали вежливый круг, минуя то место, где Джейк стоял ошеломленный и смятенный[42] — поколенческое клише. Папа с сыном отклонились вправо, мама с дочерью — влево. Вновь воссоединившись, они продолжали путь к церкви. А может, и не вежливый круг, задумался сконфуженный Джейк. Может, опасливый.

Быть может, размышлял Джейк дальше, ему нужна религия. Он подумал было пойти за этим видением нормальности до самой церкви.

Не–а. Не получится. Кажется, он не верит в Бога. Это ничего, поскольку и Бог не особо верил в Джейка.

Последнему, тем не менее, требовалось некое незамедлительное спасение. Он прижал запястья к вискам. ДУФ. ДУФ. ДУФ. ДУФ. Внутри как будто гремела ебицкая рейв–парти. А когда рокенрольный паренек начинает слышать в своих венах техно, он просто знает, что настала пора спокойной ночи. Домой, Джеймс, и ты, который Джейкоб, — тоже домой, проинструктировал он свои ноги.

Опустив руки, Джейк поймал взором отметку на правом запястье. Синенькая, сантиметра два с половиной, изображала она летающую тарелку, несущуюся через космос. Сердце Джейка пропустило удар. Откуда это взялось? Что наделал он минувшей ночью? «Агент Малдер». Ну разумеется. Он ходил на сейшак. Отметка. Просто штампик, который ставят на входе. В голову на долю секунды влетел образ роскошной зеленой девчонки с антеннами, после чего так же резко вылетел. Должно быть, он совершенно себя не помнил. Может, познакомился с девчонкой, и она повела его к себе. Где ж еще он мог быть все это время?

Где он был всю свою жизнь?

Полизав кончики пальцев, Джейк попробовал стереть чернила, но тут заметил отметку на другом запястье. В отличие от ясного, элегантно выписанного изображения летающей тарелки, тут значилась только цепочка смазанных букв. Джейк потер тарелку. Не сходит. Даже не смазывается. Он потер сильнее. Кожа покраснела, изображение осталось. Четкое и ясное. Полизав кончики пальцев правой руки, Джейк в порядке эксперимента потер левое запястье. Чернила размазались. Вот это явно штампик от входа. Джейк перевел взгляд с одного запястья на другое. Неужели его так вырубило, что он пошел и сделал себе татуировку? Хотя постой–ка — чтобы дойти до такого состояния, татуировкам требуется время. Скорпион на правой лопатке больше недели был в коросте, пока не проявился в чистом виде.

Разобраться Джейк был не в состоянии — ни ментальном, ни физическом. Ему нужно домой. Обернувшись, пожалуй, чересчур быстро, он чуть не запутался в серых мохнатых ногах замурзанного медведя «Спасите Планету», развалившегося у витрины лавки.

— Извини, — пятясь, буркнул Джейк.

— Дай нам доллар? — взмолился медведь. Очевидно, он провел на улице всю ночь.

Джейк вздохнул. Порылся в карманах и извлек двухдолларовую монету. Странно. Он был уверен, что денег больше. Джейк оглядел монетку. Если учитывать, сколько требуется для спасения планеты, этого маловато. Если учитывать, что еще у него в карманах, это — всё. С другой стороны, с ним только что случилось то, что некоторые назвали бы «преобразующим жизнь переживанием», и у него по–прежнему немного кружилась голова. Джейк глазами попрощался с монеткой и протянул руку к баночке для подношений. Но не успел опустить монету в прорезь, как налетела медвежья лапа и загребла его руку.

— Спасибо, старина, — кивнул медведь. — На самом деле это для меня. Мне очень нужно пива.

Джейк открыл было рот, хотел что–то сказать, но раздумал. К ним босиком подгребла девчонка с синим ежиком волос, дюжиной пирсингов на лице и в джинсах, где было больше прорех, чем ткани; под татуированную руку она держала мальчика с зелеными дредами и в длинной юбке, крашенной вручную.

— Ты веришь в ангелов? — спросила девочка. Мальчик покачал головой. — Ты веришь в фей? — Он снова покачал головой. Джейк сунул руки в карманы, теперь уже пустые, и пошаркал за угол. — А в чужих? — донеслось до него. — В чужих ты веришь?

Чужие. У Джейка в мозгу что–то блямкнуло, но там было чересчур набито и накурено, чтобы он смог дотянуться до двери и по–настоящему ее открыть.

— Добдень. — В мысли Джейка врезался протабаченный голос Джорджа, его соседа. Темные глазки Джорджа ярко сияли из–под циркумфлексов бровей, от которых широкое задубелое лицо выглядело неизменно удивленным. Тонкие губы подергивались — часто выглядело так, будто Джордж что–то жует. На самом деле, он что–то пережевывал. И пережевывал он — вот уже много лет, с тех пор, как скончалась его жена Глория, — вопросы–близнецы, а именно: конец света и прибытие на Землю чужих. Джордж был одержим. И убежден — нет, он был абсолютно уверен, он знал, он намертво стоял на своем: человеческая цивилизация готовится выйти на последний поклон. Это предсказывали древние майя и подтверждали ежедневные газеты.

Кроме того, он знал, что, когда настанет час последней секунды земных часов, благожелательные чужие спасут тех, кто в них верит. Он знал, что, когда это случится, ему представится хорошая возможность слиться со своей Глорией в ином измерении. А знал он это потому, что выписывал такие журналы, как «Вахта тысячелетия» и «Ежеквартальник НЛО». Он переписывался с женщинами из Данденонгса, полицейскими в Гладстоне и другими людьми, которые взаправду видели летающие тарелки, — включая одного таинственного обитателя трейлерных парков из Южной Австралии, который находился в постоянном контакте с инопланетянами, маскировавшимися под дельфинов. Все вообще–то указывало в одну сторону. На необходимость Быть Готовым к Чему Угодно. А конкретно — Быть Готовым к Вознесению.

И Джордж был готов. Весь его двор был покрыт метровым слоем дохлых и умирающих электроприборов. Там, где некоторые горожане в своей сельской ностальгии сажали бы красный жасмин или папоротники, Джордж грядками высаживал «Куизинарты»[43], карандашные электроточилки, пантографы, транзисторные радиоприемники, принтеры с лепестковыми литероносителями и фондюшницы. Снежная река старых стиральных машин и холодильников змеилась вдоль одной стены дома; крышу покрывали штабеля телевизионных антенн. Почему к апокалипсису нужно было готовиться именно таким образом, Джордж бы не ответил — все в итоге сводилось к интуиции.

Интуиция же подсказывала ему, что на фронте чужих не все спокойно. Во–первых, газеты полнились знаками того, что конец света близок. Правительство недавно объявило, что погасит национальный долг, распродав большинство природных и культурных ресурсов страны — включая все области Мирового Наследия, «Опера–хаус», Улуру[44], полдюжины танцевальных ансамблей и одного–двух комиков. Партии ядерных побочных продуктов оно направляло через те избирательные участки, где проживало слишком много художников и гомосексуалистов, а также дам, которые пользовались такими словами, как «председалицо». Правительство отменило примирение с австралийскими аборигенами, поскольку примирение считалось «политически корректным», а правительству не хотелось, чтобы его ловили на чем–нибудь таком, что можно превратно истолковать как корректное. Кроме того, оно постепенно превращало «Эй–би–си» — национального вещателя — в гибрид коммерческого предприятия и гамбургерной франшизы. За рубежом тем временем американские подростки клялись оставаться девственниками до самой свадьбы, а их родители давали клятву убивать геев за Иисуса. Единственная оставшаяся в мире этническая группа, которая не старалась изничтожить другую этническую группу, целиком погибла при аварии автобуса. По океанам бесцельно дрейфовали баржи с токсическими отходами, время от времени заплывая в пасти китов. И все это — лишь на прошлой неделе.

Тик. Тик. Тик. Хорошие же новости в том, что днем раньше по всему миру наблюдался всплеск визуальных наблюдений НЛО, и по крайней мере дюжина сообщений поступила из Нового Южного Уэльса. Генерал Шакал Какой–то в Пентагоне издал официальное заявление, обвинив во всем заблудшие метеозонды, «огни Лаббока»[45] и прочие ОЛО. Прокомментировать невиданный международный урожай новых кругов на полях — в виде компакт–дисков, виниловых пластинок и магнитофонных кассет — он не смог.

И потом еще — тот странный сон, привидевшийся Джорджу минувшей ночью. Во сне этом Джордж брел по бушу и тут наткнулся на крупный плоский камень. Джордж нагнулся и его перевернул. Под ним лежала прекрасная сильфида — улыбаясь и трепеща крылышками. Я девочка с Марса, сообщила она. Если не веришь мне, возьми и спроси у Джейка.

Я тебе верю, ответил Джордж.

Ну тогда, поддразнила она, валяй ко мне? Подскочив в постели, Джордж проснулся.

Возьми и спроси у Джейка. И Джордж ему помахал.

У Джейка не было настроения беседовать. Хотя, как ни верти, на беседу уйдет меньше сил, чем на уклонение от нее. Он подволокся туда, где Джордж выгружал из пикапа некие приспособления со шкивами и роликами.

— Что у тебя тут, Джордж? — спросил он.

— «Оживители Животиков», — ответил Джордж.

— Ёшкин дрын, — кивнул Джейк, решив, что для добрососедских отношений этого вполне хватит. Он зевнул. — Прости, — извинился он, прикрывая рот. — Ночью немного перебрал.

Когда Джейк поднял руку, бдительные глаза Джорджа телескопически наехали прямо на его запястье.

— Новая татуха? — Он старался контролировать дрожь в голосе.

— Э–э, ну вроде, — буркнул Джейк.

— Особый повод?

— Да нет, — ответил Джейк. — Ну, может. Не знаю. Не могу сейчас об этом. Я мочалка. Потом увидимся.

Джордж пожал плечами, давя разочарование.

Джейк подтащил себя к обветшалому террасному дому по соседству, где и проживал. Толкнул скрипучую калитку, перешагнул картонную коробку, переполненную бутылками и жестянками, которую однажды они сдадут в утиль. Направляясь к двери, едва увернулся от попадания в свежую сигарку собачьей какашки. Джейк нащупал на шее кожаный шнурок с ключами. Ключей на месте не было. Блят–ть! Это уже чересчур. Он торопливо провел инвентаризацию. Потеряно: носок, ключи, ночь. Приобретено: татуировка и целый шмат бодуна. Ночь была явно памятная. Если б только ее вспомнить.

Он заколотил в дверь. Нет ответа. Все его соквартирники дрыхнут. Он слышал Игги Зардаста, своего бультерьера — тот примчался к двери, цокая когтями по неотделанным половицам прихожей. Игги исполнял номер «Невероятно Счастлив, Что Хозяин Вернулся» — царапал дверь, вилял и колотил хвостом, повизгивал с энтузиазмом не вполне напускным, но малопригодным для того, чтобы впустить Джейка в дом. Джейк вздохнул и побрел вокруг квартала к задам дома, перебрался через забор и выкопал запасной ключ из тайника под деформированным садовым гномиком.

Оказавшись наконец внутри, он почесал Игги за розовыми вислыми ушами и вдохнул знакомый аромат общего жилья — успокоительный мускус выдохшегося пива, немытой собаки, переполненных пепельниц, спящих тел, грязных тарелок и легендарного Пропавшего Банана. Ароматерапия. Как хорошо дома.

Джейк дополз до своей спальни. Выглядела она, как взрыв в прачечной–автомате. Грязная и чистая одежда похотливо совокуплялась кучами на полу или же лениво нежилась на шатком трехногом стуле, который Джейк изъял со «Свалки Темпи»[46]. Не покрытой трусами, футболками, старыми пиджаками, ретро–рубашками, носками и джинсами в комнате оставалась только вешалка для одежды у стены — с нее в состоянии матерой безработицы свешивалось полдюжины плечиков. Джейк разгреб тропу к матрасу ногами. Тяжело рухнул, взбудоражив целые колонии пыльных вшей, перепугав пару совокуплявшихся тараканов, досадив блохе, у которой и так было паршивое настроение — с тех пор, как она куда–то задевала Игги двумя днями раньше, — и вообще сильно потревожив хрупкий экологический баланс комнаты. Джейк довершил неистовства тем, что скинул ботинки. Воспоследовавший запах подхлестнул все местные формы жизни, и они наперегонки бросились к двери.

Голова Джейка кружилась, будто виниловый диск на проигрывателе. Сорокапятка на 78–ми. «Олвин и Бурундуки»[47] на спидах.

С того самого мига, как он обнаружил себя на Кинг–стрит, Джейку хотелось лишь одного — спать. В ту же секунду, когда голова его рухнет на подушку, он вырубится, как электролампочка. Однако свет не выключался. В мозгу воспроизводились фрагменты галлюцинаций. Но по мере того, как в систему просачивалась трезвость, что–то подсказывало Джейку: то, что он припоминает, — не просто галлюцинация. Хорошо, признал он, это реально. Это случилось. Он займется этим утром. Днем. Можно мне теперь поспать?

— А чего ж нельзя? — с откровенным облегчением ответила Сонная Фея, в нетерпении витавшая над его постелью. Мог бы и сразу спросить. Поглядев на часы и покачав головой, она сыпанула сонной пыли ему в глаза и вылетела в окно на следующую встречу, куда уже опаздывала. Сушки. Ну почему у них обязательно все так сложно? И опять–таки, заносчиво подумала она, появляются такие люди, как тот парень на улице с утра. В фей он, видите ли, не верит. Пфф. Посмотрим, удастся ли ему теперь когда–нибудь заснуть.

А во сне Джейк нежился в зеленых полях под изумрудными небесами. В воздухе полуденной луной витал мягкий рот Бэби, а ее эротичный тягучий прононс плел росистую дымку вокруг Джейковой головы. Сколько ни тщился он понять, что она ему говорит, — не мог разобрать ни слова. Он потянулся к ней и поймал за ногу. Изысканно маленькую, пухлую, розовую и с семью пальчиками. Джейк окаменел, застонал и кончил в простыни.

§

Примерно в половине третьего того же дня Джейк — голова как хорошенько пережеванный теннисный мячик Игги, кишки словно отыскали Пропавший Банан — обернулся полотенцем и поспешил по коридору в туалет. Уселся и машинально потянулся за экземпляром «Войны и мира», жившим на полке с банными принадлежностями. Но быстро его отложил — под раковиной он засек старый номер журнальчика «Навыки агрессивного вождения». В «В–и–М» он до сих пор не продвинулся дальше второй страницы. Это ничего. Прочтет, когда состарится. Пока же он вполне счастлив, увлекшись размышлениями редактора «НАВ» о том, почему он такой обсос в постели. Джейку немного полегчало. Не отрывая глаз от страницы, он пощупал стенку и сжал в пальцах картонную трубку.

— Парни! — взревел он. — Ку–ку! Кто–нибудь дома? — Помолчал и вздохнул. — Ну почему, как моя очередь хезать, никогда не бывает билетов?

— Все бы ныл, ныл и ныл, — заметил Тристрам, как раз случайно проходивший по коридору мимо двери. — Не надевай штаны. Погляжу, не осталось ли у нас запасных катышей в чулане.

И Тристрам убрел прочь — прямо в стенку, отскочил от нее, вошел в другую, затем дал крен, тем самым проложив себе курс к чулану. Он притворялся, будто находится внутри пинбольного автомата.

Для Тристрама такое поведение было нормой. Его и его точную копию — близнеца Торкиля — можно было бы назвать Саморазвлекающимися Агрегатами. Потомство шотландской матери и египетского отца, глазом они были фараонны, носом горды, а телосложением хрупки. Кожа у них была оттенка латте, а волосы — цвета недели. На этой неделе, к примеру, у Тристрама — лиловые, а у Торкиля — голубые. На Тристраме сейчас было платьице лососевого оттенка с кружевным воротником, которое он нашел на барахолке. Личным героем ему служил Квонг Хосе Абдул Фу из брисбенской банды «Блевун». Квонг Хосе был еще одним мультикульти–рок–героем, которому нравилось носить платьица. Тристрам считал Квонга Хосе четким, как он не знал что.

В конечном итоге Тристрам вернулся с рулончиком сортирной бумаги. Но едва собрался открыть дверь, как заметил, что Игги, похоже, стоит на страже.

— Что такое, Игги? — поинтересовался Тристрам. Пес засвидетельствовал присутствие Тристрама вилянием хвоста и тихим гортанным вздохом. Его розовые свинячьи глазки не отрывались от точки, расположенной где–то посередине двери. И тут Тристрам заметил, что Игги не сводит глаз с крупного таракана, который медленно преодолевал филенку. Интересно, сколько Джейк там уже сидит? Тристрам улыбнулся и потрепал Игги по голове. На свой жуткий бультерьерий манер Игги улыбнулся ему в ответ, показав зубы.

Осторожно, чтобы не потревожить таракана, Тристрам приоткрыл дверь и швырнул рулончик в щель.

— Торк! Спаситель! — благодарно возопил Джейк со своего фаянсового насеста.

— Я Трист. Я на этой неделе лиловый. Не забыл? Эй, а ты где был вчера ночью, хряк? — осведомился Тристрам через дверь. — Мы видели, как ты охренительски нырнул со сцены, а потом как бы исчез. После сейшака мы тебя везде искали, но нигде не нашли. И подумали, что ты, наверно, себе цыпочку надыбал.

— Вообще–то, — осторожно ответил Джейк, когда мимолетное видение себя, привязанного к столу, на быстрых крыльях впорхнуло к нему в сознание, — мне кажется, меня похитили чужие и заставили заниматься с ними сексом в летающей тарелке.

Тристрам распахнул дверь. Таракан разжал хватку, трепетнул крылами красного дерева и отлетел от двери идеальной дугой, которая закончилась распахнутой в ожидании пастью Игги. Широкие челюсти пса, щелкнув, сомкнулись, улыбка расползлась еще шире. Потряхивая головой, он затрусил в кухню играть со своей закуской. Тристрам тем временем пригвоздил Джейка к унитазу сардоническим взглядом.

— Ага, щас, — невозмутимо сказал он. — А моя мама — клингон[48]. — Тристрам моментально развернулся и уставился на то место, где только что стоял. — Не смей так говорить о моей маме! — рявкнул он.

— Ты не возражаешь? — возмутился Джейк, захлопывая дверь. — Неужели человеку нельзя тут побыть наедине? — Он пожалел, что вообще открыл рот.

— Ну? — вопросил Тристрам из–за двери.

— Что ну?

— Симпотные?

Джейк задумался. Сколько он ни пытался, на ум не приходила ни единая деталь их внешности.

— Ага, — сымпровизировал он. — Насимпотнейшие чужики во всей всюхе.

— Всюхе?

Джейк нахмурился:

— Сам не знаю, откуда это взялось. Я хотел сказать — вселенной.

— Знаешь, что я думаю?

— Что?

— По средам вечером нам нужно чаще выходить на люди.

— По средам вечером?

— Мне кажется, ты слишком много смотришь «Х–Файлов».

— Постой, постой. — Джейк отчаянно старался припомнить то, за чем по его мозгу все это время гонялась рьяная частица «Мемоцида». — Они э–э… они тоже смотрят «Х–Файлы», — осторожно вымолвил он. В заднице у него вдруг зачесалось очень сильно.

— Я правильно понимаю? — сказал Тристрам. — Тебя похитила и на тебе проводила сексуальные эксперименты кучка чужих, которым случилось быть поклонниками «Х–Файлов»?

— Ну да. Наверное. — Джейк потряс головой. Сам он уже не был в этом уверен — теперь, когда над этим задумался. С ним действительно приключился трип.

— А какой у них номер телефона? Ноль–ноль–пять–пять–ключ–на–старт?

— На самом деле, — сказал Джейк, — по–моему, они сказали, что сами выйдут на связь.

Не надо было вообще об этом. Теперь Тристрам — и, вне всякого сомнения, Торкиль тоже — будут припоминать ему этих чужих до второго пришествия. Может, лучше всего ему сейчас глотнуть несколько панадолов, запить большим стаканом воды и снова лечь в постель. Он вынырнул из сортира, завязывая полотенце на талии.

— А, ну да, — сказал он, почесывая голову. — И к тому же меня ободрал медведь «Спасите Планету».

— Да ну? — Вот это Тристрама и впрямь шокировало.

— Ну. Забрал у меня последние два доллара. Сказал, что ему позарез на пиво. — Джейк нахмурился. И снова потряс головой. Рука не отцеплялась. — Ох блядь, — выругался он.

— Что такое?

— Кольцо зацепилось. — Джейк повилял рукой. Его дреды иногда брали что–нибудь в плен — кольца, частицы пищи, заблудившегося жучка. — Помог бы нам, а?

Тристрам закатал рукава своего платьица, скорчил театральную гримасу и героически занырнул. После освобождения Джейковой руки оба соквартирника спланировали на первый этаж. Относительно просторная кухня с ее смешанным антипасто найденных тарелок и собранных где только можно приборов, полом, обвалянным в панировочных сухарях, обжаренными стенами, хорошенько промасленным столом, плитой–фламбе и табуретками в сахарной глазури была теплым и питательным центром коммунальной жизни.

Их соседки Сатурна и Неба, сидевшие за столом, даже не взглянули на явление мальчиков. Сатурна и Неба пили кофе из черных чаш и разговаривали о конце света, который, как они, подобно Джорджу, считали, близок и неминуем. Но если конец этот Джорджа тревожил, их он довольно–таки возбуждал. Рок и мрак были у них излюбленной темой. Девчонки были готами. А кроме того — лесбийскими любовницами и деловыми партнерами. Они управляли «Фантазмой», готической лавкой и парикмахерской всё–в–одном, где торговали чем угодно — от белой пудры для лица до футонов, скроенных под гробы. Кроме того, они специализировались на окрасе волос в лиловый, алый и черный. Миниатюрная Неба носила слои алых и черных кружев; пышная Сатурна была существом пурпуратным, с тягой к бархату даже летом. Кожу свою обе покрывали слоями упырски–белой штукатурки, сбривали оригинальные брови, чтобы можно было нарисовать их подраматичнее, а губам придавали баклажанный оттенок. Жили они в подвале — там кому угодно было бы слишко темно еще до того, как Сатурна и Неба выкрасили стены в матовый черный.

— Девчонки, вы были дома? И не слышали, как я просил нужниковый мандат? — Джейк напустил на себя негодование. Для подлинного негодования требовалось слишком много усилий и преданности делу. Не дожидаясь ответа, он снова зевнул, открыл холодильник и сунул внутрь голову.

Мы всегда заменяем туалетный рулон, если на нас заканчивается, — заметила Сатурна его спине, обменявшись заговорщическим взглядом с Небой. — Мы думали, вам, мальчики, пора выучить урок.

Мальчики? — оскорбленно возмутился Тристрам. — А я что сделал? Нечестно, как не знаю.

Джейк быстро составил опись внутренностей холодильника: мисочка чечевичной похлебки недельной давности, какие–то сомнительные помидоры, шестерик горькой «Виктории», полбанки тайской пасты карри и кастрюлька с рисовыми корками, приставшими к бокам. Ну, во всяком случае, это касалось половины мальчиков. На стороне Сатурны и Небы фигурировало несколько ломтиков относительно свежих фруктов и кое–какие овощи, миска чили, толстый брусок тофу в тазике с водой, булка хлеба, банка кофейных зерен и полкоробки яиц от несушек на вольном выпасе. Джейк изъял пиво.

— Белковый завтрак, — объяснил он, похлопывая себя по непомерно плоскому животу. — А где Торк? — спросил он. — У нас днем намечался джем.

— Решил прогуляться по Кинг–стрит, — ответил Тристрам. — У него возникла мысль насчет перьевых боа, и он хотел ее развить. Сказал, что недолго.

Игги, наконец проглотив таракана, принялся громко и удовлетворенно хлебать воду из своей миски. Сатура и Неба переглянулись. Игги — такой мальчишка. Несмотря на его неэстетичную розовую шкуру и возмутительную — и, по–видимому, неизменную — вонь, девочки довольно–таки симпатизировали псине. Хотя извещать об этом Джейка не собирались. Они играли с Игги, только если Джейка не было дома. Игги относился к этому довольно хладнокровно. Похоже, понимал правила игры и обычно держался от девочек подальше, пока Джейк и близнецы не покидали дом, после чего несся к ним в подвал, заваливался на спину и позволял им щекотать животик, а сам извивался, постанывал, тянул шею и месил лапами воздух. Он лизал их в уши, инстинктивно стараясь не испортить сложный грим.

Зазвонил телефон. Тристрам поднял трубку.

— «Маринованная пицца Сэма–с–Тони», — произнес он, заслужив от девочек фырчок презрительной скуки. — Джейка? Э–э, кто спрашивает? Ларисса? — Тристрам вопросительно глянул на Джейка. Тот выразительно затряс головой. — Э, Ларисса, его сейчас тут нет. Как насчет я передам, чтоб перезвонил? Ну. Ну. Обязательно. Ага. Нет, не забуду. — Тристрам закатил глаза. — Не беспокойтесь. До встречи. Пока. — Он повесил трубку и метнул в Джейка раздраженный взгляд. — Терпеть не могу это говно, мужик, — проворчал он. — Отныне ты их окучиваешь — ты их звонки и пропалывай.

Джейк пожал плечами.

— Видели новые «Оживители Животиков» у Джорджа? — спросил он, меняя тему.

Неба отхлебнула кофе:

— А ты когда–нибудь слышал, чтобы он объяснял, зачем всю эту срань собирает?

— Не–а, — ответил Джейк. — Что за история?

— Он считает, что перед самым окончательным апокалипсисом в небе появятся летающие тарелки и чужие подберут тех из нас, кто, по его выражению, «подготовлен».

— Подготовлен? Хочешь сказать, затарился штабелями сломанных клавиатур и кофейных автоматов?

— Очевидно.

— Отпад. Знаешь, — заметил Тристрам, наблюдая, как Джейк выцеживает последние капли пива из банки, — Джейк мне сказал, что его ночью похитили чужие и сексуально над ним экспериментировали у себя на летающей тарелке.

— Здорово, — смутно одобрила Сатурна. Если бы он сказал, что его похитили вампиры или зомби, ей было бы интереснее. Она заметила что–то на кухонном столе и брезгливо сморщила нос. Осторожно прихватив оскорбительный объект двумя пальцами, она предъявила его всем.

— Чей это лобковый волос? — прокурорским тоном вопросила она. — Джейк?

Джейк пожал плечами и протянул руку.

— Не знаю, — без тени иронии ответил он. — Но возьму. Мне одного как раз не хватает.

На самом деле, так оно и было.

§

А тем временем где–то в космосе…

— У нас тут ситуация. — Капитан Кверк прочистил горло, произведя позвякиванье, напоминающее пение медососов–колокольчиков. Нефонская кожа, может, на вид и холодна, однако же способна издавать ужасно приятные и зачастую непредсказуемые звуки. Во вселенной не существует, к примеру, иной звуковой вибрации, чистым хрустальным звоном своим и симфоническим диапазоном способной тягаться с нефонским пуком.

Созвали экстренное совещание Межпланетного СОЧПИЗа (Совета ответственных чужих по исследованию Земли). В зале собрались представители нескольких планет. Нефонцев — хозяев встречи — было большинство. Среди остальных присутствовали несколько херувимов с планеты Херуви. Из всех чужих херувимы по внешнему виду были наиболее гуманоидны. Даже те, кто перевалил за сотню земных лет, обладали безупречной розовой кожей, желтыми кудрями и членами, очаровательными от детского жирка. Из пухлых спинок у них расходились прекрасные снежно–белые крылья, а шкодливое чувство юмора никак не вязалось с невинной внешностью. Кроме того, они были безнадежными эксгибиционистами с фетишем к позированию художникам голышом. Через некоторое время после завершения Ренессанса им это наскучило. Они принялись прогуливать сеансы или мастурбировать на них. Это и привело к упадку религиозного искусства и вызвало укрепление в Европе светского государства. В последнее время они просто помешались на идее умыкнуть Вима Вендерса[49].

Кроме того, имелось несколько делегатов с Сириуса. Шестиглазые сириусяне были высокоразумны, однако настолько неизлечимо глупы, что первой из причин смерти у них значилась кончина от смеха (второй была фатальная дезорганизация). Присутствовал также один альфа–центавр и представительница родной планеты Инопланетянина[50], хотя рта она почти не раскрывала — ее народ до сих пор не мог оправиться от смущения после неуклюжего, но хорошо разрекламированного маленького приключения ИП.

Чужим нечасто выпадала возможность межпланетных посиделок. Поэтому, несмотря на кажущуюся серьезность наличествующего кризиса, когда Кверк призвал собрание к порядку, большинство по–прежнему возбужденно болтали, обменивались последними новостями показывали друг другу всякие штуковины, стибренные с Земли за последние путешествия. Один херувим раздобыл дилдо в форме дельфина, и теперь сириусянин ко всеобщему веселью засовывал игрушку себе в одну из трех ноздрей. Маленькая кучка серых окружила другого ангелочка, который играл на «Геймбое», и все радостно звенели и звякали. Успокаивались и расходились по местам неохотно. Когда на зал опустилась тишина, альфа–центавр по–прежнему жевал свою кварцево–кристаллическую закусь. Он изо всех сил постарался приглушить чавканье, но каждый осторожный хрум повергал кого–нибудь из менее зрелых внеземлян за столом в приступ тряского и неконтролируемого хохота.

Кверк снова прочистил горло. Динь динь динь тиньк тиньк динь динь.

Несколько нефонцев исподтишка переглянулись. Лишь потому, что нефонцы тут были единственной разумной формой жизни, достаточно организованной для того, чтобы запускать на Землю экспедиции, участвовать в которых всем присутствующим очень нравилось, они считали себя Повелителями Вселенной или чем–то вроде. Нефонцы так рациональны, так рассудочны. Жилища их все без исключения аккуратны и прибраны, они никогда не спорят, кому выносить мусор, считают, что бюрократы Всего Лишь Делают Свою Работу, а саму идею поступить как–то не почему–то, а потому что в голову взбрело, не столько сочтут подозрительной, сколько вообще не поймут. Их ауры неизменно светятся хорошим здоровьем от самолечения и чистоплотности, и они по правде никогда не забывают взять страховку, отправляясь в астральное путешествие. Ни один нефонец ни разу не сталкивался с трудностями, программируя видеомагнитофон или собирая мебель, похищенную из «Икеи». Иными словами, из всех чужиков во всюхе они раздражают больше всего. Пара сириусян надеялась подорвать нефонскую монополию на серьезные космические путешествия, но получилось, типа, двигатель в одном месте, ракеты–носители в другом, кто–то сказал, что добудет топливо у надежного знакомого, но потом потерял номер, да и в любом случае никто не понимал толком, куда девалась пусковая установка.

Нефонцы же, со своей стороны, гораздо охотнее предпочли бы проводить свои земные экспедиции без всех остальных космических клоунов. Однако имелась одна печальная истина: особое ракетное топливо, потребное для столь дальних перелетов, делалось из нескольких минералов и химикалий, Нефону не свойственных. Поэтому нефонцам не оставалось выбора, кроме как кооперироваться с прочими. И прочие были более чем счастливы кооперироваться — по–своему, в обмен на бесплатные поездки на Землю.

Земля же была для чужих магнитом. Они обожали это место. Такая фанковая, низкотехничная, высокохаотичная, дикая и безумная планета. Чужики души в ней не чаяли. Некоторым, вроде херувимов и сириусян, просто нравилось ее посещать как благодетелям. Другие — например, безнадежные проказники зета–ретикулы — играли с землянами шутки: выскакивали по ночам из детских чуланов, нарезали на компактах таинственные дорожки и проводили семинары по предыдущим жизням для самых глупых, которые все полагали себя Клеопатрами в прошлом.

Что же до нефонцев, они утверждали, что просто хотят сделать мир лучше.

— Неужели это, — имели привычку замечать они, — так плохо?

При этом они как–то забывали упомянуть, что у них имеются Тайные Умыслы. Умыслы были длиной 1475 страниц, ровно на одну длиннее «Подходящего жениха» Викрама Сета[51], а потому являлись самой длинной книгой в целой всюхе. Ее существовало ровно два экземпляра.

Кверк жестом приказал межзвездному полицейскому, охранявшему заседание, закрыть двери и выйти.

— То, что я намереваюсь вам открыть, — объявил он, и в голосе его кимвалами забряцала дрожь важности сообщения, — несколько секретно.

Одна херувим громко зевнула. Кверк раздраженно глянул на нее.

— Извините, — хихикнула она. — Поздно засиделась.

— Я был бы признателен, если б данная информация не покидала стен этой комнаты. Но у нас возникла субоптимальная… э–э, случилось то, что, сказать по правде, перед нами предстали последствия эксперимента, пошедшего не так.

— Четко! — пришел в восторг альфа–центавр.

Если считается, будто передо мной — ответственные чужие, подумал Кверк, причем, уже не в первый раз, то у всей–ленной большие неприятности. Смятение предводителя не осталось незамеченным для альфы.

— Извините, — вымолвил он. — Продолжайте. Ай!

И он шлепнул сириусянина, который пробрался под стол, чтобы погрызть ему пальцы на ногах. У альфа–центавров на ногах пальцы особо сексапильны, причем на каждой ноге их по двадцать.

Кверк обхватил руками свою сияющую серую голову.

— Неужели мы не можем поддаться серьезу, прошу вас? Хотя бы на одну минутку?

— Ага! — завопил херувим. — Поддать Сириусу!

— Поддать Сириусу!

— Поддать Сириусу!

И херувимы повели за собой остальных в атаку на сириусян, коих прижали к полу и защекотали едва ли не до смерти. Взрывы хохота, биенье жирных белых крыльев, звяк и шлеп чужих тел, что боролись и катались по всему полу, одышливые мольбы о пощаде раскатывались меж стен зала. Антенны Кверка невольно завибрировали, а из большого черного глаза просочилась большая голубая слеза.

Один из херувимов дал сигнал остальным:

— Сссст. Ссссст.

Громко отдуваясь и задыхаясь, исподтишка тыча и пихая друг друга, собрание вновь угомонилось.

— Вкратце, — гнул свое Кверк. — Мы проводили эксперименты по гибридизации, а именно — по выведению помеси нефонца и землянина. Это, э–э, довольно трудное и рискованное предприятие. Мы надеялись, что вливание нефонских генов в человеческий генофонд произведет успокоительное действие на землян. Я в самом деле не понимаю, кстати, отчего вы закатываете глаза. Мы надеялись, что они станут здравомысленнее, натуральнее, сбалансированнее, менее агрессивными. Мы считаем, что им следует перестать ворчать насчет стояния в очередях или заполнения бланков в трех экземплярах. В конце концов…

— Бюрократы Всего Лишь Делают Свою Работу, — раздался насмешливый хор.

Как и все нефонцы, Кверк страдал от серьезного дефицита иронии. Он не понимал, что над ним насмехаются. Он просто решил, что все его наконец–то поняли. Самое время. Он бы улыбнулся, только нефонские лица по самой природе своей лишены выражений, поэтому он невыразительно продолжал:

— Небольшое, однако растущее число землян понимает и поддерживает наши усилия; мы располагаем полезными контактами в сообществах от Седоны на американском юго–западе до Муллумбимби на восточном побережье Австралии.

— Я как–то в Муллумбимби разжился отпаднейшей дурью, — прошептал херувим альфе. — Мне было видение Нирваны. Зашибись. Тринадцать далай–лам и Курт Кобейн сидят на таких здоровенных лотосовых подушках и грязно лабают джем.

— Повезло, — вздохнул альфа. — А нам от дури только хочется везде ходить и совать во все локти.

— Это может быть интересно.

— Ага, ну да — а у меня в прошлом от этого БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ были.

— Ой, расскажи.

Кверк постучал по столу:

— Могу я попросить вашего внимания, пожалуйста?

— Позже, хряк, — пообещал альфа.

— Как вы можете вообразить, мы совершили много проб и ошибок. Нам пришлось проводить довольно большое число, э–э, сексуальных экспериментов на подопытных землянах как мужского, так и женского пола. — Вот теперь Кверк завладел их вниманием. — Хотя мы испробовали сравнительно обширный диапазон, э, биодинамических позиций и, кхм, механических аппаратов, с самого начала мы столкнулись с неимоверной трудностью получения образцов, у–у, спермы землян для оплодотворения нефонских яиц. Сходным же образом, земные яйца не так легко, гр–р, проницаемы нефонской спермой. Посредством, эм, упорства и прилежания нам, в конце концов, удалось ликвидировать задиры процесса.

Вспыхнув бледно–голубым, Кверк сделал паузу и оглядел собрание.

За исключением трепетного шепота ангельских крыльев — вопреки всему своему модельному опыту херувимы с огромным трудом сохраняли неподвижность в возбужденном состоянии, — в зале царила тишина. Даже сириусяне пришли в восторг. Стало быть, скучные старые нефонцы в конце концов немножко пошалили, а? Остальные не могли дождаться перерыва на чай, чтобы организовать огромную треп–сессию и обменяться слухами.

— В конечном итоге нам удалось успешно вывести три гибрида, все женского пола для удобства будущего межпородного скрещивания. По мере их развития, вместе с тем, мы обнаружили, что земные гены, по всей видимости, у них доминантны. Гибриды постоянно сбегали из своего Центра социализации и приставали к бродячим клингонам и прочим отталкивающим типам. — Голос Кверка посуровел. — Им не удавалось соответствующим образом реагировать на директивное воспитание. Иными словами… — он умолк и вздохнул, — они выросли неисправимо дикими, недисциплинированными, неконтролируемыми и, хотя довольно разумны, неспособными к обучению нефонским ценностям.

— Ууааа! — завопил впечатленный альфа–центавр. — Когда с ними можно познакомиться?

— Что ж, это подводит нас к цели настоящего пленума, — ответил Кверк с облегчением: хоть кто–то проявил непритворный интерес к вопросу. — Видите ли, мы еще толком не придумали, что с ними делать, когда — мы не знаем, каким именно образом, — они умудрились угнать космолет, равно как и все резервы топлива целой планеты. У нас есть все основания полагать, — сурово завершил Кверк, — что они уже достигли Земли.

— Отпад! — воскликнул завистливо херувим.

— Четко!

И вот едва ты решишь, что находишься на одной с ними волне, подумал Кверк, как понимаешь, что они все с таким же успехом могут оказаться какими–нибудь марсианами. Он выдохнул нежный серебристый колокольчик вздоха и продолжил:

— В сумме, нам настоятельно потребно отправить на Землю экспедицию, дабы, э, изловить их — разумеется, нежным и любящим манером — и вернуть как их, так и космолет. Поддержите ли вы нас?

— Йей! — Сириусянин вскочил на стол, хлопнулся на руки и захлопал в воздухе всеми четырьмя своими жирными зелеными ножками. — Мы едем на Землю! Мы едем на Землю! Мы едем на Землю!

Весь зал взорвался торжествующим пандемониумом.

— Отпад!

— Дальняк!

— Нас посчитайте!

— И нас тоже!

— Когда летим?

— Что мне надеть?

— Уже приехали?

— Чего мы ждем?

— ИП, звони дом!

— Прошу вас — вы же не станете снова поднимать эту тему, правда?

— Шучу, шучу.

— Мне нужно в туалет!

— Гардеробный стресс! Гардеробный стресс! Мне в самом деле совершенно нечего надеть на Землю!

— Не надевай ничего.

— Ага!

— Поддай мне лучом, Скотти![52]

— Йиппиии!

— Рок–энд–ролл!

§

Элизабет–Бэй, что располагается с благородной стороны от Кингз–Кросс, на первый взгляд — не особо рокенролльный пригород. Не Ньютаун, это уж точно. Если Элизабет–Бэй ходит с синими волосами, это скорее всего оттеночный шампунь. Богема Элизабет–Бэя — художники, киношники, музыканты и актеры, которые тусуются в крохотных шикарных кафе пригорода, а не делают свое дело, — тусуется там не слишком долго, ибо в большинстве своем эти люди достаточно взрослые, чтобы понимать: если вообще не будешь делать дело, долго художником, киношником, музыкантом или актером не пробудешь, — соображение, коим пока не вполне озарило их некоторых младших коллег в Ньютауне.

Однако в Элизабет–Бэе стоял самый наирокенролльнейший отельчик всего Сиднея — «Особняк Себел». В то или иное время в нем квартировали «Потрясные Тыковки», Бьорк, «Зеленый День», Аланис Моррисетт, Билли Идол, «Королева», Род Стюарт, Джо Кокер, Синди Лопер и даже инопланетоид Майкл Джексон[53].

В это воскресенье Гостящей Рок–Звездой в «Себеле» был не кто иной как Эбола Ван Аксель, ведущий вокалист американской смерте–металлической банды «Крученый Ублюд» на последнем отрезке их гастрольного турне «Ё… Тебя Мир». Обычно Большой Эб скорее сдох бы, чем поднялся в такой час — примерно три пополудни. Но сочетание джетлага, жутких наркотиков и поклонения целого табунка энергичных молоденьких поклонниц в этот день привело его на шезлонг к бассейну на крыше — бледная волосатая колбаса, затянутая в оболочку черной кожи и в темных очках. Эб чувствовал себя хрупко и поглощал сэндвичи с устрицами и арахисовым маслом с официантской тележки, стоявшей рядом; он едва терпел довольные визги эвит, плескавшихся в воде.

У Эболы Ван Акселя был фолликулярный кризис. Члены «Металлики» — вероятно, самой значимой металлической группы мира — свои волосы обрезали. Значит ли это, парился Эб, что короткие волосы ныне достовернее? Как играть тяжелый металл без волос? Чем же тогда трясти? Ушами? Он станет посмешищем. Хуже посмешища. Вообще–то Эбола Ван Аксель, тотальный гитарный герой и идол для миллионов неблагополучных и попутавших подростков, был убежден, что выглядеть он тогда будет, как агент по недвижимости. Потому что братец его, которого он терпеть не мог, носил короткие волосы и был агентом по недвижимости. Может, обриться наголо будет лучше? А если у него окажется череп с шишечкой?

Ох Господи. Эти девки заткнут когда–нибудь свои дурацкие хлеборезки? У него уже серьезная мигрень.

Эбола пребывал в мучительных размышлениях, когда заметил в воздухе что–то странное: вибрацию, вскипание, мерцание, намек на тайну, касание магии. Этакий духовно пылкий миг, который в былые времена сигнализировал бы смертным, что их сейчас примется зачаровывать нимфа, околдовывать фея, завораживать эльф, встречать в близком контакте лепрекон. Он возвещал лобовое столкновение миров, при котором ни одна из сторон не обзавелась достаточной страховкой перед третьими лицами.

Что бы оно ни было, у Эболы встал стоймя.

— Эй, — поманил он. — Кто–нибудь из вас не желает подвалить и отсосать мне?

Его проигнорировали. Все висели на бортике бассейна и зачарованно таращились на водонапорную башню, торчавшую на крыше.

— Эй?

По–прежнему без ответа. Эбола рыгнул и взметнул к губам бутылку «Дом Периньона» — уже вторую за день. Он собирался отхлебнуть, когда внимание его привлек проблеск на башне — вспышка искрящегося света. Эб поднял затененный очками взор, чтобы посмотреть, на что уставились девчонки, и вознаградился необычайнейшим зрелищем. Он быстро опустил глаза, чтобы его не затоптало стадо розовых слонов. Иногда излишества пойлоголя — страшная вещь. Эб зажмурился так, что между веками остался едва ли ангстрем, и украдкой глянул еще раз.

Вот она. Ясно, как Божий день, — а день был воистину ясен. Господня Тарелочка Фрисби на шпиле Богородицы Современного Гедонизма. Хай–хэт Несметной Ударной Установки. Фанковейший диско–шарик в целой всюхе. Сто–процентно–гарантированная–или–вернем–деньги, достоподлинная летающая тарелка.

На вершине башни пульсировала, пылала и сияла в солнечном свете «Дочдочь». Хрррр. Хррррр. Сссссс. В экстерьере блюдца, на вид сплошном, возникла трещина, расширилась и стала дверью. Из отверстия полился зловещий зеленый свет. Первой на волю выступила Бэби. Проступив силуэтом, с амазонистой статью и фигуркой, как песочные часы, она выглядела героиней японских комиксов. По бокам ее возникли Пупсик и Ляси — вариации на темы всюхинской девчонскости. В профиль особенно выгодно смотрелись их антенны. Под дверью с громким шипением открылся иллюминатор и выдохнул облако искристого лилового и голубого газа. Газ оформился в величественную лестницу, изгибом спустившуюся на крышу к бассейну.

Эбола выронил бутылку шампанского. Приземлившись вертикально донышком вниз, она эякулировала в воздух праздничным гейзером густой белой пены.

— Ёрп! Ёрп! — Между ног Бэби проскочил Ревор, кубарем скатился по ступенькам, пролетел сквозь фонтан пены и выполнил идеальное тройное сальто спиной вперед прямо в бассейн. Торпедой проскочив под водой, он выплыл между ног одной из поклонниц.

Объем легких у Ревора был превосходным, в силу чего ойой всегда был популярным гостем на вечеринках у бассейнов всей открытки.

Девчонки тем временем спустились по эфирным ступеням, которые у них за спиной рассосались. Бэби уже переоделась в крутую розовую миниюбку из поддельного меха, облегающий черный топ с люрексом, чулки–сеточки и сапоги на шнуровке по колено. Пупсик по–прежнему оставалась в черной коже, но теперь в придачу появились астероидный пояс и «Док Мартенсы». Ляси надела белую футболку, джинсы и кроссовки — «всезвездные» «Конверсы». Свои антенны она повязала цветными ленточками с бантами.

— О, бэби! — воскликнул Эбола, неуклюже вскакивая на ноги и хватаясь за ширинку.

— Да? — ответила Бэби. Откуда он узнал ее имя? Она, в свою очередь, тоже схватилась за промежность, думая: в земной монастырь…

Фуа–а! А вы, цыпочки, тут надолго или как? Может, э–э, мы бы могли, знаете, чем–нибудь заняться?

Что он имеет в виду? Пупсик решила это выяснить. Просканировала его мозги, и антенны ее окаменели в раздражении.

— Я так не думаю, мордожоп, — прошипела она, однако признала: — Конечно, я говорю только за себя.

— За меня тоже, — подтвердила жизнерадостно Ляси.

— И за меня, — кивнула Бэби.

Блять! С тех пор, как он стал рок–звездой, ни одна цыпочка не реагировала на него так плохо. Не иначе, все дело в волосах. Подстрижется сегодня же. Наверное.

— С моей точки зрения, волосы — наименьшая из твоих проблем, — заметила Пупсик, улыбнувшись, когда трупообразная физиономия певца приняла оттенок бледности еще белее[54].

— Смотрите! — возбужденно взмахнула руками Ляси. Она вышла на балкон проверить, какой вид на гавань оттуда открывается. И заметила барельеф на стене — оргию херувимов. — Угадайте, кто тут до нас побывал?

Четко, — восхитилась Бэби. — Очевидно, мы попали в правильное место. А куда девался Ревор?

Поверхность бассейна вскипела дорожкой пузырьков — его еще больше взбаламучивали поклонницы, сражавшиеся за внимание Ревора. Все равно Ревора они всегда предпочтут какому–то рок–звездному позеру — рок–звезды никогда не бросаются на тебя.

Если, конечно, ты не инопланетная девчонка из преисподней. Бэби почувствовала что–то у себя на ноге. То были губы Эболы. Пораженная, смотрела она, как пара розовых слизней тянет склизкий след по ее сапогу от лодыжки к колену; за ними тащилось много волос и скрипучей кожи. Бэби нежно его отпихнула. Эбола, не вставая с четверенек, воззрился на нее, и его щетинистое мурло исказилось жалкой мольбой. Бэби дернула подбородком. Смешно, подумала она, тыльной стороной ладони стирая его слюни с сапога. В этом землянине не меньше секса, наркотиков и рокенролла, чем в Джейке. Однако ее совершенно не тянет проводить на нем сексуальные эксперименты; вообще–то мысль о них ее даже отталкивает.

— Влэ–э, — сказала она.

— Используй меня, — взмолился Эбола, одурев от похоти. — Злоупотреби мной.

Ляси подступила к Эболе сзади и, утвердив сапог на его вздыбленном заду, отправила его юзом по полу.

— Еще, — выдохнул Эбола.

Ляси исполнительно воздвигла ногу ему на копчик и пожала плечами. Земляне. Страннорама.

Бэби дала остальным знак и свистнула Ревору. Тот выскользнул из коллективной хватки поклонниц. Энергично отряхнувшись и окатив водой по–прежнему ошеломленного и распростертого Эболу, Ревор подскочил к девчонкам, ожидавшим лифта. Двери разъехались, и вся компания вошла.

В лобби девонки едва не возбудили бунт эротического смятения. Обычно степенные матроны прижимались обильными ужемчуженными грудями к тощим и жаждущим грудинам носильщиков в зеленых куртках. Бизнесмены в костюмах от «Армани» неистово наскакивали на колонны, где висели памятные благодарности Фила Коллинза и Клиффа Ричарда[55], и по ним елозили. Стая поклонников «Крученого Ублюда» сшибла с центрального стола в лобби огромную цветочную композицию, дабы насладиться парой зажиточных тайваньских молодоженов в их медовый месяц и равно подарить наслаждение им.

Девчонки отметили все эти неистовства. Но поскольку иного опыта земного поведения у них не было, они просто сочли, что это нормально.

А тем временем на крыше «Себела» «Дочдочь», автоматически отключившая систему освещения «Блескоматик» после ухода хозяек, оставалась практически незаметной для прохожих. Тем же, кто поднимал голову и замечал блюдце, и мысли никакой не закрадывалось. А если и закрадывалось, все считали, что это еще одна реклама какого–нибудь модного шампуня, в которой шампунь вроде бы и ни при чем. Да и что такого реклама вообще может сообщить о мытье волос, чего ты и без нее не знаешь? Выйдя из гостиничного хаоса на пропитанную солнцем улицу, Бэби порылась в сумочке и нашла «Локатрон» устройства самонаведения. Подняла и набрала код Джейка — ЖИВЧИК 1.

§

А в Ньютауне тем временем Джейк и Тристрам пытались убедить Сатурну и Небу, что миска чили, оседлавшая демаркационную линию холодильника, на самом деле отчасти принадлежит им по праву местонахождения. В этот момент устройство в заду Джейка вдруг испустило тихий атональный бип.

— Фу, — заметила Неба.

— Мистер Натурал[56], — спел в ответ Джейк, нимало не смутившись, и почесал зад.

— Ну все, — объявила Сатурна. — Никакого чили вам, мальчики. А то еще хуже будет.

— А мне–то за что? — обиделся Тристрам. — Я же не пердел. Нечестно, как не знаю.

§

Зарегистрировав сигнал, «Локатрон» вспыхнул огоньком. Бэби сняла показания. Расстояние от «Особняка Себел» в восточных пригородах Сиднея до Ньютауна в глубине западных для землян представляло собой геморроидальный путепровод. Но для стаи межгалактических чужих девчонок с реактивным приводом то была всего лишь рокада напрямик.

— Если вам, девочки, не хочется заняться чем–нибудь другим, — сказала Бэби как можно безмятежнее, — я бы на самом деле снова нашла того землянчика. У меня такое чувство, что мы с ним еще не вполне закончили.

— Как скажешь, — покладисто ответила Ляси, облизываясь на серого котенка. Затем котенок обернулся тигром, сексуально рыкнул и, снова котенок, потерся о ее ноги.

Пупсик пожала плечами. Глупый землянчик. Но никогда не скажешь заранее, кого еще можно встретить по дороге.

Ревор заскочил в наплечную сумку Бэби, и девчонки двинулись по Элизабет–Бэй–роуд, впитывая солнечные лучи. Поразительная звезда, это австралийское солнышко. Его ежедневное расписание прибытий и отъездов побуждало само небо к бунту и праздникам. Пока солнце висело, краски пели и плясали на сверкающих пляжах, зеркальные башни делового центра подмигивали сооружениям из песчаника, что тепло тлели под ними, а по жилам землян струилась чисто австралийская смесь физической энергии и чувственной апатии. Его воздействие на чужиков было еще драматичнее. Все три теперь явственно пульсировали эротической энергией: солнечный свет пропитывал им кожу, придавал страсти взорам и оставлял глянцевую росу на губах. Кроме того, они казались не такими зелеными, что в имеющемся контексте, быть может, не так уж и плохо.

Перейдя небольшой парк, они оказались в самом сердце Кросса — магнита для мерзавцев и отбросов всех мастей. В лиловом «валианте» мимо пронеслась компания гонад.

— Хой! — заорал из окна один. — Вы с откелевой планеты?

Девчонки озадаченно переглянулись. Неужели так заметно?

— Нефон, — ответила Ляси.

— Дай лизну ранку, — крикнул другой, и машина умчалась. В воздухе растаял след грубого хохота.

— Вы слыхали? — спросила Пупсик. — Лизнуть Уран? То есть — кому придет в голову облизывать Уран? Тошнотная планета.

Когда они проходили мимо стриптизных точек, книжных магазинов для взрослых и дверных проемов, увешанных плакатами, сулившими ДЕВЧОНОК ДЕВЧОНОК ДЕВЧОНОК, зазывалы свистели, сексуальные работницы орали ура, байкеры газовали и мужчины по всей улице падали на колени. В «Чужой планете» — галерее видеоигр — на головах подростков сами собой вращались бейсболки, виртуальные злодеи выползали из своих экранов и сдавались, а пластиковые пулеметы перековывались в пластиковые орала прямо перед изумленными взорами игроков.

Прошли, вероятно, те дни, когда любой экипаж чужих, севший на Землю, мог рассчитывать, что их примут как богов или посвятят им монументальные храмы и наскальные росписи в пещерах. Однако роковые девчонки из открытого космоса все равно производили довольно сильное впечатление.

Девчонки миновали перекресток Уильямс–стрит. Там возник крайний хаос: как водители, так и пешеходы забыли, куда направлялись, и двинули за ними. Теперь все они подходили к пожарному депо «Кингз–Кросс». Незаметная дверь вела с улицы в пункт обмена шприцев и проверки на вензаболевания. Женщина с пустыми глазами совала доллар в торговый автомат в дверном проеме. Девчонки сгрудились вокруг нее — их захватил процесс. Что это за игра?

— О, бэби, — приветствовала Бэби женщину, хватая ее за промежность.

С грустью приходится сообщить, что остались еще земляне, являвшие иммунитет к шарму чужих.

— Отъебитесь, коблы, — рявкнула женщина, тыча в кнопку, помеченную ярлыком «приступ». Девчонки, не замечая ее раздражения, смотрели, как выскочил тонкий черный пластиковый контейнер, и машина чирикнула:

— Спасибо за покупку.

Женщина, показав девчонкам средний палец, повлеклась со своим призом прочь, к скверику за углом. Пожарный, вышедший на перекур ко входу в депо, с интересом наблюдал за девчонками.

— Четко, — сказала Ляси и нажала ту же кнопку. У чужих с машинами получается. Как–то связано с силой электротока, текущего по их синапсам. Именно поэтому, как часто сообщается «наблюдателями», когда чужие или их летательные аппараты появляются в округе, машины не заводятся, а картинки на телеэкранах рассыпаются в статику. С такой властью над механическим миром — ни денег, ни забот. Из автомата выскочила похожая упаковка. Ляси выудила ее из лотка и развернула. А после того, как все изучили шприц, в ней содержавшийся, поворковали и поцокали над ним языками, она закинула иголку в рот и сжевала.

От такого зрелища пожарный выронил сигарету, которая подпалила кусок мусора. Тот, в свою очередь, перелетел через дорогу в соседнее кафе и приземлился на груду бесплатных газет выходного дня, тоже ее поджегши.

К тому времени, как официант загасил пламя посредством «эккоччино»[57], девчонки были далеко. Они не очень поняли, отчего вся эта суматоха. Земляне едят животных и овощи, чужики запускают зубы в минералы. Будет довольно смешно, если не сказать — грубо, как вы считаете? — поджигать ресторан всякий раз, когда чужой заметит, как землянин зарылся ряшкой в миску пасты?

§

Тристрам брел по Кинг–стрит в поисках своего близнеца. Торкиля он нашел перед витриной их любимой лавки старьевщика «Пятый шарф». Брат стоял, скрестив руки на груди, и пялился в витрину. На Торкиле были такие мешковатые хлопковые штаны с низкой ластовицей, что в народе известны под названием «говноловы», и мамбо–теологическая футболка, изображающая нисхождение на Землю трехглазого рок–бога чужих. Оливковое чело Торкиля было нахмурено, а крупные черные глаза полуприкрыты в созерцании аквамаринового боа из перьев, которое по случаю почти в точности шло к цвету его волос.

— Ё, бра, — приветствовал его Тристрам. — Пейджер я брату своему или как? Время джема.

— Ты как прикидываешь? — ответил Торкиль. — Мне абсолютно необходимо это перьевое боа или что?

— Что.

— Что?

— Ты спросил «или что», и я отвечаю. Что. Типа, тебе это перьевое боа не нужно.

— Точно. Тогда ясно. — Торкиль развернулся на пятках и вошел в лавку — и не прошло и минуты, как вышел, обернув боа вокруг шеи. — Ну? — сказал он. — Ты чего здесь тусишь? Нам надо домой и репетировать.

Тристрам покладисто развернулся к дому.

— Эй! Эй, — окликнул его Торкиль. — К чему спешить? Кроме того, не знаю, как ты, а мне нужен хавчик. Бабло есть? Я все свое потратил вот на это. — И он помахал Тристраму концами боа. Выскочило перышко, и оба посмотрели, как оно улетает. Приземлилось оно посреди улицы, где его моментально переехал грузовик. Торкиль рассмеялся. — Четко, — сказал он. — Мне с самого начала показалось, что перьев в нем слишком много. Ну?

— Что ну?

— Бабки е?

Тристрам покачал головой:

— Дупло. Я только что проверял. А следующее пособие только завтра.

— Тошнотина, — вознегодовал Торкиль. — Как правительство ожидает, что мы будем бюджетировать наши средства, если с самого начала дает нам так мало, а? Скажи ты мне.

— Ничего я тебе не скажу, — ответил Тристрам, выуживая из кармана кожаной куртки пакетик «Молтизеров»[58] и протягивая брату. Они уже шли к дому. Братья пожинали обильный урожай взглядов. С идентичными близнецами так обычно и бывало — даже с теми, кто не предпринимал дополнительных усилий и не красил волосы в ярко–лиловый и синий цвета и не завязывал их в ряды крохотных узелков, похожих на розовые бутоны а ля Бьорк в период «Яростно счастливой»[59]. К тому же, конечно, дело еще было в платьице Тристрама и перьевом боа Торкиля.

Перед ними остановился мальчишка и ткнул пальцем:

— Вы, парни, что — близнецы?

Оба смятенно заозирались.

— Простите? — сказал Тристрам. — Вы здесь видите кого–то еще?

Торкиль тем временем принялся кривить лицо и похлопывать по нему, пристукивая ногами по тротуару. Не отрывая взгляда от паренька, Тристрам присоединился к брату — стал прищелкивать пальцами, стучать себе по голове и чпокать губами. Кто как, а близнецы были перкуссивны. Они составляли ритм–секцию «Боснии». Тристрам играл на басу, а Торкиль — на барабанах. Иногда Торкиль играл на басу, а Тристрам — на барабанах. Вообще–то они могли играть на чем угодно. На своих телах, на листовом стекле витрин, на крышках мусорных баков, фонарных столбах, макушках двенадцатилетних оболтусов. И они играли.

К тому времени, когда братья закончили, прохожие, включая мать паренька, накидали к их ногам мелочи на $6.35.

— Легко, как не знаю, — заметил Тристрам, когда они прыгучей походкой двинулись на приступ своей любимой ливанской лавки, подсчитывая монеты.

Вскоре Торкиль тыльной стороной ладони уже стирал с губ соус чили, а Тристрам дожевывал остатки фалафеля.

— Сколько времени? — спросил Торкиль.

Тристрам посмотрел на часы. Двадцать минут четвертого.

— Поздно, как не знаю, — провозгласил он приговор.

— Ну так двигай костями, филон чертов. — И Торкиль махнул боа на Тристрама. — Так чем Джейк оправдывался, когда вот так вот исчез вчера ночью? Что с ним случилось? Или я должен сказать, кто с ним случилось?

— Очевидно, чужие. — Тристрам воздел бровь.

— В смысле — чужие, как в иностранцах? — Торкиля охватило смятение.

— Нет. Чужие, как в дудудуду дудудуду. — Тристрам исполнил тему «Сумеречной зоны».

— Чужие, как в дудудуду дудудуду?

— Чужие, как в дудудуду дудудуду. Говорит, они проводили над ним сексуальные эксперименты. — Пальцем Тристрам обвел себе ухо — всюхин знак, обозначающий чокнутого, как не знаю.

— Ага, ну да, — рассмеялся Торкиль. — Я вот чего не понимаю про чужих. Зачем им ради этого тащиться на Землю? Им что, в открытом космосе не хватает секса? О, добдень, Джордж. — Они остановились там, где Джордж нависал брюхом над своим кладом. — Чего у тебя там?

— «Оживители Животиков». А ты который?

— Торк. Торкиль.

— Точно. — Джордж по очереди ткнул жирным пальцем в каждого. — Торкиль. Синий. Тристрам. Лиловый. А без цветовой кодировки вас кто–нибудь различает?

— Не–а. Даже мы сами, — жизнерадостно признал Торкиль.

— Как только я начинаю развивать в себе хоть чуточку индивидуальной личности, — пожаловался Тристрам, — он просто поворачивается ко мне, вдыхает поглубже и — ууп, все улетает. Всасывается ему в ноздри и сразу в кровь. И потом она становится как бы и его. Жуть.

— Херня, — возразил Торкиль, слегка щипая брата за руку. — Это ты. Человеческий «гувер»[60].

Медленно полируя деталь машины тавотной тряпкой, Джордж пристально разглядывал близнецов. На Тристраме снова было платьице. Интересно. Они ему как–то сказали, что папа у них был египтянин. Впоследствии в одной из своих книжек Джордж прочел, что египтяне традиционно верили, будто близнецы как–то связаны со звездой Сириус.

— А вы оба когда–нибудь думаете о чужих? — робко поинтересовался Джордж.

Торкиль глянул на Тристрама. Это что? Международная Неделя Чужих?

— Постоянно, Джордж, — с непроницаемым видом ответил он. — Вообще–то мы в данное время в чужих и врубаемся. Судя по всему, они прошлой ночью похитили Джейка.

Если бы у Джорджа на голове остались хоть какие–то волосы, они бы все встали дыбом.

— Что?

— Торк! Трист! Тащите сюда свои ебицкие задницы! — Голос Джейка грохотал из соседнего дома через весь двор. — Чоп–чоп.

Эта его татуировка. Джордж собирался что–то сказать, но его перебил Тристрам:

— Надо идти. — Он пожал плечами. — В следующий раз поболтаем, Джордж.

— Ага, — подтвердил Торкиль. — Папа зовет. — Он взял брата за руку. Они повернулись и скипнули домой.

Джордж шмякнулся задом наземь. Все происходит. Он был в этом уверен.

§

А девчонки уже приближались к вечно популярному «Кафе Да Вида»: уставленные латтэ столики, выплеснувшиеся на тротуар, посетители, что балабонили и смеялись, интриговали и замышляли. В этом конкретном кафе все были подающими надежды, бывшими или даже практикующими киношниками, писателями или артистами. Что придавало разговорам уровень театральности: тут драма отношений, там трагедия карьеры, а посреди — грубый фарс.

— У меня есть идея для фильма. — Ревностный молодой человек с конским хвостом и черными прямоугольными очками склонился над столиком к своему другу. Как и все в этом кафе, одеты они были целиком в черное.

— Ну? — Друг отвернулся, чтобы выдохнуть дым, и заметил девчонок. — Эгей. Марти, потерпи минутку. Боеготовность — цыпочки.

Марти нахмурился:

— Ты слушаешь, Брет, или как?

— Ага, слушаю, — вздохнул тот. — Что, я не могу слушать и смотреть одновременно?

— А можешь?

Брет опять вздохнул и склонил голову так, чтобы, по крайней мере, видеть девчонок боковым зрением.

— Выкладывай. — Они зеленые или это игра света?

— Кино про парня, ему за двадцать, городской уличный тип, он стремится преодолеть свое отчуждение и скуку через наркотики, алкоголь и секс.

Брет поморщился:

— Уже было. А кроме того, это не искусство. Это жизнь.

— Ай, спасибо, — ответил Марти, слегка задетый. — Но пока ты сразу не списал меня со счетов, вот тебе побочная сюжетная линия. — И он сделал паузу для пущего эффекта.

— Ну?

— О том, как блондинам — то есть, натуральным блондинам, не шампуневым блондинам — ужасно трудно культивировать надлежащие бородки, в особенности такие, гусеницами, или треугольные штуки под нижней губой. Если даже у них достаточно растительности на лице, чтобы получилось, результаты едва видны, и они в итоге страдают от невероятного тренд–ангста.

Брет на минутку задумался.

— Вот теперь дело говоришь, — кивнул он. И украдкой бросил взгляд через плечо. — Ох, мужик, — сказал он. — Ты только прикинь.

Марти прикинул.

— Мне кажется, они зеленые, Брет.

— Эй, — пожал плечами его друг. — У нас мультикультурное общество. Приветик, — кинул он девчонкам.

— Хой! — объявила Ляси, жизнерадостно хватаясь за промежность своих джинсов и высовывая кончик иглы между зубов. Ее огромные серые глаза сверкали из–под спутанных волос. — Вы с откелевой планеты?

— С Марса, — чуть не подавился Брет. — А вы? — Она только что подержалась за свою промежность?

— С Марса? — Бэби потрясла красочной головой и погрозила ему пальчиком. — Отъебитесь, коблы, — рассмеялась она. — Вы совершенно не похожи на марсианина. Марсиане — просто тупые микробы. Доисторичество. Холодное и скалистое. — Она протянула руку и погладила кожу у него на руке. Брета будто окунули в ванну теплого молока и облизали кошкой. — А ты не холодный и не скалистый. Нет, ты не марсианин. — Она игриво поднесла пальчик к носу Марти. — И ты тоже. — У Марти сложилось отчетливое впечатление, что она взяла его лицо себе в рот целиком и пососала. Он задрожал. — Ты просто землянин, — продолжала Бэби, кокетливо разглаживая крохотную полоску розового меха на своих экстраординарных бедрах. — Не то чтобы я что–то имела против землян. Мы любим землян, не так ли, девочки?

Ляси задышала, как собака, которой предложили стейк на косточке.

Пупсик пошаркала по мостовой.

— Мне скучно, — объявила она. А чтобы подчеркнуть, развернулась и применила то, что в кикбоксинге известно под названием «крутящего заднего кулака», к кирпичной стене за столиком Марти и Брета. С легким хрустом стена переоформилась. Двое мужчин за соседним столиком оказались близки к обмороку. Еще один обнаружил у себя мгновенную эрекцию. Пупсик осмотрела свою руку, сдула пудру штукатурки и кирпичных осколков. После чего откинула голову и захохотала. Дьявольские рожки волос затряслись в такт. Капуччино вскипели и запенились в чашках, по салатам «Цезарь» поплыли анчоусы, а сэндвичи с турецким хлебом поднялись, дабы исполнить танец живота.

Марти и Брет онемели. Все в кафе притихли. Их коллективное зрение насытилось серебристым светом, а в ушах будто бы зазвенела симфония треугольников. Все до единого ощутили, что влюбились. Всех до единого охватило такое томленье, что от физиологии все заболело, и все посмотрели друг на друга свежими взорами смятения и желанья. Всем стало немного твердо, немного влажно.

Ляси взяла ложечку из блюдца Марти, осмотрела ее на свету и сунула в рот. Чуточку рыгнула — крохотный металлический динь, прозвеневший мягко и отдаленно, словно колокольчик под водой.

— Будем? — предложила она.

— Самое время, — отозвалась Пупсик.

§

Бадабадабадабадабадабабум. Бадабадабадабадабадабадабабум. Бададабум. Бададабум. Татататата. Бумтаба. Бумтаба.

Вуууунннекаданкаданк.

Вававававава.

Тристрам оторвался от своего баса с сомненьем на физиономии.

— Не полегче ли нам с вавой?

— Не–а, — покачал головой Джейк. — Слишком много вавы не бывает.

— Твоя песня.

— Начнем сверху?

— Снизу начать не получится. — Торкиль поднял высоко над головой свои палочки.

— Ага ага ага. Тут все комедианты.

Через три недели у «Боснии» был назначен сейшак в «Сандрингаме», и Джейк написал новую песню «Ермолка на большой палец», которую им сейчас надо было прогнать. Кое–кто сказал бы, что звучала она, в общем, как все остальные песни, написанные Джейком, хотя, по мнению Джейка, этот Кое–Кто в подобном случае проявил или проявила бы себя рок–филистером, гитарным неучем, человеком, не отличающим «Слепых арбузов» от «Потрясных тыковок», «Безбрачные ружья» от «Теории Пистолета–Одиночки»[61]. В любом случае, значения это не имело, поскольку этот Кое–Кто все равно никогда не ходил на сейшаки в «Сандо».

Бадабадабададабадабум, делали барабаны. Тссссссс, делали цимбалы. Ухуууукуукууукикуукикуу длдлдланвава, делала гитара. Вниз, в подвал делал ноги Игги в поисках мира и покоя, а также дамского общества. Игги нравился рокенролл, но есть же пределы, и, как ни ужасно признавать это в контексте подразумеваемых взаимоотношений хозяина и его любимца, у Игги имелись свои стандарты и вкус.

Кроме того, следует отметить, что Игги располагал причудливой манерой спускаться по лестнице. На верхней ступеньке он распластывал свое толстенькое бультерьерье тельце по полу, раскидывал лапы по бокам и высоко задирал подбородок. Затем, крутя педали задними лапами, сталкивал себя с края и, словно псовый скейтборд, жестко пумкал вниз по узкой лестнице, хрипло постанывая по дороге. В то время как эта очевидно неудобная и потенциально болезненная привычка озадачивала Сатурну и Небу, мальчики моментально и интуитивно поняли ее и оценили. То был крайне эффективный, хоть и слегка опасный способ чесать себе яйца. Вообще говоря, даже завидный, хоть и не очень рекомендуемый людям.

Бадабадабадабадабум.

Неслышимый за лязгом и визгом боснийского опыта, из подвала донесся задышливый визг:

— Игги! Прекрати! Прекрати!

Новые визги и смешочки.

— Сатурна! Ты его только раззадориваешь… ой… ооооххххх… ннннннн!

§

Вперед, вперед шагали девчонки. Вот они дошли до перекрестка. Ляси ткнула Бэби локтем и подбородком показала на машину, стоящую прямо за углом. В большом старом «бьюике», примостившемся у обочины, расположились двое толстых мужчин в скверных костюмах и с еще более скверным словарным запасом. Один передавал толстую пачку денег другому — человеку с хорошим положением в полицейском участке Кингз–Кросс и плохой привычкой к кокаину.

Позже служащие Независимой Комиссии Против Коррупции будут потеть, материться и качать головами, проигрывая пленку с записью транзакции, заснятую тайной камерой из бардачка. Предполагалось, что пленка станет ключевой уликой для крупного ареста, но содержала она следующие таинственные сцены: Жирняй Один достает пачки налички из потертого «дипломата». Наличка — старые пятидесятидолларовые банкноты — увязана в пачки по десять. Жирняй Два довольно щерится и протягивает руку. Жирняй Один уже собирается подмазывать ладонь, когда деньги — и это видно лишь в суперзамедлении со множеством стоп–кадров — распадаются на пиксели, каждый из которых, в свою очередь, дезинтегрируется в крохотные фракталы золота, зелени и белизны, которые затем рассыпаются в искры цветного света, что разлетаются каскадами прочь друг от друга и рассеиваются в пустоту.

Плохо выбритые брыжи обоих мужчин побледнели. К тому времени, как Жирняй Два достаточно взял себя в руки, чтобы требовательно осведомиться:

— Куда нахуй они подевались? — ему хотелось только одного — необъяснимо, потому что любителем шерстяных мошонок он не был, нетушки, он настоящий мужчина, — нырнуть в «даксы»[62] Первого и тщательнейшим образом поклоняться тому, что он там отыщет. Именно так он и поступил. — Как бы то ни было, — пробормотал он полчаса спустя, извлекая лобковый волос из зубов, — любая собственность — краденая, нет?

— Не останавливайся, — прошептал в ответ Первый.

Контакты с чужими могут быть прекрасны.

Девчонки тем временем убрали «Цапоматик» и с интересом принялись изучать картинку, напечатанную на прямоугольниках бумаги, которые теперь сжимали в руках. Именно картинка и привлекла их внимание с самого начала.

— Неплохо, — признала Бэби. — Очень даже миленько.

— Довольно улетно, — согласилась Ляси. — Такое несколько ретро.

На банкноте, которую они разглядывали, имелся рисунок телескопа ГОНИПИ[63] в Парксе, что в аутбэке Нового Южного Уэльса. Пока девчонки его обсуждали, он систематически прочесывал всюхины каналы в поисках радиосигналов от внеземных цивилизаций. Ученые Паркса, разумеется, не осознавали, что внеземные цивилизации давно уже отказались от радио в пользу телевидения.

Глупенькие.

Но если бы они даже засекли подобные сигналы, тем бы уже исполнилось по крайней мере лет 150, а это гораздо старше даже, скажем, «Острова Гиллигана», или «Бобер разберется», или «Отсчета», или стариковских домашних костюмов, или Гэри Блеска[64], и, следовательно, они бы только потенциально опозорили ту внеземную цивилизацию, которая их когда–то испустила. Вполне представимо, что там, снаружи, существуют целые цивилизации, сидящие на своих планетах, обхватив эквиваленты голов эквивалентами рук и заливаясь той краской, которая представляет для них смертельный стыд, в ужасе перед тем днем, когда какой–нибудь другой разумной форме жизни выпадет случай перехватить то, что они столь опрометчиво вещали столько световых лет назад.

Девчонки рассовали украшенные купюры по карманам и сумкам и продолжили путь.

Путь их вел мимо небольшого скверика и большой больницы на Оксфорд–стрит, где земные мальчики стояли в дверях пабов, страстно пялясь на других земных мальчиков, а земные девочки сплетали в похоти пальцы друг с дружкой. Для данной улицы — ничего необычного. Немножко не в порядке было то, что упомянутые земные мальчики даже не замечали друг друга, пока не прошли наши чужие, а девочки до того считали себя натуралками.

Время от времени в дверных проемах девчонкам попадались знаки с розовыми треугольниками и словами «безопасная зона».

— Как вы думаете, это значит то же, что и на Нефоне? — нервно спросила Бэби.

— А что еще это может значить? — нахмурилась Ляси. — Может, «безопасная зона» тут означает, что они поставили какое–то защитное силовое поле. Но я и вообразить не могла, что до Земли добрались киборги с Серпентиса–49.

— Неужели во всюхе уже не осталось ни одного безопасного места? — покачала головой Бэби. — Я не хочу выглядеть андроидом–параноидом, но.

— Ебицкий ад, — сказала Пупсик. Печально известные трехсторонние киборги с двойной звезды Серпентис–49 даже Пупсика вводили в дрожь. — Ненавижу боргов.

— Они не так плохи, как боты, — ответила Бэби, стуча зубами. — По крайней мере, у них есть сердце.

— Ага, — парировала Пупсик. — Черное. Никогда не забуду, что они сделали с Мишель.

Можно подумать, кто–то из них в силах это забыть. Кверк не сказал правды — всей правды и ничего, кроме правды, — когда сообщил СОЧПИЗу, что нефонцы вывели только три гибрида. Еще была Мишель Мабелль[65], первый гибрид и самый дикий из всех. Когда капитан Кверк и прочие лидеры Кохорты досыта наелись ее диффчонскими бунтовскими выходками и приняли решение «закупорить» ее, они вызвали боргов. Бэби, Ляси и Пупсика заставили смотреть. Это было ужасно. К тому времени, как борги с нею покончили, Мишель была дрожащей развалиной, тенью своего былого «я», которая с тех пор носит лишь темно–синие и бежевые двойки, не видит необходимости грязно выражаться, после каждой еды моет посуду, а спать ложится только в тот час, который глупо именуется «разумным». Девчонки знали, что, если их когда–нибудь поймают, с ними случится то же самое — если не хуже. В конце концов, Мишель не угоняла космолетов.

У них не осталось времени на размышления о розовых треугольниках — их отвлек какой–то настойчивый звон. Происходил он из неуклюжего серебряно–оранжевого прибора, украшенного цифрами и перфорированного дырками и щелями. Он свисал со стенки прямоугольного стеклянного ящика. Ляси опознала его первой.

— Это машина времени Доктора Кто! — воскликнула она.

Рядом остановилась и уставилась на аппарат ухоженная пожилая дама.

— Ждете звонка? — спросила она. Чужие покачали головами. Женщина сняла трубку. — Алло? — Секунду спустя улыбка ее испарилась, и она грохнула трубку на место. — Ебицкая задница, — свирепо пробормотала она явно мужским голосом и: — Кхм, — прочистила горло. Голос поднялся на несколько октав. — То есть, дорогуша, нельзя же так относиться к дамам. — Обернувшись к Бэби, она проворковала: — Кстати, я обожаю твой прикид. Не в «Транс–Ранце» случаем покупала? Я как раз искала что–то вот такое же. Нет? Ох, ну что ж. И собачка миленькая. Пока чао. — Послав им воздушный поцелуй, она ускакала на высоченных каблуках в сторону отеля «Олбери».

Дззззынннь. Дзззыыыннннь. Девчонки переглянулись. Пупсик сняла трубку и прижала к голове, как это делала женщина.

— Алло? — воспроизвела она.

— Хочешь пососать мне хуй? — раздался на другом конце голос, затем распавшийся целой арией выдохов: — Охх, охххх. Хаххаххаххах. Нгнгнгнг. Сссссссс.

— Может быть, — ответила Пупсик этому шипению. — Как мне это сделать?

— Ссссс. Хаххах… Как?

— Ну да. Как? Как я должна пососать тебе хуй?

В трубке воцарилось краткое молчание.

— То есть, я открыта предложениям. Например, я могу пососать очень жестко, а потом, если хочешь, откусить.

В ухе Пупсика раздалось гнусавое нытье отбоя. Она пожала плечами и повесила трубку.

— Что это было? — спросила Ляси.

— Я думаю, какая–то разновидность земного секса, — ответила Пупсик. — Этот парень попросил меня пососать ему хуй.

— Четко, — ответила Ляси. — А что такое хуй?

— Еть меня, если знаю.

К телефонной будке подошел молодой квинслендец — только что с брисбенского автобуса.

— Вы закончили с телефоном? — вежливо поинтересовался он.

— Хочешь пососать мне хуй? — экспериментально осведомилась Пупсик.

Парень густо покраснел. Первым ему в голову пришло: да, хочу.

Вперед и на запад шагали девчонки. На углу Гайд–парка они столкнулись с парой консервативно облаченных коротко стриженных мормонских миссионеров.

— Как вы сегодня поживаете, мэм? — сказал один.

— Хочешь пососать мне хуй? — спросила Пупсик: ей откровенно нравилось новое выражение.

— П–п–прошу п–прощения? — выдавил тот, побледнев; его собственный хуй грешно зашевелился в официальном мастурбацезащитном облачении. Девчонки приятно помахали ему на прощанье, свернули налево, снова налево, потом направо, потом налево, потом опять налево. В Ньютауне они окажутся, не успеете вы произнести «Малышки в Стране Игрушек»[66].

* * *

Астероид Эрос за всю жизнь побывал лишь на одной хорошей вечеринке. Абсолютно взрывной. Фактически, то был планетарный взрыв, его самого и породивший. Но случилось это давно, и с тех пор ничего особо интересного с Эросом не происходило. На огромном автодроме астероидного пояса Эросу не удавалось даже близко подлететь к другому небесному телу, не говоря о том, чтобы с ним столкнуться. А теперь он пойман тупиковой орбитой вокруг этого ебицкого Марса, а не какой–то приличной планеты. Тошнотина.

Эрос был большим, ему было скучно и беспокойно.

— Хой! Звездулька! Светулька–блистулька — ага, ты! — ты у меня первая за эту ночульку. Конечно, правда. Ты первая. Самая первая. Богом клянусь. Ты дай мне закончить, ладно? Вот бы я мог, вот бы посмел, вот бы… что ты имеешь в виду — только земляне так говорят? Это ебицкий отлуп. Что вообще такого особенного в этих землянах? Ты мне скажи, а? А? Ебицкие земляне, им все легко. В каком смысле — типа? Им выпало жить на Земле. Этого что, мало? Это так нечестно. Почему я не землянин? Разве я просил рождаться астероидом? Эй, звездулька! Звездочка! Ну задержись хоть на чуть–чуть? Ну знаешь, поболтаем, познакомимся поближе? Ну и проваливай. Я все равно с тобой трындеть не хотел… Никто вообще на меня внимания не обращает. Что я? Урод какой–то? Извращенец?.. Те малышки в космолете — они довольно славные были, а? Так было четко. Тотальная тишь глубокого космоса, и тут вдруг — этот басовый бит, бумбумбумбум, я гляжу — а тут эта матка на меня пикирует, стерео на всю катушку, а внутри — эти крошки. Я просто уверен, одна мне крикнула: «Увидимся на Земле!» Уж я увижу ее на Земле. Я ее где угодно увижу. Только галактику назови. Черт! Ну почему я не спросил у нее номера? Черт. Черт. Черт… Земля, значит? Ох, Господи. Может, попробовать и за ними туда двинуть?

Даже не думай, громила.

— Господи? Это ты?

Нет, это Солнце Ра[67]. А ты думал, кто? Ты, Мой честолюбивый маленький астероид, будешь крутиться по орбите вокруг Марса, пока Я не скажу тебе, что можно заняться чем–то другим. Может, 150 тысяч земных лет, а может, и 1,4 миллиона. Зависит от Моего настроения. Поэтому даже не думай. Никаких необъявленных наездов на Земляшку–какашку. Я отвечаю за эту всю–ленную, и ты об этом не забывай.

— Да, Господи, — вздохнул Эрос. — Как скажешь, Господи. Господи? Господи? Ты тут?

Едва удостоверившись, что Бог отвалил, Эрос принялся непокорно ерзать — и ерзал, и дрыгался, и колотился. Боже чможе. Он наберет ускорение для побега, даже если это будет последнее, что он наберет.

§

Тук тук.

— Это дверь? — Торкиль толкнул Тристрама. Близнецы уютно устроились в огромном кресле, набитом полистироловыми бобами — оно стояло на бежевом ковре гостиной. Прежние домовладельцы, вероятно, очень гордились этим ковром, поскольку примерно на фут натянули его на стены, а выше начинались дешевые деревянные панели. Джейк возлежал на другом подлинном артефакте семидесятых — комковатой софе цвета грязи, такой бесформенной и податливой, что к концу вечера люди нередко обнаруживали, что уже неким образом соскользнули вместе с большинством подушек на пол. Украшения и обстановка гостиной — дань мучительному дурновкусию предыдущего поколения — всегда служила нынешним обитателям дома главной приманкой. Тристрам выдохнул долгую струю дыма. Подался вперед и поставил самодельный бонг — пластиковую бутылочку из–под сока, заполненную мутно–бурой водой — обратно на кофейный столик. От движения бобы под ним зашевелились и зашуршали. Славный какой звук, подумал он.

Дверь? Дверь. Двееерь. Слово проплыло по воздуху осенним листиком и крайне лениво вторглось в воздушное пространство Тристрама. Двеееерь. Двеееерь. Его радар что–то нащупал. Бип бип бип. Диспетчерская башня, однако, несколько пребывала в смятении. Она приказала слову зайти еще на один круг, пока им кто–нибудь не сможет заняться. Двееерь. Двееерь.

Когда репетиция завершилась, мальчики сложили инструменты у стены и принялись использовать гостиную по ее прямому назначению — гостить. Работал телик. Без звука. Они посмотрели, как по экрану пляшет и беззвучно поет Фред Астэр[68]. В качестве звуковой дорожки они использовали последний компакт «Трех» — группы с ровно двумя членами. Мальчики тягали шишки. Кроме того, Джейк листал последний номер «По барабану», а Тристрам и Торкиль отрабатывали странные рожи, пользуясь друг другом, как зеркалом. Ни девочек, ни Игги не было видно уже много часов.

Похоже на много часов, во всяком случае. Иногда часов как бы не наблюдаешь. Ну сами понимаете. Когда обдолбан. Это не плохое. Чувство. Но ты. Теряешь нить. Э–э, дорожку. Дорожку. Ага. Иногда.

Тук тук.

Дверь. Диспетчер в голове Тристрама наконец поставил кофе, отложил косяк и посмотрел на экран. Дверь! Ну конечно же. Тристрам перевел взгляд на Джейка.

— Это дверь? — спросил он. От распростертой фигуры на бурой софе ответа не поступило. — Джейк?

— Нееенннаааюууу, — протянул Джейк, шевеля только губами. — Смотря что ты имеешь в виду под дверью. Дверей есть много. Есть от–двери–к–двери. Есть двери внутри. Есть двери наружу. Есть задверья и преддверья. Потом, наконец, есть «Двери»[69].

— Я прикидываю, окон есть больше, чем дверей, — провозгласил Торкиль, зачем–то указуя на потолок. — Есть окна возможности. Есть окна души. Есть окна в мир. Есть «Окна Майкрософта».

— Ага, — возразил Тристрам. — Но они все это сперли у, сам знаешь…

— Кого? — спросил Торкиль.

Тристрам пусто посмотрел на брата. Что кого? О чем он говорит?

Тук тук.

Джейк вдохнул поглубже.

ИГГИ! — завопил он. Миг помедлил, чтобы собрать побольше энергии. — ДВЕРЬ!

— Это ебицки смешно, — возмутился Тристрам, минуту поразмыслив. — Игги внизу. Он тебя никогда не услышит.

— Попробовать стоит, — пожал плечами Джейк. — Ему нужно делать зарядку. ИГГИ! ИГГИ!

— Блин, парни, вы безнадежны, — проворчал Тристрам, выбираясь из бобов и влачась к коридору. — Ебицкие стазибазифобы.

— Я знаю, что это значит, — крикнул ему в спину Джейк. — Это боевые слова. И если я когда–нибудь преодолею свое отвращение к вставанию и перемещению, я тебе двину.

Тристрам величественно махнул двери:

— Сезам, откройся! — вскричал он.

Там стоял Джордж.

— Ё, Джордж. Чё стряслось, мужик?

— Они приземлились, — ответил Джордж. Лицо его светилось. — Я же говорил.

Тристрам уперся взглядом в Джорджево пузо. Он мог наглядно себе представить, как оно скатывается с ножек–палочек и весело подскакивает вдоль по улице.

— Кто приземлился? — спросил он.

— Чужие.

Взор Тристрама снова переполз на лицо соседа.

— Что ж, это великолепно, Джордж, — кивнул Тристрам с непроницаемым видом, пока слово «чужие» плясало у него в голове, кружа в объятьях Рыжей Роджерс[70]. Чужие! Уииии! Чужие! Уииииии! Уиииииии! — Так, э–э, и где они?

— У меня дома.

— Понимаю. И на что эти чужие похожи, Джордж?

— Три бабы и собачка.

— А… га. — Тристрам задумался над этой информацией. — Но, Джордж, э–э, я не хочу быть большим скептиком или как–то, но, типа, откуда ты знаешь, что они — чужие? Откуда ты знаешь, что они — не, типа, три бабы и собачка?

— У них антенны, — самодовольно ответил Джордж, постучав себе по голове.

— У них антенны, — крайне серьезно повторил Тристрам, тоже постучав себе по голове в ответ. Может, у Джорджа кенгуру на верхнем выгуле отбился от стада? Кенгуру. Кенгуру. Понг понг. Прыг–скок. Ц ц ц ц. Понг понг.

— Кто там, Трист? — осведомился из соседней комнаты Джейк. — И если вечеринка, почему не позвали меня?

§

Пятнадцать сириусян, двадцать херувимов, двенадцать зета–ретикулов. Капитан Кверк положил сверкающую серую голову в четырехпалые руки и ею покачал. Динь–га–линь. Динь–га–линь. Он составлял топливно–пассажирскую пропорцию — иными словами, прикидывал, сколько собратьев–внеземлян сможет шлепнуть на Землю в обмен на ингредиенты, которые они ему поставят для ракетного топлива. Семь альфа–центавров.

Неужели обязательно брать пятнадцать сириусян?

Путешествие будет долгим, даже если они успеют поставить новый антивещественный привод.

Что там еще?

О Господи — регистрация.

Срок ее действия почти истек. Господи.

Господь Бог был единственным и бессмертным обитателем планеты Бытие, которая произвела Его в одном экземпляре, увидела Его и увидела, что Он хорош — или достаточно хорош, — а потому пренебрегла составлением инструкции по дальнейшему размножению Его вида. Вероятно, разумно, учитывая, что одной из основных характеристик Бога была Его вездесущесть. Трудно представить, что во всей–ленной найдется место для еще одного, подобного Ему. Бог, которого часто принимали за Фила Коллинза, был душой отчасти творческой: носился со своим «да будет свет» тут, «да будет твердь посреди вод» там. Другим чужим было нормально. Больше миров можно исследовать и все такое. В пятнистые синие носы им тыкалось другое — слишком уж зазнаисто Он зазнавался. А если сказать, не слишком церемонясь с выражениями, — считал себя самым начальным начальником в космосе. Так далеко зашел, что раздавал заповеди и насылал чуму на тех, кто посылал Его на фиг или просто не перезванивал. Еще одна из Его доминантных личностных черт — та, которую Он наверняка упомянул бы в частном объявлении, вздумайся Ему искать себе партнера, — Его всемогущество. Ему нравилось помогать корешам. Однако печальная истина заключалась в том, что Он не всегда делал то, что мог. Бог нечасто перенапрягался, когда следовало остановить бессмысленную войну или присмотреть за Своим избранным народом — или даже явить милосердие несчастным придуркам, которым не помешало бы передохнуть. В таких вещах Господь был самым первым филоном. С другой стороны, Он был прилежен как черт, если требовалось зацапать космических ковбоев за просроченные ракетные регистрации и прочие нарушения межгалактического движения. Утаить что–нибудь от Него было невозможно. Он ведь был всеведущ.

Кверк вздохнул и добавил «перерегистрировать ракету» в список текущих дел.

§

— Вот чего я никак не ожидала, знаете. Что еда на Земле окажется так хороша, — восторгалась Бэби. — Во всех этих кафе, которые мы видели по дороге, давали крохотные порции и без всякого разнообразия. Ножи, вилки, ложки, ложки, вилки и ножи. Ебаный спас.

— Я тебя очень хорошо понимаю, — ответила Ляси, раздирая на части тостер. Обнюхала шкалу, лизнула, и чувственно провела ею по щеке, прежде чем раскрыть наконец губы и сунуть в рот. Пупсик тем временем пировала решеткой гриля.

Бэби удовлетворенно сосала штепсель.

— Хорошо бы рецептик этой штуки, — вздохнула она. Проглотила один зубец и причмокнула. — Просто чертовский сплав.

— Землянин Джордж, похоже, — неплохой парень, — заметила Ляси. — Мы тут валимся ему на голову импровизом, а он ведет себя так, будто всю жизнь нас поджидал.

Ииииик. У Ревора, который вылизывал брошенный пылесос, рыльце застряло в шланге. Он со всевозрастающим отчаянием замотал головой. Ииииик. Иииииииик. Помогите. Ииииик. Ииииик.

— Глупая зверюшка, — рассмеялась Бэби.

Ляси подобрала электрический разделочный нож, на другом краю двора взяла взбивалку–картофелечистку и стартер для фургончика «комби» и принялась жонглировать.

— Пища — не игрушки, Ляси, — отчитала ее Бэби, словно бы всерьез.

— Есть, капитан Кверк. Как скажете, капитан Кверк. — И без предупреждения Ляси метнула взбивалку в Бэби. Рука той взметнулась и одним махом швырнула ее обратно. Ляси перехватила взбивалку в воздухе и не дала упасть. — Ебицки здорово, что Кверк и его мертвяки до нас тут не дотянутся! — Она даже подпрыгнула от восторга.

— Я бы сказала, что они по нам не очень соскучились, — ответила Бэби.

«Соскучились» — не вполне то слово, которым бы воспользовался Кверк. Но если Бэби полагала, будто ему все равно, увидит он их вновь или нет, на деле ей светило совсем другое. На деле, другое светило им всем — и светилом этим был сам Кверк. Ему просто нужно было кое–что доработать.

Иииииииииик. Ииииииик. Ииииииииииииик. Ииииииииииик. Иииииииииииииииииииик.

Ой. Забыли про зверюшку. Бэби дотянулась, схватила Ревора за задние лапы и дернула. Голова его с громким фук выскочила из шланга. Ревор перекатился на спину, закрыл глаза и благодарно засопел.

— Здесь можно просидеть весь день, — сказала Пупсик, — или же двигаться дальше. Я не хочу казаться нетерпеливой или как–то, но я откелева чую секс, наркотики и рокенролл. Ну и, в общем, не знаю, как вы, а я готова.

Остальные посмеялись. Они понимали разницу между «откуда–то» и «откелева». Чужие могут быть невинны в некоторых аспектах земной жизни, да и слова у них могут выходить не вполне правильно, но они далеко не глупы. Или необразованны.

— Вообще–то, раз уж ты завела об этом речь, — сказала Ляси, роняя игрушки на землю, — я тоже чую секс, наркотики и рокенролл. И мне кажется, запах идет из соседней двери.

Бэби глянула на «Локатрон».

— Явно из соседней двери, — подтвердила она. — Но, Ляси? — Она приняла вид суровый, в духе «я–тут–вожак».

— Ну? — Ляси терпеть не могла, когда Бэби под хвост попадала вожжа вождизма. Такое, черт бы его драл, нефонство.

— Джейк на сей раз мой.

Ляси пожала плечами:

— А мне не поебсти? Мне он и в первый раз великолепным не показался.

Ляси по натуре была не очень злобна — просто ей нравилось дразнить Бэби. Пупсик настороженно наблюдала за их перепалкой.

И когда Бэби уже собралась было парировать, что Джейк, вероятно, о ней еще худшего мнения, вновь появился Джордж.

— Спасибо за жрачку, — сказала Бэби хозяину. — Мы сваливаем.

— Но вы же вернетесь, правда? — встревоженно осведомился он.

Прочтя у него в уме, Бэби его заверила:

— Без тебя не улетим.

§

Тристрам втащился обратно в гостиную и снова плюхнулся в бобовое кресло рядом с близнецом.

Джейк и Торкиль тупо воззрились на него. Где он был все это время, интересно? Похоже, пропадал он много лет. Торкиль, поддавшись чувствам, обхватил его руками.

— Братик, — вскричал он. — Где же ты был?

— А ты как прикидываешь? — Тристрам выпутался из братских объятий. — У двери.

Правда? — Голос Торкиля был полон изумления. — Это так четко. — Он немного подумал. — А кто–нибудь еще там был?

— Джордж.

— И что старина Джордж мог сказать в свое оправдание? — встрял Джейк.

— Он сказал, э–э, что приземлились чужие. — Тристрам снова поднялся и побрел на кухню за стаканом… стаканом… А, ладно. Может, вспомнит, когда доберется.

Дудудуду, — хихикнул Торкиль. — Дудудуду.

Джейку вдруг стало очень тепло. Он посмотрел на свою новую татуировку. Похоже, она разогревалась. Чудно. Фред и Рыжая Роджерс действовали ему на нервы. Он взял пульт и переключил каналы. Щелк. Летающая тарелка пыталась поднять новую модель внедорожника, но у нее не получалось. Щелк. Кто–то старательно изображал «Минти»[71], закрепляя себе уши резинками. Щелк. В новостях правительство объявляло о новом законе, который запрещал смеяться над министром иностранных дел или другими членами Кабинета, каким бы посмешищем те себя ни выставили. Щелк. Маленькая инопланетянка танцевала вокруг гигантского шоколадного батончика. Щелк. Снова Фред и Рыжая.

— Торк, — сказал он.

Торк закрыл глаза и перешел в режим скринсэйвера. По его векам изнутри вили петли крылатые тостеры, за которыми гонялся тост.

— Торк.

Торк медленно вернулся на линию:

— М–м?

— У меня такое смешное чувство, будто я сейчас встречу любовь всей моей жизни.

Торк закатил глаза:

— Ага. Ну. Ты это утверждаешь каждый вечер по субботам.

— Сегодня воскресенье. — Джейк развернул газету и постучал по одному объявлению. — Кстати, о воскресеньях. Сегодня в «Сандо» играет «Косолапый Копчух»[72]. «Косолапый Копчух». Тот самый «Косолапый Копчух». Сегодня.

Торк дотянулся до бонга, дернул еще одну шишку и задумался над тем восторгом, на который подписался приятель.

— Но, Джейк, — сказал он.

— А?

— Забыл. О чем мы говорили?

— Ненаю. Ни о чем?

— Нет. О чем–то было. Что ты только что сказал?

— Я сказал, — сказал Джейк, опять зевая и почесывая задницу, которая вдруг яростно зачесалась и выпустила еще один тихий бляааат. — Сегодня в «Сандо» играет «Косолапый Копчух».

— А, ну да. Но, Джейк. «Лапый Косочух». «Косой Чухолап». «Чухонские Лапы» всегда играют в «Сандо» по воскресеньям.

Джейк вздохнул и потряс головой.

— Знаешь, Торк, я же прошу только одного — чего? — немножко энтузиазма. Немножко рвения. Немножко страсти. — Он задумчиво наполнил легкие дымом. Вот что ему нужно, ослепительно вспыхнуло у Джейка в голове самосознание: немножко энтузиазма, немножко рвения, немножко страсти. Торку все это и вполовину так не нужно, как ему. Что он говорил? А, ну да. — И кроме того, однажды — я знаю, вообразить это трудно, но однажды — «Косолапый Копчух» может и не играть в «Сандо» по воскресеньям. И тогда знаешь что? Жизнь станет другой.

— Жизнь полна сюрпризов, — признал Торк.

— Это так, — согласился Тристрам, вернувшись в комнату с чайным полотенцем в руках. Он не очень понимал, зачем взял его — просто в тот момент это показалось правильным. Он снова сел и повесил полотенце брату на голову. После чего нагнулся и исследовал подол своего платьица. Строчка просто, блить, изумительная.

Тук тук.

— Трист, — сказал Джейк. — Дверь.

— Я ходил в последний раз, — возмутился Тристрам.

— А, — объяснил Джейк с образцовой логичностью, — именно поэтому ты должен открыть ее и теперь. У тебя есть опыт.

Тристрам нахмурился. Он интуитивно чувствовал, что с этим доводом что–то не так, но ткнуть пальцем не мог. Он вытянул себя из бобового кресла еще раз. В линии Джейковых рассуждений явно есть какой–то изъян. Линия рассуждений. Почему она — линия рассуждений? Почему рассуждения не могут быть точкой, или плоскостью, или даже твердым телом? Может, логика — ромбоид, как бы такой кругловатый, но с углами. Тристрам выволокся из комнаты, чтобы открыть дверь.

Торк вытянул ментальный коготь и соскреб грязь со своей памяти.

— Э, Джейк, — произнес он, стягивая с головы полотенце. — Хочешь анекдот?

— Ненаю. А хороший?

— Ненаю. Кому судить?

Джейк подоткнул подушку под шею поудобнее и переместил длинные ноги.

— Ну? — сказал он. — Выкладывай.

— Ты слыхал про агностика–дислексика с бессонницей?

— Не.

— Лежал всю ночь без сна, все прикидывал, зачем ему в торец.

— Бац бац… что за хуйня?

Волоски на руках и ногах Джейка вдруг встали дыбом. Страхопиляция всего тела. Даже дреды его изо всех сил старались вскочить на ноги. Но поскольку были жирны, тяжелы и не привыкли к упражнениям, им удалось только приподняться до половины, после чего они в изнеможении рухнули обратно. «Три» угасли до нуля, когда домотался компакт–диск. Комнату окутало трансообразное молчание. Фред Астэр мутировал в рой бабочек и спорхнул с экрана. Глазные яблоки Джейка омыл некий льдистый алмазный свет, и у него возникло отчетливое ощущение, будто по его позвоночнику взад–вперед замаршировали сороконожки в сапогах со стальными носами. В сомнении он обратил немигающий взор на Торкиля. Судя по выпученным глазам близнеца, Торкиль переживал то же самое, чем бы оно ни было.

Следует отдать им должное — пришелицы знали, как эффектно войти.

В дверях в гостиную стоял очень бледный Тристрам и три положительно сияющие роковые девчонки из открытого космоса.

— Хой, — поздоровалась Бэби. — Помнишь нас?

Джейк, не вставая, подскочил и мигнул. Дежа вю дежа вю дежа вю вю вю. Но. Как. Когда. Где?

Тьфу! — подумала она. Забыла про «Мемоцид»

— Да ладно тебе, — сказала она, не по делу разочарованно. — Мы просто имели секс. Ты не виноват, что не помнишь.

Джейк, вытаращив глаза, пялился.

— Правда. Вовсе не виноват.

Ляси тем временем изучала близнецов — оба выглядели в равной мере ошарашенными. Они ж на целые кучи симпотнее Джейка. Его пускай Бэби забирает. А Ляси возьмет их.

— Как вы сегодня поживаете, мэм? — кокетливо осведомилась она. — Хочешь пососать мне хуй?

Пупсик вздохнула и схватила себя за промежность. Парнерама. Эй, да где ж тут девчонки–то?

— Что ж, — изобразил рукой Торкиль, когда вновь обрел голос. — Заходите, будьте любезны. И, э, Джейк?

— У, э? — ответил Джейк, не отрывая взгляда от Бэби.

— Ты — легенда. Ебицкая легическая енда.

§

Интересно, можно ли сократить сириусян?

Поглядим. При данном Zn2+ + 2e = = Zn, и продукт растворимости MgNH4PO4 при 25ºС — это 2,5 х 10–13, если мы установим несколько дополнительных соленоидов тут и синхроциклотрон там, нам может и не понадобиться столько ванадия, и тем самым — Кверк просиял — быть может, удастся немного сшибить сириусянский компонент.

Кверк поднялся из–за стола и подошел к двери. Выглянул в коридор. Никого. Он захлопнул дверь и вернулся к столу. Пошире открыв рот, он ввел внутрь длинный серебристый палец. Лишь с незначительнейшим укором совести подумал о том, что его больше всего возбуждало: о крохотных пригородных торговых центрах, карманных калькуляторах и Мишель Мабелль, — и следующие двадцать минут посвятил ублажению своей увулы. Дондон диньдинь дондон диньдинь дондинь дондинь дондинь диньдон диньдон ДИНЬДИНЬДИНЬДИНЬДИНЬ.

§

До рок–н–ролла, до ритм–энд–блюза, до джаза, до Моцарта и Баха, до григорианских распевов и немецких романсов, до ситара и маримбы, гамелана и цимбал, до пипы, до «Кошек», «Призрака» и многократно возрожденных «Волос», до регги и хауса, ска и даба, до «Хэнсона», до Элвиса, до Орфея, до «Пульсирующей Хрящевины»[73] и «Девяти Дюймовых Гвоздей» все живые существа тащились по одному биту — биенью сердца.

Бабум. Бабум. Бабум. Стетоскопический обзор живых существ, собравшихся в гостиной одного конкретного съемного дома в Ньютауне к концу воскресенья ранней весной, но поздним двадцатым веком, выявил бы некое высокообобщенное сердечное смятение. Дикая неконтролируемая похоть? Первые необузданные намеки на истинную любовь? Непредсказуемые физиологические воздействия контакта с чужими на конституцию землян и наоборот? Космическая вибрация, вызванная смещением орбиты астероида Эрос, который именно в тот момент самую малость подвинулся ближе к Земле? Просто весна? Все вышеперечисленное?

Гав?

Гав?

В комнату на щелкучих когтях рысью вбежал Игги, протиснулся между ног Ляси и облизнулся. За ним двигались Сатурна и Неба, которые поддергивали и возвращали на места клочки кружев и бархата, а также пряди волос. Первым порыва послушался Ревор. Трусцой подбежав к Игги, он встал на задние лапы, поджал передние калачиком, точно кенгуру, склонил голову набор и взвыл.

Игги пораженным взором уставился на Ревора. Распахнул мощные челюсти и экономным махом головы подхватил его и воздел в вышину.

Уоуоуоуоуо. Отпусти меня. Уоуоуоуоуоуоуо. Уоуо. Ооооо. Это у тебя язык? Ууууууууууу. Оооооооооо. Ууууууууу. Не останавливайся. Оооооооооо. Нфнфнфнфнфнфнф. Мммммммммммм. Ррррррррррррррр. Аххххххххх. Ахххххххххх. Нф. Нф.

Все имевшиеся в наличии двуногие, чужики и сушки, в изумлении и оцепенении таращились, не очень понимая, что — если вообще что–либо — им следует предпринять. Не успел никто из них толком отреагировать, Игги откашлял Ревора наружу, повернулся и, высоко задрав голову, ушлепал на кухню. Ревор же — мокрая шкура курчавится, глаза влажные — приземлился на лапы и энергично отряхнулся. Унюхав в воздухе аромат Игги, который ни с чем не спутать, он поскакал в погоню.

— Давайте снова включим электроприборы, — предложила Ляси. Пупсик направила антенны на компакт–диск–плейер. Тот моментально завелся снова.

«Я чую твои сладкие лохматые подмышки, женщина, я тебя чую», — запели один из двух из «Трех».

Засим последовала пауза, по самые клецки напоенная эротическими возможностями.

Джейк заерзал. Странно, однако он чувствовал на себе ответственность за ситуацию. Не вполне уютное чувство, ибо Джейк был брезглив насчет ответственности так же, как и насчет обязательств. Он предпочитал думать, что все случается само, а он тут ни здесь, ни там, а между прочим.

В духовке времени подрумянилась еще одна булочка.

— Ну что, четко, — выдавил Торкиль. — Чужие, значит?

Бэби кивнула. Она тоже не рассчитывала, будто ответственность или обязательства ее привлекут. Чем бы ни были. Судя по всему, они — как это самое, как его там, ну да — эти самые отношения. То есть — не очень рокенролльно, как ни верти. Слишком много слогов, во–первых. Она показала на компакт–диск–плейер.

— Мне нравится музыка, — дружелюбно заметила она.

— Да? — сказал Джейк, необъяснимо возгордившись, будто сам был к ней причастен.

— Полностью. Потому мы и здесь.

— Здесь? В этом доме? Из–за «Трех»? — Джейк был в замешательстве. Не говоря уже об отказе.

— На этой планете. Из–за рокенролла.

— Четко! — сказал Тристрам. Рыжая что — облизывается на него? Возмутительно. А возмутительность в девчонках Тристрам обожал. У него просто глаза разбегались.

Пупсик тем временем приглядывалась к Сатурне и Небе. Вот кого она бы назвала Объектами Похищения. Ням–ням.

— Значит, — высказался Джейк, — мы все тогда идем в «Сандо»?

— «Сандо»? — переспросила Ляси. — Это локальный локус секса, наркотиков и рокенролла?

— Э–э, смотря как определять секс, наркотики и рокенролл, наверное, — развеселился Джейк. — Но да, полагаю, это он.

— Мне нравится эта девчонка, — прошептал Торкиль Тристраму. — Чокнутая, как не знаю.

— Мне она первому понравилась, — прошептал в ответ Тристрам. — И я, — добавил он, —первым ее увидел, а это кое–что да значит.

Ляси довольно ухмыльнулась. Она положит их обоих себе на тостик. Чем бы, к ебеням, этот самый тостик ни был.

— Газуем, — предложила она.

Газование не вполне описывает то, что произошло следом.

Во–первых, Сатурна и Неба скрылись внизу, дабы заново навести себе брови. Затем Джейк и близнецы отправились на смутные, эпические и пересекающиеся друг с другом поиски носков, кои включали в себя заглядывание под подушки, перемещение телевизора, хватание за верх холодильника и обыск буфетов, где жили сухие завтраки и арахисовое масло. Поиски также влекли за собой неудобства для целых сообществ насекомой жизни, вынуждая пауков, тараканов, а также несколько видов муравьев к бегству из их традиционных отечеств. Мальчиков же вынесло на мелководье небольшого дворика, в омуты мусорного чулана и наконец, когда они уже исчерпали все остальные возможности, — в высь их собственных комнат.

Оставшись сами по себе, девчонки с интересом изучали пейзаж. Бурорама, отметила про себя Бэби. Она не вполне ожидала, что хабанера — хибара, или как там ее — Джейка будет выглядеть так. А ожидала она чего–то поколоритнее, покинетичнее, может — с меняющимися перспективами, ибо все свои представления о том, как живут рокенролльные мальчики, почерпнула из сцен в интерьерах музыкальных клипов. Ее это больше дезориентировало, чем разочаровало, но ей пришло в голову, что, несмотря на все случившееся минувшей ночью, Джейка она, почитай, и не знала вообще. Она слишком распустила язык? Может, следовало больше расспрашивать его о нем же.

— Неплохая была бы идейка, — пробурчала Ляси, прочтя ее мысли. — Особенно если учесть, что ты так на него запала и все такое.

— Отъебись, кобла, — ответила Бэби.

— Что это с вами такое? — спросила Пупсик, вообще–то не очень желая знать. — Эй, врубитесь–ка в эту цыпу. — И она показала на плакат Кайли Миноуг, присобаченный к деревянной панели. — Где–то я ее уже видела. Интересно, кто это?

— «Собачий шиповник»[74] помнишь? — подсказала Бэби. — Она была трупом.

Бэби взяла бонг и отхлебнула мутной воды. Странно, подумала она. Даже наркотики у них бурые. И ей внезапно явилось виденье бежевых ультразамшевых дельфинов в рыже–коричневом море у шоколадного пляжа.

Пупсик подобрала барабанную палочку и стукнула по установке Торкиля.

— Хватит уже ойойкать херню всякую. Я хочу делать чумовую музыку, зеленки. Давайте не будем забывать основного сюжета. А основной сюжет, с моей точки зрения, — это рокенролл.

Пупсик была сфокусирована, как космический телескоп Хаббла. Может, она и бросалась в глаза меньше остальных, но именно она следила за тем, чтобы делалось дело. Конечно, это Бэби и Ляси пришла в головы мысль сбежать на Землю, но эй — кто разработал способ угнать космолет? Кто надыбал топливо, скажите вы мне? Ляси оттяжница, и Пупсику она довольно–таки нравилась, но она такая несобранная. Бэби, со своей стороны, постоянно загорается, только подолгу это не длится. Пупсик предсказывала Джейку еще, ну, дня два, неделю максимум. Более того, Пупсик знала, что Бэби и Ляси могут хотеть стать рок–звездами, пока с выпаса коровы не придут — что бы, к ебеням, это ни значило, — но если их не понукать, они даже к инструментам не притронутся. На самом деле, сей недостаток они разделяли с большинством землян, которые хотели быть рок–звездами, но этого Пупсик знать не могла.

Вспомнив про то, что она как–то углядела в видеоклипе, Пупсик отложила палочки и взяла Тристрамов бас. Подняв инструмент над головой, она уже собиралась расколотить его о подлокотник дивана, когда в гостиную снова забрел сам Тристрам.

— Эгей эгей эгей! — воскликнул он. — Полегче с оборудованием, чужая девчонка. — Он освободил ее от баса. — Ненаю, как там на вашей планете, но тут басы стоят кучу баксов.

Пупсик в раздражении закатила глаза. От Бэби и Ляси у нее живот сводило, да и земляне оказались не слишком веселыми. Она плюхнулась в бобовое кресло как можно тяжелее для такого легкого тела.

— ТОСКА, — объявила она. — ТОСКА, ТОСКА, ТОСКА.

Ляси это показалось истерически смешным. Закинув голову, она развернула волну ксилофонного хохота. Музыка ее веселья плясала по всей комнате, швыряла себя в углы и отскакивала от стен. В конце концов она ослабла, смягчилась, замедлилась и сплела свою трепетливую дорожку обратно к хозяйке. Втянув музыку ноздрями, Ляси испустила еще одну руладу. Этот акт хохота удлинил ее крепкую красивую шею, а симпатичный округлый животик и полные груди заставил колыхаться и рваться из–под хлопкотканой футболки. Антенны ее дрожали в чувственной массе рыжих волос.

Видя, как она смеется, слыша извивы ее тела, Тристрам так заворожился, что совершенно забыл об угрозе Пупсика его басу. В уме он прижимал губы к почти прозрачной коже на шее Ляси, покусывал нежные раковины ее изумрудных ушей, обмахивал зеленеющие почки ее сосков языком, прижимался к ней всем телом, жал ее попу, мужал в ее попе…

Торкиль, вовлекшийся в комнату, как раз когда Ляси начала смеяться, был поражен сходным же манером. Его мысленный взор извращался в видении: вот он хоронит свое лицо в ее сладких мохнатых подмышках, поглощает плоть с ее бока и животика в неистовстве крохотных любовных укусов, а затем ныряет носом, ртом и языком в складки ее пизды, которая будет влажна, как не знаю

Бэби стояла, зачарованная представлением Ляси и реакцией близнецов на него: они надежно займут ее на некоторое время, Бэби в этом была уверена, — как вдруг —

Ляси пукнула.

Недавно потребив половину тостера, целую фондюшницу (включая вилки), горсть шариков от подшипников, бо́льшую часть автомобильной оси и электрический консервный нож — не говоря об игле шприца и ложечке от капуччино, — Ляси не ограничила свою флатуленцию обычным треугольным тинь–тином. Если смех ее был пикантно ксилофонен, пук ее стал отпадной фугой. Гармоническая вязь трубоидов, тромбоноидов и тимпаноидов, дунувшая в воздух фонтаном золотых и бронзовых брызг. Запах был довольно поразителен в своем собственном праве — имбирное смерденье с подкладкой восточных специй и щепотью мускуса.

Пупсик, сидевшая хмуро и непроницаемо до самого этого первопроходческого, ледокольного и ветродуйного момента, теперь заперхала от восторга и принялась хухукать и хахакать, подбрасывая ноги в воздух.

Бэби, хихикая, рухнула на пол.

Довольная собой, уверившись в том, что всеобщее внимание приковано к ней, Ляси схватила с кофейного столика зажигалку, повернулась ко всем спиной, стянула джинсы, выпустила еще один ветер — и подожгла его.

ФФФУУУУМ. Фиолетовое пламя вырвалось с росчерком и погасило себя с обжигающим рифом, который показался Торкилю тем звуком, какой мог быть у «Пантеры»[75], если б те играли не на тяжело–металлических гитарах, а на колоколах. Ляси втиснулась пухленьким задом обратно в джинсы, развернулась к публике, застегнулась и ухмыльнулась.

— Величайшая плюха во всюхе, — хмыкнула Бэби.

Торкиль и Тристрам переглянулись. Торкиль сглотнул. Тристрам ахнул. Торкиль ахнул. Тристрам сглотнул.

Любовь движется таинственными тропами. В данном случае она подвигла Торкиля и Тристрама к полной и безоговорочной капитуляции.

— Что араб сказал доминатриссе? — спросил Торкиль.

Тристрам смигнул. В следующий же миг оба рухнули на колени, воздели руки и ударили челами об пол.

— Хочу быть твоя раб, — хором провозгласили они.

— Хмф, — фыркнула Пупсик, рванувшись из хватки бобового кресла и с топотом вылетая из комнаты. С такой скоростью они никогда не перейдут даже к наркотикам.

— Ей не понравилась шуточка? — Тристрам поднял голову и виновато глянул на Бэби.

— Не беспокойтесь за нее, — заверила та. — Это просто Пупсик. С ней все будет в порядке. — После чего как можно обыденнее добавила: — Схожу посмотрю, что стало с Джейком. — И вышла следом.

Ляси обозрела двойной комплект у своих ног.

— Если музыка — пища любви, — скомандовала она, — сыграйте уже что–нибудь.

В уме Торк вскочил, эффективно прошерстил стопу компакт–дисков и выбрал изумительно соблазнительный альбом — «Мягкий сексуальный звук» Дэйва Грэйни, быть может, или «Оделэй» Бека, а может, и «Сон Генри» или акустический этого–как–его–там. Может, штуку Перкинса, Уокера и Оуэна[76]. Ага. Перкинс, Уокер и Оуэн. Он перекатился на спину и воззрился на Ляси с беспомощным обожанием. Ну и женщина. Неужели она только что попросила его что–то сделать? Попросила, не так ли? И что бы это могло быть? Черт. Ну и ладно. Если это важно, возможно, попросит еще раз. Тристрам же тем временем думал: «Порно для пироманов»[77]. Чего это он стоит на коленях на полу? Он поднял свои свинцованные кости, подгреб к компакт–диск–плейеру и нашел альбом. Держа его на вытянутых руках, вопросительно посмотрел на нее.

— Из вас выйдут прекрасные домашние зверюшки, — одобрила она.

По–своему, обдолбанно и ошеломленно, Торкиль и Тристрам были вне себя от похоти и очарованности. Им не хотелось ничего иного, кроме как владеть и быть владеемыми, по одиночке или парой, этой внеземной кокеткой. У них не было сомнений, не было лишних раздумий, прежних обязательств, у них не было подлинных проблем с зеленой кожей — и никакой причины для колебаний. С другой стороны, они были тотальными филонами. Поэтому вот что они сделали — ничего.

Это и есть картинка соблазнения по–филонски. Тристрам вялочленно обвисает в бобовом кресле, веки приспущены. Торкиль вырубился на полу, веки закрыты. Ляси танцует сама по себе. Проходит много минут. Тристрам садится и тянется к бонгу.

— Эй, космическая девочка, — говорит он. — Ты куришь?

§

В Эросовом уголке космоса было ужасно тихо. Из занятий Эросу оставалось немногое — только думать. И больше всего думал он о крушениях и столкновениях. Это типичный фетиш астероида. Всякий раз, когда мимо свистел какой–нибудь другой роид, Эрос представлял, как бросается на него и оба они взрываются мириадами фрагментов. Со множеством подробностей, снова, снова и снова он воображал этот импозантный момент стычки, точный миг взаимного удовлетворения и уничтожения, «большую смерть» астероидального оргазма. Хотя на самом деле Эроса не очень прельщала мысль шандарахнуть какой–то другой роид самостоятельно. У Эроса были планы пограндиознее и фантазии поэкзотичнее. Эросу хотелось врезаться в Землю, внедриться в ее мягкую почву, вогнать себя в хрумкие скалы, пробиться сквозь ее кору и пронзить ее мантию, потрясти ее до самого ядра.

Вот это произведет впечатление на девчонок, хей?

§

— Хей, девочка, не кусай его! — вскричал Тристрам. — Просто соси!

Глаза Торкиля тревожно распахнулись. Что он пропустил? Он нервно заозирался. Ляси уже сидела на софе. Тристрам склонился над ней, исследуя бонг на предмет повреждений.

— Ты что, раньше никогда шишек не дергала? Нет? Да ты шутишь. Ты и впрямь, должно быть, с другой планеты. — Он снова вручил ей устройство. — Извини. Ладно, в общем, вот это поджигаешь, ага, вот так, и втягиваешь дым из верхушки. Красиво и глубоко. Вот так. Теперь задержи его внутри как можно дольше и только потом выдыхай.

А «как можно дольше» и впрямь оказалось очень долго. Когда близнецы уже заволновались, Ляси выдохнула дым из ушей. Серией идеально круглых колечек.

— Ох, мужик, — вздохнул Торкиль, качая головой. — Как только ты делаешь то, что умеешь делать?

— Я же тебе сказала. Я чужая. А ты мне верить не хотел. Кстати, я узнала строчку. Это из «Везувии». Макси–сингл «Страх перед Фланелевой Планетой».

— Да ладно тебе, Ляси, — подначил Тристрам. — Откуда ты знаешь?

Дурь выветривалась, и в голове у него начало проясняться. Блядь, а она сексуальна.

Ляси покачала головой:

— Я уже говорила. У меня идеальная память на музыку и тексты — особенно те, где хоть что–то про галактику. Раз услышу — и все, оно там. — Она постучала себе по лбу. — И, кстати, одно из преимуществ у чужиков — я могу читать у вас в уме, когда охота. Поэтому, отвечая на ваши невысказанные вопросы, — конечно, Торк, я уверена, что могла бы. И я бы определенно хотела попробовать. Но тебе придется делать то же самое с другим перьевым боа. И, Трист, то, о чем думаешь ты, меня тоже сильно возбуждает, но тебе придется мною порулить… О БОЖЕ!

Да, Ляси?

— Что, нахуй, со мною происходит, Боже?

Воздействие наркотика, Ляси. Ты только что покурила каннабис. А каннабис вызывает интенсивную биохимическую реакцию, проникая в ихороток нефонцев. Будь готова к тому, чтобы несколько раз обернуться и испустить много тепла. Я имею в виду — много. И, деточка, не забывай, что ты, к тому же, наполовину землянка, поэтому рассчитывай пребывать в сиську по меньшей мере час. Если у тебя все, то у Меня в зоне шестидесяти пяти гугоплексов НЛО делает восемьдесят. Надо штрафануть урода, пока не сбежал.

— Конечно. Спасибо. Но, эй, погоди–ка. Если это Неопознанный Летающий Объект, откуда Ты знаешь, что это он?

Он она оно. Я по–прежнему убежден, что «он» служит универсальным местоимением. Считай Меня не примирившимся. Но феминисты насчет Меня точно неправы были, верно? Так раздражает, когда они зовут Меня «Она». Казалось бы. Так и подмывает обрушить на них Мой гнев, знаешь, повергнуть их или еще чего–нибудь.

Ляси вздохнула. С Богом не поспоришь.

— Мне казалось, у Тебя дела, — сказала она.

И впрямь. Меня здесь нет.

Ляси моргнула. В голове было жарче обычного; как будто антенны горели. Она поняла, что близнецы теперь шокированы гораздо сильнее, нежели откровением о чтении умов.

Прямо у них на глазах Ляси как будто возгоралась. Пылали ее рыжие волосы, воздух вокруг нее тек жидким жаром. Черты ее принялись мутировать: глаза Бетт Дэвис, губы Крисси Амфлетт, бедра «Соли–с–Перцем»; она была Принцем в «Пурпурном Дожде», она была Куртом Кобейном; она была «Ты Есть Я» и «Веры Больше Нет»; она была Джимом М, первоначальной «Дверью»; Энни Леннокс и Мадонной, Кортни, Пи–Джей и Саммер Донной; она была такой же Бархатной, как Подполье[78], серебряным компакт–диском, что крутился, крутился…

Ф–фу!

Торкиль и Тристрам поняли, что пялятся на компакт–диск–плейер, который испускал тихое шипенье. В комнате они остались одни. И обильно потели. Запотели также все окна, а по экрану телевизора стекали капли конденсата.

Тристрам размял между пальцами щепоть пластилина и пристально ее изучил.

— Что же это за дерьмо?

§

А Бэби тем временем обнаружила Джейка в комнате Торкиля: Джейк заимствовал носок.

— У меня такая вот теория, — заметил он, когда она вошла и уселась рядом на кровать. Затем нагнулся и натянул носок. Большой палец высунулся в дыру. Джейк принялся рассматривать его так, будто никогда в жизни не видел большого пальца. По правде сказать, Джейк, серийный сердцеед расслабленного пошиба, игривый повеса ньютаунского мира, был совершенно сражен. А кроме того — смятен, как черт. Он занимался с нею сексом? И забыл? — Знаешь, как, типа, один носок из пары всегда пропадает? — вот что заметил он. — Так вот, я уверен, что все одиночные носки всасываются в черную дыру где–то в пространстве. И черная дыра выдувает их на какую–то далекую планету, где у всех обитателей — только по одной ноге.

— Это правда, — подтвердила Бэби. — Планета возле Арктура. Один мой знакомый на ней бывал. Рассказывал, что там каждую неделю устраивают носочные танцульки[79]. Рычаг передачи в своих космолетах они двигают носами, которые у них крайне длинные, а в «Вертуна»[80] играют по особым правилам. Насчет носочного гамбита совесть их не мучает, поскольку они прикидывают, что если сами могут обходиться одной ногой, остальная всюха может обходиться одним носком.

Джейк поднял голову и присмотрелся к ней. Вроде не шутит. Она в ответ посмотрела на него. Город Встречающихся Взглядов. Джейку примстилось, что у него пылесосом высасывают глазные яблоки. С немалым усилием он втянул зрение обратно и применил его к ботинкам, которые теперь с сугубым сосредоточением зашнуровывал. Бэби нравилось, как его жилистые мускулы работают под веснушчатой кожей на длинных руках, как прыгают и подскакивают здоровые свалявшиеся трубы волос у него на голове, когда он ею двигает. С его же стороны, жаркое желанье выжигало в мозгу марихуанный туман. Бэби прочла как его желание, так и неловкость и сама себе улыбнулась.

— Что смешного, космическая девочка?

Джейк выпрямился. Рука его пустилась в нехарактерно нервную разведку куда–то в округу ее руки. Ненадолго зависла, но, похоже, не работало шасси. Давай, подумал он, выпускай колеса, ты можешь. К этому времени оба они уже смотрели на его руку. Как можно индифферентнее он включил задний ход и спилотировал руку обратно на базу, где тягач немедленно уволок ее в ангар джинсового кармана.

Блядь! И что теперь?

Джейк истово верил в терапию отвлечения.

— Знаешь, — сказал он, обращаясь непосредственно к ее необычайно целовабельным губам, — я как–то покурил такого невероятного гашиша. Сначала я думал, что я — Бог.

— Ты совершенно на Него не похож, — перебила Бэби, не очень понимая, почему он не может высказать то, что у него на уме, в особенности потому, что на нем у него столь безошибочно она сама. — Честно. Я знаю Бога. Поверь мне. Совершенно никакого сходства. — И слава Богу, так сказать, подумала она. С ними двоими ей не справиться.

Она знает Бога? Джейк пораскинул мозгами над смыслом этого замечания. Она не может быть «заново рожденной», правда? Заново рожденные — такая морока. Их никогда не затащишь в постель, и, по его опыту, в ресторанах их вкус оставлял желать лучшего. Но он отказывался верить, что она заново рожденная. Во–первых, если б так, на ней были бы трусики.

А к заключению, что трусиков на ней нет, Джейк пришел, пока нагибался завязать шнурки. Он заметил, что она сидит довольно ненапряжно для человека в такой короткой юбочке, и, э–э, в общем случайно поднял снизу взгляд и поймал клочок плоти. Довольно жутко, на самом деле, если теперь вдуматься. Без волос и, на самом деле, похоже, вообще без чего бы то ни было. Барбирама. Нет, невольно передернуло его. Это смешно. Он не осмелился таращиться или чего–то. Вероятно, она — из тех цып–извращенок, которые бреют себе лобки. Конечно же.

Что это за дела с заново рожденными, кто такая Барби и что такое, ко всей преисподней, трусики? — про себя недоумевала Бэби.

Джейк отбросил религиозную проблему в корзину «слишком трудно» и начал заново:

— Короче, — наобум сказал он. — Я понял, что я не Бог, но у меня было такое чувство, что кем бы Бог ни был, Он пытается со мной поговорить. И тогда я увидел, что Бог… Бог… э–э, в общем, Бог — это чужой. — Он помедлил для пущего эффекта. — Чужой женского пола.

Какая херня, подумала Бэби. Интересно, что он хотел сказать перед тем, как решил произвести на меня впечатление.

Уилма Флинтстоун[81] — вот что он хотел сказать. Ему было видение Бога в облике Уилмы Флинтстоун. Это производило впечатление на других девчонок, но Джейк не был уверен, что сработает на Бэби. Что это вообще за имя — Бэби?

— Ну что, пойдем? — предложил он.

Достигши гостиной, они обнаружили, что близнецы перекидываются между собой картонкой из–под «биг–мака», будто воланом.

— А где Ляси и Пупсик? — спросила Бэби.

Тристрам поморщился. Торкиль скорчил рожу.

— Пупсик внизу с девчонками, — пробурчал он. — А Ляси, э–э, как бы пропала.

Бэби пожала плечами. Она достаточно хорошо знала Ляси, так что не беспокоилась. И совершенно не жалела, конечно, что Джейк достался только ей.

— Вы идете или как?

— Вряд ли, — ответил Торк. — Мы, наверное, тут потусуемся, Ляси дождемся. О, и Пупсик сказала, что вас догонит.

Зазвонил телефон. Джейк не успел отреагировать, как трубку сняла Бэби.

— Хочешь пососать мне хуй? — спросила она, сделав свой голос утробным. В трубке женщина залилась слезами.

— Джейк, ты мерзавец, — прорыдала она, шваркая трубку на место.

Бэби повернулась к Джейку.

— Джейк, ты мерзавец, — проинформировала она.

— Есть такое мнение, — поморщился Джейк. — Мнение есть.

§

— Все они мерзавцы, — пожала плечами Сатурна. — Но есть различные сорта мерзавцев. Есть обаятельные мерзавцы, есть терпимые мерзавцы, есть неисправимые мерзавцы. Мальчики в этом доме варьируются от обаятельных до терпимых с периодическими приступами неисправимости. Обожаю, кстати, твою татуировку с пауком. Ты уверена, что не вампир? Уверена, что ты всего–навсего чужая? — Сатурна, Неба и Пупсик сидели по–турецки на королевских размеров кровати готических дев: балдахином ей служил избыток свисавшего слоями черного муслина. — Не хочешь еще раз проверить? — Расставленные по всей комнате черные свечи пахли мускусом и мерцали сквозь муслин, создавая искусственные сумерки, наполненные таинственными тенями и непредсказуемой игрой света. Сатурна протянула руку и мягко возложила ее на шею Небы. Отвела ей волосы с лица и опустила ошейник. В свете свечей голое горло Небы сияло золотом. — Не хочешь? — повторила Сатурна.

— Хочу, — сипло ответила Пупсик. — Очень хочу. — И она коснулась губами предложенной плоти. Ее дьявольские рожки щекотали Небины щеки. Обхватив одной рукой Небу за талию, другую она погрузила ей в волосы, где обнаружила руку Сатурны и упокоилась на ней. — Чеготамзначидвамирыделают? — осведомилась она сквозь прикушенную кожу.

— Вампир кусает шею и пьет кровь своей жертвы, — проинструктировала Сатурна. Властность в ее голосе подрывалась легкой дрожью. Она слегка сдвинула одну очерночулоченную ногу, чтобы пятка прижималась к твердеющему клитору. Дотянувшись, она погладила бедро Небы через слои кружев и жатого бархата. — Мы фантазировали об этом много лет. Это должно стать тотально преобразующим. — Рука ее скользнула вверх нежно подразнить Небину пизду сквозь мягкую ткань. Неба испустила прерывистый вздох и закрыла глаза.

Пупсик впервые с приземления на эту планету была полностью счастлива. Слишком много на ее вкус всякого «земной мальчик то, земной мальчик сё». Мальчуковая Зона[82]. Вот это — другое дело. Она обнажила зубы и впилась в шею Небы. То были зубы девочки, для которой принять минеральную добавку означало пожевать скалу. Легко прорвав кожу, она всосалась в соленый нектар, потекший из неглубокой ранки. От вкуса крови по ее позвоночнику пробежала дрожь, и все тело ее пропиталось неожиданно интенсивным жаром. Неба, запаниковав, сначала попыталась вывернуться. Тем не менее, Сатурна держала ее крепко, да и Пупсик не разжимала железной хватки. В конце концов, Неба прекратила сопротивление. Вся дрожа, она тускло обмякла у груди Сатурны, пока та продолжала интимные ласки.

Теперь антенны Пупсика дрожали, а дыхание вырывалось спазмами. По ее коже каскадами прокатывалась радуга цветов, словно трепетный флаг Марди–Гра[83].

— Мммммм. Ммммм.

К телесным жидкостям землян не слишком сильно–то и требуется привыкать. Типичная фигня осторожных нефонцев.

Пупсик подняла голову и слизнула кровь с зубов.

— Дай мне, — произнесла Сатурна, вывернув шею так, чтобы языком собрать кровь с губ Пупсика, не убирая руки с Небиной пизды.

— Может, я и есть как–его–там, в конце концов, — раздумчиво вымолвила Пупсик, пробуя пальцем глазной зуб. Что это у нее на нёбе? Ах да. — Посмотрите–ка, девочки, — сказала она, распахивая рот пошире.

§

— Мне понравились «Вампирские хроники». А вот «Клич к небесам» скучный до слез, и мне показалось, что «Выход в Эдем» сильно перехвален.

— А ты читал ведьмовскую серию[84]?

— Пока нет. Как она?

— Да ничего. Неба и Сатурна читают в разумных пределах много, поэтому я часто проверяю, что у них на полках. Мальчишки же, с другой стороны, безнадежны. Единственный раз, когда у Джейка в доме водились пристойные книги, — это когда он убалтывал библиотекаршу. Джейк скорее радостно завалит в паб и за вечер спустит на выпивку пятьдесят баксов, а то и больше, чем раскошелится на пятнадцать почитать что–нибудь достойное. Я не понимаю. Если б я не был генетически запрограммирован на беспрекословную преданность, я бы давно свалил. А ты как, малыш?

Игги валялся на боку. Ревор пристроился у его бледной груди, зажатый меж передними лапами бультерьера. Он вздохнул:

— Девчонок тоже нельзя назвать книжными червями. Классические рок–цыпочки. Не то чтобы я что–то имел против рока. Ты вообще сам как насчет музыки?

— Конечно, хотя в своих вкусах я немного старомоден. Всегда питал слабость к «Животным» и «Трехсобачьей Ночи» — по очевидным причинам, не говоря уже о «Бурбонных вьючных». Из новой музыки тоже кое–что нравится. «Портисхед», например. И вновь, рискуя заслужить обвинения в тотальной очевидности, трек «Галета» — мой личный любимец. А ты что предпочитаешь, Ревик?

— Мы так совместимы, что смешно. Хотя я бы обязательно добавил альбом «Ручные звуки» «Пляжных Мальчиков»[85].

— Ну еще бы. Ох черт! Вон идут Джейк и Бэби. Играем животных.

Игги вскочил на ноги, подтрусил к двери и с тщательно рассчитанным раболепием лизнул Джейка в руку, являя ничем не отягощенную радость одновременным вилянием хвоста.

— Рафф! — сказал он. — Рафф! Рафф!

— Ёрп! — вскричал Ревор. — Ёрп! Ёрп! — Он перекатился на спину и помесил лапами воздух, когда Бэби сыграла пальцами арпеджио по его пушистому животику. — Ннф нф! Эхехехех! Щикивикилики!

Джейк налил воды в миску Игги, потрепал его на прощанье и ушел вместе с Бэби.

— С расой хозяев покончено, — прокомментировал Ревор, когда за ними закрылась дверь.

Игги рухнул на пол рядом с Ревором и зевнул своим крокодильим зевком. Гнаааааа–щелк.

— А вся эта белиберда типа сюси–пуси–пу никогда не действует тебе на нервы? Тебе никогда не хочется сбросить притворство, когда они рядом, и жить как разумные формы жизни, коими мы и являемся?

— Ох не знаю, — пожал плечами Ревор, беря лапу Игги в свои и облизывая ему подушечки. — Тогда они, быть может, захотят, чтобы мы их кормили и выгуливали. Честно говоря, мне наплевать. Зачем выдавать им, что умеешь водить, если у тебя и так билет первого класса в райском поезде?

— Ну ты и филон, — рассмеялся Игги.

§

— Хай хом, хай хом, на Землю мы идем.

Сириусяне, высаживаясь с межпланетного шаттла на Нефон, спускались по трапу кордебалетом, словно танцуя конгу. Поскольку ног у них по четыре у каждого, зрелище сенсационное. Кроме того, они пели — к этому виду творческой деятельности они относились с бесконечным энтузиазмом, обладая бесконечно малым талантом. Вследствие пространственных ограничений и требований по весу ручной клади на межгалактическом судне, коим им предстояло лететь на Землю, сириусянам разрешили взять с собой лишь по одному небольшому рюкзаку и ручной сумочке. Все вместе не должно превышать 86,3 нефограммов. Но, будучи сириусянами, они не могли толком подчиниться даже этому сравнительно простому требованию.

В этот самый миг один сириусянин вообще–то сидел на дегтебетоне и выл во все свои шесть глаз, пуская сопли тремя ноздрями: он забыл сумочку, содержавшую, среди прочего, его любимую заколку для волос, киберроман, который читал, проходку во все зоны на концерты «Хайосса», пачку психоделической закуси и золотую карточку «Амэкса». Рядом стоял несколько нетерпеливый нефонский чиновник, пристукивая копытом и пытаясь утешить несчастного тем, что, едва они доберутся до Земли, тот легко сможет похитить замены всем этим вещам.

— Нет, не смогу, — хлюпал носом сириусянин. — «Хайосс» уже распались. Они больше нигде не играют.

Всегда логичный нефонец пожал плечами:

— Зачем тогда проходка?

— Вы не понимаете, — взвыл сириусянин.

Это правда. Нефонцы были не способны понять такие вещи. Не могли постичь они и того, как вообще можно собираться в дорогу, подобно сириусянам. Легко решить, что чужие, готовясь к межзвездному вояжу, скорее предпочли бы путешествовать налегке, прихватив с собой лишь то, что действительно необходимо, и разместив это в своей клади так, чтобы можно было достать легко и в неиспорченном состоянии. Сами нефонцы в деле аккуратной упаковки естественно эффективны, но вот что касается прочих чужих… Из рюкзаков сириусян торчало или вываливалось до едрени фени странных и негабаритных предметов, включая целые гардеробы спортивных костюмов Элвиса (сириусяне — первые во всюхе имперсонаторы Элвиса), клюшки для гольфа (они обожают гольф из–за обуви), кегельбанные шары (то же касается боулинга) и комплектов из мольбертов с красками на тот случай, если по пути им взбредет заняться живописью. Один даже упаковал с собой маску Инопланетянина. К тому же, как будто всего этого мало, чтобы свести с ума любого среднего нефонца, один сириусянин просто сунул в багаж корзину с грязным бельем — мятыми нарядами и вонючими носками. По три в каждой паре. Ессно.

А за кулисами нефонские подручные (которые никогда особо не протестовали против своего статуса, но работали прилежно и с пониманием того, что Кто–то Должен Это Делать) тихонько разгружали мешки особых химикалий и минералов — билет сириусян на Землю.

Внезапно зажужжав и громогласно плеснув, в пруд рядом со взлетной полосой брюхом шлепнулась посадочная капсула херувимов. Разъехалась дверь, выскочил надувной желоб. И через секунду он весь уже подскакивал и попискивал под напором кучи–малы упитанных тел.

Выкарабкавшись на берег, херувимы отряхнули крылья и обменялись приветствиями с сириусянами и альфами, которые как раз выскакивали из шаттла, украшенного чьим–то граффити: «Люблю тебя. Не в том смысле. Клянусь»[86] — это приветствие какой–то альфа подслушал в свой последний приезд в Л.А. Шмякая по трапу своими абсурдными ногами, альфы едва начали процесс приветственного хлопанья по рукам и вылизывания ноздрей остальных, когда над полем зазудел черный аппарат зета–ретикулов на воздушной подушке. Не успев толком высыпать на грунт, ужасные зеты принялись подкидывать херувимов в воздух и раскачивать их за крылья, игриво наступая на двадцатипалые ноги альфа–центаврам и рассказывая анекдоты сириусянам лишь ради того, чтобы выяснить, насколько быстро те обомлеют от смеха.

Капитан Кверк приблизился к одной из подручных и, украдкой оглядевшись, не смотрит ли кто, передал ей объемистый сверток. Прошептал на ухо инструкции. Та кивнула. Войдя в космолет, она отыскала Секретный Тайник, явно отмеченный для облегчения идентификации, спрятала в нем Тайные Умыслы, закрыла люк и убрала знак.

§

Джейк и Бэби шагали по Кинг–стрит к «Сандрингаму»: округлый скольз его ногастой походки идеально дополнялся ее припрыжным кипящим шагом. Джейк заметил, как все встречные улыбаются ей. Когда же она улыбалась в ответ, некоторые блаженно опускались на тротуар, будто сами кости их обратились в воду. От этого Джейку было одновременно радостно — она шла с ним — и тревожно. Ясно, что пойти она могла с кем ей было бы угодно. На доске перед пабом мелом были начертаны слова «Косолапый Копчух»; под ними значилось, что простых нет, вход — два доллара.

— Простых нет? И тут простыней не хватает?

Джейк тупо глянул на нее:

— А?

— Ну, что ты мне рассказывал об отношениях и утаскивании простыней?

О чем она, к чертовой матери, толкует?

— Ну помнишь — по ночам? — Бэби вдруг вспомнила, что Джейк не способен вспомнить ничего из их тогдашней беседы. Она уже начинала жалеть о гамбите с «Мемоцидом». — Ладно, не парься, — сказала она.

Странная она, конечно, девчонка, подумал Джейк, протралив карманы и выудив четыре доллара.

— Я плачу, — предложил он. Он всегда считал тактически верным платить за девушку на первом свидании — предпочтительно за что–нибудь дешевое, вроде сейшака у «Сандо», — а затем, по мере того, как она начнет осознавать его шаткое финансовое положение, любезно позволить ей расплачиваться за все остальное. Не то чтобы в этот вечер он был в особо расчетливом настроении — дело скорее в привычке.

— Эй, Джейк. — Кокетливым передергиванием худых плеч Джейка приветствовала девушка, стоявшая на входе: в ее короткие розовые волосы был вбрит символ инь–ян, а одета она была в короткий атласный топ с китайской вышивкой и узкие черные брючки.

— Эй, Киа, — ответил он, стараясь не выдать напряга, который его на самом деле скрутил. С тех пор, как у них с Кией закончился короткий роман, она постоянно говорила ему прилюдно похотливейшие вещи безо всякого внимания к обстоятельствам, и тенденция эта его смущала и нервировала. Сегодняшние же обстоятельства, чувствовал он, требовали особого внимания. — Два, пожалуйста, — сказал он самым деловым тоном.

— О, у тебя спутница. Понимаю. — Она хорошенько присмотрелась к Бэби. Взгляд на ней Киа задерживать не собиралась, но взгляды сами имеют склонность задерживаться на чужих девчонках.

— Киа, ты берешь деньги, или я волен предположить, что ты впускаешь нас просто?

Киа с трудом стряхнула чары Бэби.

— Беру деньги, Джейк. Нечасто девушке выпадает такая привилегия, и я намерена ею воспользоваться до конца, если ты не возражаешь.

Джейк бросил взгляд на Бэби, но та, похоже, ничего не заметила. Она с неприкрытым возбуждением заглядывала ему за плечо в паб.

Джейк протянул Кие запястье. Ставя штампик, та пощекотала ему ладонь.

Ты не возражаешь?

Бэби встретилась с нею взглядом в первый раз. Кию этот взгляд так ослепил, что она невольно улыбнулась, а на глаза ей навернулись слезы. Сердце в груди колотилось, руки тряслись.

Бэби протянула ей запястье, и Киа его проштамповала.

Ты не возражаешь? — сказала Бэби, выхватывая у нее руку точно так же, как это сделал Джейк.

У Кии отвисла челюсть. Бэби отвесила свою, опять улыбнулась и двинулась следом за Джейком в паб.

Там она огляделась. Плитки ар деко, украшавшие нижние две трети стен, и краска оттенка жженых апельсинов с разбросанными тут и там черными рисунками выше излучали всюхин шарм. Волосы и одежда публики была в таком диапазоне оттенков, какой Бэби не видала с тех пор, как последний раз встречала альфа–центавра с веснушками. На лицах у публики было больше металла, чем у среднего киборга. Антенны Бэби уловили запах лихорадочной сексуальности и нежный гул, не воспринимаемых обычным человеческим ухом, — его генерила комната, набитая измененным сознанием. Звон стаканов, электронное бульканье видеоигр, затяжное тринннг пинбольных рукоятей и плиньплинь самих пинболов напомнили ей полузабытые языки чужих. Дым висел в воздухе, как белые тучи над Титаном. Короче говоря, Бэби сразу почувствовала себя как дома. И словно бы для того, чтобы идеальное сделать совершенным, здесь присутствовала еще одна рокенролльная банда — живьем, играла всего в нескольких метрах оттуда, где они стояли.

Банда же — «Косолапый Копчух» — была непременным атрибутом заведения. Бэби врубилась в них сразу же и с энтузиазмом запрыгала под музыку. Джейк незаинтересованно покачивался с нею рядом, не очень доумевая, что же такое в ней так электрифицирует людей. Танцуя, Бэби смотрела на окружающих взглядом настолько прямым и любопытным, что все глаза в смущении опускались долу. Но толпа — по–своему, ненавязчиво, трайбалистски, без ажиотажа, рокенролльно — тоже ее оценивала. «Сандо», прибежище великих полувымытых и недозанятых, ответ Ньютауна на любой вопрос, поднимаемый во всякое конкретное время, предельный завис для высокороковой, низкотехничной толпы, обычно привечал любое количество небанальных персонажей, но будь они прокляты, если — свет мой зеркальце на стене сортира — Бэби не была из них самой что ни на есть небанальной.

Теперь, когда воздействие дури стерлось почти полностью, Бэби стимулировала Джейка еще сильнее. Он не рассчитывал, что справится без помощи какого–нибудь химического паллиатива. Он глянул на стойку бара. Выпить было бы неплохо.

— Ты чего хочешь? — спросил он Бэби.

— Стать рок–звездой. Принимать много наркотиков. Иметь целые кучи секса. Знаешь, и с тобой снова тоже. Все. Чего угодно. Если только я получу это сейчас. — Бэби была откровенна, как никто.

Джейк не поверил своим ушам. В частности — про секс с ним снова. Нет, решил он. Она этого не говорила. Она не могла так сказать. Ему мерещится. Лучше он попробует еще разок.

— Извини? — сказал он. — Чего ты хотела? В смысле — выпить? — уточнил он.

Выпить? Почему он с самого начала не определил точнее? В самом деле, разобраться в земной манере общения можно далеко не сразу. Бэби никогда ничего не пила — ну, если не считать той жижи из бонга, конечно. Жидкий элемент нефонского ихоротока состоял из ртути. Она прочесала мозг в поисках уместного ответа.

— Один бурбон, э–э, один скотч, э–э, один «Эль Купера»? — Нет, звучит неправильно. — Один бурбон, один скотч, один… — Как же песня–то называлась? А, ну да. — Одна шипучка[87].

Приблизившись к углу огромного, почти квадратного бара, что рулил всем центром паба, как Центр Управления Полетов, Джейк просигнализировал одному из коммандос внутри:

— Эй, Грег. Один «Холодненький». И, э–э, один бурбон, один скотч, одну шипучку.

Бармен приподнял бровь — задача не из легких, учитывая число серебряных колечек, оттягивавших ее вниз.

— Шутишь, да?

— Вовсе нет. Она — может быть.

Грегори перегнулся через стойку посмотреть, на кого показывает Джейк.

— Воах! — выдохнул он, льстиво улыбаясь. — Кто девчонка?

Джейк пожал плечами. В самом деле — кто?

— Мне каэцца, больнее сучку ты сюда пока не приводил, а? — Грег высказал этот комплимент, выставляя на стойку напитки. — А в свое время я видел тебя с жуткими марухами.

Джейк, втайне весьма довольный, прикарманил сдачу.

— Так держать хорошую работу, Грег, — без тени улыбки сказал он и потащил четыре стакана туда, где ждала Бэби. От своих трех она его освободила.

— На здоровье, — провозгласил он, поднося свой к губам.

Попробовав сперва бурбон, Бэби едва не стошнила от вкуса. Не успел Джейк вмешаться, она вытянула руку с тремя стаканами и опрокинула их, каскадом вылив содержимое на пол. После чего схрумкала стаканы. Трудно сказать, чем объяснялось отвешено–челюстное изумление тех, кто оказался в зоне разбрызга: ужасом от такой общественной угрозы, страхом при виде поедания стекла или простым изумлением от такой траты совершенно хорошей питьевой мочи.

— Ох, мужик. — Заскорузлый мальчонка обозрел свои пропитавшиеся бурбоном–и–скотчем штаны и почесал в затылке, подняв тучку пыли. На черты его наползла блаженная улыбка. — По чему бы она ни торчала, — завистливо вздохнул он, — я себе тоже такого хочу.

Джейк весь как–то ослаб. Стоит подумать, что вернулся на Путь Реальности, и тут на тебе — происходит вот такое, и понимаешь, что до Реальности далеко, как до луны. Он начал было обхватывать талию Бэби рукой, чтобы вывести девчонку из круга заинтересованных взглядов, когда рука его, подобравшись настолько близко, вдруг сыграла поспешное отступление. Он показал подбородком в глубину паба.

— В пул пульнем?

— Конечно, — с готовностью ответила Бэби, представляя себе расстрел делового картеля. — А как пулять в пул?

Джейк присмотрелся к ней. Если это притворство, оно удается ей очень хорошо.

— Пул — это игра? — осторожно начал он, не очень понимая, полным придурком себя выставляет или не очень. — В нее играют на столе? — Он показал в глубину паба. — Вот на таком? Ты же наверняка видела раньше бильярдный стол? Точно видела?

— А где ружья?

— Ты прикалываешься?

— К чему?

— Ладно, ни к чему.

Бэби пожала плечами:

— Я же тебе говорила. Я из открытого космоса. Мне предстоит еще многое узнать о Земле.

— Нам всем предстоит еще многое узнать о Земле, — кивнула серьезная девушка с кольцом в носу и кельтской татуировкой на предплечье: она прислушивалась к их разговору. — Я в это по–настоящему верю. Иначе мы ее уничтожим.

Джек подвел Бэби к бильярдному столу и сунул монетку в щель сбоку. Игра только начиналась: между тощим, как кий, парнягой с бритой головой и еще одним приятелем — тоже под тридцать, чья внешность балансировала на лезвии ножа между сомнительно симпатичной и просто сомнительной.

— Наша очередь — когда они закончат, — объяснил Джейк. Игроки бросали монетку, кому разбивать. Бэби не поняла. Что это за дела с орлом или решкой? Джейк объяснил. Но едва он собрался что–то добавить, как взгляд Бэби заставил его придержать язык. Лицо ее отражало помесь прилежного наблюдения и восторга.

Озирая стол, мистер Кий склонился почти параллельно своему орудию и ударил по шару резко, разметав все и отправив один полосатый прямиком в боковую лузу. Шар с кия остановился в идеальном месте для загона второго. Игрок загнал и второй, и еще два, а четвертый замер в сантиметре от угловой лузы. Мистер Сомнительный стоял, нимало не тревожась, опираясь на свой кий, глаза полуопущены, угол рта воздет кверху: мол, я таких игроков, как ты, на завтрак ем.

Бэби никогда не видела настолько сексуальной игры. Напряженное хищное хождение кругами вокруг стола, медленный скрежет мелка, нежная распиловка кием запястья, резкий треск шаров и подземные голодные глотки самого стола. Мягкий зеленый фетр и гладкое полированное дерево. Сигареты лениво болтаются в углах губ. Лихие позы игроков — зады отклячены, бедра вздеты.

Глаза ее не отрывались от игры. Время от времени она задавала Джейку вопросы, казавшиеся примитивными, — в основном, о правилах и подсчете очков, — и он постепенно убедился, что про игру она действительно ничего не знает. Два игрока, уловив обрывки их беседы, обменялись понимающими взглядами. Их очевидное превосходство и снисходительность раздражали Джейка так же, как их прозрачная зависть — девчонка была с ним — ему льстила.

Джейку хотелось, чтобы они поскорее закончили и свалили. Ему не терпелось сыграть с Бэби. Играл он далеко не так хорошо, как эти двое, но достаточно неплохо. Бэби его довольно–таки обескураживала. Требовалось продемонстрировать компетентность, показать немного стиля, как–то сдвинуть баланс между ними в свою сторону. Секс, значит? Может, шутки у нее такие. Фиг там он бы забыл.

Когда мистер Кий засадил черный, тем самым выиграв, Джейк вежливо спросил пару, не хотят ли они сыграть парами, втайне надеясь, что они уступят стол. Когда же они, ухмыльнувшись, согласились и предложили небольшое пари на результат, Джейк практически слышал на заднем плане тему из «Челюстей»[88].

— Что происходит? — не поняла Бэби.

Джейк пренебрежительно качнул головой:

— Они хотят сыграть на деньги.

— Деньги? — переспросила Бэби. И вынула из сумочки горсть смятых пятидесяток — плод их дневного цап–стопа. Джейк побледнел. У него было практическое представление о деньгах. Он видел не просто горсть банкнот. Он видел квартплату. Электричество. Шоколадные батончики. Доставку пиццы. Обеды в кафе. Ужины на двоих в «Тайском потонге». На завтрак — яйца по–флорентийски и шампанское. Свежие морепродукты. Лучшие вина. Фаршированные перепела и фиги на гриле. Не говоря уже об унциях и унциях отличного снабжения. Головняков. Не требухи. — Ты имеешь в виду эти прямоугольные талоны?

— Ты не так уж неправа, милашка, — произнес мистер Кий, беззвучно сигнализируя мистеру Сомнительному: «джекпот». — Прямоугольные талоны? Она откуда — из открытого космоса?

— Вообще–то — да, я оттуда.

— Бэби! — запаниковал Джейк. — Мы не можем с тобой минутку об этом поговорить? Мне кажется, это не очень разумная мысль. — Откуда у нее столько бабла? Она сексуальна, умна и — богата. Джейку от такой мысли хотелось грохнуться в обморок.

— По–моему, она — того типа, который сам за себя решает, приятель, — с холодной улыбкой произнес мистер Кий. Джейк мог поклясться, что в зубах у него застряло несколько очень крупных рыбьих хвостов.

«Косолапые Копчухи» объявили перерыв. Слух о том, что эта чудная чувиха с антеннами, жующая стаканы, собирается выкатить за пул больше денег, нежели многие завсегдатаи «Сандо» видят за месяц пособий, распространился быстрее, чем герпес на оргии. Вскоре вокруг стола уже было не продохнуть от тел.

Бэби завершила дискуссию, взяв монетку.

— Орел или решка?

— Решка, — ухмыльнулся мистер Сомнительный.

Бэби подкинула монетку и незаметно прицелилась антенной. Цаааап.

Выпал орел.

— Я разбиваю, — объявила Бэби, не успел Джейк ничего сказать. Ей нравилось, как звучит слово «разбиваю».

В этот момент крайне бестактно было бы выражать какие–то сомнения в разумности этой мысли. И Джейк натянул на лицо крохотную улыбку.

— Ты знаешь, что делать? — нервно прошептал он.

— Конечно. Ты же мне только что рассказал, — ответила она обычным голосом. — Шандарахаешь белым шаром по остальным. Они раскатываются, и если тебе повезет, одновременно топишь в лузе цветной.

Несколько наблюдателей фыркнули себе в пиво. Зрелище будет богатым.

Без малейшей робости Бэби пробежалась пальцами по нескольким киям, прислоненным к стене. Выбрав один, подняла. Протащила через сомкнутую ладонь и медленно крутанула в воздухе. Глаза ее были закрыты, словно в трансе, — она проверяла вес и баланс. После чего опустила кий параллельно столу и нагнулась; жаркий розовый псевдомех ее миниюбки обтянул полные ягодицы и поддернулся до самого верха мускулистых бедер. Два мальчугана с ирокезами, стоявшие точно у нее за спиной, лишились чувств от чистого сексуального возбуждения. Один рухнул в готовно подставленные объятия готичной девочки, стоявшей за спиной у него; другой свалился на пол, где ему продолжительно делал искусственное дыхание рот в рот барабанщик «Косолапого Копчуха».

Бэби же тем временем прицелилась и выполнила идеальный разбив — только так его и можно было назвать: шары распределились по столу равномерно, а два закатились точнехонько в лузы. Из толпы поднялся одобрительный ропот. Джейк уставился на Бэби с едва скрытым изумлением и облегчением. Мистер Кий нахмурился мистеру Сомнительному. Удача новичка.

— Опять моя очередь, ага? — спросила Бэби, пока разум ее вихрился уравнениями силы, массы, скорости и направления. Сложными расчетами трения, работы и противодействия. Там, откуда она прилетела, ньютонова физика была арифметикой для первого класса; ньютаунова физика — игрой на переменке. Бэби кружила у стола, как тигрица. Едва не урча, она выбрала первую жертву. Хрустким щелчком кия по белому шару утопила красный. И синий. Потом зеленый. На миг остановилась обозреть стол, взяла мелок. Медленно раздавила мягкий камешек о кончик кия. Еще трое провалились в забытье от такой картины, на сей раз — две девочки и один мальчик.

Чтобы сделать следующий удар, она примостилась на краю стола — одна длинная нога доставала до полу, другая подвернута. Кий она воздела над головой едва ли не балетным движением и нанесла удар из–за спины. Идеальный двойной. К тому времени зал полностью притих. Подобно довольно многим другим мужчинам в пабе, Джейк ощущал, как у него в штанах шевелится эрекция, когда Бэби, хладная, как Чай–со–Льдом[89], отгангстила остальные шары. Осталось завалить восьмой. Это она и сделала — никаких сомницких ебиций. Землянам понадобилось несколько мгновений, чтобы выйти из транса. Но когда они вышли, все в зале, кроме мистера Кия и мистера Сомнительного, разразились пылкими аплодисментами. Кий и Сомнительный же, похожие на двух котов, проглоченных канарейкой, нетвердо пожали руку Бэби, а затем, несколько эдак запоздало — Джейку.

— Вот вам! — завопила группа молодых женщин, наблюдавшая за игрой с особо обостренным интересом. — Это за девочек!

Бэби посмотрела на Джейка с невинной улыбкой:

— А теперь что? Вы разве не будете играть?

И впервые в жизни Джейк онемел. Опростодушел. Обезножел от одержимости.

§

А в доме тем временем Ляси возникла так же внезапно и загадочно, как исчезла, — сияя и похлопывая по животику.

— Ох, ну и жор на меня напал, — провозгласила она, надвигаясь на стерео.

— НЕТ! — заорал Торкиль, подскакивая с кресла, а Тристрам прикрыл глаза рукой. — ТОЛЬКО НЕ ЧЕРНЫЙ ТОВАР!

* * *

Утро понедельника — утро в рокенролльном смысле этого слова, что переводится как примерно два часа дня по Времени Других Людей — застало Джейка на лестнице. Он сползал, накрутив на талию полотенце, сжимая в кулаке панадол, и ему отчаянно требовался стакан воды. Джейк кратко поразмыслил, не отпить ли ему из бокала, стоявшего у него в комнате приблизительно с того Года, Когда Началось Время, однако жидкость в бокале уже походила на давно запущенный плавательный бассейн. Джейк был уверен, что там сейчас гораздо больше, чем два Н и одно О. Хотя он не имел ничего против химикатов в целом, ему не хотелось злоупотреблять никакими загадочными молекулами по утрам, когда голова и так напоминает запоротый лабораторный эксперимент.

Разумно поинтересоваться — любой нефонец бы определенно так и сделал, — почему Джейк ни разу не побеспокоился отнести стакан загнившей воды вниз, вылить его, отчистить стакан и поднять свежий обратно в комнату. Ответ довольно прост. Принцип здесь тот же, что привел к неспособности выбросить остатки печально известной Радужной Булки. То была буханка хлеба, которую Джейк приобрел, оставил на холодильнике и забыл. Ее все более сложное плесневое внешнее покрытие прогрессировало от зеленого к синему с пятнами ярко–оранжевого и красного. Однажды Сатурна загнала Джейка в угол и потребовала ответить, почему он до сих пор не выбросил Булку.

— Я хотел посмотреть, куда она зайдет, — пожал плечами Джейк. — Теперь жалко уже выбрасывать. Когда у нее все так хорошо получается.

Жалко, — с отвращением сказала Сатурна, поддергивая черные резиновые перчатки для мытья посуды, сдернула булку с холодильника и швырнула в мусорное ведро. — Я бы так не сказала.

Инцидент с Радужной Булкой случился целую жизнь назад, а когда тебе двадцать три, как Джейку, это означает два–три месяца. Но сегодня Джейк с трудом пытался разобраться в прошедших выходных. Войдя в кухню, он обнаружил близнецов за столом — они обвисали на краях, утопив головы в мисках с хлопьями.

С приближением Джейка Торкиль приподнялся. С лица его текло молоко с корнфлексом, приставшим ко лбу и кончику абсурдно царственного носа.

— Ойоюшки, — выдал трель он и снова уронил голову в миску.

Это был сигнал Тристраму. Тот воздел свои лактирующие черты, разбрасывая промокшие хлопья. Проревев:

— ОЙОЮШКИ ХОХОНЮШКИ, — Тристрам снова нырнул в глубины первобытного завтрака.

С такими друзьями, подумал Джейк, кому нужны чужие?

Чужие. Кто бы мог подумать, а? О Бэби Бэби. Где она сейчас? Что она делает? Она ведь не с кем–то, правда? Эти антенны. От мягкого влажного касания языка к ноге Джейк подпрыгнул. И строго посмотрел вниз. Тьфу! Всего лишь Игги — пришел в знак приветствия понюхать хозяйские пальцы.

Игги в ответ тоже на него посмотрел. Да, это действительно его хозяин. Но пальцы на Джейковых ногах несколько видоизменились с последнего раза, когда он их изучал. Стали мягче, не такие заскорузлые. Неужели Джейк сделал педикюр? Игги был в шоке.

Зазвонил телефон. Никто не поддался. Телефон прозвонил снова.

— Я разделяю с Игги важное дружественное переживание, — проинформировал Джейк близнецов. — Не мог бы кто–нибудь из вас ответить?

— Мы разделяем важное дружественное переживание с компанией «Келлогг», — пробулькал в молокопродукт Тристрам. — Интенсивное, как не знаю.

— Ага, — произнес сквозь пузырьки Торкиль. — Все равно тебе звонят.

Джейк вздохнул:

— Пойдем, Иг. Нам предстоит снять трубку, птушта в этом доме нет никого в здравом уме, кому было бы можно доверять.

Звонил Тим, ведущий певец «Умбилики», еще одной ньютаунской группы. «Умбилика» была командой тяжелометаллической, специализировалась на громких звуках электрогитары, мачо–позах на сцене и плохих прическах, которые хорошо тряслись. Они слыхали новость про «Металлику», но ждали, как поступят в смысле волос другие ключевые металлические группы, — а уж потом важные решения будут принимать они.

— Тимбо, — сказал Джейк. — Как висит, старина?

— На самом деле — не очень. У меня большие неприятности. Думал удивить подружку на день рождения, который у нее завтра, и взять ее на «Крученый Ублюд» в Сиднейском развлекательном центре.

— Мне казалось, она ненавидит тяжелый металл.

— Ох, старик, ты не так уж неправ. Но раз тут такой особый случай и все такое, а Эбола Ван Аксель — типа, тотальный металлический бог, понимаешь, я подумал, что ее это, по крайней мере, возбудит.

— И я так понимаю, она нисколько не возбудилась.

— Ага. В смысле — нет. То есть, она вообще–то довольно–таки рассвирепела и давай со́сками плеваться. Сказала, что сто лет назад мне говорила, чего ей хочется на день рожденья.

— И чего?

— Ебсти меня, если я помню. Или, точнее, ебсти меня, если не помню. И теперь у меня сутки на то, чтобы попробовать сообразить, иначе я в говне по шею.

— Что ж, Тимбо, ничего себе сказочка. Хочешь присобачить ей какую–нибудь мораль?

— Черт. Чуть не забыл. Ага, стало быть, у меня есть два билета на «Крученый Ублюд». Очень дешево. Бесплатно. Жалко, если пропадут.

Джейк наморщил нос:

— Послушай, старина, я не хочу грубить или как–то, но понимаешь, Эбола Ван Аксель — не совсем моё. Этот человек — позор для нас, рок–звезд нового стиля, любящих и щедрых душой. Вот близнецам может быть интересно. Я у них спрошу. Повиси одну сек.

Джейк снова вбрел в кухню. Теперь близнецы на самом деле ели завтрак.

— У тебя корнфлекс на ухе, Торк. Вас не заинтересуют два билета на «Крученый Ублюд», завтра вечером?

Торкиль вскочил из–за стола, схватился за промежность, идеально портретируя Эболу Ван Акселя, и завизжал:

— Я отъебу тебя на стуле, отъебу и на столе, отъебу тебя повсюду, отъебу тебя везде.

— Патамушта я тебя люблю, бэй–би, и не смогу любить тебя еще. Йее, у меня огромный хуй, бэй–би, о бэй–би — ващщё! — Тристрам тоже вскочил — он отклячивал таз и размахивал над головой воображаемой гитарой. Потом не выдержал и захохотал. — Ох, мужик, этот парень легендарен. Нелепый, как не знаю. Что нам надеть?

— Так я, значит, скажу Тиму, что билеты вам нужны?

— А медведь — католик? А Папа Римский срет в лесу? — ответил Торкиль.

§

— Может мне кто–нибудь сказать, что тут, к ебеням, происходит?

Мистер Кручер, менеджер музыкального магазина «Самый Первый Поцелуй», неистовствовал. Понедельник, середина дня. Юный торговый персонал украдкой переглядывался, шоркал ногами, после чего пялился. На самом деле, они были абсолютно невиновны. Но все равно угрызались. Как обычно и бывает.

Ну, может, не вполне невинны. Все они на протяжении своих карьер тырили компакт–другой. Но сумма всех компактов, которые они умыкнули со склада, прибавленная к спизженным всеми подростками, что когда–либо тут работали, и близко не доходила до того количества, которого недосчитывались сейчас. Явно походило на работу изнутри. Запечатанные ящики, в которых хранились компакт–диски, остались невскрытыми и никак не потревоженными.

Прошли мучительные десять минут. Никто не сказал ни слова.

— Мистер Кручер?

— Да, Зак?

— Э–м, а может, это сделали чужие?

— Зак.

— Ну, в смысле, я же читал в комиксах? Как у чужих есть такая машинка? «Цапоматик»? В самом деле четкая, и…

— Зак. — Мистер Кручер закрыл глаза, опустил голову и сжал лицо в ладонях, будто молился Аллаху об освобождении от подростков, от своей работы, от всего. — Заткнись.

По всему городу подобные сцены разворачивались в магазинах с такими названиями, как «Ударный склад» и «Гитарный город». Девчонкам выпал очень напряженный день.

§

Дверь в отсек сексуальных экспериментов открылась. Наружу вывалилась Пупсик и вступила в «Салон Вуду», где развалилась Бэби. Жилистое маленькое тело Пупсика было обтянуто черным латексом. На ней был резиновый кошачий костюм с полукапюшоном, который она недавно похитила из «Дома Фетишей». В капюшоне она прорезала четыре отверстия — два для рожек из волос и два для антенн.

Одновременно в другую дверь вошла Ляси — лениво потягиваясь и зевая. На ней были джинсы и футболка с рекламой «Чужого 3». Ляси удалось родиться и самой одержимой из них всех, и самой соблазнительно медлительной. Она не спеша оглядела Пупсиков прикид.

— Ррррррр, — сексуально промурлыкала она. — Что нового, киска?[90]

Пупсик пыталась выглядеть не слишком довольной. Обе посмотрели на Бэби. Та ни слова не сказала с тех пор, как они вошли.

На ее коленях лежал «Фендер Стратокастер». На его длинном статном грифе она отрабатывала слайдовые проходки. Гитара почему–то напоминала ей Джейка. Почему его не было вчера на концерте Эболы? Он же не был с кем–то, правда? Обладая суперобостренными чувствами и резко сфокусированными антеннами, девчонки легко засекли в огромной толпе близнецов. Но Бэби, сотни раз сканируя публику развлекательного центра, не могла найти и следа Джейка. А свой «Локатрон» она оставила дома. В общем, как всегда, нет?

Подбородком Пупсик показала на отсек сексуальных экспериментов.

— Эта тоже хочет остаться, — самодовольно объявила она. — Она потрясная. Вы, девочки, счастливы?

— Как скажешь, — ответила Бэби без особого интереса, разглядывая голограммы Бетти Буп[91], разбросанные по ее новому платьицу, скроенному, как халатик медсестры. В нем она уже прогулялась по улице. Когда она проходила по зоне кафе в Дарлингхёрсте, земляне срывали с себя одежды, смахивали чашки и стаканы на землю и валились на столы, распевая: «Доктор, доктор».

Бэби это развлекло, только она не могла не думать, почему хотя бы один из них — не Джейк.

— Ляси? — спросила Пупсик. Ей не терпелось вернуться к своей новой добыче. — Ты счастлива?

— Счастлива, как Ларри.

— Настолько счастлива? — Сквозь меланхолию Бэби пробилась улыбка. Девчонки никогда не видели никого, даже близко счастливого, как Ларри. Ларри был счастлив, как сириусянин с перьевой метелкой. Ларри был счастлив, как независимая банда с большим контрактом на запись. Ларри был счастлив, как только можно быть счастливым. Однако всего лишь два дня назад в жизни Ларри была середина кризиса кризиса середины жизни. Его кризис середины жизни, вопреки всем ожиданиям, не принес ему много радости. Сменив карьеру с управляющего банком на плотника, он не добился почти ничего, кроме заноз. Затем была еще проблема управления его любовью — с тех пор, как он оставил жену, любовью его никто не управлял. В понедельник он сидел в «Кафе Да Вида» и прихлебывал черный кофе, похоронно наблюдая за всеми уличными Хорошенькими Штучками, которые в ответ подчеркнуто не наблюдали его, — как вдруг ощутил такое ощущение, словно локти его изнутри вылизывала тысяча язычков.

Виктория–стрит померкла пред его очами. В них затанцевали звезды, и размежил он вежды лишь затем, чтобы осознать: он голый и на коленях, одна антенна Ляси воткнута ему в зад, а ноги Бэби замкнуты у него на затылке. Пупсик в черном бархатном костюме наездницы и джодпурах одной рукой забавлялась с грудями Ляси, а другой — с собственным животом. Портило эту идиллическую сцену одно — вид Ревора, ездившего взад–вперед по лицу Бэби, но когда прошел первоначальный шок, Ларри даже это счел возбуждающим. Его мечты осуществились — до мельчайшей детали. Ларри, как сказали бы близнецы, был счастлив, как не знаю.

— Как у нас со свободными каютами? — спросила Бэби.

— Я так думаю, мы можем вместить еще навалом.

— Ну и давайте. Чем больше, тем месилово.

— Веселее.

— Какая разница.

Девчонкам выпало несколько очень напряженных дней. Помимо массированного налета на «Самый Первый Поцелуй» и магазины музыкальных инструментов, они приобрели себе целые гардеробы одежды с такими этикетками, как «Миссия Земля» и «Космическое Время». Сходили на концерты группы «Венерианские Стервы» в отель «Аннандейл» — вдруг окажутся какие–нибудь знакомые. Но самое замечательное — они начали писать песни и играть собственную музыку. Пупсик разработала формулу. Три аккорда, двенадцать тактов, ритмический квадрат и мелодия — что тут сложного?

Бэби сочинила первую песню. Текст там был такой:

С визгом из Ангара 99

Жар в груди и нечего надеть нам

Нефон за спиною, не видно ни зги

Мы роковые девчонки из открытого космоса

И мы расколбасим вам мозги

Закончив, Бэби отложила гитару и выжидательно оглядела остальных.

— Не Патти Смит[92], — беспристрастно заметила Ляси, — но это начало.

— Я бы не стала слишком налегать на рифму, — высказалась Пупсик.

Бэби надулась и обмякла в кресле «Салона Вуду»:

— У нас тут все критики.

— Хотя думаю, что с этим можно поработать, — задумчиво пробурчала Пупсик, усаживаясь за ударную установку. Уже через несколько минут они обрабатывали свои инструменты, и «Ангар 99» несколько воспарил. После этого песни писать начали все. В текстах девчонки говорили о своем разочаровании патриархальной планетой, о радости вызывания хаоса из порядка, о космолетах на топливе желания и о прочих всюхиных темах.

Похищения землян тем временем продолжались своим чередом. Среди жертв были как мужчины, так и женщины, старые и молодые, здоровые и болезные, сушки всех сексуальных убеждений и наклонностей. И уй–ю–юй — у некоторые были наклонности. Такие, что спать этим некоторым приходилось на винтовых лестницах. Причем случилось это еще до того, как до них добрались девчонки. На великом уроке земной сексуальности девочки начали крутое восхождение по образовательной кривой. Они отказались от долгой приветственной речи и знакомства и сразу совали сушек в отсек. Тем, казалось, было все равно. Да и связывать их больше не приходилось. На самом деле, некоторые земляне скорее связывали их. Некоторые, вроде Ларри, умоляли оставить их насовсем. За некоторыми исключениями «Мемоцид» уже не требовался.

Ляси зевнула и повернулась к выходу.

— Это было реально, оттяжники, но мне пора. «Счастлива, как Ларри» мне напомнило — надо будет прогнать его через трусики, которые я носила пару последних дней.

Девчонкам не пришлось долго гадать, зачем земляне носят нижнее белье. С ним же так весело играть! Особенно после нескольких дней носки.

Пупсик сделала шаг к Бэби и мило улыбнулась. Бэби пришла в замешательство — если не сказать прямо–таки испугалась. Пупсик? Улыбнулась? Да у этой девочки клыки.

— Кстати, Бэби? — сказала Пупсик. — Я просто хотела тебе сказать, как ценю то, что ты у нас вожак, как я тебя люблю и как нежно притом. Мне хочется хорошенько тебя обнять.

Вытерпев объятия, Бэби подозрительно сощурилась:

— На чем ты теперь сидишь, Пупсик?

— О, это просто маленькая пилюля, которую мне дала последняя девчонка. Называется «бяки» — по–моему, она так сказала. — Пупсик шлепнула себя по виску. — «Эки». Черт, этот лингвочип сводит меня с ума. В нем, наверно, проводок отпаялся. А в «Желтых страницах» — ни одной кибермастерской. Господи, какие они тут примитивные.

Ноем, ноем. Ты же довольно приятно тут проводишь время, не так ли, Пупсик?

— Да, Господи. — Пупсик глянула на Бэби и закатила глаза.

Я все видел, Пупсик.

— Ну да, ну да, громила. Сядь мне на лицо.

Не думаю, что это очень хорошая мысль, Пупсик. Не то чтобы Мне это не понравилось. Но Мне бы потом не хотелось видеть твое лицо. Его расплющит от Перта до Плутона. Я уверен, не очень симпатичное зрелище. Так нам есть еще что–нибудь сказать о Моей ручной работе? О Моем драгоценном Проекте Земля?

— Нет, Господи. Я люблю тебя, Господи, — поспешно добавила она.

И поосторожнее с этими пилюлями, Пупсик. Тупишь по краям.

— Хорошо, Господи.

Ну, Я тогда пошел. Из монастыря в Бельгии Меня призывает одна хорошенькая монахиня. Наверное, представлю ей видение. Что скажешь — видение или голоса? Или, может, чудо?

Мгновение спустя Он пропал. Даже не стал дожидаться ее ответа.

Ну и дает Он мне иногда просраться, подумала Пупсик. Так и подмывает заняться, ну я не знаю, сатанинским металлом или чем–то.

Ревор отбил чечетку в салон, плюхнулся Бэби на ногу и потыкался слоновьим рыльцем ей в щиколотку, после чего по очереди пососал все пальцы на ногах.

— Иггивиггивигги. Иггивиггивигги. Нф нф.

— Что с ним такое? — встревожилась Пупсик.

— Я думаю, от любви мается, — заметила Бэби. Смешно, а? Ей и самой было как–то так же. Несмотря на весь секс и веселье с другими землянами, после похищения Джейка несколько дней назад — хотя, казалось, прошли световые годы, — ей было странно безутешно. В классической нефонской манере выражать удрученность она проводила нехарактерно много времени, обжимаясь с мягкими подушками и вылизывая потолок. В ее мозгу играло попурри песен о любви.

Любовь? Это смехотворно. Она — твердоядерная роковая цыпа, напомнила Бэби себе, не какая–нибудь сентиментальная королева кантри. Испытывала она — ох, любопытство. Похоть. Межвидовые феромоны. Короче. Определенно не любовь. Вероятно, не любовь.

— Как считаешь, Рев? Пора возвращаться в Ньютаун?

Ревор перекатился на спину и медленно погреб лапами по воздуху.

§

Джейк откинулся на матрас и погреб ногами по воздуху, глядя в окно над постелью ни на что в особенности. Четверг. Не то чтобы время для него слишком много значило. Нет, Джейк преодолел время. Пространство — другое дело, вот где целые горы потенциала.

Незамеченный, Торкиль несколько минут наблюдал за ним из дверей в изумлении.

— Э–э, Земля вызывает Джейка, Земля Джейку, — наконец выдавил он. — Поддаем тебе луча, чувак.

Джейк перекатил голову набок.

— Торк. Мужик. Или Трист? Что ты сделал со своими волосами?

Торк, на которым были крайне широкие джинсы и крайне узкая футболка со словом «Спортсменка» поперек груди, развязал на своих волосах узлы и перекрасился. Теперь волосы торчали устрашающими комками, будто старались сбежать с головы одновременно в разные стороны.

— Торк. Я прикинул, что зеленый — это цвет нынешнего часа. А ты что тут делаешь?

— Упражняюсь, — ответил Джейк. — Это как на велотренажере, только полезнее. Ни тебе уличного движения. Ни тебе нагрузки. — Он повертел головой и погладил воздух руками. — И к тому же можно махать всем хорошеньким девчонкам. Только, в отличие от реальной жизни, они всегда машут в ответ.

— Ты очень странный мальчик, — одобрительно заметил Торкиль, когда нога Джейка запуталась в куске индийской ткани, служившей самодельной занавеской, и та рухнула Джейку на лицо. Тот закряхтел, члены его напряглись, и он жестко завалился на бок.

— Такой мертвый, — простонал он из–под савана свекольной пейсли. — Помнишь эту строчку из «Танковой девчонки»[93]? Я такой мертвый.

Торкиль покачал головой:

— Если б я не знал тебя лучше, чувак, я бы решил, что ты влюбился или как–то.

Джейк оборол тряпку и приподнялся на локте.

— Эй, Торк.

— Эй, Джейк.

— Ты считаешь, они в самом деле чужие?

— Ну, Ляси — точно не от мира сего.

— Серьезно.

— Серьезно, я считаю, нам нужно прекратить глотать столько наркотиков, — сказал Торкиль. — Мы забыли даже номера телефонов у них взять, когда они исчезли в воскресенье.

Джейк вздохнул, снова плюхнулся на спину и в ответ посмотрел на потолок.

— Славный денек, — скорбно заметил он.

— Вот именно, — согласился Торкиль. — Весна на весу, и мы с Тристом идем куп–куп. Ты с нами или как?

— Ненаю. Я только что сделал зарядку.

Торкиль обозрел гору его одежды.

— Джейк. Ты ленив, как не знаю. — Подцепив плавки большим пальцем ноги, он пнул их туда, где валялся Джейк. Те приземлились ему на физиономию. — Собирай манатки. Готовность к взлету через десять.

Джейк отклеил плавки от носа и отвернулся к стене.

— Идите, парни, без меня. Нет, не идите. Идите со мной. Нет, без меня. Со. Без. Ох, да мне плевать. — Он опять вскочил на локти. — Вы на какой пляж собрались?

— На Бонди, только и всего.

— Ладно, ладно. Пойду. Но только в этот раз. И не говорите, что я для вас никогда ничего не делаю.

§

— Уран.

— Есть.

— Титан.

— Есть.

— Самарий.

— Есть.

— Празеодим.

— Есть.

— Калифорний.

— Есть.

— Валиум.

— Есть.

— Криптонит[94].

— Есть.

— Кола–и–Спрайт.

— Есть.

— Железные добавки.

— Есть.

Кверк нахмурился и в последний раз пробежал глазами список. Запасов пищи должно хватить.

— Все существа могут брать личные гайки, болты и прочие закуски.

Теперь все исчислялось днями.

§

В пятницу Джордж пришел домой и обнаружил, что девчонки роются во дворе.

— Следите за небесами, — приветствовал он их.

Девчонки сощурились на солнце.

— Это еще зачем, Джордж? — спросила Ляси.

— Шутка, — извинился Джордж. — Было такое кино, «Тварь»[95]. Про чужого монстра–морковку, который питался человеческой кровью. Это была последняя реплика в фильме.

— О! — воскликнула Пупсик. — Они отвратительны. На самом деле мы всегда старались держаться от них подальше.

— Простите, старались держаться подальше от кого?

— От чужих монстров–морковок.

Джордж воспринял информацию.

— Да и к чему они вам, в самом деле? — заметил он, качая головой.

— Ты не против? — Бэби подобрала битую пресс–форму в виде форели и поднесла ко рту.

— На здоровье, — кивнул Джордж, подтаскивая портативный компьютер к ее ногам. Ухмыльнулся: — Вот. Почему не отведать рыбки с чипами?

Пупсик подхватила какой–то инструмент с рукоятью, изогнутой под острым углом, к вершине которой крепилось нечто в виде летающей тарелки. Она щелкнула выключателем под изгибом ручки, аппарат ненадолго зажужжал и умер. Она снова щелкнула, но вся жизнь, которая в нем имелась, уже вытекла. Перевернув инструмент, она прочла тиснение на боку: «Бревилль Проницай». Пупсик откусила сверху.

— Нини мини! — вскричала она. — О, ням!

Остальные посмотрели на нее.

— Что это? — спросила Бэби.

— Ненаю, — ответила Пупсик, вертя аппарат в руках. — Но гарнир сказочный.

Ляси ненадолго оторвалась от часов с радиоприемником, которые грызла:

— Что случилось, Джордж?

Тот покраснел так интенсивно, что скальп его пылал под остатками волос, а уши сделались положительно пунцовыми.

— Ничего, — пробормотал он, наклоняясь и ныряя страусом в бытовые приборы. Вибратор принадлежал его покойной жене, упокой Господь ее душу. Джордж толком не понимал, как приборчик оказался во дворе.

Бэби сунула палец в рот и вытащила клавишу пуска, застрявшую меж задних зубов. Она была слишком взвинчена и много есть не могла.

— Вы готовы? — спросила она, стараясь не выдавать, как рада она будет увидеть Джейка.

Ляси видела, как тревожится Бэби. И ей захотелось еще чуточку ее завести.

— В чем спешка? — поддразнила она. — Я хочу сначала доесть. — Она показала мобильный телефон и очень медленно и нарочито принялась всасывать кнопки одну за другой. После чего вытащила его антенну, снова ее задвинула, вытащила и задвинула снова.

Бэби заскрипела зубами:

— Оно надо?

— Размягчаю, — парировала Ляси.

— Хватить маяться, Ляси. — Пупсику тоже не терпелось увидеть Сатурну и Небу. Она выхватила у Ляси остатки телефона и кинула себе в рот. — Ну вот, — хрумкнула она. — Пошли.

— Спасибо за хавчик, Джордж, — сказала Бэби.

— В любое время, — кивнул Джордж. Вообще–то ему очень хотелось как–нибудь поговорить с ними о конце света. Что они об этом знают. Он–то был уверен, что конец света близок. Утром в газетах правительство сообщило, что переселяет с земель всех аборигенов, пока не будет решена проблема Исконного Права. Тем временем правительство собиралось покончить с безработицей молодежи посредством всеохватной программы принудительных общественных работ, в основном — на строительстве казино.

А за рубежом целая нация, которая некогда именовалась Советским Союзом, умудрилась подвзорвать себя ядерными устройствами, не успел еще никто выучить ее новое название. А астрономы размечали курс мега–астероида Эрос 433, который, судя по всему, заколебался на своей орбите. Пресс–секретарь Лондонской обсерватории заверил публику, что Эрос не представляет непосредственной угрозы, но они за ним наблюдают.

§

Тук тук.

— Хочешь пососать мне хуй? — заорала через дверь Пупсик. Нет ответа. — И почему наших любимых землян нет в гнездышке? — проворчала она. Ревор выпрыгнул из сумочки Бэби и обнюхал щель под дверью.

На другой стороне Игги в радостном бреду вилял хвостом. И матерился себе под нос. Ну почему люди никогда не оставляют ему ключ? Все ушли. Сатурна и Неба — у себя в лавке, Тристрам сбивает шару в газетном киоске на Кинг–стрит, а Джейк и Торк — в Службе карьеры и трудоустройства, истово объясняют своим кураторам, как трудно им было в очередной раз найти себе работу. Дверь на замке намертво. Ох Господи, Господи, пожалуйста, дай мне как–нибудь открыть эту дверь.

Ох, ну ладно. Но только в этот раз. Не делай из этого привычки.

По позвоночнику Игги проползла дрожь. Шерсть его — какой бы она ни была — встала дыбом, а уши нервно прянули. Он понюхал воздух. Кто это, к дьяволу, с ним разговаривает?

Бог, песья морда. Уже забыл? Ты же Меня звал.

Бог??!!

А ты думал, кто — Сестры Нескончаемой Терпимости?

Коленки Игги ослабели, и он осел на пол.

Обещаю, что отныне и впредь буду ходить в церковь и…

Кончай дуру гнать. Я это делаю исключительно для девчонок.

Язычок замка всосался, и дверь распахнулась. Ревор подскочил к Игги, напрыгнул ему на морду и в знак приветствия попробовал трахнуть в нос. Гнья! Гнья! Гнья! Пока девчонки в изумлении наблюдали, розовый язык Игги высунулся изо рта и исчез в заду Ревора.

Пупсик покачала головой.

— Какое зверство, — одобрительно сказала она.

— Кто–нибудь дома? — выкрикнула Бэби. Сердце у нее колотилось.

Тишина.

Ох какая она дура. Она даже не проверила «Локатрон». Бэби быстро набрала код.

§

— Ты пукнул? — Куратор Джейка наморщила нос. — Неудивительно, что ты не можешь себе работу найти.

§

Скрывая разочарование, Бэби повела остальных в гостиную.

— Это ты сделала, Ляси? — хмыкнула она, ощупывая следы зубов на стереоколонке. — Ах какой ты непослушный чужик.

Ляси расхохоталась:

— Ты бы видела их рожи, — фыркала она, стирая с глаз слезы. — Шокорама. — И она взяла в руки бас Торкиля.

— На твоем месте я бы этого не ела, — сказала Бэби. — Думаю, он будет не очень доволен.

Бас — ни за что, — возмутилась Ляси. — За кого ты меня держишь? — Она дынькнула по струнам; Пупсик тем временем выволокла из угла ударную установку Тристрама и уселась на табурет. Взяла палочку, покрутила ею в воздухе и набросилась на барабаны. Дигитидигитидигити. Бэби отыскала Джейкову гитару за диваном. Накинула ремень и встала в позу.

— Раз два три четыре!

Когда девочки залабали, Игги и Ревор как раз увлеклись маленькой игрой, которая называлась «Хомячок и Кинозвезда» (Кинозвездой был Игги, а Ревор — Хомячком). Уши Игги навострились, и его бультерьерью пасть расширила улыбка. Хвост неистово забил, а движения попы вызвали у Ревора придушенные стоны. Наконец маленькая голова Ревора высунулась из ошейника лососевого цвета. Ревор несколько раз мигнул. Выбравшись наружу, он приземлился на пол, встряхнулся и галопом поскакал вслед за Игги в гостиную, где оба устроились в первом ряду и дальше слушали, забыв обо всем на свете и пристукивая в такт хвостами.

— Ты говорил, что они хороши, — возбужденно прошептал Игги, — но ты не сказал, что они настолько хороши.

Девчонки прогнали весь свой репертуар, включая «Кометную карму», «Близкие контакты с тобой», «Искаженный прогон», «В отсеке сексуальных экспериментов (что угодно начнет, что угодно кончает)» и, разумеется, программный «Ангар 99». Джем их так захватил, что они даже не увидели, как вошли Торкиль и Джейк. Мальчики простояли в дверях некоторое время.

— Вот это грязь! — почтительно воскликнул Торкиль.

— Абсолютно, — согласился Джейк. Чтобы не улететь, он обеими руками схватился за косяки.

§

В субботу вечером Джейк пообещал постоять на дверях в «Сандрингаме» для двух банд из Канберры — «Кылючей упряжи» и «Ангела Пигара»[96]. С барабанщиком «Упряжи» они вместе учились в школе. Джейку показалось, что Бэби группы понравятся, и он предложил ей тоже сходить.

Пупсик сопровождала Сатурну и Небу на презентацию компакт–диска «Смоляной Сцуки» — новой женской гот–группы. Никто не знал толком, куда девалась Ляси. Закинувшись с близнецами кислотой в пятницу вечером, она обернулась в гигантскую курицу с искристыми голубыми перьями, влетела прямо в телевизор и пока не вылетала. Близнецы чувствовали, что им следует дождаться ее возвращения.

Примерно за час до обещанного прихода Бэби Джейк перемерил все свои рубашки. Наконец остановился на лиловой кримпленовой с пейслийским узором. Самую малость узковатая, она отлично смотрелась на его поджарой фигуре. Он подумывал надеть полосатые леггинсы, но в конце концов предпочел красные джинсы. Дреды собрал к конский хвост и присмотрелся к своему отражению в зеркале ванной. Не–а. Распустил хвост и накинул дреды на макушку, откуда они забили великолепным гейзером желтого трубопровода, — но решил, что сегодня он недостаточно в контакте с женщиной в себе, чтобы такое выдержать. После чего позволил им распасться о–натюрель и обозрел результаты. Один–два он покрутил, чтобы торчали под интересными углами, и смазал чуточкой «Помадки», дабы убедиться, что под этими углами они и останутся. После чего порылся в обширной коллекции грима Сатурны и Небы, намазал скрывателем прыщик, поэкспериментировал с капелькой жидкости для подведения глаз и накрасил один ноготь черным. Подкрутил еще один дред. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, снова застегнул, после чего опять расстегнул.

Заняло чуть больше часа, но к тому времени, когда Джейк закончил, видок получился таким, будто его владелец только что скатился с постели и напялил на себя первое попавшееся.

Тук тук.

Кто там?

А я.

Кто «а я»?

Чужая.

Джейк открыл дверь и его чуть не сдуло назад от вида Бэби — в платье–рубашке из серебряной ламэ поверх лиловых рейтуз и баскетбольных кроссовок. Она повязала бархатную ленточку на шею, а длинные зеленые руки унизала черными и серебряными браслетами. Локоны оплела вокруг антенн, и теперь они стояли у нее на голове гигантским V, наподобие антенны телевизионной. Никого потряснее Джейк не встречал в жизни.

Возвратив себе дыхание и равновесие, он поискал нужные слова, чтобы сообщить ей, как она прекрасна, как великолепна, как тотально фантастична, но и не только это — именно ее талант, ее энергия, ее разум, ее уверенность, ее стиль вызывают в нем желание лечь и умереть у ее ног. Джейку хотелось вырезать бьющееся сердце из своей груди и преподнести ей на блюде. Он отрепетировал все эти мысли в голове, прежде чем ему удалось заговорить. Слова из его уст вышли такие:

— Ну как считаешь? — сказал он. — Сразу в «Сандо» двинем?

Бэби улыбнулась. Она прочла его мысли.

— Ага, ну дак, — ответила она.

В пабе Джейк подтащил к дверям небольшой столик и два табурета. Не успел он принести подносик со штампом и стодолларовой разменной кассой из бара, как Грегори, завидев Бэби, сам подплыл с подносом.

— Привет, роскошная, — приветствовал он Бэби, мимоходом вручая поднос Джейку, но даже не глядя на него. — Грязное платьице, — добавил он, тщательно ее оглядев.

— Спасибо, Грег, — промурлыкала Бэби. — Милая рубашечка, кстати.

Грегори похлопал по своей настоящей нейлоновой черно–белой рубашке семидесятых с оп–артовым рисунком и подчеркнуто улыбнулся.

— Хороша распашонка, а?

— И тебя приятно видеть, Грег, — вмешался Джейк, стараясь, чтобы прозвучало не так кисло, как было ему на душе. Она ничего не сказала о его рубашке, капризно подумал он.

— Мне твоя рубашка тоже нравится, Джейк, — сказала Бэби, обратив на него свою ослепительную улыбку. — Очень нравится. — И в зале вдруг как будто больше никого не стало. Как и не было никогда.

— Четко. Ну что ж, я тогда, наверное, за дела возьмусь, — шатко вымолвил Грег и попетлял обратно к бару.

К двери подшаркал высокий парнишка с прической жертвы электрического стула и в майке «Нездравых»[97].

— Скока? — спросил он и зацепился взглядом за Бэби.

— Три доллара, — ответил Джейк.

Ответа не последовало. Нездравый влюбился. А когда влюблен, разговаривать не можешь. Бессознательно он чуть придвинулся к Бэби — его втянуло в ее орбиту ровно в тот же момент, когда высоко в открытке астероид Эрос на самую чуточку сдвинулся со своей. Рот Нездравого распахнулся. Язык вывалился. Глаза оттянулись книзу внешними углами, а щеки вспыхнули розовым.

— Три доллара, приятель, — повторил Джейк. И посмотрел на Бэби — не поощряет ли она часом этот дебилизм. Но та, похоже, и ведать не ведала: она счастливо притопывала под музыку — в динамиках играли «Песни в ключе Х»[98] — и наблюдала, как подключаются группы.

Нездравый попытался вспомнить, где он и зачем. С любопытством оглядел оранжевые стены паба, сцену, мамонтов бар, свои ноги. Ах да. Он втянул язык. Медленно, словно бы просыпаясь, спросил:

— Скидки есть?

— Извини, приятель.

Нездравый вынул из кармана три монетки — по одной за раз, трагически прощаясь глазами с каждой. Вытянул костлявое запястье, и Джейк проштамповал его портретиком Р2–Д2[99]. Нездравый окинул Бэби последним взглядом чистой преданности и исчез в глубине бара.

Следующей вперед выступила изощренная на вид девушка с искорками на лице и мультиками на чулках. Она уже протягивала свои три доллара, когда вмешался вышибала.

— Удостоверение? — потребовал он.

— Задрота, — обиженно буркнула пятнадцатилетка, развернулась и ушла.

— Друг банды, — объявил следующий — тощий парняга в огромной футболке «Кылючей Упряжи», на которой спереди говорилось «Выбирай Сатану», а сзади имелась карикатура на то, в чем Бэби опознала андромедцев.

— Звать?

— Трындец. — Он показал на свое имя в списке.

— Четко. — Джейк вычеркнул его и проштамповал парню руку.

— Извините, — сказал Трындец, протискиваясь мимо Бэби в заведение. Ногой он случайно задел ее ногу. Отскочил, будто его шарахнуло током, и, если зрение Джейка не обмануло, андромедец на футболке вдруг ухмыльнулся и подмигнул единственным глазом. Трындец сглотнул и поспешил внутрь.

Личность за спиной Трындеца тянула шею, чтобы заглянуть в список.

— Друг банды, — промямлил он, шаря глазами во все стороны.

— Звать? — потребовал Джейк.

— Э–э, Хруп.

— Три доллара, приятель. Мы с Хрупом вот так. — И Джейк показал два сплетенных пальца. — Повезет в следующий раз.

Личность нахмурилась и отвалила, бормоча, как она будет кому–то там жаловаться.

— Кто такой Хруп? — спросила Бэби, придвигая табурет на сантиметр–другой ближе к Джейку.

— Ебать меня, если знаю, — пожал плечами тот, надеясь, что она тем самым не просто дает публике больше места для прохода. — Но в списке говорится «Круп». Он прочел неправильно.

Дальше в очереди размещалась поросль заскорузлов. Стояли они так плотно друг к другу, что казалось, будто их дреды крепятся между собой на липучках. В реальности так и было. Подруга обещала днем прийти и их разъединить, но дунула несколько косяков и начисто забыла. Потому они оказались приговорены еще на день–другой к глубоко коммунальной жизни. Их это устраивало. Они все равно по такому тащились, хоть подобное житье и вызывало некоторые неудобства, если кому–нибудь из девочек нужно было в туалет. Одна рука протянула Джейку пятерку и десятку, и вся коагуляция пошаркала вперед, выставив для штамповки шесть запястий. Джейк проштамповал пять и кое–что сложил в уме.

— Еще три доллара, дружбаны.

Те коллективно скривились.

— У нас больше нету, — пропищал голосок откуда–то из середины кластера. — А одного мы не совсем могли оставить дома.

Джейк штампанул шестое запястье. Благодарно хрюкнув, заскорузлы проамёбили в паб.

По крайней мере еще трое при входе заявили, что работают в пабе, шестеро сказали, что им только в туалет, и четверо «искали друзей». Одна объяснила, что работает в кафе через дорогу:

— У нас договоренность.

Другой сказал, что просто хочет бутылку из бара. Как и те, кто лишь хотел в туалет, он исчез до самого окончания вечера.

Один юный крендель, очевидно — студент, опустошил один карман широченных штанов, опасно державшихся лишь ложбинкой между ягодицами, и выложил восемьдесят центов монетками по пять и десять на столик перед Джейком. Затем опустошил другой карман. Общая сумма составила $2.20. Он протянул деньги Джейку со скорбью на лице. Джейк молча махнул внутрь. Он понимал его. Он там бывал. Он там был.

— Это, — сухо объяснил он Бэби, — и есть блистательный и волнующий мир рокенролла.

Бэби не уловила Джейкова сарказма. Она была зачарована. У землян такие странные и завораживающие ритуалы. Нефонцы бы просто выстроились в очередь, отдали свои три доллара и прошли без всякой суеты. Если бы у них не было трех долларов, они бы остались дома. Ей нравилась тут каждая минута.

«Кылючая Упряжь» взошли на сцену в бикини из макраме. Такие бикини смотрелись бы довольно чудно на любой женщине, но банда состояла исключительно из мужчин.

— Почему все смеются? — спросила у Джейка Бэби. На Нефоне летом все носят бикини из макраме. Они не только практичны, но и эстетически приятны на серебристой коже, сверкающей под звездами.

К дверям подошла девчонка с нахальной ухмылкой, склонилась над столиком и прошептала:

— У меня для банды очень крупная пара трусов.

Джейк ее пропустил.

— А белье — принятая валюта в мире рокенролла? — поинтересовалась Бэби.

Джейк поразмыслил над вопросом.

— Ага, — ответил он. — Вообще–то да.

И снова повернулся к двери, чтобы взять плату у девочки в кукольной ночнушке поверх шерстяных чулок; девочка сосала огромную морковку. Бэби улыбнулась девочке, и та улыбнулась в ответ — губы растянулись поверх морковки. В такие мгновения Бэби чувствовала себя как дома. В этом смысле чужие и земляне не сильно–то различались.

— Мы написали следующую песню для нашего другана Джейка, — объявил барабанщик со сцены. Бэби посмотрела на Джейка — это произвело на нее впечатление. На него самого это произвело впечатление. Он и понятия не имел, что они написали что–то для него. Джейк попробовал выглядеть бесстрастно, хотя втайне был в восторге до смерти. — Она называется «Песня филона», — пояснил барабанщик. По толпе пронеслось хихиканье. Джейк слегка встревожился.

— Что такое «филон»? — поинтересовалась Бэби.

— Какая–то фигня, журналисты придумали, — ответил он. — Никогда сам не понимал, что это значит.

Бэби, прочтя у него в уме, поняла: что бы ни означал «филон», Джейк втайне боялся, что он сам — его квинтэссенция. Он не возражал против этого принципиально, не считал сильно оскорбительным, но карикатурой становиться не хотел. Это оскорбляло его достоинство. А даже квинтэссенции филонов обладают определенным достоинством.

Мне надо чашку кофе

Но нету молока

Выпью я ликера

Но берет тоска

Почему я так устал?

Почему так заскучал?

Не оторвать мне жопу

Чтоб жизнь свою спасти

Мне надо сделать тост

Но хлеба нет совсем

Я шарю в холодильнике

Морковку лучше съем

Почему я так устал?

Почему так заскучал?..

Какой стыд. Толпа приветствовала песню бурей аплодисментов и воем хохота. Некоторые оборачивались в полуфырчках и показывали Джейку большие пальцы. Он изо всех сил старался их игнорировать.

— Тебе часто бывает скучно, Джейк? — спросила Бэби.

— Не–а, — ответил он. — Раньше бывало.

— И что произошло?

— Устал.

Бэби склонила голову набок. Она не очень понимала, о чем это он, но подозревала, что он шутит. Иногда по землянам не скажешь. Лично Бэби не понимала, как это возможно — скучать на Земле.

— Тебе должна следующая понравиться, — проинформировал ее Джейк. — Называется «Космическая пища».

Он высосал последние капли пива из бутылки и передал тару Бэби. Посмотрел, как жадно она ее схрумкала и проглотила. Его больше не шокировали ее питательные привычки, хотя все равно пугали. Вне сомнений, Бэби была самой поразительной женщиной, с которой Джейк когда–либо встречался. Чужая. Гибрид. Короче.

— Не–а, — освободил он от иллюзий двух пареньков в гранджевых тюбетейках. — Канберрцам скидки нет. По три доллара с носа, спасибо.

Теперь он наблюдал за тем, как она слушает банду. Ему очень нравилось, когда — слушая или играя сама — она полностью ныряла в музыку. Это так сексуально.

В конце вечера, вернув в бар сотню, Джейк подсчитал выручку: $265.30. Банда платила ему двадцатку.

— Я богатый человек, — сообщил он Бэби.

Та пожала плечами.

— Любви за деньги не купишь[100], — сказала она, не относя высказывание ни к чему в особенности. Джейку будто нанесли колющий удар в самое сердце.

* * *

— Смотрите! — вскричал херувим, подскакивая на пухлых коротких ножках перед Космическим Монитором. — Это Красный Карлик!

— Четко!

После «Х–Файлов» самой популярной программой в открытке, вероятно, была «би–би–сишная» постановка «Красный карлик»[101] — о шахтерском судне, потерявшемся в глубоком космосе. Судно населял один выживший человек, голограмма мертвого члена экипажа и персонаж, генетически мутировавший из кошки.

Сириусянин, лежавший на полу рубки, то и дело спрашивая капитана Кверка: «Уже приехали? Уже приехали?» — вскочил на ноги и отсалютовал Красному Карлику: жестом, абсурдным в особенности потому, что подразумевал вытягивание одной руки, произведение вялым запястьем геометрической фигуры, напоминавшей круг, и резкое поднесение ее к виску по–военному. Другой сириусянин, видя это, так расхохотался, что ему пришлось делать искусственное дыхание. Тем временем остальные сириусяне скакали в пого вокруг Кверка, умоляя его изменить курс, чтобы Красный Карлик не увидел их космолет. В телепостановке не было никаких чужих, никаких других космических кораблей, ничего — только открытое пространство.

— Ты все испортишь, если они нас увидят, — умоляли они.

— Мы потеряем слишком много времени, если полетим в объезд, — спорил Кверк.

— Пажалюста пажалюста пажалюста, — ныли сириусяне, роя́сь вокруг него, поглаживая его по заостренному маленькому подбородку, водя щупальцами по тонкой прорези его серебристого рта, облизывая ему смешные копытца и щипая за бугристые коленки.

— Отвалите от меня! — воскликнул Кверк в отчаянии, отмахиваясь. — Подите прочь, мутанты!

Но это их только раззадорило.

— Обожаем, когда ты обзываешься! — хмыкнул один сириусянин.

— Если вы меня не отпустите, — рявкнул Кверк, — я не успею вовремя отклониться, и они совершенно точно нас засекут.

Сириусяне отстали от него быстрее, чем успеешь произнести «на запуск»[102].

§

Бэби, Пупсик и Ляси репетировали каждый день в ньютаунском доме. Блюдце слишком превратилось в зоопарк — невозможно сосредоточиться. К тому же, обрушилась чума Эболы. В заключение своего концерта в Сиднейском развлекательном центре Эбола Ван Аксель потряс своих поклонников объявлением, что остается в Австралии на неопределенный срок. Похоже, он определил своим постоянным местожительством район бассейна «Себела» и принялся ежедневно оставлять подношения красных роз у подножья водонапорной башни и писать на настиле у бассейна «Любю тя, Бэби» взбитыми сливками, мурлыча блюдцу романтические баллады.

Разумеется, в Ньютауне девчонки тусовались не только поэтому. Там они чувствовали себя совсем как дома. В Ньютауне у многих имелись замысловатые прически и зеленая кожа — особенно после забойной ночи. Но главным образом, девчонкам нравилось в Ньютауне потому, что там жили Их Любимые Земляне. Пупсик решила, что в иной жизни запросто могла бы стать вампиром. Ляси же наркотически крепко сблизилась с близнецами, которые, продолжая ее желать, всегда как–то умудрялись слишком филонить, либо слишком обдолбаться, чтобы сделать по этому поводу хоть что–нибудь.

Что же до Бэби и Джейка, они продолжали ходить кругами, будто птицы, что никак не могут закончить брачный танец. Прошло уже сколько — три недели? Это что — пятидесятые? Бэби, которая совокуплялась с совсем посторонними людьми, едва успев отложить «Цапоматик», не могла себя заставить даже одарить Джейка приличным поцелуем.

Она пробовала разговаривать об этом с другими. Пупсик лаконично ответила, что про земных мальчиков у нее следует спрашивать в последнюю очередь. Ляси, со своей стороны, предложила соблазнить Джейка сама. В конце концов, напоминала она Бэби злорадно, это ей первой Джейк привил вкус к земным теложидкостям. Бэби же недвусмысленно дала понять, что если Ляси вздумает хоть пальцем тронуть Джейка, ей придется развязывать антенны на своей ебицкой шее.

Мало того — Джейк и Бэби превращались в наилучших корешей. Они постоянно тусили вместе, слушали музыку, хохотали и разговаривали обо всем, кроме своих чувств друг к другу.

Джейк с этими чувствами как–то начинал смиряться. Он уже признавал, что влю… э–э… короче, в нее с каждым днем. Он ее хотел больше, чем всех девчонок, с которыми когда–либо встречался. Ему даже как–то хотелось, решил он, ну как–то, в общем, это, мнэ, вы поняли, типа. В смысле, кэкгэцца, отношенчески–относительно. И если это случится, он даже готов будет задуматься об обязательствах.

Но все равно не мог заставить себя сделать шаг.

По крайней мере, в смысле музыки наблюдался какой–то прогресс. С проворством, которое несколько даже настораживало, девчонки собирали нехилый репертуар собственных песен. Играли они временами быстро и яростно, а в других номерах — соблазнительно медленно. Музыка их подпитывалась страстью, она была спонтанна, местами грубовата настолько, чтоб можно было говорить о свободе творчества, а в рок–мире это считалось хорошим свойством; но они ее так контролировали и синхронизовали, что музыку эту допустимо было назвать «тугой», а это в том же мире тоже недурственно. Голос у Бэби был подлинно хамелеонским. Он мог рычать из–под камня, а в следующую минуту — обретать цвет воздуха.

Но поистине экстраординарным было то, как музыка меняла форму в зависимости от желаний слушателя. Все ее слышали по–разному. Сатурна и Неба ощущали темную подспудность, капельку Мэрилина Мэнсона, «Сюзи и Баньши» или «Сестер Милосердия». Для Джейка и близнецов девчонки явно выходили в девчонской панковой традиции «Л–7» или «Мочилова Бикини» с удовлетворительно гранджевыми штрихами, вроде зафузованных гитар и более чем намеком на металл. Джордж, чье знание жанра скорее склонялось к смутным представлениям, просто понимал, что они лучше «АББЫ», «Перекати–Камней»[103] или той группы, как ее там, ну в общем, где этот крендель Элвис. Игги же и Ревор понимали ее как тот уникальный постиндустриальный синтез гранджа–панка–пауэр–попа–кислотного–фанка под влиянием скейта и сёрфа, коим она и являлась.

— Курт Кобейн был прав, — вздохнул Торкиль, прослушав очередную новую песню. — Будущее рока — за женщинами.

Стояла суббота, и все они гостили в гостиной. Зазвонил телефон.

— Я возьму, — предложил Тристрам. — «Рокенролльный склад Двинутого Джо». Нет, ага, правильно попали. Э–э, а кто спрашивает? — Разговор слышали все. — Джулия? Давайте я посмотрю, тут он или нет.

К тому времени, когда Тристрам вернулся в комнату, Джейк успел накрыться подушкой.

— Я так понимаю, тебя тут нет? — уточнил Тристрам. Сатурна и Неба закатили глаза.

— Притом в крайней степени, — ответил Джейк из–под подушки. — Нет в степени умер или тяжело болен. Ушел гулять, возвращения не ожидается, в особенности — сюда.

Тристрам вернулся к телефону.

— Э, Джулия? Он только что вышел на минуточку. Передать ему, чтобы позвонил? Ага, без хлопот. Нет, я уверен, у него есть ваш номер. Да, не забуду. Ага, скажу.

В гостиной Тристрам стащил подушку с головы Джейка и хлопнул его ею по заднице.

Зазвонил телефон. Все посмотрели на Джейка.

— Хочешь, я возьму? — предложила Бэби.

— Э–э, нет, спасибо, — возразил тот, вспомнив, как она брала трубку в последний раз. — Я сам. — Он приподнял себя с дивана. — Ленивые ублюдки, — охарактеризовал он остальных. Телефон звонил уже в седьмой или восьмой раз. — Халло?

— Джейк. Спаситель.

— Тимтам. — То был Тим из «Умбилики». «Умбилика» должна была играть на разогреве у «Боснии» завтра вечером в «Сандо». Они замещали «Косолапых Копчухов», которые удалились на свои ежегодные каникулы в детокс.

— Я знаю, что все как бы в последнюю минуту, — начал извиняться Тим. — Но ты не знаешь кого–нибудь еще, кто мог бы завтра вас разогреть?

— Что случилось?

— Ох, ну как бы неловко говорить. Моя подруга на меня по–настоящему разозлилась.

— И? Что тут нового?

— Ну, в общем, она срезала мне все волосы, пока я спал.

— Это несколько подло. Хотя довольно–таки решает проблему «Металлики».

— И весь прикид ножницами покромсала.

— Правда, что ли? Драное смотрится хорошо.

— И раздолбала все наши инструменты.

— Улет. И что ты теперь будешь делать?

— Женюсь на ней.

Джейк убрал трубку подальше от уха и скорчил ей рожу — очень недоверчивую.

— Н–да, на короткий срок — это нормально, — наконец изрек он. — Но как будет, в смысле, с группой?

— Ну, когда Дрын услыхал, что она сделала с его ударной установкой, он мне заехал. Поэтому даже если б у меня остались все волосы, вся одежда и вся гитара, я б все равно не смог выйти на сцену с этим фингалом. На самом деле — с двумя. Я с ними похож на какого–то бамбукожуя из китайского зоопарка.

— А как остальные восприняли?

— Гораздо цивилизованнее. Они просто со мной не разговаривают.

Джейк покачал головой:

— Вот сволочи.

— Я знаю. Пиздец. Но все равно я хотел спросить, ты сам найдешь кого–нибудь на замену или нам искать. В любом случае, наверное, придется звонить Трейси в «Сандо». А у нее всегда зиллионы команд, и все ей жопу лижут, так им на сцену хочется.

— Тимбо, ты просто шмякни на свои фингалы по бифштексу и остынь. Мне кажется, я чё–то придумал.

— Ты настоящий кореш, Джейк.

Но Джейка мотивировал отнюдь не корешизм.

§

— Как насчет «Зайгона»? — предложил Тристрам. — Злобная планета в «Этом острове Земле»[104]?

Ляси перестала жевать ложечку ровно настолько, чтобы нос задрать вверх, а большой палец опустить вниз.

— «Скотти»? — высказался Торкиль, выстучав барабанную дробь по бутылочке соевого соуса.

— Слишком мальчуковое, — задробила Бэби.

Хотя предлагал Торкиль, Джейк вдруг покраснел от такого отлупа.

— «Теория Похищения»? — Теперь Джейк покраснел от самого себя.

— Ммм, — задумалась Бэби. — Давайте внесем в список.

— «Суккуб», — настал черед Небы.

— Мне нравится, — признала Ляси. — А что это значит?

— Не уверена, — призналась в свою очередь Неба и потрюхала в подвал смотреть в словаре.

— Как насчет «Спинарно–мостового Пунктика»? — спросила Бэби.

Торкиль засмеялся:

— Ты имеешь в виду «Спинномозговую Пункцию»[105]. Уже было.

— Нет, я имею в виду «Спинарно–мостовой Пунктик». Вы что — спинары не знаете? — Ответом ей были пустые взгляды. — Это солнца черных дыр, — объяснила Бэби. Что вообще смыслят эти земляне?

— «Солнца Черных Дыр»? — в замешательстве переспросил Тристрам. — Как в песне у «Звукосада»[106]?

В трепете багрового и черного бархата возникла Неба.

— Это демоница, которая ебет мужиков во сне, — объявила она.

Джейк поперхнулся пивом.

— Что — демоница, которая ебет мужиков во сне? Ты вообще о чем? — Тристрам был уже в полном смятении.

Ляси вскочила, взобралась на стол и, держа перцемолку, как микрофон, загромыхала:

— Дамы и господа, я хочу представить вам: единственные и неповторимые, великолепные, неподражаемые, сказочно ебицки прекрасные — «Роковые Девчонки из Открытого Космоса»!

§

На следующий день в «Дочдочи» все системы звенели и скакали, а музыканты готовились к сейшаку. Двери, жужжа, ездили взад–вперед, пока девчонки метались из одного отсека тарелки в другой, подбирая прикиды, помады и медиаторы. За ними таскался целый шлейф похищенных. Теперь блюдце превратилось в натуральный бордель: везде валялась одежда, стены расписаны граффити, на полу — тарелки из ресторана «Себела» и коробки из–под пиццы, а куда ни кинешь взгляд разбросаны сексуальные игрушки.

Бэби вынырнула из своей каюты в тартановой миниюбке, белой майке и черных лосинах, уходящих в кожаные сапожки по щиколотку. Едва она повернулась, чтобы во всей красе показаться остальным, как на подиуме, подвалил Ревор, вспрыгнул ей на ногу и съехал по ней, раздирая лосины коготками. Не успела Бэби отреагировать, он проделал то же и с другой ее ногой, на которой тоже запестрели дырки и дорожки.

— Ревор прав, — кивнула Пупсик. — Так определенно лучше.

На самом Пупсике надето было то же, что и всегда. Кожа. Черная. Хотя в знак уступки сценическому гламуру она втерла блеск в рожки волос и череп.

Снаружи послышался голос — их кто–то звал. Пупсик нажала кнопку, открылся иллюминатор. Она глянула вниз.

— Опять этот мешок блевни, — сообщила она. Бэби закатила глаза:

— Лучше впусти его. Иначе он будет там стоять и реветь, и все мы тут спятим.

Пупсик вздохнула. Повозилась еще с какими–то кнопками, и блюдце выдохнуло волшебную лестницу. Эбола с трудом полез наверх — он никак не мог покрепче уцепиться ногами за изменчивые эфирные ступени.

— Привет, Еб. — Бэби чувствовала, что обязана по крайней мере быть с ним милой. Он ее нисколько не интересовал. По–прежнему невозможно было даже помыслить о самом крошечном сексуальном эксперименте с Эболой — с его–то уродливыми черепами на серебряных перстнях, оттенявших черные волосы на бледных пальцах, кошмарным пузиком, затянутым в корсет черной кожи, и привычкой кокаиниста постоянно дергать назад головой, шмыгая носом и поднося к нему указательный палец. Если это любовь — а Эбола твердил, что это именно она, — Бэби такой любви не хотелось ни кусочка. Однако ей нравились его истории из жизни крупной международной рок–звезды. Кроме того, она была счастлива удовлетворять его на одном уровне: Эбола желал быть попранным ею так же тщательно, как он в свое время попирал тысячи своих поклонниц. Все это, на самом деле, выглядело довольно кармически.

К тому времени как Эб взгромоздился в игровой отсек, он уже отдувался и пыхтел.

— Начисть мне сапоги, Еб, — приветствовала его Бэби. Не остановившись даже перевести дух, Эбола благодарно рухнул на пол, вывалил язык и начал с пятки.

— Могу сделать тебе татушку, — предложила Бэби Пупсик, не обращая внимания на гомункула у ее ног. — Время у нас есть.

Пупсик обожала делать татуировки. Тренировалась она на всех землянах. Поэтому, когда она сложила свой набор, у Бэби по левому бицепсу со свистом летела комета, а на правом красовался портрет их космолета–матки с сердечками и ленточками, подписанный словом «Мам».

Эбола, покончив с сапогами, наблюдал за процессом, и в глазах у него стояли слезы.

— Я делю твою боль, — сообщил он Бэби. — В самом деле делю. Я здесь для тебя, моя Бэби.

— Реальнорама, Еб, — безразлично отвечала та. — Но нам нужно быть в Ньютауне примерно через полчаса.

— Ты все время проводишь в Ньютауне, — заныл Эб.

— Ага, но у нас сегодня концерт.

Эбола заскакал вверх–вниз, повизгивая от восторга.

— Можно мне пойти? — взмолился он. — Можно, я тоже?

Пупсик решительно покачала головой. Эбола ударился в слезы.

Бэби протелепатировала Пупсику: «Ну вот посмотри, что ты натворила. Этот парень сентиментальнее баллады «Пушек–с–Розами»[107]».

— Будет, будет, — успокоила она его. — Нам нужно, чтобы ты охранял блюдце, Еб. Оно для нас много значит. А ты просто сиди у бассейна и не спускай с него глаз, хорошо? — И она пощекотала ему под волосатым подбородком. Эбола попытался храбро улыбнуться. Сквозь щетину его пробилась тоненькая струйка соплей и докатилась до верхней губы. — Хороший мальчик, Еб, — похвалила Бэби. — Увидимся позже. Нам еще нужно понять, чем Ляси занимается. — Она подала знак Пупсику, и та отправила Эболу обратно к бассейну.

В каюте Ляси словно кружила одежная метель. Ляси изучала свой гардероб со скоростью света — примеряла, сбрасывала, швыряла в воздух, доставала что–то со дна кучи и начинала заново. Группа похищенных, примостившихся на ее Платформе Восстановления Сил, вдохновенно болботала взаимоисключащие стилистические советы, на которые Ляси бодро не обращала совершенно никакого внимания. В конце концов она облачилась в любимую «бондовскую» футболку, джинсы и «конверсовские» «всезвездники», посмотрела в зеркало и ухмыльнулась.

— Ну всё, — заключила она. Большинство похищенных, включая Ларри, который не выходил с «Дочдочи» с тех пор, как его три недели назад похитили, тоже собиралось на сейшен. Они, пожалуй, были даже в большем восторге, чем сами девчонки.

— Ёрп! — Едва они собрались выходить, как Ревор вбежал в отсек и принялся цапать Бэби за лодыжки.

— Уходи, Рев. Тебе с нами нельзя. В «Сандрингам» животных не пускают. Хватит. Вали. — Она вздела ногу, и зверек полетел. Приземлился Ревор вверх тормашками спиной на стену, а флангом головы на пол, и похож был при этом на какого–то обезумевшего йога.

— Странная ты сушка, Рев, — сказала Ляси. — Поймаем тебя позже.

[ВЕРСТАЛЬЩИКУ: СЛЕДУЮЩАЯ СТРОКА ВВЕРХ НОГАМИ, без отбивки]

Я просто хотел, чтоб меня подбросили до Ньютауна. Нечестно, как не знаю.

§

Усталые глаза пялились с физиономии, представлявшей собою асимметричную руину синеватой морщинистой кожи, ярко–зеленых губ и толстых оранжевых ушей. Глаза пялились на контрольную панель — она светилась ядерной зеленью, по которой спиралями ползали нескончаемые орнаменты. В кресле рядом горбилось существо поменьше — с мордочкой собачки–мутанта и колышущимися антеннами в фут длиной. Оно также не отрывалось от маленького экрана. Третье кресло заполнялось комком зверя, похожего на обезьяну в тюбетейке с пропеллером.

Обри, средних лет землянин непримечательной наружности, вошел в комнату с подносом, заваленным лепешками и заставленным чаем. Поставил его на консоль, заметил мутанта семейства псовых и в ужасе всплеснул руками.

— Я женился на чудище из открытого космоса! — воскликнул он, склоняясь, чтобы чмокнуть собаку в ухо. Собака посмотрела на часы, взяла палочку с маленькой летающей тарелкой на кончике и ее крутнула. Завращавшийся диск засиял синим, зеленым и желтым.

— Время пить чай, — объявила она, стаскивая маску. Остальные последовали ее примеру, и вскоре все уже благодарно вгрызались в лепешки.

Стояло 31 октября, и вахтенные ученые проекта «Поддай Мне Лучом, Наподдай Мне Лучом» праздновали День всех святых. Обозначение «ПМЛ–НМЛ» профессор Луэлла Скайуокер и ее коллеги дали заданию, которое на повседневной основе было почти уморительно скучным, однако в потенциале могло стать самым волнующим научным открытием в истории. Ну, в земной истории, во всяком случае. Все они сидели в Парксе и мониторили ту самую крупнейшую спутниковую тарелку, что изображалась на старых пятидесятидолларовых банкнотах. Спутниковая тарелка методично подслушивала несколько сотен звезд в галактических окрестностях, надеясь, что там кому–нибудь есть что сказать.

— Оби–Ван Кеноби[108], — приветствовала космическая обезьяна Джейсон мужа Луэллы, поглощая лепешку. — Вот это угощенье.

— С моим удовольствием, — ответил Обри. — Ну что — сколько радиоканалов вы сегодня проверили?

— Двадцать четыре миллиона, плюс–минус десять тысяч.

— И кто–нибудь отозвался?

— Не–а, но я уже предвижу конец, — сказал Джейсон. — С таким везением мы наконец вступим в контакт — с каким–нибудь внеземным Джоном Лозом или этим, в Америке, какеготам — Рашем Лимбо[109].

Синекожий чужой, также известный под именем Аарон, потянулся к клубничному джему и тут случайно глянул на экран.

— Эй! — закричал он. — Похоже, у нас что–то есть.

— Ну будь я… — Тарелки посыпались на пол, разбрасывая лепешки и сметану.

Десять минут спустя, проверив «Элмер» (ФАДД[110] — Функциональный Агрегат Дополнительной Детекции), Луэлла оторвала взгляд от своего оборудования, побелев, как призрак.

— Что такое? — Аарон чуть из себя не выпрыгнул от нетерпения.

Лицо Луэллы исказилось странненькой улыбочкой.

— Мне кажется, там только что сказали: «Привет, Мам».

§

Оранжевый фургончик–комби Джейка пропыхтел и прозвякал по Кинг–стрит и, содрогнувшись, замер перед «Сандо».

— Хорошая девочка, Кейт. — Джейк похлопал по приборной доске, радуясь, что машина доехала.

Девчонки с шумом вывалили наружу. Ляси ткнула локтем Пупсика, которая, заметив, что́ увидела Ляси, схватила за руку Бэби. И все с восторгом уставились на доску перед входом, где бармен Грегори мелом выводил «Роковые Девчонки из Открытого Космоса» под словом «Босния».

— Хей–хей! — оторвавшись от своего занятия, принялся флиртовать Грегори. — Вот идет мой любимый лиловый людоед.

— Откуда ты знаешь, что я ем людей? — поддразнила его Бэби. В груди Джейка забился колокол тревоги.

— Добродень, Грегори, — сунулся в разговор он. — Давай мы не будем тебе мешать?

— Мешайте сколько влезет, — подхалимски отмахнулся бармен, заценивая Ляси и Пупсика. — Эти девчонки могут мешать мне в любое время.

— Это мы, знаешь? — с важностью произнесла Ляси, показывая на имя группы.

— О как? — Грегори присвистнул. — Вот теперь я точно жду не дождусь вечера. Смешно, я о вас раньше не слыхал. Где вы обычно играете?

— У них, — ответила Бэби, ткнув большим пальцем в мальчиков.

— Еще б, — осклабился Грегори.

Джейк в раздражении протянул хозяйскую руку к спине Бэби. Между ними ударил разряд — такой силы, что Джейка сшибло с тротуара. Он едва не вписался в двух девчонок с розовыми ежиками волос; на барышень его акробатический номер произвел такое впечатление, что каждая сочла нужным показать ему средний палец. Стараясь сделать вид, что ничего не произошло, Джейк отряхнулся и обратился к Бэби и остальным, надеясь, что голос у него не дрожит:

— Грегори работает в баре. С ним нужно быть милыми, птушта он выдает бабки в конце вечера. Но не слишком милыми.

Торкиль, пыхтя и похрюкивая от напряжения, вытаскивал из фургона барабаны и расставлял их на тротуаре.

— Осторожней, тяжелые, — предупредил он Пупсика, но та подняла установку целиком и внесла ее в паб, словно дамский ридикюль. Торкиль все еще пытался задвинуть универсальную Ебаную Дверцу Комби, когда Пупсик вышла и отогнала его от машины. Голыми руками она оттянула металлическую раму, вправила дверцу в паз, захлопнула ее и выгнула раму на место.

— Ты, — затрепетал Торкиль, — настоящая оттяжница.

Комби Кейт подумала то же самое.

Группы, за которыми с ленивым любопытством наблюдала горстка пьянчуг, сидевших в баре с пополудня, принялись размещаться на импровизированной сцене — полосках ковра, разложенных на тонких досках, что балансировали на большом количестве молочных ящиков, задвинутых в один угол так, чтобы не мешать господству бара в центре. Ляси, Пупсик и близнецы закончили первыми и отправились в заднюю комнату поиграть в пинбол. Джейк и Бэби по–прежнему стояли на коленях перед сценой, подключая педали.

— Как эта называется? — спросила Бэби.

— Канюльный визгун.

Бэби завыла от хохота:

— Канюльный визгун? Канюльный визгун?

— Схожу–ка я за монтажной лентой, — пробормотал Джейк, отчего–то нехарактерно смутившись. — Если начнешь зажигать, лучше если провода приклеены к сцене. — И он сбежал.

Бэби еще хихикала себе под нос, когда на нее надвинулся напряженный молодой человек в джинсах и черной майке «Безумственного Ромба»[111]; его кеды поскрипывали, а сам он испускал угрозу. Длинные гладкие волосы у него были собраны в свободный конский хвост на затылке. На поясе с заклепками позвякивали огромная связка ключей, «маглайтовский»[112] фонарик и мобильный телефон, отчего пришелец напоминал какого–то рокенролльного вертухая. Остановился он примерно в метре от коленопреклоненной Бэби. Бесстрастно глядя ей в глаза, он поднял руки и резко хлопнул в ладоши. И еще раз. И еще.

Бэби подняла руки и хлопнула ему в ответ.

Мистер Безумственный небрежно качнул головой:

— Не делай так. Это я делаю.

— Кто ты и почему ты так делаешь? — Бэби засомневалась, не схватиться ли ей в знак приветствия за промежность. Из ответов, получаемых ею на улице, она вычислила, что это уместно не всегда. Земляне такие сложные. На Нефоне, когда встречаешь кого–нибудь, просто кладешь руки на бедра, кланяешься влево, и дважды топаешь правым копытом. Приветствие на все случаи. Здесь же то «хочешь пососать мне хуй?», то «как вы сегодня поживаете, мэм?», а вот теперь еще и аплодисменты. И как вообще выбраться из этого лабиринта условностей?

— Я тестирую резонантную частоту зала, — важно объяснил хлопе́ц. — Я Генри. Микшер.

— Миксер? — переспросила Бэби. Ее лингвочип сообщал: в металлургии — стальной сосуд, выложенный внутри огнеупорным кирпичом, для накопления расплавленного чугуна; бытовой миксер — прибор для смешивания, сбивания кремов, коктейлей и т.п.; человек, умелый в смешивании. — Так ты, стало быть, мешать умеешь? Или только по чугуну работаешь?

Генри поднял бровь. Он знал, что в наши дни говорить об этом вслух не принято, но свято верил: истинное место цыпочек в рокенролле — перед сценой, где нужно орать банде. Или убалтывать звукача. Всосав щеки, чтобы придать себе вид еще более сурового сомнения, он отступил к микшерскому пульту, щелкнул парой переключателей и подрегулировал потенциометры. После чего на резиновом ходу вернулся к сцене.

Глянув на усилок, Генри покачал головой:

— Поверить не могу, что вы пользуетесь «Маршаллами», — сказал он. — Это такое рокенролльное клише. То есть, все — Малютка Ричард, Джими Хендрикс, «Красные Жгучие Чили–Перцы», «Жемчужный Джем»[113] — все на «Маршаллах» звучат одинаково.

— Но как…

— Я знаю, знаю, большинство усилков доходит лишь до десяти, а «Маршалл» — до одиннадцати. Я тоже смотрел «Спинномозговую Пункцию». Честно, если хочешь мой совет, я бы на твоем месте взял не такую раскрученную марку. Вам же свой звук нужен, так? Возьми, к примеру «Совтех». — Генри несло дальше паровым катком. — Делается в России из списанных танковых деталей. Или так утверждают. Мне хочется верить.

— Какая раз…

— Ну, во–первых, у «Совтеха» дисторшн больше хрустит, больше низового драйва… — Генри заливал все дальше, дальше и дальше.

У Бэби заболела голова. Лингвочип не выдавал ей ничего, кроме статики. В том, что говорил Генри, она не могла вычленить ни крупицы смысла.

— Саунд–чек, — вот что говорил он сейчас. — Будем? Или ты хочешь просто здесь стоять, а я буду воображать себе, какие у вас должны быть левела́?

— Э, и что мне делать?

Генри закатил глаза:

— Залабай мне что–нибудь. — Он снова отошел к пульту. Но не успела она начать, как он перелетел обратно через всю комнату, маша руками: — Убери верха, — приказал он. — Слишком резко. Ты мне уши отрежешь. — Бэби начала снова. В мгновение ока он вернулся. — Убавь громкости. Слишком, слишком громко, — пожаловался он. — Тут же маленький зал. Так громко не надо. — Каждое слово его протыкало по одному красивому прозрачному пузырьку, из которых состояла шипучая уверенность Бэби.

Где же носит Джейка? Она украдкой вытащила из сумочки «Локатрон» и нервными пальчиками вбила код. Во главе стола на государственном приеме в Канберре жена очень важного государственного лидера испустила, судя по звуку, матерь всех пуков. Ой–ёй! Неправильно набран номер. К тому времени, как Бэби вычислила, что произошло, Джейк вернулся с монтажной лентой. Бэби схватила его за руку. Джейк мог бы поклясться, что она кончиками пальцев прожигает в его коже аккуратные дырочки. Он уже чувствовал запах горелой плоти.

— Джейк, — прошептала она. — Мне нервно. Я не знаю, что делаю.

— Это всего лишь рокенролл, — заверил ее Джейк, отдергивая руку, пока та не превратилась в кебаб. И в тот же миг запаниковал от мысли, что она могла неверно его понять и решить, что ему не нравится, когда она его трогает. Он обожал, когда она его трогала. Ну, в теории. Если б она еще убрала верха, было бы совсем идеально.

— Тебе не нужно знать, что делаешь, — ответил он. — Просто лабай.

— Просто лабать? — в отчаянии переспросила она, думая: почему он так отдернул руку? Ему не нравится, когда я его трогаю? Ее это так взбудоражило, что она забыла почитать у него в уме. — Просто играть? Так вот легко, да?

— Бэби. Полегче можешь сделать только ты, — объявил Джейк честно, хоть и слегка рассеянно.

Ну конечно же легко. Она знала, что это легко. Что за глупая паника. Господи! Ну что это с ней такое?

На самом деле, все просто, Бэби. Основы землянской психологии. Случай Псевдо–Блюзовой Хандры. Ты пользуешься страхом сцены — а эта концепция тебе так же чужда, как, ой, ну Я не знаю, мысль обходиться без наркотиков по нескольку дней подряд — твоему вот этому другу с пушистым начесом на голове, — как предлогом. На самом деле тебе хочется быть ближе к Джейку. Не спрашивай Меня, почему. Лично Я ничего привлекательного в нем не вижу. Не Мой тип. Хотя с другой стороны, вообще есть мало землян Моего типа. Короче. Этот мудак Генри явно пытался вогнать тебя в робость, потому что у него, обсоса, раздутое эго, и ты ему поддалась, чтобы сгенерить мелкомасштабный кризис. При этом ты надеялась вызвать Джейка из его характерного эмоционального анабиоза, чтобы он встал в геройскую позу и, так сказать, спас тебя, тем самым сгенерив ощущение, что вы вместе прошли через что–то важное. Что дало бы тебе хороший повод на него напрыгнуть.

— Понятно. Ты такой мудрый и всезнающий. Как Ты думаешь, что мне сейчас делать?

Епть, да откуда Я знаю? Может Я и всеведущ, но Я ж не пишу колонку советов в женском журнале, ради Меня святого. Прикинь, что на самом деле хочешь сказать и сделать. Скажи. Сделай. Будь счастлива, не парься[114]. И если у тебя ко Мне все, то Мне пора на саунд–чек к супернове, которую я организую на другом краю всюхи. Должно быть зрелищно. Я похитил парня, который обычно ставит свет «Девяти Дюймовым Гвоздям», чтоб помог с эффектами.

— Четко. Эй, спасибо Тебе, Боже.

Покедова до едова.

Бэби перевела огромные повлажневшие зеленые глаза на Джейка. Опустила голову, и мешанина розовых и оранжевых косичек трогательно обрушилась ей на лицо, путаясь с фиолетовой челкой. Ей удалось выдавить жалкую, но совершенно очаровательную улыбку.

— Я ни шишака не знаю, — пробормотала она.

— Шиша, — поправил Джейк. — «Я ни шиша не знаю».

Ты шиш знаешь, Джейк. Нечего мне впаривать. — В ее голос вернулось кокетство.

Джейк не понимал, как ко всему этому относиться. Косяк, который он выкурил, когда отлучался за монтажной лентой, только начинал его торкать. Он с любопытством взглянул на Бэби. Кто она? В этот миг она казалась ему очень крупной — не просто физически, но и психически. Она была огромна. Почему она обвиняет его в том, что он знает шиш? Что он такое знает? И почему она зеленая? Что все это значит? Пар. А. Ной. Я. Пар. А. Ной. Я. Нет! Нет! Не бей меня! Аааааа.

— Видел бы ты свою рожу, — засмеялся Торкиль.

Джейк подпрыгнул.

— Не подкрадывайся ко мне так, мужик, — надулся он.

Торкиль лишь покачал головой и стал смотреть, как для проверки звука на сцену выбрались Пупсик и Ляси.

— Ох, мужик, ты никогда не играл с Пупсиком в пинбол? Жуть берет.

Ляси настроила бас и взяла несколько аккордов.

— Хой! Генри! Я слышу чутка высоких и звон. Подправь, а?

Генри кивнул и показал ей большой палец. Пупсику, колотившей в барабаны, он посоветовал:

— Я могу тебе поставить короткий строб–импульс с небольшим дилэем, чтоб заполняло, если хочешь.

— Ага, — авторитетно кивнула та. — Полторы секунды с дилэем в 35 миллисекунд.

— Четко, — сказал Генри. — Готово.

Бэби взирала на Пупсика и Ляси в изумлении. Где они научились так разговаривать?

«Читай у них в уме, подруга, — протелепатировала ей Пупсик. — Все просто. Расплюнуть, эти земляне, расплюнуть».

«Что это значит — расплюнуть?»

«Еть меня, если знаю».

Бэби испустила еще фонтан тревоги. Она подергала Джейка за подол футболки.

— Нам надо поговорить.

— О чем? — О нет. О нет. Только не об отношениях!

О да.

— О нас.

Аааааргх. На помощь! На помощь! От угрозы серьезной межличностной коммуникации, в особенности — разновидности «о нас» — у Джейка всегда начиналась реакция «сражайся или смывайся», даже если он не был удолбан до состояния сваи. А тот факт, что он решил — ну, довольно–таки, — что Бэби единственная девчонка, которую он любит, или что–то вроде, никакой разницы для его первобытных инстинктов не представлял. Джейк с трудом удержался от педалирования ногами назад.

— Мм? — ответил он с натянутой улыбкой и звуком, мало чем отличающимся от стона удушаемой кошки, пока из желудка к нему поднимался туго сплетенный узел паранойи. — Может, позже будет…

— Джейк. Не позже. Не будущее неопределенное. Сейчас. Сейчас. Сейчас. На меня навалился, как ты выражаешься, ангст.

— Может, нам стоит найти местечко поприватнее, — тормозил он, озираясь в поисках дырки для побега. Он показал на заднюю комнату за бильярдным столом, где царили пинбол и видеоигры. В комнате не обнаружилось никого, кроме Озона, члена другой рок–группы. Озон, сгорбившись, сидел за «Главным Ударом» — видеоигрой, похожей на турнир по гольфу, только лучше, поскольку не нужно выходить на свежий воздух или таскать за собой тяжести. На сторонний взгляд, волосы Озона сбежали из лаборатории безумного профессора, который их и создал. На Озоне была зеленая кримпленовая рубашка, засаленный коричневый пиджак, джинсы и «бландстоны». Из угла рта свешивалась сигарета. Глаза у него были налиты кровью, припухли, и, хоть ему едва миновал тридцатник, слишком много бессонных ночей и причудливых химикатов прорезали в его лице жесткие морщины.

— Хой. Джейк, — приветственно бормотнул он, отсасывая из банки пива и побрякивая рукоятками автомата.

— Оз, — ответил Джейк, благодарный за отвлекающий маневр. — Мужик. — Джейк присмотрелся к экрану над плечом Озона. — Блять. Угроза воды.

Джейк, — вспылила Бэби.

— Секундочку. Тут решающий удар.

От нетерпения ихор Бэби вскипел. А это, в свою очередь, повлекло за собой цепную реакцию мятежных электрических импульсов. Джейку не хватило времени удивиться, что за ток вдруг потек у него по позвоночнику, когда неожиданно раздался громкий взрыв, и из верхушки гольф–автомата повалил дым.

— Господи–Исусе! — возопил Озон, валясь с табурета. Джейка отнесло назад, и он приземлился на сиденье мотоциклетного симулятора. Если раньше у него начиналась паранойя, то теперь он мог с хорошей точностью определить, что она у него началась. Все трое молча смотрели, как пламя вылизывает верхушку видеоигры. Экран пошел трещинами, а маленькая анимированная фигурка с клюшкой начала таять. Ее счастливое личико превратилось в маску ужаса.

— Теперь ты обратишь на меня внимание? — Бэби перемолола эти слова стиснутыми зубами.

— Барбекю! — заорали Пупсик и Ляси, которых привлек аромат плавленой железки. Схватив по горсти горячего металла, они снова отправились в главный зал.

Озон лежал на полу, свернувшись зародышем, и трясся как лист.

— Н–не н–над–до б–был–ло ух–ход–дит–ть от–т ан–ни, — невнятно бормотал он.

Лингвочип Бэби закоротило. Она посмотрела на Джейка, который пришел в себя и теперь отчаянно делал вид, будто просто элегантно опирается на мотоциклетное сиденье.

— Кто такая Аня? — спросила она. — Его подружка?

— АН, — скривился Джейк. — «Анонимные Наркотики». — И его просто повело от этого крайне неуютного видения рокенролльного будущего.

— Мне ужасно, — сконфуженно произнесла Бэби. — Я стала причинотриссой всего этого. Стыднорама. Но что такое анонимный наркотик? И не полагаешь ли ты, что нам следует воздействовать на него в целях принятия им вертикального положения?

Джейк нагнулся и подсунул руки в подмышки Озона, ощутимо влажные даже сквозь пиджак, после чего дернул. И еще раз дернул.

— Ууф, — со стоном выдохнул он. — По–моему, неподъемный.

— Подвинься, землянчик, — сказала Бэби. Она посмотрела Джейку в глаза и быстро просканировала мозг. Гневный Гиперион, ну и бардак! В голове у него был психический аналог его комнаты, а по углам таились люди со злыми лицами, в длинных пальто и с выкидными ножами в руках. Они шипели: «Тшше–ейк! Тшше–ейк! Мы ит–тём с–са тап–пой!» Нужно срочно что–то делать. Бэби встряхнула головой, направила антенны и пальнула.

БУМ! Джейк вдруг ощутил, словно его кто–то макнул в огромную ванну теплого молока, по которому плавали ароматные розовые лепестки.

О как обожал он, когда она его называла «землянчиком»! Влажными телячьими глазами смотрел он, как она одним пальчиком подцепила Озона за воротник и нежно водворила на ноги.

Ох, мужик, какая она четкая. Она больше, чем четкая. Она… она… она — все, что бывает, когда ты четче четкого. Четче даже че–ооткого. Она просто.

Но вот она отпустила воротника Оза. Не сводя с нее неврубающихся пришпиленных глаз, Озон снова обрушился на пол.

— С ним все будет хорошо, — сказал Джейк, глупо улыбнувшись. — Он много времени проводит на полах. — И он взглянул на Бэби с неподдельной нежностью, сиявшей из его больших карих.

— Готов поговорить? — сладко спросила она.

Джейк кивнул.

— Я не очень уверена, как это сказать, Джейк, но мне кажется — между нами что–то стоит.

Джейк оглядел пространство между ними.

— Это секс.

Он всмотрелся пристальнее. Потом поднял взгляд:

— Секс?

— Ты же помнишь, я обмолвилась, что у нас с тобой уже был секс?

— А–а, ну да. — Джейк поежился. — Похоже, я припоминаю, как ты что–то такое говорила, раз ты теперь это припомнила, да.

— Мне хотелось обчистить воздух.

— Очистить.

— Прошу прощения?

— Правильно — «очистить воздух».

— Без разницы. Короче. Видишь ли, мы как бы тебя похитили…

— Эй, зеленая девчонка. — В комнату сунул голову Гребаный Грегори. — У вас выход через пять. — Он привалился к двери и зафиксировал наступившее неловкое молчание. — Надеюсь, я ничему не помешал, — продолжил он, надеясь ровно на обратное.

— …и, э–э, провели над тобой несколько сексуальных экспериментов. — Она бросила взгляд на Грега. Вот теперь она бесспорно привлекла внимание обоих.

— Отъебись, Грег, — предложил Джейк и добавил: — И ты знаешь, что я имею это в виду самым милейшим из возможных образов.

Грегори пожал плечами и отъебся, на выходе помахав им растопыренной пятерней. Ему все равно не нравились сцены.

Джейк возвратил все свое внимание Бэби. Что она только что сказала? Иисусе.

— Так а… что именно за эксперименты? — И не объяснит ли это часом, содрогнувшись, подумал он, его смехотворно чесучий зад?

— Э–э, ну да, объяснит. Мы, э–э, вставили тебе туда прибор самонаведения, — ответила она, глядя в пол. Джейк вспыхнул ярко–алым, а за такое зрелище даже его мама заплатила бы хорошие деньги. — Хочешь — вытащу? — предложила Бэби. — Я в смысле, теперь мы просто знаем, как тебя найти, только и всего.

Руки Джейка инстинктивно полетели прикрывать зад.

— Позже, — бормотнул он. — Но… скажи мне. Что именно входило в эти эксперименты? И остались ли фотографии?

— Мы все снимали на видео. Э–э, только в открытке мы пользуемся «Бетамаксом», поэтому, э–э, если типа ты хочешь посмотреть, придется идти к нам.

— Ну да. Понимаю. — Он пытался все это осознать. — И там вас было трое? — Мысль не такая уж неприятная.

— Ага. Нет. Вообще–то четверо. Ревор тоже участвовал.

Кровь отхлынула от Джейкова лица.

— Что?.. — Хотя по вторичном размышлении ему показалось, что он не хочет об этом знать. Эта штука занималась сексом с Игги, Христа ради. Влеэээбуэ. Держись четко, твердил он себе. Держись четко. — Так, — поинтересовался он как можно небрежнее при имеющихся обстах, — и что — мне понравилось?

Снова появился Грегори.

— Ваш выход, — сказал он Бэби.

— Да, — сообщила она Джейку и пошла за Грегори в общий зал. — Я думаю, да.

Джейку вдруг пришло в голову, что, наверное, поэтому ему так трудно сделать к Бэби шаг. Он уже занимался с нею сексом. А ему всегда бывало трудно возвращаться.

Бэби вышла к микрофону и оглядела десяток или около того зрителей. Похищенные — вот уж разномастная компания — расцвели влюбленными улыбками. Две девчонки с леопардовыми волосами пристроили свои тощие задницы на подоконнике и безразлично листали фанзины, кучей там наваленные. Одно–двое заскорузлов двухнедельной давности, уже освобожденные из волосяного узла, безучастно пялились на сцену из–под свисающих дредов.

— Мы — «Роковые Девчонки из Открытого Космоса», — объявила Бэби под бессвязные аплодисменты, преимущественно исходившие от похищенных, состава «Боснии», Сатурны, Небы и Грегори. — Сначала нам бы хотелось сделать песенку как бы про любовь. — На слове «любовь» она невольно посмотрела на Джейка. Тот отвернулся. А что ему оставалось? Как вообще смотреть на нее в такой момент? Своим острым зрением Бэби заметила, как одна из девчонок в углу закатила глаза, когда она сказала «про любовь». — «Близкие контакты с тобой»! — взревела Бэби.

Пупсик, сняв кожаную куртку и оставшись в черной футболке с оторванными рукавами, неистово накинулась на барабаны. Мускулы на ее изящных руках напрягались и зыбились. На басу влетела Ляси — она поводила плечами и трясла в такт головой. Тут вступила на гитаре Бэби. Песня была быстрой, яростной и в то же время запоминалась на лету.

Мне был сон

Там был холм

Мальчик был

И девочка была

А тебя не было

В луче света

Тебя не было

На холме

Я хочу тебя в виденье

Я хочу тебя в ночи

Близкие контакты с тобой[115]

Ко второму куплету девочки–кошки отложили журнальчики, выскочили перед сценой и всем телом кинулись в музыку. Заскорузлы смели дреды с глаз, а серьезные питухи у стойки бара навели свои налитые кровью окуляры на девчонок. Когда те пустились во вторую песню — «Космические псы», — игроки оторвались от бильярдного стола. Даже Озону удалось поднять себя с пола, и теперь он подпирал стенку возле бара, а на лице его отражался священный трепет.

На сцене девчонки оживленно переглянулись. Работает! Но тут, едва они начали третью песню, паб вдруг начал пустеть — остались только Джейк с близнецами, Сатурна, Неба и верные похищенные. Джейка пробило холодным потом, как будто на сцене подыхала его собственная банда. Торкиль и Тристрам нервничали в унисон. Они ничего не понимали. «Девчонки» же ебицки блистательны. Со сцены огромными валами била пульсация энергии, они играли так, словно уже много лет этим занимались, чистый секс в движении, а в песнях была жесткая правда рока, и они изумительно цепляли. Почему же все разбегаются?

Ответ явился к началу четвертой песни. Все до единого, кто сбежал в начале, теперь появились — они прицепом тащили друзей, сожителей, коллег, подельников и даже посторонних прохожих, с которыми столкнулись на улице. Кафе на Кинг–стрит опорожнялись, остальные пабы пустели: мощная гравитация чужой харизмы девчонок втянула в «Сандо» половину всего населения Ньютауна. Вскоре здесь было так набито, что от давления пучило стены.

Тресь! Бэм!

— А как вы сегодня поживаете, мэм? — завопила Бэби вновьприбывшим, объявляя следующую песню — «Астро–Торф»[116]. Если девчонки кипели — горячие, как не знаю, — то публика жарилась, пеклась и пари́ла. Тем, кому повезло с видом на сцену, было все равно, если они превратятся в дим–сум[117]. Если наутро они окончат свою жизнь на тележке с колесиками где–нибудь в Чайнатауне, оно того стоит. Вот кто–то, за ним — еще кто–то, и еще, взбирались на барную стойку танцевать, пока места для пива на ней больше не осталось. Другие свисали со стропил, крутились вокруг колонн, взгромождались на покер–машины и пинболы.

Пупсик — руки мазками, голова трясется — крошила тамтамы, посылая бит народу прямо в ноги. Ляси раскачивалась и заразительно извивалась над басом, выманивая из четырех простых струн потрясающе сложные ритмы. По части же Бэби — а часть у Бэби была основная, — она одна была тысячеваттной электрической страной женщин[118]. Публика спереди могла поклясться, что видела, как с ее антенн потоком летят искры. Гитара у нее в руках была волшебной палочкой. Одну минуту она была драной кошкой Дженис Джоплин[119], следующую — душевной Пи–Джей Харви, бунтарская диффчонка и поп–королева, вопиющестью своей она ставила на–попа всю преисподнюю, будто — ко всему прочему — еще и Кортни Лав до смены стиля. Она была красной жгучей чили–перчинкой, потрясной тыковкой, восхитительной миской жемчужного джема, целым цветущим звукосадом в одной женщине.

Прибрать тебя к моим бионным рукам

Чтоб ты поддался моим звездным чарам

Все твои датчики тревоги — пополам

Землянин моих грез, кометная карма

Те, кто не смог протиснуться внутрь, жались физиономиями к стеклам. Стало так дико, что вызвали полицию — восстановить движение по Кинг–стрит. Закончилось тем, что легавые устроили импровизированную балеху с танцами прямо на мостовой — и в нее влилось несколько боковых переулков.

Кто эти девки? — такой вопрос срывался с каждой пары губ.

Восторг Джейка от их успеха смешивался с нехорошим предчувствием. На фронте Бэби ему скоро предстоит довольно жесткая конкуренция.

Последняя песня их отделения — «В отсеке сексуальных экспериментов (что угодно начнет, что угодно кончает)» — прошла, как куннилингус. НЯМ! — вопила публика. НЯМ!

— Мы — «Роковые Девчонки из Открытого Космоса», — сказала воодушевленная Бэби, купаясь в оре восторга и аплодисментах, словно ячейка солнечной батареи в лучах светила. — Большое спасибо. После короткого перерыва будет «Босния».

— Еще! — верещала публика. — Еще! — Паб сотрясался от топота сапог и хлопанья рук. — Еще! Еще!

Бэби вопросительно посмотрела на Джейка. Он пожал плечами — дескать, ладно. С одной стороны — фантастика. Он не помнил, когда в последний раз группу разогрева вызывали на бис. С другой стороны, выступать следом чертовски сложно, а выступать следом нужно. «Девчонки» закончили песней «2000 световых лет от дома»[120].

«Босния» открыла свое выступление потешателем толпы «Долой Пациков» — песней, выражающей симпатии семье получателей пособия, к которым правительство и СМИ начали придираться за то, что они отказались устраиваться на мозгоумертвляющую работу, требовавшую от них уродских причесок и ношения тошнотных униформ. Для значительной части народонаселения семья эта стала национальными героями. К примеру — для всего Ньютауна. Толпа была уже так тщательно разогрета «Девчонками», что устроила «Боснии» лучший прием за всю историю группы. Бэби, Ляси и Пупсик, осаждаемые фанатами, пытались поступать по справедливости и по меньшей мере делать вид, будто слушают «Боснию». Это было нелегко.

Когда все закончилось, Генри подошел и торжественно пожал руку каждой девчонке.

— Это было почетно, — пробормотал он, повернулся и с достоинством удалился.

Грег наконец зажег свет и выгнал последних питухов из паба. Обе команды, ошалелые от успешного вечера, упаковались и в молчании выволокли оборудование. Джейк и Бэби разобрали сцену — ритуал для всех групп, играющих в «Сандо», — и теперь тусовались возле стойки в ожидании, когда им заплатят.

— Так, — сказал Джейк. — Так–так. — Ну и вечерок им выдался.

Торк и Трист, грузившие фургон с Пупсиком, тоже забрели внутрь.

— Где Ляси? — спросила Бэби. — Она разве не с вами?

— Она двинулась дальше, — похоронным тоном ответил Торк.

— К лучшим и бо́льшим вещам, — патетично подхватил Трист.

— К тройняшкам, — уточнила Пупсик. — На быстрой машине.

— Ни фига себе, — подавил смешок Джейк.

— Фига, — ответил Торкиль.

— Определенно фига, — подтвердил Тристрам. — Она даже убедила их пустить ее за руль. Оставила полосу горелой резины в несколько метров длиной. Невероятно.

— Так мы и поняли, что машина быстрая.

Пупсик фыркнула. Бэби встревожилась. Как и Бэби, на Нефоне Ляси пожизненно запретили водить машину.

— Ну и деффка, — вздохнула Пупсик.

Грег выдал две сотни долларов, обещанные группам, и добавил еще сто пятьдесят как премию.

— Это за то, что набили нас под завязку, парни, — сказал он, глядя на девчонок.

— Чео–оотко, — выдохнул Джейк и принялся делить добычу. Потом остановился. Сто долларов он сложил в одну кучку на стойке, двести пятьдесят — в другую, и эту последнюю подвинул Пупсику и Бэби. — Вы заслужили премию.

Пупсик посмотрела на Бэби.

— Нас бы тут не было без вас. — И передвинула кучку обратно.

Торкиль и Тристрам затаили дыхание

— Тогда давайте пополам, — рассудил Джейк. — И мы заказываем напитки в «Сонях». Ударим по коктейлям. Вам очень понравятся стаканы для «маргарит».

§

На пустынной дороге недалеко от Вуллонгонга из ниоткуда заухухала полицейская сирена. В зеркальце заднего вида замигало красным и синим.

— Блять! — хором сказали тройняшки. — Останови машину, Ляси, — сказал Боб, Род или Роб.

Ляси пожала плечами и наступила на тормоз. Машину драматически закрутило. Лишь жестко дернув руль, сержант Олвин Перец умудрился избежать столкновения. Когда все движущиеся тела наконец пришли в состояние покоя, тройняшки позеленели, как ногти на ногах альфа–центавра. Ляси сыграла им октаву–другую дикого ксилофонного смеха, а сержант Перец бросился на штурм, одну руку держа на пистолете.

— Хочешь пососать мне хуй? — приветствовала его Ляси.

— Лучше найми себе адвоката, сынок, — взорвался ей в лицо тот.

— Я знаю эту песню, — чирикнула Ляси, еще не переведя дух после своей веселой поездочки. — «Жестокое Море»[121], да?

— Права и регистрация.

— Ты вообще за кого себя держишь — за Бога? — Наглый, как не знаю.

Сержант Перец терпение терял быстро.

— Из машины, — скомандовал он. И для убедительности помахал пистолетом. — Руки в воздух.

— Эту я тоже знаю — «серебряный стул». — Ляси послала ему воздушный поцелуй. — Шучу. Придержи крышак. — Из всех девчонок она быстрее прочих освоилась с местным жаргоном. Не обращая внимания на отчаянные призывы к осторожности в трех экземплярах, исходящие от попутчиков, Ляси ухмыльнулась сержанту Перецу, и ухмылка у нее была большой, сочной, волшебной — такая сбивала землян насмерть.

Сержант Перец моргнул. Гнев вытек из него быстрее, чем произнесешь «Оркестр Клуба Одиноких Сердец»[122]. Вместо гнева он весь налился любовью и миром. Женщины прекраснее Ляси он не видел никогда в жизни — она была даже прекраснее Лили, стоматолога–гигиениста, которая подарила ему первый сексуальный опыт в кресле, когда ему было четырнадцать, прекраснее сестры его жены в красном поясе с подвязками и чулках, прекраснее Гая Пирса в «Присцилле»[123]. Сержант с трудом вернул разум к работе. Посмотрел на регистрацию.

— Э–э, вы зарегистрированы до, о, так это же этот год, — сказал он. Перец пытался вспомнить, что должен делать. — Тогда, наверное, все в порядке. — И он осел на колени.

— Как ты это сделала? — прошептал Род, Роб или Боб с восхищением, выходя из машины, чтобы разглядеть получше.

Ляси проигнорировала вопрос.

— Съешь меня, — скомандовала она сержанту Перецу и распростерлась для наслаждений на капоте. Машина запылала — сначала незаметно, потом свет стал ярче. Краска пошла мелкими волдырями там, где ее касалась кожа Ляси. Девчонка была горяча. Одного вида сержанта Переца в его славненьком земном мундирчике, с его обожабельными большими земными коленками хватило, чтобы возбудить у нее между ног — более–менее — некое образование, пригодное для поедания. А к тройняшкам она воззвала:

— Не уходите. Вы следующие. И передайте мне Е, будьте добры?

— Позвольте мне, — галантно предложил сержант Перец, доставая пилюльку из кармана форменной рубашки и подползая на коленях по асфальту к ней ближе. — Мы, э–э, сегодня проводили небольшой рейд. Полагаю, продукт качественный. Очень чистый.

— Сколько пар наручников у вас есть, сэр? — поинтересовался Боб, Роб или Род. Перец перевел на них взгляд так, словно увидел впервые. Три идентичных молодых человека с постной мускулатурой, наобум стриженными волосами, окрашенными в платину, большими голубыми глазами и пухлыми красными губами, словно у ангелов — или, улыбнулась себе Ляси, у херувимов, — поверх чистых белых зубов.

— На весь хоровод хватит, — двусмысленно ответил полицейский.

— Вокруг чего? — хором осведомились Роб, Боб и Род с бесовщинкой в глазах. Второй смысл они уловили.

Ляси не возвращалась на блюдце еще три дня.

§

Ваш верный рецензент с некоторым трюдом просыпался воскресным утром, вечером, короче, а потому попал в «Сандо» лишь ко второй половине отделения, отыгранного цыпочками «Роковых Девчонок из Отрытого Космоса» (врубитесь в антенны, девушки!). Кто–то у барной стойки сказал мне, что они с планеты Нюфон — хотя, возможно, просто хотел сказать, что с планеты Ньютаун. Ньютаун же сам себе в некотором роде планета, нет? Но, возвращаясь к «Девчонкам» — где они были всю мою жись? Звук у них мускулистый и чисто–женский, натянутый и добивает до человеческих голов убойными зацепами. Мое предскозание: эти девчонки взлетят астрологически.

Следует добавить: для глаз они — чистая кислота. О Бэби Бэби, пардон за каламбур. Лэсси — совершенно другая «Дырка», ага, эта девчонка — определенно астралийский ответ на вопрос про Кортни. А Пупсик — обожаю этот рык! Не то чтобы внешний вид Зделал из девчонок рок–звезд или как–то. Но я никогда не видел такой сексуальной энергии, что мульчировала с одной сцены, мужской или женской, а Пажа с Плантом[124] я видал (шучу). Серьезно — «Девчонки» пробивают по–крупному.

У «Боснии» посередь четвертой песни взорвался усилок, но они летели на превосходных вибрациях, которыми зал наполнили «Девчонки», и никто, похоже, не заметил. Ритмичные близнецы были в отличной форме, а лидер Джейк полностью настроен: хорошо видеть, когда он так увлечен музыкой, потому что иногда он слишком жоманен или как–то. Ох черт, «Босния» — ведущий состав, надо им было больше внимания уделить, но простите, парни, у меня место закончилось. Потом еще пересечемся.

Дес Гниль, «По барабану»

§

Игги лежал на спине. Ревор растянулся поверх него, и, нежно поерзывая, оба медленно терлись сосками. Учитывая, что у Игги их шесть, а у Ревора семь, три из которых теперь были проколоты, упражнение получалось крайне сенсуальное.

— Ммммм. Тааак хорошоооооо, дружочек. Повв алья йемсяв сни гуу…

Как все влюбленные, Игги и Ревор разрабатывали собственный язык.

— Звя книвм ойзв онок, — ответил Ревор. — Ме дова йябу лоч касл адки йпир ожок. Не против почесать мне за левым ухом? Ахх. Вот так. Сиб. — Глаза его вращались спиралями, как цевочные колеса в циклон.

Игги засмеялся.

— Ох, Рев, — вздохнул он, глядя в эти безумные очи. — Когда–нибудь слышал песню «Подпольных Любовников» «Твои глаза»[125]? Это они для тебя написали. — Игги дрыгнулся, смахнув Ревора, перекатился, нежно припечатал приятеля к полу, зажал один из трех его лимонных сосков в зубах и стал грызть. — Йяу ефф, йяу ефф… — бормотал он, а губы его трепетали по животику Ревора, от чего тот ахал и хихикал.

— Сви нгуйс кор ейс омн ой! — вскричал он, не успевая перевести дух.

— Сви нгуйта нцуи пой! — удовлетворенно ответил Игги, не разжимая челюстей.

— Вот они. — Сатурна поманила Небу. Та привстала на цыпочки и заглянула через плечо Сатурны: две зверушки сплелись клубочком в чулане для мусора. Неба подавила смешок.

Вернувшись в подвал, Сатурна зажгла мускусную свечу и нагнулась поцеловать Небу в шею, где до сих пор заживал последний Пупсиков укус любви.

— Давай я приложу алоэ–вера, Темная моя, — сказала она.

— Зверюшки и девочки, — размышляла вслух Неба, пока Сатурна втирала мазь ей в кожу. — Вот по крайней мере две категории форм жизни в этом доме, у которых нет проблемы с концепцией отношений.

— Мы на этой Земле лишь на краткий срок, — ответила Сатурна, вытирая руки и откидывая черные атласные простыни с постели. — Глупо этим не пользоваться на всю катушку.

— Знаешь, вот что смешно: я уверена, что Джейк считает, будто по–своему этим на всю катушку и пользуется.

— Может, и так, — признала Сатурна, рассупонивая Небу и наблюдая, как чувственно спадают на пол у лодыжек слои бархата и кружев. — Может, и так.

§

Джейк запланировал понедельник до отказа. Во–первых, нужно заскочить в банк и проверить, не пришло ли пособие. Затем… да вроде бы, на самом деле, и все. Он поставил будильник, чтобы день начался пораньше. Но первым его разбудил телефон. Тррринг. Тррринг. Джейк застонал и натянул подушку на голову. Трринг. Трринг. Джейк снова стащил подушку с головы и осоловело прислушался, не шлепают ли к телефону чьи–нибудь ноги. На фронте шлепанья ног — тишина. Трринг. Трринг. Может, звонильщик сдастся. Секундочку! А может, звонит Бэби. Намотав полотенце на талию, Джейк совершил безумный бросок к телефону. Прежде чем поднять трубку, он отдышался.

— Э–э, хел–ло? — пробормотал он, на всю фигню разыгрывая сексуальный сонный голос. По его опыту, это виртуально означало кучу бабок.

— Это Джейк?

Он узнал голос. Трейси, женщина, которая подписывала банды играть в «Сандрингаме». Прямая, как игла старого граммофона, Трейси особо не располагала временем на любезности. Вроде, например, «алло». Джейк представлял, как она сидит в своем кабинетике над баром, в углу накрашенного черным рта болтается сигарета, одна рука прочесывает непокорную шевелюру — в самой прическе ирония, — а другая до побеления в костяшках сжимает телефонную трубку, словно та может дать деру.

— Это Джейк, — подтвердил он со вздохом, отбросив сексуальность и оставив разбираться с абонентом лишь сонность в голосе.

— Разбудила? Это Трейс.

— М–м. Скокавремя? — Тон у него стал укоризненным.

— Одиннадцать тридцать, — отрезала она. Запугать Трейси было нелегко. В ее должностные инструкции входило говорить «нет — значит нет» произвольному количеству рокенролльных соискателей, которые настойчивостью компенсировали нехватку таланта и оригинальности. — Уже не вполне первый луч зари, Джейк, — сухо заметила она, затягиваясь сигаретой. — Мне кажется, тебе нужна настоящая работа.

Джейк спустил ей это с рук. Он знал, что таков ее стандартный способ расшевелить музыкантов. Никто не встает до разгара дня, если не вынужден. Уж ей ли не знать.

— Чётакое? — зевнул он.

— Слыхала, сейшак в воскресенье состоялся. — Она присвистнула. — Лучшие отзывы за все то время, что я тут, короче, а это уже как полторы жизни. — Трейси было двадцать пять. Она подписывала команды в «Сандо» четыре месяца. — Поэтому я не буду припоминать тебе изменения в программе. Сам знаешь порядок. Короче, мы хотим обе банды обратно как можно скорее. Раньше всего могу забить вас на субботу через неделю. Пойдет?

— Ага, клево, — приободрился Джейк. Субботний вечер. Это настоящий прорыв. «Босния» уже целую вечность играла по будням и временами по воскресеньям.

— Не хочешь дать мне контакты «Роковых Девчонок из Открытого Космоса»?

— Могу им передать. Я их увижу. На самом деле телефона у них нет.

— Шутишь! Даже мобильника?

— Не–а.

— Невероятно. Э, Джейк. Старик.

Джейк философски напучил губы, ожидая удара. Когда определенные люди называют тебя «старик», это не значит «дружище». Это может означать «обсос», «мудень», «хуй–с–горы», «недоебок». Кроме того, это может означать, что говорящему — «старикану» в данном случае — нужна от «старикуемого» какая–то услуга, и больше того: он знает, что услуга эта праздника старикуемому не сделает.

— Мне бы, э–э, хотелось, чтобы «Девчонки» были основным составом. А вы на разогреве, старик.

— …

— Тебе нормально? — Тон ее подразумевал, что если ему не нормально, ей это без разницы.

— Ага, как угодно, — ответил он. Одна его часть — не–то–чтобы–я–этого–хотел–или–как–то–но–если–успех–стучится–в–двери–я–скажу–заходи–чувак–где–тебя–носило–всю–мою–жизнь — вознегодовала. «Что? — с пеной у рта возопила она. — Мы рубимся уже много лет, а эти девки врываются, и мы их поощряем, и помогаем им, и дарим первый концерт, а потом стоим себе и смотрим, как они обходят нас на вираже?» Затем где–то шибался по темным задам даже самой просветленной души Неисправимый Самец — он высказывал сантименты столь же постыдные, сколь и непроизносимые. Типа: но они же ДЕВЧОНКИ, ради ёба! А мы — МАЛЬЧИШКИ! Так нечестно! Так нечестно! Однако третья — к счастью, самая большая — часть Джейка из чистого ликования хлопала ластами и крутила мяч на носу. «Девчонки» потрясны, а Бэби — такая четкая. Просто ебицкая звезда, и он будет счастлив даже настраивать ей гитару. А кроме того, может, если он ей скажет, она подарит ему смачный поцелуй, потом одно потянет за собой другое, а то потянет за собой третье, потом четвертое, потом…

— Значит, в субботу через неделю.

— В субботу через неделю.

Скользнув обратно в постель, Джейк понял, что уснуть ему трудно. Он сел, покрутил какое–то время дреды и обозрел свое одежное царство. Перегнулся через край, поискал самые неиспачканные трусы, кратко их обозрел и, вывернув наизнанку, натянул. В какой–нибудь из ближайших месяцев в самом деле надо будет устроить постирушку.

А может, и нет. Не за горами Ньютаунский Фестиваль. Два года назад, на пике своей швейной фазы Торкиль и Тристрам сотворили огромный стог одежды на продажу и запихнули его в такой огромный зеленый мешок для мусора. Но утром — а утра им удавались не лучше, чем Джейку, — они по ошибке схватили не этот мешок, а тот, в котором хранили грязное белье. Как впоследствии выяснилось, распродали они все до последнего лоскута — даже предметы нижнего белья, заскорузлые до хруста. И носки, которые уже могли не только сами гулять по улицам, но и развили в себе расстройства личности. Также выяснилось, что близнецам осталась вся сшитая одежда, а прибыли хватило на покупку новых «даксов», коробки пива и дюжины компактов. Близнецы не оглядывались ни разу. Фактически, они смотрели только вперед — ожидая Золотого Века, когда все люди Ньютауна (ибо только в Ньютауне такое возможно) будут просто передавать друг другу свою старую одежду и тем самым приобретать себе целые новые гардеробы, которые не нужно будет стирать. На следующий год Джейк подбросил в кучу и свое грязное белье, добавив к нему и простыни. Прости Господи. Он до сих пор не сменил постель. Надо бы раздобыть новую на случай, если Бэби… если они с Бэби…

Джейк рассмотрел эту возможность в деталях. Он толкал ее и тянул, тер и гладил. Ммммм. Эти антенны. Ох, мужик. Мммм. Где же салфетки, когда они так нужны? Он глянул на часы. Двадцать минут первого. Пора уже и встать. Зевая, он натянул простыню на голову. Еще десять минут — и его здесь не будет.

§

По мостику над головой быстро простучали шаги. Хлопнула дверь. По космолету, нацелившемуся к Земле, разлилась жуткая тишина. Внезапно воздух разодрали вопли. Кверк подпрыгнул. Ихор в нем похолодел. Опять вопли.

— Только не жидкий кислород! — завизжал кто–то. — Не размешивай жидкий кислород!

Что, во имя квагааров[126], происходит? Готовясь к худшему, Кверк подал знак двум боргам. Те поскакали по трапу через три ступеньки — копыта звенели по металлическим перекладинам так, словно муниципальный мусоровоз столкнулся с Пабло Перкуссо. Вопли прекратились так же внезапно, как начались. Капитан распахнул дверь, и его приветствовала толпа виноватых ухмылок. Чужие смотрели по видео «Аполлон 13» — кассету какой–то альфа умыкнул из проката «Видео–Ид» год назад, когда последний раз был на Земле. Как правило, чужие считали Тома Хэнкса сокрушительно неотразимым. Большинство смотрело фильм уже с полсотни раз, и диалоги отлетали у них от зубов. В популярности это кино уступало только «Дню Независимости»[127]. Кассету с приближением Кверка поставили на паузу и теперь все с покаянным видом ждали, когда закончится его нотация, чтобы можно было досмотреть.

— Ладно, Хьюстон, — мрачно прошептал зета–ретикул. — У нас тут проблема.

Кто–то хихикнул, за ним кто–то еще, и вскоре весь отсек пфпфпфыкал от тщательно подавляемого хохота.

Кверк вздохнул — мерцающее маленькое вибрато, — вышел из отсека и закрыл за собой дверь. Видео пошло снова, а вскоре снова пошли и вопли. Кверк вернулся в контрольную рубку и положил голову на консоль.

Боже, как это тяжко. Неужели других чужих никак нельзя заставить прилично себя вести?

Боже, как это тяжко. Неужели других чужих никак нельзя заставить прилично себя вести?

Боже, как это…

Кверк снова вздохнул. Бог явно не придет ему на помощь ради вот такого. Иногда Кверку чудилось, что Богу он просто не нравится. Мысль внушала уныние. Взгляд его метнулся к спидометру. Ф–фух. Под самый предел, но не выше.

§

— Джейк, дружище, сейшак прошел так, что начался заново.

Второй концерт в «Сандо» оказался еще триумфальнее первого.

— Чпок. — Джейк стукнулся стаканом с Тимом. После закрытия «Сандо» все переместились в «Сонь», паб для тех, кто ими не был, по крайней мере — ночью. Со своей позиции, опираясь на стойку, Джейк мог следить за роем почитателей, кружившим вокруг Бэби, Пупсика и Ляси. А почитателей было много. Почему Бэби не может быть с ним и только с ним?

— Прости? — Джейк вдруг понял: Тим что–то ему говорит

— Дружище, — говорил Тим. — Ты против чего–то ангстуешь?

— Ангстую? Я? Не–а, — ответил Джейк, между тем думая: а что, так заметно?

— Слушай, я знаю, каково тебе сейчас.

— Правда? — В этом Джейк серьезно сомневался.

— Они — просто поп, дружище. Хороший поп, не пойми меня неправильно, четкий, сексуальный, независимый, ему как–то можно верить. Но, типа, десять, двадцать лет пройдет — и кого люди будут помнить? — Тим сам ответил на свою риторику: — «Боснию», мужик. «Боснию».

Джейк натянул улыбку:

— Спасибо, Тимбо. — Точно. Его мужское эго мучилось так, что рок–звездное забыло: его тоже смертельно ранили. Ради ёба. Спасибо тебе огромное, Тимбо.

Джейк отвернулся, чтобы не смотреть на Бэби, и понял, что уставился на весьма ногастую девчонку с короткими волосами, юбкой еще короче и смешинками в глазах. Джейк автоматически переключился в режим флирта.

— Что пьешь? — галантно осведомился он, кивая на ее почти пустой стакан.

Она ухмыльнулась. Джейк подхватил сигнал и ухмыльнулся в ответ.

— Извини, старина, — громыхнул у него из–за спины низкий голос. Владелец его вклинился между Джейком и девушкой, которая в знак приветствия забросила ему руки на шею. Джейк в смятении понял, что ухмылялись не ему.

Он всегда утверждал, что если не удается никого уболтать в «Сонях», тебе пора сдавать членскую карточку Ньютаунского племени и переезжать… переезжать… Что там еще есть? Как большинство тех, кто жил в Ньютауне, Джейк почти никогда из него не выезжал, а следовательно, имел весьма смутное представление о том, что еще бывает в смысле Сиднея. Теперь, похоже, ему самому настал черед отказываться от членства. Ничего, утешил он себя. Никто не видел.

Фига с два. Все это наблюдал Тим.

— Мне кажется, ты теряешь навык, — поддразнил он.

— По крайней мере, — сухо ответил Джейк, — некогда он у меня был. — Облом его не, типа, опустошил тотально. Девчонка миленькая, и он бы Ее Не Вышиб, но душа к процессу не лежала. А лежала она к тому, чтобы стоять примерно в двух метрах и миллионе миль отсюда и губкой впитывать пагубное обожание всевозможных ненадежных и неискренних льстецов с менее чем достойными намерениями, о которых ее следовало предупредить, если не предохранить от них вовсе. Ну, так, в общем, Джейк это видел. Иисусе, он же всех их знает — они в точности, как он!

§

На следующий день на завтрак в «Дочдочи» собралось целое полчище новых физиономий. Всего два сейшена — и девчонки открыли для себя поклонников. Поклонники, как они обнаружили, — это так же весело, как похищенные. А иногда и веселее. И разве не сказка, как прекрасно все они между собой ладят? Земляне так просты в обращении.

Ну, в большинстве своем, по крайней мере. Бэби сидела на коленях у одного похищенного постарше и подостойнее на вид, которому удалось выманить из ее бока пять маленьких пизд — по числу пальцев. Кроме того, она грызла горсточку гвоздей, которые ей подносила роскошная юная поклонница с бойкими грудками и лиловыми волосами до попы, стоявшая на коленях у ее ног. Эбола расположился на четвереньках в почтительном отдалении — метре–двух, — готовый выполнить любой хозяйкин приказ. Но была ли Бэби счастлива? Нет. Бэби думала о Джейке, не так ли? Она знала, что он ее желает. Но что–то не давало ему ничего по этому поводу сделать. А это, в свою очередь, не давало ей ничего по этому поводу сделать. Это все потому, что она чужая? С этим она ничего поделать не могла, верно? Да и зачем? Ммммм, хорошие пальчики. Ммммм. Джейк. Почему он не подошел к ней вчера вечером в «Сонях», почему не увел от всех этих людей?

Нет, она не одержима. Это смешно. Ей просто… м–нэ… любопытно. Она заинтригована. Увлечена. Озадачена. Ослеплена.

Одержима.

§

— Джейк! Ты чего вчера не остался потусить? — В дом шумно ворвались близнецы, Сатурна и Неба — за ними по пятам. — Мы все в конце загасились у них. Ох, мужик, — выдохнул Торкиль, — ты бы видел, где они живут. — Он плюхнулся рядом с Джейком, который возлежал на бурой софе, угрюмым глазом следя за перемещениями теннисного мяча по экрану телика. — Это, типа, летающее блюдце? На самой верхушке «Себела»?

Джейк воздел бровь. Глаз от телевизора не оторвал.

— Ага, — не унимался Тристрам. — Как же мы раньше туда не зарулили? Четко, как не знаю. Типа, смотришь в окно, а там Бонди с одной стороны, город с другой. Полная видорама. И какая ночь. Ни за что не поверишь, кто там был. Слыхал, как Эбола Ван Аксель объявил, как он остается в Австралии? Так угадай, где он шьется?

Голова Джека мотнулась кругом.

Нет. — В ужасе он ушел в отказ.

— Да, — подтвердил Трист. — Еще как да.

Джейк вдруг заметил, что на Торкиле — одно из платьев Бэби, лаймово–зеленое с бубновыми вырезами в рукавах. Неужели этот мир не может развалиться на куски по кусочку, как у всех остальных? Обязательно делать это сразу?

— Славное платьице, Торк, — сказал он, надеясь, что на глазах своих ощущает не вполне все же слезы. Ради ёба.

— Ага. — Торк самодовольно оправил тянучую ткань на коленях. — Ляси просто искрошила то, что было на мне, а мне же надо в чем–то домой идти.

Тут Джейк и вовсе встревожился.

— А вы, парни, вы…

— Мы что? — спросил Тристрам подозрительно невинно.

Джейк решил, что ему вообще–то не хочется больше ничего знать про вчерашнюю ночь. Его там не было. Что бы там ни случилось, оно случилось не с ним. По принципу необходимого знания знать ему об этом было обходимо. Он несколько раз быстро мигнул.

— По–моему, мы готовы, — объявил он, меняя тему. — К тому, что «Босния» в этом мире чего–то добьется. Я решил позвонить в «Аннадейл» и узнать, нельзя ли нам там выступить. С «Девчонками», разумеется.

— Четко, — сказал Торкиль, не прекращая пялиться на Джейка. У него что — слезы на глазах?

§

В трофической цепи сиднейского паб–рока отель «Аннадейл» располагался одним звеном повыше — хотя бы потому, что сцена в нем не сконструирована из молочных ящиков, бар находится в логичном углу и в зал помещается больше народу.

Старожилы сравнивали вечер «Боснии»/«Девчонок» в «Аннадейле» со знаменитым сейшеном, сыгранным «Полночным маслом»[128] в таверне «Выход на сцену» в 1980 году, когда в помещение, лицензированное на 129 человек, набилось почти 2000, а еще 500 остались бунтовать снаружи. Никто даже отдаленно прикинуть не мог, скольким удалось проникнуть тем вечером в «Аннадейл», — вышибалы, как и все прочие, попали под хаотически–эротические чары девчонок и голышом отплясывали «уйди–уйди» на бильярдных столах.

— Я так прикидываю, пора в путь, — заметил Джейк близнецам, когда все закончилось. Они подпирали собой комби, дожидаясь, когда девчонки извлекут себя из бурливого роя поклонников, которые осадили их в ту же секунду, когда они вынырнули из служебного выхода, и теперь, час или больше того спустя, по–прежнему их окружали. Виднелись только подскакивающие антенны.

Торкиль недоверчиво посмотрел на Джейка:

— Ты девчонок не хочешь ждать?

— Ты же, типа, не ревнуешь или как–то? — Тристрам тоже был шокирован.

Джейк оделил обоих презрительным взглядом.

— Вы оба меня разочаровываете, — вздохнул он. — Глубоко разочаровываете. Как будто бы. Я имел в виду — очевидно, — что нам пора в дорогу с этим шоу. Гастроли. Я смотрю в будущее и вижу Мельбурн, Канберру, Брисбен, Байрон–Бэй. У вас уже что–то назначено? Говорите сейчас или покойтесь с миром.

Лица близнецов вспыхнули, словно пара софитов.

— Давай, — восторгнулся Торкиль. — Мне, кажется, все равно уже давно полагается долгая увольнительная от пособия.

— А я, — объявил Тристрам, — проверю ежедневник, но, похоже, у меня ничего не запланировано на следующие, э–э, лет двадцать. Поэтому, типа, когда угодно меня устраивает. — Он подпрыгнул, долбанул кулаком воздух и заулюлюкал. — Рок–ебицки–ролл.

Комби Кейт встревожилась. Они же не планируют ехать по всем этим дорогам на ней, правда? В ее возрасте допыхтеть до магазинов — уже травма. Ее прошибло холодным радиаторным потом. Чем больше она думала о том, как скажется подобное путешествие на ее больных суставах и стартере, тем больше убеждалась, что нервный припадок неминуем.

Перед Джейком предстали две хорошенькие девчушки с бинди на лбах, перьями в волосах и похотью во взорах. Вот теперь больше похоже на правду. Джейк испустил свою убийственную улыбку и свернулся чувственной расслабленной кривой. Поднес к губам сигарету, вздернул бровь и перевел взгляд с одной на другую.

— Зра–ассьте, — протянул он.

— Э, привет? — ответила одна с зеленым блеском на щеках. — Мы как бы это… очень большие поклонницы?

Джейк раздулся от гордости.

— «Девчонок»? — продолжала между тем девчушка. — И мы хотели спросить, вы не могли бы нам у них подписать…

Дело уже шло сильно к утру, когда Бэби, Пупсик и Ляси наконец подскакали к комби, пузырясь от выступления и обожания и извиняясь, что так всех задержали.

Но для начала нужно было с толкача завести бедняжку Кейт. Бэби сделала это кончиком мизинца.

§

— Эротика, — фальшиво распевал Эрос. — Эротика.

— Невротика, — дразнил его попутчик–роид, проносясь мимо и отказываясь вовлечься даже в малейшее столкновение. — Донкихотика.

— Деспотика, — гикал другой. — Идиотика.

Он врезался прямехонько в первого, только чтобы досадить Эросу. Во все стороны полетели астероидные обломки, а в пространстве разнеслись их вопли наслаждения.

Если они не желают с ним играть, оставили бы его вообще в покое.

В расстроенных чувствах Эрос пыхтел и пыжился, однако по–прежнему не мог соскочить с орбиты. Но что–то у него все же получилось. Филиппины пережили несколько мелких извержений вулканов, в кипящих грязевых источниках Новой Зеландии интенсивно забулькало, а Пекин слегка поежился на своей геологической платформе. Чувствуете, как Земля движется у вас под ногами?

§

А в тайной утробе Пентагона, поблизости от смычки тонкой кишки «Наступательных Стратегий» с толстой кишкой «Военной Разведки» в глубине пребывала сравнительно незаметная дверь, куда заходили очень немногие; за дверью происходило такое, за что Фокс Малдер с радостью отдал бы свою правую руку — и руку Дэны Скалли в придачу. На двери был помещен знак, который нетренированному глазу мог бы показаться запретом на фрисби. Под логотипом — натрафареченные буквы: «НЕТПОЧВЭ».

Здесь находилась штаб–квартира очень–очень засекреченного и крайне жуткого Негражданского Тайного Проекта Отлова Чужих и Внеземной Экзотики. Но кабинеты, располагавшиеся за незаметной дверью, были далеки от скромности. Внутри находилась обширная библиотека, компьютерный центр и хорошо укомплектованная лаборатория, несильно отличавшаяся от отсека сексуальных экспериментов на «Дочдочи». Среди прочего, О Чем Вам Не Хотелось Бы Знать, было и то, что лежало в небольших контейнерах, похожих на гробы, — они занимали собой шкаф охлаждения в целую стену. Единственным украшением здесь служили плакаты «Разыскивается» с портретами и описаниями Инопланетянина, разнообразных клингонов и капитана Кверка.

Когда зазвонил телефон, человек, управлявший НЕТПОЧВЭ, — генерал Майксон по прозвищу «Шакал» — как раз изучал телевизионный рекламный ролик, в котором, похоже, снимались подлинные инопланетные актеры. Поставив видак на паузу, он стукнул по кнопке селектора. Затем опустил свой воинский корпус в кожаное кресло на колесиках, выпятил огромный подбородок Ракеты Роджера[129] и гавкнул решетке селектора:

— Майксон.

— Бо Дэвиди. Связь с общественностью.

Связью с общественностью Майксон не особо увлекался. Из пепельницы он вытащил дротик и метнул его в плакат с Кверком. Метательный снаряд угодил капитану точно в середину выпуклого лба.

— Ну, Дэвиди, — сказал генерал. — Что на этот раз? — Он взял еще дротик. — У меня не весь день свободен.

— Когда–нибудь слышали о группе под названием… э… сейчас проверю… вот, «Персоны, Озабоченные Реальностью Атаки на Наш Общий Интегрированный Дом»?

Майксон закатил глаза:

— ПОРАНОИДы. Психи все как один.

— Жестковато вы их.

Генерал пожал широкими войсковыми плечами:

— Можешь сам по буквам написать, Дэвиди. — Он поковырял в носу и обследовал добычу на предмет наличия инопланетных спор.

— У меня тут журналист из «Тайма» хочет комментариев на заявления этой группы, что военные утаивают информацию по контактам с чужими.

— Отрицай. Всё. — Иногда Майксон не верил в реальность этих парней из пиар–службы. Там все сплошняком — «горит дома свет, но никого дома нет». Тьфу ты! — беззвучно произнес он в трубку.

— Других комментариев не будет?

— Нет. Это все?

— Да тут вообще–то еще кое–что. Не знаю, захочется вам с этим возиться или нет. Но от наших источников в Сиднее поступает разрозненная информация, что там неожиданно приземлилась стайка зеленокожих чужих женского пола, и они, э, организовали рок–группу.

— Зеленокожие чужие женского пола. Рок–группа. — Майксон снова закатил глаза. — И тебе опять нужен комментарий?

— Если вы…

— Я — нет.

— Ладно. Не проблема. Спасибо, генерал.

— Мое удовольствие.

Рок–группа, ради всего святого. И где, к ебеням, находится этот Сидней? Что это за имя для места? Как говорить — «я сиденец», что ли?

Я вас умоляю.

§

— Жарко, как не знаю, — пожаловался Тристрам, вытирая лоб рукавом своей футболки с именем Карен Карпентер[130]. Лето в Ньютауне — это сауна. Больше всего в своем непреклонном черном страдали готы. Но в Ньютауне белое не носилось никем, даже летом. О, конечно — яппи, которые энергично старались облагородить это место, — они белое носили. Но на самом деле они к Ньютауну отношения не имели. Они не считались.

— Было б легче, если бы ты не включал духовку, знаешь, — заметила Сатурна, которая только что заскочила домой за вязальными спицами и шерстью: у одной завсегдатайши «Фантазмы» ожидалось пополнение, и ей хотелось черный чепчик и пинетки для девочки.

— Нельзя испечь картофельных оладий, не включая духовку, — разумно оспорил это замечание Торкиль. — Без труда не выловишь. — Все посмотрели, как стена над духовкой чернеет от тараканов. От духовки они всегда гоношились.

— Членистоногие, как не знаю, — заметила Ляси: они ее поразили до глубины души.

Тристрам и Торкиль таращились на Ляси влюбленными глазами. Иногда она несла полную ахинею.

Сатурна в смятении покачала головой и вышла, обмахиваясь черным кружевным веером. Они с Небой, разумеется, обожали Пупсика и никак не могли понять, почему другие чужие — тоже, в конце концов, девочки — поощряют в мальчиках худшие привычки и странный юмор.

— Знаете, все было бы иначе, если б мы разослали демки, — сказал Джейк. Она ведь не станет взаправду, ну это, в общем, заниматься этим с Эболой Ван Акселем, правда? Заслать обе группы на гастроли, и чем скорее, тем лучше, — вот что, по его внезапной мысли, гарантированно отвлекло бы ее от этого тролля.

— Ну? Так давайте их запишем. — Бэби соглашалась на все. Это у нее воображение разыгралось, или Джейк действительно избегает ее взгляда?

— Не так–то просто, — сказал Джейк. Он посмотрел на близнецов. Они договорились представить план девчонкам все вместе. Но когда Джейк глянул на Тристрама, тот созерцал потолок и барабанил руками по столешнице. Правойлевойправойправойлевойправойлевойлевой. Торкиль изучал столешницу и барабанил по ручкам кресла. Правойлевойправойправойлевойлевой. Перкуссивным типам всегда есть чем заняться, если воцаряется неловкость.

— Почему? — спросила Бэби. — Какие–то непрелые опята или что?

— Правильно будет — «непреодолимые препятствия». Ну, типа.

Девчонки уже прочли у мальчишек в умах. И знали, что сейчас мальчики будут выхаривать деньги. Девчонкам было все равно. Раскошеливаться так раскошеливаться. Чпокать деньги «Цапоматиком» легко. Им просто нравилось смотреть, как мальчишки извиваются.

Поэтому девочки собрали хорошенькие лобики морщинками и понаклоняли головки вбок, идеально изображая землянское замешательство.

— Ну? — вопросила Ляси. — Так в чем дело?

— В деньгах, — выпалил Джейк, нехарактерно занервничав. — Ну, сами понимаете, — лепетал он дальше. — На студию и все такое. — Тут он умолк. Таким разводилой он еще не бывал. Хотя пропозиция была вполне законна. Он и ради них старается, в конце концов.

— Да, мы знаем, — хмыкнула Бэби. — И мы за это благодарны.

— Прости?

— Не бери в голову. — Пупсик выгребла все из карманов и вывалила на стол несколько толстых денежных рулончиков. — Сколько нам нужно?

— Хорошее начало, — выдохнул Торкиль. — Это очень хорошее начало.

§

Джейк разослал два компакта почтой по всем точкам восточного побережья, после чего начал эти точки обзванивать. Если не висел на трубе, то валялся под Кейт — приводил ее в форму перед гастролями. О–ё–ёй! Полегче с выхлопной трубой.

Девчонки посовещались с похищенными. Те вместе с поклонниками присмотрят за блюдцем. С Эболой прощание вышло нервным — он умолял взять его с собой хотя бы таскать аппаратуру. Микшером. Кем угодно. Генри они уже с собой пригласили. Но с Эболой в туре Джейк никак не сможет смириться.

Близнецы, с другой стороны, считали, что будет истерически.

— А что ты знаешь о перетаскивании аппаратуры, Ебала? — подкалывали они.

— Всё, — убежденно отвечал тот. — Я назубок знаю кредо гастрольного администратора.

— И каково же оно, Еб?

Эбола весь раздулся и отчеканил:

— Мокрое — пей, сухое — кури, если движется — еби, если нет — кидай в кузов.

Близнецы переглянулись. Серьезный парень.

В итоге Бэби удалось подкупить Эба одной из своих волшебных улыбок и клятвой, что по возвращении она позволит ему целовать ее ногу целых десять минут — причем, без сапога.

§

По получении демок разнообразные точковладельцы ставили компакт «Девчонок» нон–стопом и принимались любить тех или то, что оказывалось под рукой: дружков, подружек, соседей, домашних животных, телевизионные приемники — по многу часов кряду. Как правило, о работе они вспоминали только через несколько дней. А вспомнив, первым делом кидались к телефону и сообщали, что мега–мега–заинтересованы в «Девчонках». Им, в общем–то, все равно, кто будет у них на разогреве. «Босния», фигосния…

§

— У нас будет целая гора времени на поболтать, когда вернемся, Джордж. Честное слово. — Бэби помахала Джорджу на прощанье. Ему хотелось обсудить с девчонками конец света до их уезда, но они постоянно откладывали дебаты. Молодежь. Вечно спешит. Чужая молодежь, судя по всему, от обычной ничем не отличается. Что тут поделаешь? И Джордж покандюхал к себе.

Бэби сложила свое немаленькое тело на переднее сиденье комби рядом с Джейком, который устроился за рулем и разогревал двигатель. Остальные разместились позади с оборудованием.

— Давайте автотранспортироваться! — завопила она, захлопывая за собой дверцу. Та оперативно сорвалась с петель.

Ай, — хныкнула Кейт. — Больно.

— Блядь, — сказал Джейк и вылез посмотреть. — Я ожидал капризов, но все же рассчитывал, что хоть от дома она отъедет. — И он раздосадованно пнул бампер.

Разве можно так относиться к даме? У Кейт дурной стресс не прекращался с тех пор, как ее мнения не спросили у «Аннадейла».

Пупсик порылась в сумочке и извлекла моток «Обмотай–Сушки». Затем выпрыгнула наружу и примотала дверцу обратно. Похоже, сработало.

— Йи–х–ха–а! — возопил Торкиль, когда они наконец выехали со двора.

— Х–ха–йи–и! — отозвался йоделом Тристрам.

— Ябадабаду! — завизжала Бэби.

[РИС 1, СТР 209], — заулюлюкала Ляси.

[РИС 2, СТР 209]-чего? — в унисон поинтересовались Торкиль и Тристрам. Девчонка ебицки потрясна.

— Извините, — хихикнула Ляси. — Это у меня нефонский проскользнул.

Примерно через час на прибрежной дороге Кейт, которой чем дальше, тем больше и драматичнее становилось жаль себя, подавилась, закашлялась, принялась отплевываться, перхать, харкать, чихать, шмыгать, у нее свело суставы и поднялась температура. Свернувшись калачиком на обочине, Кейт отказалась трогаться с места, лишь время от времени жалко постанывая или скуля, когда Джейк тыкал ее в зажигание.

Тристрам не выдержал первым:

— Ай–яй, лапши–кидай. — Вот и все, что он сказал. Не очень полезно при сложившихся обстах.

— Дайте я погляжу, — предложил Генри, вслед за Джейком огибая фургон. Выскочила Пупсик, отпихнула Генри плечом в сторону, да и от Джейка отмахнулась. Открыла капотик сзади и ласково погладила двигатель, что–то тихо при этом бормоча.

Примерно пять минут спустя Пупсик велела всем садиться в машину и объявила, что поведет сама. Они с Кейт пришли к обоюдоудовлетворительному согласию. Кейт будет держать себя в руках и постарается выработать более позитивное отношение к происходящему. В обмен Пупсик подкачает ее своей необыкновенной инопланетной энергией. Скользнув ключом в зажигание, Пупсик самодовольно ухмыльнулась — Кейт заурчала. Под общие вопли восторга Пупсик разогнала комби до пределов скорости, а затем и еще дальше. Девчонка, в конце концов, летающие тарелки привыкла водить. Просто шофер из преисподней — то она гнала по разделительной полосе, то ее сносило к обочине, а местами она просто шла на взлет и перемахивала пробки по воздуху, если это казалось забавнее. Кейт была счастлива, как Ларри, который до сих пор был крайне счастлив. Все девчонки настроили антенны на частоту полицейских радаров, и Пупсику удавалось вернуться в пределы скорости и на нужную полосу — ну, более или менее — всякий раз, когда им грозила засада.

Матерые рок–музыканты вечно стонут, как скучно ездить на гастроли. Не знаю, по каким дорогам ездили они, но девчонкам с мальчишками, видимо, попалась трасса гораздо лучше, ибо они тащились.

Вскоре после отъезда Торкиль и Тристрам извлекли полный комплект фармацевтических средств и принялись угощать всех вокруг. После этого подробности путешествия несколько затуманились. Хоть иногда и рисовались четче. В другие разы они могли немного растягиваться по краям, или пухнуть и чвакать при касании, либо вокруг них клубились разноцветные краски и ко всему прилипали глаза. Время от времени подробности эти принимались как бы вибрировать и околдовывать, или невыразимо печалили, или же мятно доводили до исступления. А были и такие, что просто как бы ускользали и терялись, и больше их никто не видел.

Вот вам некоторые из восстановимых подробностей: участники играли в настольные игры в параллельных всюхах; проводили межкультурный землянско–нефонский обзор того, что́ на каждой планете считается несказанно омерзительным, с целью разработки космической Скользящей Шкалы Тошнотности; рисовали картинки и писали сообщения на дверцах Кейт — с ее позволения; подпевали радио — громко и не попадая в ноты, извлекая барабанные соло из стенок салона черепушками друг друга. И так — лишь первые шесть часов. До Мельбурна они еще даже не доехали.

Кислота. Спид. Кир. Спид. Дурь. Спид. Гашиш. Спид. Экстаз. Агония. Закидывай. Вкидывай. Тут и там. Уиииии. Чужие. Уииииииии.

Вжжжжжжжжжжжжжжик! Мельбурн! Вжжжжжжжжик! Канберра! Вжжжжик! Это зона летающих синих вомбатов, или дело во мне? Вжжжак! Мы это, к черту, где? В Калбарри? А Калбарри — это нахуй где? У кого карта? Ох блядь! Вжжжжжжжжжжжжжик! Вжжжжжжжжик! Брисбен! Фу. Вы обязаны впустить нас, мы — банда.

§

А в Ньютауне Джордж смотрел пятичасовые новости вместе с Игги и Ревором. Он расположился в своем любимом кресле, с лица не сползало беспокойство, а руку не покидала жестянка горькой «Виктории». Зверюшки бок о бок лежали на полу, головы — на передних лапах, глаза не отклеиваются от экрана. Правительство объявляло крупную программу обезлесения, нацеленную в первую очередь на национальные парки. Натуральные овощи и фрукты облагались повышенным налогом как предметы роскоши, устанавливалась «горячая линия», чтобы граждане закладывали натуропатов и преподавателей йоги. Курение марихуаны провозглашалось серьезнейшей угрозой национальной безопасности и семейным ценностям. Джордж заметил, что по «Эй–би–си» новости шли теперь под музыку. Полечки для Мрачного Мира.

Джордж покачал головой и глотнул пива. Среди политиков свирепствует свинячье бешенство. Аполькалипсис наших дней[131].

Кроме того в выпуске новостей: китайский ИСЗ «Красная звезда» взорвался при столкновении с крохотным обломком космического мусора. Обломок считается одной из утерянных деталей «Космоса–1275», советского ИСЗ, пятнадцатью годами ранее в свою очередь столкнувшегося с другим крохотным обломком космического мусора. Все больше и больше космического мусора запускается подобными инцидентами на непредсказуемые орбиты, говорил репортер. Возникает опасность неконтролируемой цепной реакции взрывов, которая укутает всю планету непроницаемым слоем обломков и осколков.

Новости закончились. Джордж угрюмо посмотрел, как высокий смуглый придурок в бриджах гоняется по лугу за розовощекой девицей в детской шляпке. Джейн–блин–Остен[132]. Мир катится к концу, а мы все смотрим Джейн–блин–Остен, думал Джордж.

— Знаешь, Рев, — задумчиво молвил Игги, — интересная деталь: китайский спутник был взорван обломком советского спутника. Мне кажется, это проливает некоторый свет на ту проблему, которая не дает моему хозяину и твоей хозяйке сойтись.

— Это как?

— Легко, — принялся излагать Игги. — Наши прежние отношения возвращаются и не дают нам покоя. Нет, даже хуже, чем просто не дают. Фрагменты взорванных интимных связей могут вернуться и взорвать нас. Джейку несколько раз делали больно. Он притворяется, что нет, что у него все четко. Однако в его окологоловном пространстве летают смертельные обломки психического мусора, я в этом уверен.

— Ты такой мудрый, — проворковал Ревор. — Ты просто взрываешь меня.

— Может, между ними что–нибудь произойдет на гастролях, — сказал Игги. — Должно ведь, как считаешь? Близость смертельна. Думаю, Джейк на это и надеялся.

— И Бэби, — кивнул Ревор. — Только мне почему–то кажется, что этого не произойдет. У расы хозяев с этим какие–то сложности. — Он поднял голову и лизнул Игги в язык, который от жары свешивался наружу. Хлюп. — Там, где никакие сложности не нужны. — Хлюп хлюп. — То есть, у нас же нет с этим сложностей, правда? То есть, я же просто могу посмотреть на тебя и сказать: «Я тебя обож–жаю, Игги–вигги–пу».

Уши Игги навострились, улыбка растянула его физиономию и, неожиданно вдохнув, он всосал Ревора себе прямо в глотку. Задние лапы зверюшки и хвостик торчали у Игги между зубов. Хвостик при этом вилял.

— Дав айроке нроллбэ бии, — проурчало откуда–то из бультерьерова живота.

§

К тому времени, как девчонки и мальчонки вкатились в Байрон–Бэй сыграть последний концерт гастролей, все они были совершенно пришпорены, отвратительно выпотрошены, вперлись по гастролям дальше некуда, выломались из гастролей прочнее некуда, абсолютнейше в бреду, опаснейше в мании, до невероятия в депрессии, с мозгом, на сто процентов выебанным наркотиками, и с отчаянной жаждой как больше, так и меньше того, к чему поклялись не притрагиваться прошлой ночью. Они приехали куда надо.

Байрон–Бэй — к югу от Брисбена, к северу от Сиднея, к востоку от всего на свете за исключением Лос–Анджелеса — городишко, угнездившийся между роскошнейшими пляжами и потряснейшими джунглями. Репутация утверждала, что место это — целебное. Байрон–Бэй почитает тебе по Таро, поучит танцу живота, полечит кристаллами, покажет йогу, разберет тебя по косточкам на «мастер–классах», погрузит в бассейны, промониторит ауру, промассирует ткани, потрогает на здоровье, покажет китов, познакомит с дельфинами, поиграет музыки в пабах, пригласит на рейвы и даст полежать голышом на пляжах. Байрон–Бэй предоставит тебе своих дантистов–натуропатов и холистов–хиропрактиков. Байрон–Бэй воткнет одуванчиков тебе в латтэ, гуарану в коктейль и любой наркотик в руку. Только попроси.

— Грибочки есть? — вот что попросил Джейк.

На часах было около десяти утра. Банда свалила с Золотого берега после сейшена в «Игротеке» и прибыла в Байрон посреди ночи. Рехнуться, как не знаю. Они отправились прямиком на пляж, прыгнули в океан, а потом уснули на песке. Настало утро, они выползли на главную улицу и позавтракали в кафе «У Ринго».

Джейк и Бэби как раз прогуливались по главной улице направлением к пляжу, когда Джейк решил, что пора поинвестировать в местную экономику.

Джейк и Бэби вписались в Байрон–Бэй точнее некуда. Байрон в некоторых смыслах не слишком отличался от Ньютауна, только тут поменьше народу носило обувь и водилось побольше серферов. У каждого второго в Байроне имелись дреды и цветные волосы, а у некоторых даже кожа отсвечивала разными оттенками. В Байроне — неприрученном раю — круглый год проходил космический съезд. В Байроне скопилось больше свалявшихся волос, чем на складе викторианской мебели, больше колец в носах, чем на дюжине скотоводческих ферм. Хотя немногие из здешних дикарей опускались так низко, чтобы наниматься на оплачиваемую работу, некоторые управляли совершенно мобильными и не очень невыгодными коммерческими концернами. Джейк вступил в переговоры с одним таким предпринимателем — молодым человеком со спутанными светлыми волосами и наркотической улыбкой.

Пока они обсуждали систему мер и весов, Бэби огляделась и встретилась взглядом с яркими и сияющими глазенками одной юной дикарки с огромными розовыми дредами, зелеными искорками на щеках и в ансамбле, состоявшем, похоже, из единственной крохотной тряпицы лилового цвета и множества ленточек и колокольчиков. На сгибе руки дикарка несла корзинку — туда помещались болезная гроздь винограда, бланк пособия по безработице, некрупная бутылка и большая коллекция блесток и бусин.

— Ты чем пользуешься, старина? — выдохнула юная дикарка в пароксизме восторга. Со всеми своими колокольчиками звучала она положительно по–нефонски.

— Пользуюсь? — У Бэби не сложилось ни малейшего понятия касательно того, что́ собеседница имеет в виду.

— Для кожи, старина. Для кожи. Чтоб такой зеленой была?

— Это естественное, — рассмеялась Бэби, коснувшись щеки.

— У нас все естественно, — ответила юная дикарка, осчастливленная подобным ответом. Она неизменно была счастлива. — Мы все тут дети природы. Антенны твои мне тоже нравятся. Идешь на вечеринку полнолуния сегодня в «Эпицентр»? — «Эпицентром» была старая бойня на пляже, которая теперь служила кармически беспокойным, но в иных отношениях, очевидно, счастливым домом йогам, художникам, дикарям, хипейным кутюрье, земным богиням и прочим обитателям закраин цивилизации. Там имелись кафе, галерея и проводились лучшие танцевальные вечеринки в городе.

— Вечеринка полнолуния?

— Ну. Приходи — и вольешься во вселенскую семью. А вот тебе цветочная эссенция, чтобы подготовиться получше. Высунь язык.

Бэби высунула. Язык был бирюзов.

— Ох чувак. Ты такая четкая. — Дикаретка вытащила из корзинки бутылку и отмерила дозу из нескольких капель жидкости. Бэби незамедлительно пронаблюдала, как в небесах развертывается узор из яркоокрашенных маков. Когда маки поблекли, дикарка уже исчезла, а Джейк пялился на Бэби в изумлении.

Они двинулись к пляжу. Мимо пропыхтел фургончик с девятыми валами, нарисованными на дверцах, и штабелем серферских досок на крыше; орало стерео.

— Вон Ляси поехала, — сказала Бэби, заметив среди ирокезов и дредов две дерзкие антенны. Близнецы и Генри уехали в Нимбин нарыть себе того, что предлагало это драное горное селеньице + шмоточный базар. Пупсик же чпокнула себе доску и отправилась с ней к Проливу, где прибой любезно накатывал на берег идеальными трубами, по которым ей было удобнее кататься.

Байрон творил с людьми смешные штуки. В этот момент он творил нечто настолько смешное с Джейком, что тот протянул мосол и взял Бэби за руку. На одну идеальную секунду они вместе поднялись в воздух и рука об руку проплыли над улицей. Они посмотрели на океан, где, кувыркаясь, что–то праздновали стада дельфинов. Затем очень нежно соскользнули на землю. Джейк решился сообщить Бэби, что любит ее. Он падет на колени прямо здесь, перед пиццерией «Земля–и–Море», и сделает это. Я люблю тебя, Бэби.

Он посмотрел на нее и открыл рот. Давай. Ты можешь, Джейк. Он откашлялся.

— Бэби.

— Да, землянчик?

Черт! Не желает выходить, хоть тресни.

— Попробуй вот этих, — вместо этого сказал он. — Космические лепешки. — Вот, попробовал. Честно–честно.