/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Love story

Бремя страстей

Лайза Джексон

Страсть — так, пожалуй, можно точнее всего определить чувство, которое движет героями этого романа известной американской писательницы Лай­зы Джексон. Подчас бремя страстей вынуждает их совершать необдуманные, а порой и роковые по­ступки… Сопереживание героям, напряженное ожи­дание все новых поворотов увлекательного сюжета (который по традиции любовных романов заверша­ется счастливой для главных героев развязкой) — все это заставляет читателя с неослабевающим вни­манием следить за перипетиями повествования.

Лайза Джексон

Бремя страстей

Уважаемый читатель!

С разрешения моего издателя хочу поделить­ся с тобой той радостью и волнением, которые вызывает во мне выход в свет романа «Сокрови­ща» (русский перевод романа издан редакцией международного журнала «Панорама» в начале 1996 г.— Ред.). Эта книга стала воплощением моей мечты писать более объемные и более проникновенные, более чувственные книги.

Надеюсь, ты получишь удовольствие от «Сокровищ» — одного из моих самых любимых сочинений. Хочется верить, что ты познако­мишься и с моим следующим романом («Бремя страстей».— Ред.). В этом произведении рас­сказывается о судьбе двух единокровных сестер и соперниц Энджи и Кэссиди Бьюкенен, добива­ющихся любви сурового нелюдима Брига Маккензи. В книге тесно переплетаются тайные желания, беспощадная месть и смелая любовь.

Благодарю всех, кто уже не первый год ин­тересуется моими сочинениями. Я люблю полу­чать письма от своих читателей и надеюсь, что и ты черкнешь мне пару строк.

С самыми теплыми поже­ланиями Лайза Джексон
Lisa Jackson 333 South State Street, 308 Lake Oswego, Oregon 97034

ПРОЛОГ

1994

Эта женщина лгала. Лгала умело. Чертов­ски умело!

За годы, что Т. Джон Уилсон проработал в должности помощника шерифа, у него вы­работался нюх на лжецов. Ему пришлось по­знакомиться с «лучшими» представителями населения округа: дешевыми осведомителями, головорезами, ворами, профессиональными убийцами — и ему легко было распознать за­блудшую душу среди тех, с кем сводила его судьба.

Эта красивая женщина, не просто красивая, а состоятельная красивая женщина, что-то скрывала. Что-то очень существенное. То, что вынуждало ее лгать, демонстрируя при этом восхитительно белоснежные зубы.

Спертый воздух в комнате дознания пропи­тался едким запахом табачного дыма. Некогда бледно-зеленые стены успели покрыться серым налетом грязи и пыли за время, прошедшее с тех пор, как их закрасили в последний раз, еще до того, как начали урезать бюджетные ассигнования, но Т. Джон чувствовал себя здесь уютно и уверенно, восседая на крепко сбитом старом стуле. Он потянулся к нагруд­ному карману за пачкой сигарет, но вспомнил, что вот уже два месяца как бросил курить, и утешился пластинкой «Дентайна», которую не спеша развернул, сложил пополам и запих­нул в рот. Конечно, жевательная резинка не заменит доброй затяжки крепкой сигаретой «Кэмел», но с этим приходится мириться. По­ка. До тех пор, когда он, наконец, прекратит перманентную войну с пагубной тягой к нико­тину и вновь одержит верх старая привычка.

— Давайте пройдемся еще раз,— предло­жил он, откинувшись на спинку стула и забро­сив ногу в тяжелом ботинке на колено.

Его напарник, Стив Гонсалес, остался стоять, упи­раясь плечом в дверную раму и скрестив руки на худосочной груди; взгляд его темных глаз неотрывно был направлен на женщину, кото­рая оказалась в центре всего происшедшего: убийство, поджог, а возможно и что-то значи­тельно большее.

Нарочито небрежным жестом Т. Джон при­двинул к себе папку и начал листать страницы, пока не дошел до записи сделанного ею в от­сутствие адвоката заявления всего лишь нес­колько часов назад.

— Ваше имя?..

Ее янтарные глаза вспыхнули от возмуще­ния, но не вызвали в нем и намека на чувство вины за то, что ей придется снова пройти через всю эту процедуру. В конце концов, она обяза­на сделать это для него, коли ситуация не проясняется, а она явно не намерена сдавать своих позиций… Ну, надо же, вцепилась зуба­ми, как бульдог, и повисла. Репортеры никогда не отказываются от своих слов, во всяком случае, в тех делах, которые оказываются в ве­дении представителей закона или окружного прокурора; хорошо хоть, у него был в про­шлом небольшой опыт…

— Мое имя Кэссиди. Кэссиди Маккензи… и вам оно уже известно.

— Кэссиди Бьюкенен Маккензи.

Она даже не потрудилась отреагировать на его поправку. Он покачал головой, плюхнул на стол папку и вздохнул. Постукивая кончиками пальцев по поверхности стола, он перевел взгляд на звуконепроницаемое покрытие по­толка, как будто желая, чтобы вмешался сам Господь Бог, скрывавшийся где-то там, между балочных перекрытий.

— Понимаете, я надеялся, что вы настро­ены быть более откровенной со мной.

— Я с вами предельно откровенна. От то­го, что мы будем повторять все заново, ничего не изменится. Ведь вам самим известно, что произошло…

— Ни хрена мне не известно, леди, и перестаньте нести чепуху! — Его тяжелые ботинки выразительно грохнули об пол.— Послушай я не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, с кем вы говорите, но я знавал лгунов и похле­ще вас и справлялся с ними не раз, вот так! — Он щелкнул пальцами так оглушительно, что, казалось, звук рикошетом отлетел от стен.— Осознаёте вы или нет, но вы в большой беде, в большей, чем вам самой кажется. Так что давайте приступим к делу… О'кей? И без вранья. Ненавижу вранье. Не так ли, Гонсалес?

— Ненавидишь,— ответил Гонсалес, почти не разжимая губ.

Уилсон вновь придвинул к себе папку. У не­го появилось ощущение, что ситуация выходит из-под его контроля. Он вообще не любил проигрывать, а уж в тех случаях, от которых зависела его карьера, тем более. Если он ус­пешно справится с этим делом, то мог бы выставить свою кандидатуру на выборах ше­рифа и, чем черт не шутит, занять место Флойда Доддса, которому так и так пора уходить в отставку. Флойд уже давно всем надоел, как прыщ на заднице. А если он не раскроет это дело… О черт, такого даже в мыслях нельзя было допускать. Т. Джону было свойственно надеяться на лучшее. К тому же он никогда не терял веры в себя.

Помощник шерифа бросил взгляд на часы, вмонтированные в стену над дверью. Секунд­ная стрелка продолжала мерно отсчитывать уходящее время. Сквозь мутное оконное стек­ло в комнату проникли прощальные лучи вече­рнего солнца, обозначив на стенах границы тьмы и света, несмотря на яркие флуоресцентные лампы над головой. Они провели здесь уже три часа, и у всех накопилась усталость. Тяжелее всех в эти часы досталось женщине. Она побледнела и осунулась, резче проступили сквозь кожу высокие скулы, глаза цвета темно­го золота глубоко запали. Пламенеющие каш­тановые волосы, стянутые надо лбом кожаным ремешком, обрамляли ее лицо. Еле заметные тревожные линии обозначились в уголках губ ее чувственного рта, который слегка портила гримаска недовольства.

Т. Джон приступил к повторному дозна­нию.

— Итак, ваше имя Кэссиди Бьюкенен Маккензи, вы служите репортером в «Таймсе» и вам известно на черт знает сколько больше того, что вы мне рассказываете, о пожаре на лесопильном заводе вашего папочки.

Ей хватило приличия побледнеть еще боль­ше. Рот у нее приоткрылся, но тут же губы плотно сжались, при этом она застыла на сту­ле, неподвижная как изваяние. Стройную фигу­ру скрывала плотная куртка, от утреннего ма­кияжа на лице не осталось и следа.

— Теперь, когда мы добрались до главного в этом деле, возможно, у вас появилось желание рассказать мне все, что вы знаете. Один человек почти при смерти находится в реанимации Севе­ро-западной больницы, другой в частной палате е в состоянии говорить. Врачи полагают, что парень в реанимации вряд ли выкарабкается.

Губы ее на миг дрогнули.

— Я слышала,— прошептала она и закры­ла глаза, но самообладания не утратила.

Он и не рассчитывал на это. Она была Бьюкенен до мозга костей. А они, как известно, отлича­лись жесткой стойкостью и непробиваемым упрямством.

— Кажется, это не первый пожар во владе­ниях вашего папочки?— Он встал со стула и зашагал по комнате взад-вперед, щелкая пу­зырями жевательной резинки в такт громким ударам своих каблуков по грязно-желтому ли­нолеуму пола.— И, если мне не изменяет па­мять, после первого пожара вы внезапно уеха­ли из города. Поговаривали, что вы уж больше никогда не вернетесь. Но, видимо, почему-то передумали… О чем речь! Конечно, каждый имеет на это право, не так ли? — Он сверкнул очаровательной дружеской улыбкой свойского парня. Это был его коронный номер.

Она никак не отреагировала.

— А теперь послушайте, что меня, собствен­но, беспокоит. Вы бросаете работу, за которую большинство мужчин и женщин убились бы, возвращаетесь домой и выходите замуж за одного из парней Маккензи. И что происходит дальше? А происходит то, что мы имеем еще один грандиозный пожар, равного которому мы не имели… Сколько лет прошло? Почти семнадцать лет! Один малый едва не погиб во время взрыва, жизнь второго висит на волос­ке.— Он поднял руки.— Восстановим кар­тину.

Гонсалес оторвался от двери, выхватил из упаковки на столе пластиковую чашку и налил в нее тоненькой струйкой кофе из стеклянной кружки, подогревавшейся на электрической плитке. Потом подошел с кружкой к женщине и, не спросив ее согласия, долил ее чашку.

Уилсон развернул стул и оседлал его. Об­локотившись на спинку, он наклонился вперед и уставился на женщину сердитым взглядом. Она выдержала его взгляд.

— Мы только пытаемся уточнить, что про­изошло и кто там находился. К счастью, у ва­шего мужа был при себе бумажник, в против­ном случае мы не смогли бы его узнать. Он в ужасном виде. Опухшее лицо в порезах, воло­сы сожжены, челюсть сломана и нога в гипсе. Врачам удалось сохранить ему поврежденный глаз и он даже сможет ходить, если будет стараться.— Он заметил, что женщина содрог­нулась. Значит, муж ей не безразличен… хотя бы немного.— Второго мы не знаем. Не идентифицирован. Лицо у него тоже здорово изуро­довано. Сплошная багрово-черная маска. Не хватает нескольких зубов и руки страшно обожжены. Волосы сгорели почти начисто. Мы потратили уже черт знает сколько времени, чтобы вычислить, кто бы это мог быть, и поду­мали, может, вы сумеете нам помочь.— От­кинувшись назад, он взял в руку чашку с уже остывшим кофе.

— А как… насчет отпечатков пальцев?

— Их чертова прорва. Руки Джона Доу[1] обгорели, поэтому снять с него отпечатки паль­цев невозможно. Пока, во всяком случае. Из-за выбитых зубов и сломанной челюсти идентифи­кация по зубам потребует некоторого времени…

Прищурив глаза, Уилсон задумчиво смот­рел на женщину, машинально пощипывая ще­тину отросшей за два дня бороды.

— Если не выяснится другое, останется предположить, что мерзавец специально сжег себе руки, ну, понимаете, чтобы не иметь с на­ми дела…

Лицо у нее исказилось.

— Вы предполагаете, что это он устроил поджог?

— Не исключено.— Уилсон взял свою кружку с отбитыми краями и сделал большой глоток, затем подал знак Гонсалесу, чтобы он приготовил еще кофе.

— Я ведь сказала вам, что не имею поня­тия, кто он.

— Он встречался с вашим мужем на ле­сопилке.

Она колебалась.

— Вы уже говорили мне, но я… я не была в курсе дел моего мужа. Я представления не имею, с кем он встречался и зачем.

Брови Т. Джона изогнулись.

— А-а, у вас был один из тех новомодных браков… ну, знаете, когда он сам по себе, она сама по себе?

Гонсалес снова топтался у плитки, разры­вая пакет сухих сливок… Этот отвратительный на вид белый порошок не вызывал никаких ассоциаций с коровьим молоком.

— Мы подумывали о разводе,— призна­лась она, в голосе ее прозвучала нотка рас­каяния.

— Вот как? — Уилсону удалось сдержать улыбку. Наконец-то ему удалось докопаться до чего-то более-менее важного. Вот и мотив… или хотя бы зацепка. А большего ему и не требовалось. — Шеф пожарных считает, что имел место поджог.

— Я знаю.

— Способ поджога… хм, черт возьми, он ведь может оказаться точной копией того, что произошел семнадцать лет назад, когда запо­лыхала мельница. Вы помните, не так ли? — Она слегка поморщилась, стиснутые губы по­белели. — Да-а, догадываюсь, что вам трудно забыть такое…

Она отвела взгляд, руки, державшие в ладо­нях чашку, дрожали. Ей ли не помнить тот пожар! Каждый житель Просперити помнил. Тогда пострадало все семейство Бьюкененов, это была ужасная драма, от которой большинство из них так и не оправилось. Старший — отец Кэссиди — так и не набрал былую мощь, его жизнь, дела компании, его своенравная дочь вышли у него из-под контроля.

— Может, вы хотели бы съездить в боль­ницу и взглянуть на пострадавших? Только предупреждаю, зрелище не из приятных.

Она направила на него твердый взгляд жел­тых глаз, и он вспомнил, что она не только репортер, но еще из породы Бьюкененов.

— Я настаиваю на встрече с мужем с того момента, как с ним случилось несчастье. Врачи говорили, что я не смогу увидеть его, пока не даст разрешения шериф… будто бы на нем висит подозрение.

— Ладно, к черту, давайте поедем! — вос­кликнул Уилсон и тут же, едва она встала, передумал.— Только прежде выясним еще кое-что.— Женщина застыла на месте, потом мед­ленно опустилась на обшарпанный пластико­вый стул.

Она была воплощенным хладнокровием, придется ему показать ей кое-что. И вновь она лгала, скрывая что-то. И когда Гонсалес зано­во наполнил кофе его старую кружку, Т. Джон запустил в карман руку и достал небольшой пакетик. Сквозь прозрачный пластик видне­лась обуглившаяся цепочка и прикрепленная к ней медалька с изображением святого Христофора, частично обгоревшая. Искривленное и почерневшее изображение святого можно было разглядеть с большим трудом.

Рот Кэссиди округлился, но в обморок она не упала. Напротив, она во все глаза смотрела на пакетик, который Гонсалес положил перед ней на выщербленный старый стол. Ладони ее сжали чашку, дыхание заметно участилось.

— Где вы это нашли?

— Любопытная история. Джон Доу сжи­мал цепочку в кулаке и ни за что не хотел выпускать ее, хотя испытывал при этом чудо­вищную боль. С огромными предосторожнос­тями нам удалось ее вынуть из пальцев, и тогда он сказал… угадайте, что?

Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на Гонсалеса.

— Что?

— Нам показалось, что он выкрикнул ваше имя, но это только предположение, голос у не­го почти пропал. Легкие разрывались от крика, но звука не получалось.

Кэссиди судорожно сглотнула, но это не был глоток кофе. Глаза ее слегка увлажнились. Определенно, он на правильном пути. Возмож­но, если на нее умело поднажать, то она рас­колется…

— Я подумал, не вас ли ему хотелось тогда видеть… А может, он и видел вас на лесопилке той ночью?..

Т. Джон мрачно взирал на женщину. Она нервно облизала губы, старательно избегая встретиться с ним взглядом.

— Я уже сказала, что меня и близко не было от того места.

— Все равно, вы находились дома в пол­ном одиночестве. Но алиби у вас нет. — Уилсон обернулся к Гонсалесу, забирая со стола пластиковый пакет.— Сняли отпечатки?

Гонсалес едва кивнул.

— Отлично! — Уилсон снова смотрел на женщину, вытаскивая из пакета потемневшую серебряную цепочку.— Интересно, почему страшно обгоревший человек не желал рас­статься с какой-то побрякушкой, будто она, понимаете, представляла какую-то ценность?

Она промолчала, тогда Уилсон небрежным жестом отпустил пакет, и тот тихо спланиро­вал на стол, а сам продолжал держать в руке цепочку так, что медаль с изображением свято­го Христофора зависла на уровне ее лица.

— Интересно, какой в ней смысл? — произ­нес он и тут же заметил, как в ее глазах опять вспыхнули искры гнева. Но она ничего не ска­зала. Уилсон уронил цепочку, почернев­шие звенья которой свернулись кольцами на столе.

Какое-то время она не мигая смотрела на обуглившийся металл, хмурясь все больше, и наконец сказала:

— Мы закончили? Теперь я могу уйти?

Уилсон был посрамлен. Женщина что-то знала и уносила тайну с собой, а он оставался здесь с грандиозным делом об убийстве и под­жоге, впервые за девять лет его службы… А его шанс занять место Флойда Доддса…

— Ничего не хотите добавить к вашему рассказу?

— Нет.

— Даже несмотря на отсутствие у вас али­би?

— Я была дома.

— Одна!

— Да.

— Укладывали вещи? Вы же собираетесь покинуть своего мужа?

— Я работала дома на компьютере. Там есть таймер, так что можете сами убедиться…

— В чем? Что кто-то там был? Или кто-то привел специалиста по компьютерам, который знает, как влезть в машину… в память, чтобы изменить время вхождения? Позвольте мне вам сказать, что вы сами вредите себе.— Он сгреб со стола цепочку и опустил ее в пластико­вый пакет.— Знаете, что бы вы ни натворили, вам самой будет легче, если признаетесь. А ес­ли вы прикрываете кого-то… черт возьми, ка­кой смысл брать на себя ответственность за то, чего вы не совершали? — Она отвела взгляд.— Вы не… Вы ведь не покрываете мужа? Да-да, это глупо. Вы же собирались разбежаться.

— Мне будет предъявлено обвинение? — решительно спросила она.

Два ярких пятна заиграли на ее скулах, а под свободной курт­кой напряглось стройное тело, которое, долж­но быть, похудело фунтов на пять за те двадцать четыре часа, что прошли после пожара. Она не улыбнулась.

— Как я уже заявила, мне бы хотелось навестить мужа.

Уилсон бросил взгляд на коллегу.

— Знаете, миссис Маккензи… Вы не воз­ражаете, если я буду вас так называть, пока вы еще официально замужем? Идея чертовски своевременная. Может, вы и другого парня наве­стите, и у вас появится возможность сказать мне, кто он… Правда, вид у него такой, что, полагаю, и родная мать его не узнает.

Гонсалес переместился к двери.

— Доддсу это наверняка не понравится… чтобы в его отсутствие…

— Предоставь мне уладить это с шерифом.

— Погоришь, дружище.

— Я позвоню старине Флойду. Сделаем визит официальным, о'кей?— Уилсон потя­нулся и встал со стула.— Между прочим, ему вообще не нравится мой метод работы.

Но Гонсалес не отступал.

— Врачи настаивали, чтобы их пациентов не беспокоили.

— Черт побери, мне это известно! — Уи­лсон взялся за шляпу.— Да и как их можно побеспокоить? Один малый без сознания, ка­жется, в состоянии комы, а второй… тот, воз­можно, уже не принадлежит нашему миру. Ра­ди Бога, здесь жена одного из этих людей. Ей необходимо увидеть своего мужа. Может, ей удастся помочь нам вылезти из этого дела. Ну, что? Вперед, миссис Маккензи, если вы не передумали.

Кэссиди пыталась справиться с обуревав­шими ее чувствами, мозг лихорадочно работал, ища ответы на множество вопросов. Она не спала уже более суток, а когда ей удавалось задремать, кошмарные видения ада на лесо­пильной фабрике сливались с видениями дру­гого ужасного пожара, который, как прожор­ливый огненный зверь, изуродовал жизнь ей и всей ее семье семнадцать лет назад. Дрожь охватила ее, колени подгибались, как только она вспомнила… О Боже, как отчетливо она все это помнила! Черное небо, красное зарево и раскаленные белые искры, выстреливающие в небеса, будто сам дьявол издевательски гри­масничал и плевался в Бога. Разорение… смерть… Господи, помоги мне!

Она заметила, что помощник шерифа при­стально смотрит на нее, он чего-то ждал от нее, она вспомнила, что он задал ей вопрос… кажется, о поездке в больницу.

— Мы уже можем ехать в больницу? — спросила она, стараясь внешне ничем не вы­дать своего состояния. О, Господи, пожалуй­ста, не допусти, чтобы он мучился! К глазам подступали слезы, словно капли росы, они по­висли на ее ресницах, но она не доставит удо­вольствия помощнику шерифа Т. Джону Уилсону видеть ее сломленной.

Ей следовало потребовать присутствия ад­воката, но это было невозможно — ее личным адвокатом был муж, а он сейчас боролся за собственную жизнь. У нее не было возможнос­ти увидеть его, но от врачей она знала, что у него сломаны ребра, челюсть, обожжены лег­кие, трещина в бедре, повреждена роговица правого глаза. Он чудом остался жив. Ему еще повезло…

Заставив себя подняться, она украдкой бро­сила прощальный взгляд на потерявшую свой блеск серебряную цепочку, ее неподвижные кольца показались ей мертвой змейкой в про­зрачной упаковке. Сердце у нее вдруг часто забилось, но она одернула себя — это просто серебряная безделица, недорогое украшение, и для нее оно ничего не значит. Ничего!

В больнице все звуки кажутся приглушен­ными. Дребезжание тележек и каталок, сигна­лы вызова врачей, тихие шаги — все звуки, казалось, неожиданно смолкли, когда Уилсон открыл перед ней дверь и она вошла в палату, где под стерильной белой простыней непо­движно лежал ее муж. Половину лица, правый глаз в том числе, макушку и затылок закры­вали бинты. То, что оставалось открытым, было в синяках и кровоподтеках. Распухший нос пересекали швы, мелкие порезы кожи были замазаны тонким слоем антисептика желтого цвета. Отросшая темная бородка уже чуть при­крыла открытую часть подбородка. Из капель­ницы в его вены поступала целебная жидкость.

У Кэссиди свело желудок, и она сжала зу­бы. Так вот чем это кончилось! Почему он оказался в ту ночь на лесопилке?.. С кем он встречался?.. С тем человеком, который умирал где-то в лабиринте палат этой больницы? И почему, о Боже, зачем кому-то понадоби­лось убивать его?

— Я пришла. — С этими словами она вош­ла в палату, испытывая жгучее желание повер­нуть время вспять, любой ценой избавить его от мучений. Все верно, они давно не любят друг друга, пожалуй, и никогда в действитель­ности не любили, но он не был ей безразличен.

— Ты в состоянии выслушать меня? — спросила она, но не притронулась к стериль­ным простыням, укрывавшим его тело, чтобы даже легким прикосновением не усугублять его страданий.

Его здоровый глаз был открыт, невидящий взгляд обращен к потолку. Белок глаза был неприятного красного оттенка, а зрачок яркой небесной синевы, казалось, затерялся в крова­вой паутине.

— Я пришла к тебе,— повторила она, вспомнив, что у двери стоит помощник шери­фа.— Ты слышишь?..

Внезапно глазное яблоко шевельнулось, и во взгляде, устремившемся на нее, она увиде­ла ясное сознание и такую ненависть, что чуть не отпрянула назад. Муж смотрел на жену, время для нее остановилось, потом он как будто с брезгливостью отвел взгляд и снова сосредоточился на потолке.

— Пожалуйста…— едва слышно взмоли­лась она.

Он не реагировал.

Помощник шерифа выступил вперед.

— Маккензи?

Никакой реакции.

Она нежно прошептала:

— Я хочу, чтобы ты знал, я с тобой.

Горло ее болезненно сжалось от этих слов, она вспомнила их последнюю ссору, жестокие слова, которые они бросали друг другу. Глаз моргнул, но она уже знала, что все ее усилия напрасны. Он был в состоянии слушать ее. Но не желал слышать. Он больше не нуждался в ее любви, даже больше, чем прежде, а она точно так же была не способна дарить ее. «И пребуду всегда с тобой». Она вспомнила слова брачной клятвы, и в сердце ее возникла боль, которая становилась все сильнее по мере того, как она всматривалась в этого поверженного мужчину, некогда такого сильного.

С самого начала она понимала, что их брак обречен на неудачу, и все же внушала себе, что они сумеют найти путь друг к другу.

Но она ошиблась. Как она ошиблась!..

Она выжидала, наконец глаз закрылся, хотя было неясно, заснул ли он, потерял сознание или делает вид, что ее здесь нет, что она вооб­ще не существует, как это он проделывал неод­нократно в прошлом.

На негнущихся ногах она вышла из палаты. Воспоминания захлестывали ее, воспоминания о полученной в дар и потерянной любви, о на­деждах и мечтах, что умерли задолго до по­жара.

Помощник шерифа вышел вместе с ней.

— Не хотите рассказать мне о цепочке с медалью святого Христофора?

Сердце ее подпрыгнуло.

— Я… я не могу.

— Почему не можете?

Она обхватила себя за плечи; несмотря на тепличную температуру в больнице, ее зноби­ло, как от ноябрьского холода.

— Она не из вещей моего мужа.

— Вы уверены?

От прямого ответа она уклонилась.

— Насколько мне известно, у него никогда не было ничего похожего. Она… возможно, цепочка принадлежала тому, другому челове­ку… тому, кто держал ее в руке.

— А кто он, как вы полагаете?

— Сама хотела бы знать,— с жаром от­ветила она, не давая воли памяти, которая рвалась в другое время и место, к другой люб­ви и к сверкающей серебряной цепочке с ме­далью святого Христофора. — Господи, как бы я хотела это знать!

Они прошли до конца длинного коридора и на лифте спустились на этаж, где находилось отделение реанимации. Уилсон не сумел до­биться у дежурной сестры, а может быть врача, разрешения посетить человека, который ока­зался рядом с ее мужем во время пожара, поэтому им оставалось только пройти в вестибюль и покинуть больницу. Лишь на улице, окунувшись в ослепительный послеполу­денный зной, Уилсон показал ей фотографию пострадавшего мужчины — лицо его было по­крыто волдырями, волосы полностью сгорели. Она закрыла глаза, сдерживая позывы на рво­ту.

— Я вам уже сказала. Я… я не знаю его. Даже если и знала, не думаю… я хочу сказать, что не могла бы представить…

— Ладно, все в порядке. — Впервые в голо­се Уилсона прозвучали добрые ноты, словно и ему, в конце концов, не были чужды челове­ческие чувства. — Я предупреждал, что зрели­ще будет чересчур тяжелым.

Он поддержал ее под согнутый локоть и по­мог пересечь забитую автомобилями стоянку, направляясь к служебной машине. Бросив че­рез плечо взгляд на белостенную больницу, на корпус, в котором располагалось отделение реанимации, он покачал головой.

— Несчастный ублюдок! Так кто же он, черт побери!

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

 1977

Так вот как жила другая половина. Бриг Маккензи бросил куртку из грубой хлопчатки на сиденье своего задрипанного «харлея дэвидсона». Прикрыв ладонью глаза от резкого солнечного света, он сердито оглядел тщательно подстриженный газон, поднимав­шийся ярусами к чудовищному по размерам дому, возведенному на вершине небольшого холма. Кладка из камней поддерживала каж­дый ярус с ровно подстриженной травой и ку­стами роз, которые удивительно живописно смотрелись на зеленом фоне и наполняли воз­дух благоуханием. Всякие там одуванчики, цве­ты клевера или чертополоха не допускались на толстый ковер бьюкененовской травы.

Ранчо, если то, что он видел, можно было назвать этим словом, ничем не напоминало его собственный дом — небольшой жилой фургон, в котором он провел с матерью и братом большую часть своей жизни. Ступенькой добросовестно служил деревянный ящик из-под апельсинов, стоявший перед входом, дорожка из гравия почти заросла жесткими сорняками и цепкой травой. Возле переднего окна с не­большим навесом висела металлическая таб­личка, проржавевшая от времени, которая со­общала о гадании по ладони и духовных кон­сультациях «Сестры Санни». Его ма! Наполовину индианка, наполовину цыганка и самая лучшая на свете мать, о какой может только мечтать любой ребенок.

Осматривая дом Бьюкенена, он не испыты­вал ни малейшей зависти, которая разъедала изнутри его старшего брата Чейза.

— О Боже, Бриг, тебе надо самому посмот­реть на их дом,— как-то сказал Чейз,— насто­ящий дворец, с прислугой и поваром, у них есть даже личный шофер, можешь себе пред­ставить?! В такой дыре, как Просперити, штат Орегон, честное слово, личный шофер! Эх, ста­рик, вот это жизнь! — Чейз тогда еще пере­гнулся через кухонный стол с изрезанным пластмассовым покрытием, и тихо добавил: — Ради такой жизни я бы пошел и на убийство!

На Брига его рассказы не производили большого впечатления, он прекрасно понимал, что и у старика Бьюкенена хватает проблем.

И вот теперь он смотрел на сооружение из больших серых камней и кедрового дерева которое было домом Рекса Бьюкенена. Три беспорядочно выстроенных этажа с остроконечными крышами, арочными окнами, деко­ративными ставнями и таким количеством труб, что Бриг и считать не стал. Монумен­тальное здание, достойное короля леса.

Бьюкенену принадлежало чуть ли не всё и вся в городе, а послушать, что говорит его мать, так старый Рекс был просто богом на земле, правда, потом она углублялась в дебри каких-то непонятных духовных явлений, кото­рые вызывали у Брига беспокойство. Он не верил в астрологию, считая ее чепухой, и все же предсказания Санни Маккензи частенько сбывались. В этом было что-то потусторон­нее… Его даже мороз по коже продирал.

В тот момент Бригу не хотелось думать о своей замечательной матери, чей муж ушел от нее вскоре после рождения младшего сына. Внимание Брига сосредоточилось на обшир­ных просторах земли, принадлежавшей семейству Бьюкененов. Выкрашенные белой крас­кой заборы делили местность на небольшие поля, на которых паслись, пощипывая пожух­лую за лето траву, ценные породы лошадей, судя по виду, в основном четырехлетки. Ло­снящиеся конские крупы красиво перелива­лись под вечерними солнечными лучами — каурые, гнедые, вороные,— когда животные, взбрыкивая, отгоняли хвостами назойливых мух. Голенастые жеребята пытались, подра­жая своим мамашам, щипать выгоревшую на солнце траву…

Ранчо, казалось, тянулось на многие мили, поле за полем, до подножия холмов, где вста­вали плотной стеной высокие ели и кедры, основа основ предпринимательства Бьюкене­нов, обреченные рухнуть под топором лесору­ба. Один лес на таком пространстве оценивал­ся в целое состояние.

Да, богатый сукин сын этот Рекс Бьюкенен!

— Маккензи!

Бриг оглянулся и увидел в дверном проеме конюшни высокого человека с обветренным лицом, на котором выделялись острый нос и глубоко посаженные серые глаза. Разодетый словно для участия в состязании ковбоев, чело­век пересек двор и направился к нему.

— Меня зовут Мак.— Он приподнял и сно­ва нахлобучил стетсоновскую шляпу. Со лба у него градом катил пот.

— Босс сказал, что вы введете меня в курс Дела, Мак.

Выражение скрытого недоверия на лице Мака не изменилось. Он протянул Бригу мозо­листую ладонь, крепко сжал его пальцы и, не отпуская, сказал:

— Я здесь за старшего, так что буду при­глядывать за тобой.— Он еще крепче, до боли, сжал руку Брига.— Неприятности мне здесь ни к чему, парень.— Наконец он ослабил хватку и выпустил руку Брига.— Репутацию в городе ты заработал себе отменную, не делай вид, что не понимаешь, о чем я. Босс, знамо дело, увлекается благотворительностью, всякими не­удачниками. Я этим не занимаюсь. Или бу­дешь справляться с работой и делать все, что тебе скажут, или уберешься отсюда. По­нятно?

— Понятно,— пробурчал Бриг.

Мышцы его напряглись под рабочей рубашкой. Стоило бы посмеяться, подумал он, над теми, кто так самоуверенно считает, будто он ни на что не годен. Но не засмеялся. Как-нибудь потом. Мысль, что ему придется вкалывать на Бьюке­ненов, была ему отвратительна, но в таком захолустном городишке, как Просперити, вы­бор у него был невелик, и все возможное получить приличную работу он уже исчерпал. В девятнадцать лет оказаться почти в безвы­ходном положении! Сжав зубы, он сказал себе, что здесь ему, наконец, повезет, но внутренний голос шептал, что работа у Рекса Бьюкенена окажется самой большой ошибкой в его жизни.

— Ладно! — Мак хлопнул его по плечу. Надеюсь, поладим. Пойдем, покажу тебе, с чего ты сегодня начнешь.— Он направился к конюшне, и Бриг следом за ним.— Приходить будешь в пять тридцать ежедневно, иногда будем работать до темноты, до девяти-десяти часов. Будешь получать сверхурочные. Бос крепко стоит на том, чтобы платить людям честно заработанное. Но задерживаться при­дется до завершения всей работы, которой будем заняты. О'кей?

— Нет проблем! — Бригу не удалось скрыть злой насмешливости, которая прозву­чала в его голосе, и Мак застыл на полдо­роге.

— Я говорю не об отдельных случаях, ле­том мы заняты почти все двадцати четыре часа в сутки, дело обычное, так что у тебя останется не слишком много времени на выпивку и жен­щин.— Он распахнул дверь в конюшню. В ли­цо пахнуло застоявшимся конским потом, на­возом, мочой, в воздухе кружилась пыль, на заляпанных грязью окнах жужжали мухи. Здесь было жарче, чем снаружи, градусов на пять.

— Я вот что скажу, давай кончай с глупос­тями, парень.— Снова встав лицом к Бригу, Мак ткнул его в грудь длинным костлявым пальцем.— Я много знаю про тебя, Маккензи. Наслышался разных историй. Если не воровст­во, то пьянка, если не пьянка, то бабы…

У Брига напряглись мышцы плеча, пальцы непроизвольно сжались в кулак, но он смол­чал, только не моргая выдерживал тяжелый взгляд этого ублюдка.

— Имей в виду: женщины, что живут здесь, они леди, им ни к чему, чтобы всякие подонки-неудачники заглядывали им под юбки. Верное средство разозлить старика, если похотливый сопляк полезет в трусы его дочерей. Не говорю уж о том, что сделает с таким наглецом их старший братец Деррик. А Деррик не из тех, с кем стоит связываться. Он парень что надо, и он не потерпит, чтобы охмуряли его сестер. Запомни, мисс Энджела и мисс Кэссиди не про тебя, слышишь?

— Вполне отчетливо,— с презрительной усмешкой ответил Бриг.

Сдались ему спесивые дочки Бьюкенена! Старшую он видел как-то в городе. Эта кокетка знала, что ее пышные формы неотразимы в своем великолепии, и на­пропалую флиртовала с похотливыми юнца­ми, что околачивались в ресторане «Приют Бургера». Младшая девчонка не отличалась яркой красотой, как ее сводная сестра, но была с гонором. Поговаривали, будто она сущий сорванец, увлекается лошадьми, а не мальчишками, и несдержанна на острый язычок. Слиш­ком маленькая еще, от силы шестнадцать. Брига такие не интересовали.

С девицами Бьюкенен он, собственно, никогда и не общался. Старшая всю неделю прово­дила в Портленде, где обучалась в католичес­кой школе какого-то святого, приезжала толь­ко на уик-энды, чтобы покрасоваться перед мальчишками. Кэссиди пока была всего лишь юным своевольным созданием. И обе явно не во вкусе Брига. Его привлекали женщины зрелые, но честные, грубые, но умные, без всяких там завихрений и планов на совместную жизнь. Богатых женщин он сторонился — от них одни неприятности. Поэтому он уступал богатых девиц, которые жаждали повеселиться с каким-нибудь из отпетых парней, своему бра­ту. Чейз обожал роскошь, дорогие машины и богатых женщин. Бригу было на все это наплевать…

Мак тем временем толковал ему о его обя­занностях…

— …Так же как ворошить сено или помо­гать во время уборки урожая. Надо будет по­ставить забор вдоль речки Бродячей собаки, там, где проходит граница с участком Колду­элла, а потом будешь работать с лошадьми. Я так понял из рассказов, что ты и задохлика можешь выходить?..

Через задние двери они вышли к открытым загонам, расположенным в тени здания. В бли­жайшем из них находился беспокойный двух­леток. Он высоко вскидывал голову, ноздри его трепетали при порывах сухого знойного ветра, пролетавшего над долиной, он вострил уши в сторону востока, где табуном паслись молодые кобылы. Жеребец бил копытом пере­сохшую землю, забрасывал назад голову, из­давал тонкое призывное ржание, затем проно­сился из конца в конец загона, и хвост струился за ним словно рыжее знамя.

Здесь у нас Реммингтон… Кажется, сэр Джордж Реммингтон Третий или что-то в этом роде, сущий мерзавец. Предназначен для вер­ховой езды мисс Кэссиди, но пока чертовски своенравен. Две недели назад он ее сбросил. Ей чуть не выбило плечевой сустав, так нет, она по-прежнему настаивает, что самостоятельно его объездит.

Мак похлопал себя по нагрудному карману и достал смятую пачку «Мальборо».

— Не известно еще, кто из них упрямее — лошадь или девчонка. Так или иначе, Реммингтон будет находиться в твоем ведении.— За­жав в зубах сигарету, он бросил искоса взгляд на Брига и прикурил, выпустив дым через нос.— Позаботишься, чтобы он стал послуш­ным прежде, чем мисс Кэссиди попытается снова оседлать его.

— Значит, я должен остановить ее, если она попытается это сделать?

Усмехнувшись, Мак затянулся сигаретой.

— Если она чего захочет, никому ее не остановить. Но травма у нее тяжелая, а она не глупа, обождет.

Жеребец словно понял, что находится в центре внимания, и помчался галопом в дальний конец загона, где поднял целое об­лако пыли, заржал и встал на дыбы.

Мак прищурился.

— Отчаянный, дьявол!

— Я сумею справиться с ним.

— Ладно.— Взгляд Мака, как и его тон был скептическим, но Бриг докажет ему, что ошибается.

С детства рос среди лошадей, про­водя почти все свободное время на ранчо дяди Люка. Люк дал ему возможность овладеть искусством обращения с лошадьми, однако вскоре был вынужден распродать их. С тех пор Бриг успел поработать еще в нескольких мес­тах, но везде кончалось тем, что ему давали расчет. Не потому, что он работал недобросо­вестно, а из-за вспыльчивости и привычки пус­кать в ход кулаки по любому поводу. Самое худшее произошло у Джефферсона, на послед­нем месте его работы, две недели назад. Он покинул его с разбитым носом и поврежденной рукой. Второй парень, что обозвал его сыном «дешевой индейской шлюхи», сполна испытал на себе всю тяжесть гнева Брига, и теперь каждый вздох напоминал тому о двух сломан­ных ребрах. Обвинение Бригу не было предъ­явлено. Много работников наблюдало за дра­кой, они подтвердили, что не Бриг был за­чинщиком.

— Ладно, так тому и быть.— Мак затушил сигарету носком грязного ковбойского сапога, скрылся за дверью конюшни и вытащил от­туда лопату.

— Сегодня начнешь с того, что вычистишь стоила.— Глаза Мака сверкнули злорадством, когда он кинул лопату Бригу, но тот ловко поймал ее в воздухе.— Если будешь выпол­нять все, что я скажу, дела пойдут отлично, а хоть раз узнаю, что ты стал мне поперек, пулей вылетишь отсюда!

Бриг направился к конюшне, но в проходе появился молодой парень приблизительно од­ного возраста с Бригом. Высокий, мускулис­тый, в голубых глазах застыло подозрительное выражение, он просто стоял и не сводил взгляд с Мака.

— Это Уилли. Он будет помогать тебе с уборкой.

Бриг хорошо знал Уилли Вентуру, город­ского придурка.

Этого мальчика, умственно отсталого, Рекс Бьюкенен решил взять к себе и предложил ему работу. Внешне Уилли выглядел неплохо, вот только волосы всегда всклокочены, рубашка грязная, да вечно приоткрыт рот. В городе он появлялся в основном у Бургера, где пил содо­вую, или у Берли, в местном казино с дешевым стриптизом, где играл в карточную игру типа пульки.

— Уилли, начиная с сегодняшнего дня, ты будешь работать на пару с Бригом,— сказал ему Мак.

Губы Уилли зашевелились, брови тревожно сдвинулись к переносице, образовав складку.

— Беда,— сказал он, рукой показывая на Брига и пряча глаза.

— Нет-нет, он теперь работает здесь. Босс приказал.

Уилли был явно расстроен и озадачен. Тол­стые губы его сложились в недовольную гри­масу.

— Большая беда.

Мак потер подбородок и снова вниматель­но окинул взглядом Брига.

— Да-а! Ну ладно, что уж тут подела­ешь,— неторопливо произнес он ни к кому, собственно, не обращаясь.

Плечо у Кэссиди еще болело, но она не могла позволить упрямому, как осел, жеребцу одержать над ней верх. Проглотив с водой две таблетки аспирина, она быстро выскользнула из ванной комнаты, и ее ботинки звонко прото­пали по каменным ступеням черного хода. Оказавшись за дверью раньше, чем ее замети­ла мать, она бегом припустилась с холма к ко­нюшне. Ее не беспокоило, что уже смеркается и скоро совсем стемнеет. Какая разница, ночь или день, пора проучить этого непослушного жеребца.

Пот выступил каплями у нее на лбу — про­клятая дневная жара никак не хотела отсту­пить. Даже поднявшийся к вечеру легкий ветерок не отразился на температуре воздуха, весь день продержавшейся на отметке сто градусов по Фаренгейту. Розы поникли от жары, хотя разбрызгиватели усердно орошали весь день сухие клумбы.

Зажигать свет в конюшне она не стала, ей и так хорошо видно, незачем матери знать, что она поднялась с постели. Дена Бьюкенен не­пременно закатит истерику, если узнает, что Кэссиди тайно своевольничает, причем не в первый раз. Мать никогда не говорила об этом, но Кэссиди была уверена, что той хотелось видеть ее похожей на Энджи, сводную сестру. Энджела красивая, сидит на диете, что­бы сохранить тонкую талию, свои длинные каштановые волосы она расчесывает до тех пор, пока те не становятся шелковисто-блес­тящими. Наряды ей покупались в самых дорогих магазинах Портленда, Сиэтла и Сан-Франциско, куда ее иногда даже приглашая участвовать в демонстрации моделей. С безуп­речной кожей, высокими скулами, пухлыми губами и глазами цвета небесной лазури, Энджи Бьюкенен была, вне сомнений, самой красивой девушкой в Просперити.

Мальчишки сходили по ней с ума, она без­жалостно дразнила их, в душе наслаждаясь и поклонением, чутьем улавливая их вожделения. Даже ее брат Деррик, казалось, находился под ее гипнотическим воздействием.

Кэссиди тошнило от всего этого.

Она сдернула с крюка у входа уздечку и отыскала стойло Реммингтона. В полутьме его влажные глаза посверкивали искрам! скрытого огня. Да-а, вот оно, олицетворенное непокорство! Ну, что ж, ей это по душе. Она такая же!

— Ну, ладно, ты, упрямый дурень, — сказа­ла она самым заискивающим, на какой только была способна, тоном, — пора тебя научить кой-чему.

Приоткрыв ворота стойла, Кэссиди скольз­нула внутрь и всем телом ощутила висевшую в воздухе напряженность. Жеребец бил копы­том, раскидывая солому, фыркал, в темноте ярко выделялись белки его глаз.

—Ты у меня будешь как шелковый,— приговаривала она, надевая ему через голову уз­дечку и чувствуя, как дрожат его напрягшиеся мышцы.— Сейчас мы совершим с тобой не­большую приятную прогулку…

Чьи-то пальцы сомкнулись вокруг ее запяс­тья.

От неожиданности она взвизгнула. Сердце в груди замерло. Обернувшись, она начала кричать, пока не узнала Брига Маккензи. Пос­леднее приобретение ее отца. Его появление на ранчо взволновало ее. Наслушавшись историй о Бриге, она восхищалась его бунтарским характером, ни на минуту не допуская мысли, что он, как и остальные жители города, пре­вратится в собственность Бьюкенена.

Высокий, широкоплечий и смуглокожий, со слегка деформированным, не раз сломанным носом, он смотрел на нее так, будто она совер­шала что-то недозволенное.

— Что это ты себе позволяешь? — с вызовом спросила она, безуспешно пытаясь высво­бодить руку.

— Знаешь, то же самое я собирался спросить у тебя.— Яростные голубые глаза оценивающим взглядом смотрели на нее. Тонкие-почти жестокие губы плотно прилегали к зубам. В долю секунды она поняла, почему многие девушки в городе считали его сексуально неотразимым.

— Я пришла вывести свою лошадь на прогулку…

— Не получится.

— Думаешь, что можешь мне помешать? — с вызовом сказала она, чувствуя себя неуверенно из-за того, что он продолжал держать ее за руку. Его наглая попытка командовать ею вызвала яростное сопротивление, но еще больше ее смущало то обстоятельство, что он подкрался к ней так бесшумно.

— Это входит в мои обязанности.

— Реммингтон входит в твои обязанности? С каких это пор?

— Со вчерашнего дня. — Его грубоватый голос звучал совсем близко, она ощущала теплое дыхание на своем лице.— Ваш отец нанял меня для работы с вашей лошадью.

— Мой отец нанял тебя для работы поле!

— И с этим жеребцом.

— Я не нуждаюсь в чьей-либо помощи.

— А я слышал совсем другое.

— Значит, ты ослышался.— Она выдерну­ла руку, сморщившись от боли в плече.— Это моя лошадь, что захочу, то и буду с ней де­лать.

— А я слышал, что это он делает с вами что захочет.

— Убирайся с дороги…— пригрозила она и была обескуражена прозвучавшим в ответ низким чувственным смехом, в котором не было ни капли теплого чувства.

С места Бриг не сдвинулся и по-прежнему находился между ней и конем. У него был вид заправского ков­боя, хорошо знавшего, что ему делать. Под­бородок решительно выставлен вперед, глаза упрямо прищурены. От него исходил запах пота, лошадей и кожи с легкой примесью та­бачного дыма.

Сердце ее забилось сильнее, когда она заме­тила, что его взгляд сосредоточился на ее шее, где, как она чувствовала, пульсировала жилка. Внезапно Кэссиди показалось, что конюшня исчезла и на всем белом свете остались только он и она. Придя в себя, она обнаружила, что грудь у нее вздымается слишком бурно, и ре­шила, что виною всему жара. Такая жара, что от пота блузка на спине взмокла.

— А почему ты здесь торчишь так поздно?

—Да вот работаю, навожу порядок. — С этими словами он легко снял уздечку, как будто проделывал это тысячу раз. Звякнул мундштук, и Реммингтон горделиво вскинул свою большую голову.

— Ничего, скоро уберешься отсюда!

И снова в ответ этот странный, лишенный искреннего веселья смех.

— Не рассчитывай на это.— Он прошел через ворота стойла и придержал створку для Кэссиди. Ей ничего не оставалось, как выйти следом за ним. — Я имею право оставаться здесь и на ночь, — сказал он вставляя щеколду на место.

— Не ври!

— Я и не вру.— В голосе его звучал вызов. И спокойная уверенность.

Больше всего на све­те ей хотелось сейчас как-нибудь его унизить, но ничего не приходило в голову. Если он сказал правду, то у него абсолютное право в конюшне. Если же он солгал… Ну нет, он не стал бы. С какой стати? Это просто глупо. О Бриге Маккензи она наслышалась много чего, но не было случая, который свидетель­ствовал бы о недостатке у него ума. Конечно, он был способен на безрассудные поступки, но только в пьяном виде или в очередной истории с женщиной.

Мысленно представив Брига с женщиной в постели, то, как его сильное мускулистое тело прижимается к ней, содрогаясь в любов­ных конвульсиях, она испытала нечто еще не­изведанное — внутри у нее все задрожало, вскипевшая кровь бросилась в лицо. Она тут же отогнала от себя подобные мысли.

С некоторых пор, после того как, Расти Кэлхун поцеловал ее, прижимая к шершавой бетонной стене футбольного стадиона, она ста­ла слишком часто задумываться об отношени­ях между мужчинами и женщинами и о том, чем они занимаются за закрытой дверью. Расти дошел до того, что расстегнул ей кофточку, неуклюже просунул руку в лифчик и начал ласкать ей грудь прежде, чем ей удалось вы­рваться. Нельзя сказать, что целоваться с ним ей было неприятно, хоть и в этом они оба оставались неумелыми подростками, но что-то пугало. Соблазнительно, но жутковато.

Потом Расти звонил ей каждый вечер, но она больше не выходила к нему погулять. Она не была готова к тем забавам, которых он ждал от нее. К тому же она подозревала, что он просто использует ее как средство подобраться поближе к Энджи. Ведь все мальчишки жаждали Энджи.

Но почему же у нее возникли запретные мысли о Бриге Маккензи? Он ведь совсем взрослый, ему, наверное, столько же лет, сколько брату Деррику. И вообще, он наемный работник. Он не смеет командовать ею. Но все же она почти физически ощущала на себе его взгляд, и путь к дому показался ей нелегким.

Добравшись до заднего крыльца, она скинула ботинки и на цыпочках прокралась к себе в комнату. Из кухни доносилась музыка, комнаты, где работал телевизор,— громки невыразительный голос постоянного ведущего новостей. Она придумает, как ей перехитрить Брига Маккензи. Не будет же он день и ночь стоять на страже возле Реммингтона.

Сердце никак не хотело успокоиться, он заперла свою дверь и, не зажигая света, пере секла комнату, остановилась у открытого or на. Мир был прекрасен. Сумерки покрыли по ля темно-фиолетовыми тенями, на фоне которых выделялись черные силуэты лошадей.

Кэссиди посмотрела в сторону конюшен. Бриг по-прежнему был там. Привалившись спиной к изгороди, он смотрел на ее окно. Потом зажег спичку и на мгновение высвети лось его лицо: резкие, грубоватые, будто высеченные из камня черты — острые углы на плоскости, густые черные брови. Неподвижное лицо было обращено к ней. Прикурив, о небрежно отшвырнул спичку.

В горле у Кэссиди пересохло, но она про­должала стоять у окна, держась за раму одеревеневшими пальцами. Закусив губу, она не сводила глаз с одинокой фигуры, темневшей на фоне белых досок. Виден был красный огонек его сигареты, тоненькая струйка дыма вилась в воздухе.

В воздухе стоял аромат свежескошенной травы, увядающих роз и запах пыли. Жужжали насекомые. А Бриг все курил, мрачный страж, исполненный решимости поступить по-своему. Такой же упрямый, как жеребец, которого она непременно приручит.

Не сможет же он стоять там все время. Ей нужно только переждать. Отвернувшись от ок­на, она вновь услышала его гортанный издева­тельский смех, который, как ей показалось, громким эхом прокатился в отдаленных горах.

Джеду Бейкеру жгло пальцы, державшие раскаленный руль новенького «корвета». При­парковался возле ресторана «Приют Бургера». Ключи болтались в замке зажигания, надры­вался радиоприемник, а он тянул коку со льдом и осматривал прилегающую к рестора­ну лужайку для пикника, где под сенью трех огромных дубов теснилось несколько столи­ков. Среди сидевших там была Энджи Бьюкенен со своей лучшей подругой Фелисити Кол-Дуэлл; уписывая жареную картошку с кетчупом и лениво попивая содовую, они делали вид, что не замечают его с Бобби, сидящих в открытом автомобиле и не сводящих с них глаз. По радио передавали интересную пьесу, смысл ко­торой едва доходил до него. Щурясь от солнца, он сказал:

—   Она и не подозревает, что именно я буду ее первым мужчиной.— Глаза его замаслились от сладостного предвкушения, пока он разме­шивал в коке кубики льда.

—   Ага, а я буду священником, — насмеш­ливо отозвался Бобби Алонсо. Он прикончил шоколадный коктейль и продолжал смотреть через ветровое стекло на Энджи.

Такие девушки — Энджи и Фелисити! Стар­шая дочь самого богатого человека в городе и единственная дочь одного из наиболее преуспевающих судей в округе. Девушки смеялись и болтали, шепотом делились друг с другом секретами, хихикали, как испорченные девчон­ки, и очаровательно округляли розовые губки вокруг соломинок в бокалах.

Чресла Джеда тяжелели от одного созерца­ния Энджи, он почти физически ощущал ее. Может, Бобби и не поверил ему, только он не солгал. Он твердо решил, что добьется близос­ти с Энджи еще до конца лета.

—По-моему, она уже кого-то себе заве­ла,— сказал Бобби, выбрасывая из окна пус­той стаканчик, который угодил в пустую жес­тянку. На вылившиеся остатки сиропа тут же слетелись осы и мухи.

Пальцы Джеда стиснули руль.

— Кого?

— Откуда я знаю, только вид у нее… как у втрескавшейся.— Бобби облизал с губ остат­ки молочного коктейля.— Скорей всего, она утратила свою невинность.

— Много ты в этом понимаешь. — Джед не скрывал раздражения.

Мысль о том, что кто-то другой притрагивался к ней, подействовала на него, как красная тряпка на быка. У нее было все, что ему требовалось от женщины: смаз­ливая мордашка, чувственная улыбка, боль­шие груди… и деньги, много-много денег. Са­мая любимая из всех детей Рекса Бьюкенена, она наверняка унаследует его состояние, когда старик даст дуба, а если и не унаследует, то она все равно самая желанная из женщин.

Порыв ветра подхватил салфетку и сбросил ее со стола, Энджи нагнулась за ней. Короткая роговая юбка задралась на бедрах, предназ­наченных природой для того, чтобы сжимать мужчине ребра, доводя его до кульминации. Розовая ткань завлекательно обтянула ее попку, и Джед успел заметить мелькнувшие кру­жева то ли комбинации, то ли трусиков. От­крывшейся ему на миг сад блаженства исторг из него стон.

— Она моя,— пробормотал он.

Горло пе­ресохло, и он жадно вылил в себя остаток колы. Его так распирало, что, казалось, джинсы вот-вот лопнут. Но он никого не хотел, кроме Энджи. Были и другие девицы, их было много, готовых поиграть с ним в эту игру, но все они недостаточно хороши для него. Слиш­ком доступны. Обычные подстилки.

Джед повернул ключ зажигания, и мощный мотор машины с урчанием пробудился к жиз­ни. А он при этом представлял себе, как при­жимает Энджи к простыням в постели, черный шелк ее волос разметался по подушке, он ви­дел ее томные голубые глаза, слышал, как взволнованно и страстно розовые губы шепчут его имя. Он воображал ее извивающейся под ним, слышал, как она умоляет «еще, еще», как предлагает проделать с ним такие вещи, о ко­торых он мог только мечтать.

Шины взвизгнули, когда он сорвался с мес­та, поймав взгляд Энджи в зеркале заднего обзора. Ага, значит, она все-таки интересуется им!

— Замечтался,— прокомментировал Бобби, когда Джед наконец разобрался с переда­чами и они помчались по городу.

— Хочешь пари?

Мимо них проносились здания старых магазинов с ложными фронтонами восьмидесятых годов прошлого века. Светофор переключился на желтый, и Джед прибавил газу. Ма­шина проскочила перекресток, когда желтый свет сменился красным. Вот старинная муко­мольная фабрика, принадлежавшая Бьюкене­нам, пронеслась мимо расплывчатым пят­ном.

Бобби засмеялся.

— Ты, конечно, маньяк, но пари прини­маю.— Широкая улыбка обнажила ровные бе­лые зубы.— Сколько?

— Двадцать баксов.

— Пятьдесят!

— Заметано.

— Но мне нужны доказательства.

— Какие?

— Сфотографируй ее голенькой.

— А, пошел ты!

— Тогда пусть она сама скажет мне.— Боб­би гнусно усмехнулся, и Джед испытал слабость от внезапной мысли, что его лучший друг тоже сохнет по Энджи. Посмотрев якобы на переклю­чатель передач, он скосил глаза на низ живота Бобби. Так и есть, джинсы вздулись бугром. Вот черт! Они миновали указатель, приветствовав­ший туристов, въезжавших в город.

— Может, мы сделаем пари более инте­ресным?— с похотливой улыбкой предложил Бобби, от которого трепетали сердца стольких студенток.— Как тебе нравится такой вари­ант — кто, первый трахнет Энджи, тот и выиграл.

Джед резко нажал на тормоза. Машину тряхнуло. Дорогие покрышки взмыли, когда «корветт» протащило к обочине дороги, посы­панной гравием.

Пикап, шедший следом за скоростной ма­шиной, занесло на встречную полосу. Благо­получно избежав встречного потока и вернув­шись на свою сторону, водитель грузовой ма­шины, багровый от возмущения, стал осыпать бранью виновника происшествия, но Джед ед­ва слышал раздававшиеся в свой адрес про­клятия.

— Не заводи меня,— предупредил Джед. Челюсти его сжимались до боли, когда он сердито смотрел на друга. Он чувствовал, как раздуваются и дрожат он с трудом сдержива­емой ярости его ноздри.— Она моя! Это не шутка! — Джед сгреб в кулаки майку на груди Бобби. Мягкая хлопковая ткань почти исчезла в его мясистых пальцах. — Ты понял? Никто, кроме меня, до нее не дотронется. Никто! Я не просто хочу с ней переспать, я собираюсь на ней жениться.

Бобби хватило наглости засмеяться.

— Ой, не могу, да ты просто свихнулся.

Джед изо всей силы встряхнул его, но Боб­би не испугался. Хотя Джед и был массивней, но Бобби был спортсменом, он считался вос­ходящей звездой футбольной команды и луч­шим на весь район борцом в своей весовой категории. Перевес в тридцать футов Джеду не помог бы, потому что у Бобби была чер­товски отработанная реакция — в последние недели он готовился к соревнованиям по борьбе в штате Вашингтон. Так что, если б дело дошло до драки, Бобби одержал бы верх, но Джед уже был не способен думать о послед­ствиях.

—   Она моя,— категорически повторил Джед.— Просто она еще не знает об этом.

—   И когда же ты собираешься преподнести ей эту новость? До или после того, как сорвешь ягодку? — Темные глаза Бобби хитро при­щурились. Он явно потешался над прияте­лем.

Джед мгновенно успокоился и мрачно заду­мался. Два последних месяца он провел в раз­мышлениях о том, что же он хотел от Энджелы Мэри Бьюкенен. И пришел к выводу — всего. Он любил ее.

— Скоро. Скоро я ей все скажу.— Джед выпустил из пальцев майку Бобби, гнев его испарился под палящими лучами дневного све­тила.

Бобби фыркнул.

— А тебе не приходило в голову, что она может рассмеяться тебе в лицо? Или уехать. Я слышал, она собирается в какую-то модную школу на востоке. Как называлась школа в фильме, который шел несколько лет назад?.. «Приют любовников» или что-то в этом роде. У нее могут быть совсем другие планы.

Джед улыбнулся медленно и зло.

— Ничего, ей придется изменить их, толь­ко и всего.

— Джед влюбился в тебя, — жеманно рас­тягивая слова, сказала Фелисити, когда Энджи поставила свой спортивный «датсун» возле га­ража.

— Тоже мне новость!

Приподняв с затылка тяжелую копну пря­мых рыжих волос, Фелисити тряхнула головой и посмотрела на подругу.

— Его так распирает, что он может не вы­держать.

Энджи оставалась равнодушной. Джед Бейкер просто неуклюжий болван. Громоздкий невоспитанный самец, напоминающий моло­дого быка.

Они вылезли из салона серебристой маши­ны с кондиционером, и Энджи почувствовала, как послеполуденное солнце опалило ей кожу. Боже, какая жара, кофточка сразу прилипла к телу, волосы взмокли у корней. Сейчас ей было меньше всего дела до Бейкера. Щенок еще. Девятнадцать лет. Впрочем, и ей столь­ко же.

— Думаю, он по-настоящему любит те­бя, — продолжала Фелисити, захлопывая двер­цу машины со своей стороны и внимательно окидывая взглядом место парковки возле га­ража.

Фелисити явно искала взглядом автомо­биль Деррика, но черного пикапа не было вид­но, и уголки ее рта недовольно опустились.

На мгновение лицо стало несчастным. Энджи хорошо было знакомо такое выражение лица. Она узнавала его каждый раз, глядя на себя в зеркало. Но сейчас об этом думать не хо­телось.

— Джед Бейкер любит играть в покер. И любит выпить. Меня он не любит, — сказала Энджи, поддерживая разговор, чтобы отвлечь­ся от собственных мыслей.— Да и не нужен мне мальчишка.

Она обвела взглядом двор конюшни, как будто искала кого-то, пока не увидела голую спину Брига Маккензи. Он пытался сладить с одной из лошадей, которая всячески сопро­тивлялась. Влажные глаза животного сверка­ли, массивная голова натягивала поводья, пы­таясь скинуть с себя упрямого наездника. Но чем сильнее сопротивлялось животное, тем ту­же он натягивал поводья; мускулистые плечи его блестели от пота, на лице застыло вы­ражение решимости. Все его внимание было сосредоточено на лошади, и он никого не за­мечал.

У Энджи засосало под ложечкой. Интерес­но, а если бы на нее он смотрел с такой же безрассудной дерзостью, с какой боролся с этим норовистым жеребцом. Правда, он тоже был не старше ее, но по сравнению с другими городскими парнями выглядел куда опытней. Он мог бы дать ей то, в чем она нуждается.

Откинув с лица волосы, она пересекла ас­фальтированную стоянку и подошла к изгоро­ди загона, откуда стала с удовольствием на­блюдать за игрой мышц на торсе Брига.

Конь вскидывал круп, а Бриг говорил ему что-то спокойно и тихо грубоватым голосом, от которого у Энджи озноб пробежал по коже.

— Что он здесь делает? — спросила Фелисити, присоединившись к подруге.

— Отец нанял его на прошлой неделе.

— Зачем?

— Для работы на ранчо. — Вопросы Фелисити и ее гнусавый голос раздражали Энджи. В последние дни ее многое стало раздражать в Фелисити. Правда, она и сама сейчас что-то не в форме, куда только девалась обычная беззаботность? — Говорят, он лучший наезд­ник в округе.

— Ага, когда не сидит в тюрьме, — тихо произнесла Фелисити, — или не спит с чьей-нибудь женой.

— С поличным его никогда не ловили,— тихо, но с жаром возразила Энджи, несколько смущенная своим желанием защитить его.— А эти истории с женщинами… думаю, преуве­личены.

Она позволила своему взгляду скользнуть вдоль его обнаженной спины. Ремень из тол­стой грубой кожи сидел низко на бедрах. Хлопчатобумажные брюки были выношены и выго­рели, через прореху виднелась небольшая по­лоска мускулистого бедра. Ей вдруг стало трудно дышать.

— Знаешь,— сказала Энджи так тихо, что­бы одна Фелисити могла ее услышать,— он совсем не плох…

— Да, если ты собираешься перебраться в трущобы.

Словно услышав, что говорят о нем, Бриг повернулся, и его голубые глаза так и впились в Энджи.

— Чем могу быть полезен? — Его голос, такой спокойный, пока он разговаривал с ко­нем, теперь звучал нетерпеливо.

— Мы просто смотрим на вас,— сказала Энджи с улыбкой, от которой таяли сердца всех юнцов в округе.

— Ну и как, вам нравится то, что вы ви­дите?

Она не удержалась и облизнула губы.

— Нормально. Но видала и получше.

Черная бровь иронически изогнулась, и он ответил ей все понимающей самоуверенной ух­мылкой, которая без слов сказала ей, что она лгунья.

—Тогда и смотреть незачем, верно? — С этими словами он снова повернулся к лоша­ди, а она почувствовала, как горячая краска стыда заливает ей лицо и шею.

Фелисти не успела вовремя сдержать улыб­ку, Энджи круто повернулась и зашагала с гор­дым видом по асфальту, сердце у нее колоти­лось, щеки горели.

— Наглый ублюдок,— фыркнула она, поч­ти взбегая по вымощенной плитами дорожке, ведущей к широкому главному крыльцу.

Пытаясь сбросить с себя наваждение, она резко распахнула дверь и быстро миновала вестибюль. Как он смел оскорбить ее! Да он просто ничтожество! Скорее всего, незаконно­рожденный. Из породы нищих метисов. О, Бо­же, теперь она заговорила с таким же снобист­ским высокомерием, что и Фелисити.

Остановилась она только в ванной комна­те, плеснуло в лицо холодной воды, а затем присоединилась к Фелисити в кухне. В зеленых глазах лучшей подруги вспыхивали смешинки явно по адресу Энджи, но ей хватило такта не мучить Энджи в такой момент.

— Что-нибудь выпьете? — обратилась к ним Мэри.

Тяжеловесная одинокая женщина, вполне довольная своей судьбой, она уже дол­гие годы кухарила на семейство Бьюкененов. Ее наняли задолго до того, как умерла мать Энджи и отец женился на Дене. При мысли о мачехе Энджи нахмурилась… Такая блеклая и анемичная по сравнению с первой миссис Рекс Бьюкенен.

— Есть охлажденный чай и лимонад.— Мэри уже лезла в холодильник, доставая от­туда два запотевших кувшина.

— Чай,— ответила Фелисити.

— Мне тоже,— согласилась Энджи, выгля­дывая в окно.

Оттуда ей были видны конюшни и загон, где Бриг продолжал работать с упрямым жи­вотным. Его черные волосы и потная кожа блестели на солнце. С точки зрения анатомии он был само совершенство — пропорциональ­но сложенный, с литыми мускулами, узкими бедрами, волевым подбородком и пронзитель­но-голубыми глазами, которые, казалось, про­жигали ее насквозь. Сплошной вызов. Плюс уже сложившаяся дурная репутация. Продукт естественного отбора. Человек, бесстрашно на­звавший ее лгуньей. Из тех, кого ее отец, не­смотря на всю его чудаковатую филантропию, мог бы возненавидеть.

Мэри выставила на стойку два бокала со льдом. И, с намерением выколотить из огром­ного куска мяса каждую унцию жесткости, вер­нулась к разделочной доске. Ее деревянный молоток с шипами принялся лупцевать сырое мясо, а Энджи забрала свой стакан и отошла от окна.

— Когда вернется Деррик? — спросила Фе­лисити с видимым безразличием, хотя некоторое беспокойство прозвучало в ее голосе. Подруги шли по дорожке из камня с кирпич­ной крошкой, ведущей к бассейну, мимо цвет­ника Дены и зарослей розовых кустов. Энджи неопределенно пожала плечами: как всегда, ко­гда она думала о подруге, ей становилось гру­стно. Деррик давно утратил к той интерес. Виделся с ней только для того, чтобы лишний раз убедиться в ее привязанности к нему. А она, несмотря на свою гордость и избало­ванность, покорно терпела его хамское обра­щение, искренне любя его.

— Кто ж его знает? — Нацепив на нос тем­ные очки, Энджи расположилась в шезлонге возле огромной садовой вазы из терракоты, полной цветущих фуксий. Пурпурные и розо­вые цветочки свисали с покрытых листьями стеблей. Она задумчиво потягивала холодный напиток и смотрела, как тают кубики льда, окружавшие единственный ломтик лимона.

— Если б я была на твоем месте и мне нужен был Деррик, — сказала она, понимая, что своими словами только мучает подругу, — я пошла бы на все, чтобы заполучить его.

— Немного поздновато говорить об этом.

— Это никогда не поздно.— Энджи на­блюдала, как солнечный свет растекается по водной глади бассейна, а боковым зрением следила за Уилли, который вертелся в зарос­лях рододендронов у дальнего конца бассейна.

Она стиснула зубы. Вечно этот придурок око­лачивается поблизости, специально следит за ними, что ли?

— Терпеть не могу, когда он вертится ря­дом,— сказала она и кивнула в ту сторону, где укрывшийся в тени деревьев Уилли делал вид, что занят делом.— У меня мурашки от него по коже бегают.

— Да он безобиден, как голубь.— Фелиси­ти откинулась в шезлонге.— Или нет? Может, нам стоит дать ему возможность немножко потаращиться?

— Что ты имеешь в виду? — спросила Энд­жи, но уже почувствовала знакомый зуд воз­буждения. У Фелисити была одна странность, от которой, знай он об этом, волосы ее отца поседели бы.

С отвратительным смешком она стянула через голову майку. Кружевной лифчик с низ­ким вырезом едва прикрывал белую грудь. Отчетливо видна была линия загара, а сквозь кружевную туго натянутую ткань просвечивали розовые круги вокруг сосков. Фелисити под­няла руки вверх, груди ее прижались друг к другу и резко обозначилась ложбинка между ними.

— Теперь продемонстрируем целиком всю фигурку.— Она взялась за молнию на шор­тах.

— Прекрати! Вдруг Дена увидит? Она вечно рыскает вокруг дома.— Прикусив губу, Эн­джи бросила взгляд на окно спальни отца и с облегчением убедилась, что мачеха не под­глядывала за ними.

Фелисити вздохнула, сдула с глаз челку и натянула через голову майку.

— Хотелось посмотреть, как поведет себя этот идиот, если увидит женщину в натура­льном виде.

— О чем ты только думаешь! — Энджи посмотрела в сторону затененной площадки, где Уилли нес свое дежурство, но его уже не было там. Только качающиеся ветки рододен­дронов показывали путь его поспешного бегства.— Перестань играть с ним в такие игры.

Фелисити хихикнула, освобождая волосы из выреза майки.

— Разве не тем же ты занимаешься с Джедом и Бобби?

— Там совсем другое.

— Отчего? Разве что их коэффициент умст­венного развития чуть повыше?

— Скажешь тоже! — произнесла Энджи с улыбкой, мысленно восстанавливая сцену в ресторане и вспоминая обжигающий взгляд Джеда.

— Да, каждый из них готов ради тебя на все, что ты захочешь, и ты понимаешь это.— В словах Фелисити звучала толика ревности.

— Ты думаешь?

Поднося к губам стакан, Фелисити кив­нула:

— На что угодно!

— Тем хуже для них, поскольку мне они не нужны,— со скучающим видом сказала Энд­жи, стаскивая сандалию с одной ноги большим пальцем другой и откидываясь на оранжевые подушки шезлонга.

— Почему не нужны?

— Потому что я положила глаз на кое-кого другого…— Теперь можно немного поинтри­говать. Губы Энджи сложились в многозначи­тельную улыбку.

— На кого? — спросила Фелисити.

Энджи выдержала паузу, наблюдая за рас­терянной подругой.

— На Брига Маккензи.

— Нет!

— Почему нет?

— Миллион доводов против! — горячо за­шептала Фелисити, хотя рот ее невольно рас­тягивался в улыбке.— Прежде всего, из-за него могут быть неприятности… И, я думаю, он может оказаться опасным.

— А может, я люблю неприятности и опас­ности.

— Бог с тобой, он живет в трейлере, его мать что-то вроде ведьмы!..

— Она психотерапевт.

Аристократический носик Фелисити брезг­ливо сморщился.

— Психотерапевт… Наполовину индианка и вроде бы еще цыганка. А он, значит…

— Становится еще более интересным,— закончила Энджи, воодушевляясь идеей, воз­никшей в ее голове.— Могу поспорить, он должен быть грандиозным любовником. Ты говорила, что у него было много женщин?

— Ты же считаешь, что это сплетни.

— Тем более надо выяснить,— поддразни­вала подругу Энджи.

— Господи! — ахнула Фелисити.— Но ты ведь не собираешься…

— А почему бы и нет?..— Энджи отвела с лица волосы, подставляя щеки горячим лу­чам солнца.— Думаю, Бриг Маккензи именно тот мужчина, который нужен, чтобы сделать из меня женщину…

Глава 2

— Заодно я проверю, насколько достовер­но то, что болтают о Бриге Маккензи.— Ше­пот Энджи расплывался в летнем зное. Ее сло­ва долетели до цветника и ушей Кэссиди, шед­шей по тропинке в тени розовых деревьев с полотенцем и транзистором в руках. Она чуть не споткнулась и, затаив дыхание, засты­ла на месте. О каких сплетнях говорит сестра со своей подругой? Кажется, дня не проходит без того, чтобы не услышать что-нибудь но­венькое о братьях Маккензи.

Смех Фелисити показался ей отвратитель­ным.

— Лучше уж пусть эти сплетни соответ­ствуют истине, потому что, если твой папочка узнает о твоем намерении изнасиловать его работника…

— Эй, минуточку! Ты все поняла непра­вильно,— прервала подругу Энджи.— Это он собирается изнасиловать меня. Просто он еще об этом не знает.

— Ну, и зачем это тебе? Он хоть и состоит го одних мускулов, а мозгов-то и нет.

Кэссиди не могла поверить своим ушам. Что Энджи задумала? Неужели она действи­тельно способна совершить такое? С Бригом?! От этой мысли тошнота подкатила к горлу, но не потому, что Бриг был наемным работником. Наоборот, ее поразило, что личной жиз­нью человека хотят распорядиться, а он об этом ничего не знает. Может, это не имеет значения, ведь он и сам довольно грубый тип. Но на минуту представив, как он целуется в Энджи и они прижимаются друг к другу потными телами, Кэссиди почувствовала глу­бокое отвращение.

— Когда?— спросила Фелисити, накло­нившись поближе.

— Скоро.

Теперь Фелисити улыбалась во весь рот, в ее лице проявилось что-то кошачье. Каза­лось, еще немного — и она замурлычет.

— Он никогда и не догадается, кем все это подстроено.

С Кэссиди было довольно услышанного. Нарочито громко кашлянув, она обогнула де­ревья и босыми ногами звонко зашлепала по каменным плитам.

Разговор прекратился. Подруги обменя­лись многозначительными высокомерными улыбками.

— Ты чего так тихо подкрадываешься? — спросила Энджи, взяв в руки стакан и сердитым взглядом уставившись на тающие кубики льда.

— Неужели это так выглядело? Я-то дума­ла, что иду плавать.

— А ты не подумала, что сначала тебе следовало принять душ?— Энджи брезгливо поморщилась, глядя на сестру, с ног до головы покрытую пылью.

— Со мной все в порядке. — Кэссиди не собиралась вступать в перепалку с сестрой. Во всяком случае, не сейчас, когда в ее ушах еще звучало это «скоро», так уверенно ска­занное Энджи.

Взгляд Фелисити тоже скользнул по фигуре Кэссиди, мгновенно отметив и обтрепанные по краям джинсовые шорты, и пятна грязи на ногах, и блузку в красно-белую полоску с не­большим вырезом на груди. Кэссиди едва не залилась краской смущения, она знала, что природа не наделила ее тем, чем в избытке наградила этих старших девушек. Воистину, последние два года она с нетерпением ждала, когда у нее появится грудь. Но, кажется, едва появившись, она навсегда остановилась в сво­ем развитии.

— Будь осторожна,— сказала Фелисити,— где-то здесь прячется Уилли и подсматривает за нами.

— Я сказала тебе, что он безобидный.— Энджи болтала в стакане свой напиток.

Закатив глаза, Фелисити изрекла:

— Он вполне взрослый мужчина, но с мо­згами десятилетнего ребенка. Вряд ли он бе­зобиден.

Уилли не вызывал у Кэссиди беспокойства. Она скинула блузку и шорты, затянула волосы в хвост и быстренько нырнула в воду, продол­жая размышлять. Ей всегда не нравилась Фе­лисити Колдуэлл. И что только Энджи нашла в этой рыжей? Она не такая красивая, куда ей до Энджи. Правда, она единственная дочь судьи Колдуэлла, который издавна дружил с их отцом. Рекс и Судья — у него, конечно, было имя, Айра, но все называли его Судьей — вместе играли в гольф, вместе охотились и вместе выпивали. Они знали друг друга всю жизнь, поэтому Фелисити и Энджи с детства росли вместе. К тому же Филисити просто боготворила ее брата, Деррика.

Кэссиди вынырнула на поверхность, трях­нула волосами и поплыла саженками. Навер­ное, оставшись одни, Энджи с Фелисити про­должат свою непристойную для девушек тре­потню. Ну и пусть, Кэссиди не хотелось больше думать о Бриге с Энджи и о том, чем они будут заниматься, если Энджи добьется своего. Да и кто им может помешать? Никто. О похождениях Брига Маккензи ходят леген­ды, даже Кэссиди слышала некоторые из них. Если верить городским сплетням, то Маккензи согрел в Просперити чужих постелей больше, чем все электрические одеяла, вместе взятые. Кэссиди еще не решила, верит ли она всем этим сплетням, но и отрицать не могла то, в чем убедилась сама,— той притягательности, которая таилась в его грубоватой и будоражащей манере — «да-я-плевать-на-вас-хотел». Кое-кто считал Брига опасным, и его темное прошлое делало это мнение достаточно обо­снованным. Есть такие женщины, которые лю­бят поиграть с опасностью, вроде как сунуть палец в бездонное озеро, хотя прыгать туда они не собираются. И если одних, кажется, ловят на деньги, другие обожают эпатиро­вать… Их привлекают такие мужчины, с ко­торыми они чувствуют себя чуточку испорчен­ными. Кэссиди подозревала, что Бриг Макке­нзи был из числа как раз таких мужчин — тех, кто заставляет женщин вообразить себя отъявленными распутницами.

Дрожь пробежала по ее телу, но с тем­пературой воды это не было никак связано. Разозлившись на себя, она так энергично зара­ботала руками, словно каждый взмах был пос­ледним в этом заплыве. Наконец, чуть не задохнувшись, она коснулась края бассейна с той стороны, где находилось самое глубокое мес­то, подтянулась и легла на бортик, оставаясь наполовину в воде.

И тут она увидела его.

Он сидел на краю кирпичной кладки, об­рамлявшей цветник, составляя резкий кон­траст своей грязной загорелой кожей и ярко выраженной мужской мускулистостью рос­кошным белым петуниям, которые выглядели неуместно рядом с ним. Бриг внимательно на­блюдал за ней. После рабочего дня одежда на нем чистотой не отличалась — ни джинсы, ни расстегнутая на груди клетчатая рубашка с за­катанными рукавами.

Ей захотелось умереть на месте. Спрятать­ся. Скрыться от его насмешливых синих глаз.

— Подумал, не хотите ли узнать, как по­двигаются дела с вашим жеребцом,— растяги­вая слова, произнес он.

В горле у нее застрял крик. Сердце совер­шенно по-глупому колотилось; она выбралась из бассейна, сохранив, насколько ей удалось, достоинство, и, мокрая, встала перед ним.

— Если не возражаете, я вначале об­сохну.

Безразлично пожав плечами, Бриг смотрел, как она шла к противоположной стороне бас­сейна, вытиралась полотенцем, натягивала на себя кофточку, завязав ее концы торчащими хвостиками под маленькими грудями, ныряла в потертые джинсовые шорты. Он не мог сдер­жать улыбки, глядя на ее подбородок в про­филь, такой независимый и воинственный, буд­то он был ее врагом. Интересно, чего ей нат­репали про него, подумал он, потом решил, что ему плевать на это, и стал ждать ее воз­вращения. Это существо состояло из одних ног, до чего не похожа она на свою сестру — та ростом пониже, да попышнее, и вид спесивый, как у павлина.

— Вы хотели сообщить, что жеребец уже объезжен?— спросила она, подходя к нему, лицо у нее раскраснелось не то от плавания, не то от смущения. Веснушки, во множестве по­крывавшие ее нос, как будто немного поблед­нели, она часто моргала, стряхивая стекавшие с мокрых волос на ресницы капли воды.

— Не совсем. Вы выбрали самого непо­слушного…

— Но прошла уже неделя…

— Пять дней,— поправил ее Бриг.— По­требуется гораздо больше времени, чем я ду­мал…

— Почему? Вы не знаете, как с ним уп­равится?

Она смотрела, как на лице его медленно расплывается насмешливая улыбка.

— Некоторые дела требуют времени,— сказал он, взгляд его стал серьезным, будто хотел внушить ей что-то.— Они не терпят спешки, если вы хотите выполнить их хо­рошо.

Она плохо слушала его, потому что мыс­ленно перед ней опять возникла сцена его лю­бовной игры с Энджи: он был нетороплив, а Энджи так и извивалась под ним от нетер­пения и безумного желания. Кэссиди с трудом сглотнула мешавший ей говорить комок в горле.

— Насколько я поняла, вы хорошо знаете свое дело…

— Знаю.

— Тогда вы, наверное, можете управиться побыстрее?

— К чему такая спешка? — Он откинулся назад и смотрел на нее прищуренными гла­зами.

Она не нашлась, что ответить.

— Лето… Лето вот-вот кончится, а мне хотелось бы провести оставшееся время…— Слова выходили глупыми и жалкими, словно она хныкающая избалованная богатая девоч­ка, которая капризничает и настаивает на том, чтобы все делалось по ее желанию. — Мне просто хотелось вдосталь поездить верхом, вот и все.

— У вашего отца полно лошадей, возьмите другую.

— Этот особенный.

— Чем?

И вновь она почувствовала себя глупой и маленькой, но лгать ему было бесполезно. У нее сложилось убеждение, что он сразу до­гадывается, когда она начинает завирать.

— Отец, зная, что я помешана на лошадях, хотел сделать мне подарок и разрешил вы­брать себе кобылу и жеребца… Это и был его подарок к моему тринадцатилетию…— Бриг хмыкнул и покачал головой: никогда не понять ему жизнь богатых людей.— Я выбрала самую изящную кобылу и самого дикого жеребца.

— А, черт, теперь все понятно.— Бросив на нее насмешливый взгляд, он потянулся к кар­ману за пачкой сигарет.— Только не говорите мне, что старик позволил вам смотреть, как спариваются лошади.

— Подумаешь, большое дело,— солгала она, вспомнив то яростное совокупление, когда жеребец, полный страстного желания, беспоко­ился в предвкушении течной кобылицы и бился в стойле, учуяв ее запах, а потом, взгромоздив­шись на нее, покусывал ее за шею. Первобыт­ный, грубый, откровенный секс. Она откаш­лялась.— Мы ведь здесь выращиваем лошадей, так что это происходит постоянно.

— И вы смотрите? — Он прикурил, и от кончика сигареты потянулся дымок.

— Иногда.

— Ничего себе! — сделав глубокую затяж­ку, он встал и направился вниз по гравиевой дорожке, ведущей мимо рощицы за дом. Не поворачивая головы, он сказал: — Держитесь подальше от Реммингтона еще одну недельку или около того, к тому времени он будет го­тов.

— Я не хочу, чтобы ломали его харак­тер.

— Что?— Бриг обернулся, выпустив изо рта струйку дыма.

— Не надо превращать его в пони, кото­рый покорно ходит по кругу, ладно? Я не случайно подобрала матку и производителя и я получу, что хотела. Так что не испортите мне его. Не хочу иметь пони для аттракциона…

С закрытыми глазами водя кончиком паль­ца вдоль линий крупной женской ладони, Санни Маккензи чувствовала легкий озноб. Мясистые ладони Белвы Каннингем не давали ника­кой информации, хотя женщина была крайне взволнована.

— Ты только скажи, выйдет ли у нас это,— заговорила Белва, мешая Санни сосредото­читься.— Мне необходимо знать, будет ли ста­до этого года…

— Ш-ш-ш! — Санни нахмурилась, она ощутила что-то тревожное, но не связанное с рогатой скотиной, о которой так пеклась Белва, нет, что-то другое… Ощущение было похоже на легкую вибрацию где-то в глубинах ее мозга.— К вам собираются гости… издале­ка. Один из гостей говорит с акцентом.

— Так это Рози со своим новым мужем, Хуаном. Он мексиканец. Ты же знаешь, она всегда была ненормальной. Я не сумела удер­жать ее. В общем, встретила она Хуана, позво­лила себя облапошить и привезла его с собой в Штаты. Теперь они живут в Лос-Анджелесе и собираются приехать погостить.

— С ними придет беда,— продолжала Сан­ни, ощутив холодок, пробежавший вдоль по­звоночника.

— Беда? — Слово повисло в воздухе. — Ка­кая беда? Господи помилуй, надеюсь, это не ребенок…

— Нет, что-то другое.— Санни сконцент­рировалась.— Какие-то сложности с законом.

— О, нет! Хуан из очень порядочной семьи. Знаешь, из таких богатых мексиканцев, и это очень хорошо, потому что отец Рози не в вос­торге, что она вышла замуж за мокрицу, так их всех называет Карл. Я потребовала, чтобы он прекратил. Хуан хороший парень.

Добрый старомодный предрассудок… Ей было хорошо известно, как распространен он в небольших городах, вроде Просперити. Сколько раз она задавала себе вопрос, почему не уезжала из этого городка с его скудоум­ными жителями, но в глубине своего сердца она знала ответ. Она не из тех женщин, что привыкли обманывать себя, ее удерживал здесь один человек, который в свое время от­несся к ней по-доброму…

Она вновь сосредоточилась на теплой ла­дони Белвы.

— За ними гонятся,— сказала она, совер­шенно уверенная в истинности того, что воз­никало под ее закрытыми веками. — Люди… в военной форме, с оружием…

— О Господи! — сокрушенно прошептала Белва, когда Санни открыла глаза.

Толстуха нервно сглотнула, между бровей залегли морщинки. По щекам стекали капли пота.

— Надеюсь, ты не думаешь, что они скры­ваются и в нашу дверь постучит полиция?

— Этого я не знаю. Когда Рози позвонит, спроси у нее.

— Ты права, спрошу. Эта девчонка всегда была для нас сущим наказанием. Если она оказалась в чем-то замешана, отец живо сдерет с нее кожу. Скажи, не прочитала ли ты что-нибудь утешительное насчет нашей скотины?

— Ничего.

— А о простате Карла?

— Ничего, думаю, будет лучше, если я лич­но посмотрю его и поговорю с ним.

— Ни в коем случае! Если Карл узнает, что я истратила на визит к тебе деньги, предназ­наченные для покупки продуктов, он убьет ме­ня. Мне неприятно говорит тебе это, Санни, потому что, ты знаешь, я высоко ценю тебя, но в городе многие считают тебя обманщицей. И Карл тоже. Так что, будь добра, не рас­сказывай, что я приходила к тебе.

Санни улыбнулась, ей было не привыкать слушать такие речи от своих клиентов. Среди них, между прочим, был и Карл Каннингем. Именно Санни посоветовала ему показаться врачам, так как внутри у него было черное пятно, которое могло разрастись. Но Белва никогда не узнает, почему ее муж в свои трид­цать лет вдруг решил весной впервые пройти медицинское обследование.

Белва покопалась в кошельке и положила на стол бумажку в двадцать долларов.

— Я позвоню тебе,— пообещала она, дви­гаясь вперевалку и с трудом пропихивая свои широкие бедра через дверной проем старень­кого трейлера. Несмотря на свою толщину, Белва была выносливой женщиной и одна уп­равлялась на ферме, пока ее муженек вкалывал на Рекса Бьюкенена, занимаясь заготовкой и транспортировкой леса.

Старенький двуцветный «форд» Белвы, ос­тавив за собой шлейф из голубой струи вы­хлопных газов и клубов пыли, затарахтел по узкой дороге и исчез в зарослях дубов и елей, что укрывали этот ничтожный клочок земли от окружной дороги. Санни прожила здесь почти всю свою сознательную жизнь, и, хотя трейлер был невелик и слишком тесен для ее семейства, она не хотела отсюда уезжать.

Когда-то, на заре своей жизни, она мечтала о многом. Она выросла на пыльном ранчо в стороне от городской жизни. Ее отец, Исаак Рошак, едва сводил концы с концами, стараясь прокормить семью, а его жена Лили, женщина редкой красоты, бывшая наполовину индиан­кой из племени чероки, страдала от пренебре­жения со стороны немногочисленного местно­го общества. Исаак женился на Лили из-за ее яркой экзотической красоты, но никогда не уважал ее, а напившись, часто обзывал недоделанной скво, затем тащил в спальню и захло­пывал дверь. Из-за тонкой фанеры доносились звуки — крики, стоны, мычание, вызванные то ли наслаждением, то ли болью, которые пугали маленькую Санни, их единственного ре­бенка.

Где-то начиная с трех лет Санни стали посе­щать видения, она видела сны, которые часто сбывались. Только матери было известно о не­обычайном свойстве дочери, Исааку она об этом не говорила.

— Ты должна держать от всех в секрете то, что ты иногда видишь,— предупреждала Лили свою маленькую дочь.

— А папа?

— Он будет только использовать тебя в своих интересах, милая. Он превратит тебя в дрессированного зверька и заставит высту­пать с предсказаниями перед чужими за день­ги.— И Лили улыбалась печальной улыбкой, какие порой расцветают на лицах глубоко не­счастных людей.— Есть вещи, которые нужно скрывать в своем сердце.

— А у тебя есть секреты?— спрашивала Санни.

— Есть, только довольно пустяковые, за них нечего беспокоиться.

С годами Санни узнавала эти секреты, они действительно оказались совсем простыми. Исаак всегда хотел иметь сына, а Лили, со свойственной ей сдержанностью, старалась сделать так, чтобы этого не случилось. Детей больше не было. Одна Санни.

Исаак предположил, что его жена стала бесплодной, и Лили решила не разубеждать его. Его злость на нее росла с каждым годом, он обвинял ее в том, что она больше не женщи­на, обзывал высушенной старой скво. Но легче ему от этого не становилось. Ему были нужны сыновья, причем много сыновей, чтобы помо­гать вести хозяйство на ранчо. Не будь Исаак Рошак богобоязненным католиком, он охотно развелся бы с ней и нашел настоящую женщи­ну, которая родила бы ему мальчиков.

Но истинной причиной было нежелание Ли­ли продолжать род Исаака.

В шкафу с выдвижными ящиками, где хра­нилась косметика, лак для ногтей и другие предметы женского обихода, Лили держала не­сколько пузырьков и бутылок с травами, по­рошками и снадобьями, которыми часто поль­зовалась, смешивала и готовила из них варево с отвратительным запахом, которое потом вы­пивала. Санни она об этом не рассказывала, но та и сама потом догадалась, что мать в свои «опасные» дни принимала эту гадость и тем самым предохраняла себя от возможной бере­менности.

Исаак проводил все больше времени в горо­де, где пил и распутничал, все чаще приходил домой пьяным, бахвалился своими победами над порядочными белыми женщинами, кото­рые рады были заполучить его к себе в постель и не лежали колодами на простынях, как некоторое чертово изваяние! Он громко разгла­гольствовал, приходил в бешенство от любого пустяка и в конце концов тащил жену в спаль­ню или отключался на кушетке.

С его присутствием в доме воцарялась на­пряженная обстановка, и однажды он совер­шил роковую ошибку, впервые подняв руку на дочь. Ей было тогда пять лет, и она нечаянно разлила молоко, с которого еще не успели снять сливки. Ведро стояло на столе, когда Санни, гоняясь за котом, споткнулась и толк­нула, падая, старый колченогий стол. Она попыталась удержать ведро, но не успела. Ведро упало на пол, молоко, словно океанский при­бой, хлынуло на давно потрескавшийся лино­леум и потекло в разные стороны.

Отец в это время курил и читал какой-то охотничий журнал в гостиной. До него донесся шум и вскрик дочери. Он пребывал в плохом настроении, так как у него погибла при отеле корова, и, увидев на полу разливанное море молока, пришел в дикую ярость, которую и сам не мог бы объяснить.

— Ах, ты, маленькая дрянь! Что ты здесь натворила, черт бы тебя побрал!

— Извини, папа.

— Извинениями не отделаешься! Пропали деньги за масло и сливки, убирай сейчас же! — Он все больше разъярялся и достал бутылку виски, которую хранил в шкафчике над ракови­ной. Лицо его пошло красными пятнами, он швырнул сигарету в водосток и дрожащими руками налил в стакан виски.

Санни живо схватила половую тряпку, но она была слишком мала, ей удалось только разогнать молоко по всему полу.

— Паршивая девчонка, да ты такая же не­умеха, как твоя мать. Это все индейская кровь в твоих жилах! — Он вышел на веранду и при­нес веревочную швабру.— Начинай снова,— сказал он и швырнул ей швабру. Она с трудом удержала своими маленькими пальчиками длинную деревянную ручку. — И убирай как следует. Должен сказать, сегодня ты влетела мне в копеечку.

У Санни все дрожало внутри. Она с трудом двигала швабру, но веревки были сухие и пло­хо впитывали молоко; белые ручейки потекли под стол, вдоль старых рассохшихся плинту­сов.

— Ничего не умеешь! — закричал Исаак.

— Папа, я стараюсь.— Слезы текли по ее щекам.

— Лучше старайся! — Он осушил стакан янтарной жидкости. Теперь на его лице чита­лось выражение откровенной ненависти.

— Черт меня дернул жениться на твоей матери! Но она была беременна, и я думал, что ты будешь мальчиком.— Губы его скри­вились в злой усмешке.— А ты оказалась девочкой, да к тому же бестолковой, даже пол не можешь вытереть. Только лучше тебе на­учиться этому, Санни, а то на что еще ты будешь годна? Самая женская работа. Работа для скво. Господи, какой же я был осел, что женился на ней! — Он отшвырнул стакан, а Санни кусала губы, чтобы остановить лью­щиеся из глаз слезы.

Никогда еще отец не разговаривал с ней так грубо. Он неоднократно оскорблял свою жену за то, что благодаря своей красоте она обма­ном женила его на себе, за ее бесплодие, когда пришло время обзавестись еще детьми. Санни слышала их ссоры, слышала его обвинение в том, что она легла с ним еще до свадьбы, а потом кричала, что он изнасиловал ее, и только женитьба удержала ее отца, который грозился вырвать из его груди сердце.

Ссоры были безобразными и злобными. Санни тряслась в своей постельке, зажимая руками уши и считая себе источником всех бед, творящихся в доме. Отец ее не выносил, а мать, хоть и любила свою дочь, вынуждена была жить с ее отцом — мужчиной, к которо­му питала отвращение.

Глотая слезы, Санни опять принялась дви­гать швабру, а отец смеялся над ее тщетными усилиями тем злым, отвратительным смехом, каким обычно смеялся над попыткой матери оказать ему сопротивление.

— Ни на что не годишься! — вновь заорал он и от возмущения затряс головой, когда кот спрыгнул с подоконника и принялся лакать из молочного ручейка. Исаак грубо выругался и со всей силы пнул кота ногой, словно фут­больный мяч.

— Не надо! — закричала Санни.

С пронзительным визгом полосатый кот пролетел над столом и ударился о стену. Шипя и жалобно мяукая, кот уполз и спрятался за шумным холодильником.

Исаак повернулся к дочери, которая выпус­тила из рук швабру, готовая бежать к своему любимцу.

— Куда это ты собралась?

— Котенька…

Он сгреб ее за ворот платья.

— Чудесно,— прорычал он, тяжело дыша ей в лицо запахом виски и табака.— Но сна­чала ты сделаешь то, что тебе велено, и по­дотрешь наконец эту лужу, а не то я всыплю тебе, поняла?

— Нет! — испуганно вскрикнула девочка, и тогда его улыбающиеся губы растянулись еще шире.

Санни попыталась убежать, но босые ноги только скользили по мокрому линолеуму. Отец не выпускал ее. Продолжая держать ворот платья одной рукой, он медленно начал расстегивать брючный ремень.

— Нет! Папа, нет! — кричала Санни.

— Пора научить тебя знать свое место в доме. Поворачивайся!

Она дрожала, глаза ее были полны слез.

— Пожалуйста, не надо…

— Ничего, потерпишь, мне будет больнее, чем тебе.

Он вытащил ремень из брюк, и Санни заме­тила, что глаза его налились кровью и в них горит злоба, на взъерошенных усах собралась слюна, и тут… ее посетило видение. Она виде­ла, как он падает на пол и хватается за грудь, а мать стоит над ним и не торопится к теле­фону, а он уже задыхается, проклинает ее и умоляет вызвать «скорую помощь». Видение было таким отчетливым, что Санни забыла, где находится, пока не почувствовала первый удар ремнем по ягодицам. Она громко вскрик­нула в тот момент, когда от жгучей боли исчез­ло видение.

Колени ее подогнулись, но отец рывком снова поставил ее на ноги.

— Не бей меня!

Ремень со свистом обрушился на ее труси­ки, и она вновь испытала пронзительную боль.

— Папа, не надо! — кричала она, умоляя и захлебываясь рыданиями, но он все так же крепко держал ее.

— Может, теперь ты образумишься!

Он занес правую руку для очередного удара, но она застыла в воздухе, когда резко распахнулась и ударилась о стену дверь. В про­еме стояла Лили, державшая в одной руке ведро нарезанной в огороде фасоли, а в дру­гой — большой кухонный нож, и смотрела на него тяжелым взглядом. От ярости на щеках у нее проступили красные пятна. Темные глаза горели.

— Отпусти ее,— приказала Лили, едва ше­веля губами, ноздри у нее дрожали от еле сдерживаемого гнева.

Он фыркнул.

— Ты меня не запугивай, скво.

— Отпусти ее.— Губы Лили стали жест­кими, она смотрела на него с такой ненавис­тью, что душа Санни отвернулась от обоих родителей, а отец все еще держал ее так креп­ко, что она с трудом дышала.

— Она перечила мне! Я учу ее послушанию.

— А я научу тебя больше никогда ее не трогать.

Он зашелся в смехе, и хватка его немного ослабла. Санни извивалась, пока ноги ее не обрели опору. Наконец она вывернулась из рук отца, но поскользнулась и упала лицом в липкую лужу.

Гнев Исаака обрушился на жену.

— Ты заплатишь мне за это, скво.

— Не смей переносить свое отношение ко мне на нее! — Ведро выпало из руки, и фасоль рассыпалась по грязному полу, но смуглые пальцы продолжали крепко сжимать нож.

— Я убью тебя.— Его губы скривила дья­вольская усмешка.— А что будет с ней, зна­ешь? — Он пальцем показал на дочь.— Пойдет по твоим стопам. Будет выполнять черную работу, как и положено скво. А я женюсь на порядочной белой женщине, молодой, покла­дистой, которая нарожает мне сыновей, а твое отродье будет нам прислуживать.

Теперь Лили взялась за нож двумя руками, вращая костяную ручку длинными пальцами, лицо ее стало плоским, взгляд пустым. Она начала что-то приговаривать, монотонно пов­торяя индейские слова, которых Санни не по­нимала, и самодовольная усмешка исчезала постепенно с лица Исаака. Он сделал шаг на­зад и выронил ремень, а странная литания все продолжалась. На полу звякнуло ведро.

Рука Санни скользнула вперед, и она схва­тила ужасный ремень из старой кожи.

— Твои индейские наговоры на меня не действуют,— сплюнул Исаак, все же отступая подальше от жены и спотыкаясь о стул.

Но монотонный речитатив продолжался, ровный низкий голос повторял слова, их рокот напоминал раскаты грома над отдаленными горами.

— Пресвятая Дева Мария! Женщина, что ты со мной делаешь?!

Как будто от удара, нанесенного невиди­мой силой, Исаак дернулся назад. Ноги пере­стали его слушаться. Издав жуткий хрип, он схватился за грудь.

— Господи,— прошептал он,— Милости­вый Иисус, она сошла с ума, спаси меня.— Колени его подогнулись, и он упал на залитый молоком пол, лицо приобрело синюшный от­тенок, рука схватилась за сердце.

— Вызови «скорую»! — брызгая слюной, прохрипел он, но заклинание длилось и дли­лось, Лили сделала шаг вперед, ступая босыми ногами по разлитому молоку и давя стручки фасоли. Она по-прежнему держала нож остри­ем вверх, голос звучал все так же ровно и не­скончаемо.

— Санни… помоги мне! — прокричал отец.— Черт бы тебя побрал, помоги мне!

Санни не могла больше безучастно смот­реть, как он умирает. Она побежала к телефону и вызвала диспетчера.

— Мой па умирает,— пронзительно закри­чала она в трубку.— Пожалуйста, помогите нам! — Она зарыдала, слова стали неразборчивыми.— Па умирает…

Лили стояла, равнодушно наблюдая, как ее муж борется за свою жизнь.

— Ты виновата,— выкрикнул он.— Ты прокляла меня!

К тому времени, когда прибыла машина «скорой помощи» с сиреной и вспыхивающими огнями, Исаак был уже мертв.

— Он знал, что у него слабое сердце,— спокойно рассказывала Лили, даже не пытаясь изобразить скорбь, она только крепче прижи­мала к себе Санни.— Но сегодня он сильно расстроился из-за гибели коровы и теленка. Когда он пришел домой, то рассердился на Санни, она разлила ведро молока… В это вре­мя я была в огороде, собирала фасоль, а у него случился приступ. Мы сразу позвонили, но спасти его было уже невозможно.

— Больше ничего не было? — спросил у Санни высокий худощавый человек, курив­ший сигарету.

Еще вся в слезах, Санни утвердительно кив­нула головой, зная, что лжет, что Господь, вероятно, покарает ее смертью за этот грех или сделает немой на всю жизнь, но она лгала, потому что понимала: ее мать могут отпра­вить в тюрьму и тогда она останется совсем одна.

Лили ни слова не изменила в своих показа­ниях, и спустя три дня Исаак Рошак был по­хоронен на семейном кладбищенском участке, где уже лежали его родные. Но Санни навсег­да запомнила ту огромную силу, которая ис­ходила от матери; с того момента она про­никлась новым уважением к своим видениям, к флаконам с порошками в шкафу матери и к собственному происхождению от чароки и цыган. Она была уверена— это ее мать убила отца…

И вот спустя сорок с лишним лет она сто­яла в душном вагончике, где воздух освежал лишь небольшой вентилятор, и смотрела в окно на ели в дрожащем знойном мареве. Сердце в груди учащенно билось, кровь стучала в висках. Она дотянулась до стула, что­бы не потерять равновесия, и видение, кото­рое она не могла вызвать для Белвы, явилось ей, но то была не дочь Белвы или постра­давшие посевы.

Она видела своих мальчиков… обнаженных, как в час своего появления на свет. Их кожа светилась в жарком мареве, когда они стояли на выступе отвесного гранитного утеса; тро­пинка, ведущая наверх, была слишком узкой и все-таки они стремились забраться повыше и одолеть каменную твердыню. Руки и ноги их были в кровоподтеках, тела покрыты потом, но они упорно преодолевали дюйм за дюймом, спотыкаясь и хватаясь друг за друга… помогая друг другу. Себя она видела стоящей далеко внизу, на дне долины; она безуспешно пыта­лась докричаться до них, мысленно молилась, чтобы они вернулись к ней живыми и здоровы­ми, а они, не обращая на нее внимания, под­нимались вверх, навстречу предназначенной им судьбе.

Земля дрогнула, утес зашатался, и она в ужасе увидела, как падают ее мальчики, мед­ленно переворачиваясь, она слышала их крики, беспомощно наблюдая, как болтаются в воз­духе их руки и ноги на фоне огненных языков ненасытного жаркого пламени.

— Нет!— услышала Санни собственный крик. Она сморгнула, и видение исчезло, рассе­ялось в горячем воздухе тесного вагончика, остались лишь капли пота на лице и страх в сердце. Она почувствовала сильную слабость и почти упала на кухонный стул. Она не могла отделаться от мысли, что ее детей, ее драго­ценных мальчиков… ожидает скорая гибель.

Уже не в первый раз являлось ужасное ви­дение. Две недели назад возникло у нее дурное предчувствие, оно прокралось в ее сны, вы­рвавшись из подсознания.

Она сверилась с календарем, он висел на стене возле холодильника. Прошлась пальцем по записям приемов и отмен, пока он не ос­тановился на цифре «4». В тот день ей впервые явилось это видение, а накануне Бриг согласил­ся работать у Бьюкененов.

Глава 3

— Что ты здесь делаешь? При звуке голоса Брига Кэссиди чуть не выронила гребень, которым с трудом разди­рала спутанную гриву Реммингтона. Жеребец фыркал, вращал глазами, беспокойно мотал головой.

— На кого он стал похож?! — произнесла она в ответ, щеки ее запылали. Оглянувшись назад, она встретилась с глазами, которые как будто светились в полутемной конюшне.

— Только лишний раз беспокоите коня.

— За ним необходим постоянный уход, — категорически отстаивала свою позицию Кэс­сиди. Но тут же смутилась, почувствовав, что говорит тоном избалованной богатой крошки, и уже обычным голосом спокойно добавила: — Я подумала, что ему это не повредит.

— Кажется, кто-то говорил, что ей не ну­жен ручной пони.

— Разумеется, не нужен.

— Думаете, он изменится к лучшему, если его грива и хвост будут расчесаны?— Он хмыкнул и покачал головой.— Господи, да у него одна забота — выбросить вас из седла, получить из моих рук корм и залезть на кобыл в южном загоне. Можете посмотреть, как он будет пускать пыль в глаза своим дамам. — Улыбка его была наглой и циничной, голос звучал хрипло, в манере растягивать слова бы­ло что-то чувственное.

— Малыш напоминает мне Джеда Бейкера и Бобби Алонсо, когда в поле их зрения появляется ваша сестра.— С хитроватой улыбкой Бриг стал подниматься по ступеням металлической лестницы, ведущей на сеновал. Скоро на цементный пол посыпа­лись кипы сена.

Кэссиди не хотелось, чтобы ей напоминали о сводной сестре. Прошло уже почти две неде­ли, а разговор Энджи с Фелисити возле бассей­на не выходил у нее из головы. К тому же она могла наблюдать воочию, как Энджи целена­правленно проводила свой план в жизнь. Она часто оказывалась возле конюшен, болтала с Бригом, улыбалась ему, смеялась вместе с ним, пуская в ход свои чары. Кэссиди хоте­лось верить, что Бриг всего-навсего соблюдает вежливость по отношению к дочери хозяина, но было в его поведении что-то большее, чем простая вежливость. Как и все мужчины в Про­сперити, он реагировал на Энджи определен­ным образом. Реакция самца на самку. Долго такое положение не протянется, они непремен­но найдут общий язык и… Она вновь пред­ставила их вместе, переплетенные, скользкие от пота тела, тяжелое дыхание, восклицания и стоны… И почувствовала во рту тошнотвор­ный привкус.

Бриг не стал утруждать себя спуском по лестнице, а просто спрыгнул с сеновала и лихо приземлился на спружинившие ноги.

— С вами что-то происходит? — спросила Кэссиди, он тем временем вынул из кармана нож, наклонился и перерезал веревку, связы­вавшую одну из кип сена.

— Вы о чем?

— О том, что вы крутитесь вокруг Энджи.

Он ухмыльнулся, перешагнул через вторую кипу, срезал еще одну веревку. Кипа развали­лась, в воздух поднялось облако пыли.

— Я никогда не «кручусь», Кэсс, да будет вам известно.

Ее задело, что он назвал ее уменьшитель­ным именем, словно она ему ровня или ре­бенок.

— Конечно, крутитесь, все парни крутятся вокруг нее.

— Ну, ведь я не совсем такой, как все, правда? — Он прищелкнул языком и, широко расставив ноги над разваленной кипой сена, пристально посмотрел на нее. Взгляды их встретились, и у нее пересохло в горле. Мед­ленно расползающаяся по его лицу улыбка была откровенно гадкой.

— Думаете, я влюбился в вашу сестру?

— Я не говорила…

— Но подразумевали.— Он недовольно хмыкнул и сложил нож.— Женщины,— про­бормотал он себе под нос, снял со стены вилы и принялся набрасывать сено в кормушки.

Бросив гребень и скребницу в ведро, Кэс­сиди забралась повыше на перекладину ограды, а Реммингтон стал подбирать сено, которое Бриг рассыпал в его стойле. Бриг работал как заведенный, раскладывая одну за другой кипы сена по кормушкам. Кэссиди следила за его неспешными, ловкими, экономными движениями. Она обратила внимание, как лад­но обтягивают выгоревшие под солнцем джин­сы его бедра и ягодицы, как четко он выпол­няет свою работу. Человек, не знающий ус­тали, будто вечное движение — его нормальное состояние. Сердце в ней глупо трепетало каждый раз, когда он смотрел в ее сторону. Не сказать, правда, что делал он это часто. Она завороженно следила за ним, пока он не заверил работу и не направился к вы­ходу.

— Все сделали? — спросил Бриг, кивая го­ловой в сторону стойла Реммингтона и вешая на крюк вилы.— Никаких бантиков и ленточек не будет?

Она хотела было вспылить, но вовремя су­мела справиться с собой.

— Не сегодня. Может быть, в воскресенье.

Он засмеялся, и они вместе вышли во двор, где летнее солнце лениво зависло над гребнем гор в западной стороне. В горячем неподвиж­ном воздухе над лужей воды возле желоба кружились насекомые. За весь день не было ни малейшего движения ветерка, и одежда на Кэссиди неприятно пропиталась зноем и по­том.

— Скоро сможете оседлать своего коня,— сообщил Бриг и полез в карман за сигаре­тами. — Не помню, говорил я вам, что пред­почитаю постепенно приручать его, не торо­пясь?

— Не торопясь?

— Да, так, чтобы не ломать природного характера.

Он вытряхнул сигарету из пачки «Кэмела», посмотрел на заходящее солнце и воткнул си­гарету в уголок рта.

— Я хочу ездить на нем сейчас.

Зажигая спичку о подошву сапога, он ска­зал:

— Наберитесь терпения. Разве вам никто не говорил, что терпение — добродетель? — Слегка улыбнувшись, он закурил и посмотрел на нее долгим взглядом из-за тонкой завесы дыма.— Или с этим проблемы? И вы не склон­ны к добродетелям?

Глаза их снова встретились, и она снова испытала непонятное волнение.

— Просто я хочу ездить верхом на своем жеребце.

— Так и будет. В свое время.

— Я не могу ждать целую вечность.

— Две недели не вечность. — Он тяжело вздохнул и сплюнул попавшую на язык крош­ку табака. — Знаете, Кэсс, самые приятные в жизни вещи стоят того, чтобы их терпеливо дожидались. По крайней мере, мой отец любил это повторять… До того, как смылся. Я, соб­ственно, не знал его, но Чейз хорошо его по­мнит и не устает разглагольствовать по поводу мудрых изречений, услышанных когда-то от парня, которому пришло в голову, что незачем ему торчать здесь и заботиться о своих детях и жене.— Он нахмурился, затянулся сигаретой, между черных бровей залегла складка. Взгляд его остановился на одинокой ели на краю от­крытого загона, и Кэссиди поняла, что мыс­лями сейчас он далеко отсюда, в том детстве, где царили нищета и страдания. — Лично я ду­маю, что все изречения Фрэнка Маккензи сплошная болтовня, но Чейз, кажется, почита­ет его чуть ли не за бога. — Он невесело рас­смеялся. — Чейз у нас оптимист. Верит, что однажды станет таким же богатым, как ваш отец. И обзаведется домом побольше вашего. Представляете?

— А почему нет? — возразила Кэссиди.

Он снова повернулся к ней лицом, на этот раз в глазах его не было привычного света. Он бросил сигарету и раздавил окурок каб­луком сапога.

— Потому что существует система, в кото­рой одни имеют, а другие не имеют. Чейз просто не понимает, с какой стороны изгороди он находится. Мечтатель.

— А вы нет?

— Пустая трата времени, Кэсс.— Губы его сложились в тонкую линию.— Ладно, перерыв окончен, — сказал он, как будто внезапно осоз­нал, что разговаривает с дочерью босса. — По­ра возвращаться к работе.

— Мечтают все.

— Только дураки!

Она ничего не могла с собой поделать. Ее потянуло к нему, она взяла его за руку, будто пытаясь удержать. Бриг посмотрел на ее руку, потом медленно поднял голову, их взгляды встретились.

— Вы… У вас должны быть мечты.— Она не могла позволить ему так просто уйти, раз­рушить возникшую между ними связь и то чувство неясного желания, которое зародилось в ней где-то глубоко-глубоко.

Он цинично скривил губы.

— Поверьте, вы и знать не захотите, ка­кие у меня мечты,— произнес он почти шепо­том.

Кэссиди нервно облизала губы.

— Захочу. Я уже хочу это знать.

— Э, Кэсс, лучше откажитесь.— Он осто­рожно снял ее пальцы со своей руки, по-преж­нему глядя ей в глаза, и она впервые увидела проблеск незнакомого, но глубоко затаенного чувства и короткую вспышку желания в его потемневших синих глазах. — Поверьте, чем меньше вы знаете обо мне, тем лучше…

* * *

У Брига болели все мышцы после починки забора и двухчасовой уборки навоза из ко­нюшни, где размещались племенные кобылы. От него, кажется, за версту несло навозом, чувствовал он себя и того хуже, поэтому с не­терпением ждал окончания рабочего дня, хотя ему предстояло еще повозиться с диким жереб­цом Кэссиди. Реммингтон по-прежнему вел се­бя непредсказуемо и недоброжелательно, но понемногу все же начинал привыкать. На сле­дующей неделе он будет вполне годным для верховых прогулок упрямой как мул дочери Бьюкенена. Тогда, может, она перестанет сле­дить за ним. Не то, чтобы он придавал этому большое значение, но она была еще совсем ребенком, шестнадцать лет, девочка-подрос­ток, которая не подозревала, что становится женщиной. Сжав зубы, он вспомнил, какими горячими были кончики ее пальцев, когда она дотронулась до него. Это случилось на следу­ющий день после того, как он стал свидетелем пробудившегося в ней еще не осознанного же­лания, увидев пламя в золотистых глазах. За­бавно, он ни разу по-настоящему не видел ее глаз до этого, ему и в голову не приходило, что пятнышки веснушек на девичьем носу могут так возбуждать. Господи, что за мысли лезут ему в голову! Она ведь дочь хозяина. Ей всего шестнадцать лет. Он должен покончить с мыс­лями о ней. Вот именно. Когда ты вообще перестанешь думать о женщинах? Он был слов­но проклятый лет с четырнадцати, постоянно испытывая сексуальный голод.

Бриг устроил перерыв и закурил, глубоко затягиваясь; чтобы дать плечам отдых, он при­слонился к шершавой коре единственной ели, росшей возле конюшни. Он смотрел на дом Бьюкенена и возмущался. Семья из пяти чело­век жила, словно черт знает какая королевская знать, в огромном особняке, где могли размес­титься пятьдесят семей!

— Так и думала, что встречу тебя здесь,— послышался нежный женский голос.

Бригу не нужно было оглядываться, чтобы понять: Энд­жи опять разыскала его. В третий раз за эту неделю. Она была хороша, он отдавал ей должное, гораздо красивей своей младшей сес­тры, но с такими одно беспокойство. Не от­рывая плеч от дерева, он переместился вокруг ствола и перехватил косой взгляд ее потрясаю­щих голубых глаз. Белые, облегающие бедра шорты были такими короткими, что более по­ходили на трусики, груди выпирали из черного лифчика купального костюма, который был номера на два меньше, чем нужно.

— Чем могу быть полезен? — протяжно спросил он, глубоко затягиваясь сигаретой.

Между губами у нее мелькнул кончик языка.

— Я могла бы много чего придумать.— Глаза ее озорно сверкнули, как бы говоря: ты и представить себе не можешь, что упускаешь. Она склонила голову набок, и ее волосы, со­бранные сзади в хвост, черным веером переки­нулись на грудь.— Но в данную минуту Дене требуется принести в дом лестницу. Нужно заменить перегоревшие лампочки в люстре.

— Вы хотите, чтобы я принес лестницу? — Он чуть не рассмеялся, настолько нелеп был предлог, чтобы завязать с ним разговор.

Она улыбнулась.

— Не я, а моя мачеха. И неважно, вы или кто-то другой. Вы первый, кто мне попался на глаза.— Она перекинула волосы за спину и взглянула на его сапоги, которые он здорово извозил в конюшне. — Правда, надеюсь, вы соизволите снять сапоги перед тем, как войти в дом? Дена яростный поборник чистоты. — Подмигнув ему, она отвернулась и с важным видом удалилась, покачивая на ходу бедрами и поводя руками, в такт движения которых мотался хвост по ее спине.

В гараже он отыскал высокую стремянку, скинул сапоги прежде, чем подняться по ступе­ням крыльца черного хода, и протащил стре­мянку через кухню в вестибюль, где над блес­тящим мраморным полом на высоте пятнадца­ти футов висела люстра из хрусталя и бронзы.

Дена рвала и метала. Гости вот-вот придут, а несколько лампочек вдруг неожиданно по­гасли.

— Не знаю, что могло с ним случиться,— раздраженно говорила она; в уголках ее рта залегли тонкие морщинки.— Прислуга, кото­рая убирала, должна была сказать мне об этом заранее.— Она посмотрела на Брига, и ноздри ее чуть дрогнули, в холодных глазах мельк­нула брезгливость, когда она окинула взгля­дом его фигуру от дырявых носков до грязной рубашки из белой хлопчатки.

Бриг решил не обращать внимания на ее откровенно презрительный взгляд и невозму­тимо установил стремянку под люстрой. Дена Бьюкенен сама вышла из небогатой семьи. Правда, в ее жилах не текла цыганская или индейская кровь, насколько ему было извест­но. Она была дочерью фермера и швеи, кото­рые отправили ее учиться в коммерческий кол­ледж. После окончания его она получила рабо­ту в контору Бьюкенена и много лет была личным секретарем Рекса. Когда его обожа­емая первая жена отошла в мир иной, Дена оказалась под рукой, чтобы восстановить раз­битую жизнь Рекса Бьюкенена… Не прошло и года после похорон Лукреции Бьюкенен, как они поженились, а спустя еще восемь месяцев родилась Кэссиди… Дена Бьюкенен, в девичес­тве Миллер, повидала множество драных но­сков за свою жизнь.

Бриг выкручивал и вкручивал лампочки, сознавая, что женщины наблюдают за ним. Дена — со сдержанным презрением, Энджи — с интересом, а притаившаяся на лестничной площадке второго этажа Кэссиди — с любо­пытством. Она избегала Брига последние два дня после их разговора возле конюшен, и те­перь, вкручивая последнюю лампочку, он под­нял голову, поймал ее удивленный взгляд и подмигнул ей.

Кэссиди занервничала и хотя выглядела ис­пуганной, словно кролик, попавший ночью в луч света автомобильных фар, глаз не отвела и не отступила в тень. Она была отважной, он оценил это.

Бриг спустился вниз и сложил стремянку. Энджи, видимо, в пику мачехе, положила ла­донь ему на руку.

— Спасибо, — сказала она с мягкой улыб­кой. — Может, мы угостим вас чем-нибудь хо­лодненьким? Коку? Или вы предпочитаете что-нибудь покрепче? Мой отец припрятал в холо­дильнике одну бутылку, которую привез…

— Мистер Маккензи еще работает…

Он скорее почувствовал, чем увидел, как напряглась Дена, но ее слова означали, что он должен знать свое место. Бриг послал Эн­джи улыбку.

— Думаю, мне лучше отказаться. Работа ждет,— растягивая слова, ответил он. Затем, уже оборачиваясь к Дене, добавил: — Может, зайду как-нибудь в другой раз…

Энджи подняла изящную бровь.

— Ловлю вас на слове,— сказала она, до­трагиваясь кончиком указательного пальца до его рубашки на груди. Даже через рубашку он почувствовал, как его кожа воспламенилась от легкого прикосновения ее плоти, такой близ­кой сейчас. Интересно, подумал он, заметила ли Кэссиди его волнение, потом решил, что ему это безразлично, и понес лестницу через черный ход. Он не мог не увидеть припар­кованный возле гаража чистенький «корветт». Красная машина сверкала в лучах полуденного солнца, а два парня, Бобби Алонсо и Джед Бейкер, стояли, небрежно прислонившись к крылу автомобиля, со скрещенными ногами и сложенными на груди руками.

Бриг, не обращая на них ни малейшего внимания, обулся и понес обратно в гараж стремянку. Он услышал за спиной быстрые легкие шаги, это Энджи догоняла его. Она взяла его под руку, у него на плече с другой стороны покачивалась длинная стремянка.

— Еще раз спасибо,— сказала она.

— Подумаешь, проблема…

— О, это была не просто проблема, а на­стоящая катастрофа. Почти как паника из-за плохо начищенного столового серебра или из-за слегка, где-нибудь возле колес, испачканной машины.— Она театрально закатила глаза.— У Дены вечные катастрофы…

— Похоже, к вам прибыли гости.

Она презрительно скользнула взглядом по сияющей машине и двум парням, не сводящим с нее глаз.

— Какая радость! — произнесла она с сар­казмом.

— Я думал, они ваши друзья.

Она вздохнула.

— Недоразвитые избалованные мальчи­ки, — сказала она в тот момент, как Джед отошел от машины и махнул ей рукой. — А знаете? Они заключили между собой пари. — Ее хорошенькие губки презрительно поджа­лись, и она не ответила на приветствие.

— На что?

— Да, это самое интересное.— Она скло­нила к нему головку и заглянула в его глаза.— Кому из них первому удастся переспать со мной.

— Они сами рассказали вам?!

— Бобби рассказал. Думаю, для того что­бы внушить мне отвращение к Джеду. Пред­ставляете? — Она улыбнулась, продемонстри­ровав ему ямочку на щеке.

Бриг безразлично хмыкнул.

— Так кто же из них будет первым?

— Никто,— надменно вскинув голову, от­ветила она.— Им, кажется, не приходит в го­лову, что, когда настанет время, выбирать бу­ду я. И уж, конечно, не из этих двух сопляков, которые думают лишь о сексе, футболе и ма­шинах. Знаете, они такие грубые, что называют женскую грудь фарами. Фары! — Она фырк­нула от отвращения.— Мелюзга! — С неохотой она убрала свою руку, как бы невзначай задев кончиками пальцев тыльную сторону его руки.

— Пока,— бросила она, кокетливо пома­хав ладошкой.

Бриг смотрел, как она удаляется, и испы­тывал чувство облегчения от ее ухода. Но будучи настоящим мужчиной, не мог не оце­нить плавные колебания бедер, точеные икры ног, тонкую талию и, конечно, пышную, вы­сокую грудь, которая так выразительно дрог­нула, когда она обернулась, чтобы еще раз улыбнуться ему на прощанье. Надо же, фары?! Она определенно все время гнет свою линию. Он не понимал, какую игру она затеяла, вер­нее, почему она так настойчиво предлагает ему принять в ней участие, но предположил, что ей хочется подразнить его — богатая девочка привыкла к мужскому поклонению. Смотри, дескать, какая я, да не про тебя, ты рылом не вышел.

Кому это нужно? Может, его братцу, Чейзу? Он слишком падок до денег. И до женщин. До богатых женщин.

Впрочем, нет. Чейз просто дурак. Дурак с добрым сердцем, который лезет из кожи вон, чтобы, хоть как-то улучшить свою жизнь и обеспечить семью. Если бы не Чайз, Бригу одному пришлось бы заботиться о матери, а ему это пока не очень-то удавалось.

Энджи уже подошла к Джеду и Бобби. Бриг не слышал, о чем они говорят, да его это и не интересовало. Энджи хоть и болтала, что ее не интересуют «маленькие мальчики», прямо-та­ки рисовалась перед ними. Он видел, как она смеется и шепчется с Джедом, позволив ему коснуться своей талии в тот момент, когда она обернулась посмотреть, видит ли их Бриг.

Настроение у него было мрачное. С одной стороны, Энджи не была ему вовсе безразлич­на… Как и любому мужчине на его месте. Но, с другой стороны, он понимал, что с такими, как она, можно нарваться на массу неприят­ностей и что следует держаться от нее подаль­ше. Она чертовски умело манипулировала лю­дьми, на чувствах Джеда и Бобби она играла, как на скрипке.

Он повесил стремянку на крюки. До него донесся шум мощного двигателя и звонкий, как колокольчик, смех Энджи. Сквозь грязное стекло он увидел, как они отъезжали — Джед за рулем слева, Бобби справа и Энджи, зажа­тая между ними. Она весело смеялась, закинув одну руку на шею Бобби, а другой обнимая Джеда за плечи.

Бриг вышел из гаража и чуть не налетел на Уилли Вентуру; тот подсматривал за веселой компанией, укрывшись за зеленью деревьев, посаженных в ряд вместо изгороди между до­мом и гаражом.

— Энджи…— произнес Уилли, губы его беззвучно шевелились, взглядом он следил за машиной.

— Что с ней?

Уилли прямо подпрыгнул от испуга на мес­те и посмотрел на Брига с таким выражением, будто ожидал, что его побьют. С трудом сгло­тнув, он отвел глаза, избегая пристального взгляда Брига. Его трясло.

— Она… она уехала.

— А-а, с этими двумя слизняками, я знаю.

Глаза Уилли застыли на одной точке.

— Ты любишь Бобби?

— Да я толком не знаю его. И знать не хочу.

— Он плохой.

— С чего ты взял?— Бригу тема была неинтересна, но разговор он поддерживал, пото­му что считал само желание Уилли поговорить с ним большим достижением. Тот много нико­гда не говорил и обычно избегал Брига.

Уилли взглянул на удаляющуюся машину.

— Беда.

— То же самое ты сказал, когда я пришел сюда в первый раз.

Кивая головой, Уилли смотрел, как машина скрылась из виду. Он не двинулся с места, пока не улеглась пыль, поднятая толстыми шинами «корветта».

— Ты тоже беда,— сказал он и засопел.— Но другая.— Он взглянул на Брига, неожи­данно смутился, потом нашел подходящий предлог, дабы закончить разговор. — Надо ра­ботать.

— Да, нам обоим, тебе и мне.

Кэссиди скучала. Ее лучшая подруга Элиза­бет Такер отдыхает, а она торчит в городе с матерью уже столько времени! Дена, объ­явив, что Кэссиди необходимо увезти подаль­ше от дома и конюшен, взяла ее с собой в Портленд, где они полдня мотались на ма­шине по городу, шныряли по антикварным магазинам в Селлвуде, заглядывали то в одну лавку, то в другую.

Позавтракали в ресторане отеля «Дэнверс», затем целый час тащились в потоке машин до дома.

Теперь, спустя несколько часов, у Кэссиди разболелась голова, она чувствовала себя раз­битой и усталой. Ей захотелось забраться на широкую спину Реммингтона, оставить позади поля и помчаться по тропам от подножья хол­мов до Боттлнекского каньона, где река Клакамас образовывала заводь. А там скинуть с себя одежду и нырнуть в чистую прохладную глубину.

Она могла бы поехать и на другой лошади, но ведь это будет совсем не то. Солнце спус­калось за вершины западных гор, длинные те­ни легли на дно долины. Возле конюшен под­росшие жеребята носились среди кобыл, кото­рые были заняты тем, что лениво отгоняли мух хвостами.

В этот день почти все разъехались, были пятница, и, как всегда, отец с матерью от­правились ужинать и играть в Портленд. Дер­рик проводил время с Фелисити, большинство работников разошлись по домам. Остался только Бриг. Он все еще находился в одиноч­ном загоне с Реммингтоном, пытаясь добиться от упрямого жеребца послушания. И Уилли, как всегда, притаился где-нибудь поблизости, хотя она не видела его со вчерашнего дня.

Кэссиди дошла до изгороди и забралась на верхнюю жердь. Бриг, сидящий верхом на Реммингтоне, коротко кивнул ей в знак приветст­вия и тут же забыл, что она смотрит на него. Он щелкал языком, и конь, повинуясь, прохо­дил шагом небольшое расстояние, потом оста­навливался как вкопанный.

— Шевелись, ты, жалкий кусок конины.— Мышцы Реммингтона дрожали под краснова­то-коричневой шкурой, покрытой пылью.— Не смей даже думать об этом! — вдруг крик­нул Бриг.

Но Реммингтон закусил удила, склонил длинную шею и вскинул задние копыта. Пыль взвилась столбом. У Кэссиди все внутри сжа­лось. Конь фыркал, взбрыкивал, бил копытами сухую землю в неистовом гневе. Бриг, сплош­ной комок мышц, ругаясь по-черному, все так же сидел верхом. Кэссиди с восторгом смот­рела на него во все глаза.

Реммингтон вертелся волчком, носился из конца в конец загона. Бриг туго натягивал поводья. У изгороди, под одиноко растущей елью, конь вдруг поднялся на дыбы, мотая головой, но Бриг только крепче сжимал его бедрами. Жеребец снова взбрыкнул — Бриг моментально пригнулся. Наблюдая за поедин­ком, в котором столкнулись воля человека и упрямство животного, Кэссиди застыла в на­пряжении на своем насесте, вцепившись паль­цами в верхнюю жердь. Не желающий сми­риться Реммингтон понесся стрелой, со свис­том рассекая воздух, вдруг резко остановился и взвился на дыбы. Бриг вцепился в него как репей. Жеребец снова понесся вдоль изгороди, пена летела с его удил, у Брига взмокла спина, пот заливал глаза.

— Ну, давай, попробуй сбросить меня, ты, жалкий сукин сын! — рычал на него Бриг. Конь тряхнул головой и встал как вкопан­ный…

Кэссиди затаила дыхание. Пыль улеглась.

Снова налетели мухи. Она не знала, плакать ей или смеяться. Кажется, Бриг победил. Это замечательно… Значит, она скоро сможет оседлать своего коня. Но разве будет он тем же горячим жеребцом, которого она обожала. Может, и впрямь превратится в безмозглый кусок конины, из которого выбили бойцовский дух? От этой мысли у нее засосало под ло­жечкой.

— Так-то лучше,— произнес Бриг, рас­слабляясь и похлопывая темно-рыжую шею Реммингтона.

— Неужели лучше?

— Эй, не надо разговоров, о'кей? Мы ра­ботаем.

Она разозлилась и спрыгнула в загон.

— Я не хочу, чтобы он превратился в зо­мби.

— Уходи отсюда, — приказал Бриг ровным голосом, чтобы не волновать коня.— Чего ты добиваешься? Чтобы меня уволили?

— Я слышала, ты обычно сам на это на­рываешься!

— Ради всех святых, уйди, Кэссиди. Я за­нят, и пока я работаю, здесь небезопасно. Не­известно, что он может выкинуть в следующий момент!

Она упрямо шагала к жеребцу.

— Будут мне всякие приказывать! — Заме­тив тусклый взгляд в обычно полыхающих огнем глазах Реммингтона, она крикнула: — Слезай с него!

— Еще нельзя, Кэсс…— Бриг изогнулся в седле, чтобы лучше видеть ее. Уголки ее губ опустились.

— Он мой конь, я сказала…

Всполохом взметнулась перед ней темно-рыжая шкура. Почуяв, что внимание против­ника ослабло, Реммингтон встал на дыбы, за­тряс передними ногами в воздухе, все его мощ­ное тело содрогалось. Бриг, который сидел, сдвинувшись на бок, попытался выправить по­ложение тела, но не успел. Жеребец призем­лился на передние ноги, вскинув круп, и Бриг вылетел из седла; пролетев изрядное расстоя­ние в воздухе, он с глухим ударом рухнул на землю возле навозной кучи.

— Сволочь!

Значит, он не разбился насмерть, мелькну­ло в голове Кэссиди.

— Ты цел? Я не хотела…

— Убирайся отсюда! — рявкнул Бриг на Кэссиди, но та только с трудом удержалась, чтобы не улыбнуться.

— Как я понимаю, ты еще не одолел его, а?..

Вскочив на ноги, Бриг отряхнул джинсы и поискал глазами жеребца.

— Оставь нас в покое, Кэсс, дай нам по­работать.

— Сдавайтесь, Маккензи.

— Никогда! — Глаза его горели так же яр­ко, как и глаза Реммингтона.

С ликующим ржаньем Реммингтон сменил направление своего бега, пронесся вдоль забо­ра и устремился прямо на нее.

— Кэссиди! Уходи! — Бриг стремительно бросился вперед.— О, черт!

Она подпрыгнула и повисла на изгороди, в то же мгновение конь на полном скаку про­несся мимо, но крупом успел-таки задеть ее, она не удержалась и упала навзничь. Страшная боль пронзила ей плечо.

— О, Господи!

Она попыталась встать, но Бриг уже ока­зался рядом и прежде, чем она успела вымол­вить слово, схватил ее в охапку и потащил к воротам. Он распахнул их ударом колена; гнев исказил его запачканное грязью лицо, волосы слиплись от пота, на шее вздулись жилы.

Ногой закрыв за собой ворота, он тяжело поставил ее на ноги.

— Ты не смеешь…

— Не надо читать мне нравоучений! — оборвала она его, морщась от боли в плече.— Это моя собственность, ты работаешь с моим Жеребцом.

— И поэтому ты готова попасть под копы­та, потерять сознание, погибнуть — и все это за один раз?

— Ничего подобного, я…

— Идиотка! — Ноздри его раздувались от гнева.— То же самое могло случиться со мной по твоей вине.— Решительно ткнув ее пальцем в плечо, он добавил: — Держись от меня по­дальше, когда я работаю с этим проклятым жеребцом!

— Не указывай, что мне делать.

Закрыв глаза, Кэссиди затаила дыхание. Бриг протянул руку и ухватил за цепочку с ме­далькой святого Христофора на ее шее, выгля­дывавшую из-под рубашки. Он нервно переби­рал звенья цепочки, пока плоский металличес­кий кружок не скользнул в его ладонь; тогда за цепочку он притянул ее лицо к своему так близко, что в нос ей ударило его жаркое дыха­ние с табачным перегаром, она разглядела да­же мелкие поры на его коже. Впервые она заметила в его ярких голубых глазах тонкие серые прожилки.

— Я наконец-то получил работу, принцес­са. — Его голос оглушал.— Можешь сколько угодно строить из себя надменную гордячку, но если будешь мешать мне, тебе несдобровать!

Сердце у нее стучало так громко, что она была уверена — и он и все в округе слышали этот стук.

— Я использую свой шанс.

— Не остри.— Он едва шевелил губами.

Она гордо вздернула подбородок.

— Я достаточно взрослая и в чужих сове­тах не нуждаюсь.

— Ты играешь с огнем, Кэсс.

— Что ты имеешь в виду?

— Только одно — держись от меня подаль­ше.

— Почему?

— Мне нужно быть сосредоточенным. Я не могу одновременно работать и беспокоиться о какой-то сопливой девчонке, которая путает­ся под ногами.

— Я не…

— Уходи.— Бриг внезапно выпустил из рук цепочку, и Кэссиди чуть не упала, потеряв равновесие. Он направился в загон, и вид у не­го был такой, словно он готовился задушить жеребца.

— Все в порядке, мерзавец, — проворчал он.— Попытаемся еще раз.

В последующие несколько дней Кэссиди действительно старалась держаться подальше от Брига, но она не могла не видеть, как он работает на тракторе, укрепляет изгородь или занимается с Реммингтоном. Украдкой она на­блюдала, как он разговаривал, смеялся и ку­рил с другими работниками ранчо. Она заме­тила, что Энджи Бриг не прогонял, когда той случалось встретить его: Энджи улыбалась ему, а он был с ней терпелив.

Кэссиди не представляла, о чем они раз­говаривают. Ну, какие разговоры могут быть с Энджи? Что мужчины, что мальчишки сопер­ничали за честь только постоять рядом с ней, но беседовать с ней…

Почти неделю Кэссиди чувствовала себя одинокой и не знала, чем заняться. Ее томило беспокойство, она скучала, и вообще это лето было не таким, как другие. Еще в прошлом году она получала удовольствие от привычных занятий, а нынче… Да еще эта невыносимая жара…

Она бросила взгляд в сторону загона, где Бриг занимался Реммингтоном. Похоже, жере­бец стал менее строптивым. Видимо, Бригу удалось добиться успеха. Некоторые мужчины ломают лошадей быстро, всего за несколько дней, а Бриг не жалел времени, и Кэссиди подумала, что должна быть благодарна ему за это. И все же она испытывала постоянное раз­дражение. Все члены семьи словно сговорились обращаться с ней, как с маленькой, будто она не способна быть самостоятельной. Даже нель­зя поездить на собственном коне…

Она перелезла через изгородь и спустилась к ручью, где когда-то девочкой играла с Энджи и Дерриком; они брызгали друг в друга водой, бросались комками мокрого песка, бултыха­лись на мелководье. Деррик горазд был на озорные выдумки и веселился вовсю, дергая Кэссиди за волосы или пытались вымазать с ног до головы младших сестер илом, кото­рый доставал со дна ручья. Однажды они с Эн­джи стали свидетелями, как он курил первую в своей жизни сигарету и сильно кашлял. В другой раз она шпионила за ним и увидела, как он целовался с темноволосой девочкой, а потом они возились под тенью деревьев, потея и пыхтя. Кэссиди тогда побыстрее уполз­ла на четвереньках, скользнув за лиственную занавесу веток вяза прежде, чем узнала ту де­вочку, что так охотно позволила ему снять с себя узкий крошечный лифчик.

Вот с тех пор, как Деррик начал увлекаться девочками, все изменилось. Он смотрел на нее другими глазами, прежние детские игры были забыты. В нем всегда сидел какой-то чертик, но к тому времени, как у него начали проби­ваться усы и ломаться голос, он стал скрыт­ным и злым. Однажды он до крови отхлестал лошадь и застрелил соседского кота, просто так, ради забавы. В обоих случаях Рекс от­читал сына, затем повел его к амбару, где заставил мальчика наклониться над козлами. Для пилки дров и его же хлыстом отходил по заднице. Деррик кричал и взвизгивал при каж­дом ударе, затем прошествовал к дому с крас­ным мокрым лицом, в глазах его стояли жгу­чие слезы унижения, вспухшие губы сжимались в гневном непокорстве.

Потом Рекс повез его в город, заставил исповедоваться священнику, но независимо от того, сколько раз заставляли его прочитать «Отче наш» и «Богородица, дево, радуйся», Деррик становился все хуже. Кэссиди была уверена, что он может до бесконечности пов­торять молитвы, перебирая бусины четок, но с волей отца не смирится. Она чувствовала: что-то с Дерриком творилось, только не могла понять, что именно…

Кэссиди скинула туфли и погрузила пальцы в жидкий ил у кромки воды. Поток был мел­ким — всего-навсего журчащая струйка, что перекатывается через сточенные временем кам­ни.

Сжав руками колени, она снова ощутила внутреннее беспокойство, которое изматывало ее, не давая уснуть по ночам. Странное лето — она вроде бы еще ребенок, а ее сестра и брат давным-давно сбросили свои детские шкурки.

Погруженная в свои мысли, машинально выдергивая травинки на покатом берегу, она вздрогнула от неожиданности, когда ее плечи и траву возле нее накрыла чья-то тень.

— Чем ты тут занимаешься?

Бриг! Его голос она узнала бы из тысячи. От изумления она открыла рот, сердце бешено застучало чуть ли не в горле.

— Ничем.— Обернувшись, она скользнула невидящим взором по его незастегнутой руба­хе с высоко закатанными рукавами. Джинсы сидели на бедрах так низко, что был виден пупок и черные волосы вокруг него. Опьяняю­щее тепло разлилось с потоком крови по ее телу, она тряхнула рассыпанными по плечам волосами и пожалела, что сняла обувь, потому что теперь ее ноги были черны от мокрой земли.— Просто сидела и думала, когда же я смогу ездить на своем коне.

— Ты как заезженная пластинка…

— Так когда же?

— Скоро. Когда он станет послушным, как щенок.

— Если бы я хотела обзавестись соба­кой,— резко сказала она,— я бы пошла в соба­чий питомник и присмотрела бы себе щеноч­ка.— Она встала, вытерла ноги о траву, пыта­ясь скрыть охватившее ее смущение.— Думаю, тебе пора заканчивать с Реммингтоном. Он мне и таким нравится.

— Таким сволочным?

— Ага, сволочным.— Он издал гортанный звук, выражавший неодобрение. — Я же сказа­ла, что мне нужен жеребец с огоньком и независимым характером.

— Который сбрасывает тебя и остервенело лягается? — спросил он, играя перочинным но­жом. Она стояла перед ним босоногая, и, мо­жет быть, поэтому он в своих ковбойских са­погах казался еще выше ростом. Солнечный свет проникал сквозь шелестевшую на ветру листву, и по его лицу пробегали тени. Бриг закрыл нож.

— Насколько мне известно, он и тебя сбро­сил.

На его губах заиграла легкая улыбка. Пру­жинный нож он засунул в карман.

— Что было, то было, но надеюсь, ты не станешь рассказывать всем подряд об этом. Не хочется, чтобы остальные работники узнали.

— Пусть это будет нашей тайной,— улыб­нулась Кэссиди.

— Правда?

— Крест на сердце и чтоб провалиться мне на этом месте! — Она подняла руку, чтобы совершить знак над грудью, сопровождавший эту страшную детскую клятву, но застыла, за­метив его взгляд, которым он следил за ее движениями.— Ну ладно, ты и сам знаешь…

Выпятив нижнюю губу, он кивнул; таким доброжелательным и покладистым она видела его в первый раз.

— И все-таки я думаю, что могла бы уже ездить на нем.

— Будешь ездить,— пообещал Бриг.— Скоро.

— Я справлюсь с ним.

— Тогда как ты объяснишь вот это? — Он дотронулся до ее поврежденного плеча, и она вдруг испугалась.

Внутренний голос подсказывал ей, что ос­таваться с ним наедине равносильно игре с ог­нем, но до конца осознать опасность она не могла. Кэссиди чувствовала, как что-то меня­лось в самой атмосфере, стоило ей только оказаться в непосредственной близости от не­го: в воздухе будто скапливались электричес­кие разряды, как перед грозой.

— Я совершила ошибку в свой последний выезд.

— Поэтому твой отец не хочет, чтобы она повторилась.

— Может, он не понимает, что для меня лучше.

— А сама ты понимаешь? — Он насмеш­ливо изогнул черную бровь, и она догадалась, что он смеется над ее бравадой.

— Почему ты обращаешься со мной, как с ребенком?

— Потому что ты еще ребенок.

— Ты не намного старше.

— Дело не в возрасте, малыш.

— А в чем? — спросила она, вздернув под­бородок.— В жизненном опыте?

Легкая улыбка тронула губы Брига.

— В определенной степени.

Сердце ее не унималось, она заметила, что на руках у него растут черные волоски, на подбородке пробивается борода; его дерзкие Манеры и пугали, и восхищали ее.

Бриг медленно стал приближаться к ней, и Кэссиди решила, что он хочет ее поцеловать. Мгновение затянулось и показалось вечно­стью, но, как и в прошлый раз, он осторожно взял в пальцы цепочку, висевшую у нее на шее. Медалька, лежавшая между грудей, опа­лила ей кожу.

— Ты постоянно носишь эту цепочку?

Она кивнула.

— Почему?

— Я… не знаю.

— Это какое-то обязательство перед цер­ковью? Или кто-нибудь из мальчишек пода­рил.

— Никакие мальчишки мне ее не дарили!

Он опустил руку, посмотрел в сторону и вздохнул.

— Я пошел за тобой, чтобы извиниться,— признался он.— Я немного погорячился тогда.

— Пустяки…

— Нет. Позволь мне сказать. Гм… Ты за­стала меня, так сказать, врасплох. Я отвлекся, а конь почуял это и сбросил.

— Но ведь это я виновата, что отвлекла тебя.— Ей показалось, что воздух вокруг нее сгущается, и она отступила немного назад.

— Я не должен был этого допустить.

Бриг смотрел в выемку на ее груди, где неудержимо билось сердце. Какое-то время ти­шину нарушало только журчание воды. Она чувствовала всем своим существом, что он хо­чет поцеловать ее. Вот почему он сжимает кулаки — он не может совладать с собой.

— Я пойду…

— Нет,— вырвалось у нее, и она тут же покраснела.— Я…

В такт сердцебиению у него задергалась щека. Их взгляды столкнулись, и она без слов поняла, что и он ощущает напряженное иссу­шающее ожидание, зависшее в воздухе между ними. Она нервно облизала губы. У него вы­рвался тяжелый вздох и, когда он заговорил, голос его звучал бесстрастно и отрешенно.

— Лучше для нас обоих, если ты будешь держаться подальше от меня и жеребца.

— Мне нравится быть рядом с тобой,— призналась она, и он крепко зажмурил глаза, словно пытаясь стереть ее образ.

— Слушай, не надо, Кэсс. Оставь меня в покое. — Когда он открыл глаза, то был почти спокоен, напряжение покинуло его. — Поверь мне, девочка, всем станет намного лег­че, если ты будешь держаться в стороне.

— Расскажи, как тебе работается на самого богатого в округе человека? — Чейз достал из холодильника бутылку пива и предложил Бригу. Волосы и рабочая рубашка Чейза были усыпаны древесными опилками.

— Сам расскажи,— огрызнулся Бриг, со­вершенно раскисший от невыносимой жары в вагончике. Вентилятор громко гудел в на­прасной попытке разогнать изнуряющую духо­ту. Бриг вытер со лба пот и обтер руку о ру­башку, но жар шел у него изнутри, словно напоминание о дочерях Бьюкенена; от этих мыслей в голове у него все путалось.— Ты ведь тоже работаешь на него.

— Как и большинство жителей города.— Чейз выставил на стол две бутылки, открыл обе и быстро отпил добрую половину из сво­ей.— Но у тебя преимущество, ты имеешь возможность видеть, как они живут, чем зани­маются…

— У меня много работы.— Бриг сделал большой глоток.— И ничего интересного там не происходит.

— Разве? Неинтересно, это когда перета­скиваешь бревна, пока рукавицы не протрутся и ноги в кровь не собьешь.

Чейз откинул со лба черные волосы и вы­жидающе уставился на брата такими же, как у него, голубыми глазами. Ошибиться в их родстве было трудно, настолько они были по­хожи — одинаковый рост и телосложение, у обоих темные волосы и почти синие глаза необычного оттенка. Единственное различие в их внешности — у Чейза более тонкие черты лица. Бриг всегда обвинял Чейза, что он кра­савчик, обычно Чейз выходил из себя, начина­лись драки, из которых, по крайней мере, четы­ре года назад, он шутя выходил победителем. Позднее они поменялись ролями и вскоре пере­стали срывать злость друг на друге, во всяком случае, физически.

— Ладно,— сказал Чейз, оседлав стул и криво ухмыляясь.— Расскажи о доме и ма­шинах, о дочках. Тебе они нравятся, не так ли, Бриг?

— Девчонки, избалованные цыпочки!

— И совсем тебя не интересуют?— спро­сил Чейз, облокачиваясь о стол.

— Нет.

— Черт возьми! — Он снова глотнул пива, не сводя с младшего брата внимательного взгляда. — Был я как-то у них в доме, когда старик позвал меня подписать документы на ссуду, я хорошенько пригляделся к тому, что у него есть, и решил, что побывал в раю. Я придумаю способ, как заполучить все это в один прекрасный день — и особняк с видом на горы, и еще один в Портленде, и даже, глядишь, дом на взморье. Куплю самолет, вложу капитал в лес, в карьерные разработки, в лесопилку. А сам буду только платить нало­ги и учиться целовать задницы нужным людям. В конце концов я займу место старика Рекса и буду одним из тех, кто начинал свой путь с беспроцентных ссуд, а потом стал самым богатым мерзавцем в округе. И мне не придется больше никому кланяться!

Это была больная тема. В свое время Чейз отказался, чтобы ему оплатили учебу в коллед­же. Но деваться ему было некуда, а Рекс Бьюкенен в очередной раз продемонстрировал свое исключительно великодушное отношение к се­мейству Маккензи, предложив им ссуду.

— Да уж, старик знает, как надо жить. И про дочек не скажешь, что глаза б на них не глядели, а?

Бриг хотел было сказать, что и не рассмот­рел их толком, но Чейз обвинил бы его в яв­ном вранье.

— А знаешь, это неплохая идея — женить­ся на одной из девиц и получить в наследство часть поместья Бьюкенена.

— Помнится, ты говорил, что лучше дер­жаться от них подальше. Кэссиди несовершен­нолетняя.

— Ну и что, с годами это пройдет. Есть еще Энджи. Черт возьми, о ней и помыслить страшно. Думаю, она достаточно взрослая и прекрасно знает, что ей надо.

Бригу не нравилось направление, которое приняли мысли брата.

— А как насчет Деррика? — спросил он, но не потому, что его это заботило. Он вообще не думал о сыне Рекса. — Довольно противный тип, не думаю, что он с пониманием отнесется к твоему вторжению в семейный бизнес.

— А что он из себя представляет? Ну, ро­дился с серебряной ложкой между великолеп­ных вставных челюстей, так это еще не значит, что старик все завещает ему. К тому же я более ловкий, чем он.

— Но он Бьюкенен.

Чейз не согласился с точкой зрения Брига.

— Девочки все равно получат свою долю. Старик Рекс всегда старается платить справед­ливо, хотя бы только для того, чтобы выгля­деть порядочным. Он непременно позаботится о своих дочках и зятьях.

— Я смотрю, ты уже все продумал,— Бриг не скрывал своего раздражения.

— А почему бы и нет, черт возьми! — Улыбнувшись, Чейз глотнул из бутылки и с ви­дом прокурора ткнул пальцем в сторону бра­та.— Весь фокус в том, чтобы уважительно обращаться с этими девицами. Черт бы меня побрал, если это не единственный способ запо­лучить что-нибудь в этом мире.

— Ради денег ты готов лизать зад кому угодно!

Лицо Чейза окаменело.

— Я реалист, Бриг. Я буду делать то, что потребуется. Тебе бы тоже неплохо этому по­учиться.

— Меня подобная перспектива не привле­кает,— произнес Бриг, а мысленно представил Кэссиди. Да, такую можно уважать. Энджи совсем другая.— Я не разеваю рот на чужие деньги. Да и напрасно все это, поверь мне, ты только обрекаешь себя на позор. Деррик Бьюкенен не позволит тебе урвать и десяти центов из того, что считает своим.— Он уставился в крошечное оконце над раковиной. — Хватит, прекратим этот дурацкий разговор. Нам обо­им ничего не остается, как только работать на этого человека.

— Да, нам лучше сохранить свое нынешнее положение еще на какое-то время. Так что, маленький братец, предупреждаю тебя. Тебе сейчас крупно повезло — ты работаешь на ста­рика, но лучше тебе последить за каждым сво­им шагом. В городе ты ославился, и работа там для тебя закрыта, а эпизодом с Тамарой Николс ты вбил последний гвоздь в свой гроб. Ты счастливчик, что Рекс Бьюкенен нанял те­бя, учитывая его чувства к дочерям.

Бриг наслаждался холодным пивом. Дейст­вительная причина, по которой Рекс взял его к себе на работу, оставалась для него загадкой. Правда, Бьюкенену было свойственно време­нами проявлять покровительство, особенно, когда дело касалось семейства Маккензи. Он не раз приходил им на помощь, когда ма ока­зывалась в серьезном финансовом затруднении. Такое внимание со стороны Рекса порож­дало множество сплетен. Какого черта старый Рекс выбрал его объектом своей благотворительности? Эта мысль подействовала Бригу на нервы, ему вдруг захотелось курить.

— Между прочим, почему Бьюкенен взял тебя на работу? — спросил Чейз, словно про­читав его мысли.

Бриг уперся каблуком сапога в соседний стул.

— Очарован мною,— сказал он и ответил на снисходительную улыбку брата точно такой же. — Должно быть, из-за моей неповторимой личности.

— Да уж, наверняка.— Чейз не скрывал своего сарказма.— Только смотри не оскан­далься. Мне приходится вкалывать от зари до зари, чтобы начать выплаты Бьюкенену, и я не хочу, чтобы по твоей вине он стал бы хуже относиться ко мне или к матери.

— Не беспокойся,— хмуро ответил Бриг.

— Ладно.— Чейз уперся затылком в стену и уставился в потолок, покрытый сажей. — Стыдно признаться, но я готов на все, только бы подобраться поближе к деньгам Бьюкене­на.

— Брось ты это…

— На все,— повторил Чейз, вздыхая и улыбаясь, словно смакуя эту мысль, явно доставляющую ему удовольствие. Бриг усмех­нулся, увидев, что брат опять размечтался. — Нет, так жить нельзя. — Чейз обвел рукой все то, что их окружало в этом старом вагончике, где и одному человеку было бы не слишком просторно, а проживали в нем Санни и два ее взрослых сына.

Бриг понимал, что пора бы им съехать отсюда, но у Чейза не было ни времени, ни денег. Он с трудом урывал время для сна между работой на фабрике и учебой в коллед­же. Проживание здесь было для Чейза исключительно вопросом экономии средств. Как только он закончит учебу, тут же распрощает­ся с работой на фабрике и отправится в боль­шой город, если только не найдет короткий путь к большим деньгам здесь, в Просперити.

Просперити[2]. Что за название для города? Отличная штука, с точки зрения тех, кому до­велось родиться Бьюкененом, Алонсо, Бейкером или Колдуэллом. Что касается остальных, то город можно было бы назвать «Нищета» или как-нибудь еще в этом роде, это было бы куда точнее.

Бриг уговаривал себя, что остается жить в этом ржавом ящике только потому, что у Чейза нет ни лишних денег, ни свободного времени на переезд, а кто-то должен находить­ся здесь и следить за хозяйством. Их мать, возомнившая себя экстрасенсом, не пользова­лась доброй репутацией у соседей. Несколько церковных общин уже пытались выселить ее отсюда, обвиняя в общении с дьяволом и тому подобной чепухе, а его преподобие мистер Спирс уже не раз делал ей выговор, предлагая Санни отказаться от своих астрологических предсказаний и начать регулярное посещение христианских служб по воскресным утрам. Че­ловек он был скользкий, словно уж, и, как Бриг подозревал, насквозь лицемерен. В Проспери­ти было несколько священников, но в корысто­любии и ханжестве они Спирсу в подметки не годились.

Чейз полез в холодильник за новой бутыл­кой пива.

— Ну, расскажи про девочек… Только хва­тит долбить о том, что они богатые и избало­ванные. Об этом я и сам знаю достаточно. Начни с Энджи.

Бриг пожал плечами. Он не такой дурак. Энджи явно играла с ним, дразнила его, де­монстрируя свои прелести и наслаждаясь его реакцией, ну а он, естественно, кусаться не собирается.

— Давай. Начинай, а то я весь день любо­вался противными рожами Флойда, Джона, Джона Андерсона и Говарда Спрингера. Вмес­то них я бы с удовольствием взглянул на Энд­жи Бьюкенен хоть одним глазком. Конечно, я опасаюсь, что у меня треснут джинсы от одного ее вида…

— Почему?— спросил Бриг, как будто у него самого не вставал, когда он видел ее лежащей почти без одежды, намазанной кре­мом для загара.— Потому, что она так тебя впечатляет, или потому, что она богатая?

Чейз откинулся на спинку стула.

— И от того, и от другого. И то, и другое действует неотразимо. Не просто неотразимо, а чертовски неотразимо.

— Ладно, придется тебе встать в очередь. У нее уже есть двое парней, которые не собира­ются кого-либо пропускать, языки у них набок, готовы землю лизать, а их штуки так напряг­лись, что они дышать не могут.

— Один из этих парней, конечно, ты сам?

— Ни в коем случае.

Глаза Чейза сузились. Ему с детства всегда удавалось безошибочно определить, когда Бриг врет.

— Неужели тебе нисколечко не хочется по­баловаться с Энджи Бьюкенен?

— Говорю тебе, от нее слишком много беспокойства.

Чейз задумался, затем глотнул пива и стал катать в ладонях коричневую бутылку.

— Хотел бы я однажды узнать, что она из себя представляет… Ну, если не она, тогда ее младшая сестрица. Когда она подрастет, то будет…

Сапоги Брига грохнули об пол, он почув­ствовал, как в висках застучала кровь. В секун­ду он стремительно рванулся через стол, вплотную приблизив лицо к лицу брата.

— Даже и не думай об этом,— предупре­дил он,— она еще ребенок.

Губы Чейза растянулись в улыбке, глаза загорелись.

— Не говори только, что ты положил глаз на этого сорванца,— усмехался он. — Ладно, черт бы меня подрал! Только будь поосторож­ней. Она, как ты сам только что сказал, еще несовершеннолетняя.

Бриг схватил брата за рубашку на груди и притянул к себе. Локтем он задел пивную бутылку Чейза, она упала и пиво потекло на пол. Бриг ничего не замечал.

— Вот именно, вход запрещен! Держись от нее подальше! — сквозь зубы процедил он.

— Но ты сам бы не против, правда? Гос­поди, кто бы мог подумать! Нет, она вполне хорошенькая, только едва ли у нее отыщешь соски.

— Забудь о ней!

— Ну, сказал же, я предпочитаю старшую.

— И от нее держись подальше.— Бриг раз­жал руки и выпрямился. Он нашел тряпку, вытер пролитое пиво, а бутылку бросил в на­половину заполненную мусором большую кар­тонную коробку у двери.— Ни к чему мне осложнения со стариком Бьюкененом или с кем-то из его дочерей.

Глава 4

Энджи лежала на крыше фаэтона, не заме­чая, как жарко припекает солнце. Она втирала в руки, грудь и ноги крем для загара, но мысли ее были далеко отсюда. С Бригом. У нее ос­тавалось очень мало времени. Каждый год в конце лета Колдуэллы устраивали у себя грандиозные шашлыки, на которые приглаша­лись не только коллеги-судьи со всего округа, но и высокопоставленные чиновники из Порт­ленда, а также весь цвет Просперити. Если не считать рождественского бала у Рекса Бьюкенена, этот пикник был гвоздем сезона.

Энджи стоило немалого труда отбиться от настойчивых приглашений поклонников, вклю­чая Бобби и Джеда. Она намеревалась пойти туда с Бригом. Улыбаясь, Энджи думала о том, как начнут чесать языки все ее знако­мые, как поползут у них вверх брови, как все дружно ахнут, прикрывая ладонями раскрытые от изумления рты, когда она появится там под руку с Бригом Маккензи.

Многие женщины вольно или невольно бу­дут ревновать, другие безмерно поразятся. Не­сомненно, она окажется в центре внимания, и все подумают, что они с Бригом встречаются уже несколько недель… ну, в общем, достаточ­но долго. Нет, она не могла позволить себе тратить время даром.

Энджи стерла излишки краски полотенцем и натянула шорты. Надев белую полупрозрач­ную блузку, она не стала утруждать себя застегиванием пуговиц, и закатала рукава.

Она влезла в плетеные босоножки и раз­вязала ленту, придерживавшую волосы надо лбом. Волны пышных каштановых кудрей буй­ным водопадом рассыпались по спине.

Девушка уже исчерпала все мыслимые и не­мыслимые предлоги, которые могли бы оправ­дать ее присутствие на конюшне. Она не имела права выдать свое отчаянное желание; легкая заинтересованность — вот самое большее, что можно было себе позволить.

Можно было попросить Брига отвезти ее в город, чтобы поставить новый глушитель на выхлопную трубу, или покататься верхом…

Никогда в жизни ей не приходилось затра­чивать столько усилий, чтобы обратить на себя внимание. Обычно все было наоборот, но Бриг стоил того. Он разительно отличался от любо­го из знакомых ей мужчин. Ему не было рав­ных не только в Просперити, но даже в Порт­ленде. Хотя Энджи и проучилась четыре года в католической школе при монастыре святой Терезы, у нее было достаточно возможностей встречаться не только с мальчиками из школ иезуитского монастыря и католического цен­тра, но и со студентами Портлендского уни­верситета, располагавшегося всего в несколь­ких кварталах от освященных кирпичных стен школы для девочек.

Она остановилась у дверей конюшни, маз­нула по губам помадой и вошла внутрь. В нос ударил резкий запах конской мочи и навоза.

— Бриг!— крикнула она в темноту.— Бриг, ты здесь?

Ответом ей было только тихое ржание, храп и топот копыт, приглушенный толстым слоем соломы. Краем глаза она уловила какое-то движение. Вздрогнув от неожиданности, де­вушка обернулась и увидела Уилли, стоявшего у початой бочки с овсом. Он держал в руке уздечку и смотрел на Энджи во все глаза.

— Господи, Уилли, как ты меня напу­гал!

Он взволнованно облизал губы.

— Извини…

—Ты не знаешь, где Бриг?

Уилли сдвинул брови, стараясь сосредото­читься, и Энджи захотелось хорошенько встряхнуть его. Иногда он был нем как рыба, заикался, не отвечал на вопросы и вообще выглядел свалившимся с луны. А иногда каза­лось, что он все отлично понимает, причем гораздо лучше, чем любой из работавших в усадьбе, и Энджи ломала голову, пытаясь догадаться, дурачок ли он или только притво­ряется. Она подозревала, что Уилли выгодно притворяться дурачком. Но ведь это не могло быть правдой. Или могло?..

— Мак ушел со стадом…

— Мак меня не интересует. Я спрашивала о Бриге.

Уилли отвернулся и принялся беспокойно покусывать губы. Волосы у него были слегка вьющимися, темно-русые, неопрятные. Каза­лось, они никогда не знали расчески и давно превратились в спутанную копну. А прозрач­ные глаза имели какой-то неопределенный цвет — не то серый, не то голубой.

— Бриг работает…

— Я знаю.

— Он не любит, когда ему мешают.

— Все в порядке, Уилли.— Энджи вздохну­ла и на шаг приблизилась к дурачку.— Мне нужно его увидеть,— негромко сказала она. Пусть успокоится…

— Зачем?

Проклятье, этот идиот выводил ее из себя! Ну что ж, сейчас она ему покажет. Энджи подбоченилась, выставляя напоказ свою узкую талию и высокую грудь. Когда Уилли взгля­нул на ее расстегнутую блузку, на мгновение в его глазах зажглась искорка интереса, однако дурачок тотчас отвел глаза и принялся рас­сматривать стропила. Энджи подошла еще на шаг.

— Ну же, Уилли,— проворковала она и тронула его за грязный рукав.— У меня мало времени. Отвечай, где Бриг.

Кадык его дернулся. Конюшня показалась тесной и душной. Он поглядел Энджи прямо в глаза, и по телу девушки пробежала легкая дрожь страха. Он больше не скрывал вожделе­ния. Внутренний голос подсказывал Энджи, что она зашла слишком далеко. Ведь Уилли уже совсем взрослый парень, сильный и физи­чески здоровый. Темная щетина на щеках, ши­рокие плечи и видневшиеся в вырезе рубашки курчавые волосы не оставляли в этом никаких сомнений.

— Что надо? — спросил он свистящим ше­потом. От его вкрадчивого тихого голоса у Эн­джи безудержно заколотилось сердце. Глаза Уилли, вдруг ставшие дерзкими и блестящими, смотрели на нее с вызовом. Она откашлялась и отступила подальше, испуганная тем, как подействовали на Уилли ее женские чары. По­ступки дурака были непредсказуемы — он мог повести себя как животное, как последний ди­карь. И тут в ее голове сам собой сложился некий план. Внезапно она поняла, что именно Уилли, дурачок Уилли сумеет помочь ей.

Но подобные мысли были опасны.

— Мне просто надо поговорить с ним.

— Тогда ты его найдешь.

Уилли пошел прочь, тяжело дыша и сжи­мая в пальцах уздечку. Он споткнулся о грабли и чуть не упал; казалось, дурачок вдруг ис­пугался не меньше ее самой.

— Проклятье…— пробормотала Энджи, когда Уилли скрылся из виду.

Пот выступил на ее лбу, руки тряслись. Впредь с ним надо дер­жаться осторожнее. Уилли не такой безобид­ный простачок, каким кажется… Энджи вспом­нила первый случай у бассейна, когда Фелиси­ти сняла футболку и дала Уилли мельком увидеть свои груди. Этот полоумный хорошо все рассмотрел. Наверное, потом валялся в за­рослях, закрыв глаза, представляя себе белую кожу Фелисити, ее большие груди, и окончательно извелся. А может, он думал совсем не о Фелисити, а о ней, Энджи?

Чувствуя себя так, словно она перешагну­ла порог незнакомого дома и не может найти выхода, она потратила на поиски Брига чет­верть часа, обшарила конюшню и двор, но так никого и не нашла. Бриг мог быть где угодно — проверять, не сломан ли забор, кор­чевать кусты на северных полях или с кем-нибудь из работников уехать в город за инст­рументом…

Расстроенная и готовая сдаться, Энджи уб­рала волосы с шеи, надеясь, что легкий, дую­щий в спину ветерок немного остудит ее. И тут она увидела Брига. Он стоял у сарая с техни­кой и засовывал в бак с водой автомобильную покрышку, пытаясь найти прокол в толстой черной резине. Баком служила старая бочка из-под бензина, разрезанная пополам и постав­ленная на металлические ножки. Ее края загнули с помощью паяльной лампы, из днища торчала трубка, по которой вода стекала в канаву, а в наружный кран был вставлен шланг.

Рукава Брига были засучены, рубашка рас­стегнута, брови сошлись на переносице, ука­зывая на высокую важность предстоявшей ему миссии.

Если он и услышал ее шаги, то не подал виду, и поднял голову только тогда, когда тень Энджи упала на бак с водой. Из покрышки с шипением вырвался воздух, и Бриг торжест­венно обвел это место мелом.

— А я думала, что вы на конюшне,— ска­зала она, прислоняясь спиной к нагретой сол­нечными лучами кирпичной стене сарая.

— Не знал, что вы за мной следите.

— Еще чего,— ответила она, капризно дер­нув плечами.

— Ну и ладно.— Он вернулся к работе и достал из заднего кармана какую-то ве­тошь.— Так, значит, вы меня не искали?

— Нет, конечно.

Бриг выпрямился, дерзко усмехнулся, и эта ухмылка без слов сказала, что он не верит ей ни на грош.

— Странно. Мне показалось, что вы ищете кого-то по всем амбарам и сараям. Вот я и подумал: уж не меня ли…

— Можете не обольщаться.

Он издал глухой чувственный смешок, по­вергший Энджи в смятение.

— Я никогда этого не делаю.— Вскинув покрышку на плечо, он прошел в сарай, и Эн­джи, несмотря на огромное желание удалить­ся, распустила по спине волосы и поплелась следом.

— За что вы меня ненавидите? — спросила девушка, едва переступив порог. Вид у нее был явно обиженный. Солнце проникало сюда че­рез дверной проем и узкие пыльные оконца. В сарае царил душный полумрак. В воздухе пахло бензином и машинным маслом.

Бриг положил покрышку на верстак и полез доставать заплаты и резиновый клей.

— Ненавижу?— переспросил он, посмот­рев на Энджи через плечо.— С чего вы взяли?

— Вы избегаете меня.

— У меня много работы.

— Но ведь с Кэссиди вы разговариваете…

— Она интересуется лошадьми,— небреж­но произнес Бриг, но его подбородок заметно напрягся.

— А не вами?

— Она еще совсем ребенок.

— Ей шестнадцать.

— Я и говорю, ребенок.

— Вы и меня считаете ребенком?

Бриг коротко рассмеялся и оценивающе по­смотрел на ее соблазнительную фигуру, переводя глаза с полных бедер на женственный изгиб талии и высокую грудь, туго обтянутую купальником и не скрываемую расстегнутой блузкой. Казалось, капельки пота выступили в смуглой ложбинке, где на мгновение задер­жался откровенный мужской взгляд.

— Никому не придет в голову назвать ре­бенком вас, Энджи.— Бриг вытащил из кар­мана рубашки пачку «Кэмела».— Так что же вам от меня нужно? — спросил он, щелкая зажигалкой и глубоко затягиваясь.

Она вынула сигарету из его пальцев и сама сделала глубокую затяжку, оставив на фильтре след губной помады и выпустив дым через ноздри — совсем как Бетт Дэвис в каком-то старом фильме.

— Почему вы думаете, что мне что-то нуж­но? — Она тряхнула волосами и вернула ему сигарету.

— Это в вашем духе.

— Вы обо мне ничего не знаете,— каприз­но выпятив нижнюю губу, ответила она.

— Вполне достаточно.

О, Боже, он ставит ее на место! Ни один парень не смел разговаривать с ней таким то­ном. Все они сходили по Энджи с ума, и ей, искусительнице и кокетке по натуре, доставля­ло огромное удовольствие видеть, как в их глазах разгорается пламя желания. Но с Бри­гом все обстояло иначе. В ответ на ее попытки разжечь в нем страсть она ощущала гнев. Как он, сын какого-то беглого рабочего с лесопил­ки и сумасшедшей полукровки-индианки, смеет делать вид, будто не испытывает к ней интере­са? Каков наглец! Что ж, посмотрим…

— А не хотели бы вы узнать меня чуть лучше?— спросила она, придвигаясь ближе с таким расчетом, чтобы он, глядя сверху вниз, увидел ложбинку между ее грудей.

С сигаретой в уголке рта он казался непро­шибаемым, словно какой-нибудь толстокожий ковбой. Окутанный дымом, он искоса посмот­рел на Энджи, но не отступил ни на шаг.

— У меня много работы. Извините.

Дело было не в работе. Она слишком уж явно соблазняла Брига, и ему это не понрави­лось. Надо срочно менять тактику. Энджи быс­тро отвернулась.

— Послушайте… мне очень жаль,— сказа­ла она.— Я не хотела, чтобы… ну, словом, чтобы вы думали, что я бегаю за вами.

— А разве это не так?

Когда Энджи снова обернулась к нему, вы­ражение ее лица было совсем другим.

— Я… я хочу быть вашим другом. Мне надоели эти молокососы. Честно говоря, меня от них тошнит. — Она взглянула на Брига широко открытыми честными глазами. — Мне казалось, что если я буду вести себя как… ну, как сейчас, то они от меня отстанут. Я… гм…мне нужен такой друг, как вы.— Бриг фыркнул и снова взялся за покрышку.— Джед и Бобби не дают мне проходу.

— Неужели?

— Я ведь говорила вам о пари.

На красивом лице Брига отразилось пре­зрение.

— Я думал, вы шутите.

— Нет…— Она вздохнула и провела паль­цами по каштановым волосам.— Я знаю, что порой люди думают, что я… ну, кокетка, что ли, и правильно думают, но только у меня еще никого не было. Потому что я… ну, понимаете… дочь Рекса Бьюкенена, каждый ста­рается затащить меня к себе в постель. По крайней мере, мне так кажется. Я слышала, что в тесных компаниях только и говорят о том, кто первым переспит с Энджи Бью­кенен. Вот почему отец отправил меня в порт­лендский монастырь святой Терезы. По край­ней мере, это было одной из причин. Но и те­перь, когда я уже закончила школу и собираюсь в колледж, обо мне продолжают сплетничать.

Лицо Брига оставалось невозмутимо спо­койным. Он все еще не верил ей.

— Вот и я подумала, что если смогу подружиться с вами, потому что вы такой… как это сказать… крутой… другие парни от меня отстанут.

Он бросил сигарету на пол и затоптал ее каблуком.

— Знаете, Энджи, очень немногие женщи­ны хотели, чтобы я дружил с ними. Мужчины и женщины… друзья… Из этого никогда ничего не получалось.

— А вдруг у нас получится? — спросила она, порывисто поднялась на цыпочки и кос­нулась губами его щеки. Даже не взглянув на его реакцию, Энджела вылетела в раскрытую дверь и заметила тень, быстро метнувшуюся за угол старого кирпичного сарая. Наверное, сно­ва Уилли. Господи, от этого идиота с ума сойти можно! И почему только отец до сих пор не избавился от него?

Впрочем, ее отца всегда трогали душещипа­тельные истории о тяжелых судьбах, и Бриг Маккензи — лучшее тому подтверждение.

— Я думаю, что это неправильно. Вот и все, Рекс.— Дена смотрела на себя в зеркало, висевшее над раковиной, и хмурилась при виде седых нитей, начавших появляться в ее темных волосах. Волосы всегда были ее гордостью, но теперь и они начинали предавать хозяйку — так же, как лицо и шея. Морщинки, мешки под глазами… Да, в последнее время она неважно выглядит. Дочери, дочери… Да… Как же заста­вить себя искриться весельем и радостью на пикнике у Колдуэллов, который состоится в конце следующей недели? Понадобится новое платье, туфли и горы косметики… Закончив расчесывать волосы, она достала пачку своих любимых сигарет «Вице-король».— Не могу понять, зачем ты нанял этого оборванца.

— Бригу Маккензи нужна была работа. Он прекрасно справляется с лошадьми, а жеребец Кэссиди уже один раз сбросил ее. Не хочу, чтобы это повторилось,— откликнулся Рекс из-за полуоткрытой двери гардеробной.

— Ты не думаешь, что это может повре­дить мальчику? И девочкам тоже.— Краешком глаза Дена наблюдала за тем, как он вешает свой костюм. Боксерские трусы смотрелись на Рексе совсем неплохо. Он все еще был им­позантным мужчиной. И, конечно, на животе появились складки, но под гладкой кожей все еще играли мускулы, а на крепких ногах не было ни капли жира: давали себя знать часы, проведенные за гольфом. Его белоснежные во­лосы резко контрастировали с черными бровя­ми, а загорелое красивое лицо казалось бы чеканным, если бы не начинавший оплывать подбородок. От старости не убежишь… Она сделала глубокую затяжку и с горечью замети­ла, что в ту же минуту возле губ собрались крошечные морщинки.

— Я не желаю девочкам ничего плохого, о чем ты говоришь?

Рекс облачился в серые трикотажные брюки и куртку — обычную домашнюю одежду боль­шинства американцев, — вместо того чтобы надеть велюровый спортивный костюм винно­го цвета, который она подарила ему на годов­щину свадьбы. Но сейчас у Дены не было времени спорить с ним о пустяках. Все равно никто его не увидит, а в данную минуту ее беспокоили проблемы посерьезнее — пробле­мы, связанные с Бригом Маккензи. Непутевым сыном Санни.

Если бы Рекс нанял хотя бы Чейза, стар­шего сына Санни, Дене тоже было бы непри­ятно, но она бы смогла это понять. Если ве­рить городским сплетням, Чейз был довольно серьезным молодым человеком, думал о будущем, умел вовремя вытирать нос и знал свое место. По сравнению с младшим братом он казался вполне приличным молодым чело­веком. Но общественное мнение склонялось к тому, что Бриг — настоящее исчадие ада. Он плевал на всех и всё, носил кожаную курт­ку и гонял на мотоцикле, как какой-нибудь хулиган или член шайки «черных ангелов». Дена вздрогнула.

А Рекса это ничуть не беспокоило.

Времени на уговоры не оставалось. Надо было как следует встряхнуть ее твердолобого муженька.

— Хватит и того, что ты уже нанял этого слабоумного. Противно смотреть на слюни, которые он пускает при виде девочек…

— Послушай, Дена, я уважаемый член об­щества, один из самых состоятельных людей в Просперити, а это налагает на меня ответственность. Приходится порой совершать по­ступки, которые могут оказаться и экономи­чески невыгодными. Что-то вроде доброволь­ной прививки. Кроме того, есть еще и церковь. Отец Джеймс, кажется, считает, что… О черт, ты не хочешь понять. Короче говоря, никто больше не примет Уилли, а он хороший работ­ник. Ни разу не доставил мне ни малейшей неприятности.— Он упрямо сжал губы.

Рекс безмерно гордился своей благотвори­тельной деятельностью, поэтому на разговоры об увольнении Уилли было наложено неглас­ное табу. Дена усвоила это с самого начала. Когда Рекс взял его на работу, с ней случилась истерика, но муж остался непреклонным. Как только на ранчо что-нибудь пропадало — ин­струменты или запчасти,— она предлагала выгнать Уилли, но тщетно. Рекс стоял на своем.

Она затянулась сигаретой, но собственное отражение в зеркале показалось ей настолько отвратительным, что Дена тут же швырнула смятый окурок в серебряную пепельницу около раковины. Надо бросать курить. В облаке табачного дыма морщинки у глаз становятся еще заметнее.

— Мы оба хорошо знаем репутацию Брига Маккензи. Он слишком много пьет, хотя еще не достиг возраста, позволяющего принимать участие в выборах. Его Бог знает сколько раз выгоняли с разных мест и из разных постелей. Говорят, ни одна женщина не могла долго вынести его…

— Ничего ты не знаешь. Все это сплетни.

— Нет дыма без огня, Рекс. Ты только вспомни о его происхождении!..

— Санни Маккензи…

— Грязная полукровка. И ее муж — вернее, бывший муж — был не лучше. Пьяница и дебо­шир.— Дена отвернулась от зеркала и строго посмотрела на мужа.— Чем больше ты дела­ешь для этой семьи, тем больше слухов ходит по городу. — Она не справилась с голосом, и тот предательски дрогнул.

— Повторяю, это все сплетни.

— Но я их слышу везде: в клубе, где играю в бридж, в парикмахерской, даже в церкви. Говорю тебе, Рекс, остановись, пока не поздно!

— Но я помогаю и другим семьям. Когда мужья остаются без работы или болеют дети…

— Или тонут?..

Рекс мрачно уставился на жену.

— Это было давно,— подчеркнуто сухо сказал он.— Санни нуждалась в помощи. Ее бросил муж.

— Мы-то это знаем, но людям рот не за­ткнешь, — упрямо твердила Дена. Эти гадкие слухи отравляли ей жизнь. — Достаточно и то­го, что ты каждую неделю посещаешь могилу Лукреции, однако…

— Не смей произносить ее имя! — прика­зал он тоном, который появлялся только в ми­нуты сильного гнева и приберегался исключи­тельно для разговоров с женой.

Да, конечно, не следовало упоминать Лук­рецию, но она уже не могла остановиться.

— Послушай, Рекс, единственное, что гово­рит в пользу Брига Маккензи, это его внеш­ность. Он чертовски хитер и знает, как добиться своего. Он играет с тобой, как кошка с мышкой.

— Никто со мной не играет,— прорычал Рекс, входя в спальню.

Дена бросила на мужа взгляд, ясно гово­ривший, что он последний осел.

— Этот парень прекрасно знает, что дела­ет. Попомни мои слова, он принесет нам такое несчастье, которое нам и не снилось! — Она влезла в розовые домашние тапочки и пошла следом. Рекс сидел верхом на велотренажере и бешено крутил педали; пот проступил на его лице. Телевизор был уже включен. Скоро должна была начаться любимая программа Бьюкенена — «Ангелы Чарли».

— Я не хочу, чтобы возле него вертелась Кэссиди. Мне кажется, она им увлеклась.

— Кэссиди? Она еще ребенок.

— Когда ты смотрел на нее в последний раз? — раздраженно спросила Дена. Для Рекса Кэссиди всегда будет на втором месте. Он никогда не говорил ничего подобного, но об этом свидетельствовали мелкие, едва улови­мые и безмерно огорчавшие ее признаки.

— Она не интересуется мальчиками.

— Мальчиками нет, а Бригом да. Она от него ни на шаг не отходит.

— Дело тут в жеребце, а вовсе не в Мак­кензи.

— Раскрой глаза, Рекс. Ей уже шестнад­цать, а я хорошо помню себя в этом возрасте.

— Ты не можешь запретить ей ходить на конюшню.

Дена вздохнула.

— Нет, но я могу проследить, чтобы она держалась подальше от этого оборванца. Что же касается Энджи… Господь свидетель, я не могу ей приказывать, она твоя дочь, но на твоем месте я бы запретила ей на пушечный выстрел приближаться к Бригу.

— Она и так к нему не подходит.

— Рекс, я никогда не считала тебя дураком, но похоже, что ошибалась, — покачала голо­вой Дена. Она расположилась на огромной кровати, взбила подушки и положила их в из­головье.

Обычно Дена ни словом не упоминала об Энджи, потому что Рекс обожал дочь и об­ращался с ней, как с особой королевской кро­ви. Все в доме понимали, что он любит Энджи больше, чем Кэссиди. И Дена знала причину. Энджи была дочерью Лукреции, и хотя первая жена Рекса уже много лет лежала в могиле, Рекс все еще благоговел перед покойницей: ставил свечи в местной церкви, часто вспоми­нал о ней и вел себя так, словно Лукреция действительно была святой.

Эта женщина поступила так, как считала нужным, но каждый знает, что самоубийство грех, а посему не следовало делать из нее икону. Однако Рекс до сих пор был верен ее памяти, и Дена сомневалась в том, что умри она завтра, муж будет почти двадцать лет носить цветы на ее могилу…

— Энджела четыре года провела в монас­тыре святой Терезы, и тамошние сестры приви­ли ей строгие моральные принципы. Не вол­нуйся за нее. Она хорошая девочка. — К этому времени пот тек с Рекса в три ручья, а вело-тренажер жужжал так, что полностью заглу­шал телевизор. Но прежде чем она успела ска­зать об этом, Рекс щелкнул кнопкой на пульте, и голос Чарли из «ящика» стал громче.

— Деррик уже дома? — Энджи, облаченная в лифчик от купальника и шорты, с босоножками, покачивавшимися на кончиках указательных пальцев, прошла в комнату Кэссиди и с размахом плюхнулась на кровать.

— Не знаю…— рассеянно ответила Кэсси­ди, листая журнал.

— Он ведь куда-то пошел с Фелисити, правда?

Кэссиди только пожала плечами. С тех пор, как Энджи стала осуществлять свой план по завоеванию сердца Брига, Кэссиди стало еще труднее общаться со старшей сестрой. И дело заключалось вовсе не в том, что Бриг слишком молод и неопытен; наоборот, молва твердила, что он знал множество женщин. Но Кэссиди давно решила, что всем им далеко до красоты и общественного положения Энджи. Перед сес­трой не мог устоять ни один мужчина.

— Ну, хорошо. Слушай, если он появится, ты меня прикроешь?

— А в чем дело? — немедленно насторожи­лась Кэссиди.

— Ему не нравится, что я вижусь с Бригом.

— Видишься — это значит ходишь к нему на свидания? — Сердце Кэссиди громко засту­чало. Разумеется, она знала, что Энджи бегает за Бригом, даже видела, как сестра чмокнула его в щеку, но это вряд ли можно было назвать свиданиями.

— Ну, не то чтобы хожу… Во всяком случае, пока. Но все возможно. Я собираюсь при­гласить его на вечеринку к Колдуэллам. Ду­маю, что кое-кто просто упадет… При мысли об этом Энджи хихикнула, у нее заблестели глаза.— Как бы то ни было, сегодня вечером я его увижу у бассейна. К тому времени ма и па досмотрят свои одиннадцатичасовые новости и лягут спать. Слуги все разошлись, ты в курсе, так что остается один Деррик.

— Ты уже пригласила Брига? — У Кэссиди начались спазмы в желудке.

— Нет еще.

— И ты думаешь, он пойдет?

— Конечно, пойдет. Это же гвоздь сезона! Все бедные детки в городе умирают от жела­ния попасть туда.

— Едва ли для Брига это имеет какое-ни­будь значение.

Брови Энджи поползли вверх.

— В чем дело, Кэсс? Уж не ревнуешь ли ты?

— Вот еще.

— Гм-м…— На полных губах старшей сес­тры появилась понимающая улыбка.— Что ж, ты ведь знаешь, у него есть брат, и он будет даже покрасивее Брига. Я совершенно точно знаю, что Чейз Маккензи даст отрубить себе правую руку, лишь бы пойти на этот пик­ник!

— Так почему бы тебе не пригласить его?

— Потому что он многого хочет. Слишком этим озабочен и готов пойти на все. Вроде Бобби и Джеда. А вот Бриг…— Она устави­лась в открытое окно и громко вздохнула. — Он такой дерзкий, такой самоуверенный! И сильный. Он делает все, что захочет, когда захочет, и плюет на обстоятельства. — Лицо Энджи стало задумчивым, и она закусила ниж­нюю губу. — В чем-то мы с ним очень по­хожи…

— Ты и Бриг?— фыркнула Кэссиди.— Не смеши меня!

Элегическое настроение Энджи как рукой сняло. На ее лице появилась коварная улыбка, от которой у Кэссиди внутри все похоло­дело.

Стараясь скрыть свое волнение, Кэссиди направила пульт на маленький телевизор, сто­явший на письменном столе. Ей нужен был шум, суета, грохот, что угодно, лишь бы про­гнать эту страшную картину. Так было всегда, когда она представляла себе Энджи и Брига вместе.

— Пожалуйста, окажи мне любезность. Ес­ли Деррик или кто-нибудь другой, все равно кто, станет спрашивать обо мне, просто по­ставь на окно настольную лампу, о'кей?

— Не понимаю, зачем тебе это нужно.

— Это будет сигнал тревоги. У меня ос­танется время, чтобы вернуться домой и по дороге придумать какую-нибудь историю — вроде того, что я не могла уснуть и решила искупаться.

— Хорошо,— без всякого выражения ска­зала Кэссиди, хотя внутри у нее все разры­валось от боли. Подхватив босоножки, Энджи соскользнула с кровати и бесшумно пошла к дверям.

— Смотри, не забудь. Это все, что от тебя требуется.— Она послала Кэссиди ослепитель­ную улыбку.— Я твоя должница, Кэсс.— Ти­хонько открыв дверь и убедившись, что в кори­доре никого нет, она исчезла, и Кэссиди ос­талась наедине со своим отчаянием.

Она щелкала кнопками пульта, но на экран не смотрела. Вместо этого у нее перед глазами стояли обнаженные Бриг и Энджи, мокрые после купания в бассейне. При одной мысли об этом в жилах закипала кровь.

Она чувствовала себя совершенно разби­той. Энджи не шутила насчет Брига. Она дей­ствительно собралась соблазнить его. И Бриг послушно заглатывал наживку!

Стукнув кулаком по подушке, Кэссиди по­глядела в открытое окно спальни. На темном небе мерцали яркие звезды. Над горизонтом уныло висела половина луны. Девушка под­нялась с кровати, подошла к открытому окну и принялась напряженно всматриваться во мрак. Ночная прохлада так и не наступила.

Влетевший в окно ветерок был теплым; он пошевелил складки ее ночной рубашки и при­жал мягкую ткань к разгоряченному телу.

Ну и пусть! Ей все равно. Ей нет никакого дела до Брига. Пусть делает все, что хочет и с кем хочет.

И все же она с каким-то сладким ужасом наблюдала, как Энджи претворяла в жизнь свой план.

Впервые в жизни Энджи заинтересовалась лошадьми. Каждый раз, когда Бриг работал с животными, она находила предлог, чтобы явиться на конюшню. Она взяла за правило разговаривать с ним, положив руки на ограду, улыбаться всякий раз, когда Бриг поворачи­вался к ней лицом, а когда их не разделял забор, стремилась встать к Бригу как можно ближе. Энджи приглашала его поплавать или покататься верхом, но он всегда отказывался, ссылаясь на работу. Кэссиди втайне торже­ствовала. Может быть, он и не попадется на ту же удочку, что все эти мальчишки, которые кружили вокруг ранчо, как стая назойливых мух.

Чем ближе приближался конец лета, тем больше появлялось мальчишек, как будто они чуяли, что с приходом сентября Энджи ус­кользнет от них. Уедет в свой колледж.

Но сердце Кэссиди чуяло беду. Разве не было у Брига Маккензи репутации бабника?

А Энджи разве когда-нибудь не добивалась того, чего хотела? Ей доставляло удовольствие доводить мужчин до безумия — взять хотя бы Джеда Бейкера и Бобби Алонсо…

Взглянув на кровать, Кэссиди нахмурилась. После разговора с сестрой спать она не могла. Да и в комнате было слишком жарко, сам вид простыни вызывал отвращение, в мозгу воз­никали образы Брига и Энджи. Надо было что-то предпринять. Уйти из этого дома!

И она знала, куда пойдет. С тех пор, как Реммингтон сбросил ее, прошло уже больше трех недель, и плечо почти зажило. Похоже, Бриг нарочно не позволял ей ездить на соб­ственной лошади— ничего, она сделает это без его ведома. Надо его проучить. Пусть лю­буется на свою ненаглядную Энджи, а она тем временем…

С какой стати она должна сидеть и кара­улить сестру? Да пусть ее поймают! Пора бы отцу, боготворившему землю, по которой сту­пает Энджи, увидеть правду. Может, если Рекс застанет ее с Бригом, он узнает настоящую цену своей обожаемой доченьки… Впрочем, Кэссиди такое неравенство даже устраивало. Она не желала, чтобы отец относился к ней так же внимательно, как к Энджи. Ей хотелось быть такой, как она есть, и поступать так, как она считает нужным. Ни разу не позавидовала она привилегированному положению сестры; став принцессой, Энджи лишилась своей сво­боды. Нет, с отцом у Кэссиди не было про­блем, но вот с матерью… Та всегда заставляла ее подражать старшей сестре, а Кэссиди это бесило.

Она натянула старые джинсы и трикотаж­ную рубашку, скрепила непослушные волосы резинкой и, обув старые спортивные туфли, выскользнула из комнаты. Как и предсказы­вала Энджи, никто не попался ей навстречу, и Кэссиди благополучно добралась до черного хода.

Крадучись, она выбралась через заднюю дверь на крыльцо и замерла от страха, когда громко скрипнули петли и Боне, старый сторо­жевой колли, поднял голову и хрипло гавкнул.

— Тс-с… Это же я.

Собака завиляла хвостом и застучала им по доскам заднего крыльца.

Кэссиди собиралась идти прямиком к ко­нюшне, но у зарослей рододендронов невольно замедлила шаг. Ей хотелось знать, не блефует ли Энджи. Скрестив пальцы на счастье, она обогнула дом, бесшумно пошла по вымощен­ной плиткой дорожке через розарий, наполнен­ный ароматом пышно цветущих роз, миновала несколько террас, ступенями спускавшихся к воде, и оказалась у бассейна.

Над водой разносился приглушенный жен­ский смех. Когда глаза Кэссиди привыкли к темноте, она увидела совершенно обнажен­ную Энджи, грациозно скользившую в про­зрачной воде. Одежда ее была небрежно бро­шена на бортик, на загорелом теле ярко белели места, обычно прикрытые купальником.

У Кэссиди сжалось сердце. Энджи проплы­вала мимо, такая гибкая, такая женственная… На белых грудях резко выделялись темные круги сосков, под животом чернел треугольник темных волос. Она была прекрасна, соблаз­нительна…

К горлу Кэссиди подступил комок.

Вдруг раздался шипящий звук: кто-то зажег спичку.

Слабый ветерок донес едкий запах серы, и горькая правда открылась Кэссиди: Бриг не устоял перед попытками Энджи соблазнить его. Он пришел и стоял здесь, наблюдая за устроенным сестрой зрелищем.

Она обвела взглядом внутренний дворик и обнаружила его сидящим возле трамплина для прыжков. Носки его ковбойских сапог по­грузились в воду. Он наклонился и прикурил, прикрывая пламя ладонью: на его лицо упал золотистый отблеск. Глубоко затянувшись, Бриг помахал спичкой, и крошечный язычок пламени исчез.

Энджи вынырнула у самых ног молодого человека. Она попыталась спрятаться под во­дой, но это оказалось невозможно — разве что исчезли соблазнительные груди и ягодицы, ко­торые только что мелькали на поверхности.

—Я… я не думала, что вы придете так рано,— прошептала она.

Бриг взглянул на часы, но не сказал ни слова. Просто сидел и курил.

— Сейчас я оденусь. Подождите минут­ку.— Она подплыла к краю бассейна, вылезла из воды, тряхнула мокрыми волосами и натя­нула купальник, накинув сверху халат, как буд­то и впрямь была смущена.

С рвущимся из груди сердцем наблюдала Кэссиди, как Энджи подошла вплотную к Бри­гу.

— Что вам от меня нужно? — тихо спросил он.

Энджи улыбнулась ему, глядя снизу вверх.

— О, много чего…— Она осмелела и вдруг дотронулась до его руки.

Бриг тут же схватил девушку за плечи и, держа на расстоянии, окинул разъяренным взглядом.

— Может быть, лучше прекратите эти иг­ры? Вы сказали, что нам надо встретиться по важному делу.

— Мне нужен кавалер,— выпалила она.

Бриг фыркнул.

— Кавалер? Вам? Да у вас их больше, чем рабочих на вашей мельнице!

— Верно, но это случай особый. Я не хочу идти с кем попало.— Она откинула пряди мокрых волос и посмотрела Бригу прямо в глаза. Запрокинутое лицо Энджи мягко све­тилось в сиянии луны.— Я хочу, чтобы вы сопровождали меня на пикник к Колдуэл­лам.— Энджи обвила руками его шею и вздох­нула.— Это важное событие, и мне даже ду­мать противно, что я могу пойти туда с маль­чиком.

Она приподнялась на цыпочки, вынула у не­го изо рта сигарету и швырнула ее на влажный цемент. Окурок зашипел и погас. Слегка каса­ясь губами его губ, Энджи сказала:

— Ну же, Бриг. Разве вам не хочется? Представляете, какое это произвело бы впечат­ление на всех присутствующих?..

— Но я с вами не пойду,— не очень уверен­но возразил он.

В темноте ночи блеснула белозубая улыбка.

— Разве я плохо придумала? Вам будут завидовать все молодые люди в городе.

— А если мне на это наплевать?

— А если нет?— прошептала она, прежде чем снова поцеловать его. На этот раз Бриг не сопротивлялся. Руки, удерживавшие Энджи на расстоянии, вдруг сомкнулись, и ее послуш­ное тело прильнуло к его груди. Он издал низкое рычание, от которого у Кэссиди засту­чало в висках, и прильнул к губам Энджи с такой яростью, в которой было даже что-то животное.

Кэссиди с трудом сдержала рвавшийся из горла крик, когда Энджи обвила ногами ноги Брига. Не в силах видеть эту сцену, она резко повернулась, споткнулась о корень и сильно ударилась поврежденным плечом о ствол дере­ва. Боль пронзила руку насквозь, но девушка продолжала бежать, стараясь не обращать внимания на катившиеся по щекам слезы. Глу­по, но она плакала.

Из-за Брига Маккензи.

Который считал ее капризным ребенком.

Кэссиди охватила бессильная ярость, и она поняла, что должна сделать. Оставить их в по­кое. Пусть занимаются чем хотят, это не имеет для нее никакого значения. Старшая сестра унизила ее, заставив стоять на часах и под­глядывать за собой.

Она бежала мимо темных построек к ко­нюшне. Хотя плечо еще болело, девушка была уверена, что сумеет справиться с Реммингтоном. И помчится так быстро, что Бриг с Энд­жи вылетят у нее из головы.

С этой минуты ей будет все равно, что они делают. И все же когда Кэссиди открывала двери конюшни, больше всего на свете ей хоте­лось оказаться на месте Энджи, которую сей­час обнимал Бриг, хотелось самой целовать его и чувствовать тяжесть мужского тела, при­жимающего ее к земле. Потому что — не в пример Энджи — шестнадцатилетняя Кэссиди ясно сознавала, что влюблена в Брига Мак­кензи, и ненавидела себя за это.

Глава 5

Фелисити изогнулась и застегнула на спине лифчик. Бесполезно пытаться соблазнить Дер­рика, когда он в таком состоянии. Кажется, он уже забыл о ней. О да, конечно, он отвез ее в Портленд — якобы для того, чтобы сводить в кино, — снял комнату в паршивом мотеле и занялся с ней любовью, но по-настоящему витал где-то далеко отсюда. Все было совсем по-другому, чем когда-то, а он даже не созна­вал этого…

Разметав по подушке густые черные воло­сы, он лежал на кровати с сигаретой в зубах и смотрел теленовости. Ведущий занудным го­лосом сообщил о страшной волне жары, захва­тившей весь штат, о том, как долго она про­держится и как это скажется на урожае и поче­му в такую погоду не следует поливать га­зоны.

Кого это волнует?..

Фелисити встала с постели, подошла к окну и сквозь жалюзи выглянула на улицу. Напро­тив, у ресторана, судя по неоновой рекламе, предлагавшего «настоящую северокитайскую кухню», толпился народ. Веселые, оживленные мужчины и женщины скрывались за ярко ос­вещенной дверью. Они смеялись и болтали. Держались за руки. Влюблялись.

Сколько времени прошло с тех пор, когда Деррик в последний раз брал ее за руку? Или водил куда-нибудь? Она проглотила подсту­пившим к горлу комок. Плакать при нем не имело никакого смысла — это только разозлило бы Деррика, а нрав у него был покруче, чем у Фелисити. Она провела пальцем по ребрис­тым полоскам жалюзи и попыталась предста­вить себе жизнь без Деррика Бьюкенена. Эта мысль ужаснула ее, но хуже всего было то, что червячок страха уже давно сидел внутри нее и жил постоянно.

У Фелисити заныло сердце. Когда-то они с Дерриком были влюблены друг в друга. Он был готов на все ради того, чтобы быть с ней, но сейчас… Она взглянула на кровать. Вот он лежит с полузакрытыми глазами, в пальцах дымится забытая сигарета, пепел падает на простыню… Высокий, стройный, с мускулис­тым загорелым телом, первенец Рекса и Лук­реции Бьюкененов ростом и силой удался в от­ца, а красотой — в мать.

Он был тщеславен и прекрасно знал, что любая девчонка с радостью залезет в постель к сыну самого богатого человека Просперити. Она не стала исключением, хотя дочь окружного судьи, что ни говори! Но она спала с ним совсем не потому, что Деррик был богат. Фе­лисити отдалась ему на заднем сиденье его «ягуара», потому что была страстно влюблена в него. И это наваждение она не способна сбросить с себя.

Ему даже не пришлось приглашать ее куда-нибудь.

В тот раз она чувствовала нечто большее, чем легкое смущение, потому что раньше ни­кому не позволяла дотрагиваться до себя. Нес­колько сопливых мальчишек пыталось залезть своими потными лапами ей в лифчик, но она блюла строгость. Из-за Деррика.

Фелисити с одиннадцати лет знала, что лю­бит его, и однажды призналась Энджи, что мечтает когда-нибудь выйти за него замуж.

Тогда Энджи посмеялась над ней. Кто мог польститься на ее брата, шестнадцатилетнего прыщавого подростка с непропорционально длинными руками и ногами?

Но Фелисити уже тогда знала. И сберегла себя для него. Раньше они не раз заговаривали о свадьбе — конечно, по ее инициативе, — но в последнее время у Деррика, казалось, не хва­тало на это времени.

Сегодня вечером, когда еще не был вклю­чен телевизор и только негромко шуршал вентилятор под потолком, они занимались любовью. Но для того, чтобы склонить его к этому, Фелисити потребовались огромные усилия, а Деррик выглядел так, словно исполняет не­кую постылую и скучную обязанность.

Сначала Деррик не выказывал к ней ни малейшего интереса — мысли его витали где-то в другом месте, — но постепенно Фелисити раздразнила его, заставила забыть об остав­шихся в Просперити проблемах и откликнуть­ся на ее зов. Новый черный лифчик и подвязки были надеты не напрасно. Зато сейчас, когда Деррик лежал, уставившись в экран телевизора, и по лицу его пробегали голубые блики, она могла ходить перед ним хоть совершенно го­лой — он и ухом не повел бы.

Она предприняла еще одну попытку вновь разжечь его. Медленно, кошачьей, возбуждаю­щей походкой она подошла к кровати, легла поверх смятого одеяла и всем телом прижа­лась к его ногам. Грудь, которую еще совсем недавно так любил ласкать Деррик, почти вы­валилась из тугих, низко срезанных чашечек бюстгальтера. Она нервно облизала губы.

— Может, выйдем куда-нибудь? — провор­ковала Фелисити глуховатым, возбуждающим голосом. Ее теплое дыхание касалось его жи­вота.

Деррик коротко глянул на нее.

— Позже.

— А почему не сейчас? — Она поцеловала его в пупок, но под шортами не появилось и намека на эрекцию.

— Хочу досмотреть новости.

— О'кей? — Не скрывая раздражения, он с силой загасил си­гарету.

— Досмотришь завтра. А сейчас мы могли бы повеселиться…— Она провела языком по его груди и, пытаясь расшевелить, легонько куснула за сосок, прятавшийся в кудрявых тем­ных волосках.

— Неужели ты и вправду сгораешь от же­лания?

— С тобой? — Она подняла брови и удив­ленно поглядела на него из-под растрепанной шапки волнистых рыжих волос.— Всегда.

Губы Деррика чуть раздвинулись.

— Тогда докажи это.

— Что?

Деррик недобро прищурился.

— Докажи мне это, Фелисити,— повторил он, приподнял ее и посадил к себе на грудь.— Покажи, на что ты способна.

— Я… я не понимаю…

— Отлично понимаешь. Заставь меня за­хотеть тебя. Да так, чтобы я и думать не мог о другой женщине. Покажи, что в тебе особенного.

Он щелкнул резинкой ее трусиков по живо­ту, и Фелисити чуть не подпрыгнула от неожи­данности затеи. Подцепив указательным паль­цем лифчик, он притянул ее к себе так близко, что нежные соски ощутили его дыхание сквозь тонкое черное кружево.

— Заставь меня почувствовать то, что чув­ствуешь ты. Превратись в грязную шлюху.

— Но я… я люблю тебя,— дрожащим го­лосом взмолилась она. Деррик пугал ее, когда становился таким. Казалось, он отчаянно ждет чего-то… чего-то большего, чем она может ему дать.

Деррик откинулся на подушки, заложил руки за голову и поглядел ей в глаза.

— Хорошо. Тогда докажи это,— непре­клонно сказал он.— Ну же, детка. Трахни меня.

К счастью, луна не заходила за облака, и видимость была прекрасная. Кэссиди пригну­лась к шее Реммингтона и пришпорила его. Она не стала седлать коня и теперь сжимала коленями его крутые бока. Резвый жеребец закусил удила и помчался по сухой траве, стуча копытами и оставляя за собой облако пыли. Ветер свистел в ушах Кэссиди, развевая ее волосы и выжимая слезы из глаз.

Она знала, что скакать галопом в поле, покрытом сетью мелких оврагов, довольно опасно, но ей было все равно. Хотелось только одного: изгнать из воспаленного мозга воспо­минание о целующихся Брига и Энджи…

Она носилась по бесконечным полям, пока не почувствовала, что Реммингтон тяжело задышал. Осадив коня, она разрешила ему ша­гом пройтись по густой дубовой роще. Здесь, вдали от ранчо, вдали от людей, ночное небо казалось бездонным черным океаном, испещ­ренным миллионами мерцающих огоньков.

Реммингтон грыз мундштук, тряс головой и звенел уздечкой, всем своим видом показы­вая, что хозяин здесь он, однако Кэссиди не обращала на это внимания. Благодаря стара­ниям Брига жеребец стал более послушным, но норов его остался прежним, и Кэссиди пыта­лась не подпускать его к зарослям колючего кустарника, боясь, что Реммингтон снова сбро­сит ее. Боль в плече еще давала о себе знать, и девушка не хотела рисковать.

— Вперед! — скомандовала она, щелкнув языком, и направила лошадь по заросшей жи­молостью тропинке, где запах травы смеши­вался с запахом стоявшей в воздухе пыли. Кэссиди закашлялась. Тропа вела к неболь­шому холму, на котором все еще высились развалины заброшенной лесопилки. Потрепан­ные непогодой постройки гнили; окна были давно выбиты; навесы, под которыми когда-то бревна распиливали на доски и горбыль, про­валились. Жизнь здесь кипела много лет назад, когда в округе еще не повырубили все леса и не пересох старый пруд. Высохший пруд, плос­кий, как блин, протянувшийся более чем на полмили, и был ее целью. Лошадь могла там скакать галопом по идеальной гладкой рав­нине, не боясь провалиться в кротовую нору или зацепиться за не видное в высокой траве бревно.

— Давай-ка,— сказала Кэссиди, снова при­шпоривая Реммингтона пятками.

Жеребец по­виновался и понесся вперед с такой бешеной скоростью, что у всадницы захватило дух. И опять слышался свист буйного ветра в ушах, а резвый конь все мчался и мчался вперед, сгибая и разгибая длинные ноги, и копыта глухо стучали по пыльной равнине в унисон с дикими ударами ее сердца.

— Вот так,— прошептала она, когда ло­шадь стрелой пронеслась через старый пруд.

У дальнего берега возвышалась заросшая тра­вой дамба, которую построили когда-то, что­бы защитить пруд от вздувавшейся в поло­водье реки. Кэссиди потянула повод и затаила дыхание. Реммингтон послушался и повернул. Издав ликующий крик, она послала коня впе­ред, и тот снова галопом понесся через рав­нину.

Радостное возбуждение охватило девушку, когда она окинула взглядом залитые лунным светом поля. Слезы туманили ей глаза. Она забыла обо всем на свете, кроме могучего су­щества, напрягавшего мышцы и все быстрее скакавшего вперед, наперегонки с ветром.

— Быстрее! Быстрее, дьявол!— кричала Кэссиди; ветер свистел в ее ушах, земля летела из-под копыт коня, сердце готово было вы­рваться наружу. Она чувствовала, как шкура жеребца покрывается потом, как тяжело он дышит. Наконец на краю пруда она придер­жала его и пустила шагом по поросшему ку­старником берегу. Они остановились у разва­лин лесопилки.

— Хороший мальчик,— приговаривала Кэссиди, поглаживая шею взмыленного жереб­ца.— Умница. Самый умный и красивый конь на свете…

Она соскочила наземь. Чертополох больно царапал щиколотки, но Кэссиди едва замечала это. Как только Реммингтон почувствовал, что освободился от всадника, он тотчас же зафы­ркал и попытался встать на дыбы. Сильно тряхнув головой, конь резко рванул уздечку из пальцев Кэссиди, и плечо девушки обожгло огнем.

— Эй, стой! Тпру! — приказала она и, ста­раясь не обращать внимания на боль, метну­лась вперед.

Реммингтон издал громкое победное ржа­ние и вывернулся как раз в тот момент, когда Кэссиди почти схватилась за кожаный повод.

— Эй, ты, Реммингтон…— Конь поскакал вперед, отбивая копытами четкий ритм, и скрылся за дамбой.— Пошел к черту! — крикнула вконец расстроенная Кэссиди и поко­выряла землю носком старенькой кроссовки. Ситуация была не из приятных. Ну и дела… Надеяться на то, что она сумеет ночью изло­вить упрямое животное, не приходилось. Ранчо протянулось на тысячи акров, и хотя каждый участок был обнесен забором, Реммингтон мог сколько угодно бродить по сообщавшимся полям и предгорьям, поросшим молодыми дуб­ками, кустарником. Она и днем-то с трудом найдет его…

На рассвете, когда Мак будет делать обход, он обнаружит пропажу Реммингтона и под­нимет страшный шум. При мысли об этом Кэссиди вздрогнула. Если она незамеченной вернется домой и будет помалкивать, во всем обвинят Брига. Бриг притягивал к себе непри­ятности, как магнит притягивает кусочки же­леза. Так ему и надо. Пусть получит свое, если позволяет Энджи водить себя за… ну, скажем, за нос.

Кэссиди тихонько выругалась, уже пони­мая, что не сможет взвалить на него чужую вину. Он наверняка потеряет работу, а это будет чертовски несправедливо. Хотя какая-то частичка ее души согрелась при злорадной мысли о том, что планы Брига и Энджи будут нарушены: если Маккензи перестанет работать у Рекса Бьюкенена, они не смогут часто встре­чаться. Но Кэссиди не могла допустить, чтобы его прогнали из-за ее идиотского легкомыслия.

— Чертов…— Вдруг она услышала тихий звук: какое-то непонятное движение воздуха, почти вздох. Волосы на голове встали дыбом от страха, и она напряженно вгляделась в тем­ноту, соображая, что бы можно было исполь­зовать в качестве оружия. Иногда бродяги, шатавшиеся по холмам, проводили ночь-другую в развалинах старой лесопилки. У Кэссиди пересохло в горле.

— Что-нибудь потеряла?! — Тихий голос Брига заставил ее и без того бешено колотившееся сердце забиться в два раза сильнее. Кэссиди осмотрелась и увидела его. Бриг стоял неподалеку, опершись о трух­лявый столб, который подпирал покосившееся крыльцо старой кухни.

— Что ты здесь делаешь?

— Это у тебя надо спросить…

Убрав с лица волосы, она пыталась сохра­нить хотя бы остатки достоинства.

— Я хотела покататься верхом.

— Хотела или каталась?

— Каталась! Раз уж никто не позволяет мне ездить на собственной лошади…

— Потому что ты не справляешься с ней.

— Справляюсь!

— Не ври мне в глаза,— медленно рас­тягивая слова, проговорил Бриг; его белозубая усмешка привела Кэссиди в ярость.

— Ты, наверное, заговорил его,— злобно сказала она, хотя в глубине души знала, что Маккензи прав. Она не могла приручить свое­нравного жеребца.

— Ну конечно,— негромко рассмеялся он.

Вдруг Кэссиди услышала, как звякнула уздеч­ка. На мгновение мелькнула безумная мысль, что это вернулся Реммингтон, но она тут же увидела пятнистого мерина, привязанного к столбу у старой водокачки.

— Как ты узнал, где я?

— Поехал следом.

— Так ты…— начала она, но осеклась, уви­дев, что Бриг оторвался от столба и медленно направился к ней.

— Поделом тебе! Ведь ты шпионила, Кэсс,— сказал он, подходя, и Кэссиди вдруг почувствовала себя маленькой провинившейся девочкой.

— Неправда,— покачала она головой.

— Правда. Ты увидела меня с Энджи у бас­сейна и поторопилась сделать неправильный вывод.

Боже милосердный, неужели он слышал, как безумно билось ее сердце?

Она хотела было все отрицать, сказать, что Бриг ошибается, но слова не шли с языка.

—Я… не…

—Не лги, Кэсс, ты этого не умеешь.

Горячий ветер с холмов шелестел сухой травой, и где-то далеко в гуще деревьев ухал филин, которому отвечало ржание лошади. Реммингтон! Надо было пойти и попытаться поймать его, но девушку заворожили поля, залитые лунным светом, ночные тени… и Бриг Маккензи.

Кэссиди судорожно вздохнула.

— О'кей, я вас видела.

— И пришла в ярость…

— Я не…

— Тсс… — Бриг прижал жесткий палец к ее губам и укоризненно покачал головой.— Опять врешь,— сказал он так тихо, что она едва разобрала слова.

— Но как ты…

Маккензи долго молчал, не сводя с нее тяжелого взгляда.

— Трудно объяснить. Я чувствовал, что кто-то наблюдает за нами, и решил, что это Уилли — ты знаешь, что он шныряет повсю­ду,— или твой папаша ищет свою ненагляд­ную дочку. Но в воздухе чувствовалось что-то особенное… Черт, я не могу это объяснить! А потом я услышал, как ты побежала, спот­кнулась и выругалась.

— Неправда, я не ругалась!

— Да ну? — спросил он и медленно обвел пальцем контур ее рта. От этого жеста у нее засосало под ложечкой.

Она инстинктивно облизала губы и косну­лась языком подушечки его пальца, ощутив вкус соли и табака. На мгновение Бриг замер и, прищурившись, посмотрел на нее сверху вниз.

— Почему тебя так волнует, что я вижусь с Энджи?

Слова застряли у нее в горле.

— Мне…

Он откинул голову, и Кэссиди поняла, что снова попала в ловушку. Надо было спасаться.

— Я… Мне не нравится, что она…водит тебя за нос.

— Можешь за меня не волноваться.

— Ты ее не знаешь.

— Пока. Но скоро узнаю.

Сердце Кэссиди разлетелось на миллион кусков.

— Она посмеется над тобой, использует и…

— Не думаю.— Бриг опустил руку, и взгляд его слегка смягчился.— Я еще раз спрашиваю, что тебе до этого?

— Просто терпеть не могу, когда она начи­нает обводить мужчин вокруг пальца.

— Меня она не обвела.

— Пока.

— Она попросила меня пойти с ней на эту грандиозную пирушку, которую устраивает су­дья Колдуэлл.

— Я слышала. Ты согласился.

Он слабо улыбнулся.

— Мы с Судьей очень разные люди.

Кэссиди слышала несколько историй — сплетни, конечно,— о братьях Маккензи. О том, как Бриг чуть не застрелил своего брата из пистолета, который оба считали не­заряженным. У Чейза так и остался шрам на плече в том месте, куда попала пуля. Оружие было возвращено владельцу — одному из дружков Санни, который по небрежности ос­тавил пистолет в трейлере. Были и другие ис­тории, но, как ни странно, на Брига ни разу не завели дело.

— Не стоит тебе идти с Энджи на этот пикник,— неожиданно выпалила она.

— Не стоит?— Бриг сжал пальцы в кулак и этим кулаком поднял ее подбородок, заста­вив Кэссиди смотреть ему прямо в глаза.— Это почему же? Рылом не вышел?

— Совсем не поэтому.— Кэссиди задыха­лась. Ночь придвинулась вплотную и накрыла их своим черным пологом.

— Тогда почему же? — Маккензи наклонил голову, глаза его вдруг оказались совсем ря­дом, и взгляд их был таким неистовым, что ей стало душно.— Может, ты ревнуешь?..

— Нет,— прошептала Кэссиди, и он усмех­нулся.

— Опять лжешь, Кэсс. Разве я не говорил, что это тебе не к лицу?

Сейчас он поцелует ее. Кэссиди оказалась не готовой к внезапно охватившей ее дрожи, к тому, что он так близко, к его запаху — очень земному и очень мужскому…

Он крепко обнял ее и со стоном прижал к своему жесткому телу. Рот девушки, еще недавно столь нежный, вдруг стал грубым и жадным, в висках застучала кровь. Язык Брига, как нож, проскользнул между губами, и она раскрыла их навстречу этому мягкому лезвию. Он застонал и еще крепче обнял ее податливое тело, чуть ли не расплющив его о свою каменную грудь. Сердце Кэссиди стуча­ло, как огромный молот, кровь бешено пуль­сировала. Когда он уложил ее на землю, это показалось ей самой естественной вещью на свете. Его поцелуи становились требователь­нее; от движений его языка по всему телу Кэссиди толчками расплывались волны на­слаждения.

— Кэсс…— бормотал он, не отрываясь от ее раскрытого рта. Руки его скользнули по ткани блузки, затем проникли под нее. Он дотронулся до нежного соска, и Кэссиди судорожно втянула в себя воздух.

— Ты ведь этого хотела, да? — спросил Бриг, начиная нежно массировать пальцами маленький бугорок. Кэссиди не могла ответить через голову стащил с нее блузку, открыв груди девушки бледно-серебристому свету луны она закрыла глаза. Нащупав пальцами цепочку с медальоном святого Христофора, он удивился.

— Все еще носишь это?

— Всегда.

Маккензи приподнял медаль; лунный луч отразился от ее серебряной поверхности. Он подбросил медальку, и кусочек металла упал между ее маленьких грудей. Бриг закрыл глаза и потряс головой, пытаясь прийти в себя. У Кэссиди мелькнула мысль, что все кончи­лось; она с сильно бьющимся сердцем пригну­ла к себе голову Брига, и ее неопытный язык смело проник в его рот, заставив Маккензи со стоном запротестовать:

— Кэссиди…

Ее неловкие пальцы скользили по мягкой ткани рубашки, инстинктивно отыскивая плос­кий сосок.

— Не надо,— прошептал он.

— Пожалуйста…

— Ты не понимаешь, о чем просишь.

— Я понимаю только то, что я с тобой.— Она поцеловала его со всей страстью, и Бриг ответил на поцелуй, уступая желаниям своего тела. Жесткие руки умело ласкали ее, отчего спину Кэссиди пронизывала дрожь, а внутри разгоралось столь искусно разожженное Бри­гом бушующее пламя.

— Скажи мне «нет», Кэсс,— взмолился он, продолжая ласкать ее, вызывая все новые сла­достные ощущения, разливавшиеся по ее те­лу.— Ради Бога…

Обхватив ее за спину, он приподнял Кэс­сиди и, касаясь кончиком языка ее сосков, за­ставил ее извиваться от наслаждения. Ее всю трясло, она стонала, чувствуя кожей его горя­чее дыхание. Она сама рванулась навстречу его жадному рту, и губы Брига впились в ее сосок, терзая и мучая его.

Ее пальцы с жадностью впились в густые пряди его волос. Из самой глубины поднялось и разрослось безумное томление, между ног стало влажно и горячо.

Мир поплыл у нее перед глазами, когда рука Брига приподняла ее за бедра. Прижатая к нему еще сильнее, девушка почувствовала горячую твердость внизу его живота. Мягкая, выношенная парусина его брюк не могла скрыть возбужденной плоти, которой он потер о старые джинсовые шорты Кэссиди.

И вот уже рука Брига скользнула под них, коснулась трусиков, и Кэссиди повернулась, чтобы его пальцам было удобнее проникнуть сквозь тонкую преграду.

Во рту сразу пересохло, и Кэссиди громко вскрикнула, когда мужские пальцы раздвинули ее нежную плоть. Она прижала голову Брига к своей груди; он легонько покусывал ее сосок, а рукой касался той части ее естества, о сущест­вовании которой она и не подозревала. Все завертелось перед глазами, когда Бриг начал осторожно двигать пальцем; Кэссиди забилась всем телом, быстро и тяжело дыша. Внутри росло неслыханное напряжение, и ей остава­лось только одно — двигаться вместе с этой горячей волной. Казалось, сейчас грянет взрыв и разнесет ее на куски, а палец Брига все продолжал сладкую пытку и язык продолжал ласкать ее грудь.

— Ай да девочка,— прошептал он, не от­рываясь от ее соска, когда Кэссиди начала судорожно втягивать воздух открытым ртом.— Ну, давай же…

— Бриг…

— Ну же, милая. Все хорошо. Я здесь.

Ее тело сотрясали конвульсии. Земля раз­верзлась, звезды столкнулись над головой, и девушке показалось, что она исчезла, рас­плавилась в жарком пламени…

— Боже мой,— прошептала она, почувст­вовав, что Бриг убрал руку оттуда, где только что бушевал пожар и где тотчас же стало пусто и холодно.— О Боже, Боже…

И все кончилось. Кэссиди прерывисто вздохнула, а он с тихим проклятием откатился от нее и оставил совершенно обессилевшей, покрытой капельками липкого пота.

— Бриг…— прошептала Кэссиди, когда биение ее сердца немного замедлилось. Чирк­нула спичка, и пламя осветило его лицо.

— Ты девушка! — Он затянулся сигаретой, и ее кончик ярко заалел в темноте ночи.

— Почему это прозвучало как оскорбление? Мне же только шестнадцать.

— О, черт! — Он потер рукой лоб и выпус­тил изо рта струйку дыма.

— Ты знал, сколько мне лет.

Маккензи молча курил, и неожиданно она почувствовала себя неловко, словно в чем-то сильно провинилась.

— Прикройся, ладно?

Кэссиди посмотрела на свои груди, такие маленькие, с сосками больше обычного, и ей стало стыдно. Если сравнивать ее грудь с пыш­ной грудью Энджи, то… Она сердито натянула рубашку.

— Чего ты от меня хочешь?

— Ничего.

— Ничего? После того, что произошло?

— А ничего и не произошло.

— Как ты можешь говорить такое, ког­да…— Голос ее сорвался.

— Подумаешь, кончила. Великое дело.

Кэссиди была потрясена. Так вот что про­изошло. Кончила — это значит достигла ор­газма?

— Но ты… ты нет.— Она достаточно мно­го насмотрелась на ранчо на быков и жереб­цов, да и об отношениях мужчины и женщины имела представление, чтобы понимать, что он в чем-то отказал себе. Или это случилось пото­му, что он не захотел идти с ней до конца?

— Слушай, Кэсс, если уж тебе так невте­рпеж, ты можешь и сама это сделать. Я тебе не нужен.

— Ты хочешь сказать…— Она с отвраще­нием отпрянула.

— Самая обычная вещь.— Он поднялся и отряхнул джинсы.

— Я не хочу…

— Не хочешь — не надо. Это твое дело.— Бриг посмотрел на нее и брезгливо скривил губы.— Ты готова ехать?— спросил он и, бросив сигарету на камни, затоптал ее сапо­гом.— Может, попытаемся найти твоего Рем­мингтона?

— И вот так просто забудем о том, что мы почти…

Он нагнулся и рывком поставил ее на ноги.

— Я же сказал, ничего не произошло. Ерун­да! Я немного увлекся и подумал, что ты долж­на наконец испытать, как это бывает, вот и все.

— Скотина! Ты тоже это чувствовал! — прошипела она, уязвленная в самое сердце.

— Я чувствую это со многими девуш­ками…

— Я тебе не верю.

— Твоя сестра тоже из них,— сказал он, и Кэссиди показалось, что ее стегнули хлыстом по сердцу.

Она отпрянула.

— Ты не мог! — закричала она.— Не сей­час! Не сейчас, когда ты только что…

— Ты же видела нас у бассейна.

— Но…

— Ты слишком рано убежала. Надо было досидеть до конца представления.— Его губы сложились в горькую мучительную усмешку. — Может быть, это тебя чему-нибудь нау­чило бы. Твоя сестра… Вот уж у кого дейст­вительно свербит в трусиках!

Задохнувшись от негодования, Кэссиди не­ожиданно для самой себя размахнулась и вле­пила ему такую звонкую пощечину, что в ближних холмах отозвалось эхом.

Маккензи схватил ее за руки и задрал их вверх.

— Не зли меня,— предупредил он; в тем­ноте его лицо казалось свирепым.— И пусть эта ночь послужит тебе уроком. Не ложись в постель с первым встречным.

— И не собираюсь.

— Ты почти это сделала.

Подняв искаженное гневом лицо, она злоб­но и мстительно заявила:

— Ты же сам сказал, что ничего не про­изошло!

Он фыркнул.

— Только потому, что я такой чертовски благородный.

—Я люблю тебя!

Бриг застыл; тишина повисла над землей, погруженной в ночь.

Она взглянула ему прямо в глаза.

— Кэссиди…— Его голос смягчился.— Ты пытаешься оправдаться перед собой и смеши­ваешь влечение с любовью. Ты… тебе хотелось попробовать, посмотреть, как это бывает. Вполне нормально, и здесь нет ничего плохого, если только не зацикливаться на этом, как твоя сестра. Пойми, не стоит говорить парню, что ты любишь его, когда он всего лишь залезает к тебе в трусики.

— Я не позволила бы этому тому, кого не люблю.

— О, черт…

— Я люблю тебя, Бриг Маккензи, и ужасно жалею об этом.— Кэссиди вздернула подборо­док, и Бригу оставалось только удрученно по­качать головой. Его лицо смягчилось, но в гла­зах на мгновение мелькнула печаль.

— Ты не любишь меня, и я не люблю тебя. И мы никогда — слышишь, никогда больше не вернемся к сегодняшнему разговору. — Он медленно выпустил ее руки. — То, что произо­шло между нами несколько минут назад, боль­ше не повторится. Я сделал ошибку. Думал, что оказываю тебе услугу…

— Черта с два, ты хотел меня!

— Только потому, что у всякого парня есть кое-что в штанах…

Она обвила руками его шею и поцеловала с новой страстью, рожденной отчаянием: он хотел порвать с ней прежде, чем между ними что-то началось.

— Я люблю тебя, Бриг,— повторила она. Маккензи напрягся, но не оттолкнул ее от себя и не оторвал губ от ее рта. Потом его руки крепко обхватили талию Кэссиди, и он прижал ее к себе — плоть к плоти, сердце к сердцу. Раздался мучительный стон, и она почувство­вала, что Бриг снова клонит ее к земле, сгибает колени…

— Нет! — зарычал он и оттолкнул Кэссиди с такой силой, что она попятилась и чуть не упала. — Ты что, ничего не поняла? Этого не должно быть! Я не собираюсь сесть из-за тебя в тюрьму. Кроме того, я еще не прошел ис­пытательный срок у твоего отца!

Он решительно направился к своей лошади, взялся за повод и через плечо посмотрел на девушку.

— Ты едешь?

Щеки ее горели, слезы подступали к глазам, но она собрала остатки гордости и кивнула.

— Хорошо.— Он сунул повод ей в руки.— Отправляйся домой и ложись спать. Я позабо­чусь о Реммингтоне.

— Нет, я подожду…

— Не глупи, Кэсс. Это единственное пра­вильное решение.

Она взяла повод и, униженная до глубины души, стала забираться в седло. Прежде чем послать лошадь вперед, она свысока поглядела на Маккензи.

— Знаешь, Бриг, ты можешь думать и го­ворить что хочешь и не верить этому, если тебе так спокойнее, но я люблю тебя и, возможно, буду любить всегда…

В его глазах вспыхнул гнев, но он не тро­нулся с места.

Мерин заржал и пошел размашистой ры­сью, однако все же она успела добавить:

— И прошу на будущее: не оказывай мне больше никаких услуг.

Глава 6

Солнце еще не взошло, но первый багрянец зари поднимался над отдаленной фермой, и си­луэты холмов на востоке начинали вырисовы­ваться на фоне приближавшегося рассвета. Же­ребец смертельно устал и стоял, опустив голо­ву и устремив взгляд вперед, словно вглядываясь в какой-то уголок поля.

— Ты сукин сын, — пробормотал Бриг.— Обычно блестящая шкура Реммингтона была в пыли, глаза дико блестели. — Счастье твое, что у меня нет ружья, а то бы я тебя застрелил и продал на собачьи консервы.— Реммингтон коротко всхрапнул, словно бросая ему вы­зов.— Только ударься в бега! Клянусь — вы­слежу и убью.

Но лошадь была совершенно обессилена, и не составляло труда ухватиться за обвисшие поводья и забраться ей на спину.

— В следующий раз подумай хорошенько, прежде чем убегать. От тебя меньше толку, чем неприятностей.

Щелкнув языком, Бриг ударил пятками в бока жеребца, неожиданно подумав, что меж­ду ними немало общего. Оба они были мятеж­никами, постоянно готовыми бросить вызов власть имущим. Он позволил лошади медлен­но брести через поля, но рассчитывал вернуть­ся до того, как Мак и остальные работники появятся на своих местах.

Занимался рассвет, когда Бриг въехал во двор конюшни. В хозяйском доме уже за­жглись первые огоньки. Без сомнения, пова­рихи и слуги сновали по дому, чтобы дать возможность его величеству Рексу Бьюкенену встретить день во всеоружии. Скоро во дворе появится Мак, и, хотя Бриг отработал целый день и был на ногах всю ночь, он должен был продержаться еще восемь или даже десять часов.

Но не это будет самым тяжелым. Подлин­ное испытание — встретиться лицом к лицу с Кэссиди. Он вел себя как дурак ночью, отпус­тил поводья и позволил себе этот всплеск. А ведь в его планы вовсе не входило ни цело­вать ее, ни прикасаться к ней, ни, Боже упаси, почти что лишать ее невинности — у него по­просту отказали тормоза. Он почти овладел ее жадным телом и взял бы ее, несмотря на то, что ей всего шестнадцать и она не более чем избалованная дочка его богатого хозяина.

Какого черта он связался с ней — с этой глупой девчонкой, которая ничего не знает о жизни, о мужчинах и о сексе!

Не то что Энджи. Он стиснул зубы, прокли­ная себя за свою слабость к женщинам из дома Бьюкенена — точнее, к девчонкам. Хотя беззастенчивая сексуальность Энджи не нравилась ему, он невольно возбуждался, как только она оказывалась где-нибудь поблизости.

Господи! Если бы Чейз видел его сейчас!

Он никогда не думал, что у него могут быть подобные неприятности с женщинами. Самая притягательная самка в округе домо­галась его, а он увлечен такой малявкой. Что с ним происходит?

Не зажигая свет, Бриг поставил Реммингтона в стойло и внезапно почувствовал чье-то незримое присутствие. Скорее всего, это Уил­ли. У него был излюбленный закуток где-то за стойлами.

— Что ты здесь делаешь в такую рань? — крикнул он, доставая ведро, чтобы дать же­ребцу напиться.

— Молчи, сволочь! — Он неожиданно по­лучил удар в челюсть. Чуть не задохнувшись от боли, Бриг откинулся к стене, инстинктивно сжав кулаки.

— Какого дьявола…— Повернувшись на каблуках, он не успел еще прийти в себя, когда атакующий вновь бросился на него. Бриг полу­чил еще один удар по лицу. Он рухнул на пол рядом со входной дверью.

— Держись от нее подальше!

Теперь глаза Брига привыкли к полутьме, и он узнал Деррика. Лицо его было искажено яростью, в глазах горела ненависть. От него шел запах спиртного.

— Ты слышишь, Маккензи? Держи свой хер подальше от моей сестры!

В мозгу у Брига мелькнул образ Кэссиди.

— Я не…

— Я видел тебя, подонок. Ты сам себя выдал.— Деррик хотел пнуть Бригу ногой, но на сей раз тот был начеку. Он ухватил руками начищенный до блеска ботинок Деррика и сильно дернул. Деррик потерял равновесие и упал навзничь, ударившись головой о стену.

— Убью! — заорал он.

Лошади заржали. Бриг отпрыгнул назад, заметив, что Деррик, лежащий на грязном по­лу конюшни, сунул руку в карман. С коротким металлическим лязгом раскрылось лезвие но­жа, зловеще сверкнув в темноте. Дело принимало нешуточный оборот. У Брига похолодело внутри.

— Поди проспись, Бьюкенен,— пробурчал он, вытирая кровь, сочившуюся у него из левой ноздри и не сводя глаз с ножа.— А то ведь придется тебе добавить.

— Хочешь, чтобы я тебя пощекотал? — Улыбка Деррика была откровенно злове­щей.— Сейчас пощекочу, Маккензи.

— Отстань, Деррик!

— Ты был с ней, разве нет? Залез к ней в трусы…

— Заткнись,— крикнул Бриг, где-то в глу­бине души все же испытывая чувство вины.

— Я знаю. Я тебя видел, и не только я: этот полоумный, он тоже вас видел. Теперь болтает об этом. — Деррик поднялся на ноги и сделал выпад ножом. — Ты, проклятый уб­людок этой индейской шлюхи. Такого подонка, как ты, давно следует проучить.

Он снова рванулся вперед, но Бриг был наготове. Быстро отскочив на безопасное рас­стояние, он также достал из кармана складной нож, готовый в случае чего ответить на удары Деррика. Нож Деррика рассек воздух, описав крутую дугу. Бриг успел уклониться, но лезвие все же задело его рубашку и оставило жгучий след на коже.

Одним прыжком Бриг бросился на Дерри­ка, ударив его ногой в колено.

— Проклятье!

Навалившись на него всей своей тяжестью, Бриг повалил пьяного на пол, мгновенно ока­завшись на нем сверху, прижал его руку к полу и приставил нож к горлу. Ноздри Брига раз­дувались от гнева.

— Ты, отъевшийся подонок, попробуй только…

— Что здесь творится, черт возьми? — Дверь распахнулась, щелкнул выключатель. Конюшня внезапно озарилась тусклым светом электрической лампочки. Мак маячил в двер­ном проеме, разъяренный как бык. Его обвет­ренное лицо было перекошено злобой.

— Я ведь предупреждал тебя, что мне не нужны неприятности, Маккензи!

— Этот подонок хочет убить меня! — за­вопил Деррик.

— А ну, слезь! — приказал Мак. Бриг колебался.

— Кому говорю, Маккензи! Шевелись!

Убрав складное лезвие, Бриг сполз с рас­простертого на полу Деррика и засунул нож поглубже в карман. Тыльной стороной ладони он вытер кровь, капавшую из рассеченной губы и носа на рубашку.

Деррик, от которого отвратительно несло перегаром, с трудом поднялся на ноги.

— Он напал на меня, когда я зашел взгля­нуть на лошадей.

— В самом деле? — Глаза Мака сузились, словно он взвешивал количество правды и лжи в словах Деррика.— С каких это пор ты стал интересоваться лошадьми? Ты ведь лет пять здесь не показывался.

— А что, разве это запрещено? Когда-ни­будь все это будет принадлежать мне.

— От тебя несет, как от винной бочки,— невозмутимо сказал Мак.

— Ну, опрокинул пару стаканчиков. Что же из того? Во всяком случае, этот сукин сын торчал здесь и, едва я вошел, бросился на меня сзади.

— Это правда, Маккензи? — Мак взглянул на рассеченную ножом рубашку Брига и на­хмурился, заметив кровоточащий след, остав­ленный на его груди лезвием Деррика.

Бриг успокоился. Больше ничто не могло вывести его из равновесия.

— Все произошло именно так, как он рас­сказывает, если не считать того, что это Бьюкенен набросился на меня.

— Ты врешь, подонок! Разве этому него­дяю можно верить?

— Молчи, Деррик. Пусть он расскажет.— Мак, казалось, пока не принял чью-либо сто­рону. Сейчас он недоверчиво сверлил взглядом Брига.

— Итак, что ты делал здесь в такой ранний час?

Бриг мог солгать, сказав, что вышел на работу чуть раньше обычного, но Деррик все равно видел, как он ставил коня. Да и его «харлей дэвидсон» не был припаркован на обычном месте, и одет был Бриг в те же пару­синовые брюки и рубашку, в которых работал накануне. Однако сказать правду значило бы навлечь беду на Кэссиди.

— Реммингтон сбросил меня и убежал. Пришлось полночи искать его по дальним пастбищам…

Морщины на лице Мака, казалось, стали глубже.

— Где это произошло?

— На северном пастбище, у старой лесо­пилки. Кэссиди весь день вчера приставала ко мне, чтобы я дал ей покататься, а я решил сначала сам разок проехаться, чтобы убедить­ся, что она с ним справится. Но случилось непредвиденное. Жеребец наткнулся на змею в траве, испугался и сбросил меня. Я чуть ли не всю ночь искал его…

— У тебя убежал жеребец стоимостью в пятьдесят тысяч долларов? — рявкнул Мак.

— Я ведь нашел его. С ним ничего не слу­чилось.

— С ума сойти! — Мак снял шляпу и нерв­но провел ладонью по непослушным волосам.

— Вот что происходит, когда нанимают всякий сброд,— огрызнулся Деррик.— Не мог даже удержаться в седле. Чего же ты стоишь как работник, Маккензи?

— Хватит! — Голос Рекса Бьюкенена за­гремел над стойлами, и губы Деррика сложи­лись в самодовольную, дерзкую усмешку.— Что здесь творится? Шум подняли такой, что и мертвый проснется. Пресвятая дева Мария, ты хоть посмотри на себя! — добавил он, взглянув на сына. Волосы Деррика были всклокочены, футболка и джинсы в грязи. Под глазом проступал кровоподтек.— Что случи­лось?..— Тяжелый взгляд Рекса остановился на Бриге.— Деррик, я спрашиваю, что произо­шло? — повторил он чуть тише.

— Этот тип набросился на меня, когда я зашел в конюшню.

Брови Рекса взмыли вверх.

— Это правда, Маккензи?

— Все было наоборот.

Мак сердито смотрел на обоих молодых людей.

— Маккензи утверждает, что он упустил жеребца Кэссиди и целую ночь провел в его поисках. Когда он вернулся, Деррик подстерег его здесь, в конюшне.

— Ты веришь ему? — спросил Рекс у Мака.

Управляющий перевел взгляд с Брига на Деррика и наоборот.

— Кто-то из них двоих явно лжет. — Он потер щетину на подбородке.— Маккензи, я думаю, не настолько дурак, чтобы рисковать собственной задницей, нападая на вашего сы­на. Деррик немного выпил, так что…

— Ладно, предположим, я действительно напал на него,— согласился Деррик сердито.— Но он это заслужил. Я видел его с Энджи, папа. Он ее целовал, тискал и, черт побери, возможно, уже…

— Не смей и думать об этом,— прошипел Рекс, но взгляд его потемнел, а губы побелели от ярости.— Что ты скажешь в свое оправ­дание, парень? — глухо произнес он.— Я дал тебе работу, доверил самых ценных лошадей, и что же? Ты чуть не упустил призового же­ребца.

— Это действительно правда…

— А моя дочь? — требовательно спросил он.— Что тебя связывает с ней?

Бриг почему-то подумал о Кэссиди и о том, как не смог побороть искушения и почти взял ее. Лишь диким напряжением воли он сумел вовремя остановиться… Да, она была дев­ственницей, ну и что, раньше, с другими дев­чонками, это не останавливало его. Впервые он испытывал искреннее раскаяние.

— Ты действительно спал с Энджи? — го­лос Рекса перешел на хриплый шепот.

— Нет.— Бриг смотрел ему прямо в глаза.

— Почему я должен верить тебе?

— Думаю, не должны,— ответил Бриг, опустив глаза.— Но, возможно, вам следует больше доверять своей дочери?

— Это не ответ на вопрос,— сказал Дер­рик, и лицо его побелело от ненависти.— Я за­ткну дерьмом твою лживую глотку.

— Хватит! — Рекс с такой силой оттолкнул сына к стене, что ведро, висевшее на гвозде возле двери, с грохотом полетело на пол.— Перестань ругаться и пойди проспись,— при­казал Рекс сыну, подталкивая его к настежь открытой двери. — А ты, Мак, оставь нас нае­дине. Нам надо поговорить.

Кивнув, Мак вышел из конюшни вслед за Дерриком, и Бриг остался наедине с всесиль­ным Рексом Бьюкененом, своим работодате­лем и покровителем, человеком, который был столь добр к его семье, что многие в городе удивлялись, с чего бы это.

От ярости глаза Рекса потемнели. Уставив свой толстый указательный палец прямо в грудь Брига, он, казалось, хотел проткнуть парня насквозь.

— Не смей, никогда не смей приближаться к ней. Слышишь? Я дал тебе работу, потому что хотел помочь тебе стать на ноги и потому что ты умеешь обращаться с лошадьми, но если ты хоть пальцем дотронешься до Энджи, клянусь, Деррику не придется ничего делать. Я сам тебе оторву все, что можно.

Казалось, воздух в конюшне накалился, хо­тя день еще только начинался и лишь первые рассветные лучи солнца проникли через откры­тую дверь, освещая самого могущественного человека в округе и золотя его седые волосы.

— Иди работай! — распорядился Рекс.— Но помни, я буду следить за каждым твоим шагом. Поверь мне, я не бросаю слов на ветер и я не тот человек, которого следует выводить из себя.

Плотно сжав губы, Рекс повернулся и по­шел к выходу.

У Брига на сердце остался тяжелый осадок, словно скверный привкус во рту. С этого часа и дня, что бы ни случилось на ранчо, наверняка во всем станут винить его.

Кэссиди не спалось. Она думала о Бриге и о том, что он сделал с нею — точнее, о своих ощущениях. Она испытала такое же счастливое изнеможение, как после скачки на Реммингтоне, но все же несколько иного рода. Дыхание у нее прерывалось, точно она пробежала мно­гие мили, кровь пульсировала в венах, и незна­комое прежде томление разливалось по телу.

Она стояла перед зеркалом обнаженная, разглядывая свою изящную спортивную фи­гурку с узкими бедрами и маленькими грудя­ми. Вскинув голову, она критически осмотрела себя, не понимая, что вообще можно в ней найти: тощий мальчишка-подросток, в кото­ром женственно-закругленным было только имя. Талия у нее достаточно тонкая, это несомненно, живот плоский, не все же, если уп­рятать волосы под бейсбольную шапочку, на­деть джинсы и просторную фланелевую рубашку, никто даже не заподозрит, что перед ним существо женского пола.

Но, кажется, Брига это не смущало. Или смущало? Уж не была ли она для него всего-навсего дешевым заменителем Энджи? Внеза­пно ей показалось, что отражение в зеркале смеется над ней, и она почувствовала себя одураченной. Поспешно одеваясь, Кэссиди ста­ралась не думать о том, какими твердыми и болезненно-чувствительными стали ее соски при одном лишь воспоминании о поцелуях Брига.

— Кэссиди! — Голос Энджи колокольчи­ком прозвенел в холле, и девушка поспешно натянула трусы, застегнула на спине малень­кий лифчик и влезла в вылинявшие джинсы с наклейкой «Wrangler».

— Эй, ты не могла бы зайти на минутку?

— Секунду,— откликнулась Кэссиди, наки­дывая любимую рубашку.

— Мне нужна твоя помощь.

— Неужели?

— Эй, послушай…

Кэссиди босиком поспешила в комнату Энджи. Ее сестра сидела на подоконнике, вы­тянув руки с растопыренными пальцами, что­бы быстрее подсох на ногтях лак абрикосо­вого цвета.

Она тоже была почти раздета: на ней ос­тавались лишь лифчик и трусики-бикини. Ее загорелая кожа отливала бронзой, полные гру­ди с трудом умещались в чашечках красного шелкового лифчика.

— Привет. Я бы не стала просить тебя, Кэссиди, но мне нужно выходить и… Ну, сло­вом, твоя мать не настолько хорошо относится ко мне, чтобы уложить мне волосы.

— Ну что ты, она хорошо к тебе относит­ся…— Но пронзительный взгляд Энджи сделал ненужной дальнейшую ложь.

— Мы обе прекрасно знаем, что она меня терпеть не может, впрочем, это неважно. Я и не прошу ее заниматься моей прической.— Осторожно, чтобы не испортить маникюр, она спрыгнула с подоконника и прошла через ком­нату к туалетному столику, встретившись со взглядом Кэссиди в зеркале.— Разумеется, это не твоя обязанность, но, может быть, ты окажешь любезность и заплетешь мне волосы во французскую косичку. Мы собираемся в город с Фелисити.

— Боюсь, мне трудно будет тебе уго­дить.— Кэссиди постаралась уклониться.

— Ну, пожалуйста! Я бы не стала тебя просить, но мне без тебя просто не обойтись.

Энджи капризно надула губки, и Кэссиди со вздохом пересекла комнату, выдержанную в розовом и белом тонах. Кружевные занавес­ки по цвету сочетались с балдахином над кро­ватью в античном стиле, а подушки в вышитых наволочках были разбросаны на шелковом по­крывале одного тона со шторами. На стене висел портрет Энджи с ее матерью Лукрецией. Годовалая Энджи в розовом платьице сидела на материнском колене. Она была очарова­тельной крошкой с каштановыми кудряшками и голубыми глазами. Лукреция, которой на портрете было чуть больше двадцати, выгля­дела безусловно красивой и яркой женщи­ной — с такими же волосами и глазами, как у дочери. Портрет много лет провисел в отцовском кабинете, но в конце концов Дена устро­ила перестановку, и его вынесли. Энджи, невзи­рая на протесты мачехи, немедленно потребо­вала повесить его у себя в комнате на самом видном месте.

Энджи была права: Дена никогда не люби­ла падчерицу, которая до отвращения напоми­нала ей первую, любимую жену Рекса.

За стеклом книжного шкафа красовалась выставленная напоказ коллекция кукол Энджи, начиная с Чэтти Кейти и Бетси Ветси вплоть до многочисленных Барби во всех видах, кото­рые когда-либо выпускались. Тут были также китайские куклы с застывшими улыбками, тря­пичные куклы с гипсовыми лицами и закрыва­ющимися глазами и даже куклы, которые пла­кали или смеялись в зависимости от настро­ения владелицы. Но куклы Барби были в особом почете у Энджи и гордо стояли впере­ди остальных в своих роскошных бальных пла­тьях, пляжных костюмах, шортах, нарядах для коктейля и туфлях на высоких каблуках. Мно­гие из этих кукол, безусловно, знающие толк в наслаждениях, сопровождались подходящи­ми поклонниками, Кенами, наряженными в смокинги, строгие деловые костюмы или простецкие джинсы, и непременно с дежурной улыбкой на лице, словно они вплотную при­близились к границе собственной мечты.

Кэссиди бросила взгляд на выдающиеся бюсты, узкие талии и длинные ноги кукол. Она всегда ненавидела этих Барби. Да и Кены были ей не по душе.

— Побыстрее, времени у меня в обрез,— нетерпеливо сказала Энджи, разбрасывая во­лосы по плечам.

— Из меня выйдет плохой парикмахер.

— Несомненно, но пора бы тебе научиться быть более женственной…

— Вроде этих?— с усмешкой спросила Кэссиди, указывая взглядом на кукол.

— У них можно научиться одеваться.

— Думаю, что обойдусь без их советов.— Она погрузила пальцы в копну густых волос Энджи.— Я не уверена, что у меня получится, как ты хочешь…

— А ты представь себе, что перед тобой одна из твоих любимых лошадей и ты запле­таешь ей хвост или гриву.— В глазах Энджи мелькнула ирония.— Знаешь, Кэссиди, лучше заниматься своей внешностью, чем постоянно возиться в конском навозе. Ты довольно хо­рошенькая, и если немного займешься собой… Хочешь, я помогу выбрать помаду, лак и при­ческу?

— Спасибо, но…

— Разве тебе не хочется, чтобы тебя заме­чали мальчики?

— Мне все равно.

— Ну и зря.

— Ты хочешь, чтобы я заплела тебе волосы или нет?

— Ну, разумеется,— раздраженно произ­несла Энджи.— Для этого я тебя и позвала.

— Тогда не приставай. Меня вполне устра­ивает моя внешность.— Это не совсем соот­ветствовало истине, но Кэссиди не намерева­лась соревноваться со своей сестрой или с ка­кой-нибудь пластмассовой куклой.

— Пожалуйста! — обиженно произнесла Энджи. Она закусила губу, оглянулась, собира­ясь что-то сказать, и в ее глазах мелькнула тень — тень отчаяния и одиночества, которую Кэссиди предпочитала не замечать.— Всего лишь хотела дать тебе несколько советов, но если тебе неприятно меня слушать, то просто заплети мне волосы.

Стиснув зубы, Кэссиди взялась за массаж­ную щетку. Пальцы ее работали проворно, и скоро аккуратная коса спадала на спину Энд­жи. Кэссиди украсила ее шелковой лентой.

— Ну вот. Теперь ты мне задолжала одну косу.

— Две,— рассеянно ответила Энджи, обер­нувшись и прикасаясь расческой к голове.— Будем считать, что я должна тебе две, если уж быть честной. Ты выручила меня вчера, по­мнишь?..

Кэссиди невольно прикусила язык.

— Да, верно,— сказала она, испытывая легкое чувство вины.

— Я не шучу. Если бы папа застал меня с Бригом, он бы спустил шкуру с нас обоих.

— Наверняка,— произнесла Кэссиди, вспо­миная волшебные прикосновения рук Брига к собственному телу. Желание мгновенно за­шевелилось в ней, и в первый раз она поняла девушек, которые теряли репутацию и риско­вали всем ради того, чтобы переспать с пар­нем. Она тоже была готова на все ради Брига, хотя понимала, что это глупо. Повернувшись, она внезапно заметила иссиня-черную отметину на теле Энджи. Частично скрытый красным шелком лифчика, синяк был тем не менее за­метен, и Кэссиди завороженно смотрела на него. У нее похолодело все внутри, когда она поняла, что этот след на груди Энджи оставил Бриг.

Кровь отхлынула от лица Кэссиди.

Энджи, видимо, ничего не заметила, про­должая дуть на покрытые свежим лаком ногти, но тут Кэссиди обнаружила второй синеватый след на внутренней стороне ее бедра. Возмож­но, это был просто синяк? Как бы не так! Судя по форме, он оставлен губами Брига в апогее страсти.

Кэссиди, казалось, окаменела, а потом, не говоря ни слова, повернулась и поспешно на­правилась к двери.

— Спасибо тебе,— крикнула ей вдогонку Энджи.

Лучше бы Кэссиди никогда не видела этих красноречивых отметин. Ее даже начало под­ташнивать от волнения. Но с чего она взяла, что засосы оставил Бриг? Энджи встречалась не только с ним. Да, но прошлой ночью она была с Бригом! О Боже, неужели Бриг зани­мался любовью с Энджи, а затем сразу же переключился на нее? Это было отвратитель­но, гадко!.. Кэссиди бросилась в ванную, и ее стошнило над унитазом.

Дура! Вот кто она была — доверчивая, на­ивная дура. Бриг, должно быть, смеется над ней теперь, над ее неопытностью, над тем, как она трепетала от его прикосновений, как выги­балась дугой, без слов умоляя сделать с ней то, что жеребцы делают с кобылами. Точно сучка во время течки, вот как она себя вела.

Она спустила воду в унитазе, прополоскала рот над раковиной и принялась чистить зубы с такой силой, словно собиралась стереть с них эмаль…

Когда она подошла к конюшням, Брига не было нигде поблизости. Реммингтон мирно пасся на лужайке, и промелькнувшая ночь по­казалась нереальной — глупая школьная фан­тазия. Именно так она и будет думать об этой странной ночи. Сон, и больше ничего!

— Ну, и вид у тебя! Как будто кошка вта­щила тебя в подвал через окно, а потом выта­щила обратно.— Чейз — голый по пояс, в вы­линявших джинсах и потрепанных кожаных перчатках — аккуратно выравнивал газон. Зу­бочистка торчала в уголке его рта, кожа лос­нилась от пота.

Бриг повел мотоцикл к сараю.

— Примерно так я себя чувствую.— Все тело у него ныло, ему хотелось одного: выпить бутылку холодного пива и упасть на постель, Уткнувшись лицом в подушку. Он готов был проспать целые сутки. Возможно, тогда уда­лось бы избавиться от чувства… вины по от­ношению к Кэссиди. Тогда, может быть, он перестал бы думать о том, как было бы здоро­во лежать голым рядом с нею и заниматься любовью по-настоящему, долго и неторопли­во, всю ночь. Даже мысль о ней возбуждала его. Капля пота скатилась у него со лба. А как же Энджи? Что делать с нею?

— Покотовал прошлой ночью? — спросил Чейз со скабрезной улыбкой.

Бриг нашел в себе силы улыбнуться в ответ.

— Ловил сбежавшую лошадь. Жеребец Кэссиди чуть не доконал меня! — Бриг принял­ся растирать затекшие ладони.

— Вот как?— Чейз взялся за ручки тачки и высыпал из нее гравий для дорожки.

— Тебе помочь?

— Я уже почти закончил.— Чейз оперся о грабли и потер небритый подбородок.— Ты знаешь, сегодня утром в городе я видел Эн­джи.

— В самом деле?

— Да. — Чейз казался задумчивым. Вся его заносчивость пропала.— Мне не хочется в этом сознаваться, но, кажется, более краси­вой женщины я в жизни не встречал.

— Она нравится тебе, потому что у нее есть деньги, — напомнил ему Бриг.

— Они делают ее еще более притягатель­ной,— согласился Чейз.— Но будь она совсем нищая, все равно оставалась бы очень даже ничего.— Он грустно улыбнулся, как будто стыдясь признать, что не в силах заглянуть за границу всемогущества доллара.

— Смотри, не оберешься неприятностей с этой Энджи! — предупредил Бриг.

Хотя глаза Чейза и не лучились сегодня обычным оптимизмом, он широко улыбнулся, показывая ровные белые зубы.

— С каких это пор ты стал их бояться?

— Неприятности неприятностям рознь,— произнес Бриг.— Ты знаешь, какие я имею в виду: те, что преследуют тебя до могилы. Именно таких и жди от. Энджи Бьюкенен. Не обрекай себя всю жизнь нести бремя страстей…

— Да, но овчинка стоит выделки.— Чейз повез тачку обратно к куче гравия и принялся наполнять ее. Камушки застучали по ржавому дну.

Засунув руки в рваные задние карманы Джинсов, Бриг сказал:

— Она хочет, чтобы я сопровождал ее на пикник к Колдуэллам.

— С ума сойти! Тебе везет! — Лопата в ру­ках Чейза на секунду застыла в воздухе.— Ты поедешь?

— Не знаю.

— Неужели ты упустишь такую возможность? — Чейз отшвырнул лопату.— Не может этого быть, Бриг. Ты должен поехать.

— Почему?

— Потому что там можно встретить лю­дей, которые помогут тебе выбраться из этой чертовой дыры.

— Разве принято так отзываться о родном городе?

— Сейчас не до шуток. Ты поедешь на эту вечеринку, Бриг. Черт побери, я из кожи выле­зу, но добьюсь приглашения и для себя. Я бы туда поехал даже с Вельмой Гендерсон, хотя ей скоро стукнет восемьдесят пять.

— Девяносто, по-моему.

— Не имеет значения. Я готов человека убить, лишь бы попасть туда. А тебе пред­ставилась возможность пойти на вечеринку с самой Энджи Бьюкенен! Черт возьми, Бриг, что у тебя вместо мозгов?

— Извини, братец, но здесь мы с тобой совершенно не похожи. Видишь ли, это для тебя важно залезть повыше и огрести кучу денег…

— А тебя ничто такое не волнует? — с не­доверчивой усмешкой спросил Чейз.

Бриг сунул руку в карман рубашки и выта­щил пачку «Кэмела». Достав сигарету, он при­щурился, глядя вдаль.

— Я думаю, что здесь, в Просперити, как и в любом другом месте, хотя тут народу, может быть, поменьше, чем в Нью-Йорке, есть хорошие люди и есть плохие. Но в любом случае богатые всегда наверху, а бедные изо всех сил стараются выжить.— Он чиркнул спичкой, прикурил и выпустил облачко дыма.

— Ну, хорошо, подойдем к делу с другой стороны.— Чейз взялся за грабли и снова при­нялся разравнивать гравий.— Работая на хозя­ина, всегда чувствуешь себя униженным. — Он слегка нахмурился и выплюнул зубочистку. — Кроме того, разве тебе приятно, что тебя зна­ют как сына гадалки-полукровки?

— Это меня не волнует.

— А должно волновать, Бриг, потому что ей становится хуже. Как раз сегодня, до того как она ушла в город, у нее было одно из этих ее откровений. Помутнение рассудка продол­жалось недолго, но ее посетили видения или черт знает как это надо называть. Клянется, что видела все совершенно ясно, как наяву. Говорит, что нам с тобой грозит какая-то опасность.

— Она всегда так говорит.

— Я знаю. — Лицо Чейза стало суровым, и когда он посмотрел на Брига, глаза его были совершенно серьезными.— Но сегодня ей было хуже, чем всегда. Она чуть ли не впала в ис­терику. Как будто приняла какой-то сильный наркотик или что-то в этом роде. Я тебе гово­рю, Бриг, иногда она совершенно слетает с катушек. Она отправилась в город, чтобы что-то достать — понятия не имею, что, но она поле­тела из дома, словно летучая мышь из под­вала, и с тех пор я ее не видел.

— Оставь мать в покое. Не приставай к ней.

— Я думаю, ей просто следует полечиться.

— Что-что?— переспросил Бриг, глубоко затягиваясь «Кэмелом». Старая металлическая вывеска с выцветшей надписью скрипела при каждом порыве ветра: «Гадание по ладони. Карты Таро. Духовные консультации Сестры Санни».

— У нее всегда не все шарики были на месте; мы оба знаем это, чего скрывать. А с тех пор, как она потеряла Бадди…

— Это было так давно…

— Да, но я помню все, словно это произо­шло вчера. Помню, как он свалился в речку и как кричал, и как я не мог ничего поде­лать…— Лицо Чейза побледнело, и взгляд ус­тремился куда-то в пространство, как случалось всегда, когда он думал о брате, которого Бриг никогда не видел, — Бадди был всего двумя годами моложе Чейза.

— Ты по-прежнему чувствуешь себя вино­ватым?

— Ничего не могу с этим поделать,— ска­зал Чейз с отчаянием, поднимая лопату и втыкая ее в кучу гравия. Много лет Чейз пытался подавить в себе это воспоминание, но оно неотвязно преследовало его — прихо­дило в сны, иногда застигало его врасплох посреди дня.

— Тебе же было всего пять лет. Нельзя прыгнуть выше головы. Чем ты мог ему по­мочь?..

— Давай не будем говорить об этом,— отрезал Чейз, и Бриг, стряхнув пепел с сигаре­ты на свежеуложенный гравий, казалось, со­гласился с ним.

— Жуть, как хочу пива. Присоединишься?

— Попозже.

Чейз покатил тачку по дорожке, а Бриг направился к трейлеру, служившему им до­мом.

Не вини себя. Сколько раз слышал Чейз эту фразу? От матери, даже от отца, когда тот еще жил с ними. Школьный учитель тоже однажды произнес эти пустые слова, но Чейз знал прав­ду. Хотя это произошло почти двадцать лет назад, он помнил тот холодный весенний день так явственно, точно все случилось вчера…

Мать находилась в больнице, приходя в се­бя после рождения Брига. Мальчик появился на свет в результате кесарева сечения, и тяже­лые роды стали последними в жизни Санни. Она едва не умерла, хотя Чейз тогда не до­гадывался ни о чем. Он и Бадди остались с отцом, и днем, когда Фрэнк Маккензи рабо­тал на лесопилке Бьюкенена, женщины из церковного прихода присматривали за ним и его маленьким братишкой. Добровольные няньки расточали сладчайшие улыбки, когда малень­кий Чейз обращался к ним с каким-нибудь пустяковым вопросом, но злословили по теле­фону, говорили гадости об его отце и матери, думая, что он их не слышит или ничего не понимает.

Чейзу было всего пять лет, но память об этом дне навеки запечатлелась у него в мозгу.

Когда Санни вернулась из больницы, она все еще была очень слаба и, как узнал Чейз спустя годы, выписалась гораздо раньше поло­женного времени — ведь оплачивать лечение было им не по средствам. Но Санни сразу же отказалась от помощи церковных дам.

— Большое спасибо, мы сами прекрасно управимся, — сказала она Эрлин Спирс, высо­кий сухопарой женщине с суровым лицом, же­не протестантского священника. Та была мо­ложе Санни, но вечная гримаса скорби делала ее уже тогда похожей на старуху.

— Мальчики будут вам не по силам. — Эр­лин улыбалась, хотя ее улыбка казалась не­естественной и мрачной, точно она превозмо­гала боль.

— Это мои мальчики. Как-нибудь спра­вимся, — настаивала Санни, но, конечно, не могла предвидеть, что у нее откроется крово­течение, когда она начнет укачивать малютку Брига. Потом она заснула, а Чейз выскользнул на улицу, забыв закрыть дверь.

Стояла ранняя весна, солнце прогрело ок­рестные холмы, и паводок наполнил до краев овраги и ручьи. На пути к реке Бродячей соба­ки, которая летом была не больше ручейка, Чейз встретил Энди Уилкса, соседского пар­нишку на год старше, и они решили выстроить запруду, чтобы ловить раков.

— Зачем ты его привел? — вдруг спросил Энди. Он стоял по колено в воде, укладывая камни. Руки у него были красные от холода, из носа текло.

Чейз обернулся и увидел братишку.

— Иди домой,— прикрикнул он на Бадди, рассердившись, что тот увязался за ним словно собачонка. С тех пор как мама вернулась из больницы с грудным младенцем, именно на Чейза была возложена обязанность присмат­ривать за Бадди.

— Не пойду! — Брат упорно тянулся за Чейзом, даже когда тот вступил в ручей прямо в ботинках. Когда он вернется домой, мама убьет его за то, что он промочил ноги, но ему было все равно. Энди был его лучшим другом, и ударить перед ним лицом в грязь он не мог.

— Проваливай отсюда! — вновь крикнул Чейз.— Мы не хотим с тобой играть. У тебя молоко на губах не обсохло! — Бадди смор­щил носик, собираясь вот-вот заплакать. Да, если он вернется домой и наябедничает, мне здорово влетит, подумал Чейз и смилостивил­ся: — Ладно уж, можешь остаться. Только не подходи к воде.— Он повернулся к Энди.— Не обращай на него внимания, он еще ма­ленький.

Энди засмеялся, вытер нос рукавом куртки и снова принялся за работу. Чейз переправился через речку в том месте, где течение было не слишком бурным, и принялся возводить плотину с другого берега, позабыв о Бадди и глядя, как вода все быстрее струится по сужающемуся руслу. Окрыленные первыми ус­пехами, он и Энди громоздили камни все выше и выше.

Энди принялся рассказывать какие-то гряз­ные анекдоты, смысл которых был непонятен Чейзу, но он все равно смеялся, стараясь по­нравиться старшему другу. И вдруг боковым зрением Чейз заметил, что Бадди ступил в быстрое течение у самой плотины.

— Эй ты, не смей!..

Бадди сделал еще один неуверенный шажок и оказался в воде по колено.

— Бадди, иди домой! — Но глупый маль­чишка продолжал барахтаться в воде.— Мама тебя выпорет, а если не она, так я сам! — закричал Чейз, используя любимую формули­ровку отца, чтобы произвести впечатление на Энди.

— Я хочу вам помочь,— сказал Бадди, однако поскользнулся на камнях, потерял рав­новесие и с визгом свалился в воду.

Чейза охватил ужас. Разбрасывая камни, он вскарабкался на плотину. Бадди появился на поверхности, отчаянно крича, но тут же его голова скрылась под водой.

— Нет! — Чейз побежал вдоль бурного по­тока, Энди бросился за ним следом, пытаясь схватить мальчика, которого несло течени­ем.— Бадди! Держись! Бадди!..

— Чейз! — Услышал он свое имя, несмот­ря на ветер, и увидел мать, стоявшую в отдале­нии с ребенком на руках.— Бадди с то…

— Мама! На помощь!

— О Боже! — Санни в ужасе закричала и бросилась к реке, прижимая к груди мла­денца. Ее черные волосы развевались на ветру — Держите его, держите его! — Младенец заплакал.

Бадди вновь показался из воды. Течение становилось все быстрее. Чейз уже не раз по­скользнулся, наглотался воды, но продолжал бежать вдоль реки. Энди мчался вдоль другого берега, тоже намереваясь перехватить тонуще­го мальчика.

Но было слишком поздно. Бадди несло те­чением до тех пор, пока он не наткнулся на металлическую решетку, сооруженную поперек Реки для сбора мусора. Маленькое тельце Бадди ударилось о металлическую решетку, и только тогда Энди, плача, вытащил его из кучи мусора, листьев и ветвей, застрявших здесь.

— Бадди, Бадди, мой мальчик! — причита­ла мать. В халате, развевающемся на ветру, она шагнула в воду. По-прежнему прижимая к себе малютку Брига, она одной рукой пере­хватила безжизненное тело Бадди.

— Иди домой! — крикнула она Энди. — Скажи матери, чтобы вызвала «скорую по­мощь»! Зови людей! Быстрей!

Бледный как мел и напуганный до смерти, Энди понесся по берегу как пуля. Чейз рыдал, горько всхлипывая.

— Иди домой и суши одежду. Возьми ре­бенка и положи его в колыбель,— приказала Санни, вкладывая плачущего Брига в одереве­невшие от холода руки Чейза.

— Мама, прости, прости…

— Иди! Кому сказала!

— Бадди!

— Я сама позабочусь о Бадди! — в ярости крикнула Санни. В этот момент Чейз впервые заметил красные потеки у нее на ногах и что ночная сорочка, видная из-под халата, прикле­илась к телу, и что ее губы стали какого-то пунцового, неестественного цвета.

— Ты вся в крови,— сказал он, и подборо­док его задрожал, слезы с новой силой покати лись из глаз.

— Иди же! — повторила она сурово.

Лицо Бадди, лежащего на берегу, приоб­рело голубоватый оттенок, глаза были откры­ты и неподвижны. Я убил его! Я убил своего брата! Чейз испугался, как никогда прежде. Мать склонилась над Бадди, словно хотела поцеловать его в губы, и несколько секунд что есть силы дула ему в рот, затем надавила обеими руками на его маленькую грудь. По­том подняла глаза — они были неестественно спокойными.

— Чейз, помоги мне. Отнеси Брига в дом и сходи на лесопилку, в контору. Скажи управ­ляющему, чтобы отпустил папу домой. Это срочно. Или попроси его сказать Рексу Бьюкенену, что у Маккензи в доме несчастье.

— К-кому?— переспросил Чейз, заикаясь от волнения.

— Управляющему лесопилки. Иди!

Она снова склонилась над Бадди, дуя в его маленький ротик, а Чейз бросился бегом к фургону, спотыкаясь, прижимая ребенка к мокрой груди.

Он убил Бадди. Он знал это. Все равно, что застрелил его из папиного охотничьего ружья. Чейз поднял взор к серым небесам и решил, что Бог покарал его. Ведь миссис Спирс вну­шала ему каждый день, что Бог наказывает плохих мальчиков, которые не слушают стар­ших, а сегодня Чейз нарушил материнский запрет и тем самым прогневил Бога. Как пить дать прогневил!

Чейз больше никогда не видел Бадди. Ма­ма объяснила ему, что Бадди в больнице и ко­гда-нибудь вернется домой. Но он так и не вернулся. Однако Чейз привык думать, что братик не умер, по крайней мере, ему не было известно о его смерти. Он не был на похоро­нах, и мать ни разу не водила его на клад­бище. Когда он спрашивал о Бадди, Санни рассеянно отвечала, что брату хорошо и о нем заботятся.

С годами Чейзу стало казаться, что Бадди, возможно, действительно жив, но парализован или сильно искалечен и не в состоянии сам заботиться о себе, поэтому он находится в ка­ком-то медицинском учреждении. Но чувство вины не покидало Чейза. Поэтому ни в семнад­цать, ни в двадцать четыре года он никуда не уехал. Он чувствовал свой неизбывный долг перед матерью. Случай с Бадди изменил кли­мат в маленькой семье, и Фрэнк Маккензи, который так и не смог примириться с потерей сына и депрессией жены, стал тяготиться до­мом, а однажды, уехав на заработки, так боль­ше и не вернулся.

Он оставил семье маленький клочок земли с автофургоном, служившим им домом, разби­тый старый автомобиль и кипу больничных счетов, которые Санни не в состоянии была оплатить. Годами в городе шли разговоры о том, что Брига и Чейза следует забрать у матери, которой явно не по средствам содер­жать их. Состоятельные люди и представители общественности посещали семью ежемесячно, проверяя условия жизни детей, но реальной помощи поступало совсем немного.

Чейз и Бриг выросли в сознании, что в лю­бую минуту их могут оторвать от матери. Они слышали все эти пересуды. Мол, Санни оказа­лась не на высоте положения и потеряла ребен­ка по собственной неосмотрительности, да вдобавок муж ушел от нее — видно, из-за слу­хов о ее неверности; и, что хуже всего, она не в состоянии содержать себя и детей.

В семь лет Чейз начал продавать газеты, а его мать зарабатывала тем, что читала судь­бу по линиям на ладони.

Он и Бриг ходили в школу в потрепанных куртках и разбитых ботинках. Быть бедным не позор, часто говорила мать, но быть грязным непростительно. Поэтому их старенькие брюч­ки и пиджаки были всегда отутюжены, зашто­панные на локтях рубашки накрахмалены, бо­тинки не по размеру тщательно начищены.

Санни делала все что могла, чтобы про­кормить детей, и Чейз, возможно из-за чувства вины за Бадди, всегда оставался при ней. Это защищало ее от злых языков лучше всего. Но он не мог защитить ее от нее самой и от надвигавшегося безумия, признаки которого, как ему казалось, усиливались с каждым днем…

Сейчас, стянув с рук перчатки, Чейз стер пот со лба и отмахнулся от осы. Он не любил вспоминать. Воспоминания угнетали его.

Он услышал звук мотора старого «Кадиллака» и отставил тачку в сторону, чтобы мать могла проехать по дорожке, где он только что уложил гравий. Сын помахал ей рукой, она улыбнулась в ответ и затормозила возле навеса, который Чейз с Бригом построили для машины. «Кадиллак» был длинный, серебрис­того цвета, у заднего окна лежала искусствен­ная кошка. Ее глаза вспыхивали при каждом сигнале поворота, и Санни обожала ее. При виде кошки Чейз слегка поежился. Его мать — любимая мишень для всех городских сплет­ников…

И Бриг еще удивляется, почему он завиду­ет Бьюкененам!..

Глава 7

Рекс Бьюкенен искренне верил в Бога. Он верил в ад и рай и в то, что человек непременно будет наказан, если не старается творить доб­ро, пребывая на земле. Он был воспитан в ка­толичестве, и несмотря на то, что в христиан­ской общине Просперити католики составляли меньшинство, крепко держался за ту веру, ко­торую впитал с детства в престижной иезуит­ской школе на востоке.

Рекс всегда старался жить по совести. Как и прочие смертные, он много раз поддавался соблазну, но всякий раз старался искупить свою вину, каялся в грехах, жертвовал немало денег церкви и мучился угрызениями совести чаще, чем большинство людей его круга, уве­ренных в своей непогрешимости.

Он никогда не подвергал сомнению Слово Божье. Никогда не колебался в своей вере. Никогда не удивлялся существованию соблаз­на — порождению дьявола. Рекс Бьюкенен ста­рался всегда быть справедливым и доброде­тельным здесь, на земле, чтобы апостол Петр открыл перед ним сияющие врата рая, когда наступит его время.

Но он был, в конце концов, таким же чело­веком, как и прочие смертные, и не всегда оказывался на высоте положения. Поэтому со­весть его никогда не знала покоя.

Он налил себе полстакана бренди и залпом осушил его. Его филантропия была важна в глазах не только Господа, но и общины. Хорошо, что местные жители, работавшие на него, знали о том, что он заботится о своих менее удачливых собратьях, но иногда участие и сочувствие к беднякам приносило ему нема­ло беспокойства.

Именно так было в случае с Бригом Маккензи. Ничего хорошего этот парень, разуме­ется, собой не представлял, но Рекс считал, что судьба не давала Бригу ни малейшего шан­са. В ту самую неделю, когда он родился, его брат утонул в быстрых водах реки Бро­дячей собаки, а потом его отец предательски бросил семью в трудную минуту. Санни Маккензи осталась без средств к существованию. Красивая, не верящая в Бога Санни. Удивительно, как она еще выжила. Казалось, ее не пугал ни гнев Всевышнего, ни козни дьявола, когда она раскладывала на столе карты Таро или старалась прочитать своими чувствитель­ными пальцами судьбу человека по линиям на его ладони.

В течение многих лет жители Просперити всеми способами старались вынудить ее уехать из города. В старый фургон, служившей ей домом, стреляли, а вывеска о занятиях хиро­мантией была попросту изрешечена пулями. Однажды кто-то положил дохлую кошку на ее почтовый ящик. Над мальчиками постоянно издевались в школе.

Но Санни была гордая женщина и не соби­ралась никому уступать. Даже когда Спирс лично явился к ней в дом, чтобы доказать ей, что она ступила на путь зла, Санни невоз­мутимо выслушала его и продолжала свои занятия хиромантией. Этот Спирс тоже был все­го лишь слабым человеком. То почтение, кото­рым паства окружала этого священника, убедили его в собственной непогрешимости. Он, должно быть, считал себя кем-то вроде святого. Не случайно он утверждал, что бесе­дует напрямую с самим Господом Богом. И прихожане безоговорочно верили ему…

Рекс фыркнул. Наливая себе новую пор­цию бренди, он размышлял о причинах, заста­вивших Санни остаться в округе. Ответ был известен только ему одному. И обременял его словно воз кирпичей, но Рекс за прошедшие годы уже привык к этому тяжкому грузу…

Сделав еще один глоток бренди, Рекс по­чувствовал в желудке знакомое приятное теп­ло. Скоро тепло проникнет и в кровь. Ему нравилось это ощущение, тихий внутренний гул, с которым кровь приливала к щекам. Он не хотел считать и не считал спиртное одним из видов дьявольского искушения.

Маленькими глотками он тянул вторую порцию. Бьюкенен не собирался напиваться, потому что, стоило ему выпить слишком мно­го, как он утрачивал способность разумно мыслить и тогда демоны одолевали его, брали вверх над его разумом. Скверные вещи случаются с людьми в состоянии опьянения. Рекс был осторожен, контролируя дозу спиртного, словно исполнял боевой танец перед сатаной, приглашая его подойти поближе, но в конце концов захлопывал дверь перед его отврати­тельной мордой в тот самый момент, когда закрывал бутылку.

Дена уехала в город, работники заняты делом, и Рекс считал, что он один во всем доме. Сделав еще несколько глотков, он про­шел через основной коридор и направился в комнату Энджи, его любимицы в этом ог­ромном, чудовищном доме — доме, построен­ном им для Лукреции. Его сердце заныло, ког­да он, помедлив у двери, широко распахнул ее.

Он вдруг испытал чувство вины, словно мальчик, украдкой подсматривающий за купа­ющимися женщинами. Густой запах духов заставил его подойти к туалетному столику Энд­жи. Множество стеклянных флаконов и бано­чек с парфюмерией на ее туалетном столике напомнили ему о ее матери. Почти все в Энджи напоминало о Лукреции. Он взглянул на порт­рет, портрет его любимой Лукреции с Энджи на коленях. У него в горле вдруг встал комок, когда он вгляделся в черты лица своей покой­ной красавицы жены.

Он влюбился с первого взгляда, едва уви­дел ее, робкую дебютантку, на рождествен­ском вечере в клубе округа Беверли. Ей было шестнадцать, а ему уже около тридцати. Он преследовал ее так страстно, горячо и неотступно, что это казалось почти непристой­ным, и женился на ней через два дня после того, как ей исполнилось восемнадцать. Роди­тели Лукреции были довольны — Рекс Бьюке­нен был завидным женихом, хотя в те времена о деньгах не говорили столь откровенно, как сейчас.

Закрыв глаза, с чуть подрагивающими гу­бами, Рекс вспоминал их медовый месяц. Он не хотел, чтобы она переодевалась в ночную со­рочку, купленную для брачной ночи, и настоял, чтобы она осталась в подвенечном платье. Он довольно много выпил на свадьбе, да еще бутылку шампанского здесь, в отеле, и, когда наступил предел его терпения, он медленно вынул шпильки из ее волос, и черные локоны упали на белоснежное одеяние. Рекс знал, уже тогда знал, что так близко к раю не будет никогда в жизни. Он бережно поднял ее на руки и отнес на кровать. Бисер на ее платье отражал блеск огня, горевшего в мраморном камине. Ее глаза, взволнованные и невинные, стали огромными, когда он стянул с нее платье до пояса, и, все еще оставаясь во фраке, стал ласкать ее пышные груди, целуя их, сжимая пальцами большие темные соски, которые воз­буждали его безмерно, заставляя буквально плавиться от вожделения. Она попыталась отвечать на его ласки, но была очень неловкой: никогда прежде ни один мужчина так ее не касался. Желание пульсировало в его крови, делая безумным и заставляя не замечать ее испуга. После почти двух лет воздержания и мучительно-сладких фантазий по ночам он не мог ждать ни секунды дольше.

— Рекс, — воскликнула она, когда он по­вел себя несколько грубее, чем намеревался. — Рекс, нет! Что ты делаешь?

Алкоголь еще кружил ему голову, и он резко вздернул вверх пышные кружева ее сва­дебного платья и быстро расстегнул молнию своих брюк. Его член, ставший огромным, за­твердел, словно камень.

—Я делаю тебя своей женой, — прошеп­тал он.

Она бросила единственный взгляд на его член и с отвращением отодвинулась.

— О, нет, Рекс, пожалуйста, подожди…

— Я ждал слишком долго, Лукреция.

Зарычав от удовольствия, как зверь, он повалил ее и резким движением вошел в нее. Она казалась зажатой и сухой, но ведь она была девственницей, а он не мог остановиться. Он слишком долго терпел, а теперь в его крови горел пожар и страсть пульсировала в мозгу.

— Рекс, прошу тебя, остановись!..— крик­нула она и попыталась выскользнуть из-под него, но он удерживал ее всем весом своего тела. Накрыв своим ртом ее губы, он втиснул свой язык между ее зубами, заставив замол­чать.

Он вошел глубже, почувствовал, что она сдалась, и сквозь алкогольный туман услышал, как она завизжала от боли… Но она должна пройти через это. Девственницы всегда быва­ют сначала сухими и зажатыми.

— Не-нет! — кричала Лукреция, но он уже не мог контролировать себя и двигался, прони­кая все глубже, прижимая ее извивающееся тело к своему. Ему не раз приходилось иметь дело с девственницами, и он знал, что она скоро обмякнет, ее соки изольются, и она ста­нет задыхаться от страсти, сама прося его о продолжении, выгибаться дугой, чтобы слиться с ним полнее, царапать его ягодицы ноготками, покрытыми лаком. Она сама захо­чет его, лаская и пробуя на вкус мужское тело. Ничего запретного не останется между ними.

О, это райское блаженство! Сотня диких лошадей галопом пронеслась в его сознании, и хотя он старался задержать этот момент, но, нырнув глубоко в ее сухой и узкий колодец, излился в нее.

Покрытый потом, тяжело дыша, он обру­шился на нее сверху, почти бесчувственный от восторга, расплющив ее груди своей тяжестью, Уверенный, что будет иметь ее снова и снова, точно жеребец, стремящийся оплодотворить течную кобылу. Он возьмет ее спереди, сзади, в ванной, на полу — всеми способами и везде, где только можно вообразить. Она заставит его забыть всех остальных женщин в мире — чувственная, горячая, готовая заниматься с ним любовью в любое время суток.

Когда наконец его дыхание немного успо­коилось, он почувствовал, что фрак прилип к телу. Он поднял голову, чтобы поцеловать ее, но она отвернулась, в ее глазах блеснули слезы.

— Ты животное! — прошипела она.— Ду­бина, болван, урод! — Она оттолкнула его от себя и скатилась с постели. Ее тугие, налитые груди поднимались и опускались в ярости, и она пыталась натянуть на них лиф платья, прикрываясь, стыдясь своей наготы. Подвенеч­ный наряд был в пятнах крови, и выражение откровенной ненависти исказило ее юные черты.

— Не смей больше прикасаться ко мне,— хрипло прошептала она, вздернув подбородок. Глаза ее горели возмущением, и она еле сдер­живала слезы. — Не смей вести себя со мной, как грязное, отвратительное животное!

Он не поверил своим ушам и потянулся к ней.

— Лукреция, нет. Я люблю тебя.

Отступив назад, к горящему камину, она задрожала от омерзения.

— Оставь меня, Рекс. Я не хочу быть тво­ей девкой.

Он был смущен и напуган.

— Нет, Лукреция, о чем ты. Я твой муж. Ты моя жена.

— Тогда относись ко мне с уважением! То, что произошло, было…— Ее красивые пухлые губы брезгливо искривились.— Было так… вульгарно и мерзко. Гадость! Мама говорила, что произойдет что-то подобное, что мне при­дется терпеть боль и тяжелое дыхание на своем теле, что это мой долг, но я думала… я думала, что ты уважаешь меня и не посмеешь обра­щаться со мной как с грязной потаскушкой!

— О нет, Лукреция, нет. Видит Бог, мне очень жаль…

Что, собственно, произошло? Почему она ведет себя таким образом? Разве ей не понра­вилось заниматься с ним любовью?..

— Ты использовал меня! Использовал мое тело, словно какой-то грязный сосуд! — Ее плечи сотрясались от рыданий, и она смотрела на него с таким отвращением, что этот взгляд как стрела пронзил его сердце.

— Ты знала, что это должно случиться,— промолвил он в смущении. Что с ней? Возможно она фригидна. Если только она вновь позволит, он будет более нежен, он убедится, что она тоже готова к сближению.

— Я думала, все будет как-то иначе, мы сблизимся, как двое любящих друг друга людей, а не будем просто… трахаться…— Он выговорила это слово так, точно это был что-то омерзительное на вкус. Глаза ее округлились, голос дрожал. — Это совсем не одно и то же…

— О, милая…— Он поднялся с постели в смятом фраке, с расстегнутыми брюками направился к ней.— Прости меня, я должен был действовать более бережно. Вернемся в постель, я обещаю, что теперь все будет иначе…

— Никогда больше не прикасайся ко мне Рекс Бьюкенен! — Теперь ее охватил настоящий ужас, заставив потянуться за кочергой. — Если ты попытаешься снова изнасиловать, тогда клянусь, я убью тебя!

— О Боже, Лукреция, я не хотел…

Она размахивала кочергой перед самым его носом.

— И не поминай имя Господа всуе. Вооб­ще не произноси его в этом ужасном месте. Я буду твоей женой, Рекс, потому что принесла клятву. Над нами был совершен обряд, кото­рый я чту. Но я не помню, чтобы в Писаний было сказано, что я должна вести себя как дешевая шлюха и потакать твоим мерзкие домогательствам!

— Мерзким? Нет, Лукреция, ты не поняла. Я хотел…

— Я все поняла. Ты женился на мне, что­бы опрокидывать меня на спину, раздвигать мои ноги и рычать, и храпеть на мне, как… как один из твоих породистых жеребцов, оплодот­воряющий кобылу!..

Это было какое-то безумие. Он пытался успокоить ее, сказать, что совершил ошибку, что он больше не будет таким неуклюжим грубияном, что он постарается доставить ей удовольствие. Но, когда он попытался прибли­зиться, она в панике стала отступать назад, пока ее плечи не коснулись камина и подол ее длинного подвенечного платья не коснулся тлеющих углей. Огонь вспыхнул с отврати­тельным шипением, и язычки пламени словно воры, карабкаясь вверх по ее наряду, жадно пожирали прозрачную материю…

На мгновение, будто она превратилась в какое-то неземное создание, окруженное сия­ющей аурой, силуэт Лукреции четко обрисо­вался на фоне камина. В горящем белом пла­тье, она казалась видением, сошедшим с небес, хотя закричала так, словно оказалась в аду.

Рекс метнулся к ней и, повалив на пол, Упал сверху, стараясь сбить пламя и затушить огонь, в ужасе она вцепилась в него, сотря­саясь от рыданий. Рекс действовал решительно, отнес ее в ванную комнату, снял с нее обгоревшее платье и посадил в ванну, наполнив ее холодной водой. Ожоги на ее ногах и у него на руках были незначительны, но когда она, дрожа, сидела голая в ванне, выпол­ненной в форме сердца, и смотрела на неге темными, полными животного страха глазами он понял, что его приближение к раю было коротким и закончилось навеки. Ее взгляд застыл на почерневшем, запятнанном кровью подвенечном платье.

— Я вызову врача,— испуганно сказа Рекс.

— Нет! — Она прикрыла груди ладонями и стыдливо сжалась.

Боже, как она была красива! Само совершенство. Он возжелал ее снова, несмотря на все, что они только что пережили.

— Но ты же обожглась… И вообще, я…

— Никто не должен знать об этом, Рекс. Обещай мне, что, пока я жива, мы будем играть роль самой счастливой пары, когда-либо жившей на земле.

Раздался громкий стук в дверь их номера.

— Эй, у вас все в порядке?— прокричал грубый мужской голос.

Рекс затаил дыхание.

— Я не знаю…

— Обещай мне! — Лукреция схватила его за руку, оставив грудь на секунду обнаженной и ее соски, казалось, поплыли по воде, как бутоны роз.

Он ни в чем не мог отказать ей, чувствуя каким колоссальным грузом вина легла на его плечи. Из-за него она получила такую глубо­кую душевную травму. Он думал только о се­бе, и не кто иной, как он сам был виноват в том, что она, возможно, больше никогда не ляжет с ним в одну постель.

— Лукреция, пожалуйста, послушай…

— Обещай мне, Рекс Бьюкенен, что никто никогда не узнает, что ты сделал со мной!

— Эй, у вас все в порядке? — снова закри­чал человек за дверью. Потом голос его звучал приглушенно, он явно обращался к кому-то: — Возможно, надо взломать дверь или позвать управляющего…

Рекс с трудом сглотнул.

— Все в порядке! — прокричал он ожида­емую от него ложь.— Оставьте нас в покое!

— Вы уверены? — Судя по голосу, человек за дверью не был убежден в этом.— Я слышал крики.

— Все прекрасно, не беспокойтесь, — крик­нула Лукреция удивительно ровным голо­сом, — у нас медовый месяц.

— Боже мой! Извините,— произнес голос ужасом и изумлением.

— Не беспокойтесь,— добавил Рекс.

— О, Господи, простите, что потревожил вас.

В комнате воцарилась тишина.

— Обещай мне,— повторила она с беспо­щадной твердостью в голосе.

Рекс Бьюкенен не плакал с детства, но слезы внезапно затуманили его взор, и он почти не видел, как она сжалась, словно навек отрешась от него.

— Хорошо, Лукреция. Я обещаю,— про­изнес он тихо. Слова его казались пустыми и мертвыми.

Деррик был зачат в их первую брачную ночь. Рекс не касался жены во время ее бере­менности, но позднее он настоял на своих супружеских правах, и она сдалась, лежа под ним холодная, точно камень, не прикасаясь к нему, не целуя, только исполняя свой тяж­кий долг, как ей внушила мать. Он чувство­вал себя последним дураком, раздвигая ее бедра, тщетно пытаясь разжечь ее страсть и видя, как выражение ее лица из холодно-безразличного становится откровенно брезг­ливым, когда он целует ее груди, прикасается языком к ее пупку. Однажды, раскрепощенный алкоголем, он пытался заставить ее кос­нуться рукой своего возбужденного члена, а потом даже взять его в рот.

— Ну же,— настаивал он, погружая паль­цы в ароматные волны ее волос и стараясь убедить ее подарить ему наслаждение.— В этом нет ничего дурного.

— Я в жизни не видела ничего более от­вратительного…

— Я же твой муж!

— Да, но я не хочу быть твоей девкой. Найди себе кого-нибудь другого.

— Можно подумать, что ты не возража­ешь.

— Я не возражаю? — Она на мгновение откинулась на подушки, словно готовая вы­полнить его просьбу. Но вместо ласки она неожиданно плюнула в его сторону, полнос­тью выразив свое презрение.— Я беременна, ты, извращенец!

Пораженный и смущенный, он все-таки ис­пытал чувство радости, заставившее его за­быть гнев. Слезы заблестели у него на глазах.

— Хорошо, Лукреция,— сказал он,— очень хорошо.

— Я хочу сделать аборт!

— Что? Нет, не смей и думать об этом.

— Я именно об этом и думаю, Рекс. Я не хочу второго ребенка. У тебя есть сын. Тебе не нужен второй.

— Но это же непростительный грех…

Только это и остановило ее. У нее в глазах появилось страдальческое выражение, и она вскочила с постели. Лукреция тоже была вос­питана в лоне католической церкви, свято ве­рила в ее учение и знала, что погубить жизнь, Даже совсем хрупкую, которая не сможет су­ществовать сама по себе, было смертным грехом.

— Хорошо,— сказала она, схватив лежащий на краю кровати халат и быстро накиды­вая его на себя,— но это будет последний!

— Крошка, послушай меня…

— Не надо,— отрезала она. Спина ее была прямой и непреклонной, когда она завязывала пояс вокруг своей прекрасной, стройной та­лии.— Этот ребенок родится, но других боль­ше не будет!

— Я не могу обещать…

Она резко обернулась, глядя на него с ярос­тью.

— Безусловно, можешь. Ты перейдешь в другую комнату и оставишь меня в покое. Навсегда!

Он чувствовал себя так, будто его ударили ногой в пах.

— Это противоестественно. Ты моя жена.

— Для меня вполне естественно!

— Лукреция, прошу тебя…

— Я уже говорила с доктором Уильямсом, поэтому теперь решать тебе. Если ты хочешь этого ребенка, прекрасно, но тогда обещай ос­тавить меня в покое. Если нет, я сделаю то, что намеревалась.

— Как ты можешь! — Теперь уже в нем шевельнулась неприязнь к ней.

— Этот ребенок нужен тебе, Рекс! — Она дернула плечом.

Его вера боролась с желанием, и в конце концов вера победила. Он переселился в дру­гую комнату, в дальнем конце коридора. Лук­реция заказала новый замок на дверь спальни и, верная своему слову, родила Энджелу ровно семь месяцев спустя. С того дня как в мир явился этот ребенок, Рекс ни разу не постучал в дверь спальни своей жены.

Он нашел утешение у других женщин, как это бывало до встречи с нею, проклинал соб­ственную слабость и делал большие пожерт­вования церкви, надеясь, что эти взносы и фи­лантропия снимут с него часть вины. И чем больше фондов он возглавлял, чем больше занимался благотворительностью, тем больше от него требовали.

Всю свою супружескую жизнь он был не­верным мужем. Хотел бы быть верным, но он был здоровым, полноценным мужчиной и ему нужен был секс. Которого его лишила жена. И который ему давали любовницы. Особенно одна из них. Связь с ней длилась почти двад­цать лет. И он посещал ее до сих пор.

Теперь, еще раз взглянув на портрет Лук­реции, Рекс моргнул и отвел глаза. Господи, как ему не хватает ее! Она была единственной женщиной, не склонившейся перед ним, един­ственной, которая бросила ему вызов, единст­венной, которая отказала ему. И Энджи похо­жа на нее. Это проклятие, это бремя страстей он был осужден нести до конца своей жизни.

— Бриг не упускал Реммингтона,— сказа­ла Кэссиди, встретив отца в коридоре у лест­ницы. Рекс нес в одной руке чемодан, а снятый пиджак был перекинут через другую руку.

— Если он не упустил лошадь, тогда кто же? Ты? — Он скептически поднял бровь.

— Да,— сказала она со вздохом. И, нервно теребя пуговицу на рубашке, добавила: — Я просто взбесилась, потому что никто не позволял мне ездить на моей лошади, и поэ­тому вчера вечером тайком вывела Реммингтона из стойла, доскакала до старой лесопилки возле пересохшего пруда, но тут он меня сбро­сил и убежал. Бриг разыскал меня и отослал домой — на своей лошади, а сам отправился на поиски Реммингтона.— Она говорила сбив­чиво, торопясь закончить, боясь, что отец в ярости пристрелит Брига, а этого она не могла допустить.— Я знаю, что мне не следо­вало действовать за твоей спиной, — сказала она тоном искреннего раскаяния, — но правда, папа, я устала ждать…

— Я надеюсь, ты говоришь это не для того, чтобы защитить его? — сказал он, слегка нахмурясь, и Кэссиди пожалела, что не может вытереть внезапно вспотевшие ладони о зад­ние карманы джинсов.

— С какой стати? — Сердце ее учащенно билось. Она любила Брига Маккензи и хотя на этот раз не лгала, но готова была солгать ради него. Однако ей удалось совладать с собой, и у нее на лице не отразилось ничего.

— Я не знаю, но кажется, твоя мать дума­ет, что ты увлеклась этим парнем.

— Он всего лишь один из работников ран­чо, не более того! — ответила Кэссиди, зная, что должна хранить свою тайну, и ненавидя себя за нотку превосходства в голосе. Для нее Бриг был больше, чем просто работник. Гораз­до, гораздо больше.

— Работник, против общества которого ты не возражаешь,— неожиданно раздался голос Энджи. Видимо, она слышала разговор Кэс­сиди с отцом от начала до конца. Старшая сестра стремительно спускалась по лестнице. На ней была короткая белая юбка и черная блузка с глубоким вырезом. Склонив голову, она поправила в ухе одну из золотых серег.

— Он объезжает моего коня,— резонно возразила Кэссиди.

— Да-да, конечно.— Энджи улыбнулась довольно многозначительно. Она порылась в сумочке, достала солнечные очки, и Кэссиди постаралась никак не отреагировать на то, что лицо ее отца просветлело. Это происходило всякий раз, стоило Энджи оказаться рядом. Тогда выражение его лица становилось таким же, как в церкви перед статуей Пресвятой Девы.

Встав на цыпочки, Энджи прикоснулась губами к его щеке.

— Куда собралась? — спросил он.

— Фелисити и я едем в Портленд. Надо купить какую-нибудь обновку для пикника у Колдуэллов, — беззаботно ответила Энджи, ослепительно улыбаясь. — У нас есть кредит­ные карточки, почему бы не съездить.

Рекс добродушно усмехнулся.

— Не хочешь прокатиться с нами, Кэсс? Могла бы тоже прикупить что-нибудь новень­кое.

— Нет, спасибо.

Взгляд Энджи презрительно скользнул по стареньким джинсовым шортам сестры и хлоп­чатобумажной рубашке мужского покроя.

— Нельзя же ехать на пикник одетой, как последняя деревенщина!

— Почему бы нет?

— Потому что это официальный званый вечер, и у судьи Колдуэлла свои причуды. Всем известно, он любит, чтобы его гости были нарядно одеты, а не появлялись в чем по­пало.

— Меня это не интересует,— произнесла Кэссиди, предпочитая вообще не ехать на этот пикник.

Губы Энджи сложились в брезгливую гри­маску.

— Ну что ж. Мое дело предложить.

Она побежала к входной двери, цокая каб­лучками белых туфелек по каменным плитам пола и оставляя за собой аромат тонких фран­цузских духов.

Кэссиди вовсе не хотелось думать о пред­стоящем вечере, потому что для нее будет пыткой, истинной пыткой смотреть, как Бриг танцует с Энджи.

Огонь и вода. Эти два элемента волей судь­бы формируют жизнь ее сыновей. Навсегда! Санни невольно сжалась: видение горящей го­ры, погребального костра огромных размеров плыло перед глазами. Много лет назад утонул Бадди — отсюда вода. А теперь ее мальчикам суждено встретить адское пламя, такое горячее и неистовое, что оно искалечит их жизни. Впе­реди их ждет боль и смерть. Черный дым заволок небеса в ее видении, и она закашля­лась.

— Нет, нет, нет! — закричала она неисто­во.

— Мама, что с тобой?— Чейз тряс ее, стараясь разбудить, и в его голубых глазах светилась неподдельная тревога.

Вздрогнув, Санни открыла глаза, но была не в силах отогнать от себя образ смерти, подобный тлетворному дыханию демона.

— Вам нельзя идти на этот вечер,— сказала она мрачно.

Сочувствие Чейза уступило место гневу.

— Полагаю, мы покончили с этим. Я уже сказал тебе, что собираюсь…

— Я говорю серьезно. Вам нельзя идти, ни тебе, ни Бригу.— Она с силой тряхнула голо­вой. — Вам нет туда пути! Опасность слишком велика. Я не хочу даже слышать об этом. — Но Чейз лишь упрямо вздернул подбородок. Совсем как его отец. Сходство было пугаю­щим.

— Не заводи больше этот разговор, ма. Я мечтал об этом многие годы, и наконец меня пригласили. Так что я не собираюсь спускать Мэри Бет Спирс с крючка.— На его лице мелькнул намек на улыбку. Именно эта улыбка всегда разбивала ей сердце. — К тому же, ма­ма, я уже вырос, поэтому мною нельзя ко­мандовать.

— Ты идешь туда с дочерью преподобного отца Спирса? — У Санни все оборвалось вну­три.

— Просто потому, что она родственница старого Бартоломью…

— О Господи! Чейз, даже Энджи Бьюкенен была бы лучше, чем девушка из семьи Спирсов.

— Но ведь у меня не было выбора, ма­ма, сказал он нетерпеливо.— И не стоит теперь говорить об Энджи. Я же знаю, как ты к ней относишься. Ты ведь не хочешь, чтобы Бриг связывался с ней.

— Конечно нет. Но Мэри Бет — дочка пре­подобного мистера Спирса, и хотя он делает вид, что общается с Господом, на самом деле он несет зло, ты слышишь меня? Зло!

— Я пойду, мама. Это важно. Мне нужно было приглашение, и Мэри Бет великодушно предложила мне его.— Ее голос стал кислым, точно уксус.— Кроме того, я могу встретить там людей, которые помогут мне в карьере, — старших партнеров юридических фирм, кото­рым нужен практикант. Я не хочу до самой смерти гнуть спину на старого Бьюкенена и раболепствовать перед ним, как весь город.

Санни не стала заламывать руки и лишь удрученно покачала головой. Беда. Большая беда. Мэри Бет и Энджи Бьюкенен. Снова горящая гора пронеслась перед ее внутренним взором.

— Не могу поверить, что Эрлин позволит ей пойти с тобой.

— Да брось ты! Она совершенная тряпка. Делает все, что скажет ей муж.

— Хорошо. Но почему он позволяет до­чери общаться с тобой?

— Чтобы она не плакала, ма. Разве я так плох? — Чейз ухмыльнулся.

— Конечно нет,— сказала Санни с гордос­тью.— Ты у меня самый красивый.

— Тогда какие проблемы?

— Прости, сынок, но я все же не советую тебе идти, я боюсь беды.— Голос ее дрог­нул.

— Послушай, ма, не стоит придавать зна­чение каким-то дурацким снам. Может быть, этот вечер окажется лучшим в моей жизни. Посмотри. — Он прошел в комнатушку, кото­рую делил с Бригом, и достал смокинг, лежавший в пластиковом пакете возле кровати.— Это торжественный момент, ма. Поэтому пе­рестань дуться и пожелай мне удачи.

— Конечно, сынок,— сказала Санни.— Но видение…

Взгляд его омрачился, но она не считалась с тем, что он с иронией относился к ее пред­сказаниям. Схватив его за руку, чуть ли не до боли впившись в нее ногтями, так, что плас­тиковый пакет со смокингом, который он дер­жал за вешалку, задрожал, она хрипло про­шептала:

— Послушай меня, Чейз. Не надо смеяться надо мной. Разве я не видела воду как раз перед тем, как Бадди…

— Я не хочу больше слушать бредовые шаманские заклинания, мама.— Он вырвался из ее рук, наградив злым взглядом. — Это чистой воды безумие!

— Я говорю только правду.

— Ради Бога, не надо. Твои предсказания, мама, не сбываются и в половине случаев. Многие люди считают тебя помешанной.

— Ты тоже?

— Я не знаю, что и думать,— сказал он честно.— Мне бы не хотелось так думать.

— Тогда поверь мне, Чейз. Произойдет что-то страшное.

— Значит, по-твоему, я должен упустить такую возможность? Единственную в жизни?

— Да!

— Боже, помоги нам! — Он повесил смо­кинг на вешалку и с досадой запустил пальцы в волосы.

Санни понимала его состояние. Дол­гие годы над ним насмехались, называли сы­ном полоумной шлюхи-индианки, которая не смогла удержать собственного мужа, или лю­бимым сынком женщины, повредившейся в уме, а возможно, даже посланницы дьявола. Когда Чейз обнаружил дохлую кошку на поч­товом ящике, он закапывал ее, глотая слезы обиды. Несомненно, сыну не раз приходило в голову, что с рождением ему не повезло.

Санни глубоко вздохнула. Она понимала, почему он завидовал людям с деньгами, лю­дям, которым никогда не приходилось так на­пряженно бороться с нуждой, как ему. В семь лет он уже продавал газеты, расставлял шары для игры на бильярде, пока его не сменили автоматы, мыл машины на автостоянке. Нако­нец он стал работать на той же лесопилке, на которой когда-то трудился его отец, но эта работа не удовлетворяла Чейза. Благодаря материальной поддержке Бьюкенена, весьма уни­зительной для нее, сейчас он заканчивал учебу в колледже, а зимой намеревался поступить на юридический факультет.

Санни гордилась им, своим первенцем, и понимала, что он пожертвовал гордостью и достоинством ради того, чтобы как-то улуч­шить свое положение. Ему пришлось заканчи­вать учебу гораздо позже сверстников, потому что он был вынужден помогать ей, и она ис­пытывала чувство вины перед старшим сыном. Да, пора бы ему найти хорошую девушку и жить своей жизнью.

Чейз с мрачным видом сидел за столом, и даже она, со всем предвидением будущего, не могла отказать ему в малой толике надежды на счастье.

— Будь хотя бы осторожным завтра вече­ром,— сказала она обреченно, прекрасно пони­мая, что ей не удержать сына. Она останови­лась у раковины, открыла кран и подставила стакан под тоненькую струйку воды.

— А что, если меня унесет дьявол? — на­смешливо произнес он.

— Не шути. Надеюсь, ничего не случит­ся.— Она взглянула в маленькое окошко, за­кусив нижнюю губу.— Молю Бога, чтобы я ошиблась.

— А как с Бригом, ма? Его тоже подстере­гает опасность? — Он не старался скрыть на­смешку, прозвучавшую в его голосе.

— Одного из вас, если не обоих. Я не знаю, кого именно…

Чейз еле слышно выругался.

— Мама, сколько раз я просил тебя схо­дить к…

Зная наизусть его доводы, она подала ему знак замолчать, прежде чем он произнесет это отвратительное слово.

— Не пойду я ни к какому психоаналитику. Они дерут деньги, а у самих проблем еще больше, чем у пациентов.

— Они опытные профессионалы. Она отпила глоток воды.

— Скорее, им не мешало бы обратиться ко мне за советом.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень упряма?

— Только ты, мой мудрый, всезнающий сын, который думает, что станет знаменитым юристом.

У Чейза приподнялись уголки рта. Боже, как улыбка красила его!

— Я не думаю, мама. Я знаю.

— И я тоже, сынок.— В ее голосе звучала гордость.— Я тоже.

Бриг мчался на своем мотоцикле на полной скорости. Ветер трепал его волосы, свистел в ушах, и гонщик низко пригибался, видя, как вырисовывается и вновь тонет в дымке гори­зонт.

Ему удавалось избегать встреч с Дерриком со времени их драки, но это не могло длиться долго. Наверняка он встретит его на этом про­клятом пикнике у Колдуэлла, где Бриг будет с Энджи. Это, несомненно, взбесит ее старшего брата, как и ее отца. Бобби и Джед тоже побагровеют от ярости. В один прекрасный день он лишится работы и, возможно, снова будет щеголять с перебитым носом. Однако мысль о Джеде Бейкере и Бобби Алонсо, кото­рые попытаются рассчитаться с ним за свое унижение, развеселила его. Пусть попробуют!

Но что делать с Кэссиди? Он стиснул зубы. Это проблема. Девчонка. Школьница. У нее и груди-то толком не было. Но она волновала его, причем сильно волновала. Она была не только тоненькой и спортивной, но вдобавок ко всему упрямой и дерзкой. В ней сидела какая-то необузданная дикость, которая так нравилась ему. Пряча глаза от ветра, он пожа­лел, что вообще прикасался к ней, потому что с тех пор хотел ее. Сильно. Но испытывал к ней достаточно уважения, чтобы держать руки от нее подальше. Она заслуживала луч­шего, чем он мог предложить. К тому же она еще совсем девчонка.

Что касается Энджи, то тут было все по-другому. Она сама липла к нему. В общем-то он до конца не знал, чего она добивается от него, и не доверял ей. Она была из числа тех хитроумных женщин, которые могли об­вести любого мужчину вокруг пальца, и он не хотел поддаваться на ее уловки. Но чер­товски трудно не взять то, что она с такой готовностью предлагала. К тому же она была весьма хороша, чертовски хороша, ее тело невозможно забыть. Беда в том, что она сама знает об этом.

Но ведь он не строил никаких грандиозных планов на будущее, охотно оставив эту голов­ную боль своему брату. Он лишь на часок заглянет на этот проклятый вечер, а затем уедет.

Но не раньше, чем потанцует с Кэссиди Бьюкенен. Несмотря на то, что она еще ребе­нок, он подержит ее в объятиях хотя бы разок, а там будь что будет.

Проходя по коридору мимо комнаты Энд­жи, Кэссиди услышала вдруг слабые всхлипы­вания, доносящиеся из-за двери. Она тихонько постучала.

— Уйди! — крикнула Энджи сквозь слезы.

— Что случилось? — Кэссиди не могла по­нять, почему ее старшая сестра, девушка само­уверенная и самодовольная, не знавшая отказа ни в чем, плакала.

— Оставь меня в покое!

Кэссиди помедлила в нерешительности, за­тем на всякий случай подергала ручку двери. Она не поддалась.

— Послушай, Энджи, впусти меня,— ска­зала Кэссиди.

— Почему ты не уберешься? Чего тебе от меня надо? Ладно, подожди минутку!

Вскоре дверь отворилась. Энджи стояла бо­сиком в купальном халате с выражением край­него недовольства на лице. Глаза у нее покрас­нели от слез, лицо опухло.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего.

— Но ты же плакала?..

— О, ради всех святых! — Она почти силой втянул Кэссиди в комнату и закрыла за ней дверь.— Я не плакала.

— Но ты же вся в слезах.

— Просто аллергия.— Энджи схватила бархотку с туалетного столика и приложила к глазам.— Ничего страшного.— Она со вздо­хом подошла к окну.— Все в порядке.

— Надеюсь.

— Просто у меня начались женские дела, ты знаешь, как это бывает. А завтра вечер и все такое. Я попросту нервничаю.

— Почему?

— Потому что нашла коса на камень, по­нятно? — Она сердито засопела. — Дена и папа узнали, что я просила Брига отвезти меня к Колдуэллам, и оба прямо-таки взбесились — сказали, что мне нельзя ехать с ним. Очень мило со стороны папы, который покровитель­ствует обездоленным и угнетенным! Как я те­перь понимаю, его благотворительность суще­ствует только напоказ. Много болтовни, мало дела. Чепуха, короче.

— Да?..— Кэссиди, несмотря на огорчение сестры, почувствовала, как сердце у нее радост­но подпрыгнуло из-за того, что Бриг не смо­жет сопровождать Энджи. — Ну что ж, мне очень жаль…

— В самом деле?— Энджи повернулась, и глаза ее вновь наполнились слезами.— Я ви­дела, как ты за ним увиваешься, Кэсс. Ты сама, поди, втюрилась в него.

Кэссиди отрицательно замотала головой.

— Нет, я…

— Прибереги свое лицемерие для кого-ни­будь другого, кто тебе поверит. — Громко за­сопев, она удержала слезы и с вызовом вздер­нула подбородок. — А мне плевать! — бросила она, расправляя плечи. — Мне плевать, что думают Дена и отец, потому что я поеду на вечер с Бригом.

— Они убьют тебя.

— Еще чего! — В глазах у нее промельк­нула тень обреченности. Энджи судорожно всхлипнула, и слезы вновь потекли у нее по щекам. — Видишь ли, Кэссиди, у меня на са­мом деле нет выбора. — В ее голосе звучала горечь, глубокая горечь. — Бриг и я…— Она прижала дрожащие пальцы к вискам, словно борясь с головной болью или навязчивой иде­ей.

— Что Бриг и ты?— спросила Кэссиди полушепотом. Ее сердце отчаянно стучало, от­считывая секунды, пока Энджи безуспешно бо­ролась со слезами.

Глубоко вздохнув, старшая сестра застави­ла себя слабо улыбнуться, глядя младшей пря­мо в глаза:

— Бриг и я поженимся.

Глава 8

Ноги у Кэссиди были как ватные, в висках стучало, и с того момента, когда Энджи зая­вила накануне о своих планах в отношении Брига, у нее не проходили спазмы в животе.

Бриг и Энджи поженятся! Нет! Нет! Нет! Она не верит этому. Это просто фантазия, плод воображения Энджи.

— Ты прекрасно проведешь время,— про­изнесла Дена с переднего сиденья «линкольна». Она повернула голову и ободряюще улыбну­лась Кэссиди.— Будет много мальчиков и девочек твоего возраста, ну же, перестань дуться!

— Я не…

Тщательно нарисованные брови Дены со­шлись над переносицей, придав ей рассержен­ный вид.

— А то я не вижу! Послушай, Кэссиди, сейчас ты войдешь и будешь веселиться на­пропалую и так, чтобы Судья и Джеральдина видели это!

Рекс остановил машину перед огромным домом и бросил ключи в протянутую руку слуги. Сердце Кэссиди сжалось, когда она вы­шла из отцовского «линкольна», от всей души желая оказаться где угодно, только не в особ­няке Колдуэллов. Абсолютно белый, двух­этажный дом выглядел так, словно сошел со страниц «Унесенных ветром». Длинные зеле­ные ставни украшали окна, просторное парад­ное крыльцо с возвышавшейся над ним полу­круглой верандой приглашало в глубь здания. Бурно разросшийся плющ вился по красным кирпичным трубам, посадки радодендрона, азалий и роз окаймляли широкий газон. Музы­ка плыла над парком, старые мелодии сменя­лись новыми шлягерами.

— Пойдем, пойдем. — Дена торопила дочь.

Предполагалось, что Энджи находится с Фелисити, но Кэссиди подозревала, что ее сводная сестра едет на мотоцикле Брига, обвив его руками и прижимаясь щекой к спине, и ве­тер свистит у них в ушах. И все же они не поженятся. Энджи просто еще раз солгала. Имей больше веры в себя!

Расправив плечи, Кэссиди последовала за родителями в огромный холл, где их встретил чернокожий дворецкий в черном костюме, с накрахмаленным белым воротничком, сверкаю­щими белками глаз и ослепительно белыми зубами. Он провел их в заднюю часть здания, где целая вереница французских дверей была отворена на пути в задний дворик.

— Рекс!

Судья поспешил навстречу своему старин­ному приятелю. Айра Колдуэлл был крупным мужчиной, и когда его габариты не скрывались в складках просторной судейской мантии, они с трудом вмещались в костюм даже самого большого размера. С жидкими волосами и глу­боко посаженными маленькими черными гла­зами, он был не слишком красив, но улыбнулся Рексу с радушием.

— Я как раз думал, когда же вы наконец появитесь. А Дена,— он схватил руку матери Кэссиди и сильно сжал ее между своих ладо­ней,— выглядит, как всегда, неотразимо. — Он отпустил ее, и Дена, вспыхнув, стала рыться в сумочке, ища свой золотой портсигар.

— Вы любвеобильны, как всегда,— под­дразнила она, достав сигарету. Судья поспе­шил щелкнуть золотой зажигалкой.

— О, а кто это? Кэссиди, девочка моя, тебя в этом платье просто невозможно узнать! Вот уж не ожидал увидеть тебя в оборках! Бог мой, ты не менее красива, чем твоя сестра.

— Красивее,— вставила Дена, с игривой улыбкой выдыхая дым.

Кэссиди хотелось умереть на месте. Она терпеть не могла, когда ее сравнивали с Энд­жи, а это случалось всякий раз, когда она бывала у друзей своих родителей. Если бы она могла провалиться сквозь мраморный пол! Может быть, пожаловаться на боль в животе или просто уйти домой пешком, через поля, а потом, уже из дома, позвонить родителям? Что они сделают в этом случае? Вернутся за ней и притащат ее назад силой? Вряд ли они отважатся на такую сцену. Никто, даже Иисус Христос, попади он в этот дом, не рискнул бы устроить скандал на таком сборище. Погубить вечер судьи Колдуэлла было равносильно общественной смерти.

Она держалась в стороне, пока отец и мать вели светскую беседу. Мама щеголяла свеже­выкрашенными в рыжий цвет волосами, шел­ковым костюмом орехового цвета и новым кольцом с рубином, которое подарил ей отец. Куря, смеясь и отчаянно кокетничая, она ста­ралась повернуть руку таким образом, чтобы рубин заиграл в лучах света.

— Где девочки? — спросила Дена, и Джеральдина недоумевающе пожала плечами. Морщинки на ее лице тревожно собрались во­круг губ.

— Фелисити, кажется, говорила, что при­дет позже, с Дерриком.

— Он уехал из дому давно,— произнес Рекс, и его улыбка несколько поблекла.— Эн­джи тоже.

— Ну, их и следа здесь не было.— Джеральдина выглядела вроде бы искренне оза­даченной, но Кэссиди уловила в ее словах нот­ку торжества, когда мать Фелисити покачала головой. Две девочки хотя и считались лучшими подругами, всегда соперничали между собой. Джеральдина, в сущности, была бы до­вольна, выкинь Энджела Бьюкенен какой-ни­будь фортель.

— Пойдем, я налью тебе чего-нибудь! — Судья ободряюще хлопнул Рекса по плечу. — Кэссиди, там возле пруда, между прочим, со­брались все твои ровесники. Столько хороших мальчиков! — Он понимающе подмигнул ей.

Кэссиди умоляла мать оставить ее дома, но Дена была непреклонна, считая, что дочери пора привыкать к обществу приличных маль­чиков ее возраста и начать она должна сегодня, на этом проклятом вечере. Дена зашла так далеко в своем рвении, что купила Кэссиди нелепое белое платье с оборками и цветными лентами на кружевном корсаже.

В этом пышном платье Кэссиди чувствова­ла себя так, точно она подражала одной из дурацких кукол Барби, столь любимых ее сводной сестрой. Это было глупо, нелепо!

Оторвавшись от родителей, она вышла во двор, где свежий деревенский воздух смеши­вался с аппетитными запахами готовящейся пищи. Бараньи ребра и цыплята, говяжьи от­бивные и свиные котлеты — все это жарилось на углях под наблюдением приглашенных на этот вечер поваров. Разнообразные напитки предлагались в передвижном баре, поставлен­ном возле лестницы, спускающейся к парку.

С десяток женщин расположились за столи­ками под разноцветными зонтами; пока их мужья толпились возле бара, они курили и сплетничали. Навес с разноцветными лам­почками был раскинут над столами, уставленными салатами, десертами и закусками.

Кэссиди заметила в тени под навесом Боб­би и Джеда. Они бросали вокруг косые взгля­ды и отхлебывали спиртное из припрятанных в карманах плоских фляжек. Галстуки у них уже сбились на сторону, глаза были прищуре­ны — они явно искали повод для драки.

— Сегодня же,— прошептал Джед еле слышно. — Ну погоди, Маккензи, ты свое по­лучишь!

Сердце Кэссиди бешено заколотилось.

— Доиграется этот подонок,— согласился Бобби и тут же осекся, словно опасался, что их могут подслушать. Испуганная, она подо­шла к ним на шаг ближе.

— Кэссиди?— Мужской голос показался ей отчасти знакомым, и она повернулась, поч­ти ожидая увидеть Брига. Вместо этого она встретилась взглядом с Чейзом Маккензи, оде­тым в смокинг, направляющимся к ней с реши­тельной улыбкой.

— Вы Кэссиди Бьюкенен, не правда ли? Я…

— …Брат Брига.

Его губы слегка сжались.

— Чейз.

— Я… я знаю,— произнесла она несколько скованно, так как поняла: ему не понравилось, что его узнали из-за брата. Точно так же и она терпеть не могла, когда ее сравнивали с сес­трой.

— Веселитесь?— спросил он, пристально глядя на нее. Такие же ярко-голубые глаза, как у Брига, такое же телосложение и рост. Но, по мнению окружающих, в том числе ее матери, он был более утонченным, чем его неотесан­ный брат.

— Разве не для этого сюда собралась вся округа?

Он чуть заметно улыбнулся.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Ну, этот вечер — гвоздь сезона.

Ее не интересовали светские разговоры. Она ждала Брига.

— Вы так и не сказали ни да ни нет.— Он наклонился к ней и шепотом добавил: — Меж­ду прочим, я собираюсь стать лучшим юрис­том в этом штате и не позволю никому иг­норировать мои вопросы, даже столь хоро­шенькой девушке, как вы.

— Но ведь я еще не даю показания в суде, не так ли?

— А я пока не юрист.— Глаза его весело заблестели.— Давайте потанцуем.

Ей внезапно отказал язык. Потанцевать? С Чейзом Маккензи? На виду у всех? А как же Бриг? Мысли ее витали только вокруг Брига.

— Я не знаю… Я хочу сказать, что…

— Пойдемте,— настаивал он.— Не надо скучать!

— Но разве вы здесь не с кем-то? — начала она и прикусила язык: получалось, что она лишний раз унижает его, напоминая, что он не мог сам получить приглашение с золотым об­резом. Искра гнева мелькнула в его глазах, и внезапно он стал очень похож на Брига. В горле у нее запершило. Она не могла себе представить, чтобы руки брата Брига обняли ее за талию. Чейз был значительно старше, вероятно, ему было около двадцати пяти. В раздумье потерев подбородок, он смотрел на нее, словно решая какую-то сложную задачу.

— Та, с которой я пришел, не танцует.

— Почему?

— Я пришел сюда с дочерью преподобного Спирса, а он считает танцы неблагопристой­ным сексуальным ритуалом или чем-то вроде этого. Во всяком случае, по его мнению, фок­строт относится по меньшей мере к грехам третьего класса. Что касается танцев в стиле диско, клянусь, он бы охотно запер всех тан­цоров в темном чулане, а ключ выбросил бы в этот пруд. — Он состроил шутливую грима­су, которая ее слегка развеселила.

— Тогда почему же он здесь? — спросила Кэссиди, среди моря лиц отыскав глазами свя­щенника, сидевшего за столом и поедавшего жареную баранину и кукурузу. Он поглощал пищу с такой жадностью, точно не ел неделю, и капли пота катились по его впалым щекам. Эрлин сидела рядом с ним, глядя на толпу. Ее тонкие губы были брезгливо сжаты, на лице ни намека на косметику, жидкие волосы собраны в тугой узел на затылке. Коричневый костюм и блузка с жестким белым воротником, каза­лось, были призваны служить молчаливым укором фривольным и ярким нарядам осталь­ных женщин.

Чейз бросил взгляд в том же направлении.

— Вы знаете, я думаю, преподобный явил­ся сюда, чтобы понаблюдать за каждым из своих прихожан. Он ведет учет — кто сколько выпьет, кто танцует не с собственной супругой, кто за кем ухаживает и кто с кем ускользает от толпы. Держу пари, что он приходит домой и все записывает. Завтра он встанет, проглотит свою благословенную овсянку, направит свои стопы в церковь, взберется на кафедру и раз­разится обличительной проповедью об адском пламени, пожирающем всех греховников.

— Не очень убедительно. К чему ему так уж беспокоиться обо всех?

— После страшных проповедей о наказа­ниях грешников последуют исповеди и покая­ния, а также денежные взносы и пожертвова­ния в пользу церкви. Неужели вы думаете, что мистеру Спирсу ничего не перепадает из этого?

— Вы говорите очень похоже на Брига.

— В самом деле? — Он вновь вопроситель­но взглянул на нее.— Так скажите мне, Кэс­сиди Бьюкенен, зачем вы сюда пришли?

Чтобы найти Брига! Чтобы говорить с ним.

— Мама заставила меня прийти.

— В этом во много раз меньше смысла, чем в причинах прихода сюда старого Бар­толомью Спирса. Ну а я явился, потому что присутствие на этом вечере считается показа­телем успеха. Быть здесь — значит совершить правильный в социальном отношении посту­пок.

— А это для вас так важно? — В ее голосе прозвучала легкая насмешка.

— Да,— жестко сказал он.— Только ис­пытывая нужду, можно это оценить. Но вам меня не понять, Кэссиди. Вы не нуждаетесь ни в чем.

Только в вашем брате, подумала она, кусая губу. Темнота сгущалась. Черные, угрожаю­щие дождем тучи прокатились по бледному лику луны.

— Возможно, для вас это еще один скуч­ный вечер, а для меня— блестящий шанс. И я собираюсь воспользоваться им. Пойдемте, Кэссиди, повеселимся. Потанцуйте со мной.

В его улыбке появилась нежность, и она позволила свести себя вниз по мраморным ступенькам к широкой площадке возле пруда, где сверкали отполированные доски импрови­зированной танцевальной площадки. Японские фонарики, висящие на проволоке между окру­жающими площадку деревьями, раскачивались под порывами ночного ветерка и отражались красными, желтыми и зелеными огоньками от поверхности пруда. Горящий факел, воткну­тый в цветочный вазон с песком, должен был отпугивать насекомых. Большое сверкающее пианино стояло на возвышении над танцеваль­ной площадкой. Пианист в длинном фраке и с бантом на груди играл по заявкам танцую­щих, и музыка плыла над парком. Несколько пар танцевало, остальные стояли группами с бокалами в руках, смеясь и разговаривая.

— Я не умею так танцевать,— смущенно прошептала Кэссиди, когда они присоедини­лись к другим отважным душам, легко сколь­зившим по деревянному настилу.

— Зато я умею.— Обхватив за талию, он притянул ее к себе, и она не сопротивлялась. Он был так похож на Брига и все-таки другой. Старше. Надежный, точно скала. От него при­ятно пахло хорошим одеколоном и мылом, а волосы были уложены волосок к волоску. Во время танца его теплое дыхание щекотало ей волосы. Но он был только братом Брига. Того парня, которого она любила.

Со стороны гор донеслись раскаты грома.

Кэссиди чувствовала себя неуклюжей, но Чейз не позволил, чтобы из-за этого она ушла с площадки.

— Вы прекрасно танцуете,— настойчиво твердил он, хотя она в шестой раз бормотала сквозь зубы извинение, путаясь в собственных ногах.

Он не был Бригом, но с ним было спокой­но. Он держал ее так бережно, словно боялся, что она вот-вот провалится сквозь дощатый пол, и она понимала, что ему можно дове­рять.

Но все равно она искала глазами Брига. Слова Джеда, брошенные с такой ненавистью, вертелись у нее в мозгу: «Маккензи, ты свое получишь!» О Боже, надо как-то предупредить его. Рассчитывая завоевать доверие Чейза, она внезапно поймала на себе взгляд Мэри Бет Спирс. Кэссиди словно холодной водой окатили — дочь священника смотрела на нее с нескрываемой злобой.

Замечательно, еще один враг, подумала Кэссиди саркастически. Сегодня ненависть так и кипит вокруг.

— Кажется, прибыли те, кого здесь все так ждут, — произнес Чейз, и сердце девушки совершило стремительный скачок в груди. Она с беспокойством посмотрела через плечо Чейза, но увидела лишь Фелисити, властно державшую под руку Деррика. На ней было зеленое шелковое платье, на шее сверкали бриллианты.

— Фелисити! — голос Джеральдины зву­чал взволнованно.— Почему так поздно?..

— Пора было бы вам двоим давно поя­виться,— добродушно прогудел Судья.

Обнимая мать и отца, стоящих на ступень­ках дома, Фелисити не выпускала руку Дерри­ка. Щеки ее раскраснелись, глаза сияли, и вид был примерно такой, как у отца Кэссиди, когда ему удавалась выгодная покупка лошадей.

Деррик был явно навеселе, хотя изо всех сил старался выглядеть трезвым. Он направил­ся к танцевальной площадке. Взгляд его блуж­дал по толпе танцующих и наконец безошибоч­но остановился на Кэссиди.

— Где она? — спросил он, не обращая вни­мания на Чейза.

— Кто?

— Энджи. Где она?

— Не имею понятия.

— Думаю, она с моим братом, — сказал Чейз, крепко сжав руку Кэссиди.

Глаза Деррика потемнели.

— С этим подонком! Я ему шею сверну!

Чейз мгновенно среагировал, подскочил к Деррику и схватил его за лацканы пид­жака.

— Оставь Брига в покое,— предупредил он и тут же разжал кулаки. — Он имеет право сюда прийти. Он приглашен. Твоей сестрой. Поэтому можешь не беспокоиться о ней и нам не мешать. Я думаю, твоя девушка ждет. На твоем месте я бы не стал расстраивать ее се­годня.

Взгляд Деррика скользнул по площадке. Только несколько танцующих пар заметили перебранку.

— Ты подонок, Маккензи. Подонок с при­месью индейской крови.

Улыбка Чейза стала зловещей.

— Не касайся этой темы, Бьюкенен,— свистящим шепотом произнес он, явно не же­лая переходить границу.

— Я просто хочу знать, где моя сестра.

— Не стоит беспокоиться, Бьюкенен. Энджи не маленькая. Она сама может позабо­титься о себе.

— Черта с два она может!

Фелисити, подойдя поближе, остолбенела. Ее лицо стало красным, как и волосы, но Дер­рик не заметил ее и продолжал скандалить:

— Она с ума сошла, вот что. Если они появятся здесь вместе, клянусь, я вышибу его отсюда.

— Неизвестно, кто кого,— заметил Чейз.

— А за ним и тебя.— Он с вызовом глядел на Чейза, словно провоцируя его начать драку. Мускулы Чейза напряглись, зубы сжались, и под глазом нервно дрогнула жилка, но он сдержался. Фелисити воспользовалась момен­том и попросту уволокла Деррика с танцпло­щадки. Он буквально висел у нее на руке.

— Он сильно пьян, — заметил Чейз.

— С ним это частенько бывает,— ответила Кэссиди.

Чейз все еще смотрел вслед Деррику.

— Он ищет драки.

— Постоянно,— признала Кэссиди удру­ченно.

— За что он так ненавидит Брига?

— Понятия не имею,— сказала она. — Он вообще в последнее время такой злой. — Ей самой было непросто объяснить поведение своего брата.

— Да, милый мальчик,— насмешливо про­изнес Чейз.

— Был когда-то,— чуть слышно произнес­ла Кэссиди,— но давно, когда мы были совсем маленькими.

Темные, таящие угрозу тучи застилали луну и звезды. Повеяло прохладой. Что-то измени­лось в атмосфере, когда рев мотоцикла пере­крыл музыку и неожиданно стих.

Кэссиди напряглась, зная, что сейчас по­явится Бриг. Через несколько минут она и впрямь увидела, как он проходит через им­провизированные, украшенные разноцветны­ми лентами и шарами ворота парка, ведя под руку Энджи. Пышные волосы Энджи разве­вались по ветру, на щеках горел румянец, гла­за сияли. Ее ярко-розовое платье из газа тес­но облегало грудь и талию, а затем перехо­дило в широкую развевавшуюся вокруг колен юбку. Бриллианты и жемчуг украшали шею и запястья.

Все присутствующие как по команде повер­нули головы в сторону любимой дочери Рекса Бьюкенена и стоящего рядом с нею парня, бросающего вызов обществу черными джинса­ми, такой же курткой и белой рубашкой с рас­стегнутым воротом.

Ноги перестали слушаться Кэссиди.

Улыбка на лице Чейза померкла.

— Надо же,— пробормотал он, прерыви­сто дыша,— не мог купить себе костюм. Не подумал даже о галстуке.

Бриг окинул взглядом толпу, остановив его на Кэссиди, и она затаила дыхание, словно какие-то тиски сжимали ее грудь с каждой секундой все сильнее.

Всего на одно мгновение их взгляды встре­тились, а мир, казалось, взорвался и разлетел­ся на куски. Пульс Кэссиди многократно учас­тился, и она почти забыла о том, что должна танцевать.

Энджи прошептала что-то Бригу на ухо, и недобрая усмешка растянула его губы. Он взял ее за руку и повел в круг танцующих. Ее смех заструился следом за ней, и Кэссиди вне­запно почувствовала себя дерзкой и наивной маленькой девочкой.

— Мне надо поговорить с вашим бра­том,— прошептала она.

— Зачем?

Она подняла глаза и увидела, что Чейз как-то уж слишком внимательно смотрит на нее. Его брови сошлись на переносице от удив­ления. Она с испугом подумала, не догадался ли он о ее чувствах к Бригу, и поспешила объяснить:

— Потому что я подслушала разговор дво­их парней, которые собираются поколотить его.

Чейз рассмеялся, но было заметно, что ему совсем не смешно.

— Самое подходящее занятие в этот суб­ботний вечер.

— Я думаю, они не шутят.

— Их только двое? — спросил Чейз, глядя на Энджи и Брига, которые кружились в танце возле фортепьяно. — Я думаю, он с ними спра­вится.

Он что, не понимает, насколько это серь­езно?

— Но они пользуются нечестными приема­ми.

— Бриг тоже. Не беспокойтесь за него.— Он снова взглянул на нее с мрачной сосредото­ченностью. — Он вам очень нравится?..

Нравится! Точно это всего лишь фантазия школьницы.

— Я… я просто не хочу, чтобы его обидели.

— Он может сам позаботиться о себе.

— Бобби Алонсо и Джед Бейкер… Они…

— Да просто пара трепачей! — Его дыха­ние достигало ее уха, руки прочно держали за талию, словно Чейз стремился защитить ее от всего мира.— Не переживайте так.— Затем, словно прочтя ее мысли, добавил: — И дер­житесь подальше от Брига. Это к добру не приведет.

Она подняла голову, собираясь возразить, но его осуждающий взгляд остановил ее. Он поколебался, словно взвешивая свои слова, за­тем еле слышно произнес:

— Вы слишком молоды для него, Кэссиди. Для меня тоже. Разница в том, что он разобьет вам сердце, а я нет. Я уважаю вас, ваш возраст и положение. У меня есть чувство чес­ти. Бригу значение этого слова неизвестно, или он толкует его превратно, в зависимости от улова, который может унести на плече. — Он запечатлел целомудренный поцелуй на ее виске и, когда музыка смолкла, добавил: — Теперь я должен вернуться к своей девушке.

С этими словами он покинул ее, и Кэссиди испытала облегчение и разочарование одновре­менно. Она инстинктивно чувствовала, что Чейз Маккензи надежен, как скала, и в то же время, как и Бриг, неуловим, словно песок — вечно в движении, ни от кого не зависящий, всегда таящий в себе опасность. Тем не менее она не могла сдержать свои чувства — это же не воду в кране прикрутить.

Однако ей придется смириться, если Бриг и Энджи поженятся.

Чейз направился к бару, стараясь погасить уколы ревности. Оказывается, не только Энд­жи Бьюкенен интересовалась его эксцентрич­ным братцем, но, похоже, и ее младшая сес­трица тоже.

— Два коктейля и джин с водой, пожалуй­ста.

Чейз не верил своим глазам, видя, как Энд­жи приникла к Бригу, нежно поглаживая рукой его запястье, страстно прижимаясь пышной грудью к его куртке. Неожиданно на него сва­лилась догадка: Энджи и Бриг — любовники. Смесь зависти, ужаса и ревности бушевала у не­го в крови. Затем он испытал страх, сковываю­щий и пронизывающий. Если Бриг спит с Энджи Бьюкенен, дни его сочтены. Ее отец убьет его.

Но Чейз понимал брата, еще как понимал. Черт побери, заниматься любовью с самой Энджи Бьюкенен? Разве возможно не желать ее?.. Действительно, игра стоит свеч.

Чейз с трудом отвернулся от этой парочки, стараясь стряхнуть с себя наваждение. Один взгляд на то, как вздымалась грудь Энджи под туго обтягивающей материей, слегка нависая над лифом ее розового платья, вызывал у него головокружение. Боже мой, как много он от­дал бы за возможность обладать Энджи Бью­кенен! Он был не менее азартен, чем его шаль­ной брат. Но, в отличие от брата, имел чувство ответственности…

— Ваши напитки, сэр. — Голос бармена вырвал Чейза из мира фантазии, и он прогло­тил свой джин одним глотком, затем заказал еще порцию.

Он отнес остальные напитки на столик, где сидела Мэри Бет со своими родителями.

— Спасибо! — Карие глаза Мэри Бет были полны благодарности, но за ней таилось более глубокое чувство, которое она старалась спря­тать. Он почувствовал себя подлецом из-за того, что не подошел к ней раньше.

— Танцы являются порождением дьяво­ла,— категоричным тоном заявила мать Мэри Бет, и ее губы сжались так плотно, словно через них пропустили тугую бечевку.

Чейз снисходительно улыбнулся.

— Я бы не стал говорить этого вслух на вашем месте, миссис Спирс. Тем, кто находит­ся здесь, нравится танцевать. Им могут пока­заться не слишком любезными слова о том, что все они служат дьяволу.

— Мне неприятно признавать это, но вы правы,— согласился с Чейзом преподобный отец. Он погладил жену по руке, как гладят собачку, которую следует успокоить. — Сейчас не время и не место для категоричных оценок, дорогая. Мы пользуемся гостеприимством судьи Колдуэлла, и нам не следует осуждать некоторые его поступки.

Эрлин Спирс, получив выговор, опустила глаза, глядя на свои сложенные руки. Она что-то шептала, видимо, молитвы. Это напомнило Чейзу одно из школьных занятий по физкуль­туре, когда он неосторожно что-то сказал о тренере, а тот услышал. Его заставили опус­титься на мат и сделать пятьдесят отжиманий перед всем классом. Если бы он сбился, ему бы пришлось делать сначала все пятьдесят. Тако­во было наказание за излишнюю болтливость. Вот он и подумал, что молитва Эрлин, кото­рую она бормотала почти беззвучно после вы­говора мужа, должна искупить ее грех — не вовремя и не к месту сказанное слово. Ему даже стало жаль женщину.

— Не хотите ли что-нибудь выпить? — предложил он, прервав движение ее губ. Она подняла взгляд, с трудом сглотнула, затем быстро взглянула на мужа, точно просила у не­го разрешения.

Улыбка Бартоломью дала ей понять, что он не возражает.

— Может быть, стакан вина или имбирное пиво?

— Да-да, с удовольствием. Содовую во­ду,— нервно сказала она.

— Пожалуйста.— Широко улыбнувшись жене священника, Чейз взял за руку Мэри Бет.— Пойдемте. Вы поможете мне.

На лице Мэри Бет вспыхнул нежный румя­нец, по-новому осветив ее черты. Ее нельзя было назвать красивой: слишком маленький носик и постоянно моргающие глаза, возмож­но, из-за контактных линз, недавно заменив­ших очки с толстыми стеклами, которые ужас­но портили ее. У нее были высокие скулы, и Чейз предполагал, что немного грима могло бы сделать ее лицо более привлекательным. Ей было сейчас двадцать два года, и она только что кончила какое-то духовное учебное заведе­ние, но все еще вела себя, как робкий семнадца­тилетний подросток.

К своему удивлению, Чейз встретил ее на днях в городской аптеке, где покупал аспирин и поливитамины для матери. Он поздоровался с ней просто из вежливости, а она вдруг сама завела беседу, затем уж совсем ошеломила его, пригласив в своей скованной, девической мане­ре на пикник к Колдуэллу. Он согласился из чисто эгоистических побуждений, надеясь завя­зать знакомство с кем-либо из власть имущих своего округа, Портленда и Орегона, и теперь чувствовал себя чуть ли не подлецом. Он уже дважды оставлял Мэри Бет, первый раз — что­бы поговорить с Джейком Бертичелли, юрис­том крупной городской корпорации, затем — чтобы потанцевать с Кэссиди.

Теперь, сказал он себе, будет справедливо, если он посидит какое-то время рядом с ней, улыбаясь и оказывая ей те знаки внимания, которые она явно заслужила. Однако его взгляд снова устремился на Энджи. Боже, как она хороша — настоящая принцесса!

В баре он заказал имбирное пиво, еще один джин для себя и воду для миссис Спирс, стара­ясь не замечать Кэссиди, которая стояла одна и чувствовала себя не в своей тарелке, хотя предполагалось, что она будет веселиться, как никогда в жизни. Она была достаточно мило­видной, но не столь яркой, как ее сводная сестра. Кэссиди казалась даже более живой, чем Энджи, хотя и оставалась еще угловатым подростком, неумело ступающим в туфлях на высоких каблуках. Возможно, когда она сформируется, то станет красивее и интереснее, чем ее старшая сестра. Беда в том, что Кэссиди тоже увивается за Бригом. Как и Энджи.

— …Где-то поблизости? В районе Портлен­да? — произнесла Мэри Бет, моргая близору­кими глазами, и он понял, что опять забыл о ней. Она проследила, куда был устремлен его взгляд, и поняла, что он смотрит на Кэссиди.

— Простите?

— Я спросила, собираетесь ли вы зани­маться юридической практикой где-то побли­зости?

— Это зависит…— Он, приподняв плечо, взял со стойки бара имбирное пиво для Мэри Бет.

— От чего?

— От того, что мне предложат, я полагаю.

— Я думала, что вы останетесь здесь из-за вашей мамы.

Что-то в ее тоне резануло его — такая же самоуверенная модуляция, как у женщин из Церкви, которые приходили к ним в дом, когда его брат Бадди утонул в реке. Мгновенно с удивительной отчетливостью он вспомнил, Как ехал на велосипеде и увидел дохлую кошку, лежавшую на почтовом ящике,— с остекленев­шими глазами, засиженную мухами, быстро слетающимися на падаль. Горечь подкатила к горлу, и он вновь подумал, в тысячу первый раз за эти годы, на чьей же ответственности лежал этот акт вандализма: лично преподоб­ного отца или какого-нибудь фанатика из его окружения?

— Мама сама может о себе позаботить­ся,— коротко ответил Чейз. Не стоило зани­мать позу самообороны. По крайней мере здесь и сейчас.

— Хорошо.— Улыбка Мэри Бет казалась искренней, хотя он понимал, что она не так простодушна, как кажется на первый взгляд. — Мой отец, знаете ли, беспокоится о каждом в своем приходе, неважно, христианин он или нет.

— А разве моя мама не христианка?

— Я не знаю.— Она сделала глоток пи­ва.— Вы считаете, что да?

Он вспомнил свою странную мать, кото­рую давно уговаривает показаться психи­атру.

— Мама просто чужда условностей, — ска­зал он, сам уловил стальную нотку в своем голосе и почувствовал, как на спине у него выступил пот. Хотя странности его матери вызывали у него смущение и стыд, он не позво­лит другим унижать ее. — Но она самый свет­лый и достойный человек из всех, кого я знаю.

Брови Мэри Бет шевельнулись в удивлении.

— Тогда почему ваш отец…— Она осек­лась, покраснела и покачала головой. — Нет, ничего.

— Что вы хотели спросить? — произнес он жестко, не обращая внимания, что музыка из­менилась и мелодия песни Элтона Джона по­плыла над толпой.

— Ничего.

— Продолжайте, раз уж начали.

— В самом деле, Чейз, это была всего лишь глупая мысль.

Он почувствовал, как ладони его непроиз­вольно сжались в кулак.

— Что вы хотели узнать о моем отце?

Нервно облизнув губы, она на секунду от­вела взгляд в сторону, прежде чем вздернуть подбородок и встретиться с ним взглядом. Любопытство и что-то еще, более мрачное и холодное, читалось в этих невинных карих глазах.

— Тогда почему ушел ваш отец?

Вопрос, который преследовал Чейза всю жизнь. Почему? Его опять посетило чувство вины. Возможно, из-за него? Из-за того, что он не смог спасти своего младшего брата?

— Я не знаю,— честно признался он, вновь чувствуя себя беспомощным пятилетним маль­чиком.— Но думаю, в основном из-за Бадди, моего младшего брата…

— Да, я знаю.

— Когда с Бадди случилось несчастье, отец принял поспешное решение. Он однажды ушел на работу и больше не вернулся.

— Неужели вы не получаете никаких вестей от него? Он же ваш отец.

Чейз испытал знакомую щемящую боль в сердце и поступил так, как только мог в этой ситуации. Поспешно вылив в горло содержи­мое своего бокала, он решил не отвечать, не думать о причинах, заставивших Фрэнка Мак­кензи бросить семью. Чейз нередко думал об этом, как и о том, что сталось с Бадди. Но эти темы сделались запретными в доме, и каждый раз, когда он отваживался упомянуть о Фрэнке или Бадди при Санни, она замыкалась на дол­гие часы, как улитка прячется в свою раковину.

— Пойдемте, а то содовая вашей матери совсем выдохнется. — С предупредительной улыбкой, которую он вырабатывал годами, Чейз проводил Мэри Бет к тенту, под которым по-прежнему сидела чета Спирсов, и подал миссис Спирс воду.

— Спасибо,— поблагодарила она за это скромное проявление доброты.

Чейз вежливо кивнул, мысленно приказав себе сдерживаться и не поддаваться вспышкам гнева, как это часто делал его брат. Здесь был вовсе не место для воспоминаний, но любопытство в глазах Мэри Бет, когда она загово­рила о его семье, память о дохлой кошки о том, как дамы из прихода преподобного отца Спирса пытались вынудить маму отказаться от своих детей, мешали ему успокоить­ся. Он не в первый раз за эти годы подумал о том, уж не Спирс ли стоял за спиной стреляв­ших, изрешетивших вывеску о хиромантии. И наигранное самообладание Чейза испари­лось ко всем чертям, хотя он и продолжал любезно улыбаться миссис Спирс.

— Теперь, если вы не возражаете, я бы хотел потанцевать с Мэри Бет.

— Об этом не может быть и речи! — от­ветил преподобный, вытирая салфеткой соус с губ.

— Ей больше восемнадцати, и она вправе решать сама, не так ли?— Он вновь блеснул своей неизменной улыбкой.

— Она не будет участвовать в этом гедони­стическом ритуале,— прошипел Спирс, и губы его побелели. — Это деяние сатаны.

— Мэри Бет, сядь, — тихо приказала Эр­лин.

Мэри Бет попыталась освободить пальцы из руки Чейза, но он держал их мертвой хват­кой.

— А что вы сами скажете, Мэри Бет? Не пристало решать такой сложный вопрос за вашей спиной. Будете ли вы танцевать со мной?

Она мучилась.

— Пожалуйста, не надо, Чейз!

— Как, вы не хотите танцевать со мной?

— Дело не в этом, но…

— Довольно! — Опершись руками о стол, протестантский священник поднялся в свой полный рост — шесть футов три дюйма. С яст­ребиными чертами лица, крупными кистями рук и голосом, громоподобным и тихим одно­временно, он производил сильное впечатление. Он смотрел на Чейза сверху вниз, в воздухе разлилась ненависть.

— Вы слышали, Маккензи. Она не хочет танцевать с вами.

— Я думаю, она в состоянии ответить сама.

Толпа затихла, разговоры прекратились, кубики льда перестали позвякивать в стаканах. Танцоры остановились, и даже хорошо зна­комая мелодия из репертуара группы «Битлз» смолкла, так как музыкант снял пальцы с кла­виш.

Чейз чувствовал, что взгляды всех устреми­лись на него; они, казалось, прожгли его взя­тый напрокат смокинг. Рекс Бьюкенен, самый богатый человек в округе, перед которым, воз­можно, ему придется предстать до того, как он сдаст экзамен в адвокатуру, Джейк Бертичелли и Элиот Барнес, влиятельные местные адвока­ты — все были здесь. Все смотрели на него. Предполагалось присутствие губернатора. Будь осторожен, предупреждал его внутренний голос, не надо взрываться. Слишком непросто было оказаться здесь. Не стоит портить свое будущее из-за этого лицемера, считающего се­бя выше тебя и твоей матери.

— Мэри Бет, собери вещи,— тихо прика­зал Спирс. Он бросил взгляд на толпу, пони­мая, что стал центром внимания. — Эрлин, я думаю, нам пора ехать.

— Не раньше, чем вы потанцуете со мной. — Пальцы Чейза вцепились в руку Мэри Бет.

— Ни в коем случае, сын мой. Если вы думаете, что моя дочь будет танцевать с сыном женщины, которая занимается колдовством и сатанизмом…— Спирс овладел собой и про­чистил горло. Его ярость быстро спряталась под маской сострадательного смирения: — Послушайте, сын мой, я думаю, не стоит устраи­вать сцену. В конце концов, это праздник наше­го многоуважаемого Судьи и его очаровательной супруги.

— Вы оскорбили мою семью,— напомнил Чейз.

— Вы ошибаетесь, сын мой. Я денно и нощно молюсь за вашу мать и за те заблудшие Души, что вверяют себя ей, вместо того чтобы идти истинным путем за Господом нашим Иисусом Христом. Каждую ночь я склоняю коле ни перед алтарем нашего возлюбленного Отца и Молюсь, чтобы она отступилась от сатаны и перестала платить дань Люциферу.

— Она не нуждается в ваших молитвах.

— Она погибшая женщина, сын мой.

— Катитесь к черту!

Бриг все сразу понял. Он видел Чейза с Мэ­ри Бет и заметил, как вспыхнули глаза брата. Его брат, черт побери, видимо, повредился в уме. Этим людям нужен лишь повод, чтобы поставить на место строптивых Маккензи, а если Чейз закатит сцену на вечере у Судьи, то он может проститься с карьерой юриста в сво­ем округе, а может быть, и в Портленде. Идиот! Бриг перемахнул через стул, чтобы встать рядом с братом.

— Полегче,— посоветовал он брату.

— Это не твоя драка. Бриг широко улыбнулся.

— Конечно, моя! Они все мои в нашем округе.

— Послушайте, не будем портить вечер,— вмешался подошедший судья Колдуэлл, про­сительно вскинув руки, хотя его маленькие глазки так и метали громы и молнии. Его жена Джеральдина быстро подошла к пианисту, из­рекла краткую директиву, и вскоре мелодия «In the Mood» зазвучала в ночном воздухе.

— Вы заплатите за это оба,— предрек пре­подобный Спирс, ведя свою жену и дочь через нарядную толпу гостей.— Судный день неда­лек.

Бриг фыркнул.

— Тогда и свидимся.— Он взял виногради­ну с ближайшего столика и бросил ее в рот.— Ну, парень, ты сумел произвести впечатление.

— Не трави душу. Сам не знаю, что на меня нашло! — Чейз нетерпеливо взъерошил волосы.— Возможно, я сам себе перекрыл кис­лород. — Он взглянул на группу адвокатов, работавших на Джейка Бертичелли, но они отвели глаза в сторону.

— Возможно, и нет,— попытался утешить его Бриг.— Кому-то может понравиться юрист, у которого хватает мужества проти­востоять этому помпезному ослу.

— Но большинству это вряд ли понравит­ся.

Теперь, когда гости вернулись к разговорам и напиткам, Чейз слегка расслабился.

— Кажется, я потерял свою девушку.

Мэри Бет бросала беспокойные взгляды че­рез плечо, но после резкого замечания матери заторопились прочь.

— Это она тебя потеряла.

— А где твой ангел?

— Энджи?— Бриг ухмыльнулся.— Она в комнате для дам.

— Я подумал, нельзя ли потанцевать с ней.

— Тебе придется вставать в очередь.— Бриг сунул руку в карман за сигаретами. Как он и предполагал, не следовало приходить сю­да.

— Это тебя тревожит?

Бриг вытряхнул из пачки сигарету.

— Здесь все меня беспокоит.— Сложив ла­дони чашечкой, чтобы прикрыть пламя, он вдруг заметил, как что-то белое мелькнуло возле кустов роз, и вздрогнул, когда разглядел Кэссиди и какого-то рыжего парня, имени которого он не знал. Рыжий настойчиво пытался завязать с ней разговор, а Кэссиди, судя по всему, к этому вовсе не стремилась.

— Интересуешься младшей?— съязвил Чейз, когда Бриг с отвращением выпустил струйку дыма.

— Какой еще младшей?

— Не строй из себя дурака. Ты знаешь, о ком я говорю. О Кэссиди Бьюкенен. Ты искал ее с той минуты, как вошел. Хотя ее сестра и висела на тебе. Когда ты увидел, что Кэссиди танцует со мной, я думал, ты дашь мне по морде.

— Ты слишком стар для нее,— заметил Бриг.

— Да и ты тоже, пожалуй.

— Мне все равно.

— Черта с два. — Чейз потер подборо­док. — Будь поосторожнее, Бриг. Женщины и любят подобных колебаний. Между прочим, она беспокоилась о тебе. Клянется, что Джед и Бобби жаждут твоей крови.

— Что еще новенького?— Бриг пытался сохранить равнодушный вид.

— Ты небезразличен Кэссиди Бьюкенен.

— Я же говорил, что меня не интересует ни одна из сестер Бьюкенен.

Кэссиди почувствовала, как теплая ладонь легла на ее руку, и оглянулась.

— Потанцуем?— спросил Бриг, чьи паль­цы, казалось, оставляли горячие следы на ее коже.

— Нет,— ответила она быстро.— Вам луч­ше уйти. Джед и Бобби настроены воинственно.

— Я слышал.

Она подняла на него умоляющие глаза.

— Они опасны.

— Ерунда. Просто-напросто сопляки.

— Не говорите этого им.

— Ну что, потанцуем?..

Сердце ее подпрыгнуло при воспоминании о том, что Энджи решила выйти за него замуж. Мысли ее были в полном разброде.

— Думаю, не стоит.

— Но вы танцевали с Чейзом.

— Иначе он бы вывернул мне руку.

Бриг улыбнулся.

— Стало быть, это помогает? — Он крепче сжал ее руку.

Сердце у нее гулко стучало. Он явно не собирался отставать.

— А как же… как же Энджи?— спросила она глядя ему прямо в глаза.

Что-то изменилось в его взгляде, словно она напомнила ему о чем-то неприятном.

— У нее и без меня поклонников хоть от­бавляй.

— Мне кажется, она хочет быть с вами.

— Ничего, она подождет, — сказал он гру­бо и вместо того, чтобы вывести ее на танц­площадку, потянул за собой в ближайшие ку­сты, потом еще дальше, на безлюдную лужай­ку, где остановился и крепко обнял. Подняв к себе ее подбородок, Бриг, проклиная самого себя, накрыл губами ее рот. От него пахло табаком и спиртным, и он прижимал ее к себе так крепко, что она почувствовала, как его тело охватило желание. Мгновенно вспыхнув и потеряв над собой всякий контроль, она це­ловала его до тех пор, пока не начала зады­хаться. Но остановиться не могла.

Музыка давно смолкла, тени стали темнее, а он все так же крепко сжимал ее в объятиях и жадно целовал, и руки его скользили по ее спине.

Наконец он с тяжким вздохом оторвал свой губы от ее, и тот же самый темный ангел, которого она замечала и прежде, мелькнул в его взоре. Прижавшись лбом к ее лбу, он прошептал:

— Нет, нет, нет.

— Что нет? — Она еще не пришла в себя от смены чувств, когда он отыскал ее в толпе, вывел на эту уединенную лужайку и прижимал к себе так крепко, словно желал слиться с ней навсегда. Теперь он спорил с самим собой.

— Я хотел, чтобы ты знала что все кончено.

— Кончено что?

Он заглянул ей в глаза, и она прочла в них отчаяние.

— Все! Ты и я — между нами не может быть ничего. Мы знаем это. Оба. Тебе нужно то, чего я не могу обещать. Хотел бы, глядя на тебя, но не могу. Черт побери, Кэсс, я тебе не подхожу, и даже этого разговора не должно было быть.— Она хотела запротестовать, но он удрученно покачал головой.— Я больше не буду работать у твоего отца.

— Нет! Но почему?

— Есть причины.— Голос не повиновался ему, и он поднял глаза к темно-серому небу, по которому безмолвно катились черные тучи, за­крывая звезды.— Есть вещи, которые ты обо мне не знаешь. Не хочешь знать. Вещи, ко­торые…

— Мне все равно…

—…Узнаешь,— договорил он голосом ус­талым и тихим, словно ветер, пронесшийся среди ветвей. В темноте он казался старше своих девятнадцати лет, будто уже устал от Жизни.

— Почему ты не расскажешь мне, чтобы я сама могла судить? — Но в действительности она не хотела ничего знать, не хотела слышать страшного признания, что он уже делал все это с Энджи, что они уже любовники, что он действительно собирается жениться на ее сводной сестре. С болью в сердце она поняла, что он отошел к Энджи, не просто соблаз­ненный ею, но и влюбленный в нее — как и все остальные…

— Ты слишком молода, Кэсс.

— А ты боишься! — Она оттолкнула его, испив полную чашу унижения и муки, прежде чем горячие слезы, закипевшие у нее на глазах, полились по щекам.

— Боюсь чего?

— Меня.— Она ткнула пальцем в свою трогательно маленькую грудь.

Бриг крепко обхватив ее запястье. Он улыб­нулся, но спорить не стал:

— Я просто подумал, что должен прос­титься…

Лишенная последней надежды, зная, что ее глупые детские мечты развеялись в дым, она вырвала руку.

— Катись ко всем чертям! — крикнула она, сама удивившись своей злости и, отшатнув­шись, шагнула в темноту.

— Поверь мне, я уже нахожусь среди них. — Его слова догнали ее, но она не ос­тановилась, не стала слушать. Ковыляя по парку в этих дурацких неудобных туфлях на высоких каблуках, она проклинала себя за то, что встретила Маккензи, целовалась с ним и была настолько глупа, что отдала ему свое сердце.

Глава 9

Бац!

Боль точно взорвалась в затылке у Брига. Голова его резко откинулась назад. Он свалил­ся с мотоцикла и ударился лицом в жесткий гравий. Рот Брига был полон крови, и он ниче­го не мог различить вокруг.

— Где она? — Голос Джеда Бейкера донес­ся сквозь боль, пронзившую голову Брига.

Он почти потерял сознание. Наконец с тру­дом поднял голову. Над ним высился Джед, чей силуэт был обрисован слабым светом из окон фургона. Тяжело дыша, с лицом перекошенным от злобы и ненависти, он прорычал свой вопрос Бригу. Зубы его блестели в туск­лом свете, бейсбольная бита была зажата в ог­ромном кулаке.

— Энджи. Где она?

— Тебе-то что?

— Ты, вонючий ублюдок, ответишь мне где она?

Бриг уже поднялся на ноги, но голова по прежнему кружилась.

— Не твое дело!

— Нет, мое. Оставь ее в покое! Ты слы­шишь?

Джед уже снова занес над ним биту, но Бриг опрокинулся на бок. Дубинка оцарапала ему плечо, затем тяжело ударилась о землю.

— Ты ее не получишь! Она моя!

— Лучше ей сам об этом скажи. — Бриг стал подниматься с земли, но получил тяже­лый удар в спину, прямо по позвоночнику. Боль пронзила его, отдаваясь в мозгу. Он упал на колени. Острый гравий врезался в кожу сквозь ткань джинсов.

Джед засмеялся, цедя воздух сквозь зубы.

— Ты, сын индейской шлюхи, на всю жизнь запомнишь меня!

Разъяренный Бриг взвился, точно пружина, железными пальцами вцепился в рукоятку би­ты и коленом ударил Джеда в пах.

Тот с воем повалился на землю. Бриг вырвал биту у него из рук и с размаху опустил на плечо Джеда. Джед взвизгнул, словно собака, получившая заряд дроби. Бац! Бита прошлась по ребрам Джеда, ломая их. Тот завопил:

— Берегись, Маккензи! Я тебя по судам затаскаю.

Но Бриг уже закусил удила. Плюх! Нос Джеда хрястнул. Он с воем рухнул на землю, закрыв ладонями лицо, рыдая как ребенок и умоляя Брига остановиться. Кровь лилась по его толстым пальцам.

— Ты это заслужил, подлый сукин сын! — Тяжело дыша, с потным лицом, Бриг занес биту над головой Джеда, намереваясь покон­чить с ним навсегда.

— Остановись!— Голос Санни прорезал темноту.— Бриг! Остановись немедленно.

Первые крупные капли дождя забарабани­ли по листве деревьев.

Пальцы Брига крепче обхватили скользкую деревяшку.

Джед, сжавшись, бормотал что-то невразу­мительное. Он плакал как ребенок, истеричес­ки всхлипывая. Кровь текла у него из сломан­ного носа и изо рта.

Бриг выпустил биту из рук.

— Убирайся отсюда, скотина!

— Ты за это ответишь.

— Проваливай к чертовой матери!

Санни поспешно сошла со ступенек и в ужа­се взирала на обоих парней. Ее длинные пря­мые волосы, черные, чуть тронутые сединой, Рассыпались по плечам, а свободное одеяние из оленьей кожи развевалось по ветру.

— Я вызову «скорую помощь»,— наконец очнулась она.

— Нет! — Джед с огромным трудом под­нялся на ноги и пошатнулся.

— Ты ранен. Вы оба ранены.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, скво, — заорал он. Слезы бессилия и боли катились по окровавленному, распухшему лицу. — Я собираюсь поговорить с шерифом и подать на тебя в суд, Маккензи. Никто тебе не позволит безнаказанно избивать людей до полусмерти!

— Попробуй,— предложил Бриг почти спокойно.

— Да, попробуй,— глухим голосом про­изнесла Санни и, прежде чем Джед успел от­страниться, как клещами вцепилась в его за­пястье.

— Пусти. — Джед попытался оттолкнуть ее.

Странный огонь вдруг зажегся в ее глазах.

— Да, иди и расскажи властям, пусть все узнают правду. О Бриге. О тебе. Об Энджи Бьюкенен. Эта кровь, — она смахнула капельку с его подбородка, — подтвердит, что ты лжец.

Ее голос дрогнул, и вдруг она… запела на языке, который Бриг считал ирокезским, но не был вполне уверен в этом. Глаза ее закатились, и она стала раскачиваться, словно в гипноти­ческом трансе.

Джед задрожал, как будто коснулся оголен­ного электрического провода. Заунывное пение продолжалось, и он не выдержал.

— Отпусти меня, ты, индейская ведьма! — завопил Джед, выпучив глаза. — Что она дела­ет со мной?

Это было что-то похожее на проклятие, как показалось Бригу, следившему за действиями матери с злорадным удовлетворением.

— Оставь меня в покое, ведьма!

Заунывное пение продолжалось, и голос Санни перекрывал налетевший порыв ветра, закружившего сухие листья вокруг их ног, и шум незаглушенного мотоцикла, брошенно­го на гравий.

Джед едва вырвался из цепких рук Санни.

— Идите к черту! — хриплым, севшим от ужаса голосом заорал Джед и кинулся бежать. Несколькими секундами позже донесся звук мощного мотора его «корветта», подобный ре­ву разъяренного зверя, и шины зашуршали по гравию. Вскоре шум мотора затих в ночи.

— Пропади ты пропадом,— сказала Санни тихо.

— Что это было?— в изумлении спросил Бриг у матери. Она, подняв руку, дотронулась до его лба.

— Надо учиться побеждать врагов голо­вой, сынок, а не кулаками.

— Ты дурачишь людей, мама.

— Только когда обстоятельства вынуждает. — Ее темные глаза были спокойны. — Но предвижу беду на твоем пути, Бриг. Гораздо большую, чем этот ничтожный мальчишка.

— Перестань, мама. Ты начинаешь верить свою собственную игру.

— Я действительно верю.

— Это нелепо.

— Я бы так не сказала. С Джеда надо было сбить спесь, но то что я предвижу в твоей судьбе, в судьбе Чейза, пугает меня куда больше.

— Кажется, ты не просто сбила с него спесь.

— Да, я добивалась большего.— Она по­глядела на дорогу, и на ее обычно гладком лбу появились морщинки. — Теперь он никогда не будет больше задираться…

— Послушай, я не верю, что со мной или Чейзом может что-то случиться, — солгал Бриг, вытирая пот со лба, и почувствовал, что несколько капель дождя упали ему на голову.

— А зря!

— Мне надо идти.

— Подожди! — Она взглянула на небо, хмурясь при виде черных туч, закрывших лу­ну.— Ты должен рассказать мне о вечере у Колдуэллов. Ты вернулся что-то слишком рано.

— Там было скучно.

— И там что-то случилось.

— Это догадка или одно из твоих видений.

Санни скрестила руки под грудью и нахмурилась.

— В следующий раз я прокляну тебя, сказала она как будто в шутку, но смеха не было в ее голосе. Поджав губы, она смотрел на залитую кровью бейсбольную биту.

— Правильно, кое-что произошло, но ни­чего серьезного, — опять солгал он. — Никто даже полицию не вызывал. — Он стряхнул куртку и подошел к мотоциклу. Были неприят­ности покрупнее, чем несколько оскорблений в адрес Санни или удары этой чертовой бейс­больной биты. Он подумал о Кэссиди и ис­пытал глубокое чувство вины. Черт побери, эта девчонка ухитрилась-таки завладеть его душой. А Энджи? Она вела себя странно сегод­ня. Куда делось ее обычное легкомыслие и без­заботность? Она казалась почти мрачной, то цепляясь с печальной обреченностью за него, то кокетничая и танцуя с парнями, которые следовали за ней целой стаей. Потом, когда Бригу надоели возлияния и вся эта чванливая расфуфыренная публика, он постарался угово­рить ее уйти. Она согласилась, и они пошли в сторону от главного дома по тропинке между деревьями. Неожиданно она заплакала и потя­нула его в уединенное место за оранжереей.

— Что-нибудь не так? — спросил он осто­рожно, не доверяя ей.

— Все, все не так, — ответила она грустно.

Он не поверил ей. Весь мир лежал у ног Энджи Бьюкенен. Но слезы текли по ее хоро­шенькому личику, и он понял, что с ней дейст­вительно что-то случилось. Но ее переживания почему-то совсем не трогали его.

— Помоги мне, Бриг.

— Как? Обними меня.

— Энджи, не надо, я думаю, пора ехать домой.

— Погоди, еще рано.— С выражением, по­хожим на отчаяние, она спустила лиф своего пышного ярко-розового платья, обнажив одну из своих восхитительных грудей.

— Ради Бога, Энджи, перестань!.. Оденься сейчас же. Нас могут увидеть.

— Пожалуйста, Бриг,— прошептала она, беря его руку и прижимая к своей горячей упругой груди, чтобы он понял, что ее соски затвердели в ожидании, чтобы он чувствовал, какой пожар горит под ее кожей. Ему было девятнадцать, а она была так соблазнительна.

— Тебе будет хорошо,— опять прошепта­ла она.— Как раньше…

Кровь застучала у него в висках. Ее кожа была словно гладкий шелк, и он лишь огром­ным усилием воли отвел руку. Но она была настойчива, положив его руку на другую грудь, помогая ему отогнуть материю платья, чтобы обе прелестные округлости стали видны в слабом лунном свете.

— Я же нравлюсь тебе. Я знаю, что нрав­люсь. Я помню…

Бриг испытывал жгучее чувство стыда, но сердце его беспокойно стучало в предвкушений наслаждения. Его мужское естество предало его и пришло в движение, когда она придвинулась ближе, целуя его прямо в губы, а ее обнаженные груди терлись о его рубашку. Дразня, возбуждая… Он мгновенно забыл обо всем, кроме собственного желания растворить­ся в ней. Он уже проявил рыцарство и благо­родство, сказав Кэссиди, что больше не уви­дится с нею, так почему бы не взять то, что Энджи предлагала с такой настойчивостью? К тому же он уже был почти близок с нею, когда она позволила ему увидеть себя обна­женной… Почти.

О, черт, он ведет себя, как неразборчивый жеребец. А тут еще Кэссиди! С тех пор как он убедился в том, что нравится младшей сестре, его сексуальные фантазии переместились на нее. А ей едва стукнуло шестнадцать! Она была слишком юной для него, слишком наивной и чистой, заслуживала лучшего, независимо от того, какие чувства он испытывал к ней и к Энджи… Да, она заслуживала лучшего. Сжав зу­бы, он отпрянул от Энджи.

— Не думаю, что это хорошая мысль.

— Конечно, хорошая.

— Оденься. Я отвезу тебя домой.— Он закрыл глаза, стараясь стряхнуть наваждение, и попытался мыслить трезво. Через несколько секунд, когда он открыл глаза, ее газовое платье уже лежало на траве, словно розовая лужица, а сама она стояла перед ним в одних лишь розовых кружевных трусиках, низко спущенных на бедра.

— Оденься,— повторил он, но голос его звучал хрипло и неубедительно. Она подошла к нему, рот ее был влажен и полуоткрыт. Встав на цыпочки, она обхватила его за шею и поцеловала, в то время как ее груди продол­жали тереться о его рубашку.

— Женись на мне, Бриг,— прошептала она ему на ухо и соблазнительно прижалась бед­рами к предательскому вздутию на его джин­сах, потом обвила ногой одну из его ног и ста­ла медленно двигаться вверх и вниз по его бедру, оставляя влажный, горячий след — след, запах которого он чувствовал до сих пор. — Женись на мне, и я буду твоей навеки…

Сейчас, когда он отошел от матери и занял­ся валявшимся на гравии мотоциклом, он уже знал, что предпринять.

— Бриг! Не надо…

— Потом, мама.— Не обращая внимания на усилившийся дождь, он оседлал мотоцикл и помчался в город. Ему надо было свести кое с кем счеты.

— Клянусь, что задушу его голыми руками! — Таким пьяным Кэссиди еще никогда Деррика не видела. Пошатываясь, он прошел из кабинета в комнату, где застекленные стеллажи с оружием стояли вдоль стен.

— Кого?— спросила она. Ее сердце билось, словно пойманная птичка, пока она шла за ним по дому. Деррик подкатил всего несколько минут назад, причем с таким шумом хлопнул дверцей автомобиля, что она поспешила вниз и обнаружила его в холле, где он кричал и ругался в слепой ярости.

— Маккензи, вот кого.— Он попытался от­крыть стеллаж, но тот оказался запертым. — Сукин сын, — проворчал он, вернулся в каби­нет, рывком выдвинул ящик стола, выбрасы­вая наружу ручки и бумаги до тех пор, пока не отыскал связку ключей, затем, тяжело ступая, прошел туда, где хранилось оружие.

Кэссиди не на шутку испугалась. Никого больше не было в доме. Сославшись на голов­ную боль, она сумела ускользнуть из гостепри­имных объятий мистера и миссис Тейлор. Она едва успела переодеться, как услышала, что разбушевавшийся Деррик входит в дом, спо­тыкаясь, ругаясь и клянясь отомстить.

Бригу!

Он вставил ключ в замочную скважину. Ключ не поворачивался.

— Проклятье!

— Я позову папу,— крикнула она вне себя от страха.

— Валяй. Когда он узнает, что Бриг Мак­кензи трахает Энджи, он его сам на куски разорвет.

Кэссиди почувствовала, что ее сейчас сто­шнит, и оперлась о дверной косяк, пытаясь справиться с собой.

— Ты не можешь быть уверенным в этом…

— Не могу?— Он всунул другой ключ в скважину, но и этот не подошел.— К чер­товой матери все! — Третий и четвертый клю­чи даже не вошли в скважину.— Знаешь, что Энджи сказала мне. Она спит с Бригом чуть ли не с тех самых пор, как он здесь оказался, а может, даже раньше, я не знаю. Возможно, поэтому он и искал работу здесь, чтобы быть поближе к ней.

— Нет!..

— Кэссиди, ты, ей-Богу, как маленькая. Знаешь, каким важным человеком он себя чув­ствует, живя с дочерью самого Рекса Бьюкенена? Его, поди, распирает от гордости. Сколько лет он был пылью у его ног, а теперь вроде как стал равным ему. Это выяснилось, потому что Энджи думает, будто выйдет за него за­муж. — С оскаленными зубами, с яростно вздувшейся веной на лбу, он ударил ногой в дверцу. Стекло разбилось, и он схватил с полки ружье.

Страх сжал ей горло.

— Не смей!..

— Он на ней не жениться. Он до нее боль­ше в жизни не дотронется, это я ему гаран­тирую. — В его глазах горела ненависть. — На этот раз он трахнул не ту женщину!

Кэссиди повисла у него на руке. Деррик был пьян, и ей всей тяжестью своего тела удалось оттянуть его руку и разжать пальцы. Ружье с грохотом упало на пол.

Молниеносно Кэссиди схватил тяжелое ружье и направила дуло в грудь брата. Колени у нее подкашивались, но ей все же удавалось удерживать ствол ружья горизонтально, упе­рев его в плечо.

— Поднимайся наверх, Деррик. Ты пьян, ты буянишь и скандалишь. Это глупо. Поди проспись!

— Что? Неужели ты посмеешь застрелить меня, когда я хочу защитить честь нашей сес­тры? Ты что, рехнулась?

— Пусть Энджи решает сама.

— Бог мой, Кэссиди, ты плачешь, стоит мне застрелить белку или какую-нибудь дра­ную кошку. Ты не посмеешь всадить пулю мне в грудь.

— Я посмею! Клянусь, Деррик.— Сердце ее бешено колотилось, ладони взмокли от по­та, но побелевший от напряжения палец лежал на спусковом крючке.— Я убью тебя, если ты действительно намереваешься пойти на это.

Он схватился за стол и легко вырвал ору­жие из ее рук.

— Ты такая же сучка, как она,— прошипел он. — Тоже цепляешься за этого грязного уб­людка. Прочь с дороги!

— Ты не посмеешь.

— А вот посмотрим.— Он решительным шагом вышел из комнаты, Кэссиди следовала за ним по пятам.— Насколько я понимаю, убрав Маккензи, я сделаю доброе дело для тебя, для себя, для Энджи и для всего этого проклятого города!

— Я позову маму и папу.

— Валяй.

— И полицию. Если что-нибудь случится с Бригом, клянусь, я выдам тебя и…

Он резко обернулся, глядя на нее налитыми кровью глазами.

— Ты не понимаешь, что ли? Бриг Маккен­зи изнасиловал Энджи.

— Изнасиловал?— переспросила она.

— Держу пари. Или ты думаешь, она по собственной воле легла под него?

Лицо Деррика перекосило от отвращения.

— Но она же…

— Да, она кокетничала с ним. Что с того? Она со всеми кокетничает. Но она не хотела этого с Бригом. Он взял ее силой.

— Я… я думаю, все наоборот,— дрожа­щим голосом произнесла Кэссиди. — Я слыша­ла разговор между нею и Фелисити, и Энджи говорила, что хочет соблазнить Брига.

— Ты лжешь, — зарычал он в ярости, нави­сая над ней, словно скала.

— Нет, не лгу. Сам спроси у Фелисити.

Глаза Деррика злобно сузились.

— К ней я обращусь в последнюю очередь.

— Тогда поговори с Энджи! Она тебе ска­жет.

Ноздри его раздувались от ярости.

— Она тоже будет врать, чтобы защитить его. Но поздно. Пора Маккензи заплатить по счетам! — Он вскинул вверх ружье и отпер входную дверь.

Кэссиди обмякла, прислонясь к стене, а он шагнул в ночь. Ноги не слушались ее. Все ее угрозы были бесполезны: ни родители, ни по­лиция не примут их всерьез. У Брига уже были неприятности с законом, а Деррик считался безобидным, просто немного вздорным, изба­лованным парнем, еще не успевшим повзрос­леть. Поэтому он разбил несколько автомоби­лей. Поэтому он нередко участвовал в драках. Поэтому он спал с кем только мог. Никто на него не обижался, кроме Фелисити Колдуэлл, которая сама виновата, что втюрилась в него по уши. И никогда его выходки не имели резо­нанса, поскольку Рекс Бьюкенен охотно отку­пался ото всех, кто имел на его сына хоть какой-то зуб.

Но Бриг Маккензи притягивал к себе беду, словно громоотвод электрические разряды. Власти наверняка перевернут все наоборот, и виноватым в любом случае останется Бриг, а не Деррик Бьюкенен.

Она услышала рев отъезжающей машины Деррика.

— О, Господи! — прошептала она, молясь про себя, чтобы ее брат не застал Брига и Энд­жи вместе.

Она слишком часто была свидетельницей жестокости Деррика, которая усилилась в пос­ледние годы. Он до крови избивал лошадей, стрелял в белок и бездомных кошек, чтобы попрактиковаться в меткости, и даже прижи­гал сигаретами кожу на руке Уилли, получая от этого своеобразное удовольствие. Уилли терпел и молчал, но Кэссиди догадалась, чьих рук это дело, и пригрозила брату, что пожалу­ется отцу, если подобное повторится.

Деррик нагло рассмеялся ей в лицо.

— Хочешь выставить себя дурой? Ты бу­дешь говорить, а я буду отрицать. Даже этот придурок тебя не поддержит.

— Еще как поддержит!

Ухмылка Деррика выглядела зловещей.

— Он меня не выдаст.

— Почему?

— Потому что он извращенец, вот почему. И если он донесет на меня, я донесу на него, а он не хочет, чтобы наш добрый папочка знал, насколько он болен. Иначе он может кончить дни в каком-нибудь учреждении для умали­шенных, плетя корзины, как ему и положено. У него хватает ума понять это.

— Ты омерзителен.

— Это одно из моих ценнейших качеств.

— Уилли не извращенец!

— Нет? — переспросил Деррик, ехидно улыбаясь.— На твоем месте, дорогая сестра, я бы держал глаза закрытыми и рот на замке. Никто не знает, когда Уилли перестанет смот­реть и начнет действовать. Он весьма наблю­дателен, знаешь ли. Он видел тебя в чем мама родила с этой медалькой святого Христофора, и Энджи он видел тоже. Я думаю, ему особен­но нравится красное белье, в котором она час­тенько разгуливает…— Кэссиди вздрогнула. Мысль о том, что кто-то видел ее, заставила ее покраснеть. — Поэтому Уилли будет молчать, если не хочет оказаться в дурдоме.

— Значит, ты угрожал ему? — с ужасом спросила она, впервые осознав всю глубину вероломства своего братца.

— Просто дал ему понять, что мне извест­но о его грешках. Он не настолько тупой, как кажется. Он сразу понял, что должен держать язык за зубами, если хочет остаться здесь. Похоже, он считает психиатрическую лечебни­цу чем-то вроде камеры пыток. Он знает, что может заработать лоботомию или лечение электрошоком или вообще превратиться в по­допытного кролика.

— Вот чем ты напугал его,— догадалась она.

Просто показал парню, в чем его соб­ственная выгода.

— Богом клянусь, Деррик, если ты еще раз сделаешь что-нибудь с ним… Если ты будешь его дразнить, издеваться над ним и мучить его, я дам знать папе, и он мне поверит.

— Нашему папе безразличен самый факт твоего существования. Мне не хочется трав­мировать тебя, но в действительности папа любит только Энджи, потому что она напоми­нает ему нашу мать. Ты знаешь, иногда меня беспокоит, как он смотрит на нее. Как ты думаешь, он может захотеть переспать с соб­ственной дочерью?

— Нет! — закричала Кэссиди, затыкая уши.

— Надеюсь, что нет, потому что мысль довольно чудовищная.— Кэссиди вдруг почув­ствовала, что за обычным желанием Деррика поразить и обезоружить ее скрывалось еще какое-то чувство, что-то мрачное, опасное и злобное. — Но если он дотронется до нее, Богом клянусь, я его убью.— Эта угроза Дер­рика в адрес отца до сих пор звенела в ее ушах…

А теперь он выслеживает Брига. Нет, она должна предпринять хоть что-то. Кэссиди бро­силась к телефону, стоявшему в кабинете, и на­брала номер Брига. Телефон все звонил и зво­нил. Десять раз. Двенадцать. Пятнадцать. Двадцать. В отчаянии она швырнула трубку на рычаг и бросилась искать дополнительный комплект ключей от машины. Гараж находился рядом с конюшнями, и стоило ей отыскать нужный ключ… Она пока не получила права, но умела водить… Ну же. Ну!.. Ее пальцы натыка­лись на карандаши, ручки, скрепки, старые за­писные книжки. Ключей не было. Затем она вспомнила. Связка ключей осталась у Деррика.

В совершенном отчаянии она выбежала из дома навстречу усилившемуся ветру, обыскала все машины, дополнительных ключей нигде не было, выехать со двора она не могла. Ей надо во что бы то ни стало предупредить Брига, нельзя оставлять его в неизвестности! Но как? Где он сейчас?..

С Энджи?..

Сердце ее словно налилось свинцом. Нет, в любом случае она должна попытаться спасти его. Но каким образом? Пешком она не могла уйти далеко. Она обошла стоянку и гаражи, прежде чем остановилась у конюшни. Ее вдруг осенило. Реммингтон! Верхом она могла до­браться куда угодно. Но, собственно, куда?

Где носит Брига?

Так и не найдя ответа на свои вопросы, она с бьющимся сердцем вбежала в конюшню, не имея понятия, куда ехать, но точно зная, что необходимо спешить. Не зажигая света, она сорвала уздечку с гвоздя возле стойла Реммингтона. Никто, даже Уилли, не узнает, что она уехала. Нес­колько лошадей, всхрапывая, шуршали соло­мой в своих стойлах.

— Все в порядке,— прошептала она. Рука, вынырнувшая из темноты, прикрыла ей рот.

Крик замер у нее в горле.

— Ш-ш, Кэсс! Это я.— Голос Брига заста­вил ее сердце застучать еще сильнее.

— Бриг! — прошептала она, когда он опус­тил руку ей на плечо.— Что… что ты делаешь здесь?

— Я должен был встретиться с Энджи.

Сердце ее словно окаменело.

— Но она была с тобой… на вечере.

— Я расстался с нею час назад, за городом, где она припарковала свою машину. Она не хотела, чтобы я завозил ее сюда на мотоцикле.

— Почему?

— Она сказала, что поссорилась с Дерри­ком. Кажется, у вашего брата зуб на меня. Он угрожал Энджи, и с ним даже согласился ваш отец.

— Но она поехала с тобой, тем не менее…

— Да! Ускользнула из дома под каким-то предлогом, сказала, что должна быть у Колду­эллов пораньше, затем встретилась со мной.

— И ты поверил ей! — Кэссиди заметила, как напряглись мускулы на его лице.

— Твоя сестра… она умеет убедить.

— По-видимому, ты недостаточно стоек.

— Просто я считаю, что ничем не хуже вас, богатых!

Кэссиди чувствовала себя так, точно свин­цовая пуля засела у нее в животе. Девушка хотела вырваться, но его пальцы лишь сильнее сжали ее плечо. Она попыталась скрыть рев­ность, прозвучавшую в ее голосе:

— Энджи пока нет дома, а Деррик настро­ен очень воинственно. Он убьет тебя!

— Меня?

В его голосе ощущалась ирония.

—Я не шучу, Бриг. У него ружье, и он внушил себе, что облагодетельствует весь го­род, включая Энджи, если…

— Если что?..

— Если убьет тебя!

— Обычное хвастовство сынка богатых ро­дителей,— изрек Бриг с усмешкой. — Не бес­покойся, ничего страшного не случится!

— Он был разъярен,— сказала она и серд­це ее застучало от страха.— Я ужасно боюсь, что он убьет тебя.

— Пусть только попробует.— Он вздох­нул. — Так где же Энджи?

— Она тебе зачем-нибудь нужна?

— Черт побери, нет,— начал он, затем осекся. — Она просила меня подождать ее здесь!..

— На конюшне?

— Так она сказала. Правда, я немного опоздал, потому что Джед Бейкер пытался отрезать от меня кусочек на память. Кажется, я сегодня на гребне популярности.

— Деррик не шутит.

— И Джед не шутил.

Сдается, он не понимал серьезности ситу­ации и совсем не боялся ее брата. В тусклом свете, пробивающемся из окон, она увидела на его лице следы запекшейся крови после драки с Джедом.

— Послушай, Бриг,— прошептала она.— Деррик напился, а когда он пьян, от него мож­но ждать чего угодно. Держись от него по­дальше.

— Возможно, его стоит проучить.

— Нет, не поможет. Уже пытались. Будь осторожнее. От Деррика можно ждать чего угодно. Мне кажется, ему доставляет удоволь­ствие причинять боль другим людям.

— Пора заняться его воспитанием.

— Не смей и думать об этом.— В отчаянии она обхватила его обеими руками.— Иди до­мой, или нет, куда-нибудь в безопасное место, подальше отсюда. Пусть Деррик протрезвится.

— Чтобы он меня прикончил в следующий раз, когда опять выпьет слишком много?

— Чтобы он отыгрался на ком-нибудь дру­гом.

— Это на ком же? Уж не на тебе ли? — спросил он, и она подняла голову.

— Я сама с ним справлюсь.

— А я нет? — Он снисходительно усмех­нулся, и она почувствовала себя глупой ма­ленькой девочкой, играющей в любовь. Но она ведь не играет, она по-настоящему любит его!

— Деррик… Он любит меня. Он не при­чинит мне вреда. Даже если бы не любил, он боится папу, он знает, что папа не даст меня в обиду.

— И Энджи? — спросил Бриг тихо.

— И Энджи. Папа… он защитит нас. — Ее задели его слова об Энджи.— Почему ты со­гласился встретиться с нею здесь?

— Не надо было,— сказал он со вздо­хом.— Но она была…— голос его звучал еле слышно,— так напугана…

— Чем?

— Не знаю.

— Возможно, она притворялась, — нахму­рилась Кэссиди. Она знала старшую сестру достаточно хорошо и не совсем понимала, что вызвало ее беспокойство; она была уверена, что Энджела Бьюкенен мало чего боялась в жизни.

— Возможно,— голос Брига прозвучал не слишком убежденно, после чего воцарилась ти­шина. Лишь дождь барабанил по крыше…

— А что ты сама делаешь здесь?

— Я… я хотела прокатиться.

— Среди ночи! Под дождем? — Он даже не пытался скрыть своего недоверия.— Это бе­зумный поступок. Даже для тебя.

— Я…

— Что ты? — спросил он, приблизившись к ней вплотную, так, что его горячее дыхание коснулось ее лица.

— Я собиралась искать тебя,— призналась она, осознав, что все еще держит его за руку.

— Меня?

— Я хотела предупредить тебя. О Деррике.

— Я не боюсь Деррика.

— Я же говорю, у него… у него ружье.

— Значит, ты хотела защитить меня? — Его голос стал хриплым, соблазнительным, манящим.

— Он опасен.— Бриг стоял от нее так близко, что она просто задыхалась от желания сжать его в своих объятиях. Удары собствен­ного сердца отдавались у нее в ушах.

— Я тоже.— Сжав в ладонях ее лицо, он поцеловал ее, и пол поплыл под ее ногами. Она открылась навстречу ему, словно цветок на­встречу солнцу. Он обнял ее, и колени у нее подогнулись, тело, казалось, стало мягким и податливым. Его губы были жесткими, го­лодными и жадными.

Ее охватил жар, а его руки только усилили пламя, пылавшее в ней. Люби меня, кричала она безмолвно, пожалуйста, Бриг, люби меня!

Она прижалась к нему теснее, зная, что только его прикосновения могут утолить желание, от которого пот выступил у нее на спине. Он порывисто сдернул с нее рубашку, а она стала расстегивать пуговицы на его ковбойке.

— Кэссиди,— прошептал он, и голос его звучал глухо, словно он хотел остановиться, но не находил в себе сил. Он расстегнул ее лифчик, и ее маленькие груди легли в его ог­рубевшие ладони.— Кэссиди, милая, дорогая Кэссиди!

Его пальцы ласкали ее соски, и они набухли от возбуждения. Пригнувшись, он влажными губами касался ее груди, прижимаясь щеками к ее нежной коже.

Ноющая боль поднялась из ее тайных глу­бин. С губ сорвался легкий стон. Запустив руки в его волосы, она притянула его еще ближе к себе. Он стал нежно покусывать ее сосок, и томительный жар разлился по ее телу. Он целовал ее, сжав в руках ее ягодицы. Боль превратилась в томительное желание, пульси­рующее между ее ног.

Она почувствовала, как расстегнулась пуго­вица на ее шортах, потом услышала потрески­вание, с которым молния на них легко разо­шлась под его рукой. Шорты упали на пол, и Бриг опустился на колени, спрятав лицо на ее животе. Его дыхание обожгло ей кожу.

— Я хочу тебя, Кэсс,— хрипло произнес он, касаясь влажными губами ее атласной ко­жи. Его горячее дыхание проникло за хрупкую преграду ее трусиков, и она задохнулась от возбуждения.

— Я… я тоже хочу тебя, Бриг.

— Нет! — задыхаясь, прошептал он.— Ты даже не знаешь, чего ты хочешь. Тебе… тебе же только шестнадцать!

— Просто люби меня!

— Я… я не могу, я не должен…— прошеп­тал Бриг, подняв к ней виноватые глаза. Он словно желал подавить желание, клокочущее у него в крови.

— Из-за Энджи? — робко спросила она.

— Что? Энджи? — Он как бы очнулся. — Нет… Энджи здесь ни при чем.

— Нет? — переспросила она, испугавшись, что он снова отвергнет ее. Она предлагала себя, свою девственность, а Энджи стояла у нее на пути. Слезы отчаяния застыли у нее на ресницах.— Но ты говорил, что ты и она…

— Я лгал,— сказал он, нетерпеливо отбра­сывая прядь волос со лба. — Я лгал, чтобы ты оставила меня в покое.

— Но я видела вас вместе, у бассейна…

— Ты видела то, что хотела видеть.

Всем сердцем она хотела верить его словам.

Она опустилась на колени рядом с ним и, обхватив ладонями его лицо, поцеловала в гу­бы нежно и страстно.

— Не делай этого, Кэсс,— прошептал он.

Но она не остановилась. Ее пальцы ласкали напряженные мускулы на его руках, затем она сняла с него ковбойку и зарылась лицом в лег­кий пух на его груди. Он застонал, выругался сквозь зубы, затем схватил ее и поцеловал так, словно это был последний поцелуй в его жиз­ни. Она упала на покрытый соломой пол.

Отступлениям и колебаниям больше не бы­ло места. Он взял то, что она так охотно предлагала. Его руки мяли и сжимали ее груди, а губы скользили по ее коже. Она трепетала и уже не думала ни о чем, вся отдавалась своему чувству.

Он сорвал с нее трусики и отбросил в сто­рону, затем скинул с себя ботинки и джинсы. Он стал целовать ее бедра, затем двинулся выше. Дыхание его было горячим, язык влаж­ным, губы настойчивыми. Закрыв глаза, она чувствовала, как земля поплыла под нею, ког­да он целовал ее в самые интимные места. Кровь неслась по венам бешеными толчками в такт его движениям, она извивалась, одержи­мая жаждой, желая того, что не могла назвать, задыхаясь и шепча только его имя.

Внезапно он навис над ней, обнаженный, горячий, жесткий и потный. Она заворожено смотрела в его расширившиеся глаза.

— Скажи мне «нет», Кэсс,— просил он, задыхаясь.Не могу, Бриг.

— Ради Бога, Кэсс…

— Бриг, я люблю тебя.

— Не надо…

— Я всегда буду любить тебя.

Eго лицо исказилось от муки.

— Кэсс… Я не могу давать никаких обеща­ний. О, черт!.. Меня действительно надо бы пристрелить за это… — И затем, разведя коле­нями ее бедра, он уступил нестерпимому жела­нию, от которого у него вздулись вены на шее.— Нет! — простонал он сквозь зубы, но тело его уже не слушало доводов рассудка, и он вошел в нее, прорываясь сквозь преграду ее девства.— Нет! Нет! Нет!

От неожиданной боли у нее перехватило дыхание, и она почувствовала, что безвозврат­но меняется — нет, не тело, а то юношеское состояние души, с которым она так легко, не задумываясь, простилась. Она прижалась к не­му, и он стал двигаться, осторожно, медленно, вызывая у нее головокружение, так, что дыха­ние у нее прерывалось и целый калейдоскоп цветных образов кружился перед глазами. Она почувствовала, что ее бедра оторвались от по­ла, когда она попала в единый с ним ритм. Тела их покрылись потом, и стоны счастья срывались с губ. Казалось, мир кружился все быстрее, и внезапно луна, солнце и звезды над конюшней яркой вспышкой озарили ночь.

Она содрогнулась и крепко прижала его к себе.

— Бриг! О, Бриг! — воскликнула она шепо­том, не узнавая собственного голоса.

— Кэсс,— хрипло прошептал он, содрога­ясь, и упал на нее.

Он лежал, тяжело дыша, сердце его бешено стучало, его пот смешивался с ее. Наконец его дыхание замедлилось, он приподнялся на лок­тях, виновато глядя ей в глаза. Тяжело вздох­нув, он ласковым движением смахнул прядь волос с ее щеки.

Несколько секунд она слышала лишь шум ветра, быстрый стук собственного сердца и ка­пель дождя, барабанящих по крыше конюшни. Притянув его к себе, она положила голову ему на плечо.

Мышцы Брига напряглись.

— О, Боже, Кэсс, что я наделал?

Словно не желая видеть ее, он сомкнул веки.

— Будь оно все проклято! — пробормотал он и стукнул кулаком по полу.

— Бриг?..— Судя по его поведению, он был недоволен собой, да и ею тоже. Вскочив на ноги, он схватил свои джинсы и посмотрел на нее сверху вниз так сурово, что она сжалась под его взглядом.

— Нет! — крикнул он с отвращением к са­мому себе.— Меня мало расстрелять. Меня следует кастрировать! — Одеваясь, он яростно лягнул брикет сена.— Черт побери, о чем я ду­мал?

— Бриг, что с тобой?

— Ты же была девственницей,— сказал он так сурово, словно обвинял ее в грехе.

— Я — да, конечно. А ты разве не знал?

— Да, но я совсем потерял голову. Боже правый! — Застывшим взглядом он уставился в дощатую стену конюшни.— Я просто дурак, Кэсс. Круглый дурак! — Он опять лягнул, на этот раз пустое ведро, которое с шумом пока­тилось по полу и ударилось о стену. Лошади испуганно заржали.— Черт возьми, какая не­простительная ошибка!

— Ошибка? — повторила она, и все поплы­ло у нее перед глазами. Недавнее блаженство сменилось унижением и разочарованием. Она подняла разбросанную одежду и стала оде­ваться. Впрочем, она могла не стесняться, по­скольку он не обращал на нее ни малейшего внимания. Вместо этого он хмуро смотрел в окно, на потоки воды, льющейся с крыши.

— Прости, Кэсс, я не хотел этого…

— Ты что, смеешься надо мной?!

— То есть и хотел, и не хотел… Это была ошибка.

— Тебе не надоело повторять одно и то же? — Гнев захлестнул ее.

—Потому что я знаю!

— Знаешь что?..

Его улыбка была холодной, когда он под­нял свою ковбойку с пола и сунул руки в ру­кава.

— Знаю, к чему может привести беспоря­дочный секс.

— Это было больше, чем секс. Разве не так?

— Не знаю. Вряд ли.

Она подошла к нему и, прижав палец к гу­бам, сказала:

— Не лги мне, Бриг! Все остальное мне безразлично, но не надо лгать.

— Я не…

— Чушь! — Она прижала ладонь к его гру­ди.— Я знаю, что чувствовала я, что чувство­вал ты. — Ее голос дрогнул.

— Ничего ты не знаешь! Для тебя это было впервые, для меня — нет.

— Что ты хочешь этим сказать? — Она почти не дышала, боясь услышать то, что он собирался ей ответить.

Его голос был циничным. Беспощадным.

— Это был просто секс, Кэссиди, не более того. То же самое у тебя будет происходить с десятками других парней…

Ее реакция была мгновенной. Она отстра­нилась и залепила ему пощечину. Звук эхом разнесся по конюшне.

— Никогда!

— Черта с два! — Он потер щеку, и, за­метив боль в его глазах, Кэссиди поверила всем своим наивным сердцем, что он пытался быть благородным.

— Бриг, прости! Я не хотела…

— Расти, Кэссиди, — холодно сказал он, направляясь к двери.— Но не рассчитывай, что я буду помогать тебе.

— Потому что ты любишь Энджи, не так ли? — Она чувствовала себя глупой и наивной.

Он застыл на месте, а когда повернулся к ней, то показался ей постаревшим лет на десять.

— Я не люблю Энджи,— процедил он сквозь стиснутые зубы.— И тебя я не люблю. Я вообще никого не люблю. Именно так мне и нравится жить!

Она почувствовала, что ее как будто удари­ли. Ей стало трудно дышать, в горле пересох­ло, и горячие слезы застыли на ресницах.

— Ты справишься с этим,— произнес он тихо, но слова его прозвучали не слишком убедительно.

— Нет!

— Обязательно справишься. И потом, ко­гда станешь старше, выйдешь замуж за того, кого одобрят твои родители, кто заслуживает тебя.

— Бриг!..

— Я не люблю тебя, Кэссиди. Поэтому не делай меня частью своих глупых фантазий. У нас с тобой ничего не выйдет.

Она смотрела, как он уходил из помещения и прочь из ее жизни. Часть ее существа — та, которая принадлежала наивной маленькой девочке,— съеживалась и умирала, пока дождь растекался и бурлил в грязных водостоках и лошади беспокойно били копытами в своих стойлах. Чего она ожидала? Клятв в вечной любви? От Брига Маккензи? Наивная дурочка! Не следует забывать, что он ждал здесь Эн­джи.

Она услышала, как с громким ревом завел­ся мотор его мотоцикла, так что в ушах зазве­нело, и вскоре звук растаял в шуме дождя.

— Ну и катись отсюда,— прошептала она, хотя в действительности не хотела этого. Если бы он вернулся сейчас, кончилось бы тем, что она вновь стала бы целовать его и заниматься с ним любовью.

Заниматься любовью. Итак, она совершила это. Не ее сестра, а она, она соблазнила Брига Маккензи. От этой мысли что-то переверну­лось у нее в душе. Она подумала об Энджи. Где она сейчас? Почему она хотела встретить­ся с Бригом? Чего гадать? Энджи собиралась снова соблазнить его, но лавры этой победы завоевала ее младшая сестра…

Кэссиди застегнула рубашку и решила больше не думать об этом. Она любила Брига всем сердцем, но не было надежды, что он полюбит ее. Мысли Кэссиди вернулись на зем­лю.

Ведь Деррик все еще разгуливает по окрест­ностям с ружьем! У нее похолодело внутри.

Кэссиди натянула туфли, схватила уздечку Реммингтона и выбежала из конюшни. В тени у входа она заметила какое-то движение и чуть не вскрикнула, когда свет фар осветил ее со стороны дороги. Она застыла на месте как вкопанная. Чья-то незнакомая машина оста­новилась, и из нее, пошатываясь, вышла ее мать.

— Спасибо, что подвезли. — Дена раскры­ла зонт, и машина умчалась прочь, оставив ее лицом к лицу с дочерью под проливным дожем.

— Что, собственно, ты здесь делаешь?

Пришлось лгать.

— Зашла посмотреть на Реммингтона.

— Хм-м. В самом деле?— Дена была не совсем трезва.— Надеюсь, ты не каталась вер­хом ночью под дождем?

— Нет, нет. — Ее трясло. Она хотела спас­ти Брига. От Джеда. От Деррика. От Энджи. От него самого. И не смогла…

Дена погрозила пальцем перед носом у до­чери.

— Оставь лошадь в покое и не стой под дождем. Пошли в дом! — Она вынула соло­минку из волос дочери, и что-то похоже на подозрение мелькнуло в ее глазах.

Кэссиди оставалось повиноваться. Но серд­це ее стучало, словно кузнечный молот, когда они шли к дому.

— Отец дома?

— Нет, был только Деррик, но и он ушел.— Чтобы застрелить Брига! Господи, спаси его!

— Так, значит, Рекс не появлялся?

— Нет.— Какое ей дело до отца в такой момент! Бриг в опасности!

— Лживый негодяй! Ты знаешь, что он сде­лал? Бросил меня на вечеринке у Колдуэллов. Сказал, что выйдет покурить, сел в машину и уехал. Меня в жизни так не унижали! — Дена встряхнула зонтик на крыльце и прошла в холл, споткнувшись о нижнюю ступеньку.— Ничего, я догадываюсь, где он. Поверь мне, он свое получит. А ты,— она повернулась к до­чери,— немедленно иди спать. Уже поздно.

Ну да, конечно. А в этот момент, возмож­но, Деррик уже выследил Брига, прицелился и…

Глаза Дены сузились.

— Что-нибудь случилось? — Она открыла сумочку и стала искать ключи.

Случилось многое. Ладони Кэссиди стали мокрыми от пота.

— Нет, ничего.

— Тогда марш в постель! — Дена уронила ключи от машины, наклонилась, подняла их.— Я скоро вернусь.

— Мама, тебе нельзя уезжать сейчас, ты много выпила и…

— Не спорь со мной.— Дена выпрямила спину, стараясь казаться трезвее.— Я еду ис­кать твоего отца.

— Почему бы тебе просто не подождать его, мама? — Если она поднимется в спальню и заснет глубоким хмельным сном, Кэссиди сможет выскользнуть из дома.

В лице Дены появилось внезапно что-то жалкое.

— Потому что я устала ждать,— сказала она с печальной улыбкой.— Я слишком долго ждала, чтобы твой отец стал относиться ко мне как положено. Пора сказать ему об этом. — Расправив плечи, Дена взялась за руч­ку двери. Ключи зазвенели у нее в руках. — Не жди меня, милая. Иди ложись. Я не знаю, когда вернусь…

— Мам, не надо. Тебе нельзя вести ма­шину…

— Не мешай мне, Кэссиди. Я сама знаю, что можно, а чего нельзя…

Кэссиди не стала терять времени. Она зна­ла, как поступить…

Неважно, что за этим последует.

Глава 10

Прикрывая глаза рукой от дождя, Рекс по­ложил единственную розу на могилу Лукре­ции. Не дождь, а слезы застилали ему глаза, и он только сейчас понял, что выпил слишком много. Следовало быть осторожней. Всегда возникали проблемы, когда он выпивал слиш­ком много…

Глядя на могильную плиту, он закусил под­рагивающую нижнюю губу. Я люблю тебя, Лукреция, мысленно произнес он. Я всегда лю­бил тебя. Но он не был верен ей и в глубине души знал, что она покончила с собой из-за его измен. У Лукреции был свой кодекс чести, и, хотя она не хотела его в постели, ей было больно, когда у него появились другие женщи­ны, большинство из которых ничего не значи­ли в его жизни.

Кроме одной.

А теперь еще эта напасть!.. Для него стало пыткой видеть Энджи каждый день, наблю­дать, как она превращается в женщину, на­столько внешне похожую на мать, что он ис­пытывал даже неловкость. Иногда, когда она заходила в комнату, у него перехватывало ды­хание и казалось, что он видит свою жену или призрак своей покойной жены. И тогда насту­пал болезненный момент, и годы поворачива­лись вспять, и он забывал, что Энджи была его собственной плотью и кровью. Реальность и фантазия сливались воедино, и он хотел — да, черт возьми, хотел! — чтобы она была его любимой женой.

— Прости меня,— прошептал он, как де­лал всегда, кладя розу на могилу Лукреции.— Я принес тебе столько боли и теперь расплачи­ваюсь за это!..

Постояв еще с минуту возле могилы, Бью­кенен зашагал назад, к машине. Он оставил Дену на вечеринке, хотя она думала, что он вышел только выкурить сигару. Без сомнения, она утратила представление о времени. Он по­смотрел на часы, уселся в «линкольн» и выехал из открытых ворот кладбища.

От взрыва задрожала земля. Санни почув­ствовала колебание почвы под ногами, и от страха у нее все замерло внутри. Сквозь пелену дождя она увидела первые отдаленные вспыш­ки пламени. На фоне черных туч искры взлета­ли вверх, словно ракеты во тьме ночи, яркие языки тянулись все выше, достигая небес.

Дождь и пламя. Огонь и вода. Ей стало не по себе, ноги ослабли, и она прислонилась к стене. Бриг, Чейз, Бадди. Им всем суждено умереть… Она знала это. Видения, которые преследовали ее последние несколько месяцев, сбывались.

Она даже не сняла тапочки, не накинула плащ,— просто бросилась к машине. Может быть, еще не поздно. Может быть, она сможет спасти хотя бы одного из сыновей.

— Помоги мне, Господи! — молилась она, захлопывая дверцу старого «кадиллака». — Помоги мне.

Но она знала, что Бог не слышит ее. Он всегда был глух к ее мольбам. Когда она выез­жала, фары осветили дом, и она увидела вывес­ку над дверью, колеблемую ветром, выцвет­шие буквы словно смеялись над нею: «Гадание по ладони. Карты Таро. Духовные консульта­ции Сестры Санни».

Глубоко, в недрах ее сознания, слышался смех и крики. Она с готовностью отдала бы свою жизнь ради спасения сыновей.

— Возьми меня, Боже,— молилась она, разворачивая старый «кадиллак»,— возьми меня, но, пожалуйста, пощади моих сыновей!..

Полночь. Кэссиди шла к конюшне, когда услышала отдаленный гул, достаточно гром­кий, чтобы ее сердце дрогнуло. Впрочем, что бы там ни случилось, сейчас главное — найти Рига. Она выждала двадцать минут после отъезда Дены и находилась уже возле самой конюшни, когда услышала первый скорбный вой сирены, отдаленный и жалобный. Затем к нему присоединились сигналы автомоби­лей — тревожные, пронзительные, разрываю­щие тьму.

Что такое?

Неужели Бриг?..

Деррик, видимо, настиг его. И сейчас он лежит, смертельно раненный, истекающий кро­вью. А виновата во всем она. Потому что не сумела убедить его послушаться ее, не спасла, не защитила.

— Прошу тебя, Господи, не допусти, — шептала она, надевая уздечку на Реммингтона и выводя его из конюшни.

Сирены все еще выли, когда она вышла на лужайку перед конюшней и жеребец, натягивая поводок, потянул ее в сторону.

Седлать его нет времени, подумала Кэс­сиди, подбегая к забору, чтобы сесть на него без седла. Дождь хлестал ее по лицу, когда она, усевшись верхом, дернула поводья. Реммингтон встал на дыбы и сбросил ее, точно пустой мешок. Голая земля неслась ей навстречу. Она вытянула руку, чтобы смягчить падение. Боль пронзила сначала руку. Потом она ударилась головой о твердую землю.

Со стоном она пошевелилась, и дикая боль в запястье заставила ее до крови закусить губу. С трудом переведя дыхание, она все же попы­талась сесть.

Реммингтон поскакал в дальний конец заго­на, всхрапывая, лягаясь. Именно в этот мо­мент она впервые почувствовала запах… Нет, сначала лишь намек на запах дыма. Видимо, дождь заглушал его. Она принюхалась. Пожар!

Превозмогая боль, Кэс