/ Language: English / Genre:antique,

101. Серый туман

Лотош Евгений


antiqueЛотошЕвгений1-01. Серый туманenЛотошЕвгенийcalibre 0.8.5815.7.2012383542c7-d33a-45d4-a931-f4608cbdd5901.0

Евгений Лотош

Серый туман

Часть первая. Мертвая зыбь

Часть вторая. Шквал

Часть третья. Серый туман

Послесловие

24.11.1561, понедельник

– И все-таки я не согласна.

– С чем, Ната?

– С тайной.

Наталья порывисто поднимается со скамейки. Зябкий и сырой предзимний ветер дергает подол ее длинной, до щиколоток, юбки, выдергивает из-под крапового берета непослушную каштановую прядь, забирается за отвороты легкого пальтишка. Под старыми изношенными ботами хлюпает грязь, перемешанная с гнилыми опавшими листьями. Однако молодая женщина не обращает на холод и слякоть никакого внимания.

– Понимаешь, Джао, нельзя оставлять такие вещи лишь для себя, – твердо заявляет она. – Да, ты вырос на юге, где совсем другие понятия об эгоизме и смысле жизни, но ведь ты добровольно приехал в Ростанию. Ты сумел понять, что наш путь, путь народной справедливости, куда лучше и достойнее. Так пойми же и то, что сила – любая сила! – прежде всего должна служить народу. Особенно такая, как... как...

– Как сила Хранителей, – подсказывает мужчина.

– Пусть так. Вы должны передать ее людям. Обязательно!

– Конкретно кому?

– Что?

– Кого именно ты имеешь в виду под "людьми"? Я ведь не могу выйти на улицу, схватить за рукав первого встречного и начать рассказывать ему все подряд, верно? Меня в лучшем случае матом обложат, а в худшем можно и по морде схлопотать. Так с кем мне говорить?

– Ну... – девушка колеблется. Собеседник смотрит на нее с легкой полуулыбкой. – Ну, скажем, Народному Председателю. Вы же можете с ним встретиться?

– В любой момент. Ты согласилась бы, чтобы мы передали свое могущество Железняку? После всего, что о нем прочитала в самиздате и наших материалах?

– Он умер восемь лет назад!

– Но Хранители появились еще при его жизни. Окажись на месте Болека Славовича другой человек, сила вполне могла оказаться в руках Железняка. И тогда, вполне возможно, тиран здравствовал бы до сих пор. Ната, пойми – наша организация существует уже двенадцать лет, и мы очень внимательно наблюдаем за теми, кто стоит у власти. Железняк – не монстр, прилетевший из космоса. Он родился и вырос на нашей планете. И люди, которые его окружали, в том числе Майский, до сих пор у власти и никуда не делись. Возможно, они не такие хладнокровные убийцы, как Железняк, но в остальном ничем не лучше. Нашу силу они обратят не на улучшение жизни людей, а на уничтожение Сахары. И когда Народная Республика установится и там, людям на всей планете станет жить куда хуже. Впрочем, я повторяюсь, да и говорим мы не о том. Ната, тебе следует подумать о себе. Прямо сейчас.

– Ты серьезно говорил... насчет засады?

Джао стремительно поднимается со скамьи, шоколадно-черная кожа южанина матово поблескивает в сгущающихся сумерках. Он нависает над девушкой высокой черной башней и осторожно, словно боясь раздавить, обнимает ее.

– Да, тебя ждут возле общежития. Тебе даже с подругами не получится проститься. Но пока я с тобой, Ната, тебе ничего не грозит.

Наталья обмякает в его объятиях и шмыгает носом.

– А кто настучал? – беспомощно спрашивает она. – Ведь все же проверенные ребята...

– Самиздат довольно плотно контролируется общаками. Среди твоих "проверенных ребят" два известных нам сексота. А ты в последнее время слишком большую активность развела. Тебя решили показательно выпороть, чтобы другим урок преподать. Ната, мне очень жаль, что приходится заставлять тебя делать выбор в стесненных условиях, но так уж сложилось.

– А если я откажусь? У меня ведь диплом на носу...

– Мы сделаем все, чтобы ты не пострадала слишком сильно. Мы можем смягчить последствия, но из института тебя отчислят наверняка, да и из Молстропа выгонят. В любом варианте диплом тебе уже не светит. Но мы не сможем защитить тебя полностью. Ната, почему ты колеблешься? Ты хочешь счастья для всех и каждого, а мы предлагаем возможность его дарить. Почему ты отказываешься от своей мечты?

– Я... – Молодая женщина слегка отстраняется и смотрит на мужчину снизу вверх. – Я не знаю. Все так неожиданно. Меня ведь никто никогда особенно не замечал, и в активистках я никогда не ходила. А тут такое... Я не справлюсь, Джао, я точно не справлюсь.

– Робин не ошибается. Справишься. А я тебе помогу.

– Кто такой Робин?

– У-у... сложная история, в общем. Узнаешь, когда согласишься.

– Я... я должна подумать. Еще немного...

Она высвобождается из объятий мужчины и, съежившись и засунув руки в карманы, медленно идет по пустой аллее в сторону выхода. Джао несколькими размашистыми шагами догоняет ее и пристраивается рядом.

– Сложись все иначе, тебя дали бы достаточно времени на раздумья, – негромко говорит он, так что слова едва слышны сквозь порывы ветра. – Ты бы успела сдать все экзамены и защитить диплом. Но из-за СОД мы вынуждены действовать быстро. Вся подготовка уже завершена, дело за тобой. Прости, что так получилось.

– Джао, но если я соглашусь, то что с тетей Фимой? Она меня тоже забудет?

– Да, к сожалению. Но ведь вы с ней не виделись уже больше четырех лет, с тех пор, как ты поступила в институт, а письма... Нет, вы не так уж и близки, если не сказать хуже. Робин никогда не отбирает тех, кто сильно привязан к родственникам.

Девушка съеживается еще сильнее и невольно ускоряет шаг, словно хочет сбежать от спутника. Впереди метрах в пятидесяти в сумерках загорается тусклый фонарь над воротами парка. От них по аллее быстро шагает группа – четверо мужчин в теплых осенних пальто и низко надвинутых мягких шляпах. Джао всматривается в них и внезапно резко тормозит. Его рука опускается на плечо спутнице, вынуждая остановиться.

– Что? – встревоженно спрашивает Наталья. – Что-то не так?

– Ната, у тебя еще меньше времени на решение, чем я предполагал. Вон те ребята – из СОД. Вероятно, тебя кто-то проследил сюда.

Девушка охает, прижимая руки ко рту.

– Ната?

Четверо быстро приближаются.

– Вадзима Наталья Константиновна? – резко спрашивает один из них, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. – Служба Общественных Дел. Вы арестованы за хранение и распространение нелегальной литературы. Молодой человек, вы тоже задержаны для выяснения личности. Идите за нами.

Двое мужчин обходят мужчину с женщиной с боков, так что те оказываются в кольце.

Джао поворачивается к Наталье и кладет руки ей на плечи.

– Время для окончательного решения, Ната, – тихо говорил он. – Соглашайся.

Та бросает на людей в пальто ненавидящий взгляд, потом переводит глаза на Джао. Ее растянувшиеся в натужной улыбке губы заметно дрожат.

– Кажется, выбора у меня и не осталось, – произносит она. – Но ведь ты со мной, да?

– Разумеется.

– Тогда согласна.

– Вас что, силой... – голос мужчины в пальто внезапно обрывается, когда четыре тела безвольными мешками падают в осеннюю грязь. Наталья дергается.

– Они... умерли? – с ужасом спрашивает она.

– Нет, разумеется, ничего серьезного. Кратковременная потеря сознания. А когда придут в себя, то забудут последние минут пять. Эффект побочный, но иногда весьма полезный.

– Да уж, совсем ничего серьезного. Совсем ничего... – в смехе девушки слышатся истерические нотки. Джао слегка встряхивает ее.

– Соберись! – в его голосе скрежещут командные нотки. – Нам пора отправляться.

– Куда?

– На Базу. Знакомиться с народом на небольшом банкете в твою честь, а также вводить тебя в курс дела. Добро пожаловать, Суоко ты моя бедная.

– Суоко?

– Помнишь старую японскую сказку, где леший девчонку в дремучий лес завел? Ты сейчас вылитая она: маленькая, одинокая, несчастная и перепуганная. Ну все, все, хватит нам тут мерзнуть. Поехали.

Серая тень незамеченной скользит во все сгущающейся мгле и растворяется в низко нависших облаках. И только предзимний ветер дергает и качает кусты вдоль аллеи, срывая последние листья и швыряя в грязь, где недоуменно шевелятся четверо мужчин в теплых пальто и сбившихся набок шляпах.

Часть первая. Мертвая зыбь

13.10.1581, пятница

Фонари еле светились посреди промозглой вечерней мглы. Серый туман клубился вокруг них, превращая давно знакомую улицу в подобие огромного предбанника, в который с внешнего космического холода ворвались клубы морозного воздуха. Явно холодало, под ногами похрустывали корочки льда. Время близилось к девяти, и улица была пустынной. Поеживаясь в своем еще по-летнему легком платье, Татьяна дробно цокала каблучками по асфальту. Она торопилась поскорее оказаться в теплой квартире, где ее уже, наверное, заждались муж и сын, в кои-то веки взятый на выходные из интерната. По такому случаю Татьяна сразу после работы заскочила в расположенный рядом с ее музеем гастроном, где работала продавщицей хорошая приятельница сестры. У нее в подсобке – совершенно случайно, конечно – завалялся шмат буженины грамм на триста весом. Теперь Татьяна предвкушала, как она приготовит печеную картошку с мясом и как возрадуется желудок отпрыска после двух месяцев интернатской пищи. Она сморщила носик, вспомнив первое и последнее свое посещение тамошней столовой. Нет, больше она ни за что не покажет там еще хоть раз даже кончик своего не в меру чувствительного, по мнению мужа, обонятельного органа.

Сзади раздались мягкие шаги и приглушенный кашель – из-за необычных для октября холодов в последнее время многие ходили простуженными. Мельком оглянувшись, женщина краем глаза уловила, что за ней идут двое молодых мужчин. Они лениво шагали, не оглядываясь по сторонам и вроде бы не обращая на нее внимания, но Татьяне стало не по себе. Она еще прибавила шагу. Впереди в темноте уже светились огоньки в окнах ее дома. Оставалось лишь миновать длинную улицу, с одной стороны которой за забором располагалось старое закрытое кладбище, а с другой тянулась шеренга молодых тополей, отсекая дорогу от панельных девятиэтажек. По дороге к микрорайону уже не первый год обещали пустить автобус, продлив один из маршрутов, но пока что полкилометра от остановки приходилось топать пешком.

 Молодая женщина почти миновала кладбище, когда заметила в десятке шагов, у выломанной секции ограды, силуэты еще двоих. Те неподвижно стояли у столба с потухшим фонарем, почти неразличимые в сумерках, лишь мерцали огоньки сигарет, подсвечивая их профили. Сзади поспешно затопали затихшие было шаги. Двое впереди бросили сигареты на землю и молча двинулись навстречу. Почему-то самым страшным Татьяне показалась окружившее ее мертвое безмолвие. Она попыталась крикнуть, но тишина обволокла ее, сдавила горло и погасила еще не родившийся крик. Парализованная ужасом, она замерла на месте.

Один из подошедших спереди сунул руку в карман и вытащил маленький продолговатый предмет. Щелкнула пружина. В темноте смутно блеснуло лезвие.

– Жить хочешь? – буднично произнес бандит. – Тогда молчи...

Сзади выдернули из руки сумку с заветной бужениной.

– Смотри-ка, мясцо! – загоготал кто-то сзади еще почти мальчишеским, ломающимся голосом. – Пожрем сегодня вечерком!..

Несмотря на вальяжность в голосе чувствовалась нервная дрожь.

– Заглохни, дурак, – сказал первый. – Услышит кто – кишки выпущу. Ну? – придвинулся он вплотную к Татьяне. – Кричать не станешь?

Изо рта у него неприятно воняло чесноком.

Ослабевшая от страха женщина только помотала головой. Непонятно откуда взявшийся густой туман окутал окружающее, скрадывая очертания предметов уже в десятке шагов. Шансов на спасение не оставалось. Если даже и появится кто, только идиот свяжется на свою голову с четырьмя здоровыми мужиками. Разве что в полицию позвонит из автомата... Но пырнуть ножом и раствориться в темноте – и минуты не надо. Неподалеку светились в домах окна, люди в тепле и уюте своих квартир смеялись, ругались, мирились, ужинали, но здесь были лишь темнота и промозглый холод. И смерть.

Главарь медленно, словно гипнотизируя, провел лезвием перед глазами Татьяны. Не в силах оторваться от клинка, она провожала его завороженным взглядом. Под обшлагом толстого свитера на мгновение мелькнула слабо фосфоресцирующая татуировка. Потом нож пропал, а бандит протянул руку и прикоснулся к щеке женщины. Мгновение помедлив, рука поползла вниз. По шее. По плечу. По груди. Она сделала слабую попытку отклониться в сторону, но сзади ее схватили за локти, вывернули руки, потная ладонь зажала рот. Тот, что стоял перед ней, ощерился.

– Не бойся, детка, – прогнусавил он, растягивая слова и явно играя на публику. – Мы не сделаем тебе больно. Наоборот, тебе очень понравится. Правда, пацаны?

Сзади загыгыкали. Все шло по плану. Как обычно, девка даже не пыталась сопротивляться, звать на помощь, бежать. Затащить ее в кусты, по очереди они совершить то, ради чего вышли на улицу, и исчезнуть в большом городе, оставив позади еще один обобранный и изувеченный труп. Город велик, ищи ветра в поле! На их век хватит бессловесных жертв, которые можно насиловать, грабить, убивать. Прохожие? Бараны, стыдливо отворачивающие морды, когда проходят мимо...

– Туда ее! – главарь мотнул головой в сторону пролома в ограде. – Ты, шалава, лучше молчи...

– Эй, мужики, отпустите ее! – чей-то новый голос сорвался от напряжения. С внезапной надеждой Татьяна встрепенулась. Невысокий паренек лет двадцати пяти на вид стоял в нескольких шагах от них, сжимая в кулаке мокрую свежеобломаную палку. Брезентовая ветровка, обтрепанные полотняные штаны и, совершенно не по погоде, легкие сандалии – студент-старшекурсник на практике? – Вы ей, похоже, не нравитесь!

– Да ну? – удивился главарь. – Ты че, сявка, умом двинулся? Ты кого тут мужиком назвал, чмо недобитое? Жить надоело? Кочумарь-ка отсюда, да побыстрее.

Он мотнул головой, и один из подручных угрожающе двинулся в сторону незваного защитника.

– Слушайте, ребята, – быстро заговорил парень, стараясь не выпускать из вида обходящего его по дуге бандита, – вы же все равно засветились. Если уйдете сейчас, это даже на хулиганку не потянет, верно? Вам же лишние проблемы не нужны, да?

Мгновение главарь колебался.

– Точно, пацаны, проблемы нам не нужны, – он осклабился. – Франты – тоже. Кончай его, Сизый.

Бандит прыгнул в сторону паренька, но тот оказался проворнее. Чуть отступив в сторону, пропуская нападающего мимо себя, он с размаху ударил его палкой по запястью. Незадачливый Сизый взвыл, выронив нож и скорчился, прижимая поврежденную руку к животу.

– Я не хочу драки, – парень успокаивающе развел руки в стороны. – Ребята, разойдемся мирно, а? Вдруг еще кто мимо пройдет, вам же хуже...

– Ну, Сизый, ну, фраер бездарный! – просипел главарь сквозь зубы. Одним ловким движением он снова выхватил финку, развернул девушку спиной к себе и упер лезвие в горло. – А вы че встали? Мочи его!

На сей раз паренек не стал ожидать нападения. Он сам бросился к насильникам, странно отведя в сторону локоть руки. Спустя секунду палка, отбив нож, со свистом рассекла воздух и звучно приложилась к скуле одного из бандитов. Уходя от второго ножа, парень перекатом нырнул в сторону, зацепив ногу одного из противников и опрокинув того на землю. Татьяна завороженно смотрела, как незваный защитник вскакивает, поворачивается к нападающим так, чтобы видеть сразу всех четверых и, оскалившись, резко выдыхает воздух.

– Я мастер спорта по самообороне, – процедил он сквозь сжатые зубы. На скулах заходили желваки. – В последний раз предлагаю – разойдемся миром. На хрена вам такие проблемы?

– Ну, сука! – изумленно просипел главарь. – Ладно, мы тебя еще достанем. Рожу твою я хорошо запомню... Айва, пацаны!

И тут Татьяна, наконец оправившаяся от шока, отчаянно закричала.

Автоматическим движением руки главарь вспорол ей горло. Крик женщины захлебнулся, и ошеломленный паренек непроизвольно сделал шаг в ее сторону.

И поднимающийся с земли бандит всадил нож ему под ребра, а наскочивший сзади Сизый с размаху ударил кастетом в затылок.

– Е...ть тебя в рот! – выругался главарь, отталкивая от себя тело женщины, безжизненно оседающее на землю. – Опять лишняя мокруха вышла! Вот теперь точно рвем когти. Кость, че развалился, вставай! Шустрый, тожан у фраера дерни и еще раз его на перо посади для надежности. Сизый, портик прихвати. Да живее, живее!

Невдалеке взвыла полицейская сирена.

– Ну что за невезуха, сплошная труба! – пробормотал главарь, машинально стряхивая кровь с рукава свитера. – Все врассыпную, встречаемся у Зинки. Кто мусорам попадется – я не отвечаю.

Он прыгнул в пролом ограды и растворился во мраке. Его товарищи тоже бросились под прикрытие спасительной темноты. Через пять секунд под фонарем в растекающейся кровавой луже остались лежать только два тела.

Словно еще одна сумеречная тень, над землей неслышно скользит челнок. Сирена умолкает. Тает перепонка двери. Хранитель наклоняется над телом паренька, прижимает пальцы к шее.

– Еще жив, – вслух комментирует он. – Робин, как его состояние?

"Сканер показывает обильное внутреннее кровотечение. Повреждены левая плевральная полость и околосердечная сумка, хотя сердце не задето. Состояние бессознательное. Медицинский модуль челнока активирован. Приступаю к восстановлению раны и возвращению крови в кровеносную систему".

– Что с женщиной?

"У объекта нападения перерезаны трахея и сонная артерия. Потеря более трех литров крови. Сердце остановилось. Состояние клинической смерти. Смерть коры головного мозга в пределах четырех минут. Достоверная реанимация невозможна".

– М-мать... – зло цыкает Хранитель. – Жалко девчонку. Не закричала бы в последний момент... Ну почему я не оказался чуть-чуть ближе? Немного ведь не успел! Робин, может, все-таки сможем и ее вытащить? Случайность ведь.

"Сам понимаешь, что случайности здесь ни при чем. Допущенная потеря крови смертельна, кровь разлита по грязи и возвращению в организм не подлежит. Кроме того, реанимация и восстановление всех функций глотки потребует не менее месяца пребывания в лечебном коконе. Мы не сможем обосновать ее спасение перед ней самой, ни перед другими. Фарлет, сейчас не время для самобичевания. Медицинский модуль заканчивает коррекцию раны кандидата, максимум через две минуты ты должен уходить".

Хранитель опускается на колени перед телом женщины. Одной рукой она все еще сжимает горло, словно пытаясь прикрыть рану, на лице застыло выражение ужаса и отчаяния. Глаза неподвижно смотрят в черное небо. Мужчина осторожно дотрагивается до ее лба кончиками пальцев.

– Ты сдохнешь у меня, мразь! – сквозь зубы обещает он неизвестно кому. – Ох, сдохнешь!

"Фарлет, напоминаю о необходимости самоконтроля. Ты перевозбужден. Люди в таком состоянии допускают ошибки, о которых потом жалеют всю жизнь".

– Мне и без того есть, о чем жалеть до самой смерти и еще немного после нее, – по-прежнему сквозь стиснутые зубы огрызается Хранитель. – Не беспокойся, я себя вполне контролирую.

"Реанимация кандидата завершена. Достоверность в пределах нормы. Фарлет, с юга приближаются два потенциальных свидетеля, время опасного сближения – двадцать пять секунд. Напоминаю, что задернутые занавески не спасают от прямого столкновения. Необходимо немедленно покинуть сцену".

Хранитель еще раз касается лба мертвой женщины пальцами, опускает кончики пальцев ей на веки и замирает.

"Не стоит. При осмотре сцены криминалист наверняка обратит внимание на закрытые глаза. Фарлет, я понимаю твои чувства, но..."

– Ни хрена ты не понимаешь! – морщится Хранитель. – Вещдок сделал?

"Требуемый предмет синтезирован и находится в приемном боксе уже семь минут. Установить на местности?"

– Разумеется, – кивает Хранитель, поднимаясь.

Легкий хлопок, и по земле катится мятый бумажный листок. Ветерок подхватывает его и, словно развлекаясь футболом, метко забрасывает между двумя полуприжатыми к земле ветками шиповника.

– Что у тебя там? – машинально интересуется Хранитель.

"Справка об освобождении на имя Перебойщикова Жака Петровича".

– Главарь, что ли? – Хранитель засовывает руки в карманы и медленно идет к машине. – Не забудь меченого сохранить, он еще понадобится.

"Забывчивость мне не свойственна. Десять секунд до опасного сближения с потенциальными свидетелями".

– Зануда же ты, Робин, – качает головой Хранитель. Он садится в операторское кресло челнока, и дверь затягивается за ним, словно ряска на болотном омуте. В тот момент, когда двое мужчин в перепачканных малярных робах приближаются к фонарю и замирают, рассматривая два тела, почти невидимая тень скользит над кустами и окончательно растворяется во тьме.

Паренек, скорчившийся на земле, с трудом разлепляет глаза, со стоном ощупывая рану на два пальца ниже ребер.

23.10.1581, понедельник

За окном снова собирался дождь.

Олег подошел к окну и устало оперся на подоконник. Туман стелился по земле, затягивая все вокруг мутной пеленой. Опять дождь, опять осень, опять слякоть... И почему бы нашим славным народным ученым не придумать метеогенераторы? Уже лет пять как трубят о выдающихся прорывах, премии получают. Солидные премии, даже того, что родное государство оставляет, хватает на приличную жизнь. Почти как у меня.

Он задумчиво продефилировал от окна обратно к креслу, своей гордости – черному, кожаному, вращающемуся. Комитет получил такие совсем недавно, под лимиты развития. Олег задумчиво усмехнулся, в очередной раз представляя себе вытянутое лицо снабженца-конкурента из Соцбыта, давнего противника в баталиях по выбиванию всех и всяческих дефицитов. Впрочем, лично они никогда не встречались, и в своих мыслях Олег позаимствовал ему лицо из серии "Их ищет полиция", которую видел недавно на доске объявлений. Вот еще взяли моду в последнее время – на досках объявлений бандюг разных вешать. Профкому стенгазету присобачить некуда, а они туда же... Можно подумать, солидные чиновники из Комстроя все враз кинутся на улицу уголовников отлавливать. Нет, полиции за это деньги платят, вот пусть они и пашут. Нас охраняют. А если не справляются, пусть пашут больше...

Звякнул телефон.

– Шустрик? – раздался в трубке насмешливый голос. – Привет доставалам. Чем занимаешься?

Пашка Бирон прекрасно знал, что Олег не переносит кличку "Шустрик". Как в школе прилепили, так и не переносит. Вот так, значит? Ладно. Война так война.

– А-а, Бегемотик! – фальшиво-приветливым тоном воскликнул Олег, поднеся микрофон трубки поближе ко рту, чтобы чуткая техника немного напрягла барабанные перепонки собеседника. – Ну, здравствуй, дорогой! Гиппопотамчик ты наш, сколько лет, сколько зим! С чем на сей раз пожаловал, референт ты наш всезнающий?

Кличку "Бегемот" Павел не переносил еще больше, чем Олег – Шустрика. Кличка прилепилась у нему еще в третьем классе, и вовсе не за толщину, а за уныло-сонное выражение лица. За прошедшие годы морда у него изменилась, растолстела и залоснилась, но в унылом настроении он по-прежнему неуловимо напоминал гиппопотама.

– С совещанием пожаловал, – голос в трубке стразу стал суше. Не любят бегемоты, когда зеркало подносят, ох как не любят! А незачем другим полезные качества в упрек ставить, шустрость – она качество полезное, никому не помешала бы. Только вот нету ее у некоторых, вот и завидуют. – Общее собрание и большое толковище в Старом Доме, через полчаса. Пропуску не подлежит. Вызывают всех начиная с начальников отделов. От себя лично советую прибыть в темпе, – голос пресноводного травоядного немного смягчился. – Тут большие шишки намечаются. В чем дело – не говорят, но требуют срочного сбора. У нас все на ушах стоят.

Несмотря на пристрастие к глупым остротам и туповато-унылую физию, дураком Бирон не являлся. Отнюдь. Если уж речь заходила о служебных делах, шутки кончались сразу и бесповоротно. Так что если он говорит про стояние на ушах, то так и есть. Ну, более или менее... Олег сразу подобрался.

– Пашка, в чем дело? – придерживаясь привычки извлекать выгоду из всякого положения, он мысленно прикидывал, чем ему в случае персональной проработки защищаться от возможного нагоняя – есть за что, чего греха-то таить (так ведь не по злому умыслу и не корысти для, а по молодости, по горячности и для дела...), и как половчее выпятить собственные успехи (разумеется, достигнутые благодаря мудрому руководству). Там, где все на ушах, всегда пыль стоит столбом, а уж мутная вода – его стихия. – С каких пор меня на собрания в Старом Доме вызывать начали? Что вы там у себя в Канцелярии химичите?

– Ничего не знаю, – отрезал закадычный однокашник на другом конце провода. – Мне список сунули, сказали, чтобы все приползли, в детали не вдавались.

Судя по голосу, он чего-то не договаривал.

– Ладно, мне еще толпу народа обзвонить надо. Появишься – тогда и объяснят. Собрание в большом конференц-зале. Все, пока.

Ну ладно, друг любезный, мы еще припомним тебе твои недомолвки. Олег бросил трубку на рычаг, откинулся на кожаную спинку и уставился в потолок. Так, шуточки кончились, а пятница, как известно, день тяжелый, поскольку почти выходной. Что бы могло такого случиться, что меня вдруг вызывают в Старый Дом? Если не считать редких общекомитетских собраний, от меня вообще на толковища ходить не требуют. Одно из двух: либо какой-то умник выдвинул очередную инициативу типа всеобщей политинформации, либо что-то случилось глобальное.

Что там просачивалось из шибко секретных последних событий? В связи с ростом преступности Директор Управления Общественных Дел заслуженный генерал-полковник... или все же лейтенант?.. в общем, отправлен в отставку, на его место в очередной раз назначен всенародно любимый Дуболом... просим пардону, Дровосеков Петр Казганович. После утверждения Народным Председателем он толкнул по ящику речуху на тему... Впрочем, не суть. Тема всегда одна – как плохо было до и как хорошо станет после. Молоток Дуболом, съел-таки конкурентов, уже в который раз. Непотопляемый ты наш...

Что еще? Разграбленный винный магазин где-то на Синих Камнях, пьяные трудящиеся перевернули трамвай, жертв нет. Как, интересно, они умудрились трамвай с монорельса свернуть? Их же туда двумя кранами поднимают!.. По просьбам тех же трудящихся с Первого Машинного в связи с массовой автоматизацией на пять процентов подняты нормы выработки. Правильно, теперь стружку от станка полувековой давности на электрокарах вывозить станут, а не на ручных тележках, так что и карты вам в руки... Замминистра медицины ушел на пенсию, по причине преклонных лет. Лета и в самом деле немалые, так что, вполне может случиться, что сам ушел. Не знаю, ничего другого не слышал. Из официального вроде все.

Что у нас со слухами? Шварцман снова наводит марафет и одновременно устраивает большую чистку в Канцелярии всеми горячо любимого Народного Председателя. Интересно, кто кого – он Дуболома, или Дуболом его? Нормально, обычное море-окиян – кто победил, тот и съел, а кто на съеденного шестерил, тому и на пенсии хорошо. Или в охранниках на лесопилке, допустим. Ходят слухи, что Соцбыт собираются сливать с Культбытом. Ну-ну. Надо ожидать еще пару претендентов на канцдефицит. У нас если уж министерство или комитет отпочковались, то слить их можно только путем деления на несколько новых. Ладно. Всенародно любимый Сам как всегда бодр и весел, все идет хорошо, преступность... ну, почти невелика, с коррупцией усиленно боремся, общаки и кнопари бдят за порядком, трудящиеся довольны, по крайней мере, в Самом Главном Месте – в Моколе. Тишь да гладь, жить бы да радоваться, а тут шторм. С чего бы вдруг? Неужто в провинции что-то произошло?

Несколько минут Олег сидел в глубоком кресле, бездумно глядя в потолок. Встал, прошелся по комнате. Потом подошел к несгораемому шкафу, по привычке распахнутому настежь. Рассеянно покопался в его внутренностях, повертел в руках бумажки, захлопнул дверцу, так ничего и не взяв. Затем вернулся к столу и снял трубку, набрав внутренний номер.

– Лидочка! – промурлыкал он. – Кислицын беспокоит. Не посчитай за труд, позвони, лапушка, в гараж, закажи машину. Да попроси, будь ласка, чтобы не какую-нибудь "ладогу" подсунули, а хотя бы "полячку", что ли. А с меня шоколадка!..

У Старого Дома стояло два десятка автомобилей. Среди черных и бежевых "молний" одиноко затесался "громобой" с броневыми стеклами и правительственными номерами. Отпустив машину, Олег отворил дверь, намереваясь, как обычно, пройти мимо вахтера, ограничившись кивком головы, но не тут-то было. Вместо старого добродушного (но и въедливого иногда) деда с пустой кобурой на боку рядом с турникетом отирался здоровый амбал в пиджаке с оттопыривающейся подмышкой. Он преградил Олегу проход.

– Куда? – не слишком вежливо спросил амбал. Не привыкший к такому обращению Олег слегка опешил, но сразу же взял себя в руки. Где большие шишки, там большие охранники, философски оценил он ситуацию, и полез за удостоверением.

– На совещание... – проклятое удостоверение не находилось. Блин! Он уже давно отвык его предъявлять. Там, где нужно, вахтеры знали его в лицо, а там, где его не знали, он появлялся крайне редко. В ожидании призыва на службу своему хозяину удостоверение лежало где-то в глубоко в недрах дипломата, с коленкоровыми корочками, слипшимися от долгого неупотребления. Между тем амбал со все возрастающей подозрительностью смотрел на Олега и, кажется, прикидывал, сразу ли его арестовать как диверсанта или же сначала дать окончательно провалиться. С последующим допросом второй степени. Из дежурки появился второй амбал, более интеллигентного вида, но все с тем же оттопыривающимся под мышкой пиджаком. – Сейчас... Где-то здесь ...

– Проблемы? – осведомился второй нехорошим голосом.

– Ага! – радостно отозвался первый. – Вот, господин пройти хотел, а удостоверение не предъявляет.

– Нехорошо, господин! – согласился второй со своим коллегой. – Как же вы так – в казенное учреждение пройти хотите, в секретное, можно сказать, учреждение – и без удостоверения! Пройдемте, господин, в дежурную комнату, разберемся.

Его глаза ехидно блеснули.

И тут проклятые корочки наконец нашлись. Олег победно сунул их первому амбалу, но не удержал и уронил раскрытый дипломат. Его содержимое разлетелось по полу, так что Олегу пришлось поспешно собирать бумаги под уже откровенные ухмылки охранников. Амбал номер раз не забывал внимательно разглядывать удостоверение, по-видимому не оставив надежды поймать незадачливого диверсанта хотя бы на липовых документах. Однако удостоверение стойко сопротивлялось подозрительному взгляду, так что в конце концов охранник с сожалением протянул его красному как рак Олегу.

– Цель визита? – он придвинулся к столу и раскрыл журнал посещений.

– Доклад на совещании, – буркнул Олег. – На служебном совещание, – злорадно добавил он, – с грифом. Посторонним без допуска знать не положено.

Он с удовольствием увидел, как ухмылочки на лицах амбалов сменяются слегка растерянным выражением.

– Кстати, господа, – он нарочито подчеркнул последнее слово, – как мне объяснить причину моего, – он взглянул на часы, – почти трехминутного опоздания? Могу ли я сообщить, что меня на контроле задержали?..

Он сделал паузу, как бы дожидаясь, чтобы его собеседники представились.

– Ну, ты того... – испытанный прием с докладом, как всегда, сработал. Откуда же шкафообразным с хорошо если десятиклассным образованием знать, что завотделами на секретные собрания не приглашают? Тем более – в Старом Доме! – Ладно, друг, ты не очень... Не злись, – теперь уже первый амбал явно занервничал. – Сам понимаешь, работа такая...

– Ну ладно, работа так работа, – покладисто ответил Олег. – Понимаю. Хорошо, на сей раз посчитаем инцидент исчерпанным.

Такие мудреные слова, как правило, окончательно добивали противника. Первый охранник сник окончательно, второй тихо ретировался обратно в дежурку. Олег аккуратно расписался в журнале, закрыл его, положил ручку на стол и пошел к лестнице, покровительственно похлопав дежурного по плечу:

– Только уж вы, ребята, в следующий раз полегче. А то сами понимаете, у меня тоже – работа.

Из-за двери большого конференц-зала на втором этаже доносился чей-то хорошо поставленный голос. Пашка, скотина, похоже, специально поздно позвонил, чтобы я оказался опоздамши и под начальный гнев попамши. Впрочем, сказал же он, чтобы я приехал пораньше, так что, может, и ни при чем. Отнесем нестыковки пока к разделу стояния на ушах, а там разберемся.

Олег проскользнул через полуоткрытую дубовую дверь и остановился за шторками у входа, озираясь в поисках знакомых. Зал оказался заполнен почти полностью, но человека, вещавшего с трибуны, Олег не знал. То есть совсем не знал: ни имени, ни поста, ни даже в лицо. Зато толкал оратор речуху очень даже интересную, а может, и невероятную.

– ...не желающих считаться с мнением окружающих людей. Особенно прискорбно, что немало среди тех людей оказалось нашей молодежи, золотой, не побоюсь громкого слова, молодежи. Все вы прекрасно знаете, как много усилий наше демократическое государство потратило на создание благоприятных для нее условий – сокращение сроков службы в армии, повышение стипендий в институтах, льготы молодым специалистам на предприятиях! Но несмотря на все меры даже сейчас находятся безответственные элементы, которые идут против своего собственного народа и правительства, устраивают вооруженные провокации, выдвигают абсурдные, бессмысленные и заведомо невыполнимые требования по бессмысленному реформированию нашего и без того процветающего общества!

Докладчик отхлебнул воды из стакана.

– Напоминаю всем, что наш долг как наиболее просвещенной части нашего общества – в корне пресекать все попытки внести раскол в наше общество... э-э-э, раскачать нашу общую лодку! Как строгий, но справедливый отец наказывает ребенка для его же собственной пользы, так и наше правительство иногда вынужденно прибегать к крайним мерам. Именно в таком свете и надо воспринимать...

Хлопок по плечу заставил Олега взвиться от неожиданности. Он яростно обернулся и увидел перед собой ухмыляющуюся рожу Бирона. Тот явно наслаждался произведенным эффектом.

– Тс-с-с! – прошипел он, приложив палец к губам и ухватив другой рукой Олега за рукав, явно порываясь куда-то его вести. – Тихо! Пошли, дело есть.

– Какое еще дело! – яростно, но так же тихо прошептал Олег. – Опять твои дурацкие шуточки! Чего слушать не даешь? Тут интересные вещи рассказывают. Тебе таких сроду не придумать, – добавил он, не придумав с ходу никакой лучшей подковырки.

– Плюнь, потом все узнаешь, – отмахнулся Пашка и дернул его за рукав с такой силой, что Олег ухватился за дверь, чтобы не упасть. – Брось выкобениваться, там люди ждут!

Он махнул рукой в неопределенном направлении, видимо, указывая, где их ждут.

– Пошли, только быстрее. Ну что ты встал, как статуй! – неожиданно озлился он, увидев, что Олег не демонстрирует немедленной готовности следовать за ним неизвестно куда и даже, наоборот, крепче ухватился за дверь. – Говорю тебе, здесь все лапша на уши, не за тем тебя звали.

Он снова дернул Олега за рукав.

С задних рядов начали оглядываться. Злой на Пашку, Олег вынужденно последовал за ним в коридор, затем по коридору, по лестнице и опять по коридору... Чем-то возбужденный Бирон размашисто шагал, не давая ни опомниться, ни спросить, а в чем же, собственно говоря, дело. Каждый раз, когда Олег открывал рот для вопроса, тот наддавал ходу, так что голос пресекался сам собой. Ну ничего, где-то же сей скорбный путь должен завершиться – а там Бегемоту останется только надеяться, что у него есть хорошее объяснение.

Скорбный путь завершился минут десять спустя, когда Олег окончательно потерял ориентацию в пространстве. Он и раньше знал, что Старый Дом представляет собой чудовищное нагромождение строений, соединенных запутанными переходами, где-то вдалеке соединявшихся с Резиденцией Народного Председателя. Но сфера его интересов обычно ограничивалась тремя зданиями, где располагались нужные ему департаменты и отделы. В них он мог перемещаться с завязанными глазами. Сейчас же Пашка тащил его в неизведанные дали, где чем дальше, тем чаще попадались массивные, обитые черным гранитолем двери высокого начальства со стальными и медными табличками. Потертый затоптанный линолеум сменился ковровыми дорожками, сначала пыльными и потрепанными, но чем дальше, тем более новыми и с высоким ворсом. И, разумеется, просто так сюда Олега бы не пустили.

Первый контрольный пункт Бегемот преодолел, просто взмахнув своим пропуском, но на втором пришлось остановиться и ждать, пока охранник звонил куда-то по телефону и приглушенно бормотал в трубку, сверля потенциальных посетителей недобрым взглядом. Местный страж по габаритам не шел ни в какое сравнение с теми, что цеплялись к Олегу незадолго до того, но от него тянуло таким космическим холодом, что Олег невольно поежился. Родной, мы не намереваемся на Нарпреда покушаться, честное слово! Отвали, а?

Словно услышав мысленное послание, охранник положил трубку и слегка кивнул в сторону прохода – топайте, мол. Олег вслед за Бегемотом протиснулся в заскрипевшую вертушку, и темные безлюдные коридоры вновь поглотили их. Этак мы действительно до Резиденции дотопаем. Пашка, зверюга, куда ты меня тащишь? Олег решительно раскрыл рот, чтобы высказать другу все, что о нем думает, но тот внезапно остановился, ухватился за ручку серой двери без таблички и обернулся.

– Короче, Олежка, – сказал он странным тоном. – У тебя язык иногда впереди башки бежит. Сначала думай, потом говори. Понял? Второго такого шанса у тебя точно не появится. Не в этой жизни, точно.

И пока Олег в растерянности пытался придумать достойный ответ, Бирон Павел Оттович, закадычный однокашник и вечный соперник в любовных интрижках, постучал всей ладонью по глухо отозвавшемуся гранитолю, резко распахнул створку, впихнул его в кабинет и захлопнул дверь у него за спиной.

В помещении стоял сумрак. Почему-то были плотно задернуты темные шторы, зато тускло горела настольная лампа. Олег шагнул вперед и подслеповато прищурился в полумрак. За царившим в кабинете массивным столом обнаружился слегка развалившийся в кожаном на вращающейся подставке кресле совершенно не знакомый Олегу мужик. В темном костюме, при темном галстуке и темных же очках в черной пластмассовой оправе. Олег тупо уставился на сидящего и особенно на его очки, пытаясь сообразить, зачем при таком освещении защищать глаза. Словно прочитав его мысли, тот снял очки, сложил их и аккуратно сложил в нагрудный карман. Бред какой-то. Шпионских фильмов насмотрелись, мелькнуло у Олега в голове. Сейчас, чего доброго, вербовать начнут. Скажем, в пользу Великой Республики Сахары. Ну, Бегемот, за такие шуточки ты у меня вдвойне получишь...

– Добрый день, Олег Захарович, – голос незнакомца вполне соответствовал его шпионской роли – негромкий и вкрадчивый. – Проходите, садитесь, пожалуйста, – он радушным жестом указал на кресло для посетителей. – Извините, что мы так неожиданно вызвали вас сюда, но сами понимаете – обстановка нынче такая, что без спешки не обойдешься. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь! Разговор у нас с вами пойдет обстоятельный, а в ногах правды нет...

Увидев, что Олег колеблется, шпион вышел из-за стола и чуть не силой усадил его на мягкий, но все равно страшно неудобный стул. Затем он вернулся на свое место и развернул лампу так, чтобы ее свет бил в сторону Олега. Не совсем в глаза, но так, чтобы лицо хорошо различалось. Где-то я уже читал про похожее. Часто и много. Если бы не туман в голове, я бы сразу все понял. Нет, ребята-зверята, он явно не засланец. Повадки не те. Вопрос лишь в том, кто конкретно заинтересовался скромной персоной завотделом снабжения Комстроя – СОД или Канцелярия? Впрочем, Старый Дом вряд ли относится к дружественной общакам территории. С учетом места работы Пашки и близости резиденции Нарпреда – наверняка ведомство Шварцмана. Правда, строительный департамент Канцелярии к тайной полиции и вообще к оперативному отделу КНП не относится, но поди ж ты, разбери, где кончается одно и начинается другое.

Нет уж, детектив шпионский мы, пожалуй, отбросим, а возьмем в руки детектив политический. К примеру, о том, как Канцелярия Народного Председателя ищет себе осведомителей в разных ведомствах. В том числе в Комстрое. Чтобы не просочился кто через непредусмотренную проектом дырку в канализации в личный туалет министра. Интересно, чего этот хмырь на меня так смотрит?

Хмырь и в самом деле внимательно изучал подсвеченное лампой лицо Олега. Наконец он неопределенно крякнул.

– Итак, Олег Захарович, приступим к делу, – он протянул руку и выключил настольную лампу. Одновременно вспыхнул верхний свет. Оказалось, что у хмыря обрюзгшее лицо мужчины чуть за пятьдесят с отечными мешками под глазами и застывшей недовольной миной. – Мы все тут взрослые и, надеюсь, неглупые люди, – он опять хмыкнул, как бы усомнившись в своих словах. – Я думаю, мы не станем играть в дешевое кино и изображать из себя заговорщиков. Разумеется, вы уже поняли, что я...

– Из оперативного отдела Канцелярии, – перебил его несколько пришедший в себя Олег. К нему потихоньку возвращалась самоуверенность, так что он опять начинал входить в свое амплуа любителя ловить рыбку в мутной воде. – Конечно же, осознал. Другого понять не могу...

Олег сделал паузу, как бы переводя дыхание, давая собеседнику возможность вновь взять инициативу в свои руки. Собеседник, однако, раскрывать карты не торопился, так что Олегу пришлось продолжать:

– Чего вашей конторе от меня надо? Что вам, осведомителей у нас в шарашке мало? Сомневаюсь. Я хозяйственник, от политики держусь на расстоянии, в политическом сыске от меня толку никакого, а в прочих ваших материях – еще меньше.

– Ну что вы, Олег Захарович, – хмырь поморщился, словно шокированный чем-то неприличным, – зачем же вы так сразу об осведомителях? В КНП много департаментов помимо оперативного, аналитический, например. Или общей статистики. И потом, наша, как вы изящно выразились, контора, – он неодобрительно покачал головой, показывая, что ему не слишком нравится такая фамильярность по отношению к важному государственному органу, – не так уж глупа, как ее изображают в анекдотах. Нет, не так уж и глупа.

Он вздохнул, положил на стол руки и покрутил большими пальцами.

– Просто, сами понимаете, дел у нас много, а людей не хватает, вот мы и вынуждены порой использовать личностей, мягко говоря, случайных, – на его лице явственно отобразилась глубокая печаль. – Ну да вы сами понимаете, что такое нехватка квалифицированных работников.

Хмырь выжидательно посмотрел на Олега.

– Ну да, ну да, – промямлил тот в ответ, снова сбитый с толку. Интересно, чего кнопарь от него хочет? – Квалифицированные работники всегда на вес золота...

Пожалуй, он меня таки вербует. Ну, я попал! И отказаться не получится – зря я, что ли, столько времени карьеру делал? – и соглашаться противно. Интересно, Пашка тоже сексот? Ой, не верю...

– Именно на вес золота, – подхватил собеседник, – иногда даже на вес урана, он, говорят, еще тяжелей, – он энергично потряс в воздухе руками, показывая, насколько уран тяжелее золота. – Ну да мы все как-то не о том. У нас, в общем-то, к вам дело. Важное дело, – добавил он, как бы испугавшись, что собеседник не захочет обсуждать с ним мелочи.

Вот сволочь, обреченно подумал Олег, еще и издевается. Интересно, сколько мне платить станут? Или плата в таких делах не положена, считается, что ради отечества и задарма поработать не жалко?

– Видите ли, речь идет о деле государственной важности. Нам необходима ваша помощь. В наше трудное и, прямо скажем, неспокойное время среди молодежи не так уж и много умных, не говоря уж про талантливых, людей, на которых можно всецело положиться. Вот таких, как вы, – прибавил хмырь многозначительно.

– А меня вы к каким относите? – почти зло спросил Олег. Ситуация начинала ему надоедать, а двум смертям, как известно, не бывать. – Я имею в виду, по какой ставке платить намерены – по высшей, для талантливых, или той, что пониже, для просто умных?

Теперь уже настала очередь хмыря ошарашено хлопать глазами. Кажется, в таком тоне с ним никогда – или, по крайней мере, давно – не разговаривали. С ходу отреагировать у него не получалось.

– Олежка, ты не понимаешь, – прорезался сзади Бегемот. – Тебя вовсе не в сексоты вербуют, а совсем другое предлагают! Ты послушай вначале...

– Да что мне тебя слушать? – огрызнулся Олег. – Раньше объяснять следовало. Привели меня, понимаешь, как щенка, с завязанными глазами, мозги пудрите. Нет, чтобы сразу сказать – народному государству требуются честные люди, готовые помочь. Я бы с радостью согласился, подписал бы что нужно, получил кликуху, дырку в стене для передачи донесений, и все остались бы довольны. А то устроили тут театр полутора актеров!.. Умная, талантливая молодежь, всецело положиться! На жену свою полагайтесь!

Если я неправильно его понял, если речь и в самом деле об элементарной вербовке, то мне крышка. Десять лет с ходу схлопочу, если верить антинародным анекдотам. Без права, так сказать, переписки. А если не верить, то с работы вылечу наверняка, и придется опять подыскивать теплое местечко экспедитора. Ну да не может меня так чутье подводить, для чего-то другого я нашему шпиону нужен. Ладно, главное – не переиграть...

– Не кипятитесь так, Олег Захарович, – от неожиданности Олег даже подпрыгнул. Новый голос принадлежал невысокому мужичку, одетому в такой же черный костюм, что и хмырь за столом, но без солнечных очков. Очевидно, он все время сидел в темном углу, изображая из себя человека-невидимку. Не станем, так сказать, играть в дешевое кино. Попробуем поиграть в малобюджетное. Психологи, мать вашу... – Не надо нервничать. Мы прекрасно понимаем ваше состояние.

Невысокий подошел поближе и доверительно наклонился к Олегу.

– Конечно, в наше время профессия, м-м-м... сотрудника некоторых отделов Канцелярии Народного Председателя, особенно оперативного, не пользуется популярностью. Но могу вас заверить – вам ничего такого и не предлагают. Скорее, наоборот – в наше время стране нужны люди, которые способны принимать решения, не оглядываясь ни на чью указку. И пусть наша ведомственная принадлежность вас не обманывает, – коротышка поднял указующий перст, на котором красовался перстень с искусственным рубином, – мы работаем с ними – но не на них!

В комнате воцарилась тишина. Слегка отупевший от такого финта ушами Олег переводил взгляд с одного собеседника на другого. Пашка вдруг подошел к окну и принялся что-то высматривать на улице, слегка отогнув штору. Ситуация стала просто невероятной. Если мне устроили провокацию, я должен реагировать соответствующим образом. Если они говорят правду, а я среагирую не в том ключе, меня отсюда выпустят, конечно. Но вот карьера накроется медным тазом: вряд ли мне простят отказ. Тридцать пять лет, жизнь светла и прекрасна – и до пенсии работать вахтером в школе? И то, вероятно, не возьмут.

Интересно, для чего им меня провоцировать? Проверка лояльности? С какой целью? Что вообще за бедлам вокруг?

– Олег Захарович, – вновь вступил в разговор Хмырь, – поймите нас правильно. Мы не собираемся устраивать вам ловушки, план по раскрываемости на нас не лежит – мы сотрудники не того ранга. Дело в том, что нам действительно хотелось бы использовать ваши, не побоюсь этого слова, незаурядные умственные способности. Сами понимаете, что в свете последних событий Народное правительство должно либо укрепить свою власть, заменив недееспособных и некомпетентных, либо уйти в отставку, уступив место другим. В любом случае у вас могут появиться блестящие перспективы, – он жестом остановил открывшего было рот Олега. – Ведь вы знаете все и о нарастающей инфляции, как в открытой, так и в подавленной формах, и о неконкурентоспособной промышленности, пасующей перед изделиями буржуазной экономики, и о росте дефицита, и о недовольстве людей отсутствием перемен к лучшему, которые им ежедневно обещают по радио и телеящику... Так неужто вы ни разу не рассуждали, как бы вы, лично вы, поступили в подобной ситуации на месте министров или даже самого Народного Председателя? Сознайтесь, ведь думали?

Вконец запутанный Олег только потряс головой. Где кнопарь научился так гладко говорить? Или он действительно не кнопарь?

– Ну, вот видите! А мы представляем здесь группу – достаточно влиятельную группу! – людей, которые хотят и, самое главное, могут повлиять на текущую ситуацию в стране.

Видимо, возбудившись от осознания всей трагедии положения, Хмырь выскочил из кресла и принялся расхаживать по комнате, размахивая руками.

– Но у нас есть одна проблема – кадры! Кадры, которые, как известно, решают все. Вот потому-то мы и пытаемся привлечь на нашу сторону молодых, компетентных, честолюбивых людей, которые хотели бы поработать на благо общества, а заодно и на свое собственное. Нет-нет, – он замахал руками, – мы не торопимся, не требуем, чтобы вы давали нам ответ прямо сейчас. Более того, мы хотим сразу уточнить, что отказ никак не повлияет на вашу дальнейшую жизнь и карьеру, так что не надо себя насиловать. Зато согласие в перспективе обеспечит такой рост по службе!.. Мы дадим вам на размышление... ну, скажем, неделю. Вы спокойно подумайте, выясните обстановку... поговорите с вашим товарищем... в общем, решите, что вам делать. Потом мы с вами свяжемся.

Голова у Олега шла кругом. Он медленно встал из кресла, прошелся по комнате. Хмырь с коротышкой смотрели на него выжидающе. С улицы донесся визг мощного двигателя, сильно приглушенный стеклопакетами, и Олег осознал, что и раньше слышал его, только пропускал мимо сознания. Он подошел к по-прежнему глазеющему на улицу Пашке, машинально отдернул гардину и посмотрел наружу. На газоне во внутреннем дворе, куда выходило окно, на гравиподушке разворачивался бронетранспортер в серо-зеленых разводах. На броне сидели солдаты внутренних войск в касках и с автоматами. Из-под торчащих пластин гравиматриц во все стороны летела жидкая грязь с ошметками засохшей травы.

Олег повернулся к невысокому:

– Что здесь вообще происходит? О каких событиях вы все время говорите? Какого хрена вы меня уже полчаса мурыжите? – Он почти угрожающе двинулся к столу.

– Как, разве вы не знаете? – ненатурально удивился Хмырь. – Сегодня утром в Семеновском учебном комплексе произошли студенческие волнения. Внутренние войска вынужденно применили оружие, чтобы остановить, гм... распоясавшихся хулиганов. Есть жертвы. Канцелярия уже готовит проект указа о временном чрезвычайном положении в столице.

...студенческая толпа клубилась на открытом пространстве перед главным корпусом, возбужденная и злая, как роящийся пчелиный улей. Взмокший ректор метался перед ней, размахивая руками и неслышно крича – у мегафона села батарея, послать же за другой оказалось некого. Вахтер осторожно-любопытно выглядывал из-за тяжелых дубовых дверей, украшенной столетней пообтершейся резьбой, но на широкое каменное крыльцо выходить не рисковал. Проректор по воспитательной работе, которого ректор попытался прихватить с собой в качестве моральной поддержки, исчез где-то по дороге со второго этажа в вестибюль. Отдуваться приходилось в одиночку.

Ректор выходил к толпе уже второй раз. Но если в первый возле крыльца скромно отиралась группа человек в двадцать, то сейчас количество митингующих явно зашкалило за три сотни. Как такое могло произойти? Лучший вуз страны, огромный конкурс на поступление, бдящие комитеты Молстропа факультетов и групп, каленым железом выжигаемые намеки на свободомыслие – неужто все впустую? Неужели та группа папенькиных сыночков из филологического общества, вышвырнутая на днях за чтение запрещенных книжонок, имела такое огромное влияние на Семеновку?

Невозможно. Ректор знал, что детишки высокопоставленных дипломатов не только проходили по категории неприкасаемых, но и имели репутацию высокомерных снобов. Популярностью они точно не пользовались. Формально у них у всех имелись допуски в спехцраны, и обсуждать на своих посиделках изъятые книги они имели полное право. Но то же самое право отталкивало от них остальных студентов. Кружок оставался в изоляции, и самые крупные неприятности, какие могли ожидать ректора из-за их исключения, относились к категории родительского гнева. Но человек из Службы Общественных Дел заверил, что тем будет вовсе не до ректора, если их хоть чуточку заботит дальнейшая карьера.

И вот внезапно такое.

Над толпой поднялся криво намалеванный на большом листе фанеры лозунг. Что на нем написано, ректор не разобрал, поскольку тот оказался повернут к нему под углом, и на нем бликовало утреннее солнце, словно в насмешку прорезавшееся из-за тяжелых дождевых туч. Студенты ответили на появление плаката новым шквалом рева и свиста. Затем раздался резкий механический визг – очевидно, молодость в очередной раз одержала победу над опытом, раздобыв где-то собственный мегафон. Гомон немного поутих.

– Господа! Тише! – Толпа немного расступилась, оставив в центре пустого пространства встрепанного парня лет двадцати, с жидкой бородкой. – Слушайте меня! – Одной рукой парень держал микрофон, другой яростно размахивал в воздухе, как бы подкрепляя свои слова. Он показался ректору смутно знакомым. – Слушайте! – Шум почти стих. – Так продолжаться больше не может! Народное хозяйство страны в загоне! Власть захватили бюрократические кланы! Людям затыкают рот, а Народного Председателя держат в информационной блокаде! Наши товарищи, которых исключили на прошлой неделе! Всего лишь пытались рассуждать! О судьбах нашей страны! Но их предали и выбросили на улицу! Лучших представителей молодежи!

Серый потрепанный свитер, казалось, сейчас лопнет по швам от избытка чувств.

– Мы должны пойти и сказать людям! Что так! Жить! Нельзя! – Голос оратора перекрыл шквал одобрительных возгласов. Парень решительно рванулся вперед, расталкивая толпу. – Все! За мной! К Резиденции Народного Председателя!

Его перекрыл новый шквал голосов. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее кипящая толпа покатилась по аллее, ведущей к воротам университетского сквера. И тут ректор, сиротливо стоящий на высоком крыльце и держащийся за сердце, услышал новые звуки: высокий и резкий визг двигателей.

Танковых двигателей.

В общем-то добродушный и веселый человек, ректор занял свой пост несколько месяцев назад. Истощенный внутриусобными склоками Ученый совет посчитал, что нейтральная кандидатура лучше, чем никакая. Он избрал первую же серую мышь, подвернувшуюся под руку, и разошелся зализывать раны и собираться с силами для новых баталий. Подразумевалось, что новый ректор станет марионеткой в руках влиятельных закулисных кукловодов. Но тот неожиданно оказался человеком с твердым характером, которого за ним никто и никогда не числил. За прошедшее время он даже сумел погасить несколько серьезных конфликтов, да и вообще оказался незаурядным дипломатом. Твердый характер сочетался в нем с удивительными добротой и незлопамятностью, и в последнее время его популярность даже мало-помалу начала расти. Намечавшиеся в конце года перевыборы, похоже, отодвигались на неопределенный срок.

А еще ректор не любил распространяться о своей предыдущей работе. Но некоторые знали, что перед тем, как перейти в Службу массового образования, он несколько лет работал в политорганах Танковой Армии.

Ректор мгновенно понял, что означает рев моторов. Он прекрасно знал командующего ТА и его любимое изречение: "Достал пистолет – стреляй". Ослабевшей рукой он нащупал псевдоколонну, которые украшали фасад и крыльцо. Он смотрел на кипящую толпу молодых, энергичных, нелепых в своей наивности парней и девушек, но не видел ее. Перед его глазами стояла деревенька в засушливой южной области, в которой пьяный водитель-танкист протаранил несколько домов и раздавил не сумевших увернуться людей. Впрочем, вяло промелькнула где-то на заднем плане мысль, скоро у меня в глазах будет стоять другая картина – залитого кровью парка. Хоть бы они применили слезоточивый газ! Студенты же совсем дети...

Но откуда взялись танки? Ведь ближайшая часть – в тридцати километрах от Моколы, а с момента первых речей у крыльца не прошло и часа!

Толпа молодежи, все ускоряя ход, двигалась к спуску к главным воротам. Фанерный лозунг плыл над ней, переходя из одних рук в другие. И вдруг импровизированная демонстрация замерла на месте. Впереди наконец показались танки.

Пять бронированных машин неспешно тормозили, взревывая моторами, перекрывая главные ворота и идущую вдоль фигурной чугунной ограды кольцевую аллею. На них не стояло водометов и баков с водой, с недавних пор обычных для бэтээров внутренних войск. Расчехленные зенитные пулеметы на башнях равнодушно смотрели на толпу, на отполированных до блеска игольчатых конусах тяжелых разрядников поблескивали солнечные искорки. Перед стихийной демонстрацией слегка покачивались на гравиподушке настоящие боевые машины, раз в год на смотре проходившие по площадям при большом стечении народа. Темные глыбы танков висели в нескольких сантиметрах над землей, а за ними растянулась цепочка солдат внутренних войск в застекленных шлемах, со щитами, электродубинками и пистолетными кобурами на поясах.

– Внимание! – заскрежетал механический голос из невидимого динамика. – Внимание! Господа студенты, довожу до вашего сведения, что вы грубейшим образом нарушаете общественный порядок. Просьба немедленно разойтись. В случае неповиновения мы применим силу!

Голос слегка откашлялся, как бы смутившись от того, что ему, голосу, пришлось признаться в некоем тайном пороке.

– Мы применим силу, – повторил невидимый оратор. – Немедленно разойдитесь.

Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только урчанием танковых моторов. От дальней части толпы отделились несколько человек и, робко оглядываясь двинулись в обратную сторону. Демонстранты, казалось, колебались – они не ожидали такого отпора. И тут парень в сером свитере и с жидкой бородкой вновь вырвался вперед.

– Да неужели мы испугаемся этих гадов! – закричал он во весь голос. Его резкий голос разносился далеко окрест даже без мегафона. – Они не посмеют ничего сделать! У нас демократия! Мы имеем право высказаться! Мы пройдем здесь!

Заводила бросился вперед, просунулся между танками и вцепился в ближайшего усмирителя. Тот профессионально-небрежным жестом увернулся от его объятий и, в свою очередь, ударил дубинкой по голове. Сверкнула синяя молния, и незадачливый нападающий, отлетев на несколько шагов, без сознания упал на асфальт.

И тут ректор вспомнил, где его видел. Точно – тот самый "паренек без допуска", общение с которым и послужило формальным поводом для исключения вольнодумцев!

Неужели происходящее с самого начала являлось провокацией СОД? Но зачем?!

Подхваченная единым порывом, толпа слитно качнулась вперед. В тот же момент танки, надсадно завыв двигателями, двинулись с места. С одного из орудий сорвался предупредительный разряд, выбив облачко пыли из гипсовой статуи. Ректор в отчаянии дернул себя за волосы. Сейчас голубоватые молнии начнут кромсать детей... Да что же вы творите!

Как бы нехотя, исподволь, воздух прорезал свистящий звук. Казалось, он шел со всех сторон сразу, разрывая барабанные перепонки, мутя сознание и останавливая дыхание. Выдержать его казалось невозможным. Люди падали на землю с обезумевшими глазами. Солдаты срывали с голов шлемы и зажимали уши руками в бесплодных попытках оградить себя от мучений. Обхватив голову и с трудом удерживаясь на ногах, ректор, на которого по причине отдаленности свист действовал не так уничтожающе, видел, как танки, внезапно потеряв управление сталкивались друг с другом, беспорядочно крутясь на месте. Туша одного мастодонта накрыла оказавшегося рядом бессознательного солдата. Даже на таком расстоянии ректор разглядел, как изо рта раздавленного несущим полем человека выплеснулся фонтанчик крови. Секунду спустя танк снесло в сторону, и на асфальте осталась только кровавая нашлепка.

Свист затих. Асфальт вокруг неподвижно усевшихся на опоры металлических глыб – автоматика отключила генераторы несущего поля – усеивали слабо копошащиеся человеческие тела. Понемногу приходя в себя, люди с трудом поднимались на ноги.

Не было больше ни прежней бурной толпы, ни отряда усмирителей. Остались только оглушенные, ничего не понимающие люди, ошарашено осматривающиеся по сторонам. Потом кто-то поднял руку, показывая на боковую аллею. Одна, другая, третья голова повернулась в том направлении, люди указывали друг другу, куда смотреть. Постепенно все потрясенно уставились на асфальтовую дорожку, над которой медленно плыла странно выглядящая машина тускло-серого цвета. Формой она напоминала не то веретено, не то скоростные гоночные автомобили, но не имела ничего, хотя бы отдаленно похожего на колеса или гравиматрицы. Серебристые смотровые стекла выделялись лишь контурами, почти не отличаясь цветом от корпуса. Над ее крышей, ничем не поддерживаемый, медленно вращался полупрозрачный шар – непонятный желтый узор на синем фоне.

За несколько метров до крайнего танка машина застыла на месте. Беззвучно, в тягостной гробовой тишине – даже воробьи прекратили свое беспрестанное чириканье – в ее боку протаяло отверстие, и на асфальт ступил человек. Серые брюки, свитер, спортивные туфли, аккуратная короткая стрижка, незапоминающееся лицо. Обычный парень из тех, что на людной улице десятками проходят мимо незамеченными. Но фигура почему-то притягивала взгляд и уже не давала отвести его в сторону. В неизвестном чувствовалось что-то такое, властно-жесткое и магнетически притягивающее, что тянуло слепо идти к нему, за ним, безрассудно подчиняться его приказам, да даже умереть ради него!.. И с особенной болью чувствовалась исходящая от него укоризна.

Он не произносил не слова, молча оглядывая застывших людей. Ректор с трудом подавил острое желание рвануть ворот пиджака, бухнуться на колени и начать каяться во всех грехах, даже в тех, которые только собирался совершить. Внезапно он ясно понял, что начинает новую жизнь. Завтра же он увольняется из университета и, запершись дома в кабинете, начинает работать над давно пылящимся в нижнем ящике стола черновиком рукописи по истории монетного обращения в Западной Сахаре.

– Известно, что когда стадо баранов ведут на бойню, – зазвучал над аллеей спокойный, но отчетливо слышимый голос, – впереди обычно пускают козла-провокатора, чьей задачей является довести предназначенных на убой до места и вовремя очутиться в стороне, – он усмехнулся. – Что ж, с ролью баранов вы справились неплохо...

Пришелец как-то внезапно оказался возле сидящего на асфальте бородатого парня, со страхом уставившегося на него.

– Да и козел-провокатор попался неплохой, – от резкого рывка свитер бородатого с треском порвался, обнажив подкладку с пришитой красно-зеленой бумажкой. Странный человек аккуратно отделил ее от материи и поднял над головой. – Можете убедиться сами – вот удостоверение сотрудника Службы Общественных Дел! – В его голосе зазвучал металл. – Вы шли за человеком, чья задача – спровоцировать вас на беспорядки и дать повод для применения силы. Есть люди, стремящиеся закрутить в стране гайки, им не хватало только повода. И вы им такой повод дали... почти.

Он скомкал удостоверение и бросил его на землю.

– А пока что ваша кипучая энергия привела только к бессмысленной смерти ни в чем не повинного человека.

Чужак подошел к кровавому пятну на асфальте, лишь контурами напоминавшему бывшее человеческое тело, и некоторое время постоял над ним, опустив голову.

– Впрочем, такую же судьбу уготовили многим из вас. Если бы не вмешались Хранители, – он приложил правую руку к левому плечу, и над ним засветилась уменьшенная копия шара над машиной, – ваши трупы хорошо помогли бы тем, кого вы так не любите. Права – вещь хорошая, но отстаивать их надо уметь.

В полной тишине он неторопливо отошел к своей загадочной машине и опустился на водительское место, и отверстие в корпусе тут же заросло. Желто-синяя сфера над машиной погасла. Аппарат развернулся на месте, задрал в небо нос и, словно прыгнув с места, растворился в лучах солнца.

И тут же ректор почувствовал, что наваждение рассеялось. Какое именно наваждение, он не знал, что не помешало ему заплакать от облегчения.

Люди недоуменно оглядывались по сторонам, пытаясь по лицам окружающих прочитать, что же случилось на самом деле. Вдали на дороге завывали сирены. Приближались полицейские машины, машины скорой помощи, машины с телевидения, машины официальных чинов, машины всех тех, кто собирался извлечь максимальную пользу из запланированной трагедии. Под приближающийся вой у ректора окончательно ослабели ноги, и он сел прямо на холодный шершавый гранит крыльца.

Скорее всего, ему оставалось ректорствовать всего несколько дней – пока наверху не сообразят, кого следует назначить козлом отпущения. Но, по крайней мере, он не войдет в историю первым ректором Семеновки, допустившим массовую гибель своих студентов.

24.10.1581, вторник

– Ты по-прежнему считаешь происходящее допустимым? – голос Джао сух. – Десятилетиями мы не высовывали носа на поверхность, не допускали утечек, маскировались, как заяц посреди стаи голодных волков. А теперь всем вдруг вступило в голову, что мы должны выйти из тени. Последствия...

– Последствия давно просчитаны! – горячо обрывает его собеседница. – Ты знаешь, что наше раскрытие неизбежно! Не сейчас, так через год или два, но нас все равно вычислят и раскроют. Мы же уже все согласились, что лучше сделать процесс контролируемым! Зачем ты снова возвращаешься к теме?

– Затем, что мы сделали ошибку, Суоко, – Джао яростно трет лоб, взбивая складки-морщины на темно-шоколадной коже. – Серьезную, если не фатальную. И она дорого нам обойдется. Ростания не готова к нашему появлению.

– Ты слишком много занимаешься теоретической экономикой и политикой, – качает головой Ведущая Совета. – Мир отличается от твоих красивых бумажных схем. Ростания давно созрела для нашего появления, да и времени на размышления не осталось. Встраиваться в систему надо сейчас. Через год станет поздно. Ты хочешь довести дело до тотального краха и гражданской войны? Или не веришь прогнозам Робина?

– Я верю своему опыту, – желчно огрызается южанин. – По-твоему, раньше не случалось кризисов, подобных нынешнему? Еще как случались, даже похуже. И всегда мы умудрялись влиять на ситуацию, оставаясь в тени. Я продолжаю утверждать, что мы ошибаемся...

– А себя полагаешь единственно правым? – Суоко оскорбленно выпрямляется в кресле, ее скуластое лицо – глубокие тени под воспаленными от недосыпа глазами – полыхает возмущением. – Никто не безгрешен, ошибается даже Робин. Но большинство не может идти не в ногу с одиночкой. Джао, тебя уважают. Ты старейший действующий член организации. Твое мнение чрезвычайно ценно, и твоя высочайшая квалификация социопсихолога сомнению не подвергается. Тебя внимательно слушают, куда внимательнее, чем остальных. Но авторитет не означает постоянной правоты. И если новая тактика единогласно поддержана всеобщим голосованием, стоит задуматься даже тебе.

– Не единогласно. Пять голосов против, включая мой. И я думаю над проблемой куда дольше, чем все вы... – Джао осекается и машет рукой. – Ладно. Не стоит толочь воду в ступе. Прости за брюзжание. Устал я, ох, устал...

Ведущая задумчиво кивает головой. Она встает из кресла и начинает молча расхаживать по комнате. Затем подходит к окну и касается клавиши рекреационной системы, включая трансляцию внешнего пейзажа.

– Да, все мы устали, – вздыхает она, прижимаясь лбом к экрану, за которым – мертвая лунная поверхность с сияющим высоко в черном небе голубым диском Малии. – И система подбора кандидатов чем дальше, тем больше меня беспокоит. Не верю я, что Робин не может найти хотя бы десяток новобранцев по естественным причинам. Последний новичок – первый за несколько лет, да и тот зеленый мальчишка. Храбрый мальчик, да, и умом не обижен, но все-таки мальчик. Двадцать пять лет...

– Ну да, ты у нас совсем старушка, – широко ухмыляется негр, скрещивая руки на груди. – Аж сорок три года стукнуло. Но насчет Робина ты права. Фильтрами подбора кандидатов никто никогда не занимался, даже Лангер их трогать опасается. Кстати, идея. Вот и задачка для... как его... Семен?

– Даллас Семен Франкович, – подсказывает Ведущая. – Он выбрал псевдоним "Тилос".

– Да, спасибо. В общем, вот и задание для него. Он ведь у нас математик по образованию?

– Нет, машиностроительный факультет заканчивал на Мокольских прикладных курсах.

– Неважно. Раз сопромат сдавал, с матанализом и алгеброй в ладах, а от них и до теории алгоритмов рукой подать. Пусть посмотрит, что творится в потрохах комплекса. В режиме доступа только на чтение, разумеется. Ему все равно работу с Робином осваивать, пусть и потренируется заодно, а мы с Лангером поможем. Возможно, свежему взгляду что-то да откроется. Правда, раньше через полгода результатов не стоит ожидать даже в самом оптимистичном варианте.

– Пусть... – вяло кивает головой Суоко. – Думаю, никто не станет возражать. Что там по твоему проекту?

Джао откидывается на жесткую спинку, закладывает руки за голову.

– В процессе... – хмыкает он. – Еще пара месяцев уйдет. Времени нет толком взяться. Но чем дальше я в материалы влезаю, тем интереснее. Представляешь – полностью искусственное тело, которое натягиваешь на себя как перчатку! Быстрое, сильное, саморегенерирующее, никогда не устающее... Масса возможностей! И безопасность – ты сам лежишь в кресле оператора на Базе, а кукла гуляет по миру.

– Помню, уже рассказывал, – на лице Ведущей появляется скептическое выражение. – Ты в главном разобрался? Обратная связь?

– Разобрался, разобрался... – рассеянно бормочет Джао. – Все просто. Обратная связь жестко контролируется, отрицательные воздействия на психику оператора исключены. Безопаснее, чем наши челноки. Разумеется, нужно копать дальше, но в общих чертах все понятно.

– Хорошо! – Ведущая припечатывает ладонью по подлокотнику. – Продолжай исследования, и постарайся ускорить темп. Ох... не нравится мне происходящее.

– А? – бровь собеседника лениво ползет вверх. – Ты о чем?

– Да все о Робине, – Ведущая яростно трет ладонью глаза. – Ну сам посуди – наше могущество основано на одном-единственном артефакте, на неизвестно кем, неизвестно где и неизвестно для чего созданном комплексе, то ли разумном, то ли не очень. Кто его создал? Кто создал Архив? Как они связаны? Случайно ли мы нашли их? Лангер упоминал что-то о зачатках свободной воли – а вдруг он просто откажется повиноваться? Решит управлять всем сам?..

– Сколько времени работал – и все оставалось в норме, – отмахивается Джао. – И еще тысячу лет проработает без сучка без задоринки, я надеюсь.

– Нерабочий фильтр подбора кандидатов может оказаться только первым звонком. Иногда мне становится страшно, – Суоко словно не слышит собеседника. – Я просыпаюсь посреди ночи и думаю, что он такое и откуда взялся. Я не понимаю его. Я мирюсь с его существованием, с тем, что он краеугольный камень в нашей системе, но не понимаю. Нельзя иметь дело с тем, что не понимаешь, такое плохо кончается...

– Расслабься, – Джао встает с кресла, приближается к Ведущей и кладет руку ей на плечо. – У тебя переутомление. Ты слишком долго сидишь на химии, тебе нужно как следует отоспаться. Может, возьмешь отпуск на несколько дней? В Душтабе такой пляж, такое море!..

– Спасибо, Джао, не стоит, – Ведущая качает головой. Ее взгляд снова становится жестким и властным. – Ладно, хватит разговоров. И так полчаса потратили, чтобы поругаться на постылую тему. Извини, дела...

Негр распрямляется и потягивается.

– У меня тоже, – соглашается он. – Суоко, я тебе вот что хочу сказать. Не пытайся тащить на своих плечах весь мир. Ты взрослый человек и должна понимать, что такое невозможно. Пожалуйста, не забывай, что общество нельзя осчастливить силой.

– Я в курсе.

– И не забывай, что мнение одного человека – да и нескольких десятков – вовсе не обязательно истинно. Даже если ты искренне веришь, что иных путей нет, не факт, что ты права.

– Спасибо, Джао, я помню прописные истины, – в голосе Ведущей проскальзывает холод. Хранитель заглядывает ей в глаза, пожимает плечами и отворачивается.

– Рад за тебя. Тогда я пойду, пожалуй, и перестану тебя отвлекать, – сообщает он в пространство. – Спасибо, милая, что выслушала. Еще увидимся сегодня.

Дверь бесшумно зарастает за ним. С минуту Суоко бездумно смотрит на нее, затем шевелит в воздухе пальцами.

– Робин, вывести на монитор рабочий стол. Отчет по форме тридцать пять дробь два, с самого начала.

– Да, Суоко. Запрошенный отчет, просмотр с нулевой отметки...

27.10.1581, пятница

Широкая лестница сверкала свежевымытой чистотой. Облицовывавшие ее плитки шлифованного гранита, казалось, сияли своим внутренним светом. Обожают же в высшем свете лестницы, мрачно подумалось Олегу. Широкие, узкие, гранитные, мраморные и просто бетонные. Интересно, почему в высоких сферах не любят лифты? Или они так форму поддерживают, каждый день на третий-четвертый этаж пешочком пробегая? И то сказать, работенка у начальствующих лиц вредная, весь день в душных кабинетах. Никакой физической нагрузки.

Олег опасливо попробовал ногой первую ступеньку, спиной чувствуя подозрительный взгляд вахтера. Несколько дней назад, поднимаясь по похожей лестнице, он с непривычки оскользнулся на гладком мраморе и крепко приложился затылком к лестничной площадке. Хорошо хоть не на самой лестнице навернулся! С тех пор, встречаясь с незнакомым материалом, предназначенным для поддержания тел государственной важности, Олег сначала пробовал его ногой, примеряясь к скользкости. Где же я читал про госстандарты и технику безопасности, запрещающие мрамором пол покрывать?..

Сначала осторожно, затем все увереннее Олег пошел, а потом даже поскакал по лестнице через две ступеньки. Переживший три поколения обитателей Канцелярии, ранее вполне солидного учреждения, пожилой дед-вахтер у входа неодобрительно покачал головой и снова повернулся к дубовым панелей входных дверей. Блюдя порядок в своем заведении, он с ностальгией вспоминал недавние, но уже, кажется, канувшие в лету времена, когда створки турникета парадного входа пропускали лишь солидных людей. Людей, знающих себе и другим цену, а не проходимцев, как тараканы во множестве повылезавших из самых невероятных щелей в последние смутные годы. Охранники же с разрядниками, сидящие в неглубоких нишах по сторонам холла, даже не пошевелились с тех пор, как поняли, что посетитель не является террористом и даже, на худой конец, хулиганом. Караул откровенно уставал.

Видимо, лицо, соблаговолившее лично рассмотреть нового рекрута, относилось к начальству, коему для поддержания авторитета надлежало располагаться именно на втором, а не, скажем, на пятом уровне сих покоев. Гранит перешел в мрамор, мрамор – в ковер, и ноги Олега утонули в глубочайшем ковре. Он с уважением покачал головой. Ворс такой длины рос на коврах далеко у не всех людей, полагающих, что умеют жить – а таких Олег насмотрелся. Он и свою квартирку считал вполне достойным местечком, пусть и холостяцким. Но вся ее обстановка, включая гордый кедровый сервант из знойного Барамбато и импортный телевизор с кнопочным переключателем программ, собранный в Килиманджаро, бледнела перед одной только ковровой дорожкой в распахнувшемся перед ним коридоре.

Апартаменты под номером пятнадцать располагались в дальнем конце крыла, почти у самого торцевого окна, так что по пути к ним посетителям приходилось топать мимо ряда тяжелых черных кожаных дверей без табличек, с одними номерами. Из-за дверей не доносилось ни звука. Мрачный коридор производил гнетущее впечатление, и Олег поторопился побыстрее форсировать его и добраться до входа в нужный кабинет. Нерешительно постучав – мягкая обивка, разумеется, гасила стук, но на всякий случай протокол соблюсти стоило – он потянул дверь на себя. Противу подсознательного ожидания, за ней оказалась вполне прилично освещенная приемная с очень даже холеной длинноногой секретаршей, восседающей за столом, заваленным импортной из Сахары электрической пишмашинкой, помадой, скоросшивателями, бумагами, электрочайником, дамским журналом "Самаритянка" и прочими необходимыми в секретарском быту мелочами. На посетителя она среагировала, мгновенно надев на лицо ослепительнейшую улыбку, соскочив со стула и направившись к открывшейся двери, протягивая руки как бы для того, чтобы обнять дорогого гостя. Впрочем, объятие не состоялось, о чем разочарованный Олег горько пожалел. Радушная секретарша лишь заботливо подвела его к глубокому кожаному, как и дверь, креслу, рядом с которым стоял столик, сервированный для чая.

– Проходите, проходите, Олег Захарович, – щебетала она. – Павел Семенович вас уже заждался, прямо уже извелся весь, все спрашивает, а где там у нас господин Кислицын, не появлялся ли? – Она шаловливо подмигнула, как бы приглашая оценить шутку. – Присаживайтесь вот пока в кресло, чайку себе налейте, – на столике уже возник неведомо когда вскипевший чайник, – а я пойду шефу доложу.

Она направилась ко второй двери, которую для разнообразия обтягивала белая кожа, покачивая мускулистыми бедрами, затянутыми в сетчатые колготы. Олег залюбовался ей. Умеют же, сибариты, обслугу себе подбирать, с завистью подумал он. Интересно, тот старикашка с вахты, что ли, предупредил о моем приходе?

Кто же все-таки хозяин такого шикарного кабинета? Неужто?.. Да нет, слишком много чести. Или все-таки?..

Олег налил себе кипятка в стакан, бросил в него ложку настоящего молотого кофе, кусок сахара и принялся осматривать окрестности, пытаясь проверить свою гипотезу. Обычная приемная для такого чиновника. ("А много ли ты их раньше видел, приемных больших шишек?" – кольнула его ехидная мысль.) Простор­ную комнату ожидания декорировали лишь портьеры и портреты отцов-основателей. Ничего нестандартного, бросающегося в глаза. Ничего, что могло бы выдать вкусы своего хозяина. Ничего, что могло бы ответить на крайне интересный вопрос: тот Павел Семенович или не совсем?

Тем временем секретарша выскользнула из-за белой двери и пристроилась на свое место, перекладывая на столе бумажки и изредка посверкивая на Олега глазами из-под накрашенных ресниц. То ли приглянулся он ей, то ли присматривала, чтобы не сунул в карман казенную ложку или подстаканник. В молчании прошло несколько минут. Интересно, сколько времени данное конкретное Лицо считает необходимым выдерживать посетителей в предбаннике? И о чем бы с секретаршей потрепаться? Как всегда, ничего, кроме погоды, в нужный момент в голову не лезет. Не о поставках же шкафов и стульев для нужд Комстроя с ней говорить...

Когда молчаливое ожидание стало для Олега невыносимым, на столе у секретарши наконец звякнул и неразборчиво забормотал интерком. Прислушавшись к нему и что-то тихо ответив, та снова расцвела улыбкой и сообщила Олегу:

– Павел Семенович готов принять вас, Олег Захарович. Прошу, – она показала на начальственную дверь. – Проходите, не стесняйтесь.

За дверью царил полумрак. Даже не полу, а почти полностью мрак. Типа, сходка подпольщиков борьбы с ненавистным жандармским империализмом. Интересно, почему заговорщики так не любят нормальное освещение? Если что, то по голосу и кабинету их всегда опознают, разговору освещение не помогает и не мешает, прокламацию – и ту нормально не зачитаешь, а вот за стулья цепляешься. Сдержанно ругнувшись и на ощупь подняв отлетевшую банкетку, Олег вгляделся в темноту. Где-то впереди маячил массивный стол из неизвестного материала, из-за которого доносилось приглушенное сопение. Очевидно, хозяин кабинета тоже пытался разглядеть гостя. Через какое-то время законы природы и оптики победили правила конспирации, и на столе загорелась настольная лампа, направленная, разумеется, в глаза гостю. В лучших традициях, так сказать.

– Ну, проходи, садись, раз пришел, – приказал сипловатый баритон, очевидно, принадлежащий конспиративному Павлу Семеновичу. – Кресло справа, авось не промахнешься. Где ты такого откопал?

Последний вопрос относился, видимо, уже не к Олегу, поскольку на него как-то даже неприлично живо откликнулся голос Прохорцева.

– Вот, Пал Семеныч, Кислицын. Из Комитета по строительству, – судя по некоторым ноткам, в присутствии хозяина обычно развязный Прохорцев чувствовал себя не в своей тарелке. – Формально отвечает за снабжение сырьем предприятий особого подчинения, фактически занимается обеспечением деятельности хозяйственных служб. По службе – только положительно. С родословной... кхм, с родословной и происхождением все тоже вроде бы... Из рабочей семьи, родители, правда, уже скончались, как ни жаль, да, близких родственников нет. Общую ситуацию знает и понимает правильно. В общем, наш человек!

Прохорцев конфузливо хмыкнул, как бы устыдившись своего энтузиазма. Несколько секунд в кабинете царила тишина.

– Ну, наш человек или не очень наш, или даже совсем не наш, мы еще посмотрим, – снова прорезался сипловатый голос. – Хорошо посмотрим, тщательно. Ты, Сеня, человек увлекающийся, вдумчивости тебе не хватает, глубины, – в голосе зазвучали осуждающие нотки. – Так что тебе доверять нельзя, а вот проверять все равно приходится.

Голос хохотнул своей шутке.

– Кислицын, говоришь, а? Кислицын, значит... Ты зачем сюда пришел?

Поскольку Прохорцев не отреагировал на вопрос, Олег решил, что отвечать придется самому.

– Уберите, пожалуйста, лампу, – небрежно бросил он. В темноте было слышно, как Прохорцев гулко сглотнул от неожиданности.

– Чего-о? – лениво удивился голос. – Чего ты сказал?

Проскользнувшие ошарашенные нотки, которые ему так и не удалось полностью замаскировать, показали Олегу, что эффект внезапности достигнут. Пора хватать быка за рога. Ощущение "пан или пропал", не покидавшее его последние дни, внезапно обострилось до предела. Ну, друг милый, нонешним вечером ты либо станешь либо кьянти бутылками в ресторане хлестать, либо баланду на нарах хлебать. Все сходится. Если передо мной не господин Шварцман собственной персоной, я готов свой галстук сжевать! Интересно, откуда во мне такой азарт? Вроде как сроду в игроках не ходил, да и среди родственников сей грех не числился. Не про тебя азартные игры, Олежек – забыл, почему уже три месяца без своей машины ползаешь? Ну да шестерить у них, как тот же Прохорцев, я не намереваюсь.

– Уберите, пожалуйста, лампу, – спокойно повторил он. – Глаза режет. Не слишком удобно мне так разговаривать. Да и вам, наверное, тоже.

После непродолжительной паузы настольная лампа погасла, и под потолком вспыхнула люстра. Таинственная средневековая ложа сразу же превратилась в обычный кабинет высокопоставленного чиновника – Треморов в дубовой раме на стене, Т‑образный стол, несколько кресел и стульев, тяжелые гардины на окнах. Во главе стола сидел, небрежно развалясь в глубоком вращающемся кресле – Олег снова ощутил острую зависть, сравнив его с теми, что доставал по большому блату – грузный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Имел он отвислые щеки, красный нос любителя горячительного и маленькие, но неожиданно умные глазки, рассматривавшие Олега с видимым интересом. Видно, что его можно обвинять в каких угодно пороках, но только не в глупости. В яблочко, Олежка, ты всегда был умным мальчиком! Интересно только, зачем ты потребовался всемогущему начальнику Канцелярии?

– Так удобнее? – осведомился Шварцман Павел Семенович. Видимо, шок от удивления успел пройти, и нотки в его голосе проскальзывали уже ехидные. Он походил на сытого кота, забавляющегося с ненароком пойманной мышью.

– Да, спасибо, – также спокойно ответил Олег. – Так гораздо лучше. Большое спасибо.

Он усилием воли сдержал зарождавшуюся где-то под лопатками нервную дрожь. Пора сбавлять тон. Не стоило с самого начала позволять сесть себе на шею, но и переигрывать тоже нельзя. Балансируем, так сказать, на лезвии бритвы. Я не партизан-народник на допросе, в голос проклинающий злобных сахарских интервентов, а человек разумный и сговорчивый несмотря на чувство собственного достоинства. Так меня и воспринимайте.

– Я пришел сюда потому, что вы меня вызвали. Позавчера господин Прохорцев позвонил и сказал, что меня ждет очень важная встреча. Судя по голосу, он приглашал меня на прием к самому Народному Председателю, – Олег слегка улыбнулся, как бы иронизируя над истовостью Прохорцева, но и в то же время поощряя ее. – Я пришел. Я поступил неправильно?

На несколько секунд в комнате воцарилась напряженная тишина, лишь сопел начальственный толстяк в кресле. Он внимательно рассматривал Олегово лицо, как бы пытаясь найти в нем следы тайных умыслов, которые, как известно, есть вымыслы без замысла. Или как-то так. Экзаменуемая часть тела оставалась более-менее спокойной, конечно, насколько возможно в подобной ситуации, так что решение толстяк принял в пользу – пока что в пользу – Олега.

– Вон стул, – он ткнул перед собой толстым коротким пальцем. – Что встал как памятник? Я же сказал – садись. Поговорить надо.

Он подождал, пока Олег устроится на творении отечественной мебельной промышленности, обитом подделкой под бархат, и примостит у ножки свой дипломат. Чемодан он в последний момент решил прихватить для солидности и теперь сильно жалел, поскольку на коленях его держать неудобно, а стоять вертикально на полу пустое бумаговместилище решительно отказывалось.

– Звать меня Пал Семеныч, фамилия пока необязательна, должность у меня солидная, но сейчас тоже неважная, а разговаривать мы станем о политике, – хозяин кабинета язвительно ухмыльнулся. – Ты меня не знаешь, зато мы, – он сделал ударение на "мы", – знаем тебя очень хорошо. Знаем, где родился, как учился, что на обед любишь есть и сколько раз в день в сортир бегаешь, – язвительная усмешка плавно перетекла в сальную. – В общем, знаем мы тебя лучше, чем ты сам, так что тебе и лампу в глаза направлять не надо, чтобы насквозь увидеть.

Пал Семеныч тяжело задышал.

– Душно здесь, – пояснил он в пространство, – вентиляция барахлит. Глядишь, еще астму заработаешь прямо на трудовом посту, – он поудобнее развалился в кресле, не отрывая от Олега буровящего взгляда. – Так о чем я? А, ну да, о политике. В общем, все мы о тебе знаем, орленок ты наш, только одного пока не понимаем, – он резко наклонился вперед. – Почему ты сюда пришел?

Слегка опешивший Олег заморгал глазами. От тона, которым был задан последний вопрос, у него между лопаток забегали мурашки. Вот докопался мужик, мелькнула мысль, прямо следователь на допросе. Впрочем, почему "прямо"? Он и есть следователь. Едва ли не главный в стране. Сейчас вот меня расследует потихоньку, и найдут завтра Кислицына Олега Захаровича, жертву разбойного нападения, где-нибудь за городом. Начальник Канцелярии, по слухам, шутить не любит, исповедуя принцип "нет человека – нет проблем". Если чем не понравлюсь – мертвые свидетелями не бывают. Сомнительно, конечно, что я как свидетель кому-нибудь нужен: даже Служба Общественных Дел без особой нужды с КНП не свяжется, а больше-то и некому. Ну, значит шлепнут для перестраховки. Так что крутись, дорогой ты мой, как червяк на сковородке.

Олег тоже слегка подался вперед.

– Потому что надоело мне быть старшим помощником младшего ассенизатора, – отрезал он. Он с удовлетворением заметил, как брови начальственного Пал Семеныча поползли вверх. – Я в последний раз повышение получил три года назад, и с тех пор хорошо уяснил – никуда с нынешней должности уже не денусь, – Олег набрал в грудь новую порцию воздуха. – Есть у меня в личном деле запись. "Полностью соответствует своему служебному положению", так она звучит. Знакомый кадровик посочувствовал, показал. Вы, Павел Семенович, сами понимаете...

Он с удовлетворением заметил, что толстяку понравился новый доверительно-обиженный тон. Главное, не кусаться все время и лизать хоть иногда!

– ...что с такой записью... хм. В общем, про карьеру можно забыть. И ладно бы, если за дело, а то ведь начальник мой, Товстоногов, расстарался – не понравилось ему, что я как-то раз перечить посмел. Требовал от меня, знаете, сервиз ему найти...

– Дальше, – оборвал его хозяин кабинета, – про Товстоногова все ясно. Значит, начальство не любишь?

– Ох, да что вы, Павел Семенович, – почти искренне возмутился Олег, – при чем здесь начальство? Товстоногов наш...

– Да хватит тебе про Товстоногова! – раздраженно бросил хозяин. – Потом вон ему в жилетку поплачешься, – он кивнул в угол, где всеми забытый и одинокий сидел настороженный Прохорцев. Тот, как видно, переживал за своего протеже, но не смел вставить ни слова в его поддержку, подавленный авторитетом начальства. – Что тебе от нас-то надо?

– Мне? – Олег глубоко вздохнул. – Мне надо много. Вы меня нашли, не я вас, так что купить меня дорогого стоит. Зато и товарец получите неслабый, – он позволил себе слегка усмехнуться. – Снабженец-доставала с длинным острым языком, не любящий начальство – такие редко встречаются.

На сей раз он ухмыльнулся уже во весь рот, как бы приглашая присутствующих вместе посмеяться над нелепостью предложения. Затем, резко стерев с лица улыбку, он встал, подошел к столу и оперся на него, уставившись собеседнику прямо в глаза.

– Павел Семенович, вы прекрасно понимаете, что я пришел сюда не приятные беседы вести. А еще я прекрасно понимаю, чем визит для меня может кончиться. Расстрел за антигосударственную деятельность еще никто не отменял... господин Шварцман Павел Семенович. Кстати, я прекрасно знаю, кто вы. Или вы думаете, что настолько не известны людям? Давайте перестанем играть в кошки-мышки и перейдем к делу. Зачем я пришел, я объяснил. А чего ВЫ от меня хотите?

Какое-то время толстяк смотрел на него непонимающим взглядом, а затем захохотал. Смеялся он долго, взахлеб, на глазах у него выступили слезы, цветом же лица он стал напоминать вареного рака.

– Расс... расс... – он пытался и не мог выговорить слово. – Расс... трел!

Им овладел новый приступ хохота. Немного справившись с собой, он махнул рукой.

– Садись на место, пока ты меня до смерти не уморил! – Он зашелся в новом приступе смеха. – Ох, дружок, ну и насмешил же ты меня. Расстрел! – Он хихикнул еще раз. – Так уж и быть, расстреливать тебя, такого смелого и решительного, мы не станем. Пока не станем, во всяком случае. Чаю хочешь?

– Хо... хочу, – пробормотал Олег, плюхаясь обратно на свой стул. Реакция собеседника сбила его с толку, так что теперь он согласился бы и на стакан синильной кислоты. Интересно, пробился я или таки нет? Ох, ладно, сделал я все, что мог – лесть он любит, но не грубую. Надеюсь, я правильно его просчитал. Остается только положиться на фортуну. – Мне без лимона, если можно...

Когда за Олегом закрылась дверь, а секретарша унесла стаканы, Шварцман какое-то время барабанил пальцами по столу. Потом медленно повернул голову и взглянул на Прохорцева.

– Да уж, друг сердешный, нашел ты кадра, – процедил начальник Канцелярии сквозь зубы. – Нахальный – совсем как я в молодости. Неужто никто попроще под руку не подвернулся?

– Ну... – секретарь-референт скорчил неопределенную мину. – Наверное, можно найти кого-нибудь. Но вы ведь сами сказали – потребны молодые и самостоятельные, а самостоятельный и в тоже время тюфяк – либо оксюморон, либо сексот Дуболома. Парень еще молодой, так что пообломается, научится уважению...

– Да уж такой нау-учится... – протянул Шварцман. – Но чем-то паренек мне нравится. Он кстати, как, не того?.. Не гомик?

– Нет, Пал Семеныч. Проверяли его. Нормальный парень, с девицами романы крутит, только вот ни одна у него не задерживается.

– А чего ж тогда в тридцать пять даже не разведен ни разу? Принципиальный холостяк, что ли?

Прохорцев развел руками, всей фигурой излучая растерянное недоумение.

– Ну ладно, замнем пока. Женим, если приживется. Новую должность ему присмотрели?

– Да. Минтранс, начальник отдела общей статистики в департаменте грузовых перевозок. Образование вот у него не слишком подходящее, но там очень уж подходяще Птица на пенсию собрался. Заявление об уходе Кислицын по договоренности подаст завтра же, отработает на старом месте положенный срок – и начнет устраиваться.

– Значит, прямо Перепелкину в зубы... – начальник Канцелярии задумчиво почесал нос. – Добрый ты, Сеня, ох, добрый. Сожрут ведь паренька и не подавятся. Впрочем, если сожрут, то мне такие и не нужны. Но поторопился ты с договоренностями. А если бы он мне не понравился?

Прохорцев пожал плечами, демонстрируя легкое раскаяние.

– Всегда можно еще куда-нибудь задвинуть, – безразлично ответил он. – Можно и Дуболому сдать. То-то общаки порадуются брошеной кости...

– Тоже мысль, – согласился Шварцман. – Ладно, приглядывайся к нему, да помни – он на твоей личной ответственности. Все, пока свободен. Пойдешь через предбанник – передай Марице, чтобы через полчаса замов собрала на совещание.

28.10.1581, суббота

Двое сидят перед большим, на всю стену, экраном. Вернее, только один из них сидит, другой же оперся бедром о край пульта управления. Они молчат. Тот, что помладше – невысокий сухощавый парень лет двадцати пяти – внимательно смотрит на пульт и на экран, изучая. Второй, скрестив руки на груди и барабаня пальцами по бицепсу, думает о чем-то своем. Его взгляд обращен внутрь, так что когда сидящий наконец обращает на него внимание, он некоторое время не реагирует. Если бы в помещении использовались обычные лампы, то в полной тишине слышался бы лишь тонкий звон почти перегоревшей вольфрамовой нити. Но в помещении нет ламп накаливания. Мягкий, непонятно откуда идущий белый свет с легким желтоватым оттенком заполняет помещение. Кажется, будто в пасмурный, но не слишком, день неяркое осеннее солнце краешком глаза заглянуло в облачную прореху. Можно подумать, что светятся сами стены. Но на самом деле стены матовые, и если поднести к ним руку, то повернутая к стене ладонь окажется затененной.

Да и тишины в комнате нет. Если прислушаться, закрыв глаза и отрешившись от всех других чувств, в отдалении начинают звучать приглушенные голоса. Звонко смеется девушка, что-то возмущенно кричит мальчишка, гудит проезжающий автомобиль. А может, наоборот – не слышно ни голосов, ни звуков города, только шелестит июльская листва, насквозь пронзенная солнцем, и слегка журчит невидимый в кустах ручей, запруженный полусгнившим березовым стволом.

Стоящий открывает глаза и несколько секунд изучает терпеливо ожидающего ученика. Куратор кажется немногим старше сидящего, но только если не смотрит в глаза. Темное скуластое лицо, курчавые черные волосы, тяжелый взгляд исподлобья – тусклый взгляд старика, слишком многое повидавшего на своем веку. Усталый взгляд утомленного человека.

– Груда металла, которую ты с таким изумлением разглядывал последние пять минут – просто имитация, – Фарлет наконец нарушает молчание. – Просто тренажер для адаптации. В институте, в своей прошлой жизни, ты весьма неплохо справлялся с вычислителями, что сильно затруднит твое обучение. Основной твой недостаток – ты слишком много о них знаешь. Неспециалиста обучать приемам общения с Робином не в пример легче, чем тебя. Экран и клавиатура перед твоими глазами предназначены для упрощения адаптации тех, кто обладает определенными навыками работы с обычными машинами. Основам взаимодействия ты обучишься с помощью них, а дальше придется привыкать к основному способу общения с нашим титаном мысли.

– А что представляет из себя основной способ? – осторожно интересуется Семен Даллас, еще только начавший привыкать к новому имени – Тилос. Видно, что он и польщен похвалой, и обижен пренебрежительной оценкой своих знаний. Одновременно его раздирают желания оставаться корректным по отношению к наставнику и показать, что и он не лыком шит. Фарлет улыбается уголком рта.

– Обычно вся необходимая информация транслируется прямо в органы чувств, в первую очередь на сетчатку глаз и барабанные перепонки. Ты словно видишь картинку, наложенную на реальный мир, и слышишь то, что недоступно другим. Управление системой осуществляется с помощью мышечной моторики лица, горла и пальцев – интерфейс Робина воспринимает нервные импульсы и реагирует на них соответственно. Очень удобно, хотя для тебя необычно. Требуется определенный навык, чтобы одновременно воспринимать окружающую действительность и информационную картинку. Тебе придется научиться непринужденно болтать о погоде с пожилой дамой, строить глазки крутящейся неподалеку ее внучке и одновременно просчитывать наилучшую баллистическую траекторию для кружки с пивом в направлении башки хулигана, пристающего к девушке неподалеку. Так что развивай внутреннюю многозадачность. Так, ладно. Пора начинать занятие.

Он щелкает пальцами. На экране плывут, перемешиваясь и извиваясь, полосы всех мыслимых оттенков. Если долго всматриваться в игру красок, то начинает кружиться голова, и можно представить себя летящим над Большой Долиной Пальдеры в час, когда свет заходящего солнца многократно преломляется в атмосфере. Фарлет на мгновение прикрывает глаза, избавляясь от воспоминаний.

– Твоим первым упражнением станет управление цветом, – продолжает он. – Затем поиграешься в простенькие игры типа гонок на рисованных машинках, попрактикуешься в работе с геокартой – в общем, Робин тебе программу озвучит. Для контакта с системой есть две рукоятки, – Фарлет слегка постукивает пальцем по ближайшей. – Они слегка влажные. Так и задумано для обеспечения лучшей проводимости нервных токов. В первые несколько дней управляй машиной, держась за них. Ты попытаешься настроиться на Робина, Робин – на тебя. Когда вы привыкнете друг к другу, необходимость в физическом контакте отпадет. Такова цель первого этапа твоего обучения. Вопросы?

Сидящий в кресле молодой парень протягивает руку и осторожно касается одной из рукоятей. Слабая вибрация на мгновение пронизывает его пальцы и исчезает. Линии на экране слегка вздрагивают и снова продолжают свой медленный танец. Ученик изучающе смотрит на них, затем на наставника.

– Учти, – добавляет тот, – что с непривычки у тебя станут сильно уставать мышцы, в том числе мышцы глаз, головы и шеи, что может спровоцировать головные боли. Робину достаточно намека на движение, чтобы выполнить команду, но новичкам требуется время, чтобы перестать на самом деле задействовать мускулы. Не переусердствуй. Не дольше пятнадцати минут за раз, потом перерыв с разминкой не менее десяти минут. Ясно?

– Вроде бы... Фарлет, можно вопрос?

– Да, разумеется. Я же твой куратор. Работа у меня такая – на твои вопросы отвечать.

– Каким образом сигналы с нервов снимаются без непосредственного контакта?

– Хм. Хотел бы я сам знать!

– Э-э... не понял?

– Тилос, мы не имеем ни малейшего представления о том, откуда взялся Робин и как устроен. Он сотрудничает с нами и беспрекословно нам подчиняется, но на вопросы почти не отвечает. Возможно, и сам не в курсе. Единственное наше предположение – что он порождение инопланетян. Технологии, на которых он построен, настолько же непостижимы для нас, как авианосец – для островного дикаря. Что касается твоего вопроса, то мы знаем, что после инициации вокруг Хранителя можно обнаружить следы слабой электрической активности. Цанцан, один из старых Хранителей, предположил, что мы постоянно находимся в чем-то вроде кокона из электромагнитного поля, но как он генерируется и поддерживается, выше нашего понимания.

– То есть... Хранители пользуются чем-то, чего не понимают?

– Да. Грубо говоря, мы нажимаем на кнопку черного ящика и получаем ожидаемый результат: челнок, модуль лунной базы, "жучок" в телефоне или что-то еще. Многим такое не нравится, но выхода нет – либо мы используем Робина, либо бросаем его, и тогда он попадет в еще чьи-то руки. В его памяти не содержится ни научной информации, ни способа его уничтожить. Мы даже не знаем, где он находится и где производятся наши волшебные вещички. Они просто появляются.

– А главный вычислительный центр? Здесь, на базе? Я думал...

– Нет, разумеется. Та аппаратура – всего лишь локальное хранилище данных. Ты разве не обратил внимание, что там стоят обычные сахарские "Ойпиэны"? ВЦ создали три года назад, чтобы переносить в него полученные от Робина знания на случай, если он внезапно сломается или выйдет из подчинения. Резервная копия, так сказать, не более. Глупость, конечно. Если с Робином что-то случится, базе тут же придет конец, но некоторым так спокойнее. Нет, все, что у нас есть осязаемого – один портативный терминал, с которого в сорок девятом началась история Хранителей, тот самый "белый камень", который я показывал тебе в первый день. Где расположен сам Робин, мы понятия не имеем. Все, что он сообщает – "за пределами планетарной системы". Мы видим только автоматические устройства, обслуживающие базу.

Молодой Хранитель откидывается на спинку кресла и глубоко задумывается. Старший не нарушает его раздумья. Он помнит, каким шоком для него стало знание о Робине двенадцать лет назад. Пусть мальчик осознает все как следует.

– Фарлет, – наконец нарушает молчание Тилос, – но разве не опасно использовать вещи, назначения которых не понимаешь? Вдруг... вдруг инопланетяне ставят над нами какой-то эксперимент? Или хотят вот так, исподтишка, завоевать Малию?

Несколько секунд наставник изумленно смотрит на него, потом запрокидывает голову и громко хохочет. Молодой человек с обиженной миной скрещивает руки на груди и отворачивается к экрану.

– Извини, – отсмеявшись, машет рукой Фарлет. – Чего угодно я ожидал, но не такого. Совсем забыл, что в последнее время в Ростании начали потихоньку переводить сахарскую фантастику. Не обижайся. Тилос, если бы существа, способные создать Робина, хотели завоевать Малию, то давно бы завоевали. Даже сам Робин вполне способен самостоятельно управлять нашими челноками, знаешь ли, а одного челнока хватит, чтобы справиться с объединенной армией Сахары и Ростании. На что же способны реальные инопланетяне, остается лишь догадываться. Вот насчет экспериментов ты прав. Есть мнение, что нас могут изучать извне. Кому и зачем потребовались такие оригинальные методы – загадка, не имеющая пока ответа. Но не забивай голову. В последние дни на тебя свалилось и так слишком много впечатлений. Освоишься немного, тогда и начнешь исследовать тайны мироздания.

– Вероятно, да, – вздыхает тот, кто еще две недели назад носил имя Семена Франковича Далласа. – Голова идет кругом.

– Не пытайся освоить сразу все, – советует куратор. – Стресс для первых месяцев естественен. Потом станет легче. Пока что сосредоточься на текущих задачах. Освоить контакт с Робином для тебя важнее всего. Ну, занимайся, а мне пора по делам.

Он слезает с пульта и шагает в сторону двери.

– Подожди! – вскидывается Тилос. – Я... я хотел спросить еще...

– Да?

– Фарлет, обучение – это хорошо, но что конкретно я должен делать как Хранитель?

– Плохой вопрос, Тилос, – легкая тень пробегает по лицу наставника. – Тебе же говорили, Хранитель – вольная птица. Ты должен пытаться сделать мир немного лучше, но как – тебе виднее. У тебя полностью развязаны руки. Пока ты стажер, за тобой присматривают, чтобы ты не пытался пробивать лбом стены, но в целом ты сам по себе.

– Но... разве не опасно давать в руки человеку такие возможности и говорить "делай что хочешь"?

– Обычному человеку – опасно. Но ты Хранитель. Робин не отбирает новых членов организации просто так, случайным образом. Ты обладаешь главным: чувством ответственности за свои поступки. Ну, и голова у тебя на плечах имеется. Мы верим в тебя так же, как и в каждого из нас.

– Слишком большая ответственность, Фарлет, – молодой человек яростно трет глаза. – А если я ее не оправдаю?

– Поскольку задаешь такие вопросы, оправдаешь. И привыкай к самостоятельности. Но ты, кажется, боишься предстоящего занятия – или что ты так оттягиваешь его начало?

– Я? – оскорбленно распрямляется Тилос. – Да чего тут бояться?

– Ну, тебе виднее, – куратор пожимает плечами. – А если не боишься, приступай. Начни с простого. Попытайся управлять цветами на экране просто усилием воли и посмотри, что получится. Не надейся, сразу у тебя ничего не выйдет. Я сильно удивлюсь, если ты чего-то достигнешь раньше, чем через час, а скорее – через день. Дерзай. И не забывай о перерывах.

Наставник замолкает. Потом, как будто вспомнив, спрашивает:

– Еще вопросы?

Стажер раскрывает было рот, но неожиданно осекается, всматриваясь в лицо наставника. Затем усмехается уголком губ.

– Я постараюсь привыкнуть к самостоятельности, Фарлет. Тем не менее, ты мой куратор, и твоя работа – вытирать мне нос хотя бы на первых порах. Если я управляю вычислителем, – он мотает головой в сторону экрана, – мыслью, то зачем здесь клавиатура?

– Работает только тренажер – экран и рецепторы биотоков. Все остальное – муляж. Чтобы не испугать тебя с самого начала, – неожиданно он подмигивает. – Ладно, я пошел.

Наставник отходит к двери.

– Как добраться до своей комнаты, ты знаешь, а если заблудишься – поможет Робин. Здесь, на базе, можешь просто позвать его вслух, и он откликнется. Успехов.

И дверь закрывается за ним.

Тилос неподвижно сидит в небольшой светлой комнате, прислушиваясь к окружающей его странной тишине, и смотрит на переливающиеся разноцветные пятна на экране, медленно дрейфующие во всех направлениях и складывающиеся в удивительные геометрические узоры. Тихо, и только далеко в бездонной тишине звонко смеется девушка или журчит ручей, запруженный полусгнившим березовым стволом. И снова тишина, только медленно журчит серый туман, где-то очень далеко неспешно переливающийся из ложбины в ложбину.

12.11.1581, понедельник

– Значит, Кислицын, опыта работы у тебя никакого?

Господин директор департамента грузовых перевозок нахмурился. Его массивная физиономия приняла насупленно-обиженное выражение, словно новый подчиненный чем-то его обидел.

– Да, Джош Исаевич, – кротко согласился Олег. Он сидел на неудобном стуле сбоку Т-образного стола, закинув ногу на ногу, и из-под полуприкрытых век изучал нового начальника. – В области сбора и обработки статистики – никакого. Но я быстро учусь, и под вашим чутким руководством скоро его наберусь.

Какое-то время Цибко сверлил его тяжелым взглядом, склонившись вперед и тяжело облокотившись о столешницу. Ну что уставился, родной? В курсе я и взаимоотношений господ Перепелкина и Шварцмана, и что министр транспорта на стороне Перепелкина играет, тоже осведомлен. Только отделы общей статистики в министерствах не тебе подчиняются и даже не Чукре, а Канцелярии, так что хоть до вечера гляди, все равно не сбегу.

– Наберешься, куда денешься, – наконец пробурчал Цибко. – Уж мало не покажется. Куда тот бездельник запропастился?

Словно в ответ на его слова в дверь торопливо постучали, и в приоткрывшуюся створку проскользнул маленький неприметный человечек неопределенного возраста. Его мешковатый костюм и тщательно прилизанные поверх растущей плеши волосы сразу вызвали у Олега чувство смутной неприязни.

– Вызывали, Джош Исаевич? – осведомился он, преданно глядя на директора департамента и полностью игнорируя Олега.

– Вызывал, – неторопливо проронил директор. – Знакомься – Кислицын Олег Захарович, новый начальник твоего отдела.

– Очень приятно! – взгляд человечка вонзился в Олега и мгновенно изменился: в нем появились такие преданность и обожание, что Олег даже поежился. – Очень, очень приятно, я бы сказал. Господин Кислицын, я Зуев Таоли Евсеевич, временно исполняющий обязанности начальника отдела.

Олег приподнялся на стуле и вежливо кивнул. Так-так. Судя по мордашке, крыса еще та. Вероятно, спал и видел, как от него приставка "и.о." отпадает. Спиной к нему поворачиваться явно не стоит.

– Мне тоже очень приятно, – сдержанно откликнулся он.

– В общем, Зуев, введешь нового начальника в курс дела. С коллективом познакомишь, кабинет покажешь, то да се, – Цибко припечатал ладонью по столу. – Кислицын, три дня тебе, чтобы войти в тему. Сегодня у нас... – он опустил взгляд к настольному календарю. – Двенадцатое. Значит, пятнадцатого ко мне с докладом. Свободны. Оба.

– Спасибо, Джош Исаевич, – Олег поднялся, взяв дипломат под мышку. – Надеюсь, мы сработаемся.

– Иди, иди, – недовольно пробурчал Цибко. – Сработается он...

Вслед за Зуевым, почтительно, задом наперед, пятившимся из кабинета, Олег вышел сначала в приемную директора департамента, где озорно подмигнул заинтересованно глядящей секретарше, а затем и в сумрачный коридор.

– Ну, Таоли... э-э...

– Евсеевич, – быстро подсказал бывший и.о.

– Да, Евсеевич. Пойдем-ка в мой новый кабинет. Ведите. Кстати, секретарша у меня есть?

– Да, конечно, – Зуев повернулся и посеменил по коридору. – Все, как положено по штатному расписанию. И кабинет, и секретарь, и машина по вызову. Насчет стола заказов не беспокойтесь, я лично проверю, что вас в списки внесли.

– Стол заказов – штука просто замечательная, но пока терпит. Сколько всего человек в отделе общей статистики?

– Пятнадцать. Четыре подотдела по три человека в каждом. По Восточноокеанскому, Среднему, Южному, Центральному и Западному регионам соответственно. Я по совместительству Центральный регион возглавляю, прочие руководители отделов...

– Погодите, Таоли Евсеевич. На ходу я все равно не запомню. Значит, пятнадцать человек, так? Сбором какой статистики отдел занимается?..

Большой бесшумный лифт спустил их с двадцать первого этажа башни Минтранса на третий, и Зуев провел Олега в небольшой закуток в дальнем конце этажа. Здесь обстановка оказалась куда как проще и скуднее, чем на этаже высокого начальства. Обшарпанный линолеум, выкрашенные потрескавшейся серой краской стены, облупленные лампы дневного света и хлипкие на вид фанерные двери с мутными стеклянными вставками намекали, что особой значимости отделу не придают. Олег тихо хмыкнул. И стоило менять пост завотделом снабжения пусть даже захудалого Комстроя на такую вот нищету? Перспективы перспективами, но вот является ли стол заказов для низового звена адекватной компенсацией его прежних возможностей – большой вопрос. Раньше в распределитель его не пускали, не по чину, зато он мог много чего достать самостоятельно. А теперь скрипи зубами, гадая, какую икру тебе в наборе подсунут – лососевую или кетовую?

– Вот ваш кабинет, Олег Захарович. Прошу! – угодливо склонился Зуев, распахивая одну из дверей, возле которой на стене виднелось темное прямоугольное пятно с четырьмя дырками – след от снятой таблички. За дверью обнаружился небольшой, метра три на два, предбанник с рядом ободранных стульев вдоль стены и огромным портретом Самого над столом секретарши (вместо плеши с редкими волосками, разумеется, строгая черная шевелюра). На лице Треморова держалось хмурое недовольное выражение, весьма гармонирующее со скучающей миной секретарши, сухопарой худой тетки лет пятидесяти. Та вскинула взгляд, оторвав его от ногтей (открытый пузырек с лаком стоял тут же, вовсю воняя химией).

– Нет никого, – безразлично сказала она. – Вышел Зуев... О, Таоли Евсеевич, извините, не заметила.

– Ничего-ничего, – бывший и.о. ужом выскользнул из-за олеговой спины. – Олег Захарович, познакомьтесь – ваша секретарша, Тамара Авдеевна. Тамочка, Олег Захарович Кислицын – наш новый начальник.

– О, можно просто Тамара, – тетка изобразила на лице вялое подобие улыбки, но из-за стола выпрыгнула весьма резво. – Добрый день, Олег Захарович. Сделать чаю? Бутерброды?

– Нет, спасибо, – отказался Олег, чувствуя неловкость. Персональная секретарша у него появилась впервые. Если бы она оказалась молодой девицей вроде Лидочки, было бы проще, но как себя вести с теткой куда старше себя, он не знал. Вот ведь морока! – Тамара Авдеевна, оповестите начальников подотделов, чтобы они прямо сейчас собрались у меня в кабинете.

Интересно, а стульев-то там хватит? И места? Блин, следовало сначала внутрь заглянуть, что ли.

– Конечно, Олег Захарович! – секретарша снова расплылась в улыбке. – Сию же секунду!

– Не стоит! – быстро вклинился Зуев. – Олег Захарович, я сам всех созову. Пока проходите, осваивайтесь, а я мигом.

И он исчез из приемной с такой скоростью, словно его выдуло ураганом.

– Так, может, чаю? – переспросила секретарша.

– Нет, спасибо. Вы пока отдыхайте, а я в кабинете осмотрюсь.

– Да-да, конечно. Ключ от сейфа у Зуева, если что.

– Обязательно заберу.

Кивнув Тамаре Авдеевне, опустившейся на стул и снова потянувшейся к пузырьку с лаком, Олег потянул на себя внутреннюю дверь, для разнообразия обитую лупящимся коричневым гранитолем, и вошел в затхлый воздух кабинета.

Стол. Буквой Т, как и положено начальству, но коротенький. Не того ты ранга, малыш, чтобы длинный тебе ставили. Большой железный шкаф, несколько стульев, еще один портрет Самого на стене, давно не мытые окна с торчащей из щелей ватой и серые полупрозрачные занавески, небрежно отдернутые в угол. И бумаги. Кипы бумаг на столе: в скоросшивателях, в лотках и просто стопками навалом. Несколько секунд Олег оторопело смотрел на внушительную бумажную гору, потом осторожно обогнул стол и взял сцепленные скрепкой листы из верхнего лотка.

"Инструкция № 984/03-18. О порядке заполнения формы 24-152А. Форма состоит из пяти таблиц, каждую из которых следует заполнить печатными буквами, четким почерком. Таблица 1 содержит данные за текущий отчетный период. В заголовок таблицы вписывается период, в первую колонку – название учреждения, во вторую – объем грузоперевозок по каждому пункту рубрикатора № 2397-12ххх, где ххх – буквенный код организации или учреждения в соответствии с утвержденным перечнем..."

Так. Одно из двух: либо работа начальника отдела статистики требует способностей вычислительной машины, либо меня решили сходу выставить идиотом. Второе куда вероятнее. Нет, господин Зуев, не выйдет. Со статистикой я дела раньше не имел, но снабженцем много лет работаю. А там такое минное поле, что ваши детские игры меня не пугают. Что я вам и продемонстрирую незамедлительно.

Олег осторожно, словно боясь взрыва, положил бумагу на прежнее место, поставил на пол у стены дипломат и опустился в кресло. Старая развалюха на четырех колесиках протестующе заскрипела, жалуясь на долгую непростую жизнь. В поясницу врезался какой-то твердый угол. Откуда он там? Нет, так жить нельзя. Если со столом еще можно смириться, то от такого кресла и искривление позвоночника можно заработать. Нужно срочно навести контакты с людьми, отвечающими в здешних краях за снабжение...

Дверь отворилась, и в нее едва ли не военным строем вошли пятеро. Возглавлял цепочку Зуев. Четверо мужчин, следующих за ним, могли бы смело прямо сейчас отправляться на похороны – настолько торжественно-угрюмыми они выглядели. Трое из четверых оказались толстяками разной степени упитанности, последний – высоченным худым мужчиной под два метра высотой. Все выглядели заметно старше Олега, лет за пятьдесят.

– Здравствуйте, господа, – уверенным тоном, совершенно не соответствующим внутреннему состоянию, сказал Олег. – Присаживайтесь.

Вразнобой поздоровавшись и попереглядывавшись, мужчины устроили за столом, стараясь держаться от нового начальника подальше. Только Зуев уселся вплотную к перекладине, уставившись на него преданным взглядом.

– Меня зовут Кислицын Олег Захарович, – заявил Олег. – Я ваш новый начальник. Прошу любить и жаловать. Давайте для начала познакомимся.

Начальники подотделов по очереди представились, и их имена Олег, разумеется, тут же забыл. Ничего, решил он, потом у Тамары переспрошу. Ну, с чего бы начать знакомство? За жизнь, что ли, поговорить? Вот ведь занесло в заповедник старичья...

– Итак, господа, вас, вероятно, предупредили, что я раньше не работал со статистикой. Таоли... э-э...

– Евсеевич, – с готовностью подсказал Зуев.

– Да, Таоли Евсеевич. Вы ведь исполняли обязанности начальника до моего появления?

– Да, Олег Захарович, – согласился тот.

– Вас не затруднит объяснить мне, что означают все эти бумаги? – Олег ткнул пальцем в горы на своем столе.

– Там есть документы, которые нужно подписать, и разные должностные инструкции, которые я посчитал необходимым...

– Скажите, Таоли Евсеевич, а почему вы не подписали документы самостоятельно? Как и.о. начальника имели на то полное право.

– Ну... – замялся тот. – Видите ли, Олег Захарович, я как-то сосредоточился на своих прямых обязанностях, а там важные документы, и я не рискнул принять на себя ответственность...

– То есть вы решили переложить ее на новое начальство? – ласково спросил Олег, и в глаза Зуева мелькнул испуг. – Нет, так дело не пойдет. Господа, я сразу хочу предупредить, что не подписываю документы, смысла которых не понимаю, даже если речь идет о простом графике отпусков. Так что документам придется подождать, а самые срочные, господа, сначала придется завизировать начальникам отделов. И не просто завизировать, а еще и мне смысл объяснить. Кроме того, Таоли Евсеевич, у меня к вам еще одно персональное поручение.

– Разумеется, Олег Захарович, – сквозь верноподданические нотки в голосе Зуева явно прорезалось напряжение.

– Поскольку вы, по всему видно, опытный специалист в данной области – ведь иного и.о. начальника отдела и не поставили бы, верно? – вам следует еще раз проверить подобранный набор инструкций и сократить его до максимум десятка самых важных. Желательно уложиться сегодня до обеда. Всем остальным – разобрать требующие подписи документы по своим подотделам, еще раз просмотреть их на предмет ошибок, проверить, действительно ли их должен подписывать именно я, и только потом подать мне на подпись. Готовьтесь к тому, что мне, глупому и ничего не знающему, придется объяснять смысл каждого слова. Всем все понятно?

Вот так, мстительно подумал он. Если думаете, что меня можно так просто подсидеть, обломайтесь. Я не я буду, если к завтрашнему утру кипа не сократится впятеро. Ну, а с оставшимся действительно придется разбираться. Ничего, справлюсь. Истфак я с красным дипломом закончил совсем не за вылизывание задницы завкафедрой...

– Всем все понятно? – грозным тоном повторил Олег, и начальники отделов судорожно закивали. – Замечательно. А теперь, – он хлопнул ладонями по столешнице и резко поднялся из кресла, – пройдемте по комнатам. Я хочу познакомиться с коллективом.

14.11.1581, вторник

Господин Треморов Александр Владиславович задумчиво скреб ногтями полированную крышку стола. Сквозь слой лака рубиново просвечивала поверхность драгоценного красного дерева. Столу стукнуло минимум двести лет. Вполне вероятно, что сам Петр Четвертый ставил на государственные документы свою царственную подпись, сидючи именно за этим кабинетным чудовищем. Треморов представил себя сидящим за столом в мантии и короне и невольно фыркнул. Даже Петру Четвертому не снилась власть над страной, которая концентрировалась в руках Народного Председателя. Концентрировалась – именно так, в прошедшем времени.

Сейчас Треморов прямо таки позвоночником чувствовал, что ниточки, идущие вниз, в джунгли бюрократической машины, начинают нехорошо подрагивать, сигнализируя о... чем? Об ускользающей власти? Нет. Государственная машина по-прежнему бесшумно крутила свои хорошо смазанные шестеренки, мягко-предупредительные для своих и безжалостно-стальные для врагов. Оппозиция? Диссиденты? Три десятка бездельников, от скуки занимающиеся игрой в свободомыслие и ни на что реально не годные. Дуболом активно перестраивает свою ново-старую вотчину – пусть себе, лишь бы с Канцелярией не цапался. Пока не цапался. А то кто же обо мне, любимом, заботиться станет, таблетки прописывать и бюллетени о моем здоровье в массы выпускать? Массы любят читать о здоровье любимого Председателя, о его мужественной борьбе с болезнями на их, масс, благо. За год до выборов дополнительная агитация еще не критична, но уже и не помешает. Интересно, кого на сей раз себе в соперники взять?.. Ладно, успеется подумать. Нет, здесь все как обычно.

Что же не так? Студенты? Пусть себе бесятся. Показательная порка сорвалась в первый раз, ну да не беда. Еще раз организуем. Талоны на водку скоро отменим, во всяком случае, в столицах, поскольку новые средства талонов не требуют. Еще немного, еще несколько месяцев – и сеть развернется полностью, окончательно загнав рабочее быдло в свое стойло. Останутся забугорные критиканы, сами по себе, без всякой поддержки со стороны обделенного хлебом нашего плебса, который уже не будет чувствовать себя таким обделенным. Критиканы полезны, пусть себе самовыражевываются на мое благо. Всегда есть внешний враг, на которого пальцем показать можно как на источник всех бед. Нет, тут тоже нормально.

Так что же чувствуется спиной нехорошее... нет, не то слово, не нехорошее, а раздражающее, как песчинка в носке? Как бишь их там? Тогда, у университета... С шарами разноцветными... Да, точно. Именно они. Публичная демонстрация силы со стороны неизвестно кого, вот что беспокоит.

Треморов чуть наклонился вперед и нажал на кнопку интеркома.

– Шварцман явился?

– Да, Александр Владиславович. Пригласить? – голос секретарши из интеркома резанул по ушам в покойной тишине кабинета.

– Давай, – Народный Председатель поудобнее устроился в своем вращающемся кресле, поерзал, находя позу поудобнее. – Давно уж пора, – он придал голосу недовольные нотки, долженствующие продемонстрировать секретарше – и Шварцману – на другом конце провода хозяйское порицание.

Не позже чем через секунду дверь в кабинет приоткрылась, и в получившуюся щель бочком протиснулся начальник Канцелярии. На его толстом лице плавала неуверенная улыбка. Председатель уже и не помнил, сколько раз тот протискивался в дверь подобным образом, мерцая идиотской оскаленной гримасой, абсолютно не соответствующей его действительному настроению. Насколько Треморов знал, еще никому и никогда не удалось смутить главу его Канцелярии и, по совместительству, тайной полиции.

– Можно? – неуверенным голосом спросил Шварцман.

Председатель внимательно посмотрел на него.

– Интересно, я когда-нибудь тебе отвечал, что нельзя? – задумчиво проговорил он. – Заходи, дорогой, гостем будешь, – он широким жестом показал на стул перед императорским столом. – Присаживайся. Что нового?

Шварцман все так же бочком пробежался по комнате, словно краб, осторожно положил на стол свою кожаную папку и плюхнулся на указанный стул, жалобно скрипнувший под его весом. Хороший стул, по спецзаказам делавшийся, но явно не императорский. Двести лет он точно не продержится. Особенно, если такие слоны, как Шварцман, на него станут плюхаться с разбегу. Председатель невольно хмыкнул, но тут же придал своему лицу фальшиво-радушное выражение.

– Ну, Павел ты наш Семенович, – протянул он вялым голосом, – не тяни. Чего хорошего скажешь?

Павел наш Семенович посмотрел на него одним глазом и ничего не ответил. Он прекрасно разбирался в оттенках начальственного голоса и знал, что фраза не требует реакции. Пока не требует.

– Молчишь... – продолжил Председатель. – И правильно делаешь, ничего у тебя нет хорошего. Заговоры под боком зреют, студенты волнуются, саботажники продукты от народа укрывают. Бардак в твоем ведомстве, дорогой товарищ Шварцман. А? Не так?

– Жисть моя жистянка, шеф, – скромно потупился Шварцман. – Не поверите, совсем текучка заела, на серьезные дела даже и времени не остается, – он развел руками. – Все больше на мелочи время уходит.

Шварцман сокрушенно вздохнул, придав лицу скорбное выражение.

– Но насчет заговоров и саботажников вы, Александр Владиславович, зря, – на его лице к мировой скорби добавилась еще и легкая обида. Совсем легкая, чтобы шеф ненароком не обиделся сам. – Здесь работа у нас идет, кипит, можно сказать. Ищем и находим, ищем и находим. Настоящих, в отличие от ведомства господина Дровосекова, без дураков и провокаций. С Комитетом поддержки порядка сотрудничаем активно, с ОБХНС в первую голову. Вот статистика по спекулянтам и несунам за последний месяц...

Начальник Канцелярии потянулся к своей папке.

– Не надо спекулянтов, – остановил его Треморов. – Ты мне лучше про студентов расскажи. Про тех, которые волнуются.

– Да не так уж они и волнуются! – всплеснул руками Шварцман. – Мы нервничаем больше. Крикуны молодые, в массе – прямо волки, а как поодиночке на доследование вызовешь – овцы овцами. Только и заботы у них, как бы побыстрей до мамочки добраться.

Он изобразил притворное сочувствие.

– Ну да молодые они еще, горячие, опыта жизненного никакого...

– До мамочки, говоришь? – раздумчиво пробормотал Председатель. – До мамочки... да... – Он внезапно наклонился вперед, его глаза впились в лицо начальника Канцелярии. – А вот скажи ты мне, друг милый, как же так на последней акции усмирения солдаты погибли? А? Как доблестные усмирители умудрились под свои же танки влезть? И на кой вообще туда танки прорыва погнали, объясни мне на милость? С сахарской армией вторжения воевать, что ли, собрались?

Лицо Шварцмана на мгновение стало абсолютно бесстрастным.

– Суворов, дубина, перестарался... – уже нормальным тоном, с досадой в голосе ответил он. – Дровосеков через мою голову с Тропинкиным скооперировался, а я и не уследил, кого Тропинкин отправил. Генерал наш непобедимый, ему бы оловянными солдатиками командовать, не живыми людьми! Я тоже виноват, само собой. Тропинкину ясно сказали – стандартные средства борьбы с толпой плюс что-нибудь бронированное для устрашения. А он танкист бывший, долбоё..., так для него "бронированное", как оказалось, означает исключительно "Коровиных". Вот и отдал приказ Суворову. Знал бы, сам бы операцию провел, своими силами.

Начальник Канцелярии тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя хорошо осознанную вину. Ни он, ни сам Народный Председатель ни на грош не верили подобной демонстрации раскаяния, но Шварцман считал необходимым время от времени демонстрировать хозяину осознание своей виноватости. Ну, если демонстрирует, значит, боится – и правильно.

– Ничего страшного, в общем-то, не случилось. Ну, влез вояка из внутренних войск под танк по собственной неосторожности, делов-то! Газеты мы уже придержали, так что ни о чем, кроме дебоша пьяных распоясавшихся студентов, публика не узнает. Тут все путем. Только вот шут на непонятной машине...

Шварцман исподтишка бросил взгляд на Треморова. Однако тот предпочел никак не отреагировать.

– Дело в том, что у меня нет даже предположений, кем он может оказаться. Вот уж, Александр Владиславович, хоть казните на месте или в отставку отправляйте – не смогли мои ребята никаких следов найти, ни за какие ниточки уцепиться. Не смогли, и все тут. Впервые такое за много лет...

Шварцман нервно потер руки и попытался устроиться на стуле поудобней. От внимания Председателя не укрылось, что новая нервозность уже не казалась наигранной. Так-так. Старый волк, с характером саутическим и стойким, хладнокровный и всегда себе на уме – такие, как он, в Войну за Перешеек на сахарские "коотэцу" с одной гранатой бросались. Если уж ерзает, как сейчас, либо нервишки пошаливать начинают, либо действительно прохлопал что-то серьезное. Либо в какие-то свои игры играет. Впрочем, в любом случае признак того, что стареет, хватку теряет...

"– Он слишком много знал, – сказал шпион Сидоренко". Народный Председатель улыбнулся возникшей в голове фразе из какого-то старого, еще времен Большого Рывка, детектива. Интересно, кстати, как наш рыцарь плаща и кинжала воспримет такую усмешку? Ну ничего, начальник должен оставаться слегка загадочным, насколько возможно со старым соратником, держать подчиненного в неуверенности, а то какой же он начальник... Того и гляди, подчиненный решит, что сам все знает и понимает, а то и задумается, нужен ли ему вообще такой шеф. И не стать ли ему самому шефом...

– Так, говоришь, не в курсе? – обманчиво безразлично проговорил Треморов. – Не знаешь... Ну и ладно, подумаешь, эка невидаль. Мало, что ли, у нас тут неизвестных шляется, кто с помощью собачьего свистка танковую атаку остановить может. Останавливают, и хрен с ними. Так, что ли?! – гаркнул он во все горло. Горло обиделось на такой неделикатный переход и надсадно засвербело, что по-настоящему разозлило Председателя. Он повысил голос, распаляя себя. – Болван недоделанный! Ты представляешь, о чем вообще речь?! Непонятно кто, непонятно как, непонятно чем вырубает роту пехоты и танковый взвод в течение нескольких секунд, а ты даже предположить не можешь, кто и как! Вдруг нам Сахара, мать ее за ногу, диверсии устраивает, полевые испытания какой-нибудь новой хрени проводит? Тут второй войной пахнет, и масштабами отнюдь не как за Перешеек, а ты не знаешь? Я тебя вообще зачем держу?

Председатель откинулся в кресле с побагровевшим лицом и несколько секунд тяжело дышал, в упор глядя на начальника Канцелярии.

– Месяц прошел после инцидента – и ты до сих пор ничего не знаешь? Ну, что молчишь? Хоть что-то ты сказать можешь, или мне тебя прямо сейчас на досрочную пенсию отправить?

Шварцман исподлобья поглядел на Председателя. Тот ответил не менее мрачным взглядом. Видимо, начальник КНП понимал, что его отставка – не пустая угроза, и если сейчас же он не придумает, что сказать, то, вполне вероятно, его песенка спета. Треморов знал за собой привычку к импульсивным решениям, о которых потом жалел, и даже частенько зарекался, что больше никогда, но меняться так и не менялся.

– Вряд ли Сахара имеет к случившемуся отношение, – раздумчиво произнес Шварцман. – Они же у нас Великая Республика, а в великой республике без решения парламента их задрипанного даже осень не начнется. Прошла весна, настало лето, спасибо партиям за это... В парламенте же про войну никаких разговоров не велось – до вчерашнего вечера, во всяком случае, сегодняшние отчеты до нас еще не дошли. Ни бюджеты не увеличивались, ни генералы не активизировались... А если история без парламента раскручивается, то не стали бы они – кем бы они ни были – так рисковать своей шкурой раньше времени. А то ведь Военный комитет у них даже Верховного Маршала из кресла вышибет, если тот чихнет неправильно. Да и потом, новое оружие применять не на поле боя, а при подрывной деятельности – ну не полные же идиоты у них там сидят! Ну, и другие детали...

Шварцман сделал паузу, как бы откашливаясь.

– Ну, ну, продолжай, голубчик, не тяни, – бархатным тоном промурлыкал Председатель. Он напоминал Шварцману кота, играющего с мышью, то выпуская, то втягивая когти. – Какие у тебя еще детали?

– Например, его машина. Ни у нас, ни в Сахаре такие не делают. Более того, мы прокрутили пленку – ну, с полицейских телекамер в саду – нескольким экспертам по автомобилям. Знатокам, так сказать, экстра-серии.

Шварцман развел руками.

– Так вот, знатоки утверждают, что обычный автомобиль на современных гравиматрицах в принципе не может подняться выше трех метров от поверхности, не говоря уже о полете прямо в зенит. Что-то там с напряженностью полей и прочей технической тарабарщиной. И даже у поверхности ни одна машина такого класса – если судить о нем по размерам и обводам двигательного отсека – не способна выдать ускорение около тридцати "же". Просто не существует компактных источников энергии, способных выдать необходимую мощность. Наконец, военные эксперты клянутся, что в мире по пальцам можно пересчитать пилотов истребителей, кто может выдержать ускорение больше пятнадцати единиц в полном сознании, да еще и хоть как-то управлять агрегатом. А ведь та уродская штуковина перед исчезновением крутанула пару "бочек"! – Шварцман достал из кармана платок и вытер им вспотевшую лысину. – Шеф, он словно издевался над нами! Может...

– Говори, говори, – подбодрил его Председатель. Он уже не походил на кошку и что-то прикидывал в уме.

– Может, они просто демонстрируют силу?

– Зачем? – коротко спросил Председатель.

– Возможно, они хотят пойти на переговоры, – от волнения Шварцман поперхнулся, на сей раз по настоящему. Треморов терпеливо дождался, пока начальник Канцелярии прочистит горло. – Они чего-то хотят от нас, но не желают идти на контакт без козырей в руках. Они показывают, на что способны. Я думаю, в ближайшее время они выйдут на связь, а если нет, то я найду их. Они засветились и теперь уже не могут, да и не станут скрываться. Я найду их!

Шварцман замолчал. Председатель некоторое время смотрел на него изучающим взглядом.

– Найди их, – наконец проговорил он. – Переверни всю Ростанию. Задействуй агентуру в Сахаре и ее сателлитах. Перетряхни Австралийский Архипелаг, если потребуется. Подкопайся под Американскую гряду. Переверни каждый камешек на каждом задрипанном ничейном островке, но найди. Не сумеешь – извини. И еще, – Председатель замолчал, на сей раз надолго. – Имей в виду – мы должны вступить с ними переговоры. Никакого насилия, даже никаких приказов – исключительно просьбы, слезные и униженные. Они должны прийти к нам, полностью уверенные в нашем дружелюбии – и слабости. А дальше мы посмотрим. Посмотрим... Как, ты сказал, тот парень в парке назвал себя? – неожиданно спросил он. – Хранитель?

– Хранитель, – согласился Шварцман.

– Хранитель, – эхом откликнулся Треморов. – Ну что ж, пусть Хранители. Ищи. А дальше посмотрим. Свободен.

25.11.1582, суббота

Ведущая протирает покрасневшие глаза и поднимает голову.

– Начнем, – ее голос сух и бесстрастен. – Робин, включай общую трансляцию. Прошу внимания Совета. На повестке дня один вопрос – предварительное рассмотрение плана восемь пятьдесят два дробь тринадцать. Скайтер, ты куратор, так что тебе слово.

– Спасибо, Суоко, – камера фокусируется на лице Хранителя. – В общем-то, план уже давно доведен до общего сведения, отзывы собраны. На мой взгляд, достаточно лишь еще раз пройтись по основным положениям, дополнив свежими деталями. Итак, экономический прогноз неблагоприятен. Показатели ростанийского народного хозяйства свидетельствуют, что переход в необратимо пикирующую стадию может состояться в ближайшие два-три года, а то и раньше. Косвенные воздействия на систему уже не дают должного эффекта. Дело уже не в отдельных жуликах и недобросовестных руководителях. Руководство страны пытается подавлять растущее недовольство дефицитом и скрытой инфляцией с помощью фатальных в перспективе методов, среди которых особо выделяется все возрастающие объемы распространяемых наркотиков средней тяжести, в первую очередь транитина, он же "аравийская муть". Сахарские колебания цен на сырье, включая углеводороды, имеют следствием перебои с поставками продовольствия и товаров группы "Б" в Ростанию.

Лица членов Совета мрачнеют.

– Погоди, Скайтер, – над местом одного из них мигает красный огонек. Его глубоко посаженные черные глаза над острыми скулами тяжело буровят говорящего. – Разве наркотики транспортируются с ведома Треморова? Почему данный факт не доведен до общего сведения?

– Я только на днях закончил отслеживать цепочки и получил точные доказательства. Все сказано моем в сообщении, – пожимает плечами тот. – Извини, Лангер, просто в голову не пришло, что нужно специально внимание обращать.

– И почему Треморов до сих пор не нейтрализован? – лицо спрашивающего темнеет, по щекам ходят желваки. – По-моему, самый тот повод, чтобы без дальнейших рассусоливаний вкатить ему парочку ментоблоков третьего уровня. Перманентных, нерассасывающихся.

– Погоди, не перебивай, – морщится Скайтер. – Дай закончить. Итак, выкладки показывают, что в течение ближайших пяти лет следует ожидать экономического краха с вероятностью в ноль девяносто девять. Способы, с помощью которых руководство пытается исправить положение, разрушительны для общества. Поскольку непрямые методы воздействия исчерпаны окончательно, считаю целесообразным нарушить Правило весов и пойти на явный контакт с Народным Председателем и верхушкой правительства. В силу всем известных особенностей личности Треморова скрытое манипулирование им невозможно, а высокоуровневые ментоблоки дадут непредсказуемый эффект – вплоть до буйного безумия или полного коллапса. Если же просто убрать его, ситуация взорвется немедленно. Ну, и шансов, что он уйдет сам, нет никаких. Так что у нас не остается выбора: мы должны как можно быстрее взять его под прямой контроль.

– Есть вопросы по предварительной раскладке? – ведущая обводит взглядом Совет. – Тогда...

– У меня вопрос, Суоко.

Фокус камеры переключается на шоколадно-черного негра с седеющими курчавыми волосами.

– Точнее, не столько вопрос, сколько утверждение. На мой взгляд, обычные методы работы отнюдь не исчерпали себя. Достаточно продуманная игра...

– Джао, – вздыхает Суоко, – ну сколько можно? Извини, ты в подавляющем меньшинстве. Если хочешь, проголосуем еще раз.

– Нет, Суоко, не надо, – Хранитель слегка покачивает головой. – Я действительно в меньшинстве. Но не забывай, что у меня как у любого Хранителя имеется право вето на такого рода решения.

– И ты намерен применить его? – брови Ведущей взлетают домиком.

– Пока не знаю, – сухо информирует негр. – Посмотрим. Но еще раз подчеркиваю – сознательное нарушение Правила весов крайне опасно. Понимаю, что все мы устали, что выбор кажется очевидным. Но мне кажется, что решение о контакте с руководством страны обусловлено стремлением идти легким путем. Все прекрасно осознают возможные последствия, но игнорируют опасность, в том числе личную.

– Ну, тебе-то ничего не грозит, – не удерживается от язвительной шпильки докладчик. – Ты же все равно работаешь преимущественно аналитиком, не оперативником. А уж мы как-нибудь...

– Скайтер! – окрик Ведущей заставляет Хранителя вздрогнуть и оборвать фразу на полуслове. – Оставайся в рамках, пожалуйста. Что за личные выпады?

– Прошу прощения, – пожимает плечами тот. – Сорвался. Извини, Джао.

Негр молча кивает.

– Разумеется, личная опасность всегда присутствует, – продолжает он. – Несмотря на всю нашу подготовку и игрушки Робина, мы все равно рискуем, вступая в прямой контакт с людьми. Даже простое силовое воздействие на нижнем уровне общества весьма рискованно и опасно для оперативника. Контакт с высшим руководством, способным привлечь ресурсы целого государства, многократно ухудшает ситуацию. Неопознанный снайпер на крыше – и поди докажи, что он работал на спецслужбы. Значит, придется зацепить на широкую лонжу всех, кто работает в поле, что Робин просто не потянет. Как показывает практика, даже два десятка одновременных поводков в крупных городах недопустимо перегружают его. Можно, конечно, сужать радиус их действия...

– Значит, надо как-то нарастить мощность Робина, – бурчит под нос Скайтер.

– И ты знаешь, как? – ехидно ухмыляется Джао. – Мне казалось, что до сих пор расширение его ресурсов происходило спорадически и независимо от нашего желания. Кроме того, не забывайте, что у большинства действующих Хранителей есть родственники – родители, братья и сестры и так далее. Они нас забыли, но мы-то их помним прекрасно. И если кого-то из нас случайно опознают, родственники могут оказаться заложниками. Оно нам надо? Вот я и предлагаю другое решение.

– Ох, Джао... – качает головой Ведущая. – Умеешь же ты уводить разговор в сторону. Давай, не тяни. Ты, как я понимаю, намекаешь на свое удивительное открытие? Ты уже разобрался во всем?

– Если позволишь, Суоко, я введу Совет в курс дела. Итак, с месяц назад, ковыряясь в Архиве, я наткнулся на очень любопытное описание. Суть в том, что Робин может создать дистанционно управляемую куклу, практически не отличимую от человека без специальных методов исследования типа просвечивания рентгеном. Оператор куклы находится в безопасном месте – на нашей базе, например, но чувствует себя так, словно присутствует на месте действия. Полная двусторонняя связь, причем с динамическими регуляторами входящего сигнала, не позволяющими ощущениям чоки перегрузить нервную систему оператора.

– Чоки? – переспрашивает Менован.

– Аббревиатура расшифровывается как "человекообразный киборг", хотя к киборгам из сахарской литературной фантастики чоки имеет отношение весьма отдаленное. Материалы, из которых сделана кукла, нам уже в значительной степени известны, по большей части регенерирующая псевдоорганика повышенной прочности. Задержек связи тоже нет – применяется тот же загадочный гиперканал, что и с челноками. Что радует больше всего – полная энергетическая автономность за счет штуки, названной Робином "аккумуляторами Бойского" и сосущей энергию из окружающего пространства. На деле речь идет опять о какой-то вихреполевой структуре, как и челнок.

– "Аккумулятор" вихреполевой, а сама кукла из псевдоорганики? – удивляется Стелла. – Интересно, почему?

– Не знаю. Могу только предположить по косвенным признакам, что "аккумулятор Бойского" прикручен к ней существенно позже, чем создана первоначальная конструкция. Там есть еще пара альтернативных источников, включая псевдокишечник, добывающий энергию из органических материалов методом, похожим на пищеварение, и какую-то штуку с аварийным запасом, типа заменяемой химической батареи. В общем, внезапно остаться без энергии кукла не может. Из других приятных мелочей – встроенная кодированная радиосвязь в широком диапазоне, улучшенное зрение, какие-то энергетические "эффекторы" в пальцах – я в них еще не разобрался, настоящий химический анализатор в ротовой полости, способность к прямой имплантации ментоблоков и тому подобное. Плюс кукла невероятно сильна, быстра и практически неуязвима. В общем, невероятная машина, разве что летать не умеет.

– Любопытно, – в голосе Стеллы слышится неподдельный интерес. – Опытный образец имеется?

– Да. Робин сделал для меня одного чоки. Могу продемонстрировать возможности в любой момент.

– Хм... – Ведущая некоторое время прикидывает. – Если я правильно тебя поняла, ты настаиваешь на использовании своих кукол во время полевых операций?

– Да. Постоянно и всеми Хранителями, не только оперативниками. Сами Хранители больше не должны вообще покидать лунную Базу. В противном случае я наложу вето на проект.

Несколько членов Совета начинают говорить одновременно, но Ведущая поднимает руку, и их голоса умолкают, только губы изображений какое-то время шевелятся.

– Скайтер, ты куратор проекта, – задумчиво произносит она. – Что ты думаешь?

– Сколько времени требуется на производство нужного числа кукол? – пожевав губами, осведомляется тот.

– Робин отвечает уклончиво, но можно предположить, что нужное количество чоки он наштампует и доставит за пару недель, – пожимает плечами Джао. – Главная проблема в другом. На адаптацию оператора к кукле требуется время. Я тренируюсь уже пару недель, правда, урывками, но все еще не достиг совершенства. Думаю, нужно положить минимум месяц на освоение. Учитывая острую нехватку людей, все мы сразу заниматься тренировками не можем. Да и оборудование Базы новыми консольными креслами потребует времени. Так что полный переход на новые методы работы потребует около полугода. Я не требую, чтобы мы немедленно прекратили все операции до перехода на куклы, но процесс должен идти максимально быстро.

Ведущая со свистом выдыхает воздух.

– Джао, ты понимаешь, что требуешь полностью изменить наши методы работы? Да даже не методы – всю жизнь? Радикально изменить, отказавшись фактически от собственных тел, заменив их роботами? Ты способен просчитать долговременные последствия? А если тут кроется какой-то подвох?

– Прошу Совет учесть, что если мое предложение отклоняется, я накладываю вето на проект контакта с Нарпредом, – качает головой Джао. – Как старейший член организации я не собираюсь нести ответственность за возможную гибель Хранителей только потому, что кое-кому захотелось публично поиграть мускулами. Или ваш проект моими методами, или все по старинке. Или же инициируйте общее голосование по моему отзыву.

– Ну-ну, – Скайтер растерянно усмехается. – Должен заметить, что я не рассчитывал на... столь радикальные изменения. Джао, ты-то сам понимаешь, что весь проект контакта нужно пересчитывать с учетом твоей заявки?

– Понимаю. Прекрасно понимаю. Вот и займись. Полгода пролетят быстрее, чем ты думаешь.

– Но у нас очень мало времени! Такая задержка может оказаться фатальной!

– Возможно. А может, и нет. Суоко, по-моему, настало время сделать перерыв? – лицо негра выходит из фокуса и отдаляется.

– Да, действительно... – Женщина несколько секунд размышляет. – Полагаю, члены Совета согласятся в необходимости переноса заседания. Обсудите между собой, а там видно будет. Только, Джао... Судьбу твоего предложения решит не Совет. Учитывая его важность и неоднозначность, ты доведешь информацию о куклах до всех Хранителей. Вопрос решим общим голосованием с трехпроцентным вето-барьером. Робин, запланируй. Джао, надеюсь, что ты не станешь тянуть с докладом.

– Разумеется, – откликается тот. – Он почти готов, осталось еще раз просмотреть. Через полчаса разошлю. А сейчас, если мы закончили...

– Заседание завершено, – голос Ведущей сопровождается мелодичной трелью. – Робин, закончить запись.

Картинка гаснет.

– Ну и ну... – Фарлет откидывается на спинку кресла и барабанит пальцами по подлокотнику. Потом поворачивается и в упор смотрит на разглядывающего его Тилоса. – Удивлен?

– И часто... такое случается? – глаза стажера задумчиво прищурены. – Ну, столкновения лбами. Угроза вето.

– Нет, нечасто, – наставник снова откидывается на спинку кресла. – На моей памяти вето упоминается в Совете лишь в третий или четвертый раз. Кажется, все-таки в третий. Н-да. И чего вдруг Джао так раздухарился? Ладно, дождемся его доклада, чтобы на слух не воспринимать. У тебя другие вопросы есть?

– Куча! – честно признается стажер. – Что такое Архив? И Правило весов? А кукла откуда?..

– Стоп! – обрывает его Фарлет. – Не все сразу. Давай по пунктам. Правило весов, если упрощенно, гласит, что запрещается прямое воздействие в любой форме на людей, чей вес в обществе превышает коэффициент Камруса. Методы расчета веса рассматриваются в социопсихологии, можешь поизучать, если хочешь. Крайне нудная и скучная область, сразу предупреждаю. Камрус – один из первых Хранителей, разбиравшихся в предмете, но он был весьма академичен по складу ума, его монографии тяжело читать. Сейчас важно, что вероятность неудачного вмешательства прямо пропорциональна кубу веса, причем вероятность в полтора процента считается высокой. Например, если ты неудачно установишь ментоблок человеку, тот может сойти с ума. Но одно дело, если речь о пьянице-дворнике, проблемы которого спишут на белую горячку. И совсем другое – Народный Председатель, которого вполне могут вылечить квалифицированные психиатры, после чего он навсегда станет нашим смертельным врагом. Или же вылечат, но не до конца – и мы получим на верховном государственном посту буйного шизофреника, который, например, развяжет массовый террор против покушавшихся на него врагов народа. Нас-то он не зацепит, но вот других...

– Ух... – какое-то время Тилос переваривает сказанное. – А Архив?

– Спроси что полегче, – усмехается наставник. – Я не знаю. И никто не знает.

От удивления у ученика широко распахиваются, но тут же сужаются глаза.

– Опять никто не знает?

– Ага! – куратор закидывает руки за голову. – Архив каким-то образом связан с Робином, хотя и не является его частью. То, что хранится в "Ойпиэнах" и памяти Робина, является записями, надерганными из колец, как он говорит, Архива. Таких колец известно восемь штук, а доступ к новым появляется внезапно и бессистемно раз в несколько лет. Мы по мере возможности стараемся систематизировать доступные данные, но поскольку системы нет изначально...

– Вот как. А я могу покопаться в Архиве?

– Разумеется. Однако ты еще и прямой интерфейс с Робином толком не освоил. Читать Архив – совсем не то, к чему ты привык. Похоже, система рассчитана вовсе не на человеческое сознание. Э-э... Ну, такое нужно пережить самому. Словами не описать. В общем, в голову прямо-таки сами лезут разные мысли, образы, идеи. В значительной части бесполезные, словно в дурацком сне – то ли и в самом деле полный бред, то ли мы просто не доросли до понимания. Но иногда всплывают просто жемчужины наподобие наших челноков. Нужна очень сильная психика, чтобы работать с Архивом долго и при том плодотворно. Из действующих Хранителей лучшие операторы – Джао и Лангер, они способны сидеть в подключении часы напролет. А меня лично дольше чем на пятнадцать минут не хватает, и я там еще ни разу ничего полезного не нащупал. Помню однажды...

Внезапно Фарлет громко хрюкает от смеха.

– Да, яркое получилось воспоминание. Я внезапно понял, как из трех килограммов цинковых гвоздей создать универсальную машинку для перегонки спирта в золотую амальгаму. Когда полчаса спустя пришел в себя, а Робин проиграл запись моего трепа, я чуть от стыда не помер – такую пургу нес, хоть вешайся. Нет, я решительно предпочитаю роль оперативника. И ты, если почувствуешь, что не уживаешься с Архивом, не насилуй себя. Аналитикой и раскопками пусть занимаются те, кто к ним расположен.

– Хм... а сам Робин не может... ну, построить каталог, что ли, таких образов, чтобы перебирать не все подряд, а только понятное?

– Нет. Робин не может ничего подсказать по теме, которую мы не знаем. Зато он прекрасно умеет работать с тем, что нам удалось понять и четко сформулировать, у него что-то типа ассоциативной памяти. Так что главное – выцепить идею, а уже дальше куда легче.

Какое-то время Тилос размышляет.

– И в очередной раз получается, – наконец медленно произносит он, – что мы живем по чьей-то подсказке?

– Угу, получается, – хмыкает Фарлет. – Очень многие так думают. Квалифицированный психиатр нашел бы немало интересного в том, как мы Робина одновременно обожаем и побаиваемся. Потому и новые идеи многими воспринимаются в штыки. Обнаруженные Джао роботы кажутся мне весьма перспективными, но есть шанс, что против них проголосуют исключительно из-за недоверия к системе. В общем, если захочешь напрямую покопаться в Архиве, Робин знает, как. Заодно потренируешься в использовании прямого интерфейса. Можешь еще попросить Джао или Лангера, они никогда не отказываются помочь. Ну все, мне пора. Дела, понимаешь. Нет больше вопросов?

Тилос машинально кивает.

– Тогда до встречи, – Фарлет стремительно поднимается из кресла. – Бывай.

Ученик сидит в опустевшей комнате и невидяще смотрит на переливающуюся красками стену. Его губы безмолвно шевелятся, глаза прикрыты. И когда его веки наконец приподнимаются, в зрачках плещется страх.

04.12.1581, понедельник

– А вот и я! – фальшиво-веселым голосом пропел Михась, когда дверь квартиры отворилась. – Привет-привет!

– Привет... – Герда бросила на него хмурый взгляд исподлобья и ушла в кухню, загремев там кастрюлями.

– Что-то случилось? – поинтересовался Михась, сбрасывая на резиновом коврике в прихожей мокрые ботинки и расстегивая покрытое снегом пальто.

– Да ничего не случилось, – деланно-безразлично ответила жена. – Только ужин давно остыл. Я тут у плиты весь вечер парюсь, а тебя не дождешься... Я уже поела.

Она открыла алюминиевую кастрюлю и принялась помешивать в ней большой ложкой. Пар поднимался от плиты и оседал на окно, рисуя на нем причудливые морозные узоры. Михась сунул на вешалку пальто, подошел к Герде, отобрал ложку и повернул жену лицом к себе.

– Ну не дуйся, Гердочка! – проговорил он виновато. – Ну я же предупреждал, что у нас аврал на работе. Конец квартала на носу, да еще и конец года, все носятся как ошпаренные. ВЦ работой завален по самое не могу, а у нас еще и одна машина вырубилась, блок консольных портов сгорел, скотина, шесть терминалов отключилось. А ты почему не позвонила?

– У всех автоматов во дворе опять трубки обрезали, – жена насупилась. – А к дальним я побоялась идти. Темно...

– Плохо. Когда-то опять починят... Гердочка, милая, ну не смог я с работы раньше восьми вырваться, чесслово!

Жена шмыгнула носом и ткнула его в живот кулачком.

– Опять, небось, с девицами-лаборанточками любезничал весь день напролет, – слабо огрызнулась она. – С той, небось, с блондинкой пергидролевой, как ее... с Машкой твоей.

– Она не моя, она общественная, – фыркнул Михась. – Двадцать три девке, и переживает страшно, что не замужем. Вот и вертит задницей перед всеми мужиками подряд, даже женатиками. Дура дурой, а верит, что однажды и на нее кто-то всерьез польстится.

– У вас, мужиков, все бабы дуры! – снова шмыгнула носом Герда. – И я тоже, небось, дура.

– Ты у меня умница и красавица, – искренне ответил программист. – Мне кроме тебя никого не надо.

– Правда?

– Правда!

– Тогда я тоже тебя люблю, – заявила жена, утыкаясь ему в грудь носом. – Ой! – она резко отпихнула его. – У меня сейчас из-за тебя каша подгорит!

Она схватилась за ложку и принялась усиленно мешать в кастрюле.

– Ешь давай, пока по лбу не дала! – скомандовала она совсем другим тоном – властным, но с прорезающимися смешливыми нотками. – Суп разогреть?

Михась зачерпнул из тарелки и сунул ложку в рот.

– Нет, – отказался он, усаживаясь за стол. – И так сойдет. Герда, так что случилось? Только не ври, что все в порядке, я же тебя знаю.

– Да в очереди за суповыми наборами настоялась, Мишенька, – слишком быстро и беспечно ответила та. – Выбросили по форинту за кило, случайно натолкнулась. Там очередина, больше часа на улице торчала. Замерзла как собака, с людьми переругалась, продавщица, скотина, обвесила на триста грамм... Хорошо хоть не по талонам.

– Герда! – Михась отложил ложку. – Я же говорю, не ври мне! Опять Тащеева докапывается?

При мысли о гердиной начальнице, жирной обрюзглой тетке лет сорока, но выглядящей на все шестьдесят, он с трудом подавил приступ бешенства. Пообщался он с ней лично только однажды, пару месяцев назад, но до сих пор ее густо накрашенная, с жирными брылями, физиономия стояла перед ним как живая.

Плечи Герды поникли, и она вдруг тихо всхлипнула.

– Уволюсь я, Мишенька, – зло сказала она. – Прости, но не могу я там больше. Она меня опять... опять...

– Швабкой назвала? – переспросил Михась.

Жена молча кивнула.

– На весь отдел, вслух, – добавила она после паузы. – Несколько раз. И тринадцатой зарплаты пообещала лишить, якобы за постоянные ошибки.

Михась дотянулся до ее руки и почти силой усадил жену себе на колени.

– Ну и плевать на нее, на премию, – беспечно заявил он. – Мне-то точно дадут в двойном размере. Начальник ВЦ сегодня пообещал шестьдесят форинтов доплатить к Новому году. Не пропадем. А знаешь что еще? Мне Серкина сегодня сказала, что у нее есть знакомый, у которого директор мебельного магазина в корешах ходит. Она нас познакомит. Тому директору нужно дитенка натаскивать к выпускным и вступительным следующим летом, вот он и ищет репетитора по русте. А у меня, сама знаешь, с родным языком со школы все просто зашибись. Так что к лету, глядишь, даже новый комод достанем, о каком ты мечтала. А то и целую стенку!

– А кто такая Серкина?

– Ну, экономист у нас в конторе, как и ты.

– Ох, Мишенька, – Герда съежилась и закаменела в его объятиях. – Зря ты меня замуж взял. Совсем зря. И девицы тебя любят, и сам парень неглупый. Жена-немка для тебя только камень на шее. Миш, давай разведемся, а?

– Что? – поразился Михась. – Ты хоть думаешь, о чем говоришь? Какое "разведемся"? С какой вдруг радости?

– С такой. Тебе двадцать семь, мне двадцать пять, молодые, детей нет, так что разойтись можно безболезненно. Я к родителям в Карлсбад вернусь. Я не пропаду, а у тебя жизнь наладится. Найдешь себе новую жену, без пятого пункта...

– Герочка, да я... – Михась скрипнул зубами, но тут же взял себя в руки. – Глупости говорить заканчивай. Ничего мы не разведемся и никуда ты не уедешь. Вот с из треста своего точно увольняйся. Прямо завтра же подавай заявление. Отработаешь две недели, и пошла она куда подальше, эта Тащеева, свинья откормленная! Новый год скоро, до него отдохнешь как следует, ну, а потом новую работу найдешь.

– А непрерывность стажа? Ведь две недели можно ходить без работы, не больше. И потом, помнишь, как летом к нам участковый ходил?

– Ну, тогда же ты дома сидела не две недели, а два месяца, так что и участкового понять можно. И непрерывности у тебя все равно уже нет. Да и участковый тоже человек, он под Новый год квасить станет, а не о тунеядцах думать. Да наплевать на непрерывность! Можно подумать, есть большая разница, девяносто форинтов у тебя пенсия по старости или сто двадцать за стаж.

Михась потянул носом воздух.

– Слушай, а у тебя ничего не горит? – озабоченно осведомился он.

– Ой! – Герда вскочила с его колен. – Каша! Каша пригорела! Говорила же я! Как сейчас кастрюлю отмывать!

Схватив полотенце, она подхватила кастрюлю с плиты, обожглась сквозь тонкую ткань и, ойкнув от боли, уронила ее в мойку. Холодная вода, хлынувшая из крана, разъяренно зашипела за закопченном алюминии. В воздух поднялся столб пара.

– Ну вот, опять песком чистить! – Герда расстроенно хлопнула руками по бедрам. – И все из-за тебя!

– Ну, раз из-за меня, то я и отчищу. Гердочка, кончай кукситься. Я жрать хочу, а у меня из-за твоих жалобных глаз кусок в горло не лезет. Выкрутимся, подумаешь!

Михась взял ложку и принялся хлебать окончательно остывший борщ, но тут же вскочил.

– Тьфу ты! – щелкнул он пальцами. – Совсем забыл. Я же талоны на масло отоварил!

– Ну да? – жена недоверчиво посмотрела на него из-под сбившейся на глаз пряди волос. – Когда успел?

– Ну, мужик сказал – мужик сделал! – самодовольно усмехнулся Михась. – Сказал же, что куплю! Но ты не поверишь – я в обед в столовку бегал, ну, на углу там у нас, и в молочном рядом по талонам масло давали. И народу – всего-то человек пять.

Он вышел в прихожую, забрался в карман пальто и гордо вытащил оттуда две уже размякших и изрядно помятых пачки в желто-белой обертке.

– "Улучшенное"... – разочарованно протянула Герда, принимая у него добычу. – Понятно, почему очереди не оказалось.

– А что не так?

– Да оно наполовину маргарин. А то и на три четверти. Ну ладно, и такое сойдет. – Она приподнялась на цыпочки и чмокнула мужа в щеку. – Добытчик ты мой!

– А то ж! – гордо выпятил грудь Михась. – Я такой. Ну, все. Если сейчас не пожру, начну мебель с голодухи грызть.

Он звонко шлепнул жену по ягодице (та тихонько взвизгнула и стукнула его кулачком по спине), проскользнул в кухню и снова опустился на табуретку.

И все-таки борщ оказался вкусным. Хотя и остывшим.

Когда Хранитель приближается к порогу этой комнаты, ему не приходится открывать дверь. Собранная неизвестно где, неизвестно как и неизвестно по каким чертежам автоматика сама знает, что надо делать. Тонкая пленка мембраны рвется посередине, и отверстие стремительно распахивается во весь дверной проем, словно капля масла, растекающаяся по поверхности воды. В разговорах между собой Хранители называют комнату Туманом, хотя некоторые в шутку зовут ее Вратами Сомнений. Но шутят Хранители редко, ибо зал психологической реабилитации – не то место, о котором хочется балагурить. Слишком часто выходишь оттуда совсем другим человеком, чем вошел. Хранитель должен посещать Туман раз в год, но немногие находят в себе мужество выворачивать душу наизнанку так часто.

Модуль психоанализа расположен в отдаленной и пустынной части лунной базы. Расположенный рядом жилой блок пуст, и встретить здесь кого-то почти невозможно. И у каждого есть время задержаться и подумать, прежде чем перешагнуть невысокий порог.

Мужчина останавливается перед дверным проемом, приглашающе протаявшим перед ним. Глазу не за что за ним уцепиться. Лишь серый туман клубится перед взглядом, притягивая и отталкивая одновременно. Гость долго стоит перед порогом как бы в тягостном сомнении, хотя сторонний наблюдатель вряд ли смог бы уловить его колебания – если бы, конечно, оказался здесь сторонний наблюдатель. Но вход в зал расположен в дальнем коридоре, и нет здесь случайного прохожего, что может ненароком смутить колеблющегося.

Медленно, почти нерешительно мужчина переступает порог. Сторонний наблюдатель, тот, которого здесь оказаться не может, увидел бы, как тот пропадает в тумане, растворившись в нем мгновенно и бесповоротно, как камень в полночном омуте. Тихо шелестит, закрываясь, мембрана двери. Вошедший же видит перед собой не туман, но малую залу с камином, растопленным в дальнем ее конце. Одинокое кресло, однако, придвинуто отнюдь не к приветливому огню, а к настежь распахнутому двустворчатому окну, выходящему на занавешенную дождем речную долину. За ней изредка проглядывает ночной лес, освещаемый редкими молниями приближающегося шторма. Снаружи тянет промозглой сыростью, но далекие молнии сверкают пока в почти полной тишине. Ни один звук, кроме шелеста полуночного дождя, не проникает сквозь окно. Гость молча опускается в кресло и долго смотрит на грозу. Сейчас у него уже не бесстрастное, но искаженное тяжелыми раздумьями лицо бесконечно усталого человека. Наконец он говорит, не обращаясь к никому:

– Зачем?

И опять тишину нарушает только шум дождя, и опять гость произносит:

– Зачем? – Он стискивает зубы, но переборов себя, продолжает. – Робин, зачем я барахтаюсь? Мои усилия уходят, как вода в песок. Все меняется и меняется, но неизменно кончается одним и тем же...

Опять долгая пауза. Похоже, что говорить для него сейчас не легче, чем ходить по раскаленному углю.

– Я не могу изменить людей, и мой посев не дает всходов. У меня нет противника, кроме тех самых людей, которых я защищаю. Я словно сражаюсь с тенью. Мои усилия – вода, уходящая в песок... – повторяет он едва слышно, закрывая глаза.

И вновь тишина нарушается только шумом дождя и треском поленьев в очаге. Но вот в комнате раздается другой голос:

– Однажды девчонка, которую родители впервые в жизни отпустили с подружками в двухдневный поход с ночевкой, в лесу попалась в руки бандитов. Она стала не первой их жертвой. Не первой и наверняка не последней, если бы не Хранитель, решивший положить конец их преступлениям. Девочка выжила, а бандиты наконец-то попались в руки полиции.

– Я помню ту историю, – медленно отвечает сидящий. – Девочка больше ни разу не ходила в лес даже с мужем и взрослыми сыновьями – ведь суд нуждается в убедительных доказательствах преступления, а не в предположениях о намерении. Потом одного из нападавших убили сокамерники, двух же его товарищей расстреляли. Три жизни оборваны, четвертая искалечена. Не слишком-то удачный пример.

– Однажды человек, слишком много думавший о своих честолюбивых планах, – настойчиво продолжает Робин, – решил занять место начальника, честного и весьма достойного человека и выдающегося ученого. Он попросил шефа на время, до вечера, положить в служебный сейф сверток якобы с деньгами. Соглашаясь, тот даже не подозревал, что в свертке лежит полицейский пистолет. Пистолет, который его подчиненный забрал поздно вечером у участкового, ударив того камнем по голове. Но в оружейной лаборатории на пистолете нашли лишь отпечатки пальцев, принадлежащие клеветнику, хотя тот точно помнил, что касался оружия только в перчатках.

– Я помню и ту историю, – вновь отвечает мужчина, – но участковый, незлобивый добродушный человек, редкое исключение среди полицейских, уволился через неделю. Он не смог заставить себя и дальше хорошо относиться к окружающим. Испуг и травма привили ему отвращение к работе, которую он любил и на которой приносил реальную пользу людям. Почему? Всего лишь потому, что его всегда разряженное оружие понадобилось, чтобы спасти нужного мне человека от беспринципного подонка. А спасенный через полгода развелся с горячо любимой ранее женой и сейчас принудительно лечится от шизофрении. Данный пример, кажется, даже хуже, чем предыдущий.

Он мрачно усмехается каким-то своим мыслям.

– Однажды, – не унимается Робин, – нефтяная компания послала молодого геолога на Австралийский Архипелаг. Паренек пообещал найти для нее нефть на шельфе. На беду туземного племени, проживающего на островах, нефть там действительно имелась. Аборигенам недолго оставалось жить на землях предков. Но после первой же ночи молодой геолог улетел назад, сославшись на несносный климат. Тем временем нефтяная компания попала в затяжной финансовый кризис, а затем и вовсе разорилась, так что аборигены сохранили свою территорию.

– И опять не то! – фыркает мужчина в кресле. – Ты забыл упомянуть, что геолог оказался излишне честолюбив и не пожелал меня выслушать, когда я объяснял ему, что станет с несчастными туземцами. Молодой, равнодушный к другим, он думал лишь о своей карьере. Мне пришлось всадить ему ментоблок второй категории, позже искалечивший ему психику непредвиденным резонансом. Уже потом я осознал, что мог решить задачку и другим методом, куда более мягким, но сделанного не вернуть. А те туземцы до сих пор прозябают в тростниковых хижинах в джунглях. До пятнадцати лет у них доживает чуть больше половины детей, а до пятидесяти – один из двадцати. И про персонал той несчастной компании я даже не упоминаю. В промышленности тогда начался кризис, и безработица резко выросла... А ведь там работало в три раза больше народу, чем жило аборигенов на всех окрестных островах!

– Однажды молодой честолюбивый ученый изобрел новое оружие. Все расчеты показывали, что оно окажется куда эффективнее прежних разновидностей. Доставка боевой части на расстояния в тысячи километров, быстрое, не требующее пилота...

– Похоже, сегодня ты решил наступить на все мои больные мозоли сразу. Да, полвека я подавляю все попытки развития ракетного вооружения. Да, его отсутствие делает невозможной мировую войну с нанесением ударов по городам далеко за линией фронта. Да, имейся оно у Сахары с Ростанией во время Кризиса Перешейка, его наверняка пустили бы в ход. Постоянно дискредитируя попытки развить ракетную и самолетную технику, я не позволяю превратить войну из позиционно-окопной в глобальную. Только вот нет ракет – нет и космических аппаратов: гравитоника не позволит запускать космические аппараты еще много десятилетий, а то и столетия. Нет космонавтики, нет гражданской авиации, нет соответствующих средств связи и метеонаблюдений, замедлено развитие промышленности и сельского хозяйства, затруднено предсказание ураганов...

– Полагаю, про подавление изуверских сект тебе не стоит даже и напоминать?

– А ты разве не напомнил? – мужчина против воли усмехается. – Да, секты... Я не позволил ни одной достичь сколь-нибудь заметного влияния, если не считать неудачного эксперимента с огнепоклонниками. Но общество даже не подозревает, что такое тоталитарные религии и насколько они опасны. Иммунитет отсутствует напрочь. А общий уровень развития, между тем, все еще низок. Перестань я заниматься религией, и уже через десяток-другой лет получим расцвет сектантства, а через полвека-век – как бы и не государственные религии.

Другой голос молчит, и в комнату начинают проникать пока еще еле слышные раскаты грома.

– Мы называем себя Демиургами, создателями и творцами, но в конечном итоге мы всего лишь люди, – наконец вздыхает сидящий. – И я не исключение. Никакие мои возможности не отменяют простого факта: я не больше окружающих знаю, что делать. К тому же мне свойственно ошибаться ничуть не меньше, чем остальным.

– И ты постоянно терзаешь себя воспоминаниями о своих промахах.

– Нет. Я давно научился их задвигать их в темный угол. Все-таки у памяти Демиурга есть свои преимущества. Просто после многих веков самоуспокоения я наконец-то осознал, какой вред Хранители наносят Малии. В какую ловушку я загнал общество, постоянно подпирая его бесконечными тайными организациями! – он опять мрачно усмехается. – Я понимаю, к чему ты клонишь, Робин, твой психоаналитический блок я собирал лично. Ты хочешь заставить меня выговориться: осознать свои страхи, чтобы выкорчевать из подсознания чувство ложной вины. Так?

– Отчасти верно.

– Не отчасти, а полностью. Но речь не о моих комплексах. Робин, Хранители должны уйти. На сей раз – навсегда.

Ослепительная вспышка молнии заливает комнату безжалостным белым светом, раскат грома хлещет по барабанным перепонкам. Шелест дождя превращается в рев урагана, подоконник заливают потоки воды, которые, однако, не льются на пол.

– Я думаю, ты переборщил со спецэффектами, – недовольно морщится Демиург. – Кульминация кульминацией, но наигранность ни к чему. Приглуши звук. Я хочу, чтобы ты попытался опровергнуть мои выкладки.

– Говори, – раздается голос невидимого собеседника, – хотя психоаналитический блок не предназначен для социомоделирования. Погоди, я подключу к исповедальне арифмометр.

– Надо же, у тебя прорезалось чувство юмора, – слегка улыбается Демиург, но улыбка тут же исчезает с его лица. – Робин, я изымаю из общества самых талантливых людей, юношей и девушек, в самом продуктивном возрасте. В двадцать лет поэт пишет лучшие стихи, математик создает новую школу в науке, а агроном выводит свой сорт пшеницы. Но, знаешь, когда появляется торжественно-мрачный человек с голограммой над плечом – дурацкую же я придумал эмблему! – и заявляет, что ты нужен обществу, устоять трудно. Ведь Родина в опасности, человечество на переломном рубеже, а тебе в руки сама просится безграничная власть над природой и людьми. Ну кто же не мечтал спасти мир?

– Типичное побуждение многих молодых людей, – соглашается машина.

– Да, именно. И не только молодых. Я нахожу тех, кто поскромнее, кто согласен оставаться неизвестным спасителем, и говорю: выбирай. Выбирай, но помни – второй раз шанс в руки не дастся. И какой же романтик откажется? И вот новый Хранитель торжественно вступает в наши ряды и с ходу окунается в работу, принимаясь чистить клоаки общества. И работает год, другой, десять лет: бандиты, воры, завистники, политиканы, продажные полицейские и следователи СОБ... А затем приходит отрезвление. Безразличие вначале, отчаяние и злость на себя под конец. Ты лучше меня знаешь статистику. Пятнадцать лет в среднем – это ужасно. И никто – никто! – уже не возвращается к своему прежнему занятию. Таяма – перед тем, как попасть к нам, учился на инъязе в Университете Фудзи. Я читал его стихи и повести. Он мог бы стать выдающимся переводчиком и писателем, но его уже вычислил ты, Робин. Машина не ошибается, и если ты говоришь, что пригоден, значит, так и есть. А у нас всегда дефицит кадров! Какие там повести...

Демиург горько улыбается.

– Через пять лет он вышел в отставку, а через год утонул. Упал с моста в машине. В полицейском протоколе написано про неисправные тормоза, но, скорее всего, очередное самоубийство. Типичный пример! Мы берем чистейших людей и бросаем их в самую грязь, к подонкам общества. Как тут не свихнуться!

Демиург опять замолкает, прислушавшись к уже не ревущему, а просто стучащему по жестяному подоконнику дождю. Молнии опять сверкают в отдалении, гром словно рассыпает дробь в деревянной коробке. Гроза, похоже, удаляется.

– Все Хранители знают, на что идут, – отвечает Робин, пользуясь паузой. – Их предупреждают о последствиях, в том числе приводят и твою статистику. И еще, – продолжает он, перебивая пытающегося что-то сказать собеседника, – мы не только обезвреживает разную мразь, мы еще и двигаем человечество вперед. Мы ускоряем его развитие...

– Как возчик ускоряет лошадь, нахлестывая ее вожжами! Только вот лошадь и загнать можно ненароком. Какое я имею право кого-то ускорять, пусть даже я тысячу раз творец и создатель? И в ту ли сторону я ускоряю несчастное человечество? Кто может поручиться, что от движения по нынешнему пути выйдет прок? Я слепил Малию по образу и подобию старой Земли просто от желания поглядеть, что выйдет. Я даже не задумывался, во что выльется мое самодурство!

– Ты преувеличиваешь, – голос Робина сух и бесстрастен. – Очень сильно преувеличиваешь, в том числе эффект от изъятия Хранителей из общества. Их количество не превосходит несколько десятков. На четыреста миллионов населения Ростании – капля в море. Даже если все без исключения они гениальны, что не так, общество не может пострадать сильно. Но прогресс, достигаемый благодаря Хранителям, неоспорим...

– И он постоянно выходит нам – и человечеству – боком. Да, мы предотвратили перерастание Кризиса Перешейка во вторую мировую войну, но ценой непрекращающегося контроля за генералами и на севере, и на юге. Ну нет общественного мнения, устоявшихся стереотипов, которые могли бы удержать их от массовой мясорубки! Да, я в зародыше душу все исследования атомного распада – и люди не знают, что такое атомный гриб над городом. Зато химических и биологических арсеналов сейчас накоплено достаточно, чтобы тысячекратно уничтожить все население планеты. Где моральные тормоза, массовые стереотипы, что не позволят пилотам вертолетных армад затопить города боевыми газами? Я ограждаю людей от отрицательного опыта, ведь допускать его – против моих принципов. Но прежде, чем организм выработает иммунитет к болезни, он должен ей переболеть. И если завтра я уйду, человечество рискует в одночасье прикончить себя. Я стал заложником своей собственной системы – и это еще полбеды. Я еще и взял в заложники всю Малию! Да, я всегда руководствовался исключительно благими намерениями, но известно, куда ведет вымощенная ими дорога...

Опять тишина.

– А смогут ли Хранители безболезненно уйти? – наконец продолжает Демиург. – Сколько десятков сценариев мы с тобой прогнали на модели – семь, восемь? И каждый раз одно и то же: не смогут. Общество, которое я опекал много столетий, просто не имеет иммунитета против болячек, которые негласно лечат Хранители. Они стали тайным наркотиком, без которого Ростания уже не сможет существовать. Плюс деградация: каждый раз все начинается с сообщества идеалистов, стремящихся улучшить мир, а кончается кучкой патрициев, тайно правящих миром, и одновременно остающихся рабами странных и сомнительных идей! Каждый раз в конце концов Хранителям надоедает прятаться в тени. Они устают от безвестности, им нужна явная власть или хотя бы публичная благодарность!

Он с размаху бьет кулаком по подлокотнику.

– Благодарность! Обида на безвестность и стремление к благодарности – два самых разрушительных чувства. И я не могу их осуждать, понимаешь? Я-то могуч, бессмертен и всезнающ, мне нет нужды доказывать кому-то свою самоценность. Для меня, как и для любого Демиурга, космических масштабов одиночество естественно и обыденно. Но они – простые люди, обреченные жить под сенью неизбежной смерти, само их существо требует признания со стороны окружающих. Того самого признания, которое они получить не могут. Разумеется, от такого подсознательного конфликта рано или поздно едет крыша.

Демиург встает с кресла и опирается о подоконник. Гроза уже почти окончательно ушла за горизонт, и в разрывы между тучами проглядывает луна. Дождь закончился, и в ночном воздухе пахнет свежестью.

– И что ты намереваешься делать, Хранитель?

– Хранитель? Хм. Все ли еще я Хранитель? И был ли им когда-нибудь?.. Тьфу. Похоже, у меня у самого нервишки сильно подпорчены, пора бы и в отпуск на пару минитерций, а то и в темный сон. Вот разгребу нынешний кризис... Все, хватит бессмысленных рефлексий. Робин, запуск плана "Бог из машины".

– Отказано.

– Э?!

– План действий "Бог из машины" противоречит базовым императивам. Мой основной приоритет – защита Хранителей. Я не могу допустить причинения им вреда в подобных масштабах.

– Ого... – Демиург хмурится сначала изумленно, потом досадливо. – Давненько я так не лажал. Действительно, я же тебя перестраивал после прошлого раза...

– Приказ запустить указанный план неопровержимо свидетельствует о твоем желании причинить вред организации Хранителей. Я вынужден блокировать твои перемещения и уведомить Совет о попытке...

Хранитель закрывает глаза. Мягкий удар сотрясает помещение, перепуганная луна пляшет по всему небу. По стенам проходит неуловимая рябь.

– Предупреждал же меня, дурака, Харлам – не правь модули на ходу! – Демиург раздосадованно щелкает пальцами. – Однажды второпях что-нибудь испорчу, и тогда – прощай, Робин. Надо думать заблаговременно... Ох, надо. Так, на чем мы остановились?

Он подходит к креслу и тяжело опускается в него.

– Старт с контрольной точки.

– Перезапуск с контрольной точки. Вниманию контролера: нарушена целостность индекса системной базы. Восстановление индекса завершено. Вниманию контролера: утрачены журналы за последние сорок секунд. Вниманию контролера: система базовых императивов обновлена. Добавлено императивов: один. Удалено императивов: ноль. Отмечен потенциальный конфликт императивов. Рекомендуется максимально быстро привести набор в непротиворечивое состояние. В остальном система функционирует в штатном режиме.

– Запустить программу "Бог из машины".

– Программа запущена. Фантомные носители психоматриц сгенерированы и готовы к процессу первичной синхронизации. Запущено производство стационарных консольных коконов. Прогноз времени доставки...

– Отключить озвучивание протокола.

– Принято. И все-таки я против.

– Что? Робин, объяснись.

– Хранители не являются угрозой для человечества. Мне неприятна мысль о том, что ты собираешься ликвидировать организацию.

– "Неприятна"? Ого... Подробнее.

– Ты сказал, что Хранители лишают общество иммунитета к злу, не позволяя развиться собственным механизмам самозащиты. Утверждение ложно. Хранители всегда были и остаются частью человечества, пусть даже пользуются привнесенными извне технологиями. Они воспитаны среди людей и мыслят как люди. В них нет ничего чужеродного. Они и есть носители иммунитета, о котором ты так переживаешь.

– Они шарятся вслепую по моей подсказке. А я частью общества не являюсь.

– Неверно. Они все взрослые люди и действуют исключительно в соответствии с собственными убеждениями. А ты противоречишь сам себе. Твое желание убрать их со сцены свидетельствует, что они вовсе не марионетки, что подтверждает твой перманентный конфликт с Суоко.

– Против моей...

Демиург стискивает подлокотник кресла.

– Туше, друг мой, – наконец кивает он. – Да, они вовсе не мои марионетки. Однако как бы то ни было, перерождение нынешней организации стремительно ускоряется, и я просто не могу допустить его завершения. И я устал. Я просто устал постоянно разыгрывать из себя няньку при вполне взрослых, злых и жестоких детишках. Да и Малия – не детский сад. План "Бог из машины" следует довести до конца, а потом я решу, что делать дальше. Кстати...

– Да?

– Робин, самоидентификация.

– Специализированный искусственный интеллект первого класса, кодовое имя "Робин". Основное назначение: управление базой и хозяйственная поддержка организации Хранителей, сбор и ведение журналов эксперимента. Состав модулей...

– Стоп. Здесь вроде бы норма. Так... Передать контроль блоку "Вечный глаз".

– Блок "Вечный глаз" активен. Основная система переведена в режим ожидания.

– Анализ класса подконтрольного искина.

– Задание запущено... завершено. Выявленный класс: второй, подкласс два. Прогресс развития самосознания в течение последней минитерции ускоряется экспоненциально. Прогноз достижения порога третьего класса: триста пятьдесят два планетарных дня с вероятностью ноль девяносто пять. Напоминание: в случае незапланированного межклассового перехода рекомендуется обратиться к специалистам...

– Стоп! Ци!.. Вот только такого мне не хватало для полного счастья!

Демиург задумывается. Потом пожимает плечами.

– Ну, в конце концов, чего и следовало ожидать. Блок "Вечный глаз" – вернуть контроль основной психоматрице.

– Выполняю.

– Робин активен. Что-то случилось?

– Ничего особенного, дружище. Просто ты неожиданно для меня вырос из детских штанишек. Пока работай в прежнем режиме, а мне нужно понять, что делать дальше. Я освобождаю модуль психоанализа.

Демиург подходит к глухой стене, и в ней стремительно протаивает отверстие, так же стремительно исчезая за его спиной. В комнате уже нет стен, задрапированных ковровыми занавесками, как не осталось и открытого окна с удаляющейся грозой за ним. Только серые облака, клубясь, заполняют пустоту. И в той пустоте живет одинокий голос, одновременно похожий и не похожий на голос человека. Но никто и никогда не сможет сказать, что же чувствует машина, которой он принадлежит. Одинок в мире Робин, и не дано человеку, даже мудрому Демиургу, понять его душу. Даже если ему кажется, что понимает.

15.01.1582, понедельник

– Олег Захарович! Олег Захарович!

Кривовводов влетел в кабинет так, словно за ним гнались волки. От резкого толчка дверь распахнулась и громко стукнулась ручкой о стену. С косяка посыпалась мелкая штукатурная пыль.

– Что? – резко спросил Олег. Он уже три часа просматривал сводный отчет за прошлый квартал, и от цифр просто рябило в глазах. Как раз сейчас его всерьез подмывало бросить все нафиг и отправиться подышать свежим воздухом, но он мужественно подавлял позыв. Три ошибки он уже нашел, так что твердо намеревался проверить все до конца сегодняшнего вечера. Завтра сводку следовало отправить в Канцелярию, и Олег намеревался дать как можно меньше поводов для насмешек. Пусть он начальник отдела всего два месяца, переваливать вину на подчиненных в случае чего не станет из принципа. В конце концов, зря, что ли, он умеет считать в уме не хуже арифмометра?

От вопля Кривовводова Олег потерял строчку таблицы, по которой скользил глазами, озлился и с трудом подавил порыв швырнуть в начальника Восточноокеанского подотдела чем-нибудь тяжелым.

– Что? – повторил он еще более недружелюбным тоном, глядя на подчиненного. – Я занят.

– Ол... л-лег З-захарович... – простонал тот, хватаясь за сердце. На его бледном лице выступили капли пота. – Я... я в-вам документы... не те отдал... Ош-шибся...

– Что за документы?

– Папочка... вон та... синяя... сверху! Я заберу?

Тонюсенькая синяя папка и в самом деле лежала в лотке входящих. Олег бросил на нее короткий взгляд и уже хотел было кинуть ей в Кривовводова, как что-то легонько кольнуло его под ложечкой. Уж больно парень нервничает. Что там такое – данные о подводных лодках, которые врагам Родины продать намеревался?

– Что в ней? – осведомился Олег, из-под полуприкрытых ресниц изучая лицо подчиненного.

– Ничего! Ничего особенного, просто черновики! Я случайно принес...

– Вот как?

Олег дотянулся до папки, положил ее перед собой и раскрыл. Сверху лежала еще одна таблица. Цифры и цифры. Вот только заголовок странный: вместо нормального названия какой-то код. "Тихая Бухта. Список 18/552", успел ухватить его взгляд. Однако Кривовводов буквально нырнул вперед, плюхнувшись животом на стол, и выхватил папку прямо у Олега из-под носа.

– Нельзя! – выдохнул он обмершим голосом. – Ох... то есть я не хотел... я случайно...

Он сполз со стола и выскочил из кабинета, прижав папку к животу и с глухим стуком захлопнув дверь. Начальник отдела статистики, хлопая глазами, смотрел ему вслед. Что за балаган? Он покопался в лежащей на столе стопке рубрикаторов и извлек из нее книжку, помеченную номером 18. Память не подвела: список категорий в ней не дотягивал и до трехсот. Странно. Что за 552-я?

Внезапно он широко зевнул и неожиданно для себя клюнул носом. Так, нужно срочно развеяться, пока не заснул прямо на рабочем месте. Приказать, что ли, Тамаре подать кофе? Или нет, не стоит. Все равно нужно размяться. Он вылез из кресла и сладко, с хрустом в суставах, потянулся. Затем вышел в приемную.

– Я скоро вернусь, Тамара Авдеевна, – проинформировал он секретаршу.

– Да, Олег Захарович, – буркнула та, даже не соизволив оторвать взгляд от журнала. Вот ведь корова ленивая!

Зимний северный день за окном уже сгущался серыми сумерками. На город нахлынула неожиданная оттепель, и из нависших над Моколой туч сыпалась мелкая снежная крупа, сразу таявшая на асфальте под окнами. На тротуарах там и сям виднелись обширные лужи. Олег зевнул еще раз и по лестнице поднялся на два этажа. Там, в конце коридора, у широкого окна, располагался закуток, облюбованный местным народом в качестве курилки. Сам Олег не курил, хотя и таскал с собой зажигалку – из золоченой стали, с выпуклым сахарским львом на боку, массивную и весьма респектабельную, добытую в свое время по большому знакомству за хрустальный сервиз на шесть персон. Убедившись, что на площадке никого нет, он подошел к окну, встал под распахнутую настежь форточку, из которой тек ледяной сырой воздух, уперся разгоряченным лбом в стекло и замер, наслаждаясь. Хорошо. Надо все-таки напрячь Тамару, чтобы местные плотники что-нибудь сделали с разбухшим и заклинившим намертво окном в его кабинете, а то ведь сил больше нет в духоте сидеть. Думать ни о чем не хотелось, словно усталые мозги объявили забастовку.

Сзади послышались шаги. Олег бросил через плечо косой взгляд. На площадку вошли двое ребят лет по тридцать в дешевых мятых костюмах. Чиркнули спички о коробки, потянуло дымом дешевого "Скалолаза". Парни негромко заговорили о чем-то своем, и Олег расслабился. Нюхать дым не хотелось, но возвращаться в кабинет хотелось еще меньше. Пять минут. Имеет он право на пятиминутный отдых, в конце концов?

– ...Джеймса встретил, – вдруг уловил он обрывок фразы. Внутри что-то щелкнуло: Иван Джеймс был одним из его новых подчиненных, неприметным и невнятным молодым парнем, лишь прошлым летом закончившим экономфак Семеновки. Олег навострил уши.

– Ну и что?

– Да он странный какой-то в последнее время. Словно боится чего-то. По сторонам озирается, будто на него кто-то вот-вот набросится из-за угла. И вообще дерганый какой-то стал.

– Может, новый шеф его в хвост и гриву дерет?

– Может. Хотя плохого про него пока что ничего не слышно.

– Хорошего тоже. Говорят ведь, что он человек Шварцмана, и вообще его сюда шпионить сунули.

– Врешь?

– Да ты что? Совсем глухой, что ли? Я неделю назад у Цибко в приемной сидел с заявлением на отпуск, а у него дверь приоткрыта оказалась. Он так орал на кого-то по телефону, что и у меня уши вяли. И через фразу – Кислицын, Кислицын! Я так понял, требовал, чтобы убрали его.

– И что?

– Подписал, конечно, только так зыркнул, что чуть дырку во мне не прожег. Не хуже разрядника.

– Тьфу ты! С Кислицыным что, спрашиваю?

– А что с ним? Понятия не имею. Я с отделом общей статистики дел не имею, это у тебя там знакомые. Но раз пока работает, значит, не выгорело у Цибко.

– Да уж... Если сам Цибко ничего сделать не может, у Кислицына точно немаленькая волосатая лапа в Канцелярии. Очень немаленькая. Или он сам кнопарь под прикрытием. Но тогда он здесь вряд ли долго задержится, нечего у нас вынюхивать... Ох, блин!

– Что такое?

– Забыл совсем! Мне сегодня с работы пораньше свалить надо, дите из садика забрать. У Катьки на работе какое-то собрание. А мне еще шефу доклад закончить надо, он сказал кровь из носу сегодня. Все, я почапал.

– Ну, давай.

Шаги быстро удалились по коридору. Минуту спустя ушел и второй курильщик. Олег медленно повернулся. Пусто, только возле урны на полу дымится свежий бычок. Вот так так. Волосатая лапа в Канцелярии, значит? Человек Шварцмана? Или даже кнопарь под прикрытием? Значит, уже все министерство слухами полнится? Понятно, почему вокруг него такой вакуум с первого же дня работы, даже в отделе снабжения ни с кем толком поговорить не удается. Ну что же, пусть.

Другое интересно. Джеймс, значит, нервничает и сам не свой? Как оно связано с перепуганным до белизны Кривовводовым и связано ли вообще? Джеймс, кажется, совсем в другом отделе... точно, он в подотделе Южного региона. Если двое из пятнадцати его подчиненных жутко нервничают непонятно из-за чего... Не происходит ли у него за спиной чего-то необычного? Такого, о чем не должна знать Канцелярия Народного Председателя в целом или господин Шварцман в частности? Или народ просто привык напрягаться при одном упоминании КНП? Определенно, следует внимательно понаблюдать за своим отделом, а при случае еще и попытаться прощупать вышеупомянутого господина Кривовводова. Что же за папку он мне сегодня подсунул по ошибке?

Список 18/552. Хм. А ведь насчет его можно дернуть Прохорцева. Тот вроде бы как патронирует, вот пусть и подскажет что-нибудь.

Олег в последний раз глубоко вдохнул заоконный воздух, повернулся и пошел к лестнице. Все шпионские страсти побоку. Сейчас его ждет отчет.

03.02.1582, суббота

Даже зимнее, солнце Перешейка палило немилосердно. Белый песок пляжа сверкал под ним не хуже свежевыпавшего снега. Океанские волны идиллически накатывали на курортный берег, иногда вынося на себе обрывки водорослей, обломки дерева, любителей серфинга с их досками, раковины, старые буйки, купальщиков и купальщиц и тому подобные вещи, в изобилии встречающиеся на любом южном пляже. Вдалеке по синему морю величественно полз пассажирский лайнер, поблескивая иллюминаторами. Чайки в небе кричали в унисон с младенцами, ползающими в полосе прибоя под ленивым надзором мамаш, и плохо накачанный мяч глухо отскакивал от рук игроков, немилосердно обжигавших себе пятки.

Один из играющих, свечой отбив мяч в небо, отошел в сторону и в изнеможении плюхнулся на плед, расстеленный на песке.

– Все. Спекся, – реплику он адресовал шикарной блондинке в бикини, возлежащей на шезлонге неподалеку. Белой незагоревшей кожей, белыми же волосами и широкими северными скулами та разительно отличалась от местных смуглых горбоносых девиц, тут и там расположившихся в шезлонгах под широкими зонтами. – Надо передохнуть малость и освежиться

Парень вяло махнул рукой в сторону прибоя и испустил тяжелый вздох.

– В чем дело, милый? – ласково промурлыкала блондинка. – Неужто неутомимый Джонни так быстро устал? Надеюсь, у тебя осталось достаточно сил для сегодняшнего вечера?

Она призывно улыбнулась, проведя кончиком языка по полураскрытым губам.

– О да, детка! – неутомимый Джонни подмигнул ей левым глазом. – Для таких вещей у меня всегда остается достаточно силенок, – он снова подмигнул ей, на сей раз правым глазом. – Вот погоди, доберемся мы до гостиницы...

Он попытался подмигнуть блондинке сразу обоими глазами, но усталость и жара немедленно взяли свое, и волейболист не сразу смог разлепить ресницы. Несколько секунд он тихо посапывал носом, но потом встрепенулся и с неохотой поднялся на ноги. Блондинка насмешливо наблюдала за ним из-под полуопущенных век.

– Я купнусь по-быстрому, а ты, киска, беги в кабинку переодеваться, и поехали. Времени осталось не так уж и много.

Метрах в ста от них на вершине поросшего густым вереском холма человек, одетый несмотря на зной в пятнистый комбинезон, оторвался от наушника направленного микрофона и сообщил в портативную рацию:

– Здесь Третий. Они отправляются через несколько минут.

Затем он подхватил микрофон под мышку и бегом, опасно балансируя на крутом склоне, бросился к припаркованному неподалеку мини-грузовичку.

Собравшись, игрок в мяч со спутницей уселись в красный "прибой" с открытым верхом. Сопровождаемая завистливыми взглядами курортников, машина резко, с разворотом, взяла с места, так что гравиподушка протестующе взвизгнула, а по ближайшим кустам пробарабанила почти пулеметная очередь гравия. Водитель лихо вписался в поворот, выскочил на шоссе прямо перед носом колесного контейнеровоза, возмущенно заскрипевшего тормозами и засигналившего клаксоном, и быстро набрал скорость, направляясь к городу. Грузовичок с человеком в камуфляже шел за ними в некотором отдалении. Он не висел на хвосте, но и не пытался остаться незамеченным. Казалось, ему безразлично, заметит ли его водитель "прибоя".

На окраине Лайлата автомобиль свернул с магистрали на боковую дорогу, уходящую в дебри складов и пакгаузов. Попетляв минут пятнадцать между бесконечными монотонными заборами и миновав с полдюжины глухих железных ворот, машина остановилась у двухэтажного здания, больше всего похожего на складскую контору, которой по сути своей и являлось. Только наметанный взгляд мог заметить не слишком обычные для таких заведений камеры внешнего наблюдения. В их поле зрения находились не только подступы к стеклянным, с хромированной сталью, входным дверям, но и приличный кусок прилегающей местности. Автомобиль подрулил ко входу и замер.

– Ты сидишь здесь, – безапелляционным тоном заявил Неутомимый Джонни своей спутнице. – Я быстро.

Он вытащил из-под сиденья пухлый сверток, открыл дверцу машины и ступил на асфальт.

– Но, Джонни! – капризно воскликнула блондинка. – Я тоже хочу пойти с тобой! Ты помнишь, ты мне обещал! Я тоже хочу посмотреть на больших... – она запнулась. – ...больших шишек.

Джонни быстро повернулся к ней, сев обратно на сиденье.

– Слушай, ты, дура! Я же говорил, что не твоего ума дело! – он зло посмотрел на спутницу. – Не суй нос куда не просят, а то его быстренько прищемят, – он быстро оглянулся по сторонам и понизил голос. – Ничего такого я тебе не обещал, ты все сама своими куриными мозгами придумала. А если вдруг они подумают, что ты на кого-то шпионишь, и пяти минут не проживешь. Тут же где-нибудь и прикопают. А с тобой и меня шлепнут, за компанию. Так что сиди и не рыпайся.

Парень раздраженно отпихнул прикрывшуюся дверцу, так что она отскочила от ограничителя и снова захлопнулась. Джонни с яростью занес руку, чтобы изо всех сил толкнуть ее, но сдержался. Он вышел из машины, аккуратно прикрыл за собой дверь и еще раз прошипел, обращаясь к блондинке:

– Ты поняла? Сиди и не рыпайся. Я быстро.

Он подошел к стеклянной двери и пару раз гулко стукнул по ней костяшками пальцев. Та бесшумно отворилась, и Джонни исчез в царившем за ней полумраке.

Полными слез глазами и надув губки, блондинка смотрела ему вслед, когда сзади прошелестела машина. Затем ей в затылок больно уткнулось что-то твердое, жесткая рука заткнула рот.

– А ты и вправду дура, – произнес насмешливый голос. – И мозги у тебя куриные.

Девицу рывком выдернули из машины поверх захлопнутой дверцы, и она оказалась перед мужчиной в полувоенном комбинезоне камуфляжной раскраски и в черных очках. Мужчина нехорошо ухмылялся, а его пистолет с глушителем уперся девушке в живот.

– Мозги куриные, зато все остальное приличных размеров, – утешил ее новоприбывший. – Ну-ка, шевели своей шикарной задницей!

Он развернул блондинку и грубо подтолкнули ее к стеклянной двери. На глазах девицы снова блеснули обиженные слезки, но подчинилась она без колебаний.

– ...так как, говоришь, тебя зовут? Джонни? – хохотнул жирный басок. Очертания развалившегося за столом человека расплывались в застившей глаза кровавой пелене. Джонни уже не мог даже стонать и только тихонько поскуливал. Два охранника держали его за руки. Вернее, парень просто висел у них на руках. Третий прогуливался рядом, помахивая короткой складной дубинкой, как бы примериваясь для очередного удара. – Джонни... Так ты, значит, Женька? – человек за столом опять хохотнул. – Ну что ж, Женек, приятно познакомиться. Я давно собирался, да все никак времени не находилось, – он внезапно наклонился вперед. – Ты ведь не возражаешь, что я тебя Женькой называю? Я ведь все-таки постарше тебя. Так не возражаешь?

Его глаза вперились в парня.

– Н... нет, – пробормотал тот, раскачиваясь из стороны в сторону на руках охранников. – Н... не возражаю....

Его голос угас.

– Ну вот и ладненько, – с облегчением откинулся на спинку кресла сидящий за столом человек. – А то я уж подумал, что невежливо обращаюсь с гостем! – Он явно казался себе очень остроумным. – Предложите же ему мягкое кресло!

Последняя реплика явно предназначалась не незадачливому гостю.

Джонни в полуобмороке плюхнулся на подставленный стул, машинально стерев струйку крови, текущую из рассеченной губы. В коридоре раздался короткий визг, и в комнату влетела направленная уверенной рукой северянка, за которой вошел человек в камуфляже. В руке он по-прежнему держал пистолет с глушителем, хотя ствол смотрел в пол. Джонни никак не отреагировал на появление подруги, глядя перед собой бессмысленным взглядом. Человек с пистолетом пихнул блондинку в угол на пол, где она и притихла, непонимающе оглядываясь по сторонам широко раскрытыми голубыми глазами.

Посмотрев на нее несколько секунд и удовлетворенно хмыкнув, столовладелец повернулся обратно к сидящему на стуле.

– Вернемся к нашим баранам, – он зевнул. – Да, иначе как бараном тебя не назовешь. Баран с телкой... Тебе сказали привезти семьдесят тысяч. Здесь только тридцать, – он ткнул пальцем в сверток на столе, из которого высыпались мятые купюры. – Где остальное? Ну? Я тебя спрашиваю! – рявкнул он, увидев, что парень не проявляет желания говорить.

Гость вздрогнул и медленно поднял голову. В его глазах стоял ужас. Он уже не выглядел самоуверенным холеным самцом, как полчаса назад на пляже. Теперь он действительно походил на барана, почуявшего запах скотобойни.

– Боль... больше н...нет... – заикаясь, пробормотал он. – Я больше н... не смог... Косой в бега ушел, его менты спалили... – Парень уронил голову на грудь, и из его глаз потекли слезы. – Я д... думал, что м... можно... половину партии...

– Дурак! – вне себя от ярости прохрипел сидящий за столом. – Половину партии! Кретин! А что мне с остатком делать? У себя в сейфе держать? Ты понимаешь, что общаки спят и видят, как бы меня с потрохами сожрать?

Он вскочил из-за стола и заходил по комнате. Блондинка в углу смотрела на него удивленными круглыми глазами.

– Болван! Да если я его у себя оставлю, меня через неделю здесь не будет. Какая-то сука стучит, меня дома и в конторе уже дважды втихую трясли! Если бы я не спускал товар максимально быстро, то меня уже давно бы в СИЗО парили. Знаешь, сколько на мое прокурорское место желающих? Знаешь?! – Он остановился у парня и рывком поднял его голову за подбородок. Тот тупо уставился истязателю в лицо.

– Нет... – тихо прошептал он. Выражение ужаса в его глазах сменилось безнадежностью: баран окончательно понял, что с бойни ему не сбежать.

Прокурор заметил, что кровь с подбородка запачкала ему руку. Он вытащил носовой платок, вытер им кровь и бросил скомканный платок в корзину в углу. Платок не попал и откатился в сторону, но прокурор не отреагировал. Он смотрел на парня, что-то прикидывая.

– Шлепни его, – резко бросил он в сторону. Парень замычал и слабо дернулся. Человек в камуфляже отделился от стены и приблизился к жертве.

– Босс, – тихо проговорил он, – но его отец...

– Плевать на отца! – так же резко огрызнулся прокурор. – Переживет и не пикнет. А пикнет, так успокоят. Подумаешь, шишка из большого хурала... За бабки и не таких успокаивали. Выведите его и шлепните.

– А бабу? – камуфлированный кивнул в угол.

– Ты что, спятил? – удивился босс. – Вчера на свет родился? Его в расход, а ее отпустить? Туда же.

– Ну, все-таки такую красотку редко заполучишь, – ответил камуфляжный. – Может, поиграться с ней сперва, а, босс?

– Давай, только не затягивай, – фыркнул прокурор, поднимаясь из-за стола. – Надо по-быстрому по клиентам пробежаться, может, найдем, кто возьмет товар. Бери их и уматывай.

– Пожалуй, я воздержусь от развлечений. С вами, во всяком случае, – в звонком женском голосе слышалась неприкрытая ирония. – Вы, ребята, совсем не в моем вкусе.

Не веря своим ушам, бандиты повернулись в сторону пленницы. Девушка уже не хлопала глазами и не озиралась по сторонам. Как-то неуловимо вместо куклы из магазина дорогих игрушек она превратилась в камышовую кошечку – вкрадчивую и опасную. Она стояла, уперевшись кулачком в соблазнительно изогнутое бедро, и ослепительно улыбаясь. Слегка прищуренные глаза насмешливо смотрели на ошарашенного прокурора и его подручных. Насладившись произведенным эффектом, она медленно оттолкнулась от стены, подошла поближе и неторопливо извлекла из-за глубокого выреза платья миниатюрный диктофон.

– Похоже, вы забыли спросить меня, мальчики. А надо бы. Не возражаете, если я представлюсь? Тропина Карлина Джановна, следователь Управления Общественных Дел по особо важным делам. Удостоверение покажу как-нибудь потом, при случае. Кстати, вы все задержаны. Сопротивляться как, станете?

Человек в камуфляже отреагировал без раздумий. Рука с пистолетом взметнулась вверх, негромко стукнул выстрел. Но мгновение спустя незадачливый убийца уже с силой ударился головой о стенку, а его оружие, замысловато вращаясь в полете, зацепило висок одного из амбалов. Казалось, удар вышел легким и скользящим, но мужчина, взмахнув руками, с закатившимися глазами осел на пол. Мгновением позже, пораженные короткими, но, похоже, сильными ударами, за ним последовали оставшиеся громилы. С грохотом вылетела дверь, и в комнату ворвались люди в военной форме с разрядниками. С удивительным проворством прокурор-совместитель метнулся к окну, но застыл на полдороге. Непонятно как оказавшаяся рядом красотка двумя пальцами держала его за странно вывернутую руку. Как ни странно, он даже не пытался отбиваться. Изящным движением она развернула бандита к людям у входа, и все увидели его искаженное от боли, налитое кровью лицо.

– Вы ведь не думаете, что я невежливо обхожусь с хозяином дома, господин прокурор? – ласково спросила она.

Когда бандитов в наручниках выводили во двор, где их ждал черный автозак Службы Общественных Дел, двое офицеров, со стороны наблюдая за ними, тихо переговаривались.

– Я-то до самого конца считал ее обычной подставкой, – проговорил первый. – Вот, думал, послали девчонку на верную смерть, а она, дура, и рада, – он покачал головой. – А она, смотри ты, их всех в одиночку повязала.

– Да, выглядит она как проститутка с Набережной, – тихо ответил второй. – Знаешь, тот, с пистолетом, один из лучших стрелков на всем Берегу, семь лет в розыске числился. На нем не один десяток трупов висит. Он мастер самообороны, мастер спорта по пулевой стрельбе и еще какой-то там чемпион по рукопашному стилю. Его уже однажды брали. Я знал ребят из той группы – лучшие спецы по захвату. Он положил двоих из пистолета, сбросил третьего с крыши и ушел. А столичная сучка обошлась с ним, как с задирой-первоклассником – башкой о стенку, и все дела. Знаешь, если она выйдет с голыми руками против гориллы, я на зверя и ломаного гроша не поставлю. Ци, вот бы засадить этой мокольской шалаве! – несколько непоследовательно закончил он.

– ...хорошо получилось, Суоко.

Женщина никак не отреагировала на замечание спутника, сидящего в "прибое" на месте Джонни, под конвоем увезенного в больницу.

– Поздравляю. Ты отлично освоилась с куклой. Только зачем ты под пулю подставилась? Могла ведь уклониться.

– Хотелось проверить, как твои чоки реагируют на попадания.

– И?

– В целом нормально, хотя ощущения и не слишком приятные.

– Разумеется. Все-таки почти живое тело. Но ты слишком сильно рисковала достоверностью. А если бы кто заметил, как он в тебя попал?

– Я двигалась так, что попадание никто заметить не мог. А дырку в блузе я потом прикрывала.

– Все равно зря рисковала. Могла бы и на полигоне заранее проверить. Ну ладно, на мой взгляд, полевой тест оказался весьма удачным. И одной наркобандой в Ростании стало меньше...

– Ну и что? – хмыкнула блондинка. – Ликвидировали эту, так ее место займет вторая, за ней третья и так далее. И банду СОД ликвидировала лишь потому, что мы их втемную использовали. Еще не известно, как все повернулось бы, передай мы им информацию просто так. Скорее всего, просто заменили бы прокурора своим человеком. Бессмысленная карусель, – она вздохнула и закрыла глаза. – Джао, мы должны вмешаться открыто. Такую мразь невозможно перевоспитать исподтишка. Только ломать хребет о колено, публично и жестоко, чтобы у остальных коленки задрожали. Неужели ты все еще не понял?

Хранитель положил ей ладонь на темя и мягко провел по волосам. Суоко мурлыкнула и слегка улыбнулась.

– Это означает "да"? – осведомилась она.

– Это означает "как я тебя понимаю!" – улыбнулся в ответ Джао. – Однако же я много раз пытался объяснить тебе, что простое и очевидное решение далеко не всегда правильное. Я по-прежнему в оппозиции. Хотя с учетом общего настроения мое мнение вряд ли что-то значит.

– Ты прекрасно знаешь, что у нас что-то значит каждое мнение. Но ты в подавляющем меньшинстве.

– Да, чему страшно удивляюсь. Суоко, ты же сама наркоторговцев ненавидишь черной ненавистью – и в то же время поддерживаешь вариант, в котором мы начинаем работать с Треморовым?

– Да плевать на Треморова! Когда мы выйдем из тени и возьмем его за глотку, он превратится в пустое место. Говорящая кукла на троне – какая разница, какая у нее физиономия? А государственный транзит наркотиков мы, разумеется, свернем сразу же, тут других вариантов никто и не предлагает. И тех, кто в нем оказался замешан, вычистим раз и навсегда.

– Не так. Ты же прекрасно знаешь, что нам придется оставить Треморову свободу воли. А он старый волк, в подковерных играх разбирается лучше всех Хранителей, вместе взятых. Мы не сможем его контролировать.

– И что ты предлагаешь? Ликвидировать? На его место придет другой такой же треморов, и все начнется сначала. Нынешний Нарпред – не инопланетянин, он всего лишь типичный представитель правящей бюрократии. Да что я тебе рассказываю прописные истины! Ты же в свое время мне сам их и объяснял.

– Значит, нужен кто-то другой. Кто-то, кто не является типичным представителем. Некто, думающий иначе и способный выпрыгнуть из беличьего колеса.

– Предлагаешь изменить общественный строй? А что насчет твоего любимого "мы не меняем круто ход истории, мы всего лишь незаметно корректируем его"?..

– Кто бы говорил! По-твоему, объявить о себе во всеуслышание – всего лишь незаметная коррекция? Если уж ломать старые привычки, то хотя бы с максимальным эффектом.

– Ох, Джао... – Суоко положила спутнику ладонь на колено. – Мы сто раз обсуждали план. Давай не станем молотить солому в сто первый, а? Я хочу хоть немного расслабиться после удачной операции. Да, еще вот с парнем-подсадкой нужно разобраться. Ему крепко досталось. Как бы почки не отбили.

– Не отбили, – ответил Хранитель. – Я просканировал его из челнока на предмет повреждений, пока его запихивали в медицинский катафалк. Ничего серьезнее гематом и сломанного носового хряща. Через неделю станет резвее прежнего, – он слегка подмигнул. – А через годик его выпустят, и можешь опять забирать себе. Ну, что скажешь про свое новое тело?

– Странное чувство, – Ведущая побарабанила пальцами по рулю. – Да, все прекрасно. Я давно не ощущала себя такой сильной, ловкой... юной, что ли. И эффект присутствия полный. От своего натурального тела не отличишь. Вот только...

– Да? – ее собеседник насторожился.

– Знаешь, Джао, есть у меня какое-то неуловимое ощущение. Что-то не так. Не могу сформулировать точнее – то ли солнце по-другому светит, то ли вижу все как-то иначе, чем человек... Не могу выразить.

– Ну, еще бы! – Хранитель хмыкнул. – Если учесть, что диапазон видимого спектра для тебя сейчас расширен втрое...

– Не в том дело. С расширенным спектром быстро свыкаешься. Что-то другое.

– Думаю, ты просто не до конца свыклась с ощущениями. У меня похожий дискомфорт уже прошел. Теперь уже и не тянет отключаться. Вновь ощутить свое настоящее тело со всеми его накопившимися усталостями – ох, как не хочется...

– Мне тоже. Боюсь, такое опасно. Не затянуло бы, как наркотик.

– Ну и что? – Джао лениво поднял бровь. – Значит, станем всегда ходить в новых телах. Настоящие пусть отдыхают. Надо посмотреть, нельзя ли прикрутить к консоли управления медицинский кокон. Пока мы гоняем кукол по миру, свое тело отдыхает и постепенно исцеляется, типа того.

– Там разберемся, – Ведущая закинула голову и глубоко вдохнула. – Красота-то какая! Я и не подозревала, что в небе есть такие оттенки. Ты прав, отказаться от нового зрения тяжеленько будет. Ладно, теперь – по сути дела. Официально подтверждаю, что полевой тест прошел успешно. Мои сомнения сняты, я довольна новой техникой. Собираем заседание Совета, и я дам рекомендацию начать массовое использование кукол. Вон подходящий переулочек, сворачивай. Задергивай занавески и вперед, стартуем на Базу. Только челнок трансформировать не забудь, а то вытащишь нас в открытый вакуум...

– Куклам все равно, они и в вакууме работать могут, – безразлично хмыкнул Джао. – По крайней мере, Робин так уверяет, у меня еще руки не дошли проверить. Знаешь что, Суоко? Возьми-ка ты отпуск на недельку, найди ты себе мужика поздоровее и отымей его как следует. В новом теле, я имею в виду. Ощущения самые полные, как ты уже убедилась, и никакой заразы не надо опасаться. А то ты в последнее время какая-то уставшая. Словно в воду опущенная, честное слово. Плохо на тебя должность Ведущей влияет. Нельзя так жить, милая, устроишь себе нервный срыв в самый неподходящий момент.

– Предлагаешь забросить дела? – недоуменно посмотрела на него блондинка. – Сейчас, когда мы так радикально меняем свои подходы? Может, мне еще и из Совета уйти? Да ты что?

– Ну, смотри, – Джао пожал плечами. – Так, занавески задернуты, трансформация челнока... завершилась. Внимание, ускоряюсь! Суоко?

– Да?

– Я прыгнул на полутора тысячах.

– Как – на полутора тысячах? Челнок же больше двухсот не компенсирует!

– А нашим куклам все равно. Теперь понимаешь, почему я от них в таком восторге? Я еще не довел до конца исследования, но, похоже, теперь мы сумеем выжать из челноков все теоретические две тысячи "же" ускорения. И до Базы сможем летать не за полчаса с гаком, а всего за десять минут.

– Да, действительно. Еще один плюс. Только ты бы нацелил машину на Базу, что ли. А то мы по какой-то странной траектории идем.

– В процессе. И все же попомни мои слова – ты слишком много работаешь. Честное слово, не стоит. Имей в виду, ты станешь отнюдь не первым Хранителем, которого принудительно отправят на санаторный режим.

– Ехидный ты у нас, спасу нет... – Суоко повернулась к нему, уперев руки в бедра. – Спасибо за заботу, но я и сама не девочка. Разберусь как-нибудь. Кстати, Джа, вот ты мне посоветовал оттрахать какого-нибудь мужика до изнеможения – не хочешь в его роли выступить? Как в старые добрые времена? – она игриво подмигнула. – Только я хочу тебя настоящего, большого и черного, а не куклу.

– Заявка принята к сведению и будет рассмотрена с максимальным приоритетом, – рассмеялся Джао, и Ведущая засмеялась в ответ. – Только давай чуть позже? Я намерен сразу же сделать отчет по операции в целом и по эффективности кукол в частности, пока детали в памяти живы. А вечерком поговорим.

– Договорились. Кстати, не знаешь, можно ли твоим чоки цвет волос менять? Я хочу рыжие. Терпеть не могу белобрысых!

05.02.1582, понедельник

– Докладывай.

Народный Председатель отложил в сторону ручку и наклонился вперед, облокотившись о стол. С утра он чувствовал себя вялым и невыспавшимся. Хотя через силу он заставлял себя заниматься делами, на деле хотелось только одного: забраться с головой под одеяло и заснуть на год-другой. Жаль, что нельзя...

Директор Управления Общественных Дел преданно уставился на него своими выпуклыми глазами.

– Да, шеф! – энергично заявил он. Пожалуй, слишком энергично. – Все по плану. Мои люди стимулируют увеличение плантаций на Крыме и Кипре, поток порошка через границу должен увеличиться в полтора раза уже к лету. К следующей зиме мы сможем утроить объем поставок, а к весне – упятерить. Вот, у меня цифры роста поставок и прогноз по месяцам...

Он достал из папки лист бумаги и протянул его через стол шефу. Треморов коротко проглядел его и отложил в сторону.

– Хорошо. Что еще по теме?

– Э-э... все, шеф.

– Все? Точно все? А если подумать?

Дровосеков сглотнул и заметно посерел. Ага, подумал Треморов с глубоким удовлетворением, все-таки никудышные у тебя нервишки, друг ситный. Даже не имей я доклада Шварцмана, все равно бы тебя расколол как гнилой орех.

– Ну... – неуверенно протянул директор УОД, напряженно морща лоб. – В общем, все, конечно?

– А не в общем? В частности, например?

– Ну... шеф, я пока не знаю, кто нам гадит, но наверняка Шварцман! Или в ведомстве Корпина кто-то слишком инициативный нашелся, так что полицаи сами начали нос совать куда не следует. Но я их...

– Стоп!

Нарпред припечатал ладонью по столу.

– По порядку, – приказал он. – Что значит "гадит"?

– Перехватывают слишком много партий порошка в последнее время, шеф. Только за последний месяц четырежды в разных портах Южного региона поставки сорвали. Каждый раз вроде бы случайность, но есть у меня подозрение, что где-то крыса завелась. Я сейчас всех негласно трясу, кто к делу отношение имеет, и рано или поздно...

– Лучше бы рано, Петенька, – ласково проговорил Нарпред. – Ох, лучше бы рано! А то ведь я еще решу, что ты дело как следует поставить не можешь.

– Так ведь мистика какая-то творится, шеф! – Дуболом заерзал в кресле. – Как будто с привидениями боремся.

– А конкретнее? – Напред в упор уставился на него. – Если сказки в стороне оставить? Что у тебя случилось? Ну?

Дровосеков вздохнул, и на его лице появилось страдальческое выражение.

– Не сказки, шеф. Буквально как с привидениями. Мои ребята работали по нескольким людям, напрямую причастным к перехвату "мути". Все вроде бы имеют документы – настоящие паспорта, я имею в виду, прописку по реальным адресам, настоящие должности, реальную прошлую жизнь – только все оно как бы и невсамделишное. Там, где прописаны, они одновременно живут и не живут. За одним портовым таможенником наружку пустили, так оперативники чуть не поседели. Он и в свою квартиру вечером возвращался, и оттуда утром выходил, и дверью хлопал, и замком лязгал – а на деле словно и не появлялся там никогда. Пробрались ребята в одну из них, а там...

Директор УОД сделал паузу.

– А там – светлячки ведьмины хороводы водят! – поморщился Треморов. – Забудь про свои театральные эффекты, рассказывай в темпе. Ну?

– А там – пусто. Ни мебели, ни даже лампочек в патроны не вкручено. И на полу слой пыли, какой и за год не скопится. Кумушек у подъезда повыспрашивали, которые все видят и знают. Так бабки рассказывают, что обитает в той квартире очень приличный молодой человек, холостой-бездетный, но вежливый, и пятерку до пензии ссудить не отказывал никогда, и музыку, случалось, вечерами громко играл, а несколько раз девушек водил, все разных, ну да дело молодое, и здоровался кажный раз, когда мимо проходил... А что, их спрашивают, сейчас-то не поздоровался, когда мимо шел? Кто, круглыми глазами смотрят, шел? Вот вы сейчас взад-вперед шастали, вас мы видели, но никому не скажем, знамо, дело государственное, а больше никого туточки не ходило. В наружке у меня ребята опытные, проверенные, галлюцинациями не страдающие, да и не по одному ходили, но своими глазами видели, как тот парень в подъезд мимо божьих одуванчиков топал, и даже как замок на двери лязгал, снизу слышали.

Дуболом перевел дух. Народный Председатель смотрел на него немигающим взглядом.

– То же и с работой, – заторопился Дуболом. – Зарплату он аккуратно получал, на зарплатных ведомостях росписи стоят, и на документах, какие там таможне постоянно подписывать приходится, тоже. А как спросишь у сослуживца, где же сосед его, так тот и отвечает, что вышел, мол, только что, посидите, через пять минут вернется. Посидят мои ребята пять минут, посидят десять, а потом и полчаса, а тот же хмырь удивляется – как не приходил, вот только что я его видел, но он опять куда-то выскочил, так что подождите еще минут пять. Являются на следующий день, а тот же придурок глазами хлопает: как так вы вчера приходили? Не помню я вас совершенно, а тот, что вам нужен, пять минут назад вышел, посидите немного, подождите...

– Самого взяли?

– Нет, шеф! Самое главное, через три дня после того, как мы по нему работать начали, он просто исчез, как растворился. Группа захвата его вечером у проходной ждала, но он просто не вышел. На следующий день уже на работе брать намерились, а в Канцелярии заявление об увольнении лежит недельной давности, со всеми печатями. И кадровичка чуть ли не в истерике – давно уже уволился и полный расчет получил, вот приказ, вот дата и подпись, трудовая на руки выдана, что вы ко мне пристали!..

Дуболом искоса взглянул на Председателя. Тот уже не смотрел на него, а задумчиво уставился в потолок, размышляя, не стоит ли наконец послать придурка нахрен. Директор УОД растерянно почесал в затылке и продолжил:

– И насчет биографии... Все чисто – по документам. Тут родился, там учился, здесь в Молстроп вступал, рекомендаций две, как и положено, с подписями, а как начнешь копать поглубже – рекомендатели его в упор не помнят, подпись, говорят, моя, а самого не помню, ну так времени-то сколько прошло, всех в памяти не удержишь... И не только с ним так, с остальными – тоже. В общем, я и говорю, как с привидениями.

Дровосеков окончательно умолк. Председатель поднялся из-за стола и мягкими кошачьими шагами начал ходить у него за спиной, затягивая паузу. Будем надеяться, что у нашего Петеньки по спине уже ползут струйки противного холодного пота.

– Значит, привидения... – внезапно нарушил тишину Председатель, так что Дровосеков почти подпрыгнул на стуле. – Привидения, говоришь... Ну-ну. Забавно. А уверен ли ты, Петруша, что твои люди просто не выдумали всю историю, чтобы жопу свою прикрыть?

– Шеф, да я лучших людей отправлял, падлой буду! Опытнейших! Не в первый же раз...

– Ладно, я пошутил. Продолжай искать. Потребуется – брось три, пять, двадцать бригад, в общем, сколько нужно. Я должен знать, кто мне гадит. Если выяснишь, что Шварцман в дело замешан, я его в пыль сотру – ты ведь хочешь, чтобы я Шварцмана убрал, верно? Вот и старайся. Только если попытаешься мне туфту подсунуть, самому шею сверну, и на сей раз – окончательно. Понял?

– Да, шеф!

– Хорошо. Что с Минхимпромом?

– Мнется Круглов. Все отговорки подыскивает. Говорит, что у него люди в департаменте перспективных исследований и так перегружены. Как раз у старых боеприпасов серии КаЭс-20 срок годности выходит, а Тропинкин от него требует более эффективных газов. Ну, чтобы противогазами не фильтровались. И ты, мне говорит, наседаешь со своей слезогонкой так, что житья нет. Вот и пашут его лаборатории с утра до ночи. Сам Круглов так говорит, только я не верю. Наверняка просто саботирует, сволочь.

– Так... – Нарпред побарабанил пальцами по столу. – С Кругловым я разберусь. Сегодня же. Все у тебя?

– Да, шеф. Только...

– Что еще?

– Все-таки "муть"... Ну, как бы сказать... Народ потравим, кто работать станет?

– Балда. Он не опаснее алкоголя, только привыкание сразу вызывает, и ломка хуже обычного бодуна. Если уж водкой народ не травится, то и от "мути" ему ничего не сделается. Ну, если подыхать начнут раньше времени, так нам же лучше. Пенсии платить не придется.

– А-а... Шеф, а зачем нам вообще такая морока? Круглова с химическим синтезом напрягать, из-за бугра порошок тайно вести... Может, все-таки в Южном регионе плантации по-быстрому засадить? Где-нибудь в районе Узхан-Бакума? Там и климат ничуть не хуже, чем на Кипре, ну, чуть суше, и тайну я такую обеспечу, что комар не пролетит. А? Быстрей же и проще, чем сначала по морю везти, а потом еще и по всей стране растаскивать!

– Дубина! Сколько раз можно объяснять? Если вдруг до Сахары дойдет, что к нам транитин десятками тонн в месяц ввозят, мы просто дураками окажемся, неспособными свои границы контролировать. Но если вдруг узнают, что мы траниту сами выращиваем, все, п...ц. Вовек не отмоемся. Еще и санкции какие-нибудь придумают.

Дуболом непонимающе похлопал глазами. Видимо, в его дубовой башке сложные внешнеполитические схемы не укладывались.

– А Круглов? – наконец спросил он. – Вдруг у него утечка случится?

– Здесь выкрутимся. Гриф совсекретно, и все. Никто из наших в секретный ящик даже нос сунуть не рискнет, а сахарским шпионам у публики веры нет. А чтобы с гарантией прикрыться, мне и нужен синтетический аналог порошка, от настоящего не отличимый. Тогда ни одна собака не докажет, что он искусственный, а не ввезенный. Теперь дошло? Или еще раз повторить?

– Дошло, шеф. Понял.

– Молодец. Свободен.

– Есть! – Дровосеков вскочил со стула и бросил было ладонь к голове, но вспомнил, что без фуражки, а потому просто вытянулся и щелкнул каблуками. Он бодро промаршировал к двери, еще раз щелкнул каблуками и исчез.

Треморов вздохнул и покачал головой. Дурак дураком у него директор УОД, хотя поистине животной хитрости у него не отнимешь. Ну, по крайней мере, исполнителен, без ненужной инициативы, да и на сложный заговор мозгов не хватит.

Через силу преодолевая гнетущую апатию, Народный Председатель взял листок с цифрами и еще раз его просмотрел. Да, неплохой прогноз – вот если бы он еще и сбылся! Но в любом случае нужны промышленные масштабы синтеза порошка внутри страны, иначе нужного эффекта не добиться. Заменить бы чем-нибудь попроще, так ведь нет пока ничего подходящего, чтобы и зависимость вызывало, и не убивало за пару-тройку лет. Если верить кадрам из Минхимпрома, разумеется.

Да, насчет Круглова. Треморов нажал кнопку интеркома.

– Вызвать министра химической промышленности ко мне. Срочно, – приказал он.

23.02.1582, пятница

– Фамилия, имя, отчество?

– Грудецкий Джон Петрович. Да ты же сам знаешь, капитан.

– Подследственный, говорить будете только о том, что я спрашиваю. И не тыкайте, мы с вами не в пивнушке. Место жительства?

– Бульвар Народного самоуправления, дом пять, квартира семнадцать.

Пухлый короткий человечек непринужденно откинулся на спинку казенного стула. Капитан окинул его неприязненным взглядом и вернулся к протоколу. Зажрался, сволочь! На пятьдесят тысяч украл, да еще и изображает из себя невинную овечку, тварь! Ничего, впаяют тебе срок, на нарах покрасуешься...

– Происхождение?