/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Хоторны

Белый лебедь

Линда Ли

Когда-то красавица Софи Уэнтуорт решила порвать с высшим светом Бостона — и на много лет окунулась в блеск и свободу богемной жизни. Но теперь она вернулась — в надежде примириться с семьей — и узнала, что «продана» в жены Грейсону Хоторну. Софи поклялась никогда не принадлежать Грейсону — ни душой, ни телом… Однако под маской холодного аристократа, возможно, таится НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА. Мужчина, готовый на все, дабы сделать женщину счастливой. Мужчина, способный заплатить за настоящую любовь — настоящей любовью…

Линда Фрэнсис Ли

Белый лебедь

Пролог

Бостон, 1892 год

Никто из когда-либо встречавших Софи Уэнтуорт не мог забыть ее. А Грейсон Хоторн лез из кожи вон, пытаясь это сделать.

Он сидел, откинувшись на свинку стула, стоявшего у массивного стола в его конторе на Бойлстон-стрит, и думал о Софи.

Когда они были детьми, она ходила за ним с упорством бульдога. Она была неуклюжа и совсем не походила на девочку из хорошей семьи — коленки ее вечно были в ссадинах, локоны растрепаны и непослушны, — но почти никогда не расставалась с виолончелью, которая доставала ей до подбородка. Вундеркинд — вот как ее называли. У достойных бостонских матрон дочери должны были быть совсем другими.

Однако, повзрослев, она расцвела и из гадкого утенка превратилась в грациозного лебедя. У мужчин захватывало дух, когда они смотрели на нее.

Грейсон взглянул на открытый журнал, лежавший перед ним на столе. «Сенчури» — одно из новых еженедельных изданий — стал необыкновенно популярен у американских читателей. В каждом его выпуске печатались рассказы о разных известных людях и прилагались их цветные фотографии.

Бостонцы из высшего общества никогда не признавались, что читают подобные журналы, однако по неизвестной причине статья о Софи стала главной темой разговоров на всех светских сборищах с тех пор, как еженедельник появился в киосках.

Блудная дочь Бостона выросла и — прославилась. Грейсон улыбнулся, подумав о том, что Софи, подруга его детства, вызывает такое брожение в умах. Хотя, к счастью, она прославилась как исполнительница классической музыки, а не как соблазнительная звезда эстрады или театральная актриса.

Его вдруг осенило, что с тех пор, как она стала взрослой, он еще ни разу не видел ее выступлений. А впрочем, многие ли бостонцы могут похвастаться тем, что посетили ее концерты?

До прошлого года Грейсон не видел взрослую Софи. Но вот она прибыла из Европы на пароходе ради званого вечера в честь дня рождения её отца и произвела фурор в своей бархатной накидке, мерцающем платье и драгоценностях. Неуклюжего гадкого утенка больше не существовало.

Она целовала всех в щеку, держась за отцовскую руку, и одним лишь взглядом или насмешливой улыбкой ставила на место чересчур ретивых поклонников. И смеялась не переставая.

Он думал, что его сердце давно уже очерствело, что в нем не осталось места для сантиментов. Однако при виде Софи он почувствовал, как что-то в нем шевельнулось — что-то, названия чему он и сам не знал, что-то простое, грубое, манящее.

С тех пор Грейсон не мог забыть ее.

Вообще-то он понимал, что удивляться здесь нечему. Подняв голову, он уставился на лакированный деревянный ящик, на верхней плоскости которого был укреплен медный раструб, сверкающий на утреннем солнце. Граммофон, или говорящая машина, как ее обычно называют. Этот ящик был у него уже несколько лет — он смотрел на него каждый день и порой ненавидел за те чувства, которые он пробуждал в его сердце.

Он так и не решился избавиться от этой ненужной вещи, и все из-за слов, записанных на жестяном цилиндре, — слов Софи, сказанных ею много лет назад. Слов, которые он не мог забыть. И теперь, глядя на говорящую машину, Грейсон окончательно понял, что никогда не забудет их.

Вздохнув, он взял со стола пачку бумаг. Отец Софи, Конрад Уэнтуорт, решил тайком продать свой фамильный особняк «Белый лебедь». Грейсон собирался купить этот дом из красного кирпича и известняка, расположенный на Коммонуэлс-авеню. Бросив взгляд на оживленную, с вереницами карет, улицу, он решил, что, кроме того, ему нужна еще и дочь Конрада.

Ему нужна ее страсть, ему нужен бесшабашный напор, с которым она шла по жизни. Но главное — ему нужна ее любовь. И к тому же он знал — она никогда не наскучит ему.

Взяв бумаги, Грейсон внимательно прочел их, вникая во все детали, хотя этот договор набросал он сам всего лишь несколько дней назад.

Все было в порядке.

Но, дойдя до конца, он заколебался. Если он поставит под этими страницами свою подпись, жизнь его в корне изменится.

Потом он вспомнил Софи. Вспомнил, как держал ее в объятиях, когда они танцевали. Вспомнил ее смех.

И тогда он одним росчерком пера изменил ход событий.

Через несколько месяцев Софи Уэнтуорт вернется в Бостон и станет его невестой.

Глава 1

Вена

Огни погасли.

Голоса в роскошном раззолоченном зале стихли, превратившись в тихий однообразный гул. Стоя за длинным бархатным занавесом, Софи Уэнтуорт чувствовала нетерпение зрителей.

Медленно раздвинулся занавес. Его движение казалось столь же чувственным, как и прикосновение сильных мужских рук к женскому бархатному платью. Софи стояла на сцене, но пока еще в тени, выжидая своего выхода с гулко бьющимся сердцем. Волнение и предвкушение слились в пьянящую смесь. Она видела в полумраке зала море лиц, устремленных на нее, и радовалась тому, что сотни людей, наполнивших концертный зал, с не меньшим волнением ждут встречи с ней.

И вот это случилось — яростный поток света затопил ее, запутался в высокой прическе, отразился в черной атласной накидке, накинутой на белые плечи, и публика разразилась грохотом аплодисментов.

Она улыбнулась, глядя в зал, откинув назад голову, словно впитывала солнце, и горло ее сжалось от восторженной радости.

Ради таких моментов она и живет — ради волнения, которое охватывает публику при ее появлении,

Это был заключительный концерт ее турне по Европе. Она уже покорила Париж, Стокгольм, Зальцбург, Женеву, и даже Лондон с его строгими викторианскими взглядами обожал ее.

Оставалась только Вена — главная драгоценность в короне музыкального мира. Это был город, где сочиняли музыку и выступали самые великие. Бах и Бетховен, Моцарт, Мендельсон и Штраус.

И вот сейчас она тоже будет здесь выступать.

Она стояла неподвижно на сцене Большого зала венского «Мюзикверейна», и оглушительные аплодисменты наполняли счастьем ее душу. Шесть месяцев назад, когда она только начала свое турне, все было по-другому. Тогда она играла, как ее учили, правильно и пристойно, — играла как должно. И критики стерли в порошок очередного недавнего вундеркинда, виолончелистку с каким-то маленьким, странным звуком.

Но она изменила стиль игры, изменила свой внешний вид. И сама теперь удивлялась, какое удовольствие доставляет ей эта перемена. Она полюбила роскошные платья и сверкающие драгоценности. Она полюбила драматичность, волнение, от которого пульс бьется глубоко и напряженно.

Если бы бостонцы увидели ее на этой сцене, они бы не поверили своим глазам. Ее вдруг охватил страх, но она решительно воспротивилась ему. Бостон — это прошлое, а Европа — ее будущее.

Отбросив остатки запретов, еще сохранившихся в ней, Софи позволила атласной накидке медленно упасть с плеч. Вздох восхищения пронесся по залу. Он начался с первых рядов, оттуда, где стояли обитые бархатом стулья, и волной докатился до разукрашенных ярусов элегантных лож, когда малиновое платье с низким вырезом открыло ее кремово — белую кожу.

И Софи ощутила, как публику охватывает желание.

Уверенность наполнила ее до краев, как вино до краев наполняет бокал, и она взяла со стойки свою виолончель и незаметно кивнула пианисту, чтобы тот присоединился к ней на сцене. Взволнованный гул мгновенно стих, концертный зал погрузился в тишину, полную и ясную, — не слышно было даже шепота.

Она чувствовала аудиторию, чувствовала ее ожидание, которое было так же осязаемо, как нежное прикосновение, пока усаживалась на стул с изяществом истинной леди, а потом медленно поставила инструмент между ногами движением, которое один из ее самых настойчивых поклонников назвал соблазнительной смесью смелой непринужденности и потрясающей эротичности.

Зал затаил дыхание. Софи наслаждалась этим моментом, закрыв глаза в хрустальном пространстве совершенного покоя, в то время как аудитория ждала, а смычок еще парил в воздухе. И вот настал этот миг, и она забыла о лицах и обожании, и весь мир исчез, когда она поднесла смычок к струнам и зал заполнила ослепительная, живая популярная мелодия, которая заворожила каждого сидящего в зале. Она играла с такой страстью и красотой, что никому и в голову не пришло, что вещь, которую она исполняет, технически вовсе не сложна и совершенно не похожа на то, что она играла, когда мир считал ее вундеркиндом. Никакого Бетховена. Никакого Баха, ее самого любимого композитора.

После этого она исполнила репертуар любимых оперных фрагментов, переложенных для виолончели, перемежаемых несколькими возбуждающими сердце вальсами, и взяла последнюю оставшуюся крепость Европы ослепительным стаккато, от которого публика пришла в полнейший восторг.

Зал был покорен. Она чувствовала это, но к концу представления, исполняя вещь, отличную от остальных, с более сложной композицией, в которую она бросилась, потому что не могла ничего с собой поделать, она начала смаковать каждую ноту, придавая ей нужную форму. Неожиданно, на одно мгновение, она вернулась назад, в Бостон, к долгим часам, когда была поглощена своими занятиями, когда играла, чтобы достичь совершенства.

Но тут она вспомнила, где находится и для чего пришла сюда эта публика. Ради эффектов и вибрато. Ради зрелища и представления. И она быстро заиграла дуэт Данци для виолончели и флейты, и флейтист, повинуясь ее знаку, тоже вышел на сцену.

Потом, когда репертуар был исчерпан, она сыграла два раза на бис. И вот уже она в гримерной за сценой, заваленной цветами от почитателей ее таланта. Ее осыпала комплиментами ее свита, которая ездила за ней по всей Европе.

— Ты была великолепна!

— Ты была потрясающа! — Софи улыбалась рассеянно, она еще была там, на сцене, она еще видела публику и слышала восторженные аплодисменты, адресованные ей. Генри Чеймберс демонстративно расцеловал ее в обе щеки. Это был низенький человечек с темно-карими глазами и белокурыми волосами. И он был предан Софи.

Диндра Эдвардс сидела развалясь на диване, ее золотисто — рыжие волосы были искусно уложены, длинные тонкие пальцы сжимали бокал с шампанским.

— Да, ты была сногсшибательна. Но тебе нужно привести себя в порядок, cherie (Малышка (фр.) (прим. пер).). Здесь сливки сливок. Могущественные политики. Богатые промышленники. Ты можешь выбрать кого угодно.

Действительно, через несколько минут помещение наполнилось знаменитостями и политическими деятелями, которые старались держаться поближе к Софи.

— Мисс Уэнтуорт, — обратился к ней мэр Вены, и все голоса умолкли. — Вы были божественны.

— Благодарю вас, сэр. — Звук ее голоса был похож на прикосновение мягкого бархата. — Ваш город — это драгоценность, и я в восторге от возможности выступить здесь.

— Разумеется, вы нам нужны! И теперь, когда в «Сенчури» появилась эта статья, еще больше людей узнают о вашем таланте. Мы не могли позволить, чтобы вы завершили ваше эффектное турне, не выступив в нашем городе!

Статью организовала Диндра, сказав, что известность — это именно то, что нужно, чтобы превратить ее карьеру из умеренно успешной в бешено триумфальную. Никто не мог сравниться с Диндрой, когда нужно было привлечь внимание влиятельных особ. И она добилась того, что журнал разместил блестящую статью на первых страницах, сопроводив ее отпечатками с гравюр на дереве, изображающих Софи, и превратив ее в музыканта, которого теперь знали все.

Кажется, только Софи заметила, что в статье не было ни одного упоминания об особенностях ее игры, равно как и обзора ее мастерства — только широко развернутое утверждение, что она талант, выступления которого нельзя пропустить. Диндра и Генри пришли в восторг от этого потока похвал.

Однако Софи поняла скрытый смысл статьи. Ее выступление нужно видеть, но это всего лишь зрелище. Поставьте ее рядом с Пабло Казальсом, который дебютировал всего за год до нее и уже прославился как гениальный музыкант, — и она не выдержит сравнения.

Она отбросила эту мысль. Нельзя же угодить всем. Она решила играть в такой манере шесть месяцев назад, после своего первого концерта, который ее разочаровал. Теперь это в прошлом. Ей нужно выступать, и Европа дает ей эту возможность.

К ней подошел пожилой человек со старомодными очаровательными манерами; он взял ее за руку и запечатлел воздушный поцелуй, не коснувшись губами пальцев.

— Мисс Уэнтуорт, у меня просто дух захватывало.

— Благодарю вас, — промолвила она, адресовав ему самую соблазнительную из своих улыбок.

— Вы, должно быть, меня не помните? — Софи удивленно наклонила голову, и ее рубиновые серьги сверкнули в свете люстр.

— Вижу, что не помните. Я repp Вильгельм, — объяснил он с сильным немецким акцентом. — Мы встречались когда-то. В Бостоне.

Она замерла.

Джентльмен склонил голову.

— Конечно, прошло много лет. Вам тогда было, вероятно, шестнадцать или семнадцать лет. Я видел, как вы играли для гостей в доме губернатора.

Воспоминания о том вечере до сих пор сохранились в ее памяти.

— Насколько я помню, — продолжал он, сверля ее светлыми глазами, — вы играли тогда совсем иначе. Вы исполняли Иоганна Себастьяна Баха. Третью сюиту для виолончели до мажор. Анданте было великолепно. Я прекрасно помню ваше выступление.

Как и она сама. Она родилась, чтобы исполнять Баха, и в тот вечер она его исполняла. То был вечер триумфа и славы — вечер, когда она дала свой первый концерт в небольшом кругу накануне своего восемнадцатилетия и незадолго до выступления в Большом дебюте.

Большой дебют — концерт, которого все ждали с огромным нетерпением и который устраивался каждый год, чтобы представить публике самого талантливого музыканта Бостона. Только одного студента в году награждали столь желанной для него возможностью играть соло.

Дирижер престижного Бостонского концертного зала обещал ее матери, что он предложит Софи играть соло — об этом событии она мечтала всю жизнь. Но выступление так и не состоялось.

Она рассеянно смотрела, как искрится вино в хрустальных бокалах. Ей не хотелось думать о Бостоне сейчас, в этот вечер, когда ее любили толпы людей. Но Бостон был безжалостен, и он увел ее мысли, как всегда, к Грейсону.

Грейсон Хоторн, старший из хорошо известных братьев Хоторн. Могущественный человек, которого в Бостоне либо боялись, либо уважали.

И еще он был предметом ее самого преданного детского увлечения.

Она не помнила времени, когда она не знала Грейсона. Она улыбалась от одной мысли о нем, сердце у нее билось так, как только он мог заставить его биться. «Где он сейчас? — подумала она. — Что он делает?»

Несколько месяцев назад, когда она со своей свитой была в Париже, Маргарет Бримли, администратор Софи, получила сообщение от своей бостонской кузины, что Грейсон наконец-то занялся выбором невесты. На какое-то мгновение Софи испытала то же желание, что и в детстве, — чтобы он выбрал ее. Но она быстро прогнала эту мысль. Она никогда не станет ничьей женой. Даже женой Грейсона Хоторна. Или, вернее, — особенно Грейсона Хоторна. Она давно приняла это решение.

Она ощутила знакомую вспышку стыда и разочарования, но их быстро сменил гнев. Она отринула от себя эти чувства. Всякие чувства, относящиеся к прошлому, бесплодны. «Я не хочу возвращаться в Бостон», — твердо сказала она себе.

Что же до Грейсона, говорили, что леди, которую он изберет, должна быть добродетельна, иметь безупречное происхождение и строгие принципы. Короче говоря, эта особа должна быть такой же серой, как вода в Бостонской гавани.

Софи передернуло при мысли о том, что подумал бы оно ней сейчас, если бы побывал на ее выступлении. Грейсон Хоторн мог снисходительно улыбаться ее детским шалостям, но на приеме в честь дня рождения ее отца она узнала, что он превратился в мужчину, который не станет терпеть раздражающего поведения жены, а уж тем более не сочтет его очаровательным. Для него главное, чтобы жена поступала так, как он хочет, когда он хочет, и не задавала глупых вопросов.

Уныло покачав головой, она спросила себя: интересно, кто та несчастная, которую Грейсон избрал себе в жены?

— Почему вы не включили Баха в сегодняшнюю программу?

Очнувшись, она заставила себя засмеяться и подошла ближе, шелестя кружевами и атласом.

— Бах так утомителен, repp Вильгельм, а вальс зажигает сердца, и иногда бывает приятно послушать изящный менуэт. Но сюита для виолончели? Ведь Баха играют все.

Что, разумеется, так и есть, поскольку все знают, что его пьесы очень трудны.

Она смело положила руку ему на плечо и улыбнулась:

— Вы не согласны?

Она могла бы точно назвать мгновение, когда он забыл о Бахе.

— В этом есть смысл, — произнес он, скользнув глазами вниз, к вырезу ее платья. — Возможно, мы могли бы поговорить об этом подробнее за рюмкой коньяка в моей гостинице.

— Возможно, — насмешливо протянула она, зная, что этого никогда не будет. — Только сначала я должна пообщаться с моими гостями.

Но едва она отошла от него в облаке атласа и мерцающих кружев, как дверь отворилась и в комнату ворвалась чопорно одетая Маргарет.

— Тебе письмо — испуганно проговорила она, и глаза ее были полны тревоги, — из Бостона. — Улыбка застыла на губах Софи.

— Смотри. — Маргарет указала на обратный адрес. — Здесь нет ошибки.

Сердце ее забилось где — то в горле, но она весело засмеялась, адресуя этот смех толпе. Потом взяла письмо и вышла в узкий коридор за сценой. Знаменитости остались в гримерной, но свита, как всегда, последовала за ней.

Она отвернулась, чтобы никто не заметил, как дрожат ее руки, сломала печать и прочла письмо — сначала один раз, потом второй.

— От кого это? — не выдержав, спросила Маргарет.

— От отца, — прошептала Софи.

— Господи! Что ему нужно? — удивилась Диндра.

— Он хочет, чтобы я вернулась домой.

Это было для нее неожиданностью, она уже давно перестала ждать, что он попросит ее вернуться. И все-таки он это сделал.

Диндра подняла бровь.

— А своей новой жене он сказал, что пишет тебе?

— Она вовсе не новая, Диндра, — протянул Генри. — Они женаты уже пять лет. Но тем не менее мы не можем туда ехать. — Он потер руки и облизал губы. — Теперь, когда турне наконец закончено, мы собираемся хорошо провести время в Монако. Играть в карты. Купаться в море. Знакомиться с людьми. — Он пристально посмотрел на Софи. — Мы все это уже обсудили.

Они обсудили, но она ничего им не обещала. И внезапно мысль о долгих ночах и бесконечных приемах потеряла для нее всякую привлекательность. Кроме того, ее свита не знала, что сейчас ей не по карману пребывание в Монако: все заработанные деньги она вложила в новые концерты. В туалеты. В билеты на поезда и проживание в отелях.

При мысли о том, что она потратила огромные деньги на драгоценности, ее передернуло. Но блеск — необходимая вещь. И все это уже окупилось. Она была ангажирована на следующий сезон — на этот раз концертные залы будут платить ей непомерные гонорары, но и траты ее будут не меньше. Впрочем, до этого еще нужно дожить. А новый концертный сезон начнется лишь через несколько месяцев. Отцовское приглашение пришло очень вовремя.

Когда она ничего не ответила, маленький человечек раскапризничался словно ребенок.

— Софи, — раздраженно протянул он.

— Я знаю, знаю.

Она пошла по слабо освещенному коридору, и свистящий шелест ее длинного платья отдавался от голых стен. Свита покорно последовала за ней.

— Не говори мне, что ты еще не приняла решения! — сердито проговорила идущая рядом Диндра.

Софи не отвечала. Она искала служебный выход, ей хотелось выйти на воздух, хотелось побыть одной. Видел ли отец эту статью?

Пусть там и не говорилось о том, как вызывающе она ведет себя на сцене, она все равно знала, что по бостонским стандартам это скандал — когда о тебе вообще что-то пишут. Если он прочел, огорчился ли он? Или хоть чуточку возгордился?

Но вот что важно — для нее это не имеет никакого значения!

Маргарет тронула ее за руку.

— Я думаю, нам нужно ехать в Бостон. Я была в Монако. Тебе там очень не понравится, Софи. Там такая скука.

— Может быть, для такой серенькой мышки, как ты, — раздраженно пробурчал Генри. Маргарет открыла рот.

— Генри! — Софи бросила на него предостерегающий взгляд.

В ответ он сердито посмотрел на нее.

— А что, не так?

— Хватит!

Они пошли дальше, их шаги рождали эхо; они свернули налево, потом направо, туда, где длинный коридор вел к служебному выходу.

— Даже и не думай об этом, Софи, — наставительно заявила Диндра. — Сколько раз ты говорила, что терпеть не можешь Бостон?

Софи резко остановилась у двери и круто повернулась к сопровождающим.

— Но мой отец просит меня приехать домой. — Она посмотрела на троих людей, которые вошли в ее жизнь и заменили ей семью. — Раньше он никогда не просил об этом, — прошептала она больше для себя, чем для остальных.

Генри чертыхнулся, Диндра вздохнула и покачала головой.

— А вы поезжайте в Монако, — предложила Софи, мысленно подсчитывая, во что обойдется ей их путешествие. Она привязалась к ним. Они живут с ней из-за денег, это ясно, но с ее стороны это честная сделка. Мысль о том, что она может остаться одна, была для нее невыносима. — Вы прекрасно проведете время. Потом мы снова встретимся, в мае, чтобы подготовиться к летнему турне. — Она заколебалась, мысли метались в голове. Не безумие ли с ее стороны думать о Бостоне? Конечно же, она найдет место в Европе, где можно прожить до весны, пока ей снова не начнут выплачивать гонорары.

Но тут она подумала об отце. Деньги деньгами, но она любит его, и ей отчаянно хочется быть частью его новой жизни. Но в его жизни для нее нет места. До сих пор не было.

— Я еду в Бостон. — К отцу, в свой дом, в «Белый лебедь». И может быть, подумала она, внезапно охваченная приятным предвкушением, она успеет увидеть Грейсона перед тем, как он женится.

— Великолепно, просто великолепно, — прямо — таки пропела Маргарет, доставая из кармана блокнот, чтобы составить список всего, что им может понадобиться. Вдруг она перестала писать и подняла голову. — А может, сделаем еще лучше — выступим концертном зале?

Диндра язвительно засмеялась:

— Чтобы наша дорогая Софи играла для старой бостонской гвардии? От ее вида у них волосы встанут дыбом. Эти обыватели будут просто в шоке.

Софи заставила себя улыбнуться — ее неприятно удивило, что эти слова укололи ее.

— Это не имеет значения. Я не буду там играть.

— Почему же? — спросила Маргарет. — Можно купить новые платья. Играть что-то другое. Ты могла бы…

— Нет, Маргарет. Этого не будет. Я не собираюсь изменять свою программу. — Она отвернулась и толкнула дверь, вдохнула холодный, обжигающий воздух. — И потом, даже если бы я и захотела, дирижер концертного зала никогда не предлагал мне там выступать. — Несмотря на его обещание, данное ее матери давным-давно. Или, может статься, из-за этого обещания.

Но теперь все это не имеет никакого значения. Отец попросил ее приехать домой. Единственный вопрос, который не давал ей покоя, — почему он это сделал?

Глава 2

Через три месяца они прибыли в Бостон. Слишком рано. На неделю раньше, если быть точным.

Диндра и Генри не пожелали ехать в Монако без Софи. А Маргарет, которая надеялась, что ее бостонские родственники будут рады видеть ее у себя, тут же послала сообщение о своем возвращении. И в результате все четверо стояли сейчас перед «Белым лебедем» — величественным особняком из красного кирпича и известняка.

Солнце село, и газовые фонари освещали золотистым светом Коммонуэлс-авеню в престижном бретонском квартале Бэк-Бэй. Генри вглядывался в дом. Со стороны улицы не светилось ни одного окна.

— Непохоже, что нас ждут.

Софи взглянула на него с озорной улыбкой. Она и представить себе не могла, что так разволнуется, оказавшись дома.

— Потому что никто не знает, что мы здесь. Я хочу сделать папе сюрприз, — объяснила она, а потом ее улыбка померкла при мысли о совершенно темном доме. — Мне казалось тогда, что это хорошая мысль, — упавшим голосом — произнесла она.

Диндра закатила глаза.

— Прекрасно, мы устроим сейчас им сюрприз, — заявила она и стукнула зонтиком незадачливого мальчишку-фонарщика, который случайно задел ее юбку, проходя мимо. — После визита мы отправимся в ближайшую гостиницу. Я уже говорила раньше и скажу еще раз — твой отец не захочет, чтобы какой-то мужчина и две женщины, которых он даже не знает, жили в его доме.

— Мой отец не такой человек, — возразила Софи. — И потом, «Белый лебедь» — вовсе не дом моего отца, как думает большинство в Бостоне.

— Вот как? — задумчиво проговорила Диндра. — А кому же он принадлежит?

Софи радостно рассмеялась.

— Мне.

Стояла зима, все вокруг было покрыто снегом и льдом, но это ее не обескуражило. Она с восторгом смотрела на голые розовые кусты, которые посадила в детстве вместе с матерью и которые теперь торчали из-под снега, укутанные на зиму. Она восхищалась двумя лебедями, высеченными из гранита, которые гордо возвышались по обеим сторонам лестницы, ведущей к парадному входу.

«Белый лебедь». Утонченность и достоинство. И на какое-то мгновение время вернулось вспять и Софи почудилось, что сейчас распахнется дверь и ее мать выйдет на крыльцо, раскрыв ей свои объятия.

Софи глубоко вздохнула. Матери нет в живых уже пять лет. Но Женевьева Уэнтуорт все еще здесь — и в музыке ее дочери, и в цветах, и в садовых шпалерах. Ее дух незримо витал в этом доме, единственной материальной собственности Софи, кроме ее виолончели, и вместе с виолончелью составлял все богатство ее дочери.

Она давно уехала из Бостона, но сознание, что у нее есть «Белый лебедь», придавало ей уверенности. Если даже она потеряет все, у нее останется этот дом. Сколько раз она окружала себя мыслями о его прочных стенах и резных деревянных дверях, точно защитой от холода?

Подхватив подол великолепного дорожного костюма из синего бархата, Софи поднялась по лестнице. У двери она постучала раз, потом еще. Предвкушение и трепет при мысли о встрече с отцом переполняли ее сердце. Обнимет ли он ее, поцелует ли или будет держаться отчужденно и сдержанно? Как поведет себя ее мачеха. Патриция? Улыбнется ли она приветливо ее друзьям?

Но на стук никто не отозвался.

Софи нажала на ручку, но дверь оказалась запертой.

— Странно, — протянула она.

Диндра удобно устроилась на спине одного из лебедей, достала сигарету и вставила в длинный мундштук. Спичка зажглась и зашипела на морозе.

Маргарет ходила взад-вперед, отмахиваясь от дыма всякий раз, когда он настигал ее.

Генри тоже попробовал нажать на дверную ручку, он даже подошел к окнам и подергал каждое.

— Дом крепко заперт, — заявил он, забирая у Диндры мундштук. — Ясно, что внутри никого нет.

— Как это может быть? — пробормотала Софи. — Даже если хозяев нет дома, там должны быть слуги.

Квартал Бэк-Бэй состоял из длинной узкой сети улиц, причем Коммонуэлс-авеню проходила через ее середину, точно некое лакированное, уставленное статуями главное блюдо. Особняк «Белый лебедь» стоял на углу Коммонуэлс-авеню и Беркли-стрит. Аккуратно расчищенная дорожка вела к просторному двору, огибая здание, и тянулась вдоль всего дома. А дорожки не расчищаются сами собой. Значит, кто-то должен здесь быть.

— Может быть, твой отец переехал куда-то со своей новой семьей?

Софи рассматривала темные окна со стеклами, обрамленными инеем, точно кружевом. Когда она была — здесь в последний раз, многие говорили о том, что Патриции очень хочется жить в новом доме в одном из престижных кварталов Бостона, где весьма богатая выскочка Изабелла Гарднер выстроила себе потрясающий роскошный дворец. Возможно ли, что они переехали в тот район и отец не сообщил ей об этом?

Сердце у Софи сжалось от слишком знакомого ощущения покинутости. Но она не позволила себе предаваться унынию и, вздернув подбородок, весело улыбнулась. Отец просил ее приехать. Она приехала раньше времени. Нет сомнений, что, прибудь она как планировалось, он был бы — в гавани и встретил ее там.

— Может, они уехали на уик-энд? — размышляла она. — И поэтому в доме нет слуг. Но кто же тогда расчистил дорожку?

— Что мы будем делать, если не попадем в дом? — спросила Маргарет.

Генри улыбнулся, выдохнув дым, и снова отдал мундштук Диндре.

— Не волнуйтесь, леди, — произнес он, эффектно хрустнув пальцами. — Ну-ка отойдите.

— Не можешь же ты выломать окно!

— Фу, ни за что не стал бы так глупо поступать. — Он вытащил маленькую плоскую металлическую пилочку и приложил ее к дверному замку с ловкостью уличного воришки. Через некоторое время послышался щелчок, потом подозрительный треск, и наконец дверь распахнулась.

Софи тяжело вздохнула, но Генри не обратил на нее никакого внимания. Сделав широкий жест, он пригласил женщин войти в дом.

— Входите, да поскорее. На улице очень холодно.

Внутри было тихо. Их шаги отдавались на черно-белом мраморном полу, и звук взлетал к высокому потолку холла.

Дом был элегантен — с широкой изогнутой лестницей, изящными арками и огромной хрустальной люстрой.

Софи включила газовое освещение. Но даже после этого никто не появился.

— Какая-то бессмыслица, — прошептала Софи.

Она прошла по первому этажу, стягивая по дороге замшевые перчатки, и, сняв пелерину и дорожный жакет, отбросила их в сторону. Наконец-то она дома. Она пыталась понять, что изменилось за время ее отсутствия. Все казалось прежним, только выглядело как-то новее, внезапно осознала она. Она приписала перемены своему долгому отсутствию и темноте.

Но комната в конце первого этажа — нечто вроде гостиной — заставила ее остановиться. Она нахмурилась.

Мысли ее вернулись назад, к матери, к их совместным планам устроить именно здесь музыкальный салон. Но когда Софи приезжала сюда год назад, она обнаружила, что отец превратил эту комнату в библиотеку, поставив сюда письменный стол и книжные полки. Свободные места между шкафами были увешаны превосходными гравюрами со сценами охоты.

Возвращение домой, кажется, будет не таким счастливым, как она надеялась, — дом оказался не теплым и не гостеприимным, здесь не было весело улыбающегося отца, сестры не окружили ее с радостными, взволнованными возгласами. Радость Софи понемногу гасла. Но она упрямо держалась за нее. Любую библиотеку можно переделать.

Мысли ее неожиданно прервали шум чьих-то громких шагов и изумленное восклицание Маргарет.

— Я мог бы предположить, что вы Конрад Уэнтуорт, — услышала она слова Генри, произнесенные его излюбленным саркастическим тоном. — Но вы слишком молоды, чтобы иметь взрослую дочь. Отсюда возникает вопрос: кто вы?

— Лучше ответьте, кто вы.

Мужской голос, низкий и глубокий…

Софи склонила голову набок, и мысли ее заметались. В голосе было что-то знакомое, и по телу ее пробежала дрожь — вот-вот она вспомнит его. Она покрылась испариной при мысли о том, что только один мужчина вызывал у нее подобные чувства.

С бьющимся сердцем она направилась в холл. И увидела его.

Грейсон Хоторн.

Сердце забилось медленнее, дыхание стало прерывистым. Так бывало всегда, когда она видела его, каждый раз изумляясь, что мужчина может быть таким потрясающим, чувственным и твердым, словно высеченным из камня.

Пригвоздив Генри к месту своим вызывающе сердитым взглядом, он стоял, освещенный мерцающим светом газовых ламп. Это был высокий властный человек с темными волосами, более длинными, чем ей запомнилось, обрамлявшими его волевое лицо. Квадратный подбородок и широкие плечи говорили о том, что с этим человеком следует держаться настороже. На нем был пиджак-визитка и брюки из тонкой шерсти. Складка на них была такая острая, что, казалось, о нее можно порезаться.

Склонив голову набок, она вспомнила, как, будучи ребенком, ходила за ним повсюду, пребывая в вечном страхе что он прогонит ее, в то время как он был терпелив и только качал головой, закатывая глаза. Грейсон всегда был снисходителен к этому странному гадкому утенку, Софи Уэнтуорт.

Нежная улыбка изогнула ее губы при воспоминании о ребенке, которым она была когда-то. Неужели она действительно была так предана ему?

— Если вы не объяснитесь, — заявил Грейсон, твердо и холодно выговаривая слоги и не отрывая взгляда от Генри, — я пошлю за полицией.

— Что это за разговор о полиции? — спросила Софи, решительно направляясь к нему. Улыбка ее стала еще шире.

Грейсон повернулся на ее голос и остолбенел.

Взгляды их встретились и не могли оторваться, и она поняла, что он так же не ожидал увидеть ее, как и она его. Она забыла обо всем. Существовал только Грейсон. Ей показалось, что время вернулось вспять и они снова были детьми. Он был ее героем, она — его тенью. Ее захлестнула нежность, и она, вспомнив о былой преданности, чуть не бросилась к нему бегом.

Но он хорошо умел владеть собой и глубоко спрятал свое изумление. Внезапно в его глазах промелькнул интерес, когда он оценивающе оглядел ее, и от его взгляда ей стало не по себе. Чары развеялись, и все вернулось на круги своя, и она с грустью призналась себе, что Грейсон уже не мальчик, а взрослый мужчина.

На приеме в честь дня рождения отца Софи узнала, что Грейсон больше не терпелив и не снисходителен. Он был безжалостен, собран и сдержан. За те годы, что она гастролировала по Европе, он приобрел бескомпромиссную властность и хищное изящество, очертания его фигуры стали твердыми и четкими.

Она подавила девчоночий порыв броситься к нему на шею и крепко обнять. Теперь она женщина, и давно остались позади годы, когда она ходила по пятам за Грейсоном или доверчиво держалась за его руку.

При мысли о том, что отныне все изменилось, ее охватило сожаление. Но теперь она была взрослая, и независимая, и такая же удачливая, как он, — если закрыть глаза на небольшие, не стоящие ее внимания сложности с деньгами. Ничего — скоро у нее будет много денег, пообещала она себе и улыбнулась.

— Ты слышала, Софи? — громко крикнул возмущенный Генри. — Этот грубиян угрожает вызвать полицию! Маргарет ломала руки.

— Разве можно обращаться к властям, находясь в чужом доме?

Диндра фыркнула, загасив сигарету о старинную вазу.

— Теперь все понятно. «Блудную дочь изгоняют из родного дома». На первых страницах всех городских газет. К утру это разойдется по всей этой деревенской заводи. — Ее зеленые глаза сузились, и она постучала пальцем по столу. — Без сомнения, об этом будут говорить все. — Палец ее замер, и она взглянула на Софи. — Если ты будешь вести игру правильно, тебя могут арестовать. Но на такое паблисити у нас не хватит денег.

Лицо Грейсона окаменело, он уставился на Диндру с таким видом, будто она была назойливой мухой, от которой он никак не мог избавиться.

Софи закашлялась, чтобы скрыть внезапный приступ смеха.

— Диндра, ты ведешь себя очень плохо.

— А разве ты не за это мне платишь? — Грейсон медленно обвел глазами всех по очереди и наконец остановил взгляд на ней.

— Софи?

— Ну наконец-то! — воскликнула она, пряча за смехом затрепетавшее сердце. — Вы, кажется, узнали меня?

Он поднял темную бровь и — она могла бы поклясться — улыбнулся мимолетной улыбкой.

— Вы здесь, — констатировал он, причем его внимательный взгляд не отпускал ее от себя. — И вы приехали преждевременно.

— Снова правильный ответ. Вы просто поражаете меня своей догадливостью.

Его брови приняли свои обычные четкие очертания.

— Увы, — продолжала она, направляясь к нему, и ее изящные каблучки зацокали по мраморному полу, — во Франции нам удалось сесть на пароход, который уходил немного раньше. Насколько я понимаю, это была груда болтов, которых удерживали вместе упаковочная проволока и бечевка, но он доставил нас сюда, чтобы я могла сделать отцу сюрприз. — Внезапно в голове у нее мелькнула некая мысль, и она резко остановилась. — А как вы узнали, что я еду домой?

На мгновение ей показалось, что этот высокий властный человек смутился либо удивился ее словам, но это длилось лишь одного мгновение.

— Мне сказал ваш отец.

— А, ну тогда понятно. И раз уж вы столько всего знаете, скажите: почему здесь нет моего отца? — Но вслед за этим вопросом сразу же последовал другой: — И почему здесь вы?

Он опять смутился, потом в глазах его мелькнуло что-то опасное.

— А разве вы не знаете?

Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то странно собственническое.

— Нет, Грейсон, не знаю. Иначе не спрашивала бы.

Его взгляд жег ее, и от этого надменного собственнического взгляда ей показалось, будто он провел по ее коже раскрытой ладонью. По телу ее побежали мурашки, и она остро ощутила присутствие этого человека.

Ей больше нравилось, когда оба они были детьми и она ходила за ним как тень. И родители их были близкими друзьями.

Смутная улыбка появилась на ее лице, когда она вспомнила, как ее отец с отцом Грейсона курили сигары в кабинете. А мать Грейсона с ее матерью пили чай в Хоторн-Хаусе.

Как ни странно, она никогда не была влюблена в его братьев, Мэтью и Лукаса. Они были, в общем, неплохие ребята, но ей нравился Грейсон, всегда нравился. Однако теперь, став взрослыми, они уже не могли обращаться друг с другом с той же легкостью, что и в детстве. Атмосфера, окружающая их, теперь была напряженной, горячей, как в тот вечер на приеме у ее отца.

— Я здесь живу, — заявил он. Она заморгала:

— Что?

— Я сказал: я здесь живу.

— Вы здесь живете?

В ее доме?

Сердце у нее забилось гулко, и это не имело ничего общего со странным собственническим взглядом его пылающих глаз. Но она не желала поддаваться панике.

— У вас настали тяжелые времена, да? — язвительно хмыкнула она, с трудом выговаривая слова. — Весьма сожалею. Но дом большой. В тесноте — не в обиде, как я всегда говорю.

Нужно отыскать отца.

Подобрав длинные юбки, она собралась было уходить, но он схватил ее за руку. Его длинные сильные пальцы удивительно нежно обвились вокруг ее руки как раз там, где кончался рукав, и она не могла смотреть ни на что, кроме его золотистой кожи, прижатой к ее запястью.

На один поразительный момент она увидела его руку. Она опять стала ребенком, неловким ребенком, с непослушными, неукротимыми локонами, с пятнами грязи на щеках, а он вытирал ее грязную коленку. Ее дорогой, милый Грейсон. Ее рыцарь. Единственный, кто всегда был рядом с ней — кроме того случая, когда он был нужен ей больше всего.

Она вздернула голову и посмотрела на него, такого высокого, такого сильного, такого необходимого ей.

— Как могло получиться, что она вам понадобилась? — прошептала она.

— Что?

Она вспомнила, где находится, и с шумом втянула воздух. Это «Белый лебедь», и прошло пять лет. Никто не знает, что однажды вечером она ходила повидать Грейсона, и было это много лет назад. Никто и не узнает об этом, решила она.

Собственный смех показался ей неискренним, и она попыталась высвободиться.

Но он удержал ее и поднял ее голову за подбородок согнутым пальцем.

— Я не знаю, откуда возникла эта путаница, Софи, но я не жилец здесь. Теперь «Белый лебедь» принадлежит мне. Я думал, вы знаете.

При этих словах ей окончательно расхотелось насмешничать, и она выдернула руку, все еще не веря его словам.

— Это абсурд!

— Мне дали понять, что Конрад говорил вам об этом. — Его глаза стали еще темнее, в них снова появилось нечто опасное, словно он о чем-то умалчивал. — Я купил этот дом у вашего отца всего три месяца назад.

Все закружилось у нее перед глазами, и она покачнулась. Уверенность, которая звучала в его голосе, показалась ей невыносимой.

Но она тут же взяла себя в руки.

— Это смешно! Это не его дом, и он не может его продать.

— К сожалению, это был его дом.

— Мой! — В голосе ее зазвучал панический страх.

— Но он записан на него. Договор…

— Да! — закричала она, оборвав его. — Да, дом записан на него, но только потому, что я в восемнадцать лет подписала тот дурацкий документ, где я давала ему право вести мои дела. — В то время ей казалось, что это небольшая цена за обретенную ею свободу. Небольшая цена за то, чтобы ей разрешили уехать из Бостона и посещать Лейпцигскую консерваторию. Она ведь была уверена, что отец ни в коем случае не продаст ее дом.

«Успокойся!» — мысленно приказала она себе. — Но как бы то ни было, отец в течение многих лет не делал никаких попыток вмешаться в мою жизнь. — Она постепенно успокаивалась. — Это, конечно, недоразумение. Как только я найду отца, мы с ним все выясним.

Она засмеялась и внезапно почувствовала облегчение. Не раздумывая, она протянула руку, чтобы похлопать его по плечу. Его взгляд мгновенно обратился на ее пальцы, лежащие на его темном пиджаке, и она могла бы поклясться, что по телу его пробежала дрожь, словно этот невозмутимый человек хотел бы избежать ее прикосновений. Внезапно она подумала: как это будет, если она сплетет пальцы с его пальцами? Если крепко сожмет их? Если Грейсон обхватит ее руками, как делал это, когда они были детьми? С застенчивым щебетанием она отняла руку.

— Обещаю, если действительно произошла какая-то ошибка и деньги перешли из рук в руки, я прослежу, чтобы отец вернул вам все до пенни.

Его гибкое тело пантеры неподвижно застыло. Он поднял голову и впился в нее холодным оценивающим взглядом, словно пытался проникнуть в ее мысли. Ему всегда слишком хорошо удавалось читать ее мысли, как будто он заглядывал ей прямо в душу. Она с трудом подавила желание закрыть глаза.

— Деньги меня не волнуют.

— Ну и хорошо. Значит, не будет никаких проблем. А сейчас мы очень устали. Все за мной. — Чем скорее она избавится от него, тем лучше. Трепет и эмоции, заглядывание в душу? Видит Бог, для этого ей нужно снова стать восьмилетней девочкой, доверчивой и романтичной, верящей в рыцарей в сверкающих доспехах.

Но мир вовсе не романтичен. И разумеется, не существует никаких рыцарей ни в каких доспехах.

Путешественники направились к лестнице.

— Софи, — произнес он, и слово прозвучало как спокойная команда.

Она обернулась, остановившись у подножия лестницы. Его мрачное лицо, казалось, помрачнело еще больше.

— Да? — оглянулась она.

— Вы не можете оставаться здесь. — Слова его раскатились по холлу, и сердце у нее екнуло, Идти им было некуда, и денег заплатить за жилье у нее нет.

— Почему же?

Этот вопрос застал его врасплох. Некоторое время он смотрел на нее, этот смелый, властный человек, и в его красивом лице проявилось что-то жесткое и отрешенное. Казалось, он ведет бой с самим собой.

— Ну, скажем так — неприлично незамужней женщине спать в доме холостяка, — спокойно ответил он.

Медленная улыбка растянула губы Софи, ее равновесие наконец-то полностью восстановилось. Она вернулась, вызывающе пробежала кончиками пальцев по его рукаву, не обращая внимания на то, как вспыхнули его глаза.

— Значит, это правда. Вы действительно превратились в ходячую викторианскую добродетель.

На мгновение на лице его отразилось удивление, а потом он нахмурился. В воздухе потрескивало напряжение, и поскольку Софи стояла совсем рядом с ним, она чувствовала глубокий запах сандалового дерева.

— Увы, — продолжала она, отступая с такой быстротой, с какой только можно было, чтобы он не подумал, что она спасается бегством, — я не очень беспокоюсь о своей репутации. Но если вы беспокоитесь о своей, то отель «Вандом» не слишком далеко отсюда. Не сомневаюсь, что вам предоставят там вполне подходящую комнату.

Грейсон стукнул медным молотком в массивную входную дверь роскошного особняка, выстроенного из известняка и мрамора. Улица была пустынна, и газовые фонари составляли его единственное общество. Было поздно, слишком поздно для визита. Но Грейсон не собирался ждать до утра, чтобы встретиться с Конрадом Уэнтуортом.

В нетерпении он опять стукнул молотком и принялся ходить взад — вперед по террасе из серых плит, пока не услышал внутри чьи-то шаги. Наконец дверь со скрипом приоткрылась.

Реймонд, старый дворецкий Уэнтуорта, выглянул в щель.

Лицо у него было помятое от сна, брюки и жилет надеты второпях, он поднял вверх свечу в подсвечнике, и она бросала слабый круг света на крыльцо.

— Мистер Хоторн, — удивленно проговорил дворецкий.

— Мне нужно видеть вашего хозяина.

Реймонд запнулся, отступил, дверь открылась шире.

— Но мистер Уэнтуорт лег спать.

— Тогда скажите ему, чтобы он проснулся. — Дворецкий явно не знал, что делать в такой ситуации, но когда Грейсон вошел в дом, он не посмел остановить его.

Стуча каблуками по мраморным плитам, Грейсон прошел мимо двух инкрустированных драгоценными камнями львов, которые украшали огромный холл. В отличие от большинства бостонцев Конрад Уэнтуорт не желал скрывать свое богатство.

Богатство? Если бы Конрад покупал поменьше драгоценностей для украшения дома и своей жены, они не оказались бы в таком положении.

Грейсон был очень рад, что узнал о желании Конрада продать «Белый лебедь» прежде, чем он перешел к кому-то еще. Хотя из-за этого теперь они попали в двусмысленное положение.

— Но, сэр…

— Позовите его, Реймонд.

От принятия решения дворецкого избавил луч света, появившийся наверху лестницы.

— Что там происходит?

Грейсон обернулся и увидел, как Конрад Уэнтуорт натягивает халат поверх ночной рубашки.

— Господи, Грейсон! Что происходит?

— Я хочу знать, какого черта вы подписали документ, имеющий юридическую силу, продав собственность вашей дочери без ее согласия?

Конрад на мгновение замер, но потом решительно спустился вниз. Его ноги, обутые в шлепанцы, зашаркали по плитам холла, а когда он заговорил, в его голосе не слышалось даже намека на волнение. Он пригладил взъерошенные со сна волосы.

— Я подписал его потому, что имею на это полное право. — Грейсон пронзил его взглядом.

— Вы сказали мне, что она дала свое согласие. — Он смирил свое негодование, помня, что говорит с пожилым человеком, — А если вы не сказали ей о доме, я могу предположить, что вы не сказали ей и о помолвке.

Конрад смущенно переступил с ноги на ногу, затем взмахом руки отпустил дворецкого и направился через холл в свой кабинет. Там было темно, но хозяин зажег газовые лампы, и их свет заиграл на отделанном красным деревом интерьере. Он кивнул Грейсону на одно из двух кресел с подголовниками, стоящих перед камином. Но Грейсон был не расположен сидеть.

Конрад бросил на него быстрый нервный взгляд.

— Нет, я не говорил ей о помолвке. Но относительно моей власти вы ошибаетесь. Я отец Софи, и у меня есть полное право руководить ее жизнью.

— Да, когда она была ребенком, но не теперь, когда она взрослая.

— Софи не просто взрослая. Она стала знаменитостью, которой не прочь воспользоваться самые разные люди. Я контролировал траст, который был учрежден для нее после смерти ее матери, он включает и «Белого лебедя», что дает мне право принимать решения, когда речь идет о ее делах.

— Почему вы до сих пор ничего не сообщили ей об этом трасте?

Конрад скривился.

— Я думал о других вещах.

— Ясно. — Грейсон не мог больше сдерживаться. — Ведь это ваша дочь!

Но Софи не единственная моя дочь!

— Ах да. Ваша новая семья. Как я мог забыть!

Конрад покраснел и заявил, желая оправдаться:

— Я дал Софи шанс осуществить ее мечту стать музыкантом. Она в этом преуспела. Доказательство тому — эта статья в журнале. Но теперь ей пришло время вернуться домой и попытаться создать себе нормальную жизнь. Ведь она женщина. Не будет же она вечно играть на виолончели! Больше того, она не может разъезжать по свету с кучкой прихлебателей, о которых говорится в статье. И я собирался рассказать ей обо всем, что я для нее сделал, как только она приедет.

— Приедет, — нетерпеливо подхватил Грейсон. — Софи уже здесь.

— Что? Она должна приехать только через неделю!

— Софи в Бостоне, в доме на Коммонуэлс-авеню, и она ждет вас. — Он стиснул зубы. — Черт побери, Конрад, вы даже не потрудились сообщить ей о своем переезде!

Конрад смутился.

— Я собирался объяснить ей и это тоже, когда встречу ее в гавани и привезу сюда. — Он улыбнулся. — Я собирался повозить ее по Общественному парку, возможно, мы бы вышли из экипажа и посмотрели, как катаются на коньках в лагуне. Я все хотел рассказать ей.

— И вы думали, что этого будет достаточно? Поспешного объяснения во время прогулки по парку? После того, как бумаги уже подписаны?

Улыбка исчезла с лица Конрада, он рассердился не меньше Грейсона.

— Ей двадцать три года, и ей пора понять, что жизнь состоит не только из музыки! Ей нужно руководство. И поскольку я ее отец, я обязан позаботиться о ее благополучии. Что я и делаю. Если мне пришлось ликвидировать этот траст, значит, так тому и быть. Она будет жить в моем доме, пока не выйдет замуж.

Грейсон провел рукой по волосам.

— Господи, зачем столько сложностей? — Он посмотрел на Конрада, едва сдерживая раздражение. — Вы ведь наверняка понимаете, что таким способом вы не заставите вашу дочь остепениться. Софи будет сопротивляться вам. — Его глаза сузились, превратившись в щелки. — А из этого следует, что она будет сопротивляться и мне.

— Пусть сопротивляется. Согласится она или нет, я буду делать то, что для нее лучше. — Резким жестом он затянул пояс на талии. — Я объясню дочери создавшуюся ситуацию. Утром я первым делом отправлюсь к ней.

— Расскажите ей о доме, — посоветовал Грейсон спокойно. — Но я не хочу, чтобы вы окончательно все испортили, рассказав о помолвке. — Его глаза сузились, в голосе послышались холодные, тяжелые нотки. — Я сам скажу ей о нашей свадьбе. Если Софи узнает, что в довершение ко всему вы еще решили выдать ее замуж без ее согласия, она закусит удила. Она откажется от помолвки, просто чтобы досадить вам.

— Я ее отец. Она не станет мне возражать.

— Значит, вы забыли, какова Софи.

— Я не забыл, — проворчал Конрад. — Она упряма до невозможности. И всегда была такой.

— Совершенно с вами согласен. А теперь мне придется распутывать эту путаницу.

Глава 3

— Я думал, что помолвка — дело решенное, — сердито проговорил Брэдфорд Хоторн, патриарх почтенного семейства Хоторн, сидя в мягком кресле в своем кабинете.

Грейсон стоял у высокого окна Хоторн-Хауса, он был напряжен и молчалив, и сердитый голос отца не задевал его чувств. Он думал о Софи.

Он проснулся в отеле «Вандом», подумал о Конраде Уэнтуорте, и настроение у него сразу испортилось. Потом перед его внутренним взором предстала дочь этого человека…

Софи. С детских лет присутствуя в его жизни, она повсюду следовала за ним, постоянно что-то щебеча и то и дело задавая вопросы. Они часто ссорились, но быстро мирились. И он даже себе не признавался в том, что ссоры с этой несносной девчонкой выбивали его из колеи.

А однажды она попыталась его спасти.

Вспомнив тот случай, он почувствовал, что на сердце у него полегчало. Так всегда бывало, когда он думал о Софи.

Три месяца назад союз этот не вызывал у него сомнений — соединение двух старинных бостонских семей и общее прошлое, что тоже немаловажно.

Но вчера вечером он не узнал ту Софи, которую помнил. Она изменилась. Или это ему показалось?

Год назад, на приеме в честь дня рождения Конрада, она держалась независимо и уверенно — качества, которыми обладают далеко не все женщины. Внешне она казалась воплощенной благопристойностью, на ней было потрясающее, хотя и строгое платье, скромная прическа и совсем мало драгоценностей. Но глаза ее сверкали как-то совсем неблагопристойно. Точно костер, старательно скрываемый от посторонних взоров.

Говоря по правде, Софи всегда отличалась дерзким нравом, и ее острый язычок приводил в смущение многих ее поклонников. А склонность к независимости с годами превратилась в главную черту ее характера, и подчинить себе эту своенравную женщину сумели бы не многие мужчины.

Он подумал, что именно эта черта его и заинтересовала в ней в первую очередь. Настолько заинтересовала, что, выйдя из особняка отца, он чуть было не отправился обратно в «Белый лебедь», чтобы, несмотря на все условности, провести ночь в своей постели — вместе с ней. При одной мысли об этом кровь быстрее побежала по его жилам. Ему хотелось прижать ее к себе, обхватить ее округлые ягодицы, крепко стиснуть и одновременно смотреть в ее карие глаза с зелеными крапинками, наблюдая, как они темнеют от нахлынувшего желания.

Молча выругавшись, он обуздал свои мысли.

Он так и не осмелился переступить порог ее дома. Он не хотел, чтобы Софи Уэнтуорт разослала сообщения во все городские газеты о том, что он силой захватил принадлежащий ей дом. А что, если она и ту статью написала сама — чтобы вызвать хоть на грамм больше интереса к себе, хотя и так о ней говорили во всех светских салонах после заметки в «Сенчури»?

Очевидно, эту особу не волновало общее мнение, что имя женщины должно появиться в печати только два раза в жизни: в первый раз, когда она выходит замуж, и второй — когда она умирает. А скандал ему совершенно не нужен.

Грейсон покачал головой. В семействе Хоторн за последнее время и так было слишком много скандалов. Его средний брат, Мэтью, стал участником одного из тех скандалов, которые потрясают порядочных бостонцев до глубины души. Все жители Новой Англии каждое утро открывали ежедневную газету, чтобы следить за тем, как развиваются события. Теперь Мэтью был женат на прехорошенькой женщине, которая совершенно изменила его жизнь. Вся семья полюбили Финнею. Даже Брэдфорд неохотно признал, что она подходит его среднему сыну. Но так было не всегда.

Младший брат, Лукас, ни разу не оказался замешан в скандале. Будучи единственным владельцем джентльменского клуба «Найтингейлз гейт», он жил холостяком.

Грейсону не хотелось подбрасывать дров в семейный костер. Он знал, что его отец мечтает о том, чтобы он женился на Софи. Соединение, двух старинных знатных семей поднимет их престиж в бостонском обществе. Это был один из немногих случаев, когда намерения Грейсона совпадали с бесконечными интригами и планами его отца, касающимися семьи Хоторн. Во всяком случае, они совпадали до вчерашнего вечера. Теперь он не был в этом так уверен.

— Мне хотелось бы знать, чем ты занимался последние три месяца, — требовательно произнес Брэдфорд Хоторн, отрывая Грейсона от его размышлений. — Я думал, что контракты уже подписаны. А теперь ты стоишь тут и говоришь, что еще ничего не решено. Я хочу знать: что происходит?

Грейсон предостерегающе взглянул на отца.

— Мои любовные дела вас не касаются.

— В том-то и сложность, — парировал Брэдфорд. — Все, чем ты занимался последние десять лет, — это твои любовные дела. Пора уже остепениться и вступить в брак. В конце концов, Мэтью уже женат, а ведь он на год младше тебя!

— А у Лукаса нет жены, — возразил Грейсон. Брэдфорд фыркнул:

— Да кому он нужен!

— Насколько мне известно, множество женщин хотели бы выйти за Лукаса, — пожал плечами Грейсон.

— Я говорю о достойной женщине, а не о какой-то ночной бабочке, мечтающей вцепиться своими коготками в капиталы нашей семьи.

Грейсон хотел было возразить, но решил не сотрясать понапрасну воздух. Много лет он спорил с отцом о жизни, браке и о своем младшем брате. Но так и не нашел аргумента, который мог оставить хотя бы царапину на непоколебимых убеждениях Хоторна-старшего.

Единственным, кому разрешалось возражать отцу, был Мэтью. Ни для кого не было тайной, что средний сын был любимым ребенком Брэдфорда. Мэтью позволялось говорить с отцом так, как никогда не позволялось Грейсону. Но все изменилось с тех пор, как лицо среднего брата изуродовали шрамы после одного несчастного случая.

Грейсон попытался убедить себя, что ему нет дела до отца и до того, что он не в состоянии угодить этому человеку. Но до Мэтью и Лукаса ему есть дело.

Потому что, сколько он себя помнит, их было трое. Братья, друзья, доверенные лица. Защитники их хрупкой матери, которая двигалась по дому как легкое дуновение ветерка. Хотя если верить рассказам, в молодости Эммелайн Хоторн, урожденная Эббот, была дерзка, своевольна и смешлива. Но произошло что-то такое, что погасило смех в ее глазах.

В то утро он приехал к матери просто потому, что хотел ее увидеть. Но горничная объяснила, что мадам неважно себя чувствует и не принимает.

— …Ты самый старший, — сердито продолжал Брэдфорд. — Ты должен произвести мне наследника, чтобы продолжить наш род.

— Жена Мэтью родила ребенка.

— Она родила девочку! — Брэдфорд резко и глубоко втянул воздух, ноздри его затрепетали, но он быстро взял себя в руки. — Мэри, хотя она и очень мила, не сохранит фамилию Хоторн, когда выйдет замуж. Мне нужен мальчик. Только тогда можно быть уверенным, что фамилия Хоторн не умрет. Ты должен произвести на свет мальчика.

В Грейсоне вспыхнуло возмущение, но он быстро обуздал его. Не станет он спорить с отцом. Он повернулся, чтобы уйти.

Но Брэдфорд остановил его.

— Я тебя знаю. Ты выйдешь отсюда и отправишься по своим делам. Но я говорю серьезно. Подпиши контракты с Конрадом. Свадьба должна состояться. Я так хочу!

— Не сомневаюсь, что вы этого хотите, — холодно проговорил Грейсон. — А я женюсь, только когда буду готов к этому.

— Лучше бы ты не откладывал это надолго, — проворчал Брэдфорд. — Я не молодею. И если я оставлю все на тебя или Лукаса, имя Хоторн, конечно, исчезнет — по крайней мере исчезнет с точки зрения закона. Мне нужен внук. Ты должен подарить мне внука. Должен, черт побери! — Они уставились друг на друга: холодные темные глаза скрестились с сердитыми синими.

Наконец Грейсон проговорил спокойно, хотя в душе у него клокотала ярость:

— Я должен вам? Вот как? Мне было всего шестнадцать лет, когда вы выгнали меня из дома.

Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их остановить. Они повисли в воздухе, неожиданные и мучительные.

Брэдфорд смущенно переступил с ноги на ногу и отвел взгляд. Помолчав, он упрямо заявил:

— Ты должен сказать мне за это спасибо. Это научило тебя понимать, что жизнь не так легка, как кажется. Это сделало тебя борцом, это заставило тебя добиваться цели.

— Ax да, по методу «либо выплывешь, либо утонешь».

Брэдфорд тоном, не терпящим возражений, отчеканил:

— Все равно, ты мне должен.

Только многолетняя выучка помогла Грейсону сдержаться.

— Вот как? Может, объясните почему?

— Потому что сын всегда должен своему отцу.

Солнце поздней зимы стояло высоко в небе, когда Грейсон наконец захлопнул входную дверь. Они с отцом упирались друг в друга рогами с тех пор, как он себя помнил. Даже когда он пробовал угодить этому человеку, ему удавалось только вызвать у него раздражение. И он никогда не понимал, почему они с отцом не могут найти общий язык. И еще он никогда не понимал, почему отец заставил его покинуть Хоторн-Хаус, когда ему было шестнадцать лет. Объяснение, что он должен стать самостоятельным, вызвало у него лишь удивление. Будучи подростком, он трудился больше, чем любой из тех, кого он знал, у него были лучшие отметки, большие планы. Но для отца все это не имело значения.

Ошеломленный и сбитый с толку, он был вынужден барахтаться в том жизненном омуте, куда бросил его безжалостный отец. Он обосновался в кишащей крысами мансарде рядом с Гарвардом, который решил посещать. В первое время он голодал, и от кражи продуктов питания его спасали только корзины, набитые мясом, сыром, хлебом и молоком. И неизменно — кексами. От Софи.

На протяжении многих месяцев после того, как он покинул Хоторн-Хаус, у него только и были что эти корзины, тайком приносимые слугами. И говорящая машина. Слова Софи и ее посылки с провизией помогли ему выжить. Он помрачнел, вспомнив, каким беспомощным он был в те первые месяцы. И испуганным. Снова и снова крутил он ручку говорящей машины в продуваемой сквозняками мансарде с тонкими стенами. Слова Софи согревали его, защищали от злобных криков и драк, происходивших между взрослыми мужчинами в коридоре.

В конце концов он пробился в Гарвардский университет и окончил его, получив степень бакалавра — правоведа. Но пока он жив, он никогда не забудет о том, что только Софи помогала ему, когда он больше всего нуждался в этом.

Решив пройтись пешком, Грейсон пересек Общественный парк — обширный кусок земли с извилистыми дорожками, пешеходными мостиками, растениями и деревьями, привезенными сюда со всего света.

Он подошел к мостику, по которому можно было выйти в деловую часть города и к зданию суда, куда он, собственно, и держал путь, но остановился, а затем, решительно повернув налево, направился к Коммонуэлс-авеню. К Софи.

Он глубоко вздохнул. Ничего не поделаешь — он хотел ее видеть. Ему нужно было ее видеть.

Он проклинал себя за слабость, но почему-то не мог изменить направления. Ожесточившись из-за своего безволия, он твердил себе, что ему просто нужно изгнать воспоминания о дерзкой, несносной девице, которую он видел вчера вечером.

Он должен был убедиться, что не сделал самой крупной ошибки в жизни — ошибки, основанной на глупых воспоминаниях о маленькой девочке и ее давнишней доброте. Или он тосковал по той, кого давно уже нет? Неужели все эти годы, пока ее не было в Бостоне, он ждал ее возвращения? И когда он потерял надежду на это, неужели он просто постарался сделать так, чтобы ей пришлось вернуться?

Выйдя за ворота в чугунной изгороди, окружающей парк, он переждал поток экипажей, чтобы пересечь Арлингтон-стрит. Когда между экипажами образовался разрыв, он шагнул с гранитной обочины тротуара на вымощенную булыжником мостовую чтобы перейти на другую сторону. Но замер на месте, потому что мимо проехал наемный экипаж. Он мог бы поклясться, что женщина, сидевшая в нем, была его мать.

— Проходите, вы всех задерживаете! — рявкнула ему в спину какая-то прачка.

Но Грейсон не двигался. Поток людей, ожидавших возможности перейти улицу, распался надвое и, обтекая его, как вода, поспешил вперед, а он все смотрел на удаляющийся экипаж. Потом покачал головой. Это не могла быть — его мать. Эммелайн Хоторн не ездит в наемных экипажах. Кроме того, ему ведь сказали, что она нездорова…

Грейсон пошел дальше, и к тому времени, когда он подошел к «Белому лебедю» и поднялся на крыльцо, шагая через ступеньку, он уже забыл о женщине в кебе.

Музыка вытеснила все посторонние мысли.

Он постоял минуту, вбирая в себя волшебные звуки. Он никогда не слышал эту вещь, но был очарован глубокими, тоскующими звуками виолончели. Мелодия была нежной и трогательной, и он наконец понял, почему Софи приобрела известность.

Он подошел к дверям и остановился. Ведь это его дом, разве не так? Но теперь там была Софи, и он с раздражением осознал, что должен постучать, — и постучал. Никто не отозвался. Постучав еще раз, он повернул дверную ручку. Замок был сломан. Теперь понятно, каким образом Софи и ее свита проникли в дом вчера вечером. Губы его изогнулись в улыбке, и он покачал головой. Проклятие, она действительно сведет с ума кого угодно!

Музыка звучала все громче, она наполняла дом каскадом коротких быстрых звуков. Он пошел на нее, миновав контору, где стоял его письменный стол, из-за музыки его шаги звучали глухо, почти неслышно. Софи он нашел в библиотеке. Несмотря на холод, окна были распахнуты настежь, шторы раздвинуты. Мебель была небрежно передвинута, а книги, стоящие на полках, казалось, затаив дыхание, внимали музыке.

Как раз за неделю до приезда Софи он обставил эту комнату. Она была строгой и мрачноватой, здесь было много книг по юриспруденции, стоял письменный стол для секретарши, у которой, как он вспомнил, был сегодня выходной. Одной проблемой меньше.

Но об этом он почти не думал, он смотрел на Софи. Она сидела в центре библиотеки, зимнее солнце и легкий ветерок наполняли комнату; она играла, и лоб у нее был сосредоточенно нахмурен. Волосы падали на плечи, кремовая кожа порозовела от напряжения. Но внимание его привлекла именно виолончель, стоящая между ее ногами, и, увидев это, он ощутил прилив желания.

Она была потрясающа — красивая, манящая, сосредоточенно погруженная в музыку.

Две женщины, которых она привезла с собой, сидели в разных концах комнаты, одна развалилась в его любимом кресле с подголовником, перекинув ноги через подлокотник, другая сидела за столом и что-то писала с максимальной быстротой, на какую только способна рука. Но при виде Генри он вспыхнул, уверенный, что этот человек должен испытывать те же чувства, что и он, глядя на то, как Софи держит инструмент.

Конрад был прав в одном. Этому сборищу прихлебателей придется отсюда уехать.

И опять его пронзила резкая, отчетливая мысль — это не то, что ему нужно. Не такая жена. Но тут Софи подняла глаза и увидела его. Он заметил, что она удивилась. Заметил радостный трепет, пусть мимолетный, перед тем как она извлекла из инструмента неровный звук, и музыка замерла после резкого диссонанса.

Глядя на нее теперь, он ощутил внутри себя то же необъяснимое волнение, которое испытал несколько минут назад.

— Не останавливайтесь из-за меня, — тихо попросил он. Его обдало жаром, когда она посмотрела на него тем особенным взглядом, который он столько лет не мог забыть.

Высокая женщина повернулась, чтобы взглянуть на него, но не позаботилась спустить ноги с подлокотника. Дурно одетая женщина уронила блокнот, быстро нагнулась и начала суетливо собирать свои бумаги. Генри изумленно поднял глаза. Софи даже не шевельнулась.

— Что это вы играли? — спросил Грейсон, глядя на ее полуоткрытые полные губы и жемчужно-белые зубы, из-за которых виднелся розовый язык. Его охватило желание узнать вкус ее губ.

Его слова вырвали ее из того мира, в котором она находилась, и она резко закрыла рот.

— Это вещь, переложенная для меня из «Травиаты».

— Из оперы? Мне казалось, что оперу поют. — Ее губы растянулись в ломкой улыбке, словно он ее обидел.

— Довольно часто популярные фрагменты из опер аранжируют для соло на музыкальных инструментах. Музыканты все время это делают. Уверена, что даже Пабло Казальс неоднократно делал это.

Он чувствовал, что это щекотливая тема, хотя и не понимал, откуда взялось такое ощущение.

— Без сомнения. Все равно, ваша интерпретация очень хороша, и я поражен тем, сколько приходится прилагать усилий, чтобы играть на виолончели.

Чопорная особа тяжело вздохнула. Знойная цыкнула. Софи резко вскинула голову и взглянула на маленького человечка.

— А вы говорили мне, Генри, что я достигла совершенной легкости!

Вид у человечка был смущенный.

— Милая, что же мне оставалось делать? Мы ведь только вчера приехали. Вам нужно время, чтобы расслабиться.

— Я хотел сказать комплимент, — проговорил Грейсон, и четыре пары сердитых глаз уставились на него.

Свет упал на Софи, и он впервые заметил, что выглядит она усталой и обеспокоенной, словно провела бессонную ночь. Неожиданно его это встревожило.

Она вздохнула, словно справившись со своим огорчением, потом кивнула.

— Благодарю вас, но слушатель ни в коей мере не должен чувствовать, скольких усилий стоит музыканту исполнение. Слушатель может понимать, что произведение сложное, но музыкант должен играть так, чтобы музыка лилась как бы сама по себе, — объяснила она.

Она отставила виолончель в сторону, положив смычок на маленький столик красного дерева — длинную, тонкую полоску с белой канифолью, выделяющуюся на поверхности стола, как мел.

— Вы должны только воспринимать звук и чувствовать то, что он заставляет вас почувствовать. Понимаете? — Прежде чем он успел ответить, она опять заговорила.

— И кроме того, понимаете ли вы, что вам следовало бы постучать? — спросила она, вызывающе подняв изящную бровь.

Грейсон сдержал смешок, радуясь, что настроение у него улучшается. Она была красива, хотя и дерзка, как всегда.

Он прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди.

— Во-первых, я стучал, а во-вторых, вряд ли это обязательно, потому что в конце концов это мой дом.

Софи взяла чашку с чаем, протянутую ей Маргарет.

— Значит, вы все еще это утверждаете? Я давно жду, когда же вы затопаете ногами, как трехлетний ребенок, и швырнете в меня чем-нибудь.

Все засмеялись. Грейсон молча смотрел на нее, не желая поддаваться соблазну, а она сидела в кресле, подобрав под себя ноги и глядя на него поверх чашки, точно прелестная маленькая нимфа.

Затем он сказал:

— Вчера ночью я побывал у вашего отца.

— Для чего? Чтобы поболтать? — язвительно спросила она.

Он нахмурился.

Софи смотрела на него, шаловливо скривив губы и явно получая удовольствие от этой темы.

— Впрочем, вы никогда не были склонны к болтовне. Возможно, вы и сейчас этого не любите, но все же вы уже не прежний. Хм… выглядите вы неплохо. — Некоторое время она рассматривала его. — Наверное, дело в волосах. Они длиннее, чем мне представлялось. — Внезапно глаза ее засмеялись. — Вы что, уклоняетесь от исполнения долга, Грейсон Хоторн?

Грейсон стиснул челюсти, его добрые намерения не раздражаться вылетели в окно, когда маленький человечек громко рассмеялся.

— Уклоняюсь от исполнения долга? — сердито переспросил он.

— Ну, сейчас ведь почти полдень, а вы не за работой. — Она взяла с блюдца кусок сахара и сунула в рот. — Должно быть, — прошепелявила она, грызя сахар, — вы потеряли работу и дом и поэтому переехали сюда, чтобы сэкономить деньги. Мой отец, судя по всему, на недельку уехал из города и разрешил вам пожить здесь, а вы чересчур горды, чтобы признаться, что погрязли в долгах.

— О-ох, — задумчиво протянул Генри. — Прекрасный сюжет для длинного рассказа.

— Для статьи, — уточнила Маргарет. Диндра изучала свои ногти.

— «Хороший адвокат в плохом положении». Я думаю, это будет недурно выглядеть в вечерней газете.

— Наша Ди гениально умеет создать шумиху в прессе, — пояснил Генри.

— Да, — сухо отозвался Грейсон. — Вчера вечером я это понял.

Софи склонила голову набок, глаза ее сверкали от удовольствия.

— Вам нужно снять здесь комнату. Имея Диндру под боком, вы, без сомнения, получите широкую известность и такое количество клиентов, о каком вы и мечтать не могли. Вы будете удивлены, сколько людей, живущих в трущобах, явятся к вам после того, как ваше имя появится в печати. — Она бросила взгляд на Диндру. — К сожалению, я не могу обещать вам богатых клиентов, это у нее вряд ли получится.

— Главное — клиенты, — ответила высокая женщина, пожимая плечами. Отставив чашку с чаем, Софи затряслась от смеха.

— Совершенно верно. А теперь скажите, милый Грейсон, уж не из-за этого ли вы пришли сюда? Ваша жизнь дала трещину, и вам больше некуда пойти?

Он оттолкнулся от дверного косяка, глаза его потемнели, легкость и юмор, недавно обретенные, исчезли без следа с быстротой судейского молотка, опускающегося на стол.

— Я здесь для того, чтобы иметь доступ к моим бумагам в моем кабинете в моем доме, когда мне это понадобится. — Она посмотрела на свою свиту.

— Если бы я любила заключать пари, я бы поспорила, что именно сейчас его подбородок начал дергаться от тика.

— Не говорите глупостей, Софи. Если он думал, что от его тона она присмиреет, он сильно ошибался. Она направилась к двери, легко прошелестев длинными юбками, но, проходя мимо него, остановилась и подалась к нему.

— Вы слишком легко обижаетесь, — прошептала она. — Потешаться над вами — все равно что отнимать у ребенка конфетку. — Она вызывающе улыбнулась. Но когда она хотела проскользнуть мимо, он уперся ладонью в стену, преградив ей путь.

Она закинула голову и посмотрела на него, в ее карих глазах с зелеными крапинками появилось то выражение, которое он не раз видел в детстве. На одно лишь короткое мгновение она превратилась в маленькую девочку, в ту, которая когда-то, влюбленно глядя на него, ходила за ним по пятам. В девочку, которую он знал всегда. Не вызывающую. Не развязную. Просто Софи.

Но это мгновение прошло, маленькая девочка исчезла, а в глазах взрослой женщины, стоящей перед ним, появилось что-то, чему он не мог дать определения, и она сразу изменилась — точно актриса, скользнувшая в новый образ. Губы ее раскрылись. Взгляд переместился к его губам, и ему захотелось ее поцеловать. Не раздумывая, он протянул к ней руку и медленно провел пальцами по ее щеке. Он услышал, как она судорожно втянула воздух, словно этот простой жест выбил ее из колеи.

Он накрутил на палец длинную прядь ее волос и увидел, как она побледнела. И теперь он не знал, что делать — то ли удавить ее за несносное поведение, то ли целовать до тех пор, пока она не ослабеет в его объятиях. Но ему не пришлось принимать решение — или, скорее, совершать ошибку, учитывая троицу, что-то бормотавшую позади них, — потому что в кабинет вошел Конрад Уэнтуорт.

Софи стояла очень близко к нему, и только поэтому Грейсон заметил, что тревожное выражение на ее лице сменилось нежностью и обожанием.

— Папа, — прошептала она, словно время повернулось вспять и она снова стала ребенком.

Грейсон отошел, и она кинулась в объятия Конрада.

— Ах, отец!

— Старик крепко обнял ее, потом отодвинул дочь от себя и улыбнулся ласково, с любовью.

— Дай-ка я посмотрю на тебя. Ну разве ты не стала самой хорошенькой девушкой в наших краях? — Он взглянул на Грейсона. — Верно ведь?

Тот утвердительно кивнул,

Софи порозовела.

— Что же это такое? — спросил Генри, бросив вопросительный взгляд на Диндру. — Неужели мы покраснели?

Софи прижала руки к щекам, потом громко рассмеялась и отодвинулась от отца.

— Бостонские женщины могут краснеть от комплиментов не хуже красавиц юга. — Конрад откашлялся.

— Почему ты не дала мне знать, что приедешь раньше?

— Я хотела сделать тебе сюрприз — вполне невинный сюрприз, — оказавшись дома раньше срока.

— Кстати, о невинности. Софи, тебе нужно упаковать вещи. Ты не можешь здесь жить. — Он пренебрежительно оглядел ее свиту. — И я уверен, что твои… э-э… друзья с удовольствием переедут в отель «Вандом».

— Господи! — мелодраматически воскликнул Генри. — С этим домом сплошная путаница. Сначала здесь живет наш жестокий мистер Хоторн. Теперь мы. Может, пора разобраться?

Софи не обратила на него внимания

— Отец, что происходит?

Но Конрад с трудом оторвал свой недоумевающий взгляд от франтовато одетого человечка.

— Я собирался все тебе объяснить при встрече, но ты приехала домой раньше и лишила меня этой возможности.

— Объяснить — что? И где теперь живете вы все — и Патриция, и девочки?

— Я выстроил новый дом в престижном квартале. Очень красивое место. Тебе там понравится. — Он смущенно улыбнулся. — Разве я тебе не говорил?

— Нет, отец, не говорил, и какое это имеет отношение к «Белому лебедю»? Мистер Хоторн утверждает, что ты продал ему этот дом.

Софи внимательно смотрела на отца, и ее золотисто — карие глаза потемнели — так она была уязвлена, и Грейсон понял, что она молча умоляет этого человека сказать, что это все неправда. Затаив дыхание, она ждала от отца этих слов.

Конрад колебался, он обвел глазами комнату, прежде чем снова посмотреть на дочь.

— Да, принцесса, я сделал это. — Она замерла. Замерла как-то неестественно. Грейсон видел, что в золотистой глубине ее глаз вспыхнула страшная боль и мысль, что ее предали, и по причинам, которые он не понимал, этот взгляд он не мог вынести — ведь всего несколько минут назад Софи смеялась, шутила и радовалась тому, что она снова дома.

Сейчас он скажет ей о доме и о помолвке и все ей объяснит. Но вместо этого он сказал совсем другое.

— Как только что заметил вездесущий Генри, я живу в отеле «Вандом» и с удовольствием останусь там до тех пор, пока мы все не уладим.

— Уладим? — удивился Конрад.

— Да, Конрад. — Грейсон, не дрогнув, посмотрел в глаза старика. — Мы все это уладим.

— А как же прием?

Софи переводила взгляд с отца на Грейсона.

— Прием? О чем вы говорите? — Конрад величественно улыбнулся, уже забыв о недавнем смущении.

— Мы с твоей мачехой устраиваем большой прием в новом доме, чтобы объявить о вашей…

— О вашем возвращении домой, — прервал его Грейсон. Конрад хотел было что-то сказать, но промолчал, и лишь глаза его сузились от возмущения, а лицо пошло красными пятнами. Он был достаточно умен, чтобы не бросать вызов человеку более молодому — и более могущественному.

— Называйте это как хотите, но я могу только сказать, — наконец проговорил он, — что лучше все уладить поскорее. — Он многозначительно взглянул на Грейсона. — Прием состоится в следующую субботу.

«Мы все уладим, — подумал Грейсон. — Но не здесь. Не сейчас, когда в глазах Софи появилось это загнанное выражение».

Глава 4

Эммелайн Хоторн, жена Брэдфорда, мать Грейсона, Мэтью и Лукаса, протянула руку в белой перчатке и дала извозчику пятьдесят центов плюс еще пять на чай. Она немного посидела в экипаже, прижавшись чопорно выпрямленной спиной к потрескавшейся кожаной спинке сиденья. В это утро она уделила особенно много внимания своей внешности, надев шелковое платье персикового цвета и любимый белый, как снег, капор, отороченный мехом.

Прошло много лет с тех пор, как она выходила из дома одна, и понадобилось некоторое время, прежде чем она поняла, что извозчик не собирается помочь ей выйти.

Невоспитанность этого человека не вызвала у нее досады. Она даже улыбнулась, что вот она в городе и жизнь сталкивает ее с самыми разными людьми.

Но потом восторг ее поугас, когда по дороге к маленькому домику на южной окраине Бостона ее чуть не затолкали. Но даже это ее не обескуражило. Потребовалась вся ее храбрость, чтобы обмануть домочадцев и сказать горничной, что она нездорова и просит оставить ее одну. Брэдфорд пришел бы в ярость, если бы узнал, куда она направляется.

Однако гнев мужа бледнел в сравнении с неожиданным, тревожным чувством, которое потрясло ее месяц назад. Она поняла, что жизнь проходит мимо. В одно прекрасное утро она проснулась и задалась вопросом: что она делает? Мужу она не нужна — с тех пор, как принесла ему приличное приданое, позволившее ему возродить фамильное состояние Хоторнов. И ее дорогим сыновьям она тоже больше не нужна. Они были очень похожи на своего отца, три ее мальчика, и всегда отличались независимым характером. Брэдфорд хорошо постарался на этот счет. Страшно подумать, что бы он сделал, если бы увидел кого-то из них у нее на руках, когда они были маленькими.

Все это в прошлом, и в то утро, когда она проснулась и задалась вопросом, что она делает со своей жизнью, она вспомнила о годах своего девичества. О годах любви и веселья. Вряд ли в Бостоне найдется хоть одна душа, которая поверит в то, что когда-то Эммелайн любила скакать верхом по сельским дорогам и наслаждаться жизнью. Она не помнила, когда в последний раз кто-нибудь видел ее смеющейся или с распущенными волосами.

Уж разумеется, не ее муж. Он утратил интерес к ее телу после рождения троих сыновей. Она никогда не забудет ту ночь, когда сама пришла к нему, а он отослал ее прочь, заявив, что порядочной женщине не пристало домогаться ласк. Подчиняясь ласкам мужа, порядочная женщина просто выполняет свой долг.

А разве она не порядочная женщина? Она возглавляла комитеты, посещала церковь, вышивала алтарные покровы. Она пробудила в обществе сочувствие к беднякам и учредила благотворительный фонд, надзирающий за сохранением бостонских исторических достопримечательностей. Она была образцом для бостонских богачей, которые хотели, чтобы их жены и дочери походили на нее.

Так почему же она проснулась ранним утром с мучительным ощущением, что жизнь ее пуста? С каким — то невнятным, глубоко запрятанным желанием?

Она прожила первые две недели с этим новым сознанием, обвиняя себя в том, что не испытывает достаточной благодарности за все, что у нее есть. Поскольку чувство это не покидало ее, она провела еще две недели, решая, что с этим делать. Не потребовалось много времени, чтобы понять, чего ей хочется. Ей хочется снова заняться лепкой.

Ей было пятьдесят лет. Но зеркало по-прежнему отражало гладкую кожу с неглубокими морщинками. Руки оставались такими же гибкими. Тело сохраняло молодую стройность. Она была по-прежнему сильной и могла бы работать с глиной.

Эммелайн легко преодолела последние ступеньки похожего на сарай здания, которое в течение многих десятилетий было раем для художников. Когда она была молодой девушкой, отец разрешил ей заняться лепкой. Ее дорогой, добрый отец, он хотел, чтобы у ее мечты были крылья, и сделал все для того, чтобы ее не ограничивали узы, которыми общество опутало женщин.

Порой ей трудно было поверить, что Брэдфорд, такой энергичный и деятельный, мог посмеяться над ее мечтами и, запретить ей заниматься ерундой. И очень скоро после начала совместной жизни она перестала его любить.

Эммелайн протиснулась в тяжелую входную дверь, и в нос ей ударил тяжелый, сильный запах глины. Огромная комната была заполнена людьми, некоторые из них крутили гончарные круги, равномерно нажимая на них ногами. Другие еще только приступали к работе с глиной, которая пока лежала перед ними большими кусками; часть уже была в работе, и мастера склонялись над ней, ласково прикасаясь к ней умелыми руками.

Эммелайн хорошо помнила эти ощущения даже спустя десятилетия, прошедшие с тех пор, как она последний раз работала с глиной.

— Вам что-нибудь нужно?

Эммелайн круто обернулась, и ее длинные юбки взметнулись вслед за ней. Она оказалась лицом к лицу с женщиной, ее длинные седые волосы были заплетены в косу, лежащую на спине. Это вместо пристойного пучка или скромной прически, какие полагалось носить всякой женщине старше восемнадцати лет.

— Я пришла повидаться с мистером Спрингфилдом. — Женщина смерила ее наглым взглядом.

— Замужние женщины обычно не приходят к нему в мастерскую. Пошлите ему записку, и если он захочет вас видеть, он с вами встретится в каком-нибудь модном чайном доме, куда любят ходить такие, как вы.

Огорошенная внезапной и откровенной враждебностью этой женщины, Эммелайн на мгновение утратила дар речи и чуть было не ушла. Но потом вспомнила о своих долгих бессонных ночах.

— Мистер Спрингфилд ждет меня.

— Здесь? — недоверчиво спросила женщина.

— Да, здесь. — Она ощутила прилив давно забытой храбрости. — Я уверена, что он в студии наверху. И я пройду прямо туда.

Женщина была явно удивлена тем, что Эммелайн хорошо знает это место. Но Эммелайн не стала ждать ее разрешения. Она решительно направилась к лестнице.

Едва она положила руку на перила, как дверь наверху распахнулась.

— Эммелайн!

Она подняла голову и увидела стоявшего на верхней ступеньке Андре Спрингфилда.

— Андре!

— Я не верил, что вы придете.

— Ну вот, я здесь.

Круглый маленький человечек скатился по лестнице, схватил Эммелайн за руку и буквально втащил в студию на втором этаже. Нетерпеливо захлопнув за ними дверь, он поставил Эммелайн к свету, взял ее за руки и. с театральным видом развел их в стороны.

— Дайте мне посмотреть на вас! Он пританцовывал вокруг нее, и Эммелайн не могла сдержать смех. И в эту же минуту ей показалось, что она никогда не уходила отсюда. Правда, волос у Андре стало меньше, да и она больше не выглядела восемнадцатилетней. Но какое это имело значение!

— Сядьте, сядьте! Вы должны рассказать мне обо всем, чем вы занимались все эти долгие годы. — Он подвел ее к стулу, потом бросился к двери, распахнул ее и крикнул: — Колетт, принеси нам чаю!

Он по-прежнему был сгустком энергии, и Эммелайн улыбнулась при мысли о том, что он совсем не изменился.

— Ну, рассказывайте.

— Господи, да нам понадобится целый день!

— Великолепно! Я и представить не могу, что мне было бы больше по душе, чем провести с вами целый день.

Эммелайн опустила голову и посмотрела на свои руки в перчатках. Андре коснулся ее подбородка.

— Что такое? Эммелайн Эббот покраснела?

— Эммелайн Хоторн.

— Да, да. Разве я не знаю? О вашем муже пишут в каждой газете. То он ругает какого-то беднягу политика, то заключает новую сделку, чтобы заработать еще тысячи долларов. Куда ни повернись, он тут как тут. Но я не желаю слышать о нем. Это испортит мне весь день.

Он проговорил это с озорной ухмылкой, и Эммелайн фыркнула в ответ — она не могла на него обижаться. Андре Спрингфилд почему-то всегда был таким. Он мог сказать самую неприличную вещь, и все ему сходило с рук.

Он взглянул на дверь.

— Где же наш чай? — рявкнул он.

В этот момент дверь отворилась, но вошла не Колетт. В дверях стоял высокий широкоплечий человек. У него была густая шапка волос, седеющих на висках. Кожа покрыта легким загаром, словно он много времени проводил на солнце. Глаза темные и ясные. Он не отрываясь смотрел на Эммелайн и наконец улыбнулся.

Эммелайн не могла пошевелиться, дыхание замерло у нее в груди. Голова пошла кругом, сердце екнуло.

— Привет, Эм. Давненько же мы не виделись.

Глава 5

Хлопнувшая дверь заставила Софи резко поднять голову от бухгалтерской книги, и карандаш царапнул по бумаге.

Обычно в этот час она спит. Свита ее еще не проснулась. Но мысли о том, что у нее кончаются деньги, не давали ей уснуть всю ночь. Потеря «Белого лебедя» выбила почву у нее из-под ног. Но сейчас у нее есть более насущные проблемы. Как бы она ни колдовала над цифрами, у нее не хватало денег на жизнь четверым взрослым, если придется платить за жилье, — будь то в Бостоне или в Европе.

Конечно, она давно знала об этом, но все еще продолжала надеяться: если пересчитать все заново, там урезать, тут сэкономить, может, им хватит? Но денег не стало больше от того, что она их пересчитывала.

И что еще хуже, отец ясно дал ей понять, что Диндра, Генри и Маргарет — нежеланные гости в его новом доме, а Софи не собиралась бросать своих друзей, зная, что у них нет денег. А это означало, что пребывание в «Белом лебеде» — единственно возможный вариант до тех пор, пока отец все не уладит и дом снова не перейдет к ней. А он, конечно же, это сделает. Ведь «Белый лебедь» — это ее собственность.

А пока она должна отыскать средства, чтобы всем четверым хватило на жизнь. Грейсон — ее старый друг. Интересно, сколько времени проводит дома адвокат? Ведь ему нужно разбирать всякие дела, встречаться с судьями и клиентами — и все это, разумеется, происходит в здании суда и конторах, расположенных в деловой части города.

Она упрекнула себя за то, что вчера вела себя с ним так вызывающе. Это не лучший способ снискать его расположение. Но когда она рядом с ним, ей становится не по себе, она начинает нервничать и очень хочет, чтобы он поскорее ушел.

И она решила, что сегодня будет вести себя по-другому. Она будет с ним сладкой, как ячменный сахар. И ему ничего не останется, кроме как смириться с обстоятельствами. Она взглянула на огромную кровать под пологом, на которой когда-то спал ее отец, — теперь это кровать Грейсона. Комната была заполнена его вещами. Прекрасные костюмы, до блеска начищенные ботинки. Кашемировый халат.

Проснувшись, она надела этот халат и закуталась в него. Ткань пропиталась его запахом, чистым и пряным. Софи вдруг показалось, что он держит ее в своих объятиях, и по спине ее пробежала дрожь.

Она тяжело вздохнула. Он действительно смущает ее. И поселиться в комнате, где лежат его вещи, не очень-то разумно с ее стороны. Из-за этого она постоянно думает о нем и в результате начинает сомневаться в правильности своего решения сохранить независимость.

Трудность состояла в том, что Софи не могла измениться. Мать научила ее быть свободной и никогда не говорила о том, что женщина должна покорно исполнять приказания мужчины. Она даже не умеет вести хозяйство и готовить еду. И еще дети.

Она зажмурилась и представила, что держит на руках ребенка — ребенка Грейсона. Прижимает его к себе. А он ее любит.

Она содрогнулась, подумав, что ей придется возиться с ребенком. Не для того она трудилась целых пять лет, чтобы бросить все, чего добилась, от одного прикосновения кашемирового халата к плечам. Халат-то мягкий и нежный. А вот Грейсон… Да, Грейсона мягким не назовешь.

Неожиданно внизу послышался энергичный топот, от которого задрожали стены. Софи скривилась — это, наверное, Грейсон, опровергающий собственное утверждение о том, что он почти не бывает дома. Но она отогнала эту мысль. Грейсон Хоторн не топает.

Софи потуже затянула пояс на талии, нашарила ногами отороченные мехом шлепанцы и пошла посмотреть, кто производит весь этот шум.

Едва ее нога коснулась последней ступеньки, как она оказалась лицом к лицу с женщиной сурового вида, которой по виду было лет сто. На ее седых волосах сидела темная шляпка, а платье было такого строгого фасона, что по сравнению с ним скромные платья Маргарет казались просто вызывающими.

— Для воровки вы слишком чопорны, — заявила Софи без всякого вступления, закатывая длинные рукава халата. — Не будете ли добры объяснить, что вы здесь делаете?

— Я ничего не стану объяснять такой, как вы, — презрительно процедила незнакомка, оглядев Софи сверху донизу критическим взглядом. — Я не позволю кому попало болтаться по дому респектабельного человека. Убирайся отсюда, барышня, и можешь не сомневаться — я поговорю с молодым мистером Хоторном.

«С молодым мистером Хоторном». Можно подумать, что он все еще мальчик в коротких штанишках.

Если бы Софи не была так сильно удивлена, она бы весело рассмеялась.

Но ей не пришлось объясняться с этой мегерой, потому что как раз в эту минуту распахнулась входная дверь и вошел Грейсон. На нем было теплое шерстяное пальто, и он похлопывал руками в перчатках друг о друга, чтобы согреться. Вместе с ним в холл ворвался холодный воздух.

Переступая через порог, он бросил взгляд на замок, а потом поднял глаза и увидел обеих женщин. Он посмотрел на Софи, на свой халат, в который она куталась, и во взгляде его мелькнуло что-то похожее на нежность. Наконец он улыбнулся, на удивление весело и щедро, если учесть, в каком кислом настроении он ушел от нее вчера.

— Не забудьте распорядиться починить дверь мисс Пруитт, — напомнил он и направился к Софи.

Он был красив, и сердце у Софи подпрыгнуло. Несмотря на легкий морозец, его волосы были все еще влажными после утренней ванны, и он двигался с легкостью, присущей не многим мужчинам. И она улыбнулась ему.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддаться ему, когда он пустил в ход свое обаяние. Она не может себе позволить даже на мгновение сдать свои позиции. Они теперь противники. Он забрал себе «Белого лебедя» она хочет его вернуть.

Грейсон остановился рядом с Софи.

— Вижу, вы познакомились. — Женщины сердито зыркнули друг на друга. Грейсон усмехнулся.

— Я все пытался себе представить что произойдет, когда вы встретитесь лицом к лицу. Давайте сделаем все как полагается. Мисс Алтея Пруитт, позвольте познакомить вас с мисс Софи Уэнтуорт.

— Объясните, что происходит, — потребовала Софи. Мисс Пруитт вздернула крепкие плечи.

— Я не буду здесь работать, если вы намерены принимать… — она поискала нужное слово, — гостей у меня под носом, — закончила она негодующим тоном.

— Не беспокойтесь, мисс Пруитт, мне бы и в голову не пришло оскорбить ваши чувства. — Грейсон подошел к ней и обнял за плечи. — Мисс Уэнтуорт — дочь Конрада Уэнтуорта, и она живет здесь со своими… друзьями, — при этих словах он нахмурился, — а я пока живу в отеле «Вандом». А теперь ступайте-ка и приготовьте нам ваш потрясающий кофе.

Алтея, бросив на Софи и ее одеяние осуждающий взгляд, быстро и ловко стянула с себя шляпку, аккуратно положила ее на полку и направилась в кухню.

Софи посмотрела ей вслед и повернулась к Грейсону:

— Сегодня утром мы доброжелательны, да? — И тут же передернулась от своего тона. Она ведь обещала себе, что будет с ним мила!

— Я сделаю все, что угодно, лишь бы мисс Пруитт была довольна. — Он улыбнулся, и его улыбка была теплой и озорной. — Эта женщина печатает на машинке, как ветер, записывает под диктовку, как газель, и устраивает мою жизнь со спокойной, ненавязчивой деловитостью пчелиной матки.

— Хватит с меня ваших красочных сравнений с природой. — Почему-то он пробуждал в ней худшие черты характера. — Кто же этот образец всех совершенств?

— Мой секретарь. Хотя если быть точным — это женщина, которую я обожаю. — Он широким жестом прижал руку к сердцу. — Короче говоря, это лучший из всех секретарей, которые у меня когда-либо были. А у меня их было несколько.

— Вы держите секретаршу? Здесь? — потрясенно спросила Софи.

— Конечно. Она ведет дела в моей конторе.

— Вы имеете в виду вашу контору в деловой части города? — с надеждой произнесла она.

— Нет. Я даю советы клиентам в «Белом лебеде». А клиентов у меня много, Софи. Это люди, которые доверяют мне улаживать проблемы с делом, именуемым оплатой счетов, и не превратиться в тунеядца, в чем вы меня не так давно обвинили.

Он подошел к ней и дерзко провел пальцами по лацкану кашемирового халата. Голос его прозвучал завораживающе:

— Что бы вы там ни думали, я не нуждаюсь в деньгах вашего отца.

Его пальцы остановились, не дойдя до ее груди. Она утратила способность думать, еще меньше она была в состоянии произнести что-то связное, ее обдало жаром, и жар сосредоточился внизу, и она не понимала почему. Неужели он догадался, что под халатом на ней почти ничего нет? Неужели он почувствовал, как забилось ее сердце?

Его пальцы медлили, взгляд темных глаз жег ее, и на мгновение ей показалось, что сейчас он ее поцелует. Но как раз в тот момент, когда она готова была придвинуться к нему, он отвел руки, оглядел ее туалет, и губы его иронически скривились.

— Кстати, о клиентах. Один из них может появиться в любую минуту. Как ни очаровательно вы выглядите, я предпочел бы, чтобы они не видели вас в моем халате.

Кровь бросилась ей в лицо. Она даже не поняла, какие чувства он в ней вызвал. Желание? Страх? Досаду?

Она посмотрела в окно на экипажи, проезжающие мимо дома так обыденно, словно в мире ничего не произошло. Ей казалось, что еще чуть-чуть, и все кусочки ее жизни наконец-то сложатся в одно целое — отличное от того, как представлялось ей в детстве, но все же в нечто такое, что она сотворила сама. Всю жизнь она мечтала о том, чтобы стать известной, стать чем-то большим, нежели неловким вундеркиндом Софи Уэнтуорт. Сколько раз она воображала, как будет царить в «Белом лебеде», давать концерты в концертном зале! И играть Баха.

Она отказалась от Баха, заменив его на более легкие и яркие произведения. Она отказалась от мечты играть в концертном зале, заменив его Европой. Но она не могла отказаться от мечты жить в том доме, в котором прошло ее детство.

Грейсон Хоторн и его покупка «Белого лебедя» разбили ее мечты в пух и прах.

Но разве это имеет значение? Жизнь у нее сложилась блестяще. Ее обожают во всем мире, и никто не поверит, что она провела хотя бы один день в своей жизни нелепо.

Она отвела взгляд от окна и оглядела мраморный пол холла, величественные высокие колонны, великолепный изгиб лестницы, по которой она спускалась в детстве бессчетное количество раз, бросила рассеянный взгляд на длинное льняное полотенце, переброшенное через плечо и волочащееся за ней как шлейф, что делало ее похожей на королеву.

Его прикосновение заставило ее вздрогнуть, и она замерла перед ним, перестав дышать. Он обхватил ладонью ее подбородок и поднял ее голову, вынуждая посмотреть ему в глаза.

— Что такое? — прошептал он; его темные глаза были серьезны. — Что такое я постоянно вижу в ваших глазах?

На одно слепящее мгновение она испытала девчоночье желание поведать ему обо всех своих мечтах, излить тревоги, так долго лежавшие тяжелым грузом у нее на сердце. Но ей слишком долго не на кого было опереться, некому было доверить свою тайну, столько лет сжигавшую ее душу. Грейсон Хоторн пришел бы в ужас, если бы узнал, какой она стала. Независимой и вызывающей. Отбросившей условности. Какой угодно, но только не пристойной. И решившей во что бы то ни стало вернуть себе «Белого лебедя».

Она отвела взгляд и не стала рассказывать ему о своих тревогах. Вместо этого она гордо вздернула подбородок и выдала ему свою заученную улыбку концертной дивы.

— Никогда не предположила бы, что вы к старости превратитесь в такого романтика. Читать по глазам! Право, Грейсон, теперь вам осталось только порассуждать насчет губ, похожих на розы, и поцелуев, сладких как мед.

Он медленно опустил глаза на ее губы.

— Ваши губы похожи на розы. — Потом, словно хотел подтвердить свои слова, он наклонился и прижался к ее губам. Всего лишь прикосновение, шутливое прикосновение, но этого было достаточно, чтобы тело ее охватил огонь желания. Ухмыльнувшись, он произнес: — А ваши поцелуи действительно сладкие как мед.

Он провел кончиками пальцев по ее ключице под халатом, легко, нежно, отчего ее тело отозвалось на его ласку каждым нервом, каждой клеточкой, и она уже готова была рвануться к нему, но в последний миг удержала себя от этого шага.

И совершенно неожиданно ей представилось: она его жена, и его руки ласкают ее тело под кашемировым халатом.

«Кого же он избрал? — спросила она себя, внезапно жарко покраснев. — Кого он избрал себе в жены?» Впервые за пять лет она пожалела о том, что пошла своим путем. И еще о том, что в ее новой жизни для него не было места.

Но она всегда была не как все, и не стоит ей пытаться изменить себя. Она уже потеряла себя один раз, пять лет назад. Но теперь она не может позволить себе забыть о том, кем она стала.

Грейсон что-то начал говорить ей, но его прервал звонок в дверь.

— Я открою, — раздался голос мисс Пруитт откуда — то из-за ее спины, и тут же послышался обиженный топот ее ботинок.

Все произошло так быстро, что Софи была застигнута врасплох. Грейсон, кажется, понял, что с ней происходит.

Он отвел за ухо прядь, ее волос.

— Все будет хорошо, Софи, — ласково произнес он. — Поговорим позже. А теперь идите.

Он повернул ее и легонько подтолкнул. Она машинально пошла наверх, а там обернулась и увидела, как через порог шагнул человек в элегантном костюме, тяжелые двери закрылись за ним и он вслед за Грейсоном вошел в кабинет.

Грейсон захватил этот дом, чтобы остаться здесь навсегда. И у него нет никакого намерения переезжать куда-то.

Его поцелуй почему-то ее взбудоражил, и она покраснела от затаенной мысли — ей хотелось еще поцелуев.

Ей просто необходимо поговорить с отцом и заставить его исправить свои ошибки. Нельзя допустить, чтобы Грейсон оставался в ее жизни. И в ее доме.

Три дня подряд Софи посылала отцу записки. И каждый раз получала ответ, что он не может с ней встретиться. Сначала она обиделась, потом рассердилась. На четвертый день ее охватил панический страх. Зачем отец просил ее вернуться? Разве не для того, чтобы она поселилась в его семье?

В довершение всего Грейсон появлялся в «Белом лебеде» регулярно каждое утро и настолько пунктуально, что по нему можно было проверять часы, и принимался за работу. Противная мисс Пруитт тоже появлялась в восемь часов и оставалась до пяти, обращаясь с Софи и ее свитой весьма бесцеремонно, точно они были стайкой заблудившихся гусей.

И каждый день Софи избегала Грейсона как чумы, не сомневаясь, что, как только они окажутся наедине, он снова заведет разговор о том, что ей следует съехать из этого дома. И она приложила все усилия к тому, чтобы он не смог застать ее врасплох. Когда он осведомлялся о ней, ее то не было дома, то она не принимала, то была нездорова. Генри сказал, что когда он в последний раз передал ее слова, Грейсон буквально зарычал от злости.

Генри был в восторге. А она — нет. Потому что терпение Грейсона истощалось.

Только один раз, в конце долгого дня, они оказались вместе в одной комнате. Она сидела в кабинете, изучая ноты новой обработки «Богемы» для виолончели, и не услышала, как он открыл дверь и направился к своему столу. Мисс Пруитт промаршировала вслед за ним и положила перед ним какие-то бумаги. Софи отвлек посторонний шум, она подняла голову и увидела Грейсона, сидящего за письменным столом. Он внимательно слушал клиента, который что-то говорил, не обращая на нее внимания. Внезапно Грейсон повернулся, почувствовав на себе взгляд Софи. Клиент все продолжал взволнованно что-то говорить.

Откинувшись на спинку стула, Грейсон рассматривал ее поверх головы клиента, словно надеялся что-то понять. В глазах его она увидела странное выражение. Так смотрит человек на вещь, которая ему принадлежит.

Она резко вскочила с дивана и пошла искать Диндру, разозлившись на свои ослабевшие колени и захолонувшее сердце. Эта встреча выбила ее из колеи.

А отец все еще не желал ее видеть.

В конце концов однажды вечером, когда до приема оставалось два дня, Софи отправилась к нему без приглашения. Она подошла к дому и вдруг забыла, зачем она здесь.

Его новый особняк поражал взгляд роскошной отделкой, но она отметила, что его начали украшать для приема гостей. Если отец говорил правду, то прием устраивался в честь ее приезда домой. Разве это не значит, что он ее любит?

Однако ее восторги быстро сменились унынием. Правда, она наконец увиделась со своими маленькими сестрами, но все ее мечты развеялись как дым. Конрад категорически отказался вернуть ей «Белого лебедя», заявив, что сделка не имеет обратного хода. Его не смогли, поколебать никакие ее мольбы.

Он был сердит и не слушал никаких возражений, пока она в конце концов не прошептала:

— Почему? Почему ты так поступаешь со мной? — Отец вздохнул, и ей внезапно показалось, что он постарел прямо на глазах.

— Я поступаю так потому, что так лучше.

— Лучше для кого? — недоверчиво спросила она. Он больше не сдерживался.

— Лучше для нашей семьи! А ты сделаешь так, как я сказал, и переедешь сюда, в этот дом. И отошлешь этих… этих прихлебателей туда, откуда они приехали! — в ярости прошипел он.

Софи не стала с ним спорить. Она ушла от отца и вернулась в «Белого лебедя», исполненная решимости снова стать хозяйкой в своем доме.

— Что вы здесь делаете? — возмутилась мисс Пруитт, вторгаясь в ее мысли.

Ее старомодная шляпка все так же сидела у нее на голове, когда она вошла в библиотеку, стиснув в руках ридикюль, словно опасалась, что кто-то «из этих» его украдет.

— Ax! — воскликнул Генри со своего любимого дивана, стоявшего в углу. — Вот и наша дорогая мисс Хан! Можно мы для краткости будем называть вас Чингис?

Диндра одобрительно рассмеялась, оторвавшись от созерцания своих наманикюренных ногтей, и ее мерцающее платье зашелестело, когда она спустила ноги с кресла.

— Генри, ты иногда бываешь умным до невероятности! — Даже Маргарет отвернулась, пряча улыбку. Губы мисс Пруитт съежились, как сухой чернослив, глаза недобро прищурились. Но тут же сердито распахнулись, потому что в открытое окно вдруг влетел легкий ветерок и перемешал ее бумаги, лежащие на письменном столе.

— Ах, что вы наделали! — в гневе закричала она, бросаясь к окну и плотно закрывая створки.

— А это важные бумаги? — равнодушно спросил Генри, подбирая с полу какой-то листок и всматриваясь в него. — «Мистер Джеймс Лэмпман, до того проживавший в доме номер 212 по Маунт-Вернон-стрит, а ныне в доме номер 155 по Хантингтон-авеню, желает вчинить иск по поводу убытков, которые причинил ему некий Пол Редман, погубив его репутацию и его дело…»

Секретарша выхватила у него из рук листок с такой яростью, что чуть не разорвала его пополам.

— Это частные документы! — рявкнула она. — А — теперь вон отсюда! Вон! Вон! Это моя контора!

Она попыталась выгнать их из комнаты, не Маргарет не желала уходить.

— Вы не можете нас выгнать. Нашей Софи нужно играть.

Музыка была такой же неотъемлемой частью жизни Софи, как и дыхание. Если она не держала виолончель в руках, она в мыслях проигрывала мелодию. Она прорабатывала отдельные куски независимо от того, чем была занята, машинально, просто по привычке.

— Пусть она играет где-нибудь в другом месте, — непреклонно заявила мисс Пруитт. — Если тот шум, что я слышала, называется музыкой. — И она в упор посмотрела на Софи, которая внимательно прислушивалась к этой перепалке. — Я не уверена, что «Гнездышко любви» стоит внимания взрослого человека.

Софи сначала удивилась, потом рассмеялась. Мисс Пруитт была остроумна. Улыбаясь, Софи поднялась со стула и отдала инструмент Генри.

— А вы, мисс Пруитт, скажите это всем, кто платит хорошие деньги, чтобы посмотреть, как я играю. Секретарша ехидно взглянула на нее.

— Разумеется, мужчины платят, чтобы посмотреть на то, что вы делаете.

В комнате повисла тишина. Софи и мисс Пруитт сверлили друг друга взглядами. Генри, Диндра и Маргарет не сводили глаз с них обеих.

Наконец Софи рассмеялась.

— Пошли, детки. Когда эта женщина права, она права. Мужчины, которые бывают на моих выступлениях, в большинстве своем не отличают Бетховена от бостонских жареных бобов.

Диндра и Генри, обменявшись вопросительными взглядами, вышли из комнаты вслед за Софи.

Софи хоть и смеялась, но слова секретарши ее задели. Долгие годы, исполняя для публики популярные произведения, она мечтала о Бахе.

Если бы она попыталась, на самом деле попыталась, получилось бы у нее? Сумела бы она исполнять сюиты Баха для виолончели и тронуть сердца публики? Софи захотелось побыть одной, и она прошла в кабинет — точнее, в контору Грейсона, — резко захлопнув за собой дверь. В то утро Грейсон был в суде, и его ждали только к вечеру.

Она села на стул у письменного стола, так напоминающий стул, на котором сиживал ее отец, когда она была ребенком. Но этот стул был новый, другой. Как и множество вещей в ее жизни и в ее доме.

С одной стороны, ей хотелось сесть на ближайший пароход, идущий во Францию, и никогда больше сюда не возвращаться. Но это неосуществимо. У нее нет денег. А посему ей придется сидеть здесь, пока не придет аванс за июньские концерты в Париже.

Она вскочила со стула и подошла к окну. На ней было простое синее платье с длинными узкими рукавами. Но несмотря на солнце, ее почему-то бил озноб, и она обхватила себя руками, чтобы согреться.

— Вы замерзли?

Она круто повернулась и увидела Грейсона в темном костюме и жилете, из-под которых виднелась белая рубашка с накрахмаленным воротником. Неужели она каждый раз будет бледнеть и съеживаться, стоит ей лишь его увидеть? Неужели она никогда не привыкнет к его красивому точеному лицу? К его росту, его глазам? К небрежной легкости, под которой скрываются мощь и сила? К тому впечатлению, которое он производит на нее?

Она выбежала бы за дверь, если бы он не преградил ей дорогу. И потом, ей не хотелось казаться трусихой.

Изо всех сил стараясь держаться независимо, она подошла к его письменному столу и села на его стул, закинув ногу на ногу и покачивая изящной ножкой в отчаянной попытке казаться спокойной, в то время как сердце у нее в груди стучало как молоток.

— Вовсе нет. А мы думали, что вы ушли надолго. — Грейсон вошел в комнату, сел на стул рядом с Софи, словно она была адвокатом, а он клиентом, откинулся назад, скрестил ноги и внимательно посмотрел на нее.

— Судебная сессия отложена. И кстати, нам давно пора поговорить.

Час пробил. Вот оно. Сейчас он ей прикажет собирать веши и перебираться в отель. Она растерялась. Что ему ответить? Куда им деваться? Как они доживут до мая?

Софи взяла со стола ручку, чтобы унять дрожь в руках.

— Конечно, поговорить нам нужно. Но сначала скажите: вы видели цветы? — Все, что угодно, лишь бы оттянуть неизбежное.

Мгновение он молчал, потом оглянулся на холл.

— Их невозможно не увидеть. Для чего они? — Ручка нарисовала в воздухе плавную линию.

— Для меня, — объяснила Софи. — Там цветы и конфеты. Безделушки и побрякушки. Не говоря уже о десятках приглашений.

— По поводу чего?

Она взглянула на него, и уголки ее губ приподнялись в улыбке.

— По поводу моего возвращения домой. Распространились слухи, что блудная дочь вернулась в Бостон. Он вынул ручку у нее из пальцев и отложил в сторону.

— Вряд ли вас можно назвать блудной дочерью. — Она откинулась назад, закусив губу и поглаживая пальцы, к которым он нечаянно прикоснулся.

— А как меня назвали бы вы?

Он обогнул стол и встал рядом с ней, прислонившись к столу. Пульс ее зачастил, и чтобы он этого не заметил, она вжалась в спинку стула. Но он только молча смотрел на нее; просто смотрел, и смятение ее нарастало.

Странная нежность смягчила выражение его темных глаз.

— Я бы назвал вас сложной.

Она презрительно фыркнула — пожалуй, слишком громко.

— Я простая девушка, и ничего больше.

Она встала, чтобы уйти. Но когда она встала, стул не отодвинулся, и она оказалась так близко от Грейсона, что стоило ей чуть шевельнуться, и их тела соприкоснулись бы.

Его глаза мерцали, как тлеющие угольки.

— У вас много достоинств, Софи, но простота не входит в их число.

Она хотела возразить, но он остановил ее, проведя кончиками пальцев по ее руке. Легко-легко.

Он стоял слишком близко, и она чувствовала слишком многое. Метнув на него сердитый взгляд, она попробовала высвободиться. Но он не пошевелился, чтобы ее пропустить.

— Я заставляю вас нервничать. Скажите: почему?

— Вы заставляете меня нервничать? — Хотя так оно и было, гордость одержала верх, и она расправила плечи. — Вы ошибаетесь.

Он фыркнул, и губы его изогнулись так, что ей захотелось обвести пальцем их очертания.

— Ладно, если вы не хотите сказать, почему я заставляю вас нервничать, скажите, от кого все эти подарки. От друзей детства? От знакомых вашего отца?

— От моих поклонников.

Тлеющие угольки в его глазах мгновенно превратились в пламя. Нежность исчезла, осталось лишь раздражение. Хорошо.

— Поклонников? У вас здесь есть поклонники? Уже?

— Да, — прощебетала она, пользуясь этим словом как щитом, — кажется, у меня их целая куча. — Так оно и было, как ни странно. Мужчины, которые, будучи мальчишками, не обращали на нее внимания. — Хотите знать, кто нанес мне визит?

— Нет, не хочу. — Голос его звучал напряженно. — Вовсе не годится, чтобы за вами ухаживали.

— Ах вот как, — задумчиво проговорила она, упираясь руками в бедра. — Почему же?

Он не отрываясь смотрел на нее, и в его глазах она видела ту же странную враждебность, которую она разглядела в день своего возвращения. Она опустила руки и спросила себя: знает ли он уже о ее выступлениях? Не потому ли он прикасается к ней так? Чересчур смело, даже дерзко?

Ей показалось, что он хочет сказать что-то очень серьезное, и кожа ее покрылась мурашками. Что это может быть? Выговор? Нотация?

— Софи, вы здесь уже почти неделю, и нам давно пора поговорить.

Она никогда еще не видела его таким торжественным. Дыхание ее участилось, хотя она и не понимала отчего. Ей почему — то не понравилось выражение его глаз, и она с раскаянием подумала, что зря позволила себе пошутить насчет поклонников. Он взял ее за руку.

— Мы с вами знаем друг друга очень давно. — Он улыбнулся с явным удовольствием, изогнув полные чувственные губы. — Пожалуй, кроме братьев и родителей, я никого не знал так долго. Так что я бы хотел говорить с вами откровенно.

Сердце у нее застучало.

— Софи, нам нужно поговорить о том, почему ваш отец попросил вас приехать домой.

Словно порыв ветра прошелестел в листьях ивы. Ее отец хотел, чтобы она вернулась и стала членом его новой семьи, несмотря на грубость, с которой он обращался с ней поначалу; больше ничего и быть не могло.

— Я думаю, вы знаете, что всегда были мне дороги, — продолжал он. — И мне хотелось бы думать, что и я вам…

— Боже мой! Посмотрите на часы! — Она резко увернулась от него и поспешила к двери — смеясь, чего ей вовсе не хотелось. — Я опаздываю, непростительно опаздываю! Вы, конечно, поймете меня, ведь вы такой пунктуальный. Поговорим потом. Обещаю.

— Софи!

Но она не остановилась. Она выбежала из конторы, ощущая на спине его обиженный и взволнованный взгляд.

Глава 6

Грейсон стоял у окна в своей конторе и смотрел на заснеженные улицы, но ничего не видел. Он не знал, что и думать о неожиданном бегстве Софи.

Он провел рукой по волосам и вздохнул. Она приводила его в отчаяние и вызывала противоречивые чувства. При этом он не мог отрицать, что жажда насладиться ее губами становится все сильнее. Легкое прикосновение к ее губам заставило его хотеть большего. Как всегда, тело его возбудилось при одной лишь мысли о ней.

В то утро, когда она надела его халат, он был почти уверен, что под халатом ничего нет. На одно потрясающее мгновение он представил себе, что разводит в стороны полы халата, обхватывает ладонями ее пышные груди, проводит пальцами по розовым соскам. И это при том, что его секретарша находилась совсем рядом, на кухне.

Грейсон подавил желание выругаться. Его нареченная вела себя так, как положено вести себя дома, и тем не менее сумела привести его мысли и чувства в состояние полного хаоса.

Отец Софи настаивал, чтобы он рассказал ей о помолвке. Конрад с Патрицией и отец Грейсона хотели объявить о соединении двух семей в субботу вечером, на приеме, — по правде говоря, это и была истинная причина, по которой устраивался прием. Хотя Софи об этом не знает.

Грейсон вернулся из суда пораньше, полный решимости рассказать ей об этих планах. Он так и сделал бы, только она не дала ему такой возможности.

Его обуяло нетерпение. Она женщина, на которой он хочет жениться. Он сам составил и подписал безупречно законный документ, обязуясь взять ее в жены. Это женщина будет носить и воспитывать его детей. Впрочем, судя по тому, что он увидел в эти дни, Софи еще саму нужно воспитывать.

Эта женщина беспокоит его, а беспокойство ему ни к чему.

И все же он не мог выбросить ее из головы.

Хлопнула входная дверь, и он увидел, как Софи вышла на крыльцо. На ней были теплое пальто и толстые шерстяные перчатки, она раскрыла зонтик, чтобы защититься от зимнего солнца, и чуть ли не бегом пустилась по мощеной дорожке.

Он ни на мгновение не поверил, что ей нужно куда-то идти. Хотя насчет того, что она знает, о чем он хотел с ней поговорить, он не был так уверен.

Грейсон улыбнулся. Софи выводит его из себя и сводит с ума, но красота ее не поддается описанию.

Она была простоволоса, шляпа с огромными полями, украшенными колокольчиками и бантами, висела на сгибе локтя. Золотистые локоны были скреплены гребнем на макушке, но непокорные пряди то и дело падали ей на лицо. Пальцы его заныли от желания вытащить дешевый гребень, которым была заколота их буйная масса. Он мечтал потрогать ее волосы, ее губы. Он вспомнил ее глаза, большие, карие, испещренные зелеными крапинками. Живые и ясные. И опять тело его взволновалось при мысли о ней.

Вдруг она остановилась. Мысли Грейсона тоже остановились. Он удивленно смотрел, как она решительно направилась по тротуару к ограде, к тому месту, где были выломаны прутья. Она схватилась за гнутый прут и устремила взгляд в кусты, росшие за оградой. Что-то случилось, подумал он тревожно.

Софи присела на корточки, потом поднялась и растерянно огляделась. Грейсон хотел пойти к ней, но раскрыл рот от изумления, когда она бросила шляпу и зонтик на тротуар, подобрала юбки и, протиснувшись через узкое отверстие в ограде, замерла на месте.

Грейсон был одновременно ошеломлен и разъярен. Он видел, как Софи пытается протащить сквозь дырку в ограде широкое пальто, но добилась лишь того, что пальто намертво зацепилось за чугунное острие.

Грейсон не раздумывая выбежал на улицу.

На Коммонуэлс-авеню было многолюдно, колеса стучали по брусчатке и угольной крошке, а пассажиры в экипажах и повозках пререкались, не желая уступать друг другу дорогу. Грейсон пересек узкий тротуар, замерзшее пространство широкой аллеи, потом в два прыжка преодолел противоположный тротуар и побежал к Софи.

А она все еще пыталась освободить свое пальто. Грейсон издалека услышал ее ругательства, которые вогнали бы в краску даже пьяного матроса. Ей никак не удавалось выпутаться из этой западни. Грейсон уже приближался, когда какой-то мужчина одобрительно присвистнул. Только тут он заметил, что юбки у нее тоже зацепились за острия ограды и было видно ее белье.

— Чем я могу помочь? — обратился к Софи тот, другой, выходя из повозки, которую он подогнал к краю тротуара. Грейсон разозлился.

— Проблемы будут у вас, если вы сию же минуту не уберетесь отсюда.

Мужчина повернулся посмотреть, кто с ним говорит, и изготовился к драке. Он был коренаст, с иссеченным шрамами лицом, какие бывают у заядлых драчунов. Но одного взгляда на Грейсона ему хватило, чтобы он передумал и отступил. Грейсона не интересовало, сыграли ли тут роль его властный взгляд, широкие плечи или рост в шесть футов четыре дюйма.

— Господи, он ведь просто хотел помочь! — рассердилась Софи, вытягивая шею, чтобы взглянуть на него.

— Он таращил на вас глаза.

— Неудивительно, — сухо проговорила она, вновь принимаясь дергать свои юбки. — Как вы думаете, часто ему доводится видеть женщину, у которой одежда зацепилась за изгородь?

— Я сделал ошибку, — хмыкнул Грейсон. — Следовало оставить вас на его попечение.

— Хватит! — оборвала она. — Будьте любезны, вызволите меня отсюда.

Грейсон скептически посмотрел на нее, а потом в два шага покрыл расстояние, которое их разделяло. Наклонившись, он начал распутывать ее юбки.

— Поторопитесь, Грейсон!

— Я делаю все, что могу, чтобы не порвать вашу одежду, — проворчал он.

— Да Бог с ней, с одеждой! Если вы не поторопитесь, я сама разорву ее.

Тихо выругавшись, он дернул ее юбки, больше не заботясь об их сохранности. Послышался громкий треск рвущейся ткани.

Как только Софи освободилась, она; пошла внутрь двора в гущу покрытых инеем кустов, и теперь их с Грейсоном разделяла ограда. Ни единым словом не поблагодарив его, она опустилась на колени.

— Господи, что вы делаете, Софи?

— Скорее, мне нужна ваша помощь!

Грейсон даже представить себе не мог, во что еще впуталась Софи, но ничуть не сомневался, что она опять во что-то впуталась. Но когда он с проклятием перепрыгнул через ограду и наклонился посмотреть, что там такое, он застыл на месте при виде открывшегося перед ним зрелища.

Под кустом лежала собака, избитая и окровавленная.

— Уходите отсюда, — приказал он, отпрянув и таща за собой Софи.

Но она вырвалась, лицо у нее было решительным.

— Мы должны ей помочь.

— Собака умирает, Софи. Единственное, что мы можем сделать, — это уйти отсюда и обратиться к властям.

Она посмотрела на него через плечо, и он с удивлением увидел на ее лице слезы.

— Нет, — заявила она упрямо.

Грейсон выругался и снова посмотрел на собаку. Глаза у нее затуманились от боли. Она настороженно посмотрела на Софи, но даже не шевельнулась. Она ослабела — от голода и от потери крови. Скоро глаза ее закрылись, голова дернулась и опустилась на снег. Софи попробовала осторожно поднять ее.

— Софи! — резко и предостерегающе воскликнул Грейсон, подходя ближе.

Она посмотрела на него; он прочитал в ее взгляде решимость и, — неожиданно-тоскливое одиночество, так хорошо знакомое ему.

— Я не оставлю ее умирать здесь, — проговорила она напряженным тоном. — Если ей суждено умереть, пусть она умрет не в одиночестве.

Взгляды их скрестились, она смотрела на него исподлобья, у него на скулах играли желваки.

— Хорошо, я сам понесу эту псину, — наконец сказал он.

В глазах у Софи появился такой же страх, какой только что был у собаки. Но она промолчала, когда Грейсон поднял животное, чей некогда золотистый мех был покрыт грязью, кровью и кусками льда, тут же испачкавшими его новый костюм. Грейсон встал, и собака доверчиво прижалась к его груди, а Софи посмотрела на него так серьезно, что сердце у него сжалось. Она молча кивнула, словно слова могли выдать ее чувства.

Почему-то Грейсон вдруг понял, что ее забота о собаке имела гораздо более глубокие корни, чем ему вначале показалось. Ее золотисто-карие глаза потемнели, и это сказало ему, что в жизни ее была какая-то трагедия, которую она надежно запрятала в самый дальний уголок своего сердца, и что сама она не просто строптивая девчонка, которая задалась целью выгнать его из «Белого лебедя». Здесь было что-то еще. Но что она испытала в своей жизни такого, от чего в глазах у нее появился этот тревожный блеск?

— Мы отнесем ее домой. — Софи вскочила, не обращав внимания на порванную и грязную одежду.

Забыв о зонтике и шляпке, она побежала к воротам, через которые они вышли на Коммонуэлс-авеню, и не успел Грейсон остановить ее, как она бросилась наперерез потоку экипажей, заставляя кучеров натягивать поводья, чтобы ее не задавить.

Она не обращала внимания на пассажиров, осыпавших ее громкими ругательствами.

— Быстрее, Грейсон! — крикнула она ему с мостовой. Он шагнул на Коммонуэлс-авеню. Сердитый хор голосов разом смолк при виде окровавленной собаки, обмякшей у него на руках.

Грейсон прошел сквозь внезапную жуткую тишину — молча, ни о чем не думая, только ощущая, как собака у его груди время от времени вздрагивает от боли. Он знал, что до конца дней своих не забудет этой тишины и ощущения уходящей жизни в своих руках.

Софи распахнула дверь «Белого лебедя», вихрем промчалась мимо испуганного Генри, который стоя пил кофе из фарфоровой чашечки. Она вела Грейсона по черной лестнице в подвал, где находилась прачечная.

— Положите ее сюда, — велела Софи. Едва Грейсон успел положить собаку, как появился Генри и скорчил гримасу.

— Подайте полотенца. Генри! — скомандовала она.

— Я? — пискнул он, и чашка задребезжала в его руках. Но его избавило от необходимости что-то делать появление энергичной Маргарет, ворвавшейся вслед за ним. Грейсона бесцеремонно оттолкнули в сторону, когда Софи и Маргарет склонились над избитой собакой и принялись за дело с такой сноровкой, словно не раз занимались этим раньше.

К этому времени животное почти не дышало. Глаза Грейсона сузились от неожиданных чувств — чувств, которые нахлынули на него в то мгновение, когда он поднял собаку на руки. Он не хотел ничего предпринимать. Собака умрет. Он узнал это еще в детстве, узнал, что любимые собаки умирают, и отец запрещал сыновьям что-либо делать при этом. Но Софи не собиралась отступать.

— Я разведу огонь, чтобы стало теплее, — проговорила Маргарет и отошла, вытирая руки полотенцем.

Грейсон ни разу не пошевелился с тех пор, как положил собаку на пол.

— Я сам это сделаю, — вдруг произнес он. Женщины посмотрели на него с таким удивлением, как если бы он вдруг заговорил на неведомом им языке.

— Я разведу огонь, — повторил он властным тоном. Софи посмотрела на него нахмурив лоб, словно пытаясь что-то понять, и указала на аккуратную стопку дров.

— Растопка вон там. — И она снова занялась собакой. Он с минуту смотрел на нее, на ее ласковые руки, умелые, но осторожные прикосновения, с которыми она обрабатывала раны. Неожиданно из давних лет явилось воспоминание. Он был маленький, не старше четырех-пяти лет, и на улице его поколотили смеющиеся мальчишки постарше. Ему было больно, из носа текла кровь, а по щекам катились слезы. Тогда его отец, возвышаясь над ним, точно великан с сердитым лицом, запретил ему плакать.

Грейсон поднялся с земли, но когда он хотел пойти к матери, отец не пустил его.

— Только младенцам нужны материнские нежности.

В конце концов он сам обмыл пораненные места в ванной наверху, по его разбитому лицу текли слезы, еду по приказанию отца ему принесли наверх, словно он сделал что-то дурное. Царапины и раны зажили. И он никогда больше не плакал.

Грейсон не понимал, почему у него так странно бьется сердце и почему он вдруг вспомнил тот эпизод, почему воспоминания нахлынули на него именно сейчас. Отец обязан научить сына быть мужчиной, быть сильным и смелым. Грейсон стал таким, как хотел его отец.

Вдруг он удивился: почему он все еще здесь? Ему это не нужно, он этого не хочет. Возмутительное поведение, странствование по свету со свитой прихлебателей — и вот теперь она самозабвенно возится с какой-то собакой, которая неминуемо издохнет. И в эту минуту он окончательно понял, что ему нужна не такая жена.

Ему нужен упорядоченный мир, серьезная работа, теплый спокойный дом, куда хотелось бы возвращаться по вечерам. Ему нужна жизнь, которую он строит вот уже пятнадцать лет.

Но сердцебиение не прекращалось, и он резко повернулся и со злостью бросил в огонь полено.

Когда больше уже ничего нельзя было сделать, Маргарет и Софи, усталые, прислонились к стене. Потом Маргарет ушла, и когда Софи сказала ему, что ей больше ничего не нужно, он долго смотрел на нее, говоря себе, что он должен уйти. И он заставил себя уйти.

Он медленно брел по улице, возвращаясь в отель и заполнив свой ум настороженной пустотой. Он сосредоточился на узкой кровати в ограниченном пространстве номера. Ему пришлось воспользоваться маленьким тазиком, имевшимся в его комнате, пока ванна в конце коридора наполнялась горячей водой.

Он раздраженно скривился, а потом его губы сжались, когда воспоминания овладели им, напоминая о давних днях в мансарде, где он впервые увидел грязные коридоры и общие ванные, в которых ржавая вода текла тонкой струйкой, и познакомился с разными мошенниками, которые украли бы у него бритву с такой же легкостью, с какой воспользовались бы ею, чтобы перерезать ему горло. Хорошо, что в шестнадцать лет ему не очень часто приходилось бриться.

Он попробовал рассмеяться собственной шутке, но ничего не получилось.

Он направился в маленькую гардеробную при номере, чтобы переодеться, и обнаружил, что у него осталась последняя пара брюк и одна рубашка.

Его охватило отчаяние, но не из-за отсутствия одежды. Слишком много воспоминаний. Его жизнь как-то вдруг вышла из повиновения.

С таким положением дел нельзя мириться. Но чего же он хочет? Что он хочет от Софи? Ответа у него не было.

Он всегда был человеком быстрых решений. Однажды приняв решение, он претворял его в жизнь и шел дальше. Но с тех пор как приехала Софи, он постоянно метался, не зная, на каком решении остановиться: жениться на ней или расстаться навсегда?

Он снова вышел из «Вандома», намереваясь отправиться в свой клуб. Он не желал думать ни о Софи, ни о собаке, ни о прошлом.

Но, сам того не желая, он свернул к «Белому лебедю», словно бабочка, летящая на огонь.

Софи все еще ухаживала за собакой, и вместо того чтобы ехать в клуб, он пошел в свою контору в «Белом лебеде» поработать. Но никак не мог сосредоточиться. Он то и дело оказывался перед дверью в подвальное помещение.

Софи сидела в потоке света, который проникал в комнату через маленькое окно под потолком. Он смотрел, завороженный, как она прикасалась к собаке — легко, нежно. Ее пальцы скользили по шкуре на собачьем лбу, единственном месте, не пострадавшем от побоев. Она сейчас забыла о своих пальцах, которые каждый музыкант должен беречь.

Очень тихо, так, что Грейсон не мог ничего расслышать, она что-то шептала собаке, поглаживая ее по голове. Но он понял. Почему-то он понял — она действительно верила, что вылечит эту собаку. Бездомную. Искалеченную. Умирающую.

Он прошел в дальний конец прачечной. Софи оглянулась на него, в глазах ее стоял молчаливый вопрос. Он встретил ее взгляд решительно, подвинул к ней стул и сел рядом. Она коротко улыбнулась, взглянув на него устало, но признательно. И снова повернулась к собаке.

Больше Грейсон от нее не уходил.

День подходил к концу, когда по лестнице в прачечную спустилась мачеха Софи.

— Софи, ты здесь?

Софи обернулась, а Грейсон встал.

Патриция Уэнтуорт была, несомненно, красивой женщиной, гораздо моложе своего мужа и немногим старше самой Софи. Она стояла в дверях, одетая в темно-синее платье из тафты, под цвет глаз, и в дорогую синюю с коричневым шаль, похожую на кашемировую. Волосы у нее были цвета ночи, кожа белая и чистая, как миска со сливками. Грейсон видел ее всего один раз, еще до того, как она вышла за Конрада Уэнтуорта. Но, выйдя замуж, она покорила своей красотой бостонское общество и посещала самые изысканные светские приемы.

Патриция скривилась, обходя груду грязных полотенец, ее вышитый бисером ридикюль закачался на запястье. — Господи, что ты здесь делаешь?

Ни приветствий, ни объятий.

— Здравствуй, Патриция, — отозвалась Софи, и во взгляде ее мелькнуло что-то мрачное и страдальческое. Но это быстро исчезло, и осталась только улыбка. — Ты привела с собой девочек? — спросила она.

Патриция пошла к ней, стуча каблуками. Она куталась в шаль, словно защищалась от сумрака, царившего в прачечной.

— Нет, я не привела девочек. Ах, мистер Хоторн, я не заметила, что вы здесь!

— Здравствуйте, миссис Уэнтуорт, — отозвался он, коротко кивнув.

Патриция кокетливо поправила прическу, и ее губы растянулись в заученной улыбке.

— Сто лет вас не видела.

— С тех пор, как вы заходили в Хоторн-Хаус к моей матери, — ответил он холодно. Патриция Уэнтуорт не принадлежала к числу симпатичных ему людей.

— А, да. Ваша мать. — Патриция, судя по всему, утратила всякий интерес к разговору. — Как она?

— Хорошо. Хотя в последнее время ей немного нездоровится.

— Не может быть! — Брови ее удивленно приподнялись. — Могу поклясться, что я видела Эммелайн в понедельник. — Она улыбнулась и вздохнула. — Она прекрасно выглядела в платье из персикового шелка с простой вставкой из брабантских кружев и чудной шляпке из снежно-белой шерсти, отороченной мехом.

Он растерянно посмотрел на нее.

— Вы видели мою мать в понедельник?

Патриция положила на пояс руку в перчатке.

— Ну да. Вид у нее был потрясающий. Она явно не была больна.

— Вы, наверное, ошиблись. Она была дома. — Он чувствовал на себе вопросительный взгляд Софи и не мог сдержать тяжелого стука в висках.

— Ну, — задумчиво протянула Патриция, — мне показалось, что это была она. — Она покачала головой и рассмеялась. — Хотя, Может быть, и нет. — Потом она обратилась к Софи: — Девочки не могли прийти, потому что они очень заняты всем тем, чем обычно заняты юные леди. — Она осеклась. — Хотя я вечно забываю, что ты была слишком занята своей музыкой, чтобы уделять внимание… обычным сторонам жизни юной леди.

Он увидел, что Софи насторожилась.

— Ты всегда играла, играла, играла. — Она смерила Софи презрительным взглядом. — Конечно, у моих девочек нет никакого таланта, если говорить о музыке. А у тебя его так много. Иногда я думаю, кому больше повезло — тебе с твоим талантом или моим девочкам с их календарем, до отказа заполненным всякими приглашениями. — Она поцокала языком, — Кажется, ты считаешь, что выступать за деньги — вполне стоящая вещь. Особенно теперь, когда мы все видели ту статью в журнале.

— Вы ее видели?

— Ну конечно.

— И отец тоже видел?

— Разумеется. — И больше ни слова. Грейсон заметил, как щеки Софи вспыхнули.

— Что он думает об этом? — спросила она с любопытством.

Патриция улыбнулась так, что стало ясно — она знает, как расстроена ее падчерица.

— Об этом ты спроси у него самого, дорогая. Я ни в коем случае не хочу быть такой самонадеянной, чтобы говорить за него.

— Естественно, — отозвалась Софи с натянутой улыбкой.

— Хватит об этой статье. Я пришла узнать, будешь ли ты на приеме. Я знаю, что вчера вечером ты говорила с отцом. — Она изящно покачала головой. — Нет, я не удивлена. У тебя всегда была сильная воля. Но приглашения разосланы, и ничего нельзя отменить. А что о нас подумают, если не придут почетные гости?

— Почетные гости? — недоуменно спросила Софи. Грейсон бросил на Патрицию сердитый взгляд.

— Гость, гости. Я всегда говорю: в тесноте — не в обиде. — Патриция посмотрела на Грейсона и с вызовом подняла бровь. — Вы тоже будете, мистер Хоторн?

— Да, — нехотя буркнул он.

Но Патриция не обратила внимания на его тон, потому что в этот момент увидела то, что лежало на полу.

— Господи! Что это случилось с собакой? — ахнула она. Софи взглянула на животное.

— Ее избили. — Улыбка Патриции исчезла.

— Почему меня не удивляет, что ты сидишь в подвале и ухаживаешь за окровавленным животным? — раздраженно проворчала она.

Они смотрели друг на друга и молчали, пока Патриция не повернулась и не выскочила из прачечной, прижимая ко рту кружевной платочек.

Едва дверь наверху захлопнулась, из Софи словно выпустили воздух.

— Я тоже рада была повидаться с тобой. Патриция, — проговорила она, обращаясь к пустой лестнице.

Грейсон покосился на закрытую дверь и повернулся к Софи. Нос у нее покраснел, прическа давно рассыпалась, но сейчас он сознавал одно — он ее хочет. Хочет обнимать ее, целовать. Провести пальцами по ее телу, чтобы она захотела его так же сильно, как он хочет ее.

— Софи, — Грейсон попытался обуздать свое тело железной волей, — вам нужно отдохнуть. Вы уже несколько часов с ней возитесь.

— Нет, — прошептала она, коснувшись единственного здорового места на лбу собаки.

Грейсон схватил ее за плечи и, ласково повернув: к себе, отвел волосы с ее лица.

— Дайте ей спокойно умереть.

Она с вызовом посмотрела ему в глаза.

— Нет! Я должна ее спасти. — И отстранилась от него.

Ее слова вертелись у него в голове. «Я должна ее спасти». Грейсон сомневался, что собака дотянет до утра.

Но немного позже, когда измученная Софи уже засыпала на своем стуле, собака открыла глаза.

Грейсон был потрясен. Некоторое время он сидел неподвижно и не отрываясь смотрел на собаку. Сердце у него сильно билось. Он протянул к ней руку — так осторожно, как будто от его прикосновения собака могла рассыпаться в прах. Пес с явным усилием обнюхал его пальцы и лизнул руку.

Дрожь пробежала у Грейсона по спине, в голове у него промелькнуло воспоминание о корзинках Софи, наполненных едой, о ее детских попытках спасти его — так же как теперь она спасала собаку.

Рука у него слегка дрожала, когда он положил пальцы на то место на собачьем лбу, к которому все время прикасалась Софи.

— Как ты думаешь, сумеет ли она спасти и меня? — раздался его шепот в тихой комнате.

Тихий стон вырвался из его груди, он выпрямился и провел рукой по лицу. Он ни за что не позволил бы кому-либо узнать о страхе и смятении, которые охватили его, когда отец услал его из дома. Не амбиции сделали его богатым, а отчаянное желание никогда больше не голодать и не жить в дешевых отелях. И не испытывать страх. Он ни за что не позволил бы кому-либо узнать, что до сих пор иногда просыпается по ночам в холодном поту, что кожа у него горит при воспоминаниях о прикосновениях крыс к его ногам. И — одиночество. Сравниться с голодом могло только это ужасное одиночество.

Он преодолел все это. Сейчас у него под рукой сколько угодно еды и много денег в банке. Он совладал со своими страхами. Он преуспел.

Но в последние дни по какой-то непонятной причине прошлое воскресло, и он только и делал, что предавался воспоминаниям, переводя часы назад, к тому времени, когда думал, что не выживет.

Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и прикоснулся к щеке Софи, смущенный теми чувствами, которые вызвала в нем ласка собаки. Когда она, вздрогнув, проснулась, он молча показал на собаку.

Софи отвела волосы с лица и ахнула. Собака тихо взвизгнула и попыталась завилять хвостом — едва заметно, но и этого было достаточно.

И тут из глаз Софи полились слезы. Она обняла Грейсона и поцеловала его прямо в губы.

— Ах, Грейсон! Мы ее спасли, — прошептала она, а потом осторожно прижалась лицом к собачьей шее.

Он вскочил со стула. Софи звала его, но он, не слыша ее, бросился вверх по лестнице, думая лишь о том, чтобы уйти.

Он направился прямиком в спальню, которую с некоторых пор считал своей. Но, неожиданно увидев вещи Софи среди своих, замер на месте. Как будто они уже живут вместе. Его лучшие высокие сапоги все еще стояли там, где он оставил их перед ее приездом. Ее прозрачный ночной пеньюар был беспечно переброшен через спинку стула, бумаги беспорядочно разбросаны на его столе.

Постель была не застелена, ящики наполовину открыты, ее белье валялось на кровати. Увидев это, он вспыхнул. «Это я от негодования», — сказал он себе, не желая признаться, что интимность этого беспорядка подействовала на него совсем в ином смысле.

Конечно, ему следует отправиться в отель или в клуб. Может быть, даже к Лукасу в его холостяцкую квартиру, чтобы глотнуть бренди. Но он знал, что не сделает этого. Захлопнув дверь, он стянул с себя рубашку и пошел к вместительному шкафу, где висела его одежда. Теперь он уже не удивился, увидев, что ее платья висят рядом с его костюмами, платья из мягкого бархата и атласа рядом с костюмами из плотной шерсти.

За эти годы у него было много женщин. Но он никогда не оставлял их до утра. Он предпочитал просыпаться утром один. Он никогда не возбуждался при виде интимных принадлежностей женского туалета. При виде женской одежды, смешанной с его одеждой. Он вырос в доме, полном мужчин, — матери запрещалось входить на мужскую половину дома.

Грейсон с усилием выбросил все это из головы, выбрал чистую рубашку, бросил ее на кровать, пошел в свою личную ванную комнату и повернул кран. Горячая вода, от которой исходил пар, быстро наполнила тазик. Грейсон взбил пену, достал свою самую острую бритву, провел ею по ремню, висящему на стене, и принялся за бритье. Привычные движения помогли ему успокоиться. Порядок. Состояние, в котором и должен находиться мужчина.

Узел напряжения рассасывался.

Пройдясь бритвой по лицу, он уперся ладонями в раковину и наклонился к фарфоровому тазику.

Что она с ним делает?

Как могло случиться, что его упорядоченный мир внезапно словно перевернулся?

Но когда Грейсон поднял голову, то увидел в зеркале не свое отражение — он увидел Софи, стоящую в дверях.

— Я беспокоилась, — прошептала она каким-то странно хриплым голосом. — Вы ушли так неожиданно.

— Это лишнее.

У него мелькнула мысль, что он голый по пояс, и он заставил себя отвести от нее взгляд, потому что ему хотелось крепко обнять ее и зарыться лицом в ее волосы. И заставить пообещать, что она никогда больше его не покинет.

Пробурчав что-то себе под нос, он снова стал бриться. Но опять прервал это занятие, потому что Софи подошла к нему ближе.

— Есть что-то невероятно интимное в зрелище бреющегося мужчины.

Рука его напряглась.

— Я бы сказал, что немногие незамужние женщины, по крайней мере определенного типа, видели бреющегося мужчину.

Предполагалось, что его тон устрашит ее. Но Софи только засмеялась, протянула руку и провела пальцем по белой пене, оставив на его щеке полоску.

— Я не принадлежу к этому определенному типу, Грейсон. — Она стала серьезна. — Давно уже не принадлежу. Он быстро повернулся к ней.

— Вы хотите сказать, что были близки с мужчиной? — Она пожала плечами:

— Ну, не совсем. Я, в общем, никого не видела за бритьем, только вас.

Он наморщил лоб.

— Когда вы были моложе. Помните? И он вспомнил. И увидел все совершенно ясно. Софи, в ожидании стоящую в дверях его комнаты в Хоторн-Хаусе, ей всего восемь лет, а он делал вид, что ему необходимо бриться регулярно. На ней было платье с чрезмерным количеством рюшечек, коленки были исцарапаны, без сомнения, от попыток поиграть на улице в стикболл с мальчишками. Софи всегда хотелось делать все, что делали другие дети. Но другие дети не хотели с ней играть.

Понимали ли они, что она на них не похожа? Что она более ловкая? Более сообразительная? Или их отталкивали платья с рюшечками, в которые ее одевала мать, и превосходство, с которым она держалась?

— В то время вы не были столь щепетильны.

— Мне было шестнадцать лет.

— Вы были смешным.

Он рассердился и посмотрел на ее губы. Они раскрылись, и кровь его побежала быстрее, когда он перевел взгляд ниже. Взяв полотенце, он стер с лица пену, и хотя и велел себе отвернуться, но не удержался, отбросил полотенце и, протянув к ней руку, коснулся ее губ, слегка, кончиками пальцев — ее таких нежных губ.

Губы эти шевельнулись, что-то беззвучно проговорив.

— Вот как? — шепотом спросил он.

Она смущенно взглянула на него из-под ресниц.

— Я был смешным? Всегда? — Он ждал ее ответа, ему нужно было его услышать. Она улыбнулась.

— Да. Но вы были не только смешным. Вы были сильным и добрым.

Его пальцы скользнули к ее волосам и зарылись в них. Он обнял ее, словно в ней было его спасение, и крепко прижал к груди. Ему хотелось выругаться, хотелось поглумиться в ответ на ее слова. Это слабость, что они его тревожат. Он это понимал. Но слова эти так много значили для него!

— Софи, — нежно шепнул он ей на ухо.

Ее пальцы распластались на его груди. Он откинул ее голову и заглянул в глаза. Он хотел так много, но не знал, с чего начать. Слова, сформировавшись в голове, исчезали как дым прежде, чем он успевал их ухватить. Он знал только, что не может ее отпустить.

Решение принято. Он на ней женится.

Потом он поцеловал ее — медленно, нежно, пока она не застонала. И он отбросил все сомнения. Проведя рукой по ее спине, он почувствовал, что Софи дрожит. Его поцелуй стал требовательным. Она раскрылась ему навстречу, подняла руки и обвила его шею. Она прижималась к нему так, словно тоже не хотела его отпускать.

При мысли об этом он испытал удовлетворение. После всех этих лет она не была к нему равнодушна.

Он ощутил ее дыхание. Словно апельсины зимой. Восхитительное, сладкое, но не каждому дано было его попробовать.

Он провел руками по ее бедрам, потом положил ладонь на грудь. И от этого прикосновения все изменилось.

— Нет, — выдохнула она, отпрянув от него и яростно сверкнув глазами.

Но вдруг она так же быстро успокоилась, словно перевернула страницу книги и стала другим персонажем.

— Итак, Грейсон, — прямо-таки промурлыкала она, хотя голос ее слегка дрожал, — вы у нас приличный человек. Сомневаюсь, что нужно объяснять вам, что мне не следует стоять с вами, полуголым, в ванной. Я просто хотела поблагодарить вас за то, что вы помогли мне с собакой. Это очень мило, я сама ни за что бы не справилась.

Она не стала дожидаться ответа и ушла так же неожиданно, как появилась, оставив его в одиночестве созерцать пустой дверной проем. Что за человек Софи Уэнтуорт?

Он повернулся и увидел в зеркале свое отражение. Что он за человек?

Когда-то жизнь была иной. Когда-то он попытался бы спасти эту собаку. Но жизнь изменилась, и вместе с ней изменился и он. Она приписывала ему хорошие качества, которыми он не обладал. Он никого не спас.

Он бросил бы эту собаку подыхать — и никогда не узнал бы, что тех, кто смертельно ранен, можно спасти.

Глава 7

Софи была в приятном предвкушении, разглаживая широкие складки своей юбки из тафты. Она стояла в роскошном доме своего отца, заполненном представителями бостонской элиты, которые пришли сюда, чтобы ее увидеть.

Прием в ее честь.

Она поискала среди присутствующих Грейсона и нахмурилась, поймав себя на этом. Она ведь надеялась, что он не придет. В ванной «Белого лебедя» он совершенно вывел её из себя. Поцеловал ее. Приласкал.

С величайшим усилием ей удалось наконец восстановить разрушенную стену из независимости и бесчувственности, которой она себя давно окружила. Нельзя, чтобы эта стена снова пала.

Собираясь на прием, она уделила много внимания своей внешности. Роскошное платье, хотя и строгого фасона, с высоким воротником, длинными рукавами, лайковые белые перчатки, сидящие на ее руках как вторая кожа. Она не слишком заботилась о том, что о ней думают. Но сегодня решила быть на высоте. Сегодня ей хотелось, чтобы отец ею гордился.

Пройдя через холл, отделанный итальянским мрамором, она устроила себе маленькую экскурсию по дому. Всюду сверкали хрустальные люстры. Свечи пылали в бронзовых канделябрах ручной работы, привезенных из Франции. Королевская роскошь. Для ее отца годится только все самое лучшее.

Софи часто думала, что ее отцу следовало родиться королем. Не имея прославленной родословной, он чрезмерно выставлял напоказ свое богатство. В детстве мать говорила, что он сделал такие огромные деньги на пароходах, что даже самые родовитые, пуритански настроенные бостонцы не могли уже смотреть на него свысока.

Софи пошла дальше, но ее попытки углубиться во внутренние покои оказались делом не легким, потому что каждый хотел с ней поздороваться, расспросить о путешествии либо высказать свое мнение по поводу статьи в «Сенчури».

И еще мужчины. Каждый мужчина, каким бы он ни был, устремлялся за ней. Мужчины, не так давно еще мальчишки, не обращавшие на нее никакого внимания, теперь мечтали потанцевать с ней или хотя бы перекинуться парой слов.

Вечер, кажется, удастся. Она дома, и, судя по всему, бостонцы ее обожают.

Проходя по залу, она увидела человека, на которого несколько минут назад указала ей мачеха. Найлз Прескотт, с серыми волосами, зачесанными назад, и морщинами на лице, которые его даже красили, был уже много лет дирижером Бостонского концертного зала. Он был близким другом ее матери. Слишком близким, как шептались за их спинами. И еще это был тот самый человек, который отдал обещанный ей сольный дебют другому музыканту.

Софи зажмурилась, вспомнив убийственное объявление о том, кто будет играть соло на Большом дебюте. Концертный зал был заполнен учащимися и их родителями. Найлз Прескотт стоял на возвышении. Софи с нетерпением ждала, когда же наконец назовут ее имя и она встанет, поднимется на сцену, а публика будет оглушительно ей аплодировать. Вся ее жизнь была посвящена этому моменту.

У Софи вспыхнули щеки при воспоминании о том, как она все-таки встала, не успев сообразить, что объявили не ее имя. Потом увидела своего главного соперника, гордо направлявшегося к сцене с торжествующей улыбкой. Вспомнила свою растерянность и пустоту, поселившуюся у нее в сердце.

Потом дирижер сказал ей всего несколько слов. Но и их было достаточно. «Я не верил, что ты сможешь сыграть Баха».

Ложь.

Софи знала, что никакого отношения к Баху это не имеет. Она подумала о своей матери и об этом человеке. Обещания, которые он давал, — обещания, которые больше не нужно было выполнять, потому что ее матери уже не было в живых.

Но, даже зная все это, Софи впервые в жизни усомнилась в своих способностях. Действительно ли это ложь, вдруг спросила она себя, и эти коварные мысли постепенно вытеснили уверенность, с которой она готовилась к концерту.

Бах всегда был ее любимым композитором. Утратив возможность дебютировать, на что она очень сильно рассчитывала, она начала размышлять о том, правильно ли она играет.

Она уехала в Германию, в Лейпцигскую консерваторию, где записалась на четырехгодичный курс обучения. Она анализировала и изучала, практиковалась и играла, пока не прошла все классы и не научилась всему, чему могли научить ее тамошние профессора. Тогда наконец она дебютировала — в Амстердаме, а не в Бостоне. И потерпела полное крушение.

Ей было не по себе. Приняли ее холодно, и она ежилась, читая утром заметки, в которых описывалось безвдохновенное выступление очередного вундеркинда. Но все изменилось, когда она придумала новую манеру поведения на сцене. Сверкающую и ослепительную. С драгоценностями и туалетами.

Пусть это не Бах, но поначалу она всем нравилась.

Немного раньше, в начале вечера. Патриция сказала, что Найлз хочет ее видеть. Софи представить себе не могла, что ему нужно, и не слишком хотела это узнать. Она еще не готова встретиться с ним, несмотря на то что прошло столько лет.

Ей как-то удалось проскользнуть мимо толпы гостей и убежать, и неожиданно она нос к носу столкнулась с Брэдфордом и Эммелайн Хоторн.

— Малышка Софи, — снисходительно проговорил Брэдфорд, целуя ей руку, словно был придворным эпохи Возрождения.

Это был высокий, представительный джентльмен с широкими плечами. Он умел быть обворожительным, но она слишком хорошо помнила, как бессердечно он бросил Грейсона на произвол судьбы. Тогда она его возненавидела и до сих не могла заставить себя простить его.

— Ну что ты, Брэдфорд, — улыбнулась Эммелайн, протягивая руки Софи, — она уже не маленькая девочка. — Она сердечно обняла ее, а потом отодвинула от себя. — Она выросла и стала красивой молодой женщиной.

Эммелайн была мягкой и мечтательной, возраст придавал ей изящество и достоинство, недоступные юности. Мать Софи была скорее симпатичной, чем красивой, и Софи всегда дивилась воздушной привлекательности Эммелайн.

Старшая женщина улыбнулась еще ласковее.

— Я уверена, ваша матушка гордилась бы вами. Мне ужасно жаль, что ее здесь нет и она не видит, каким вы пользуетесь успехом.

Софи почувствовала, как в горле у нее появился мучительный комок, и внезапное желание, чтобы мать оказалась сейчас рядом с ней, было таким сильным, что она чуть не заплакала.

— Благодарю вас, миссис Хоторн, — с трудом проговорила она. — Это очень много значит для меня. Но тут их разговор прервали.

— Софи! — воскликнула какая — то женщина, направляясь к ним в облаке мерцающих юбок и сверкающих драгоценностей. — Не смотри же так удивленно, — добавила она и потом нелепо поцеловала воздух у обеих щек Софи.

Софи не сразу поняла, что эта женщина — Меган Робертсон. Меган была ниже ее ростом и как-то чувственно округла, с темно — каштановыми волосами, причесанными в виде массы локонов и завитков, и большими карими глазами. Превратившись во взрослую женщину, она стала очень привлекательна — именно таких женщин любил изображать Рубенс на своих полотнах. Но когда ей было восемнадцать, ее звали милочкой, и это она дебютировала вместо Софи.

— Здравствуй, Меган, — спокойно отозвалась Софи, с отвращением ощутив былую неуверенность, словно не прошло с тех пор пяти лет. Пришлось напомнить себе, что она все-таки добилась успеха.

Меган поспешно поздоровалась с четой Хоторн, которые сразу же откланялись, оставив молодых женщин вдвоем. Меган круто повернулась к Софи:

— Ты должна пройтись со мной! Все только и говорят, что о тебе, и я хочу представить тебя гостям.

Она взяла Софи под руку, словно они все еще были девочками, и потащила по коридору, заглядывая по пути во все комнаты. Софи не знала, что и думать об этой девушке, которая всегда была ее соперницей, всегда хвасталась, что в один прекрасный день возьмет над ней верх. А теперь, спустя пять лет, она что же, пытается быть доброй?

Софи даже фыркнула от удовольствия, что эта некогда столь популярная девица хочет теперь подружиться с ней. Но теперь они уже не дети, а взрослые люди

— Ты помнишь Джеймса Уиллиса? — поинтересовалась Меган, махнув рукой какому-то человеку, а потом притянула Софи к себе. — Джеймс, золотце, ты ведь помнишь нашу Софи, да?

— Конечно. — Человек этот был одет в дорогой, но слегка помятый вечерний костюм, и вся истраченная им помада не смогла обуздать хохол у него на макушке. — Сколько лет, сколько зим!

Губы Софи растянулись в озорной улыбке.

— Да, сколько лет, сколько зим. Мы не виделись с тех. пор, как ты сунул лягушку мне за воротник.

Джеймс вспыхнул и стал ярко-красным, а Меган расхохоталась, Она похлопала Джеймса веером по рукаву.

— Этого не было, — буркнул он.

— Насколько я помню, — отозвалась Софи, — тогда не обошлось без тебя, Меган.

— Ах да! — Меган рассмеялась и потащила Софи дальше. — Как же я забыла! Ты так корчилась и бесилась, точно тебя подстрелили. Ты всегда была прекрасной актрисой. — Она подняла руку. — Томас! Томас Реддинг! Посмотри, кто со мной.

Софи чуть не заскрипела зубами. Напрасно она надеялась, что Меган стала добрее.

Томас Реддинг был высоким худым человеком. Все детство он провел за чтением книг, и круглые очки составляли такую же неотъемлемую часть его лица, как и нос. Софи знала, что за это время он стал очень уважаемым членом совета.

Он с официальным видом поклонился ей и взял за руку.

— Мисс Уэнтуорт, я очень рад снова видеть вас. И должен добавить, что фотографии в журнале ничуть вам не польстили.

Меган потащила Софи дальше, предоставив Томасу целовать воздух вместо руки Софи.

— Он теперь такой напыщенный. Хотя он, конечно, прав. Ты просто великолепна. Кто бы мог сказать, что малышка Софи превратится в такую красавицу? — Она окинула взглядом комнату. — Ой, смотри, вон Грейсон Хоторн. Ты, конечно, помнишь его?

Софи резко остановилась, сердце у нее замерло. Он стоял в гостиной, его черные волосы блестели при свете хрустальной люстры, белый вечерний галстук был туго накрахмален, черный фрак подчеркивал широкие плечи. Хотя он был окружен людьми, но стоял как бы в стороне от толпы. От него исходило ощущение силы, которая и притягивала людей, и заставляла их настораживаться.

Как всегда, он был потрясающе хорош собой, но в то же время именно его ей хотелось видеть меньше всех — после поцелуя в ванной. Вспомнив об этом поцелуе, она задрожала. Одного поцелуя было мало.

И все же, спустя столько лет, он притягивал ее, как никто другой. Во время ее турне по Европе за ней ухаживали принцы и дипломаты, но только Грейсон занимал ее мысли. Повезло же ей заинтересоваться человеком, в котором было столько же веселого, сколько в брызгах холодной воды в облачный зимний день. При мысли о совместной жизни с ним она передернулась от отвращения. В восемь часов Грейсон уже лежит в постели, и, конечно, в ногах у него горячая грелка, а на голове теплый ночной колпак.

Разве не так?

Она подумала о его поцелуе, почувствовала, как предательский жар вспыхнул где-то внизу, и внезапно усомнилась.

Но тут рядом с ним возникла Патриция, дерзко положила руку ему на плечо и что-то сказала. Софи сжалась, когда ее мачеха улыбнулась и придвинулась к нему еще ближе. Они поговорили немного, но вдруг Грейсон поднял голову, слово почувствовав ее взгляд, и их глаза встретились.

Казалось, прошли века, так долго он смотрел на нее, но наконец он высвободил руку. Мачеха быстро поняла, куда он направляется, и в ее синих глазах промелькнуло злорадство. Она резко отвернулась.

— Грейсон! — окликнула его Меган. Софи тут же двинулась в противоположную сторону, но с виду слабосильная Меган обладала железной хваткой.

— Посмотри, кого я веду, — проворковала она. — Когда ты видел нашу маленькую Софи в последний раз?

Грейсон не удосужился даже взглянуть на Меган. Он окинул Софи чувственным, волнующим взглядом.

— Не далее как вчера. — От этих слов Софи показалось, будто он правел пальцами по ее спине.

Меган удивленно распахнула глаза:

— Вчера? Ты уже видел Софи после ее возвращения? — Она покачала головой и рассмеялась: — Хотя что же тут странного? И чем же она занималась? Бродила вокруг твоего дома и ждала тебя, как всегда?

Смысл ее слов не сразу дошел до Софи, но уже через секунду она почувствовала, как от смущения щеки ее жарко вспыхнули. Грейсон сердито посмотрел на низкорослую женщину.

— По правде говоря, это я ждал, когда вернется мисс Уэнтуорт, — произнес он тоном, от которого у Софи побежали по коже мурашки.

Меган посмотрела на него, потом на Софи.

— Вот как, — протянула она, страшно заинтригованная. Софи тяжело вздохнула. Меньше всего ей хотелось, чтобы Меган решила, будто между ними что-то есть. Ведь тогда она непременно вцепится в эти слова и из вредности найдет способ ей отомстить.

Но прежде чем было сказано еще хоть одно слово, их окружила группа мужчин.

— Мисс Уэнтуорт!

— Софи!

— Вы как видение!

— Мечта! — Знакомые слова подействовали на Софи как бальзам, и ее раздражение сразу прошло. Она забыла о Меган, заулыбалась, а потом просто засияла улыбками, увидев, как на щеках Грейсона перекатываются желваки. Он оглядывал всех мужчин с таким видом, словно прикидывал, какие именно кости у кого из них легче всего переломать.

Но, заметив ее лукавую улыбку, он поднял бровь и небрежно прислонился к дорической колонне, словно говоря: в эту игру играют только вдвоём.

В ответ она чуть не фыркнула. Грейсон Хоторн может поиграть секунду-другую, а на третью возьмет и задушит кого-нибудь. Скорее всего ее.

— Джентльмены, джентльмены, — проворковала она, надевая знакомую роль, как бархатный плащ. — Это ты, Дикки Уэбстер? И Девон Блай. Господи, да это Уэйд Ричмонд! Каким же ты стал красавцем!

Они с самодовольным видом одергивали свои сюртуки, приглаживали волосы и были похожи на напыщенных павлинов. Грейсон, скрестив на груди руки, взирал на эту сцену с мрачным удовольствием.

Но Меган не испытывала никакого удовольствия.

— Конечно, все вы помните друг друга, — проговорила она с натянутой улыбкой. — Разве мог кто-то из нас забыть Софи? Особенно после того памятного дня, когда мы все услышали ее голос на граммофоне. Впрочем, это была глупая детская игрушка, играющая в глупую детскую игру. Но мы тогда повеселились.

Дик Уэбстер и Девон Блай понимающе засмеялись. Грейсон встретился взглядом с Софи и отступил от колонны, внезапно насторожившись. Меган оглядела всех по очереди, и глаза ее при свете люстры блестели, как драгоценные камни.

— Ты ведь помнишь тот день, Софи? — промурлыкала она, и голос ее прерывался от едва скрываемого восторга.

Сердце у Софи гулко застучало. Помнит ли она? Да могла ли она забыть? Детская шалость, но из тех, что больно ранили девочку, которая не знала, как нужно плыть по ненадежным водам детства и заводить верных друзей. Музыку она понимала всегда. В музыке есть смысл. Но детские игры и грубые шутки приводили ее в недоумение и причиняли боль.

Она понимала, что не должна обижаться. Сейчас она повзрослела, и ей следовало оглянуться назад, в свое детство, и посмеяться. Но она не могла забыть, как Меган подбила ее произнести в медную разговорную трубу очень важные для нее, Софи, слова. А потом Меган взяла и завела эту машину в присутствии их сверстников, в том числе и Грейсона. Все очень смеялись. Больше всего Софи задело, что ее слова услышал Грейсон. Но самое ужасное, что он ничего не сделал! Только наблюдал.

Почему он промолчал?

Софи отмахнулась от этого вопроса, и сверкающие хрустальные огни перестали расплываться, а она почувствовала себя последней дурой, все еще переживающей из-за глупой детской выходки.

Она посмотрела на Грейсона, отчаянно стараясь не покраснеть, потом перевела безмятежный взгляд на Меган.

— Я ничего не помню, дорогая. — И она рассмеялась своим особым заученным смехом, звучавшим нежно и вкрадчиво.

— Вот как? — Меган удивленно подняла брови. — Если бы я смогла найти эту говорящую машину, я бы завела ее, и ты бы все вспомнила. Ты, конечно, посмеешься над тем какими мы были тогда глупыми. Интересно, что с ней сталось? Кажется, с тех пор я ее больше не видела.

Софи отчаянно хотелось думать, что эта машина никогда больше не найдется.

Этот-то момент и выбрала Патриция, чтобы подойти к ним, ведя за собой дирижера. Он по-прежнему был высок и элегантен. Софи захотелось крепко зажмурить глаза, но она вспомнила о своей матери, и это помогло ей смело встретить его взгляд.

Мачеха. Найлз. Меган. Грейсон. Внезапно она почувствовала себя гадким утенком, каким была всегда, неловким и прилагающим отчаянные усилия, чтобы удержаться на поверхности и чтобы окружающие не заметили этих усилий.

— Софи, — мелодично произнесла Патриция, — ты ведь помнишь мистера Найлза Прескотта, да? — Она улыбнулась дирижеру. — Мне сказали, что он очень известен в музыкальном мире.

— Мисс Уэнтуорт, — с официальным видом поклонился тот, словно они были едва знакомы.

Сколько раз приходил он в «Белого лебедя» пить чай! Сколько раз потчевал ее мать удивительными историями о годах, проведенных им в Европе в качестве музыканта! О годах, когда он дирижировал оркестром, исполняющим произведения Баха. Софи тогда впитывала каждое слово, очарованная его блестящей жизнью.

Если бы се мать не проводила столько времени с этим человеком, может быть, ее отец и не влюбился бы в Патрицию?

Дирижер выпрямился и, встретившись с ней взглядом, внимательно всмотрелся в нее серыми глазами.

— Очень рад снова видеть вас. Я читал статью в «Сенчури» и был так же заинтригован, как и весь мир.

— Благодарю вас, мистер Прескотт. Я вижу, вы процветаете. — В голосе ее невольно прозвучала горечь. — Надеюсь побывать на концерте в концертном зале до того, как в мае уеду в Европу.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как насторожился Грейсон. Это смутило ее, ведь он наверняка будет рад до смерти, когда она уедет из «Белого лебедя».

Но дирижер прервал ее размышления.

— Я, право, считаю, что вы могли бы оказать нам честь и дать здесь концерт. Пора уже одаренным родным дочерям Бостона официально выступать в нашем городе.

Сердце у нее подпрыгнуло и забилось, гулкие удары его наполнили ее всю, словно удары колокола. Играть в Бостоне. Стоять на сцене концертного зала под устремленными на нее огнями. Сколько раз она мечтала об этом!

Но этого не будет. Поздно. Она не станет играть для жителей Бостона, потому что, как выразилась Диндра без особого изящества, это будет для них как кость в горле. Она вернулась сюда для того, чтобы укрепить отношения с отцом, а не испортить их окончательно.

— Боюсь, это невозможно, — вздохнула она. Дирижер насторожился, Патриция задохнулась от злости. Взгляд Грейсона выразил одобрение.

Софи очень хотелось отойти от них, и она ухватилась за первую же возможность.

— Ах, смотрите, — воскликнула она, — кажется, пора идти обедать!

Патриция оглянулась. Действительно, лакей объявил, что кушать подано. Не говоря ни слова, она подобрала юбку и быстро направилась в столовую.

Дирижер сделал еще одну попытку.

— Возможно, мне удастся переубедить вас. — Он протянул ей руку. — Вы позволите мне сопровождать вас к столу?

Но тут вперед выступил Грейсон и с видом собственника взял Софи под руку.

— Сегодня я поведу мисс Уэнтуорт к столу. — Найлз растерянно топтался на месте, но тут, как всегда вовремя, появилась Меган.

— Найлз, дорогой, будьте любезны, проводите меня в столовую. Я что-то нигде не вижу мужа.

Дирижер пожал плечами и, кивнув, предложил руку Меган.

Едва все ушли, Софи высвободила руку.

— Благодарю вас, — искренне проговорила она. — Меньше всего мне хотелось, чтобы Найлз преследовал меня весь вечер.

Она направилась к столовой, но Грейсон снова взял ее за руку.

— Я говорил серьезно, когда сказал Прескотту, что сегодня вечером вас сопровождаю я.

— Для чего?

— Чтобы держать на расстоянии вей толпу ваших поклонников.

Софи с облегчением рассмеялась и без колебаний положила руку на его локоть.

— Толпа слишком большая, да? — Грейсон помрачнел.

— Неужели вас никогда не учили искусству вести себя скромно?

— Разумеется, учили. — Ее глаза весело блеснули. — Но мне представляется это излишней тратой времени. Во всяком случае, рядом с вами.

Издав звук, подозрительно напоминающий рычание, он притянул ее к себе. Глаза ее удивленно распахнулись, потом она посмотрела на его губы.

— Вы опять хотите меня поцеловать, теперь уже на виду у благопристойного бостонского общества? — Она удивилась, как твердо прозвучали ее слова даже на ее слух.

— Нет, — проворчал он. — Не здесь. — Его ладони скользнули вверх по ее рукам. — Но скоро.

По ее телу пробежала дрожь предвкушения. И когда он взял ее за локоть, она не отстранилась, поняв за то время, пока он вел ее в столовую, что вопреки всем ее намерениям стена, за которой она старательно прятала свои чувства, дала глубокую трещину.

В просторном помещении стояло двадцать круглых столов, на десять человек каждый. И такое же количество лакеев устремились в столовую, держа в руках серебряные блюда с изысканными деликатесами.

Софи и Грейсон сидели за главным столом вместе с ее отцом и Патрицией. Еще там были Эммелайн и Брэдфорд. Старшие мужчины погрузились в беседу, а Эммелайн старалась завязать разговор с Патрицией. По крайней мере в каких — то областях, подумала Софи с детским удовлетворением, Патриция не в состоянии занять место Женевьевы Уэнтуорт.

Сама она предпочла бы сидеть рядом с Диндрой, Генри и Маргарет. Но ее свиту не пригласили, и никакие ее мольбы не помогли. Она даже поначалу отказалась идти на прием. Но свита настояла, чтобы она пошла, заявив, что они проделали весь этот путь не для того, чтобы теперь она воротила нос от отцовской любви, которую тот неожиданно решил проявить к ней.

Конрад сидел между Софи и Патрицией, слева от Софи сидел Грейсон. Она ощущала его близость, прикосновение его плеча, когда он протягивал руку за ножом или брал длинными пальцами высокий хрустальный бокал. Она снова попыталась заделать брешь в своей стене. Так было безопаснее — безопаснее не любить. Любовь всегда кончается болью.

Но она не хотела показать Грейсону, что вышла из игры. Наклонившись к нему, она шутливо произнесла:

— Вы не сможете забыть об этих днях.

Она думала, что он засмеется или, может, нахмурится. Но он не сделал ни того ни другого. Он внимательно посмотрел на нее и одним пальцем смело приподнял ее подбородок, не обращая внимания на присутствующих в столовой гостей.

— Вы действительно хотите уехать от меня, Софи? — Она смутилась, отодвинулась от него и с вызовом заявила:

— Да, хочу.

И тогда он улыбнулся:

— Лгунья. — И заговорил с женщиной, сидевшей слева от него.

Когда обед подходил к концу, распахнулись огромные двери, открыв взглядам присутствующих огромный бальный зал с хрустальными люстрами и прозрачными белыми занавесями. И сразу загремела музыка. Оркестр из двенадцати музыкантов заиграл замечательный вальс Дворжака, приглашая гостей перейти в зал.

Гости изумленно ахнули. Патриция наслаждалась триумфом.

Конрад улыбнулся гостям.

— Я с удовольствием потанцую с моей девочкой.

«С моей девочкой».

Отец часто говорил эти слова, когда она была маленькой. Эти слова нашли отзыв в ее сердце, и она потянулась к нему. Слова, предшествующие танцу. Значит, он любит ее. Он ее не забыл.

Во взгляде ее была бесконечная любовь к нему, когда она вставала из-за стола. Но, привстав, она замерла, потому что Патриция тоже встала и ее отец взял жену за руку и повел по сверкающему паркету танцевать.

Такой пощечины Софи давно не получала.

За столом воцарилось молчание, в маленькой компании возникло напряжение, точно волны летнего зноя обрушились на горячие булыжники улиц Бостона.

Но прежде чем кто-то успел взглянуть на нее и увидеть, как она ошеломлена и растеряна, Грейсон встал и повел ее в танцевальный зал и там так крепко прижал к себе, что она ощутила себя под его защитой.

Ей захотелось растаять, растечься по полу.

— Жаль, что с тех пор, как вы уехали, все так изменилось, — проговорил Грейсон, и в голосе его слышалось откровенное сожаление. Эти слова прозвучали для нее как музыка. — Ваш отец не очень-то хорошо обставил ваше возвращение.

Ей было нестерпимо стыдно, что он понял ее страдания, увидел их в ее глазах, и она, вздернув подбородок, гордо произнесла:

— Господи, Грейсон, я и не думала, что отец собирается со мной танцевать. Я направлялась в дамскую комнату. И если бы вы не потащили меня за собой, я сейчас была бы там. — По его взгляду она поняла, что он не поверил ни одному ее слову. — Не обольщайтесь, — фыркнула она, — в вашей помощи я не нуждаюсь. — Она пожала плечами с заученным безразличием. — Но если ваш столь напористый, столь мужественный характер велит вам так думать, то кто я такая, чтобы вам противоречить?

— Мужественный? — переспросил он. И продолжил низким вибрирующим голосом, от которого по телу ее снова пробежала дрожь: — Вы считаете меня мужественным, Софи?

Она не знала, шутит он или нет, но ей не понравилось, как он привлек ее к себе, как его рука легла на ее спину — уверенно и сильно. Он внимательно смотрел на нее, и она покраснела под этим взглядом.

— Грейсон Хоторн, не смотрите на меня так, — проворчала она.

— Как — так? — Его озорная улыбка привела ее в смятение.

— Так… мужественно.

— Вы имеете в виду вот это? — Он слегка отстранил ее, его темные глаза скользнули вниз, туда, где их тела почти соприкасались.

— Вы невозможный человек. — Она отчаянно пыталась заделать брешь в своей стене. Она приказала себе ничего не чувствовать и сделала попытку отодвинуться. Грейсон фыркнул.

— Я еще не готов отпустить вас, милая. Мы еще не закончили танец или наш спор. Насколько я помню, вы говорили о том, какой я мужественный.

Эти слова удивили ее. Она чуть не рассмеялась, осознав, что он с ней флиртует. Грейсон Хоторн, изображающий из себя невежу, — это стоит запомнить. Но она не рассмеялась. Вместо этого она решила применить новую тактику, благодаря которой этот благовоспитанный человек проводит ее к столу так быстро, что они пролетят над паркетным полом, почти его не касаясь.

Она медленно провела кончиком языка по верхней губе.

— Вы хотите, чтобы я сделала именно это? Рассказала вам, какой вы мужественный? — Она придвинулась к нему, и глаза у него потемнели. — Хотите, чтобы я продемонстрировала вам это прямо сейчас? — с вызовом прошептала она голосом нежным и знойным. — Прямо в бальном зале?

Он смотрел на нее не отрываясь, и она была уверена, что он взвешивает ее предложение. Но его слова удивили ее.

— Неужели у нас всегда будет так? Каждый будет толкать другого, играть в гляделки и ждать, кто первый сдастся? — Это как раз игра в моем духе. Почему бы и не попробовать? Интересно было бы посмотреть, кто из нас победит. Он прикоснулся к ее щеке, провел пальцем линию вниз, к подбородку, и заставил посмотреть на себя. — Меня не интересуют сражения, Софи. Так все-таки с чего мы начнем?

Она помолчала и отодвинулась. Танцующих в зале становилось все больше.

— В этом-то и состоит разница между вами и мной. Я считаю, что именно сражения делают жизнь интересной.

— В жизни есть и еще кое-что, помимо сражений.

— Например?

— Дом и семья.

Она посмотрела на своего отца, танцующего с Патрицией.

— Возможно.

— И дети.

Она быстро взглянула на Грейсона.

— Значит, это правда! Вы ищете себе жену! — Он колебался.

— Что, если я скажу «да»?

— Я посмеюсь.

Он нахмурился, а она улыбнулась.

— Не думаю, что мои матримониальные устремления могут быть предметом забавы.

— Верно. И исходя из огромного количества сплетен, достигших моих ушей, я сделала вывод, что есть множество мамаш, старающихся обратить ваше внимание на своих дочек. Не говорите только, что вы всерьез помышляете о Монике Реймонд.

— Кто говорит о мисс Реймонд?

— Никто. Но я видела, как вы с ней недавно разговаривали, и даже я слышала, что она ищет мужа. Больше того, меня убедили, что вы — завидный жених. — Она бросила на него лукавый взгляд. — Хотя, конечно, вы ведь нуждаетесь и потому вынуждены жить в моем доме.

Он усмехнулся:

— Вряд ли можно утверждать, что я живу в вашем доме, если плачу огромные деньги за проживание в отеле.

— Возможно, вы и не спите под моей крышей, но большую часть дня вы проводите в «Белом лебеде».

— Там моя контора, — напомнил он.

— Верно, но это глупо — работать там. И несколько бумажек, которые я видела у вас на столе, вряд ли стоят того.

Его глаза сузились, лицо стало жестким.

— Вы рылись в моих вещах?

— Разумеется, — проговорила она, не удержавшись от улыбки. — Вы что же, думаете, это было ниже моего достоинства — порыться в ваших ящиках, коль скоро представилась такая возможность? Правда, я надеялась отыскать что-то интересное. Вроде бракоразводных документов какой-нибудь там несчастной особы или описания судебного процесса. Может быть, даже какой-нибудь приказ об аресте. Ведь наверняка даже ваши клиенты время от времени попадают за решетку.

Он побледнел, с трудом сдерживая ярость.

Софи фыркнула, радуясь, что смогла его разозлить.

Наконец-то.

— Вы расстроены?

— Вряд ли слово «расстроен» полностью отражает мои чувства.

Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться, потом посмотрела на него сквозь полуопущенные ресницы.

— Если вам от этого станет легче, я разрешаю вам порыться в моих вещах.

Она проговорила эти слова с вызовом, надеясь, что он снова разозлится, а если ей повезет, даже и покраснеет.

Но он всего лишь ошеломленно посмотрел на нее и промолчал.

Затем он, не прекращая танца, подвел ее к открытым дверям и вывел на выложенную плитами террасу. Холодный ясный свет луны заливал ночной сад.

Его мужественное лицо было серьезно. Никаких пылких улыбок или чувственных прикосновений. Теперь это было то лицо, которое она помнила, — лицо мальчика, которого она знала всю жизнь, мрачное и недоверчивое.

— Вы действительно не помните про говорящую машину? — неожиданно спросил он.

Эти слова удивили ее, и она смущенно отвела взгляд — слишком внезапно он сменил тему разговора.

— Говорящую машину? — неуверенно протянула она, и сердце у нее гулко забилось.

— Да, граммофон Меган Робертсон. Она почувствовала себя уязвленной, а именно этого она обещала себе никогда больше не чувствовать.

— Вы действительно не помните, какие слова говорили обо мне в эту машину?

Она взглянула на него из-под ресниц и, не удержавшись, спросила:

— А вы помните?

— Вы сказали, что любите меня. — Он произнес эти слова почти с вызовом.

Она отвела глаза, вернувшись мысленно в прошлое, как это происходило уже не раз за сегодняшний вечер.

— Кажется, я и правда сказала, что люблю вас. Навсегда. Люблю всем сердцем. И когда-нибудь стану вашей женой.

Она повернулась к нему и увидела в его глазах что-то такое, чего не сумела определить. Недоверие, желание?

Она-то чувствовала и то и другое, но и то и другое ненавидела. Потому что «навсегда» — это очень долгое время, и порой случается, что тебе что-то станет поперек дороги.

Глава 8

— Времени прошло достаточно. Нужно сказать Софи. — От волнения Патриция, которая вышагивала рядом с мужем по его кабинету, наморщила свой гладкий лоб. В приглушенном свете свечей блестели ее темные волосы, уложенные в причудливую прическу. Было поздно, прием закончился, гости разъехались по домам. Но Патриция еще не сняла свое мерцающее платье и выглядела все так же ослепительно.

— Знаешь, милая, — произнес Конрад, — я несколько раз говорил с Грейсоном. Но я не могу заставить его. Придется подождать, когда он сам захочет сделать это. А он захочет. Я уверен. Кроме того, у нас еще есть время. Она всего лишь неделю прожила здесь. Приходится признать, что события не могут развиваться с такой быстротой, какой я от них ожидал.

— Этого и не могло быть, как мне кажется. За несколько дней ей удалось привлечь к себе внимание всех самых известных мужчин Бостона. Я и рассказать тебе не могу, сколько человек сегодня вечером просили меня представить их ей. Я, конечно, не соглашалась, — презрительно добавила она, — и обратила ее внимание только на Найлза Прескотта.

При упоминании об этом человеке Конрад насторожился и подумал о своей первой жене. Он вообще не хотел приглашать его. Зачем бередить старые раны? Но Патриция не оставила ему выбора.

— А знаешь, что сделала твоя дочь? Хватило же наглости! — Конрад вздохнул.

— Она отвергла предложение выступить в концертном зале! Господи, да она же ездит по всему свету с концертами, а вот в своем родном городе играть, видите ли, не желает! — Ее холодные глаза вспыхнули злобой. — Ведь именно бостонцы помогли ей стать музыкантом, а не голодная свора обедневших крестьянских семей, называющих себя европейскими королевскими домами!

— По правде говоря, талант Софи выпестовала ее мать, а не Бостон и не Европа, если уж на то пошло, — по крайней мере так было до последнего времени. Если я не ошибаюсь, ее первый концерт в Европе с треском провалился. Я пока не знаю, как ей удалось добиться успеха.

Патриция бросила на мужа нетерпеливый взгляд и снова заходила по кабинету.

— Как бы то ни было, теперь она прославилась, и Найлз сказал, что если Софи выступит, это будет главным событием года. Перед концертом следует устроить приемы. Приемы и обеды. Это будет удачный ход в глазах общества.

— Чей ход?

— Мой! — Она резко остановилась и посмотрела на мужа. — Что бы ты там ни думал насчет того, кто поддерживал Софи, она в долгу перед Бостоном, дорогой мой.

Отведя глаза, Конрад задумался о своем единственном ребенке от первой жены.

Он любил Женевьеву так, как и положено мужу. Но в последние годы она целиком посвятила себя Софи и ее музыке, и у нее не оставалось времени для мужа и для того, чтобы завести еще детей.

Спустя недолгое время после смерти Женевьевы он женился вторично. Между Конрадом и его молодой женой была значительная разница в возрасте, но это была потрясающая женщина, она пленила его, заставила почувствовать себя молодым. У них родились три красивые дочери, которые были милы и… просты в самом лучшем смысле этого слова. Слава Богу.

Софи же была какой угодно, только не простой. В детстве она жила музыкой. Став взрослой, она по-прежнему любила музыку. Но как Конрад сказал Грейсону, для нее пришло время остепениться. Будучи ее отцом, он был обязан проследить за этим — и не важно, каким способом он достигнет своей цели.

— Мне кажется, будет лучше, если она откажется от предложения Найлза, — задумчиво проговорил он. — Думаю, что больше она не будет играть на виолончели, по крайней мере на публике. Теперь она взрослая женщина. Пора ей обзавестись мужем и детьми.

Патриция круто повернулась к нему.

— Прекрасно! — воскликнула она, в ее синих глазах сверкал огонь. — Но если ты всерьез так думаешь, нам следует перестать ходить вокруг да около и сказать ей о помолвке. Пора, Конрад, давно уже пора!

В дверь постучали. Повернув ручку, Конрад увидел сына своего лучшего друга.

— Грейсон, я думал, вы уже давно ушли, — удивленно проговорил Конрад.

Войдя, Грейсон вопросительно поднял брови и, бросив настороженный взгляд на Патрицию, снова посмотрел на Конрада.

— Меня просили встретиться с вами здесь. — Конрад смутился, его охватил внезапный страх, и он покосился на жену.

— Что это значит, Патриция? — требовательно спросил он.

— Я же сказала, муженек, что это дело слишком затянулось.

Глаза Грейсона угрожающе сузились. Он скрестил руки «а груди.

Грейсон Хоторн обладал большим состоянием и властью. У него была репутация человека щепетильного и справедливого, но он не знал жалости, когда кто-то вставал у него на пути. Властность проявлялась во всех его движениях, в манере говорить, даже в его красивом, но мрачном лице.

Конрад одернул свой помятый фрак. Встретив тяжелый взгляд молодого человека, он ощутил неясную тревогу.

— Что слишком затянулось? — осведомился Грейсон обманчиво мягким голосом.

Едва успев задать этот вопрос, Грейсон понял, что Конрад испытывает неловкость. И еще он заметил, как в глазах Патриции мелькнуло удовольствие. И тогда он отчетливо осознал, что ничего хорошего от этого разговора ждать не приходится.

Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь, раздражение его нарастало.

Конрад, нервно взглянув на жену, повернулся к Грейсону.

— Мы с Патрицией только что обсуждали вашу помолвку. — В камине пылал огонь, бросая отблески на висящие на стенах картины и бронзовые статуэтки. Проведя небольшое расследование, Грейсон выяснил, что финансовое положение Конрада уже не так прочно, как раньше.

— Чего же ты ждешь, сынок? Чем дольше мы будем ждать, тем труднее будет сказать ей об этом. Ты ведь не передумал, а? — спросил Конрад. В голосе его все отчетливее слышалась тревога.

Грейсон больше не сомневался в своем намерении жениться на дочери этого человека. Несмотря на то что она упряма, что дала ему понять, что вовсе не стремится стать настоящей леди, он не мог от нее отказаться.

Он стоял в кабинете Конрада, окруженный книжными полками, которые были уставлены томами, переплетенными в позолоченную кожу превосходной выделки. Мальчишкой он прочел все книги в библиотеке своего отца. Последнюю он успел дочитать за неделю до того, как его отослали из дома.

Именно книги помогали ему пережить долгие ночи в Кембридже, когда в промозглых коридорах кричали и ругались, а на улицах то и дело возникали потасовки. Грейсон проговаривал про себя повествования об Одиссее и Юлии Цезаре, об их путешествиях и подвигах чтобы не слышать, что делается вокруг.

Но прошло несколько месяцев, и надобность в этой литературе отпала. Он научился защищать себя сам. Как Одиссей. Как Цезарь. Он научился пускать в ход кулаки, драться с мужчинами, которые были крупнее его, и в нем вспыхивала дикая, необузданная ярость, которая делала его сильнее, чем можно было ожидать от шестнадцатилетнего юноши.

К семнадцати годам все окружающие уже знали, что от него лучше держаться подальше. И лишь через несколько лет, после того как он окончил Гарвардский университет, в нем сгладились все острые углы. Долгие годы самовоспитания понадобились ему, чтобы избавиться от неконтролируемых приступов бешенства. Потому что из-за них он потерял всех друзей. Всех, кроме Софи.

В ее корзинках время от времени оказывались письма и какие-нибудь пустячки — рубашка или свитер. Он получал подобные подарки именно в тот момент, когда больше всего в них нуждался. Эти подарки в основном и были его главной опорой в жизни, и, может быть, именно благодаря им он не отступился от своей цели и, пройдя весь курс обучения, смог получить степень бакалавра-юриста.

Но когда ей исполнилось восемнадцать лет, подарки и письма перестали приходить. Вскоре он случайно узнал, что она уехала из Бостона. Как ни глупо, но он огорчился, что она уехала не попрощавшись. Огорчился и почувствовал себя странно одиноким. Потому что Софи так долго была частью его жизни. И вот вдруг взяла и уехала.

Всякий раз, когда в нем вспыхивало желание, он немедленно подавлял его в себе. Да, он хотел ее, но как человек она была ему не нужна. Он просто хотел, чтобы Софи Уэнтуорт принадлежала ему. Во всяком случае, он так себе говорил.

— Я не передумал. Но мы должны дать ей возможность заново узнать меня. Мы об этом уже говорили.

— Черт побери, Грейсон, она знает вас всю жизнь!

— Верно, но до последнего воскресенья она видела меня один раз за пять лет, да и то это было на приеме, который устроила Патриция в честь вашего дня рождения.

Насколько помнил Грейсон, он всегда нравился женщинам. Он не очень-то задумывался об этом до последнего времени — до приезда Софи.

Он не был глуп. Он хотел иметь жену, которая бы любила его и добровольно согласилась разделить с ним постель. А для этого ему придется поухаживать за ней. Как ни странно, такая перспектива пришлась ему по душе.

И в конце концов, полагал Грейсон с надменностью человека, привыкшего получать то, что ему нужно, он обязательно завоюет Софи. Просто на это потребуется время.

— Она не такая уж смутьянка, какой кажется, — вздохнул Конрад.

Грейсон недоверчиво уставился на него.

— Ну ладно, — поправился Конрад. — Скажем — она немного смутьянка.

— Немного?

— Черт побери, ей нужен человек, который не даст ей влипнуть в очередную историю. За ней следует присматривать.

На Грейсона скорее произвел впечатление тон, каким это было сказано, нежели сами слова.

— Вы чего-то недоговариваете?

Конрад смутился и принялся рассматривать маленькую фотографию, стоящую на столе, — Софи с виолончелью. Она была сфотографирована еще девочкой, и на лице ее ясно читались гордость и вызов, несмотря на темный, коричнево — белый, оттенок изображения.

— Нет, — проговорил он наконец. — Но ведь вы помните Софи и ее выходки. — Он провел рукой по редеющим волосам. Вид у него был усталый и покорный. — Она любит все драматизировать. И всегда любила.

Грейсон был с ним полностью согласен. С Софи не может быть легко.

— Теперь вы понимаете, почему мне хотелось выдать ее за того, у кого есть голова на плечах, кто сможет удержать мою дочь от греха. — Конрад пожал плечами. — Я хочу, чтобы она вышла замуж за человека, которому я мог бы доверять. И чем скорее, тем лучше.

— Мы должны сказать ей сегодня, — заявила Патриция непререкаемым тоном. Грейсон едва удостоил ее взглядом и снова повернулся к ее мужу.

— Нет, Конрад. Пока еще рано. — Эти слова повисли в воздухе, точно тихое приказание, и взгляды мужчин скрестились, как шпаги в поединке.

— Я уже сказал: пусть она снова узнает меня. Пройдет время — и мы сообщим ей о помолвке. Тогда я возьму на себя обязанность сам сказать ей об этом. — Взгляд Грейсона пригвоздил собеседника к месту. — Так мы договорились?

Едва эти слова сорвались с его губ, как снова раздался стук в дверь: Мужчины повернулись не к двери, а к Патриции, которая вызывающе вздернула подбородок.

— Войдите, — сказала она.

Конрад рванулся к двери, пронзив жену взглядом.

— Не смей ни слова говорить о…

Но прежде чем он успел договорить, дверь распахнулась.

— Отец, — Софи вошла в кабинет с ласковой улыбкой, — я так благодарна вам за прием.

Она говорила совершенно искренне. Хотя вечер прошел не совсем так, как ей хотелось, она все же была благодарна отцу за старания. А под конец было больше хорошего, чем плохого, и теперь радостная дрожь пробегала по ее жилам.

Конрад вспыхнул.

— Я рад, что тебе понравилось, дорогая. Но по правде говоря, это не моя заслуга. Все это сделала твоя мачеха.

Софи почувствовала, как легкая детская горечь охватила ее при упоминании об этой женщине, но она быстро справилась с собой и с улыбкой повернулась к Патриции…

— Благодарю вас, Патриция.

Тут обида Софи совсем прошла, сменившись чем-то совсем несложным, не сложнее, чем легкое возбуждение, которое охватывает человека в конце праздника.

— Я уже много лет не видела столько людей, которых знаю с детства! — И она весело засмеялась, закружившись по комнате, словно танцы еще не кончились.

Но вдруг она резко остановилась, заметив Грейсона, хотя сейчас даже он не мог бы испортить ей настроение.

— Что вы здесь делаете?

— Мне нужно было обсудить с вашим отцом одно дело. Может быть, вы извините нас? Мы через минуту закончим.

Она склонила голову набок, внезапно ощутив странное напряжение, царившее в комнате.

— Но меня пригласили прийти в кабинет.

— Это была ошибка.

И Грейсон бросил на Патрицию уничтожающий взгляд, которого боялись самые могущественные жители Бостона.

Софи не понимала, что происходит, но была слишком всем довольна, чтобы ее это насторожило. Она очень устала, и возбуждение ее начинало стихать. Больше всего ей хотелось сейчас вытянуться на прохладных простынях и погрузиться в сон без сновидений.

— Отлично, — проговорила она, равнодушно пожав плечами. — Я попрошу Джетерза отвезти меня домой, — Внезапно она крутанулась на каблуках и засмеялась. — Мне хочется лечь, чтобы завтра к середине дня хорошо выглядеть. — Она направилась к двери и широко распахнула ее, словно танцуя с ней, и ее бальные туфельки на низких каблуках зацокали по твердому деревянному полу там, где кончился восточный ковер. — Дональд Эллис везет меня завтра в Бруклин на пикник. А после этого Аллан Бикман пригласил меня пообедать в «Лок-Обере».

— Ничего подобного ты не сделаешь! — выпалила Патриция.

Эти слова с шипением пронеслись по комнате, и Софи замерла, не отпуская дверной ручки.

— Патриция, — угрожающе произнес Грейсон.

— Что здесь происходит? — спросила Софи. — С тех пор как я вошла сюда, вы так странно держитесь — всё трое.

— Ты никуда не пойдешь ни с каким мужчиной, поняла? — заявила ее мачеха.

— Почему же? Что плохого в том, чтобы поехать на пикник с человеком, которого я знала, когда он еще носил короткие штанишки? Или пообедать со старым другом нашей семьи?

— Пришло время сказать тебе, что помолвленная девушка не ходит на пикники с мужчиной, который не является ее женихом. А ты помолвлена, — безжалостно добавила Патриция.

Софи замерла. Конрад тяжело вздохнул. Напряжение вспыхнуло в комнате, как пожар. Софи ощутила его — белое и жаркое — всей кожей.

Она тоже вспыхнула, но взяла себя в руки и засмеялась:

— Это смешно! Меня столько лет не было дома, я просто не могла познакомиться ни с кем, тем более обручиться. Интересно, кто же распространяет такие слухи? — Она бросила на Грейсона обвиняющий взгляд. — Вы что, опять хотите навлечь на меня неприятности?

Он ничего не ответил. Он стоял как сжатая пружина, которая вот-вот развернется, его красивое лицо потемнело и вызывало страх. Наконец он провел рукой по черным волосам.

— Вам должно быть известно, Софи, что я не занимаюсь распространением слухов.

— Тогда кто же мог сказать такое? И с кем я помолвлена, по вашему мнению?

— С Грейсоном, — с торжествующим видом заявила Патриция, не сводя глаз с того, о ком говорила.

Софи потрясение смотрела на мачеху, ощущая, как холодный пот течет у нее по спине.

Она выдавила из себя смешок, показавшийся даже ей самой натужным и вымученным, и посмотрела на Грейсона.

— Хватит шутить.

— Это не шутка, Софи, — проговорил он спустя мгновение, и на лице его выразилась глубокое, тревожное сожаление. — Мы обручены.

От веселости Софи не осталось и следа.

— Вы, верно, сошли с ума. С тех пор как я приехала, мы и двух слов друг другу не сказали вежливо, и уж тем более не сказали ни слова о свадьбе.

Она резко обернулась к отцу.

— Это правда, — подтвердил Конрад, хотя она и не спрашивала его. — Я договорился обо всем до того, как ты вернулась в Бостон.

Слова эти подействовали на нее как пощечина. Она впилась в отца взглядом.

— Так вот почему вы попросили меня приехать, да? Вы хотели выдать меня замуж, чтобы я не осталась с…

Она осеклась, заставив себя проглотить остальные слова.

В ее жизни уже бывали такие случаи, когда она понимала: стоит произнести еще хотя бы одну фразу, и ее жизнь кардинально изменится. Она поняла, что сейчас — именно, такой момент, и она уже знала ответ на свой недосказанный вопрос,

В мире ее отца по-прежнему нет для нее места.

Ей показалось, что равнодушные руки рвут ее сердце на части, словно это пустяковая вещица, которую можно растоптать, разорвать — все, что угодно, по желанию.

Значит, ее отец взялся изменить ее жизнь? Бесповоротно и без ее согласия? Выходит, он снова предал ее.

Когда Софи осознала, что ее жизнь изменилась уже некоторое время назад, а она даже не знает об этом, колени у нее подогнулись. Она порхала по жизни, любуясь тем, что считала настоящим и что на самом деле было иллюзией. Она не свободна. Она не любима.

Сколько же прошло времени с тех пор, как отец изменил ее жизнь, ничего ей не сказав? Месяц? Год?

Разве в глубине души она не почувствовала сразу же, получив письмо от отца, что жизнь ее меняется? Возможно ли, что она давно обо всем догадалась? Разве она не понимала, что какие-то иные причины, кроме отцовской любви, вынудили его попросить ее приехать? Она все понимала, но не хотела верить!

Она отбросила эти мысли. Ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать, что говорит Грейсон, — она все равно не согласится с ним. Если вести себя так, точно этих слов никто не произносил, она заставит их оставить ее в покое.

— Я действительно устала, — пожаловалась она, чувствуя, что у нее кружится голова и она не в состоянии говорить связно. — А завтра за мной заедет Дональд. Мне нужно выспаться.

Патриция ахнула.

— Ты что же, не слышала ничего из того, что мы сейчас говорили? Ни на какой пикник ты не поедешь!

— Надеюсь, будет снег. Нет ничего чудеснее, чем ехать в хорошем зимнем экипаже по сельской дороге, когда все кругом такое белое от только что выпавшего снега.

И она направилась к двери, в голове у нее была странная пустота.

— Прекрати! — рявкнула Патриция.

— Я, пожалуй, возьму с собой виолончель и корзину с сыром и фруктами.

— Что на тебя нашло? — взорвался отец.

— Может быть, неплохо будет прихватить с собой подогретого вина. Во Франции вино пьют как воду. Вам это известно?

— Софи!

Голос Грейсона наполнил комнату, наполнил пустоту у нее в голове так, как никто не смог бы этого сделать. И сделал невозможным и дальше отстраняться от этих слов, как ни хотелось ей этого.

Снова вернувшись в реальность, она круто повернулась к нему.

— Что? — закричала она. — Что вам от меня нужно? — Он протянул к ней руку, чтобы обнять ее и притянуть к себе, как делал много раз с тех пор, как она приехала. Этаким жестом собственника. Теперь-то она поняла, что этот жест означает. Он действительно считает ее своей собственностью.

Она отшатнулась. Лицо его помрачнело.

— Мы помолвлены, Софи, и я не могу разрешить вам поехать на пикник с Дональдом Эллисом, равно как и отправиться обедать с кем-то еще.

Она почувствовала, как сердце ее покрылось льдом, и была этому рада.

— Тогда разорвите помолвку. Господи, да я в жизни не видела более неподходящей пары!

— Я не согласен.

Она круто повернулась к Конраду; сердце у нее билось так гулко, что, наверное, все это слышали.

— Тогда ты, отец, разорви помолвку. — Конрад поджал губы, а потом сказал:

— Я не могу. Господи, в какой хаос все превратилось!

— Почему? — Она говорила все громче. — Скажи, почему ты не можешь исправить совершенное тобой зло?

Конраду захотелось исчезнуть. Но Патриция была вовсе не так чувствительна.

— Твой отец не может расторгнуть помолвку, потому что деньги уже перешли в другие руки.

Софи сжалась, как от удара, ее пронзила такая боль, что и представить себе невозможно, но она не отрывала глаз от отца.

— Если ты отдал ему мое, приданое, попроси, чтобы он вернул его мне.

Лицо Конрада побагровело.

— Вообще-то это Грейсон выдал нам некоторую сумму. И я уже потратил эти деньги, дорогая моя Софи.

Эти ласковые слова только подстегнули Патрицию.

— Пока ты веселилась в Европе, мы должны были платить по счетам!

— Платить по счетам? — Софи была окончательно сбита с толку. — Но ведь отец богат, как Крез. Это всем известно. А если у вас не хватает денег оплачивать счета, зачем было строить такой дом? Господи, холлы инкрустированы драгоценными камнями, а слуг здесь столько, что хватило бы на большой отель. — Вдруг она остановилась, и сердце у нее замерло, — Долги у вас потому, что вы построили этот дом, — прошептала она, осознав жестокую правду. — Вы продали меня и мой дом, не сообщив мне об этом и не посоветовавшись со мной, чтобы оплатить эту… это чудовищное сооружение.

— Я бы не сказала, что это сооружение чудовищное, — обрезала ее Патриция.

— Тогда как бы вы его назвали? Как бы вы назвали претенциозный мавзолей, который вы купили и оплатили за мои деньги, за мой дом, за мою душу?

— Да Боже мой, Софи, — фыркнула Патриция, — не устраивай же сцен!

— Не устраивать сцен? — переспросила Софи, с едким сарказмом повторив ее слова. — Ах, ну конечно. Софи всегда устраивает сцены. О любом другом сказали бы, что он огорчен, или рассержен, или негодует из-за того, что ему причинили зло. Но я всегда устраиваю сцены. Ну ладно, я еще покажу вам, как я умею устраивать сцены. — Она повернулась к Грейсону. — Я не позволю продать себя тому, кто даст больше денег. И если нужно будет, я сама верну ему деньги. — Так она и сделает, даже если ей придется до конца своих дней выплачивать этот долг. — Какова эта сумма? Я выплачу даже проценты. Вы еще будете в выигрыше от вашего капиталовложения, — холодно закончила она.

— Но мне не нужны ваши деньги. Я хочу, чтобы вы были моей женой.

— А я не хочу! — Ей не нужен ни муж, ни вообще кто бы то ни было, кто станет контролировать ее жизнь. Это для нее неприемлемо; ее нельзя переделать во что-то такое, чем ее никогда не учили быть, в женщину, не способную самой решать свою судьбу, в женщину, зависящую от других, чтобы осуществить свои мечты. Неужели Грейсон этого не понимает — Грейсон, который так долго, так хорошо знает ее? Неужели тот, кто был всю жизнь ее другом, не понимает, что ее нельзя посадить в клетку? Как бы ее ни тянуло к нему.

А ведь действительно, ее, теперешнюю, он не знает. Он только думает, что знает. Он и понятия не имеет, кем она стала.

Грейсон ничего не отвечал, он только смотрел на нее с мрачной решимостью.

— Я буду бороться, — проговорила она. Перестав ходить по комнате, она оглядела всех троих. — Я не вещь, чтобы меня продавали.

— Вы можете бороться, но вы не победите, — невозмутимо произнес Грейсон. — Я сам написал контракт. И только я могу отпустить вас.

— Так отпустите!

Он смотрел на нее целую вечность, по его красивому лицу пробегали чувства, которые она не могла понять — борьба с самим собой? — словно он хотел отпустить ее, но не мог.

— Нет, Софи, я не могу этого сделать.

— Не можете или не хотите?

— Не важно. Результат одинаков. Но я дам вам время привыкнуть к этой мысли. Обещайте, что не сделаете ничего опрометчивого за это время.

— Единственное, что я могу обещать, — это что я никогда не выйду за вас. Мне безразлично, что вы подписали контракт. Мне безразлично, что меня купили и оплатили.

С этими словами она повернулась как можно спокойнее, стараясь сдержать слезы, которые жгли ей глаза, и хотела выйти. Но в последнюю минуту остановилась и опять повернулась к Грейсону.

— И последнее. Найлз Прескотт попросил меня выступить в концертном зале.

— И вы отказались.

— Я передумала. Сообщите ему об этом. — Патриция хлопнула в ладоши, настроение у нее мгновенно изменилось.

— Чудная новость! Это будет блестяще! На концерт захотят прийти все, кто что-то собой представляет!

Софи посмотрела на мачеху, уже не скрывая горечи.

— Все, кто что-то собой представляет? Вы что же, полагаете, что в Бостоне еще остались те, кого вам стоило бы покорить, Патриция? Вы хотите влюбить в себя всех мужчин? Неужели вам мало, что вы заполучили моего отца? Неужели вам мало, что вы пришли в «Белый лебедь» ухаживать за моей матерью и заняли ее место?

— Софи! — изумился Конрад.

Патриция побледнела.

— Между мной и Патрицией не было ничего неприличного, пока твоя мать была жива.

— Да, в физическом смысле — ничего неприличного. Но только потому, что Патриция была слишком хитра для этого.

— Сию же минуту извинись перед мачехой! — потребовал Конрад.

— Не считаю это необходимым. Патриция получит мой концерт, на который соберутся сливки общества. Это ее утешит, — презрительно процедила Софи, глядя на мачеху. — Честно говоря, — добавила она, вздернув подбородок и лихорадочно обдумывая, какое ей надеть платье — красное бархатное с низким вырезом или атласное цвета рубина, лиф которого состоит скорее из кружев, чем из ткани, — честно говоря, я полагаю, что это действительно будет потрясающее событие, которое Бостон не скоро забудет. — Она повернулась к Грейсону. — А поскольку вы так замечательно умеете составлять контракты, составьте и этот. Я хочу оговорить дату и условия гонорара. Я вовсе не желаю, чтобы Найлз Прескотт вдруг передумал и пошел на попятную. Мое время стоит дорого, — продолжала она, улыбнувшись улыбкой концертной дивы. — Держу пари, вы не знаете, что я получаю сто долларов в час!

И она вышла из комнаты, оставив отца, мачеху и Грейсона в прозрачной пустоте ошеломленного молчания.

Глава 9

Глина у нее в руках была мягкой, гладкой и прохладной и охотно покорялась ее прикосновениям.

Эммелайн сидела на высоком стуле, одетая в простое хлопчатобумажное платье, ее седые волосы были заплетены в длинную косу, свернутую кольцом на затылке. Комнату наполнял запах глины. Глины и глазурей. Обжига и жара.

Вдохнув эти запахи, она выпрямилась и выгнула спину. Было еще рано, день после приема у Уэнтуортов только начался — приема, который прошел в странном напряжении:

Она чувствовала, что единственный, кто получил от него настоящее удовольствие, была Софи.

Милая, славная Софи.

Эммелайн знала, что Брэдфорд хочет поженить Софи и Грейсона. Он сказал, что хороший брак всегда отвлекает внимание от скандалов. А даже она не могла не согласиться, что Мэтью и Лукас были замешаны в скандальных историях. И теперь вся надежда была на Грейсона — лишь он один мог заставить Бостон забыть о том, что натворили его. братья.

Да, брак может сделать это. Но не это ее заботило. Она верила, что Софи сделает ее сына счастливым. Грейсон слишком долго жил серьезно и ответственно, держа себя в прочной узде. Софи слишком долго жила независимо и свободно. Вместе, казалось Эммелайн, они обретут равновесие. Общность черт характера отнюдь не является залогом счастливой супружеской жизни.

Но что, если ее сын поступит с Софи так же, как поступил с ней Брэдфорд, попытавшись отлить ее в форму, которая ей совершенно не подходит?

Она отогнала эту мысль. Грейсон — человек требовательный, но к себе больше, чем к окружающим. Он хороший и добрый, он будет Софи превосходным мужем. К тому же Софи сильная, уверенная в себе. Иначе как бы сумела она добиться такого успеха?

В результате, когда Брэдфорд рассказал ей о скором бракосочетании, она ни словом не упомянула о слухах, которые дошли до нее много лет назад и которые распространялись в женских кругах, где она вращалась, — слухах, касающихся ее дорогой подруги Женевьевы и этого ужасного Найлза Прескотта.

Это было так давно, что Эммелайн и вообразить не могла бы, что кто-то помнит эти сплетни и тем более косвенные намеки. Но Брэдфорд, пожалуй, посмотрит на это иначе.

Эммелайн потянулась, разминая мышцы, — она не привыкла так долго сидеть на стуле без спинки высоко от пола. Работая, она забывала обо всем, кроме глины, лежащей перед ней.

Нет, временное отключение сознания не помогало ее работе, думала она, рассматривая бесформенный ком. Она делает больше ошибок, чем успехов, но все равно приятно работать руками после всех этих лет.

Она скривилась, вспомнив о том, какую придумала историю, чтобы ее не беспокоили в ее комнате, где для всех домочадцев она спала. Она мямлила что-то насчет головной боли. Нужно же было придумать какую-то причину, чтобы иметь возможность уйти из дому. Ведь ее муж постоянно напоминал ей, что она должна ходить по городу с компаньонкой. Попросту говоря, чтобы не оставлять ее без присмотра.

При мысли об этом она ощетинилась. Конечно, ее сын не будет таким грубым и требовательным, как его отец.

Но версия о головной боли работала хорошо. Не потому, что было бы трудно избегать людей, в особенности мужа — Брэдфорд Хоторн перестал бывать у нее в комнате, тем более в постели, вскоре после рождения Лукаса. А это случилось почти тридцать лет назад.

Долгое время она как-то не задумывалась об отсутствии мужа. Она была занята воспитанием трех мальчиков, надзирала за слугами, составляла меню и исполняла приятные светские обязанности. А когда она в конце концов обратила на это внимание, она уже так уставала к концу дня, что у нее просто не было сил беспокоиться на сей счет. Она была уверена, что как только мальчики вырастут и станут самостоятельными, а место Хоторнов в финансовых кругах будет твердо и надежно восстановлено, они с Брэдфордом вернутся друг к другу со всей страстью, на которую он настроил ее во время своего ухаживания.

Она ошиблась.

Она вспомнила о том времени, когда пыталась соблазнить его, и щеки ее вспыхнули от смущения. Легкомысленные ночные туалеты. Интимные обеды. Но в конце каждого вечера ее почтительно целовали в лоб и отсылали в постель, как ребенка.

Она закусила губу, вспомнив о той ночи, когда она, забыв свою гордость, смело направилась к кровати мужа. Сердце билось у нее в горле. Он стоял у окна, без пиджака, такой красивый, такой сильный. Но когда он повернулся к ней, она увидела в его глазах жесткость, о которой ей раньше удавалось забывать. А его слова!

— Что случилось, миссис Хоторн? Он держался официально даже в интимной обстановке спальни.

Храбрости у нее поубавилось, но она уже зашла слишком далеко.

— Я подумала — ну, может быть… мы… точнее, вы захотите…

Слова замерли у нее на губах. Когда он окинул ее оценивающим взглядом. На мгновение она приободрилась, но тут они встретились глазами.

— Я сделаю вид, будто не понял ваших намерений, миссис Хоторн. Мне была бы невыносима мысль, что моя жена думает о низших сторонах супружеской жизни как о чем-то, не связанном с исполнением своего предназначения — зачинать детей. Вы подарили мне троих сыновей. Вы свой долг выполнили.

И он снова отвернулся к окну. Эммелайн стояла похолодев, униженная, брошенная, и ей отчаянно захотелось накричать на этого человека, так бессердечно повернувшегося к ней спиной. Она выполнила свой долг, но это еще не означает, что у нее нет желаний. Или она не такая, как все женщины? Неужели она развратна и непорядочна? Неужели другие жены не мечтают о близких отношениях с мужем после того, как родили ему детей?

Но она не стала задавать вопросы. Не стала ничего требовать. Она только повернулась — молча, машинально — и скользнула назад, в свою комнату.

На следующее утро ее вещи перенесли в самую дальнюю комнату Хоторн-Хауса…

— Эммелайн, дорогуша! Я так рад, что вы здесь и работаете! Ваши работы… они интересны!

Эммелайн от удивления резко повернулась на своем стуле и чуть не упала. Однако Андре Спрингфилд успел ее подхватить.

— В облаках витаете, да? — спросил он, улыбаясь светло, как день.

— Признаю себя виновной, — пробормотала она, и все мысли о Брэдфорде вылетели у нее из головы. — А вы чересчур добры в своей оценке моей работы. Ее можно назвать интересной, только если вас интересуют бесформенные комки глины.

Он откинул назад львиную гриву и засмеялся, переполошив других скульпторов, работающих в этом огромном помещении.

— Пошли, — потянул он ее, — выпейте со мной чаю. Колетт все приготовила.

— Андре, я не могу.

— Как это — не можете?

Он не стал дожидаться ее ответа. Он потянул ее за Собой из комнаты, потом на заднюю застекленную террасу с видом на спящий сад. Весной здесь будет очень красиво. Он отодвинул для нее стул, потом сел сам. Налил чаю ей и себе в старые щербатые чашки из тонкого фарфора.

Вынул бутылку из кармана пальто.

— Можно, я подслащу вам чай? — спросил он, наклоняя бутылку.

От такого обращения на губах ее заиграла улыбка. Она вспомнила далекие летние дни, когда пыталась стать художником. Вино и сыр. Долгие разговоры в кафе на углу улицы. Но эти дни давно миновали.

— Нет, Андре, спасибо.

— Мне больше останется! — засмеялся он, наливая себе в чашку добрую порцию того, что очень напоминало бренди.

Андре не утруждал себя вставаниями. Он сунул руку в другой карман и достал трубку и кисет с табаком. С ловкостью заядлого курильщика он быстро набил трубку, откинулся на спинку стула, вздохнул и чиркнул спичкой. Но поднеся огонек к табаку, заколебался и подсмотрел на Эммелайн сквозь оранжевое пламя.

— Вы ведь не возражаете, если я покурю, Эммелайн?

— Конечно, нет, — с запинкой ответила она.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно проговорил он и затянулся. — Боже, жизнь прекрасна! — Он выпустил колечко дыма. — Пусть у меня не так уж много денег, но я доволен жизнью. — Он повозился, переставляя чашки и спички, потом взглянул на нее. — А вы, милая моя Эммелайн, можете сказать то же?

Она откинулась назад и скривилась, ударившись о гнутую металлическую спинку стула.

Андре понимающе кивнул.

— Вижу, что не можете.

— Я бы не сказала, что мою гримасу из-за того, что я стукнулась об эту металлическую штуковину, можно считать ответом. Я думаю.

— Думаете о том, как я, к сожалению, прав.

— Я живу хорошо. Мальчики у меня замечательные. Дом красивый. Жизнь моя полна. Но она меня не удовлетворяет.

Недосказанные слова повисли в воздухе.

— А как ваша супружеская жизнь? Она тоже полна? — Ей очень хотелось сказать ему правду, поделиться тайным разочарованием, которое она так долго носит в себе. Они с Андре всегда могли обсуждать все то, о чем мужчины и женщины не говорят друг с другом. Любовь. Жизнь. Надежды и мечты. Теперь она поняла, как ей не хватало его дружбы.

Но за долгие годы семейной жизни она так натренировалась никогда не показывать своих чувств, тем более не говорить о них, что теперь благополучно проглотила эти слова. В горле у нее застрял комок, и она с трудом произнесла:

— Благодарю вас, моя супружеская жизнь тоже полна. — Сказав это, она почувствовала, что эти слова не произвели впечатления на человека, с которым она сидит за столом, — ведь он не является ее мужем, да к тому же пьет бренди средь бела дня.

— Тогда зачем вы здесь? — Он подался вперед, не обратив внимания на то, что расплескал чай, когда ставил локоть на шаткий столик. — Когда вы встретились с Ричардом Смизи, я решил, что никогда больше не увижу вас.

Она отвела глаза.

— Он все еще привлекает вас? Это из-за него вы оказались здесь?

Она подняла голову и в упор посмотрела на него.

— Я здесь, чтобы лепить. И ни для чего больше. Меня совсем не интересует, увижу ли я Ричарда еще раз.

— Может, вам стоило бы сказать ему об этом?

— Андре, я замужем. И мне не следует ничего ему говорить. Но если понадобится, я скажу.

Андре отодвинулся и посмотрел в сторону двери. У нее гулко забилось сердце

Она повернулась и увидела, что там стоит Ричард, точно так же прислонившись к дверному косяку, как это было неделю назад, когда он появился совершенно неожиданно. Веселый. Надменный. Ошеломляюще красивый. И ей захотелось протянуть к нему руки.

— Эм, я знал, что вы вернетесь. — Она хотела отодвинуться от стола. Но стул оказался тяжелым, и ее длинная юбка зацепилась за гнутую ручку.

— Давайте я помогу вам, — проговорил Ричард, внезапно оказываясь рядом и выдохнув эти слова прямо ей в ухо. Она хлопнула его по рукам и высвободила юбку.

— Только не говорите, что снова намереваетесь сбежать. — Его улыбка была широкая и радостная. — Я хотел поговорить с вами в прошлый раз, но вы выскочили за дверь и исчезли в потоке транспорта, так что я не успел вас поймать,

— Вам совершенно ни к чему ловить меня. — Голос ее звучал напряженно, что было очевидно даже для нее самой.

— Верно, но ловить вас всегда было ни к чему. Ни теперь. Ни тогда.

Его слова обожгли ее кожу.

— И мы оба знаем, что был такой день, когда я поймал-таки вас.

— Замолчите! — Она прижала руки к ушам. — Сию же минуту замолчите, — проговорила она уже спокойнее. — Я пришла сюда не из-за вас!

Он ласково взял ее руки и развел их в стороны.

— Если это так, то о чем же речь? Вы же знали, что я буду здесь.

От этого самоуверенного предположения ее долго сдерживаемое негодование вырвалось наружу.

— Я знала? Почему? Как? Все, что я знала, — это что много лет назад вы исчезли, не простившись и ничего не объяснив. — Она рывком высвободила руки и почувствовала, как из волос ее выпала шпилька. Длинная коса заструилась по ее спине. Ей пятьдесят лет, и вот она сидит в скульптурной мастерской и ведет себя как растерявшаяся девчонка. — Нечего говорить мне, что я знаю и чего не знаю. Я пришла сюда заниматься лепкой. И ничем больше.

Так оно и было. Ей нужно заняться чем-то для себя. Ей хотелось получить от жизни больше. Больше, чем просто быть самым усердным членом «Общества леди» и матерью троих сыновей. Или женой Брэдфорда. Она крепко закрыла глаза. Одно лишь название, что жена.

— Я пришла сюда заниматься лепкой, — повторила она, и в голосе ее уже не осталось никаких следов слабости. — И если мне придется отправиться для этого в другое место, я так и сделаю.

— Но вы не отправитесь ни в какое другое место, — заявил Ричард, и в голосе его слышалась улыбка, словно она ни в чем его не упрекнула. — Вы вернетесь сюда. А я буду вас ждать.

Глава 10

Как они смеют?!

После шикарного приема Софи долго ходила по восточной гостиной в «Белом лебеде», кипя от возмущения. Как могли ее отец и Грейсон принимать решения, касающиеся ее будущего, не удосужившись даже поинтересоваться, чего хочет она сама? Господи, неужели eй всю жизнь придется прожить в подчинении у мужчин?

Но среди этих размышлений возникло другое. Грейсон выбрал ее.

Радость неуверенно пробивалась сквозь ее негодование, но Софи тут же отшвырнула ее прочь. Она и так уже поняла, что Грейсон испытывает к ней желание, но это было всего лишь желание физическое. А одного физического желания ей недостаточно.

Если бы он хоть разок заговорил о любви, она, конечно же, стала бы как воск в его руках, она бы отбросила все эти пять лет борьбы так же быстро и легко, как и его кашемировый халат. Потому что если он ее любит разве это не означает, что он принимает ее такой, какая она есть на самом деле?

Но он не говорил об этом, даже намеками. Она хорошо его знает, и истина, без сомнения, заключается в том, что он смотрит на нее как на статью дохода. Брак между двумя известными старинными семьями. Он обращается с ней как с собственностью, совсем как ее отец. Один ее использовал, другой сделал предметом купли — продажи, словно брак — это простая сделка.

Она давно знала, что Конрад Уэнтуорт живет по стандартам, традициям, приличиям, принятым в высшем обществе, и порой проповедует все это более истово, чем знатные бостонские аристократы. Но это, как узнала она, когда жизнь начала учить ее чему-то, кроме музыки и чтения, часто бывает с мужчинами и женщинами, которые не родились в том мире, в котором живут. Такие люди усваивают новые для себя обычаи с пылкостью неофитов, а те, кто родился в этом мире, считают все это само собой разумеющимся. Ее отец исповедовал эти убеждения, ни на йоту не отступая от них.

Разве что один раз: когда умерла ее мать, он женился на ее сиделке.

Но поскольку у Конрада Уэнтуорта были деньги, Бостон простил ему все. Даже Патрицию.

Хотя Софи до самой смерти не простит женщину, которая вошла в ее дом и вкралась в их жизнь, разрушив ту близость, что связывала ее с отцом. Отец, судя по всему, уже забыл об интригах Патриции, которая начала с ухаживания за его больной женой, а кончила тем что заняла ее место.

Горький гнев переполнял Софи. Она знала, что визитной карточкой отца, открывающей ему доступ в самые престижные гостиные Бостона, были старинный род ее матери и его банковские счета. Он уже потерял ее мать. Если он потеряет еще и свои деньги, бостонцы, как полагала Софи, перестанут быть снисходительными к нему.

И поэтому ее отец использовал ее, чтобы компенсировать серебро и золото, которые он растратил. И он обладал властью сделать это, потому что она подписала документ, в котором передавала под его опеку свою собственность — и свою жизнь.

Даже она поняла теперь, что дала ему власть поступить с «Белым лебедем» как ему заблагорассудится. И еще она дала ему власть подписывать за нее документы. Но ей в самом страшном сне не могло присниться, что он воспользуется этой властью, чтобы продать ее дом и ее самое, выдав замуж. Сама мысль представлялась такой архаичной!

Теперь, задним числом, она с трудом могла поверить, что поступила так глупо — согласилась на такой договор. Сейчас ей это казалось просто идиотизмом. Но в восемнадцать лет, потеряв мать и возможность дебютировать, она не думала о таких пустяках. И когда отец сказал, что Патриция теперь будет ей новой матерью, она была согласна на все, лишь бы уехать из Бостона. Подпись на этом документе была ее билетом в Европу.

Постаравшись выбросить из головы все эти мысли, она села на диван и попробовала играть. Играть ей необходимо, чтобы почувствовать, как музыка заполняет пустоту в душе.

Было раннее утро, солнце еще только предвещало о своем появлении. Она сыграла несколько тактов из фрагмента «Женитьбы Фигаро», переложенной для виолончели и очень любимой публикой. Но сегодня это показалось ей неинтересным.

Потом она взялась за «Гнездышко любви». Никаких чувств. Пока наконец она не исполнила начальные такты простой вещицы под названием «Вальс лебедей», написанной для нее одним композитором и поклонником. Тут ей удалось забыться. Долгое до, гладкое ля. И соль, от которого сердце у нее воспарило. Она потеряла время, но нашла спасение.

— Мне послышалось, будто ты говорила, что собираешься позаниматься?

Мысли ее замерли, возможность успокоиться ускользнула. Вчерашний вечер навалился на нее, и руки похолодели на полпути к струнам.

Софи взглянула на дверь. Вошел Генри.

Собака, которую Софи подобрала, лежала свернувшись на диване, состояние ее улучшалось с каждым днем. Они дали объявление, что найдена собака, но пока никто за ней не пришел. Софи радовалась и злилась на свою радость. Не хватает ей еще привязаться к этой собаке. Ведь она уедет, как только получит аванс.

Но что же будет с домом? Сможет ли она теперь от него отказаться? Сможет ли отбросить единственное, на что полагалась, чтобы держаться подальше от мужских махинаций? Сможет ли жить, зная, что дом больше не ждет ее?

— Я и занимаюсь, — многозначительно проговорила она. И чтобы доказать это, она снова заиграла, наполнив комнату звуками.

Генри держал в руке чашку с кофе. На нем был черный атласный смокинг и брюки из тонкой серой фланели, на шее белый кашемировый галстук.

— Нет, ты музицируешь.

— Музицировать, заниматься — какая разница?

— Ты лучше меня знаешь какая. Заниматься означает отрабатывать технику, овладевать вещью по частям. Проигрывать гаммы, — добавил он язвительно.

Софи издала какой-то нечленораздельный звук и заиграла прелюдию к другой излюбленной публикой пьесе, под названием «Цирк любви». Дыхание ее участилось от чувствительных начальных пассажей, исполняемых только на струнах соль и до, и душу ее наполнили сила и страсть.

— Терпеть не могу гаммы! — скривилась она, вздохнув и продлевая звук.

— Естественно, никто их не любит, но заниматься приводится всем.

Она продолжала «Цирк», как если бы Генри не сказал ни слова; мысли ее были далеко, она наслаждалась андантино, его удивительным тактом и ритмом. Ей доставляли удовольствие синкопированные ритмы.

— Я отрабатываю технику, находя новые платья и сочетая их с замечательными ювелирными изделиями. Мы оба знаем, что хочет видеть моя публика.

Она прикусила губу, сосредоточилась, готовясь к ритардандо в последнем таете, пальцы ее скользнули вверх, к высокому си-бемоль и соль, прежде чем ударить по превосходному, точно птичья трель, фа-диез.

Закончив, она отложила в сторону смычок широким жестом, чувствуя себя довольной и победившей. Эта пьеса прекрасно подходила к ее выступлению. Красивая и понятная. Трюк состоял в том, чтобы найти вещицы, которые публика может напевать после концерта, — вещицы, которые останутся у слушателей в голове. Для этого она включила в репертуар большое количество фрагментов из опер в переложении для виолончели, освоив совершенно новый способ исполнения.

По большей части трудные концертные произведения, на которых она выросла, ценились за свою сложность и изощренность, и, как правило, напевать эти вещи было невозможно. За исключением баховских сюит для виолончели. Они трудны, да, сложны и изощренны, это так. Но по-настоящему талантливый виолончелист способен очаровать любую публику любым произведением, если он в состоянии сотворить магию.

Когда-то она думала, что в состоянии творить магию своей виолончелью. Когда-то она думала, что рождена, чтобы исполнять Баха. Теперь она творила магию с помощью драгоценностей и туалетов.

— Я думаю, что на свое следующее выступление я надену тиару.

— Тиару? — громко переспросил Генри.

От этого громкого звука собака, спящая на парчовом диване, подняла голову.

— Тихо, милая, все в порядке. Просто дядя Генри громко говорит.

Собака постучала хвостом по подушкам и снова улеглась, свернувшись клубком.

— Да, тиару с бриллиантами.

— Мы размышляем о туалетах? — спросила, входя в комнату, Диндра. Она тоже держала в руке чашку с кофе, ее шлепанцы со страусовыми перьями гармонировали с пеньюаром, тоже отделанным страусовыми перьями.

— Доброе утро, — улыбнулась Софи. Диндра отпила кофе и со звяканьем поставила чашку на блюдце, ее обшитые перьями рукава опустились на запястья.

— Доброе утро, мои дорогие.

— Софи хочет тиару, — заявил Генри.

— Прекрасная мысль, — согласилась Диндра и снова отпила кофе.

Вошла Маргарет, одетая в строгое шерстяное платье, застегнутое до самой шеи. В руках у нее был поднос с чайными принадлежностями.

— Не заняться ли мне завтраком? — Диндра покачала головой.

— Мы думали, что здесь есть слуги. Если мы собираемся прожить здесь до мая, может, мне нанять кого-нибудь?

— Ой нет! — Софи произнесла это слишком поспешно, и все посмотрели на нее. Она заставила себя улыбнуться, думая при этом о своих ограниченных средствах и о том, что о покупке тиары, к сожалению, не может быть и речи. Улыбка ее была неуверенной. — Я считаю, что лучше подождать, пока я не выясню ситуацию с домом, а уже потом нанимать слуг. Пока мы можем все делать сами.

— Мы будем исполнять работу по дому? Софи, ты, случайно, не заболела? — спросил Генри.

— Я прекрасно себя чувствую. — И она решительно поднесла смычок к струнам и провела им взад — вперед.

— Конечно, она чувствует себя прекрасно, — пожала плечами Маргарет. Настроение у нее значительно улучшилось после того, как она получила приглашение от некоей родственницы провести выходные в ее загородном доме. — И она права. Нам вовсе ни к чему, чтобы тут вертелись посторонние люди. Достаточно того, что здесь постоянно присутствует мистер Хоторн, да еще эта его секретарша, не говоря уж о клиентах, — этот дом просто лопается по швам. — Она поставила поднос на стол и продолжила: — Кстати, о домах, лопающихся по швам, — как вчера прошел прием?

Смычок дернулся, и вместо до послышался грязный визжащий звук.

— Неужели все было так хорошо? — спросил Генри, усаживаясь в кресло с подголовником прежде, чем в него успела опуститься Диндра.

— Вон с моего места!

— А ты сядь на диван, — отозвался Генри со смешком. Диндра выпрямилась во весь свой величественный рост.

— Там собака.

— Одного поля ягоды должны держаться вместе… — В комнате на мгновение воцарилось молчание, а потом Диндра с угрожающим видом направилась к Генри. Но тут вмешалась Софи, взмахнув между ними смычком, точно флагом, призывающим к перемирию.

— Детки, детки…

Генри фыркнул и втиснулся в мягкую кожу кресла, держа кофейную чашку перед собой как щит.

— Генри, мне кажется, что такое поведение не пристало джентльмену, — мягко упрекнула его Софи. Маленький человечек криво усмехнулся:

— С каких это пор ты стала заботиться о пристойности?

— С тех пор, как мы приехали сюда, — вмешалась Маргарет. — Разве ты не заметил, сколько времени она потратила, решая, как ей одеться на вчерашний прием?

— Вот как? — задумчиво протянул Генри.

— По правде говоря, она немного изменилась за последнее время, — заметила Диндра.

— «Она», между прочим, находится здесь! — вспылила Софи. — И «она» ничуть не изменилась.

— Ax вот как?

— Да, вот так!

И с этими словами она принялась за очередную популярную вещицу — переложение фрагментов из известной оперы, и исполнила ее в быстром темпе.

— Я так понимаю, что вчера вечером не все было хорошо, — осторожно заметила Маргарет.

В ответ Софи дернула за струны, найдя сердитое фа-диез, прозвучавшее диссонансом среди остального.

— Ах ты Господи, — вздохнул Генри, вставая с кресла.

— Расскажи же, что случилось, — попросила Диндра, опускаясь в освободившееся кресло.

Маргарет, Генри и Диндра окружили Софи и наклонились к ней.

— Не о чем рассказывать.

Раздался стук в парадную дверь. Они не обратили на него внимания.

— Конечно, тебе есть что рассказать. Ты играешь увертюру к «Дон Жуану», только когда огорчена.

Снова раздался стук, затем зазвонил звонок. Они даже не взглянули в ту сторону.

— Много ты понимаешь, — проворчала Софи. — Я просто собираюсь добавить эту вещь к моему репертуару.

— Тогда я — королева Англии, — фыркнул Генри. Диндра бросила на него сердитый взгляд.

— Значит, мы должны добыть для тебя тиару.

— Очень смешно, Ди.

— И я так думаю.

— Хватит! — вмешалась Софи. — Мы столько времени вместе, пора вам научиться ладить друг с другом.

— Да мы и так ладим. — Генри вскочил и поставил свою чашку рядом с чашкой Диндры. Потом вытащил высокую Диндру из кресла и обнял. Головой он доставал лишь до ее груди. — Я обожаю вас, Диндра — воскликнул он, и восклицание это потонуло в ее роскошном бюсте.

Диндра рассмеялась, и даже Маргарет не смогла сдержать невольной улыбки. Софи покачала головой, и внезапно ее охватила нежность к этим людям, которых она собрала вокруг себя. И в этот момент послышался звук открывшейся двери.

— Я помешал?

Софи, Диндра и Маргарет повернулись и увидели Грейсона, стоящего в дверях восточной гостиной. Генри не слышал ничего.

В руке Грейсон держал шляпу; его тяжелое пальто было застегнуто на все пуговицы, и только кусочек шерстяного шарфа виднелся у шеи. Его мощная фигура заполняла весь дверной проем. Софи показалось абсурдным, что он выглядит так хорошо, так спокойно, словно вчера он всего лишь пригласил ее на чашку чая. По крайней мере у него могло бы хватить вежливости казаться расстроенным.

— Да, помешали, — кивнула она.

Но Грейсон ее не слушал. Он смотрел на Генри, который с огромным энтузиазмом все еще вздыхал и клохтал, засунув голову в щель между пышными грудями Диндры. Диндра фыркнула и выгнула тонкую бровь.

— Что здесь происходит? — рявкнул Грейсон. Генри наконец-то понял, что в комнате появился посторонний, поднял голову и улыбнулся с видом распутника.

— Я просто наслаждаюсь. Вы пришли вовремя и тоже можете попробовать.

Лицо Грейсона закаменело, Диндра расхохоталась, а Маргарет смутилась.

— Что — попробовать? — удивленно спросила она. Софи, покосившись на Грейсона, обратилась к своим друзьям:

— Генри плохо себя ведет, дорогая Маргарет. — Генри отодвинулся от Диндры, подошел к Грейсону и поклонился.

— Очень даже плохо. Может быть, вам хочется меня отшлепать?

На этот раз в значении его слов нельзя было усомниться.

— Генри! — воскликнула Маргарет, сначала побледнев, а потом вспыхнув ярким румянцем. — Что подумает мистер Хоторн?

— Вряд ли нас должно беспокоить, что он подумает, — заявила Софи, отставив в сторону инструмент, — поскольку наш досточтимый гость сам не чужд недостойных и, я бы сказала, закулисных интриг. — Она едко улыбнулась. — Как вам кажется, мистер Хоторн, я нашла верное определение вашим действиям?

Вид у Грейсона был холодный и жесткий, челюсти крепко сжаты.

— А что он сделал? — поинтересовался Генри, распрямляясь, как складной нож.

Грейсон ничего не ответил, он не сводил глаз с Софи.

— Взял и обручился, — сообщила она с таким видом, Как будто к ней это не имело никакого отношения.

— С кем? — удивилась Маргарет.

— Со мной.

Диндра, Маргарет и Генри повернулись к ней, как солдаты по команде.

— Что?! — воскликнули они изумленно.

— Скажите же им, милый, — обратилась Софи к своему нареченному воркующим голоском.

Грейсон не произнес ни слова, но по лицу его было видно, что он не чувствует себя счастливым.

— Ну ладно, если вы настаиваете, я сама им расскажу. — Она посмотрела на своих друзей. — Как выяснилось, он купил меня тогда же, когда покупал этот дом. Подписал, запечатал и доставил сюда, даже не спросив моего согласия.

— О Господи! — простонала Маргарет. — Как же ты можешь вот так сидеть и непринужденно об этом рассказывать?

— А чего бы ты хотела? — спросила Софи, глядя на Грейсона. — Слез и истерики?

— Говоря по правде, да, — сообщила Диндра. Софи не собиралась рассказывать им, как близки эти слова к истине, как она проснулась утром с ощущением дурноты и головокружения, охваченная желанием излить на кого-нибудь свою ярость. Как могла бы она объяснить, что мальчик, которого она обожала когда-то, став взрослым, превратился в полную противоположность тому, каким она хотела бы его видеть? Он превратился в того, кто придумывает правила, тогда как она хотела одного — нарушать их. И она таки их нарушала. Слишком часто нарушала, чтобы теперь иметь возможность начать все сначала.

Как ни хотелось Софи, чтобы ее мать была жива, чтобы все не изменилось так, что ей пришлось уехать из Бостона, она не могла отрицать, что самостоятельная жизнь оказалась для нее откровением. Может ли кто-то, не испытавший головокружительного опьянения свободой, понять, как он заманчив, этот наркотик? Свободу ей принесла независимость. И теперь она не может вернуться вспять. Даже ради Грейсона Хоторна.

Нет, никто — ни Грейсон, ни ее друзья — не увидит, как она расстроена. Единственное, что ей остается, — это найти способ исправить все ошибки ее отца.

— Это ужасно! — воскликнул Генри. — Ты не можешь выйти замуж.

— Не беспокойся, я этого не сделаю… — Повисло молчание.

— Как же вы намереваетесь выбраться из этого положения? — Слова Грейсона замерцали в комнате, пробежали по ее спине и вонзились в сердце.

Софи покачала головой и отбросила смычок.

— Я подам на вас в суд.

Маргарет тяжело опустилась на стул.

Диндра заходила по комнате.

— Хм… Вообще-то мы можем обернуть все это к своей выгоде. — Она подняла руки, словно обрамив газетный заголовок. — «Жених в отчаянии впивается в упирающуюся невесту». Нет, слишком скучно. А как насчет «Отчаянные средства отчаявшегося жениха»?

Генри задумался, скривив губы.

— Мне кажется, звучит неплохо.

— А мне кажется, это звучит как клевета, — проговорил Грейсон отрывисто.

— А еще утверждаете, что вы адвокат, — презрительно бросила Диндра. — Тогда скажите: что не так в этих .заголовках?

Грейсон смотрел на нее с таким видом, словно собирался заткнуть ей рот. Он медленно расстегнул пальто, снял его и отложил в сторону.

Диндра же продолжала:

— Софи почему-то упирается, а вы, на мой взгляд, выглядите отчаявшимся.

В темных глазах Грейсона зажегся гнев.

— Согласна, — заявила Маргарет.

— Сильно отчаявшимся, — добавил Генри. — Мы все можем это подтвердить.

— И мы с вами, мистер Хоторн, оба знаем, — пояснила Диндра, — что клевета имеет место, если кто-то сознательно и с дурными намерениями занимается диффамацией. Насколько я могу определить, мы рассматриваем наш заголовок как истинную правду и ничего более.

Маргарет просияла,

— Хорошо сказано, Ди! — Генри захлопал.

— Браво, мадемуазель!

Софи закусила губу, чтобы удержаться от улыбки. Ее охватила нежность к друзьям.

— Дорогие мои, заголовки нам не понадобятся. Насколько я понимаю, короткого визита к любому здешнему судье будет достаточно, чтобы немедленно освободить меня от этого контракта. В конце концов, сейчас 1890-е годы. А это значит, что помолвка будет расторгнута и я получу свой дом обратно. Так что на вашем месте, дорогой мой Грейсон, я бы помчалась в ближайшую фирму, которая сдает помещения под конторы, и нашла себе новый адрес, где можно было бы вести свои дела.

— Но дело в том, Софи, — произнес он голосом низким и глубоким, от которого все внутри у нее задрожало, — что вы не я.

Она вздернула подбородок. Чего ради она трепещет, точно девчонка?

— Ну-ну, сегодня утром мы сообразительны, да?

— Настолько сообразительны, что понимаем вы никогда не выиграете. А сейчас нам нужно поговорить. — Грейсон сердито посмотрел на свиту, а потом повернулся к Софи. — Наедине.

— Я не знаю, о чем нам говорить, разве только в вас проснулась совесть и вы пришли сказать, что совершили страшную ошибку. — Она заколебалась, с отвращением поняв, что в голосе ее прозвучала надежда. — Вы поэтому пришли сюда?

— Нет.

— Тогда нам не о чем говорить.

— Вы ошибаетесь. Я принес контракт на ваше выступление, — сообщил он.

— Выступление! Какое выступление? — удивилась? Диндра.

На щеках Софи вспыхнул предательский румянец. Но она не станет сожалеть о своем поспешном решении.

— Разве я забыла сказать, что собираюсь выступить с концертом?

— Господи!

— Не может быть!

Диндра скрестила руки на груди и внимательно вгляделась в Софи.

— Сегодня утром нам то и дело преподносят сюрпризы. Сначала помолвка, потом концерт в Бостоне. И не меньше чем в концертном зале!

— Так я могу поговорить с вами наедине? — спросил Грейсон. Вежливость в его голосе сочеталась с напряжением.

— Нет, — повторила она, отставляя в сторону виолончель и направляясь к двери. — Просто оставьте документы на столе, и я потом просмотрю их. Идемте, мои дорогие.

Все потянулись к дверям, Софи вела их, точно стаю гусей. Но едва она подошла к двери, как Грейсон остановил ее. Генри и все остальные тоже остановились.

— Уходите! — рявкнул на них Грейсон.

— Не смейте! — крикнула в ответ Софи. Генри и обе женщины смотрели то на Софи, то на Грейсона, потом дружно скорчили гримасы и отправились на кухню.

— Предатели! — бросила им вслед Софи.

— Ничуть, — проговорил Грейсон зловещим тоном, — просто они сообразительны. — Он поднял черную бровь. — Я так понимаю, что устраивать сцены — это ваше любимое занятие?

Она бросила в ответ:

— Еще не знаю. Вчера вечером я впервые попробовала. — И, нырнув под его руку, она выскользнула за дверь. К сожалению, Грейсон пошел за ней следом, и так, вдвоем, они вошли в библиотеку, где на темных стенах, обшитых панелями орехового дерева, висели его жуткие картины с изображением охотничьих собак и убитых фазанов, похожие на обратную сторону игральных карт. На обоях выделялось несколько мазков цветной краски.

— Что это за языки пламени? — спросил он.

— Как это выглядит?

— Это выглядит так, будто вы открыли рисовальные классы и использовали стены, когда оказалось, что вам не хватает бумаги для рисования пальцами.

Софи улыбнулась.

— Я не настолько умна. Если хотите знать, я просто заново декорирую комнату. — Она разрисовывала стены вместо того, чтобы сменить обои, потому что краски нашлись в подвале, а на обои у нее денег не было. А эту темную комнату и удручающую живопись она не могла выдержать больше ни одной секунды.

— Я совсем недавно оклеил комнату этими обоями.

— Господи, и вы за это заплатили?

— Очень дорого.

— Значит, вас обманули. — Она повернулась и посмотрела на стены. — Наверное, я сделаю их красными.

— Но нельзя же покрасить комнату в красный цвет! — Она побарабанила пальцами по щеке и огляделась, а потом с невинным видом взглянула на Грейсона.

— Немного чересчур, как вы считаете?

Он с трудом сдерживал ярость. Софи очень хотелось от удовольствия потереть руки, но тут в голову ей пришла некая мысль. Может быть, в результате не понадобится ни обращаться в суд, ни давать концерт, чтобы заставить его убраться отсюда.

— Пожалуй, я пройдусь веселым желтым цветом или приятным спокойным голубым. — Она склонила голову набок, словно погрузившись в серьезные размышления. — Как вы полагаете? Желтый или голубой?

На мгновение ей показалось, что Грейсон и вправду обдумывает этот вопрос, но потом он покачал головой, и на лице его появилось угрожающее выражение.

Но Софи его опередила.

— Я думаю — спокойный голубой. Тогда перемена декораций пойдет на пользу нам обоим. Я смогу играть в красивой обстановке, а вы — сидеть здесь и слушать, а не стискивать зубы. Это будет полезно для вашего здоровья.

— Вы для моего здоровья не можете быть полезны, — буркнул он.

— Вот именно. Тем больше причин расторгнуть эту дурацкую помолвку и вернуть мне мой дом.

— Никогда в жизни! И можете забыть ваши планы насчет перемены декораций.

— Господи, да почему же вы так расстроились? — удивленно спросила она. — Исходя из нашего предыдущего разговора, произойдет одно из двух: либо я получу обратно свой дом, либо выйду за вас замуж. В любом случае я буду жить здесь, и мне понадобится музыкальная комната. — Она улыбнулась озорной улыбкой. — Вы азартный человек, мистер Хоторн? Хотите заключить пари?

— Азартный человек вложит деньги в адвоката, разбирающегося в законах. Ее улыбка исчезла.

— Вы пожалеете о том дне, Грейсон Хоторн, когда обручились со мной! Азартная женщина готова держать пари. — Он нахмурился.

— Будьте осторожны, Софи.

— Ой, как страшно! Вы чувствуете, как я дрожу? — Некоторое время эти слова висели в воздухе без ответа. Софи увидела в нем перемену — в глазах его вспыхнул дьявольский огонь. Он прислонился к столу, осторожно взял ее за руку — прежде чем она успела отступить, — притянул к себе, так что оказалось, что она стоит между его сильными ногами. Жест этот казался требовательным и интимным в одно и то же время.

В голосе его появилась хрипотца, и он держал ее на удивление ласково, но от его прикосновений кожу ее жгло огнем.

— Мне бы хотелось уложить вас в постель и заставить дрожать от желания, которое я читаю в ваших глазах.

Она не готова была услышать от него подобные слова и отвернулась, чтобы скрыть смущение.

— Это может быть только в ваших снах, — наконец удалось выговорить ей.

Она видела, что на него снизошло спокойствие, как бывает с воином, готовым вступить в бой, и занервничала. Когда он злится, ей легче с ним справиться. И когда она не стоит между его ногами.

— Это и бывает в моих снах. Каждую ночь. — Он произнес это хрипловатым голосом, подействовавшим на нее возбуждающе; его пальцы скользнули выше, туда, где плечо переходит в шею. Она чувствовала его жар, который согревал ее, как костер на морозе. От него пахло луговыми травами, качающимися на ветру. И мужчиной. Мрачным, чувственным, мужественным.

— Когда мы поженимся, уж вы у меня подрожите! — Она рванулась и зажала уши руками.

— Прекратите! Я не собираюсь выходить за вас. Ни сейчас, ни вообще. Неужели вы этого не понимаете?

Он очень осторожно отвел ее руки и держал их перед собой.

— Это потому, что контракт подписали, не посоветовавшись с вами? Это вас огорчило и заставило мне противоречить?

Он обхватил пальцами ее запястья, и она была, уверена, что он чувствует, как трепещет ее пульс.

— Это только начало! — с трудом выговорила она.

— Это сделал ваш отец, а не я. Меня заставили поверить, что вы согласны.

Он был так близко, его могучее тело действовало на нее сокрушительно.

— И вы считаете, что это вас извиняет?

— Почему же нет?

— Потому что вы не сказали мне о своем обмане, когда я приехала сюда.

— Я вас не обманывал. — Он погладил чувствительную кожу на ее запястьях.

— Это вы теперь так говорите, — произнесла она, с усилием соединяя слова. — Но вам следовало бы сказать мне о помолвке сразу, как только вы поняли, что мне о ней ничего не известно.

— Я сказал вам о доме. — Он успокоился и устремил взгляд на ее пальцы. — В то время я не знал, сколько, еще новостей вы сможете выдержать.

Она с шумом втянула воздух, почувствовав в сердце знакомую тоску по своему детству, когда она жила надеждами и обещаниями.

— Милая Софи. — Доброта в его голосе была неожиданна для нее, и она опустила глаза.

— Давайте начнем сначала, — предложил он.

В ней шевельнулась надежда, и она резко подняла голову.

— Ну что ж, — вымолвила она задыхаясь. — Мы можем начать сначала и на этот раз сделать все как нужно.

— Чудесно.

Он склонился к ее руке, и когда она решила, что он поцелует ее, он перевернул ее и прижался губами к ладони. Ее как молнией пронзило.

— Вы окажете мне честь стать моей женой?

Она крепко зажмурила глаза и затаила дыхание. Его женой. Осуществилась ее детская мечта. Она хотела сказать «нет», она приказала себе сделать это. Но вместо этого выпалила неожиданно даже для себя:

— Вы меня любите?

Ее слова застали его врасплох, это было очевидно. Он выпрямился, и в его темных глазах появилось странное выражение.

— Любовь вряд ли является необходимым условием для брака, — ответил он, точно адвокат, консультирующий клиента. — Я буду относиться к вам с уважением, вы же будете находиться под защитой моего имени. Как моя жена вы будете пользоваться всеми привилегиями.

Ее разочарование было таким сильным, что у нее потемнело в глазах. Как глупо. Она ведь знала, что он так скажет.

— Мы прекрасно подойдем друг другу, — добавил он, хотя эти скупые слова, кажется, дались ему с трудом.

Они ничуть не подходят друг другу. Ведь он ничего не знает о ней.

— Нет, — обронила она и убрала руку. — Вы ничего не знаете обо мне.

Она слышала, что голос ее дрожит, но ничего не могла с этим поделать. Она стояла совсем рядом с ним, и голова ее едва доставала до его сильных плеч, а глаза находились на уровне его широкой груди, Софи не осмеливалась опустить взгляд на его суживающийся книзу стан — она не могла себе позволить отвлечься на другие мысли.

— Тогда расскажите. Я хочу все о вас знать, — настойчиво попросил он.

Правдивое признание уже вертелось у нее на языке. Но не могла же она рассказать ему о своих легкомысленных туалетах и позе, которую она принимала, когда ставила виолончель между ног. О своей матери. О Найлзе. Она не могла заставить себя рассказать Грейсону о том вечере, когда пришла в его мансарду и обнаружила, что он не один. Она не могла ничего ему рассказать. И тогда она сказала первое, что пришло ей в голову:

— Я из тех, кого нельзя посадить в клетку. Он издал какой-то резкий, гортанный звук.

— Это всего лишь предлог.

— Называйте как хотите, но я не выйду за вас замуж, Грейсон Хоторн.

Взгляд его стал жестким, хотя в нем было что-то еще. Что-то мрачное, что-то неуловимое — она уже видела это выражение, когда отец бросил его на произвол судьбы.

— Что во мне кажется вам неприемлемым? — властно спросил он.

Этого она не ожидала и могла бы ответить — «ничего».

Он безупречен, если не считать, что он собственник и деспот. И он захочет, чтобы она тоже была безупречна. А она ни в коем случае не безупречна.

— Вы человек нетерпимый. — Он насторожился.

— Нетерпимый? Что вы хотите этим сказать?

— Я происхожу из старинного известного рода здравомыслящих людей, и я безошибочно узнаю тех, кто принадлежит к этому кругу. Некоторые люди умеют прощать другим их недостатки. Вы же этого не умеете и не хотите. Вы терпеть не можете женщин вроде Диндры, вы содрогаетесь в присутствии мужчин типа Генри. И у вас никогда нет времени для такой леди, как Маргарет. — Она замолчала, поэтому что в этот момент в голове у нее мелькнула некая мысль, но тут же продолжила: — Вы даже не задумываетесь о том, что можно быть другим.

— Вы ничего не знаете обо мне, — повторил он ее слова.

— Неужели? А разве вы не смотрите на людей предвзято, делая выводы на основе того, какими бы вы хотели их видеть: либо они похожи на вас, либо… они дурны?

Она говорила и ждала, что он будет отрицать эти обвинения, он скажет, что у всех есть отдельные недостатки. Но он молча смотрел на нее, жесткий, бескомпромиссный.

И опять ее охватило разочарование.

— Ах, Грейсон, вам нужна не такая жена, как я. Мало того, что вы не понимаете, кем я стала, вы забыли и о том, какой я была, — произнесла Софи с грустной улыбкой. — Почему-то — не знаю, вызвано ли это статьей в журнале или тем вечером, когда мы встретились на приеме в честь дня рождения моего отца, — вы начали видеть меня такой, какой я никогда не была.

— Это смешно.

— Разве? Что вы помните о нашем детстве?

Он не ответил.

— Вы помните, как я ходила за вами как привязанная? Хотя мне очень неприятно в этом признаваться, но Меган почти не преувеличила, когда вспоминала о нашем детстве. А помните, как вы злились, когда я то и дело являлась к вам без предупреждения?

— Я вовсе не злился.

— Да? А как насчет того случая, когда я пошла за вами в каретный сарай на Бикон-Хилл?

По его губам пробежала легкая улыбка.

— Если нужно, я напомню, что я свалилась с чердака, потому что слишком перегнулась через край посмотреть, что вы там делаете. Вы помните это?

— Возможно, — буркнул он. Она поняла, что он помнит все.

— Вы решили искупаться и открыли кран бочки, в которой в конюшне держали воду. — И вы так смутились, что потеряли дар речи! — Я тут же потеряла дар речи, потому что вы были голым, как в тот день, когда появились на свет. — На губах ее заиграла дерзкая улыбка. — Вы были очень красивы.

Он бросил на нее предостерегающий взгляд.

— Обнаженный и такой большой. Я спросила, можно ли вас потрогать. Вы это помните? Хотите, чтобы я рассказывала дальше?

— Пожалуй, я вспомнил достаточно. — Улыбка сбежала с ее губ.

— Ладно, и запомните хорошенько. Мы оба знаем, что я на вас не похожа. Я никогда не была вежливой и благовоспитанной. И я не могу жить с человеком, который всегда будет считать, что я не права.

Они смотрели друг на друга, темные глаза не отрывались от золотисто-карих. Но говорить им больше было не о чем. По выражению его лица она поняла, что он наконец-то осознал правоту ее слов. Все кончено. Раз и навсегда.

Софи, опустив глаза, отошла в сторону. И на этот раз он не пытался ее удержать.

Она почувствовала облегчение — и легкое сожаление. Отчасти она все еще оставалась девочкой, которая таскала за собой виолончель в три четверти своего роста повсюду, куда бы ни шла, отчего юноше, за которым она следовала, трудно было ее не заметить. — Но, подойдя к подножию лестницы, она услышала его голос:

— Софи.

Ей ничего не оставалось, как обернуться и посмотреть на него. Лицо его изменилось. Мрачность исчезла, негодование улеглось, осталась лишь доверчивая улыбка, от которой у нее захватило дух.

— Я не могу отступить так легко, — заявил он с обманчивой мягкостью хищника. — Вы достаточно долго меня знаете, чтобы понимать это. — Он подошел к ней и ласково взял в ладони ее лицо. — Теперь вы женщина, а не ребенок. Мы прекрасно подходим друг другу. Просто потребуется некоторое время, чтобы вы это осознали.

Она не слышала его слов, потому что взгляд его скользнул к ее губам и она решила, что сейчас он ее поцелует. Во рту у нее пересохло, и там, где он прикасался к ней, кожу начало покалывать. Но он только наклонился к ней так близко, что она почувствовала его дыхание.

— Вы будете моей женой, — прошептал он. — Это я вам обещаю.

Сердце у нее подпрыгнуло, и она выругала себя за это.

Потом неожиданно он отстранил ее от себя.

— А сейчас мне нужно поработать. Может быть, попозже вы выпьете со мной чаю?

И он с абсолютно невозмутимым видом отошел от нее и направился в свою контору.

Огорченная, Софи заморгала, пытаясь прийти в себя, и крикнула ему вслед с жалким смешком, больше похожим на всхлип:

— На это не рассчитывайте!

У него хватило наглости фыркнуть в ответ.

Глава 11

Грейсон решил покорить ее властной уверенностью, которая и интриговала ее, и смущала. Он ухаживал за ней так терпеливо, словно располагал бесконечным количеством времени, уверенный, что в конце концов она сама к нему придет.

А Софи делала все для того, чтобы он не обольщался на этот счет.

Но несмотря на ее выходки, он становился все настойчивее и молча пожимал плечами и улыбался, когда она начинала извлекать из своей виолончели скрежещущие звуки при появлении его клиентов. Он только прищурился, когда она все-таки выкрасила библиотеку в ярко-красный цвет. Он только скривился, когда энергичная мисс Пруитт, собрав свои бумаги, заявила о своем уходе в весьма энергичных выражениях. Он просто взял высокий бокал, когда Софи и ее друзья устроили вечеринку с шампанским и икрой, выпил за присутствующих, а потом, попросив их не устраивать пожар, отправился ночевать в отель.

Казалось, чем больше она старалась вывести его из себя, тем сильнее крепла его уверенность в том, что в этой неравной борьбе победит он.

Софи была уверена, что этого не произойдет.

На пятый день ухаживаний Грейсон наконец-то смог насладиться покоем, когда Софи решила поиграть. На улице было холодно, и в камине ярко горел огонь. Она надела домашнее платье из бархата ярко-розового цвета, отделанное страусовыми перьями, и такие же шлепанцы, что было бы более уместно в доме терпимости, нежели в гостиной особняка, принадлежащего респектабельному мужчине.

Едва она начала разогреваться перед тем, как приступить к новой вещи — переложению для виолончели фрагмента из оперы «Волшебная королева», который она хотела добавить к своему репертуару, как в комнату вошла Диндра.

— Я решила внести в выступление кое-какие изменения, — заявила Софи, остановив смычок на полпути.

— Вот как?

Софи лукаво улыбнулась.

— Я хочу, чтобы получилось очень эффектно, надо добавить как можно больше блеска и шума. — Она злорадно ухмыльнулась. — У меня даже будут мужчины.

— Мужчины? — спросила Маргарет, входя вслед за Диндрой

— Один или два. Один подает мне стул, другой — виолончель. Крупные красивые мужчины. Мы оденем их в хорошие шерстяные брюки — чуть-чуть тесноватые — и тонкие шелковые рубашки. Мне кажется, это будет экстравагантно, такого Бостон еще никогда не видел.

— Такого еще никогда не видел цирк «Братья Ринглинг», — фыркнула Маргарет, покачав головой.

— Уж если ты решила произвести впечатление, — назидательно проговорила Диндра, — давай выстрелим тобой из пушки, а эти мужчины поймают тебя и представят публике как сувенир.

Софи засмеялась. Маргарет тяжело вздохнула. Диндра задумчиво постучала по щеке карандашом.

— А знаешь, мы на самом деле могли бы…

— Я не буду вылетать из пушки. Всему есть предел, даже моим выходкам. Просто мне хочется, чтобы все сразу догадались, какого рода выступления я предлагаю их вниманию.

— Как будто у кого-то остается хоть капля сомнений, когда ты сбрасываешь с плеч накидку! — Диндра смерила ее негодующим взглядом. — О чем речь? Или ты уже так осмелела, что в перерыве собираешься предложить ароматические соли вместо шампанского? Зачем тебе понадобились такие экстравагантные выходки?

Софи усмехнулась и стала рассматривать свои ногти.

— Затем, что мне хочется, чтобы Грейсон Хоторн получил апоплексический удар, увидев свою нареченную в деле.

— А я думала, ты собралась вызвать его в суд.

— Вызову, если придется. Но вчера вечером мне пришло в голову, что судебное разбирательство может тянуться годами. А Грейсон вбил себе в голову, что хочет на мне жениться. Совсем как бостонцы, которым кажется, будто они хотят, чтобы я выступила перед ними. А хотят они этого потому, что мои фотографии попали в журналы и они узнали, что я — знаменитость.

Диндра задумчиво кивнула, постепенно начиная понимать ее замысел.

— Но как только они увидят, что тебя выносят на сцену мускулистые мужчины…

Она обретет свободу.

Но какой ценой?

Она отогнала от себя эту мысль. Она не выйдет замуж и не потеряет «Белого лебедя». Она будет бороться за свою независимость и за свой дом. Она будет бороться за жизнь, которую сама для себя создала.

И если к тому дню, на который назначен концерт, Грейсон Хоторн еще не поднимет руки, признавая себя побежденным, он ударится в бегство, едва увидит ее на сцене. Этот добродетельный джентльмен разорвет с ней помолвку с такой быстротой, что никто и опомниться не успеет. Потом она заставит его разорвать контракт и вернет себе «Белого лебедя».

— Ты только скажи, чего ты хочешь от меня, — проговорила Диндра. — Вообще-то мы можем найти кое-какие идеи в Нью-Йорке. Я слышала, Лили Лэнгтри будет петь в «Карнеги-холл» в конце февраля. Генри подумал, что мы могли бы съездить на ее концерт.

Съездить? Это ведь стоит денег. Софи содрогнулась.

— Я не смогу, — отказалась Маргарет. Слава Богу, подумала Софи, вздохнув облегченно с такой силой, с какой выходит воздух из детского шарика. Маргарет и Диндра с любопытством посмотрели на нее.

— Не обращайте внимания, это я зеваю. — И она действительно зевнула и демонстративно потянулась. — Почему ты не сможешь, Мэгги?

По карим глазам Маргарет было видно; что она едва сдерживает волнение.

— Потому что на этой неделе моя кузина Люсинда пригласила меня за город. Там, очевидно, будет вся семья. Ты ведь ничего не имеешь против, если я туда поеду?

Софи мгновенно отбросила все размышления о деньгах и занялась Маргарет.

— Против? — Она сжала руку Маргарет. — Я безмерно рада за тебя. Я знаю, как много значит для тебя это приглашение.

Наконец Диндра и Маргарет оставили ее одну, и она углубилась в переполнявшие ее мысли о том чем была ее жизнь раньше и чем она станет, когда все закончится. Жизнь ее останется какой была, сказала она себе, это будет та жизнь, которую она любит. Путешествия, концерты. И когда она вернет «Белого лебедя», после окончания гастролей она будет жить дома вместе со своими друзьями. Деньги к тому времени перестанут быть для неё проблемой. Они смогут приезжать и уезжать, когда им заблагорассудится. Жизнь станет насыщенной и увлекательной. Непременно так и будет, твердо пообещала она себе, пытаясь заглушить одолевшее ее сомнение.

Размышляя о жизни, Софи вдруг обнаружила, что руки ее начали двигаться самостоятельно и смычок извлекал ноты, которые она не вспоминала уже много лет. Испуганно посмотрев на свои руки, она заставила их вернуться к знакомой мелодии «Вальса лебедей».

Но прежде чем она успела это понять, ее рука нашла соль, потом метнулась к до плавным, катящимся движением смычка взад-вперед по трем верхним струнам. Баховская прелюдия Первой сюиты соль мажор для виолончели.

Могла ли она исполнить это?

Могла ли она одержать победу, если бы ей позволили дебютировать в концертном зале?

Неужели Найлз Прескотт был прав, не разрешив ей солировать?

Она отдернула руку, словно обжегшись, и смычок ударился о стол. Она только сейчас осознала, что сыграла начальные такты из Баха и они прозвучали так, как и было задумано великим композитором.

Она прислушалась — в доме было тихо. Диндра и Маргарет поднялись наверх, в свои комнаты. Никто ее не услышит.

Глубоко вздохнув, она снова сыграла начальные такты. Руки у нее задрожали, слезы жгли глаза. Время вернулось вспять, и она чуть ли не физически ощущала присутствие в комнате своей матери.

— Ты понимаешь, мама? — прошептала она. — Ты понимаешь, что я делаю и почему? К Бостону меня привязывала ты, но тебя больше здесь нет. Мне нужен «Белый лебедь», мне нужно знать, что этот дом мой.

Но в комнате по-прежнему стояла тишина, и никакого ответа Софи не получила.

Она откинулась на спинку стула, и деревянная рама впилась ей в тело. Матери нет, и поговорить ей не с кем.

Резко наклонившись вперед, она опять поднесла смычок к струнам и сосредоточилась на «Вальсе лебедей». Один такт, второй. Легко и лирично. Но звуки не лились. Звуки, издаваемые виолончелью, совсем не походили на те звуки, которые она пыталась из нее извлечь. В голове у нее настойчиво звучала музыка Баха, и она не отпускала ее от себя, и Софи поняла, что это сражение она проиграла.

Она резко опустила смычок и хотела выйти из комнаты, но музыка обвилась вокруг нее. Как обещание? Или — проклятие?

Ее начал бить озноб, и задрожали руки, и она сдалась перед этим неумолимым влечением и заиграла. Соль-до-си-ля — си-до-си-до. Она повторяла этот фрагмент снова и снова и наконец перешла к следующему. Она играла с закрытыми глазами. Мечтая. Надеясь. Чувствуя каждую ноту, как мать чувствует своего ребенка.

Софи ни о чем не думала, играла так, как играла в детстве. Она отдалась звукам, сладостной, резонирующей вибрации струн у своего тела, она исполняла сюиту так, словно играла ее лишь вчера. Она играла с такой страстью, что не слышала, как отворилась входная дверь, не слышала, как в вестибюле раздались чьи-то шаги. Она не слышала ничего, пока не прозвучала последняя нота.

— Господи, это просто потрясающе! — Она вскинула голову, вздрогнув от неожиданности, и смычок неровно скользнул по струнам.

— Грейсон?

Музыка еще не отпустила ее, мешая сосредоточиться, и она смотрела на него — и не видела и никак не могла осознать, что он стоит рядом с ней. Обещания, данные Баху, и вид высокой фигуры Грейсона, стоящего в двух шагах от нее, — это уже было для нее слишком.

— Что вы играли? — спросил он.

— Ничего, — пожала она плечами, аккуратно кладя смычок на стол.

— Это ни на что не похоже. Я никогда не слышал этого раньше.

Она отмахнулась от него, как от мухи.

— Это просто начало баховской сюиты для виолончели.

— Неужели? — удивился он. — Я не знал, что Бах писал сюиты для виолончели.

— Таких сюит шесть, хотя не многие знают об их существовании. Человек, который их обнаружил, многие годы полагал, что это нечто вроде упражнений для начинающего виолончелиста.

— Вы исполняете их на концертах?

— Господи, конечно, нет! — с излишней горячностью воскликнула она. «Успокойся!» — приказала она себе.

— Почему же нет?

Спокойствие не давалось ей, ладони вспотели.

— Потому что это скучно.

Ей был неприятен его взгляд, который, казалось, проникал в самую душу.

— Тогда что же вы играете?

— Всего понемногу. В основном то, что нравится публике. Зачем вы здесь?

Грейсон понял, что она хочет переменить тему разговора. Пускай. Он понятия не имел, почему на щеках ее заалели пятна, когда он спросил ее о той потрясающей музыке, которую она исполняла, когда он вошел в дом.

Все утро он провел в суде и музыку услышал, уже подходя к дому. Он шел со стороны Беркли-стрит и увидел Софи в боковом окне, подойдя ближе. Ему хорошо были видны ее волосы, напоминающие золотистое пламя. И теперь, когда он стоял перед ней, ее красота завораживала его. У нее были удивительно живые глаза, и легко было проследить следы, оставленные в ее внешности норманнскими предками — воинами, которые умели быть упорными в достижении своей цели.

Неужели они передали ей не только цвет глаз и волос? Неужели это кровь предков заставляет ее бросать вызов всему свету?

Многие годы он стремился удовлетворить свою тягу к чему-то, что не мог определить словами, пытаясь заполнить пустоту в душе. Он нашел способ отвлекаться от этого замкнутого круга мыслей, забываться, просиживая долгие часы за рабочим столом или погружаясь в нежную женскую плоть. Но ему это не помогало. Пробуждаясь, он понимал, что лежащая рядом женщина не может его спасти. Женщины никогда не заполняли пустоты в нем; на час или два они избавляли его от тяжелых мыслей, которые после их ухода наваливались на него с новой силой.

Существовали и другие способы забыться. Работа. Сделки, судебные процессы, поглощавшие все его мысли и силы. В своей области он достиг вершины, работая как одержимый. Но, достигнув вершины, что он приобрел?

Всю жизнь он трудился, чтобы завоевать уважение своего отца. Но несмотря на свои достижения, он не мог сказать, что достиг цели. Он привык к мысли о бесполезности собственных усилий. Зачем ему нужен замкнутый крут, в котором вращаются его мысли? Это делает его слабым. А слабость — это не для него.

— Здравствуйте. Мы что, уснули? — Он сморгнул и увидел, что перед ним стоит Софи и водит у него перед глазами пальцами в изящных кольцах.

— Я задумался.

— Вы переусердствовали.

Он смотрел, как она идет по комнате и шлейф ее мерцающего платья волочится сзади, как водопад прозрачного золота; пятна на ее щеках исчезли, она успокоилась. Только что она была знойной и восторженной, а теперь вдруг предстала перед ним ранимой.

Этого он не понимал. Он слышал о музыкантах, которые были блестящими артистами, но их талант сочетался них с чудовищным эгоцентризмом.

Так можно было бы подумать и о Софи, если не заглядывать глубоко. Но Грейсон видел в ней нежность и щедрость, когда они были детьми. И недавно — с собакой. Со своими друзьями, о которых она заботилась, точно наседка.

— Вы так и не ответили мне, зачем вы здесь, — проговорила она, направляясь к подносу с чайными принадлежностями.

— Я внес исправления в контракт с концертным залом и добавил в него дополнительные условия, о которых вы просили. Вы поставили жесткие условия. Но они на все согласились.

Она резко повернулась к нему.

— Как это может быть?

Он смотрел на нее, не понимая, что выражает ее лицо. Сожаление?

— Мне казалось, это именно то, чего вы хотите.

— Ну да, только…

Софи внимательно смотрела на лист бумаги, который он держал в руке, и ее фарфоровое личико так побледнело, что стали видны еле заметные веснушки на носу.

— Что-то не так? — встревожился он. Она взглянула на него.

— Нет, нет. Все в порядке. Просто я подумала… то есть я не думала, что они согласятся с такой легкостью.

— Но они согласились. Вы хотите пойти на попятную? — Она вздернула подбородок:

— Ни в коем случае! Где поставить подпись? — небрежно спросила она.

Он изучающе посмотрел на нее, вынул из ящика письменного стола ручку и чернила и разложил перед ней бумаги.

Софи на мгновение закрыла глаза, потом посмотрела на документ и взяла ручку. Но вдруг замерла. Она стояла не шевелясь. Грейсон видел высокую шею, легкие завитки волос на гладкой коже и румянец на нежных щеках. От нее пахло хорошим мылом и ключевой водой, а не тяжелым запахом парфюма, который всегда раздражал его в других женщинах.

— Мне хочется поцеловать вас прямо сейчас. От этих слов мысли ее разбежались в стороны, она хотела отойти, но он ее не пустил. Он взял ее руку, ласково скользнув пальцами по коже.

— Я не дам вам держаться от меня на расстоянии.

Он чуть помедлил и взял в ладони ее лицо.

— Я не позволю вам оттолкнуть меня, Софи. — Он нежно пробежал пальцами по ее щекам.

Она ничего не ответила и лишь посмотрела на его губы — такие полные и чувственные, такие желанные. Дрожь пробежала по ее телу, медленный, пульсирующий жар подобрался к ее щекам, и она залилась ярким румянцем. Это сделал он — он заставил ее ощутить томление.

— За те годы, что вы были в отъезде, — очень мягко и ласково произнес он, — вы выстроили вокруг себя стену.

Его ладони скользнули по ее шее вниз, к плечам, сильные и уверенные, и ей захотелось припасть к нему — захотелось того поцелуя, о котором он только что говорил.

— Вы — странная смесь бравады и робости, — он намотал на палец ее длинный локон, — самомнения и недооценки себя. Я это понял. — Он встретился с ней глазами. — Но я не понимаю почему. — Он высвободил свой палец из ее волос, наклонился, и теперь его губы были так близко, что почти прикасались к ней. — И я собираюсь это узнать.

Его слова не сразу дошли до нее, но когда она осознала их смысл, рванулась прочь с дико бьющимся сердцем.

— Оставьте меня в покое, Грейсон! Я не хочу, чтобы вы лезли в мою жизнь. И разумеется, мне не нужны ваши поцелуи.

Эта фраза была ложью, и они оба знали это. Они смотрели друг на друга, потом он улыбнулся молча и кивнул.

— Ладно, пусть пока будет так, — вздохнул он, и голос его был как ласковое прикосновение. — Я дам вам время. Я уже говорил.

И, сказав это, он повернул ее лицом к бумагам, но она вдруг забыла, что должна делать. Она остро, до боли, ощущала его руки у себя на плечах — и его обещание покопаться в ее прошлом. Неужели он узнает о ее матери и Найлзе Прескотте и о причине, вынудившей ее уехать из Бостона? Неужели он узнает о ней все?

— Софи!

Она стояла опустив голову, не в силах заставить себя посмотреть на него.

— Вам надо играть так, как вы играли, когда я вошел. И тогда Бостон полюбит вас. Как же может быть иначе? — Сердце ее бешено забилось.

— Подпишите контракт, Софи. Меня ждет работа. — Она попыталась сосредоточиться на документе, чувствуя себя загнанной в угол. Несмотря на свою браваду, как она сможет все это проделать? Мыслимо ли, чтобы Бостон увидел ее представление?

Поскольку она не двигалась, он поднял ее подбородок и с любопытством посмотрел на нее.

— Чего вы боитесь?

Она в мгновение ока схватила ручку.

— Я не боюсь! Ничего! — Она давно уже перестала бояться чего бы то ни было. И с сердитым видом она быстро поставила свою подпись. — Ну вот, вы довольны?

— Это нужно не мне, Софи. Это нужно вам. Остается спросить: довольны ли вы?

— Дальше некуда.

Грейсон смотрел на нее, пытаясь понять, что выражает ее взгляд. Был ли он прав, решив, что она пытается держать его и всех остальных на безопасном расстоянии?

Но тут он заметил краешек какой-то бумаги, лежащей под ее чашкой с чаем. Его внимание привлекло имя Перси Уолтера.

— Что это такое? — спросил он.

Софи посмотрела на стол, потом вытащила намокшую записку и прочла. Она смотрела то на Грейсона, то на лист бумаги, и было очевидно, что написанное там очень ее радует.

— Ax да, я и забыла! Это пришло вчера около полудня. А может, и в час. — Она пожала плечами. — Тут о том, что какая-то встреча в суде с Перси Уолтером двадцатого числа переносится с часу дня на одиннадцать утра.

Она протянула ему липкий листок.

Грейсон с трудом сдержался, чтобы не отругать ее.

— А вы знаете, какое сегодня число?

Она прищелкнула языком, огляделась, словно в поисках календаря, хорошее настроение снова вернулось к ней. Может быть, ей все-таки удастся изгнать его из этого дома?

— Сегодня двадцатое, — язвительно произнес он.

— Неужели? — удивленно отозвалась она, радуясь, что он больше не говорит о своем намерении порыться в ее прошлом. Она взглянула на часы, стоящие на камине. — Ах, взгляните! Без пяти одиннадцать. Вам нужно поторопиться, иначе вы опоздаете.

Он сосчитал до десяти.

— Знаете, — продолжала она, — я не очень люблю давать советы, но ничего подобного не произошло бы, если бы у вас были настоящая контора и настоящий секретарь.

— Настоящая контора у меня есть, а настоящий секретарь был. Вы ее выжили.

— Я могла бы найти много определений для мисс Алтеи Пруитт, но только не секретарь. Что до меня — скатертью ей дорога. Но не беспокойтесь: пока вы не съехали, я с удовольствием приму парочку сообщений.

— Именно этого я и боюсь.

Она улыбнулась, точно кошка, которой дали блюдце сливок.

— Если вы поторопитесь, то, может быть, еще успеете явиться вовремя.

Час спустя, когда от мисс Пруитт остались одни дурные воспоминания, Грейсон заседал в суде, а ее друзья разошлись, Софи услышала в холле чей-то голос.

Щелкая каблучками по мрамору, с развевающимся за спиной боа из перьев, она направилась туда и увидела стоящего посреди холла человека средних лет.

Увидев ее, он широко раскрыл глаза — возможно, его поразил ее туалет? Она не стала гадать, что его так удивило.

— Я пришел увидеться с мистером Хоторном, — запинаясь, произнес он. — Мне назначено на двенадцать.

— Вот как? — спросила она сочувственно. — Получилось так, что ему пришлось изменить свои планы. Вашего мистера Хоторна срочно вызвали в суд.

— Вы ожидаете, что он вернется? — Софи скривилась:

— Увы, да. Тогда я подожду.

— Это будет не скоро.

— Не важно.

— Устраивайтесь. — Махнув рукой в сторону гостиной, она направилась к лестнице.

— Как вы думаете, могу я получить чаю, пока жду?

— Чаю? Вы хотите, чтобы я приготовила вам чай?

— Если не трудно.

— Хм… — пробормотала она, пожав плечами. Идея поразила ее своей новизной.

Когда она была еще девочкой, мать настаивала на том, чтобы ее время было посвящено игре и занятиям. Софи никогда не училась вести хозяйство, хотя теперь быстро обучалась этому искусству, не имея возможности держать прислугу. Но что касается кухни, здесь особых успехов она пока не достигла. Маргарет в этом не было равных.

— Почему же нет? Я уверена, что мы сможем организовать чашку чаю. Пошли.

Посетитель испуганно направился вслед за ней.

Несмотря на то что Софи за все эти годы провела на кухне в общей сложности несколько часов, она легко сумела достать чайник и чашки, найти банку с чаем и разожгла плиту так, словно делала это каждый день. Поставив чайник с заваркой настаиваться на стол, она нашла в шкафу свое любимое маленькое печенье и положила его на тарелку веджвудского фарфора.

Потом налила чай в чашки.

— Сахару? — спросила она.

— Нет, благодарю вас. — Посетитель сделал глоток чая. — Превосходно. — Он вздохнул и наклонился над столом. — Вы не можете себе представить, какую неделю я провел.

Софи издала ни к чему не обязывающее «хм», положила себе в чашку кусок сахара, потом поискала в обитой бархатом коробке ложку.

— Я так надеялся, что мои… э-э-э… трудности будут сегодня улажены, — продолжал он взволнованно. — Или по крайней мере нам удастся составить какой — то план действий.

— Я полностью разделяю ваше мнение насчет необходимости составить план действий, — задумчиво проговорила она, отпив немного чаю, а потом положив в него еще кусочек сахара. — Как бы то ни было, Грейсон скоро вернется и, конечно же, разрешит все ваши проблемы.

— Вы так думаете? — с надеждой спросил он. Софи наконец посмотрела на него. Впервые она заметила его нахмуренный лоб и темные круги под глазами. Она очень не любила видеть перед собой озабоченных людей.

— Конечно. — Она улыбнулась ему, помешала в чашке, серебро звякнуло о фарфор. — Все всегда улаживается, даже если вам кажется, что этого никогда не произойдет. — В последние дни ей много раз пришлось убеждать себя в этом. — Даже разводы? — выпалил он, и лицо его стало пунцовым.

— А, разводы… — Она цокнула языком и положила ложечку. — Простите, мистер…

— Кардвелл. Уиллард Кардвелл.

Незнакомец наконец успокоился и подробно рассказал ей о своих затруднениях. Она съежилась, когда он заговорил об интимных подробностях дела, не понимая, как можно так откровенничать с первым встречным. Она всегда считала, что частная жизнь должна оставаться частной.

Но судя по всему, мистер Уиллард Кардвелл жил по другим стандартам, и она быстро поняла, что они с «миссус» были женаты пять лет, имели четверых детей и его жена внезапно стала страдать от сильных головных болей. В конце концов Софи настолько захватил этот рассказ, что она уже не думала о том, что разговор их совершенно неприличен.

— Господи, мистер Кардвелл! Да у кого же не начнутся головные боли, если каждый год производить по ребенку целых четыре года подряд! Женщина должна иметь передышку!

Он зашипел и надулся.

— Но я же, в конце концов, мужчина, и у меня есть… — Он резко осекся и густо покраснел.

— Вы мужчина, и у вас есть потребности. Скажите что-нибудь поновее.

— Значит, вы понимаете, что у меня нет другого выхода, как получить развод!

— Кто это вам сказал?

— Мистер Хоторн.

— Это вам сказал Грейсон Хоторн? — потрясение переспросила она.

— Признаться, он обошелся не таким количеством слов. Он просто предложил мне завести любовницу. Но такая женщина мне не по средствам! Я могу содержать только жену, а она мной больше не интересуется.

— Фу! Что в этом понимает Грейсон!

— Он адвокат! Самый лучший в городе.

— Позвольте мне сказать вам кое-что, мистер Кардвелл. Возможно, Грейсон Хоторн и сведущ как адвокат, но о женщинах он не знает ни-че-го! На вашем месте я бы не стала тратить свои заработанные денежки на адвоката или любовницу. — Она придвинулась к нему поближе и сказала, что, по ее мнению, ему следует делать.

Ее совет привел его в шоковое состояние. Софи покачала головой и вздохнула. Да, мужчины — странные существа.

— Если у вас будут проблемы с этим, — добавила она, — купите по крайней мере вашей жене красивое ожерелье. Ваша ошибка состоит в том, что вы не думаете сердцем. Ухаживайте за ней, мистер Кардвелл. Пусть она почувствует себя не просто племенной кобылой. Пусть она почувствует, что ее любят.

— Но драгоценности стоят дорого.

— Грейсон Хоторн — тоже. Я видела его гонорары. — Она действительно видела, когда рылась в его столе, содержимое которого было таким же образцовым, как и он сам. Она не сумела проникнуть только в небольшую запертую шкатулку. Генри предложил свои услуги, но даже она была способна не на все. Хотя частенько задавалась вопросом: что в ней хранится?

— Это верно, мистер Хоторн стоит дорого. — Он задумался. Чай он давно выпил. — Может, мне и впрямь попробовать?

— На вашем месте я бы повела ее куда-нибудь пообедать. Принесите ей цветы. Конфеты.

Он посмотрел на нее, морщины у него на лбу разгладились.

— И может быть… может быть… Спасибо, мисс… — Уэнтуорт. Зовите меня просто Софи. — Софи, я ценю вашу доброту.

— Всегда рада помочь. — И она похлопала его по руке. Потом она проводила его в холл. Но как раз когда она открыла входную дверь, по гранитным ступенькам взбежал Грейсон. Волосы, упавшие на лоб, делали его похожим на мальчишку, опоздавшего в школу.

— Уиллард, простите, что я задержался. — Он сердито сверкнул глазами на Софи и провел рукой по волосам. В другой руке он держал черный кожаный портфель. — В моем сегодняшнем распорядке произошла небольшая путаница.

— Нет проблем, Грейсон. Честно говоря, я только что получил от мисс Уэнтуорт прекрасный совет. Давно я такого не получал. Если все пойдет как задумано, мне не понадобятся ваши услуги. — Он прикоснулся пальцами к шляпе и направился к ожидающему его экипажу.

Грейсон недоуменно посмотрел на Софи.

— Что вы ему сказали?

— То, что должны были сказать вы, когда он в первый раз к вам пришел.

— Что же? — прошипел он. Софи шаловливо улыбнулась.

— Я предложила ему употреблять противозачаточные средства.

От этих слов его надутые паруса разом сникли. Он ошеломленно смотрел на нее.

— Противозачаточные средства? — не веря своим ушам повторил он. Слова эти, казалось, застряли у него в горле.

— Вы ведь, разумеется, слышали о них, да? — спросила она с абсолютно невинным видом, небрежно поправляя кружева на платье. — Это то, что мужчины натягивают на свои…

— Иисусе! Вы не могли этого сделать, — простонал он, и его обычно хмурое лицо превратилось в маску, олицетворяющую изумление.

— Я это сделала. — Она лихо перебросила через плечо конец своего боа из перьев. — Вы и представить себе не можете, как хорошо я умею давать советы. Если пожелаете, то, когда у меня будет свободное время, я могу поделиться с вами кое-каким опытом.

Глаза его полыхали, вид у него был такой, словно он вот-вот ее задушит — и с огромным удовольствием.

— Вы губите мою адвокатскую практику!

— Это так нехорошо — обвинять кого-то в своих недостатках.

На лице его отразилось отчаяние.

— Я вижу, вы изо всех сил стараетесь отпугнуть моих клиентов.

— Неужели я могла бы это сделать? — задумчиво спросила она, растягивая слова, точно густой мед.

— В мгновение ока! К сожалению, сейчас у меня нет времени заниматься вами. Через час я опять должен быть в суде. Если кто-то придет, ограничьтесь простым взглядом на этого человека. Если я узнаю, что вы опять давали моим клиентам советы, я…

— Что? Отведете меня в суд? Подадите иск? — с вызовом глядя на него, спросила она.

Ярость его рвалась наружу, но он сумел себя сдержать.

— Вряд ли.

Она уничтожающе улыбнулась, повернулась и исчезла.

На этот раз он уже не фыркал.

Глава 12

Дело приняло серьезный оборот неделю спустя, и не в ее пользу.

В четверг Генри с Диндрой отправились в Нью-Йорк послушать Лили Лэнгтри. Диндра настаивала на том, что им нужно побывать на ее выступлении ради вдохновения и новых идей. Кроме того, добавила она, у них там есть друзья, с которыми они хотели бы повидаться.

Софи никак не могла придумать, как объяснить им, что те малые деньги, что у нее еще есть, исчезают гораздо быстрее, чем она надеялась.

Но под конец, поскольку им вскоре все равно предстояло узнать, что денег у нее больше нет, ей удалось наскрести на два билета. Слава Богу, Маргарет собиралась в Лексингтон к кузине. Три билета поставили бы ее в крайне затруднительное положение. Пришлось взять деньги из той небольшой суммы, которую она отложила на крайний случай.

Ее начал охватывать панический страх. Раньше ей никогда не приходилось ограничивать себя в средствах. Она всегда могла позволить себе роскошь покупать то, что хочется и когда хочется. Даже истратив деньги в счет будущих заработков на драгоценности, она и глазом не моргнула. Она решила считать это вложением капитала в будущее. И это вложение окупилось. На предстоящий сезон у нее более чем достаточно приглашений. Скоро у нее будут деньги.

И только теперь она поняла, что это будет совсем не скоро.

Софи глубоко вздохнула и, надеясь обрести успокоение, рассеянно провела рукой по славной собачьей голове.

Когда Диндра и Генри убеждали ее в важности поездки в Нью-Йорк на концерт Лэнгтри, Софи уже готова была признаться им, как обстоят дела. Но слова застряли у нее в горле.

Она наморщила носик, поняв, что вовсе не уверена, что они останутся с ней, если она не сможет и дальше их содержать. А именно сейчас она никак не может потерять этих людей, создающих хотя бы видимость семьи.

Она громко фыркнула. Как это трогательно — купить себе семью! Но, даже сознавая это, она не могла себя заставить все им рассказать. И в результате она осталась одна до следующего понедельника.

Всю ночь шел снег — хотелось надеяться, что в последний раз этой зимой, — и теперь мусор и кучи шлака припорошило свежей белизной. Утро обещало быть превосходным.

Она перекинула через плечо свое боа, взяла виолончель, настроила и заиграла. Собака встала, потянулась, обошла вокруг нее и плюхнулась на свою мягкую подушку. Дом наполнился музыкой.

Софи играла все, что ей хотелось, быстро и медленно, радостно и грустно. Все шло хорошо, но вот сосредоточиться на музыке она так и не смогла. Вскоре ей стало скучно, а ведь ее друзья только-только уехали. Даже в мысли о появлении Грейсона было что-то заманчивое. А если говорить честно — даже очень заманчивое.

Ее внимание привлек стук. Взволнованная, она бросилась к входной двери и распахнула ее. И тут же похолодела, увидев Найлза Прескотта, стоявшего на плитах крыльца в шерстяном пальто ярко-бордового цвета, в синем с золотом шарфе и залихватски сдвинутом набекрень котелке на седых волосах. Он улыбался ей так, словно не было этих пяти лет и он пришел просто попить чаю.

Что нашла ее мать в этом человеке такого, что позволило ей ввести его в дом?

— Кажется, нам обоим известно, что ее здесь нет, — бросила она и хотела было закрыть дверь.

Он придержал дверь рукой, обтянутой в перчатку, и снисходительно усмехнулся:

— Ну-ну, Софи. Разве так разговаривают с другом дома?

— Не будем притворяться, будто мы с вами друзья, мистер Прескотт.

— Неужели вы все еще расстраиваетесь из-за вашего несостоявшегося дебюта?

Она вскипела от такой наглости.

— Расстраиваюсь? — Она старалась говорить небрежно. — Вы втерлись в нашу семью, воспользовались великодушием моей матери, обещали мне сольное выступление, а потом…

Больше она не в силах была говорить.

— Потом — что? Отдал дебют кому-то другому?

— Да, — бросила она. — Но это не все! — Он равнодушно пожал плечами.

— Я даю вам концерт теперь.

— И вы думаете, что этим вы все исправите?

— А разве нет? — Он смахнул пылинку с рукава, потом посмотрел на нее веселыми серыми глазами.

Она глубоко втянула воздух, ноздри у нее раздувались.

— Убирайтесь!

— Ну же, Софи.

— Я сказала — убирайтесь! Нам не о чем говорить.

— Ах, но я пришел не к вам, дорогая. Я пришел к мистеру Хоторну поговорить о вещице, именуемой контрактом, о котором вы так благоразумно просили.

И на который так глупо согласилась. Все закружилось перед ее глазами.

— Грейсона здесь нет. А теперь — до свидания.

И прежде чем он успел возразить, она захлопнула дверь, не обращая внимания на его просьбы.

Она бродила по комнатам, ожидая, когда он уйдет, и впервые пожалела, что не велела повесить замок. Заглянув в библиотеку, она вздрогнула. Действительно, что за ребячество — покрасить стены в красный цвет! Но благодаря этому она избавилась от Алтеи Пруитт.

Собака ходила за ней по пятам. Когда в дверь перестали барабанить, Софи присела и крепко обняла собаку.

— Ты милейшее существо, Милаша. Пойдем, поищем чего-нибудь поесть.

Они отправились на кухню и обнаружили, что в буфете пусто. Удивляться тут было нечему. Когда Маргарет предложила перед отъездом пополнить припасы, Софи уже знала, что сумма, отложенная на питание, была почти целиком потрачена на билеты. Так что она изобразила на лице одну из своих прославленных улыбок и сказала, что в этом нет нужды. Но теперь она поняла, что ей придется как-то выходить из положения.

Софи вспомнила об одном заведении на Бикон-Хилл, куда частенько наведывалась ее мать. Софи любила делать там покупки и всегда покидала лавку с запасом конфет, а порой даже и с куском сыра. К тому же матери только и нужно было, что поставить свою подпись под списком купленных товаров, а счет присылали ей на дом позже.

Она быстро переоделась и направилась в эту лавку. Проходя по улице мимо здания суда, она неожиданно вспомнила, что Грейсон сейчас находится в этом доме. Интересно, чем он занят, подумала она, представив себе, как он стоит перед присяжными — высокий, респектабельный — и пытается их в чем-то убедить своим красивым голосом.

Она заулыбалась, но тут же спохватилась и поспешила дальше, бормоча что-то насчет глупых мыслей. И вскоре она уже открывала дверь теплой гостеприимной лавки Слоуна.

В холле здания суда Грейсон пожал руку своему клиенту и направился к выходу. Застегивая пальто, он пошел к Бэк-Бэю, но в нескольких шагах от большой застекленной витрины лавки Слоуна вдруг замер на месте. Он наклонил голову набок, потом отошел на пару шагов, уверенный, что глаза его обманули. Но, внимательно всмотревшись сквозь золотые буквы, блестевшие на чистом стекле витрины, он убедился, что особа, стоявшая перед прилавком, за которой выстроилась длинная очередь покупателей, была его нареченная.

Софи не сомневалась, что щеки у нее такого же красного цвета, как тот, в который она выкрасила библиотеку.

— Прошу прощения, мисс…

— Уэнтуорт, — проговорила она, заставив себя улыбнуться. — Из «Белого лебедя».

— Это все равно, — буркнул молодой продавец, захлопнув толстую счетную книгу. — Вы не можете просто поставить вашу подпись и уйти с продуктами. Как, по-вашему, это называется?

— Я сказала, чтобы вы записали все на мое имя, — произнесла она как можно спокойнее.

Очередь, стоявшая за ней, с трудом сдерживала нетерпение. — И потом прислали мне счет.

— А я говорю вам, что в моей книге не числятся никакие Уэнтуорты из «Белого лебедя». Так что либо давайте деньги, либо верните продукты.

— Да, леди, поторапливайтесь-ка, — раздался за ее спиной сердитый мужской голос. — Не стоять же нам здесь весь день.

Щеки Софи пылали от унижения; она смотрела на товар, лежащий на прилавке.

— Сколько все это стоит? — спросила она наконец.

— Доллар пятьдесят центов.

Доллар пятьдесят центов! Кто бы мог предположить, что продукты такие дорогие? Она посмотрела на банку со своим любимым печеньем — зачем тратить время на выпечку, когда можно пойти и купить? — и на банку с сардинами. Ведь не икру же она покупает!

Она достала кошелек, надеясь, что у нее окажется больше денег, чем она думает. Порылась пальцами в мелочи. Жалкие тридцать пять центов.

С деревянной улыбкой она протянула руку и отодвинула банку с консервированными персиками.

— Ну, и сколько это стоит теперь? — В очереди кто-то тяжело вздохнул. Продавец поднял глаза к потолку с видом полного отчаяния.

— Доллар двадцать пять центов. — Застенчиво пожав плечами, она отодвинула жестянку с сардинами.

— А теперь сколько?

Какая-то женщина топнула ногой.

— Если бы вы не покупали нарядных платьев с перьями и шляпки с птичками, у вас хватало бы денег на продукты.

— Черт побери, да откажитесь вы от этого дорогого печенья, тогда и сможете купить что-нибудь! — гаркнула другая женщина.

Софи резко повернулась к тем, кто высказывал свое недовольство, и хотела что-то сказать. Но так и не смогла вымолвить ни слова, увидев Грейсона. Он со смущенным видом стоял позади всех.

— Есть какие-то затруднения? — спросил он, шагнув вперед.

— Нет, никаких затруднений, — быстро ответила она и повернулась к продавцу. Будь что будет. Она наклонилась к нему и в отчаянии прошептала: — Пожалуйста, упакуйте мне товара на тридцать пять центов, и поторопитесь.

Грейсон пробирался к прилавку.

— Эй, мистер, здесь очередь!

Грейсон обернулся к женщине и улыбнулся ей улыбкой, которая могла бы смягчить самое суровое сердце. Софи очень хорошо помнила эту улыбку, от часто пользовался ею, когда они были детьми, чтобы выбираться из всяких затруднительных положений.

И вот теперь он обрушил на женщину весь запас своего обаяния.

— Я знаю, что здесь очередь, мадам, и мне в голову бы не пришло нарушить ее. Но если вы не возражаете, я бы вмешался в эту… ситуацию, чтобы мы все могли поскорее вернуться к своим делам.

Ситуацию.

Щеки у Софи вспыхнули еще ярче. Но тут она увидела, что та женщина, которая только что чертыхалась по ее адресу, чуть не упала в обморок прямо на пол лавки. Тут уж Софи не выдержала. Она круто повернулась к продавцу.

— Я передумала, мне не нужны никакие продукты! — И, щелкнув замочком кошелька, она сунула его в ридикюль и повернулась к выходу.

— Прекрасно, — хмыкнул продавец, — и больше не утруждайте себя визитами к нам.

Но Софи не удалось уйти далеко — едва она сделала два шага к двери, как дорогу ей преградил Грейсон. Он взял ее за руку, подвел к прилавку и приказал упаковать все продукты, которые она заказывала.

Затем небрежным жестом он вынул, из кармана пятидолларовую золотую монету и повернулся к ухмыляющемуся продавцу. Тот широко раскрыл глаза, и его язвительная ухмылка растворилась в нагретом воздухе.

— Вот вам деньги, — отчеканил Грейсон. — Странно, что к вам вообще кто-то приходит за покупками, если учесть, как грубо вы обращаетесь с покупателями. Пожалуй, я поговорю с мистером Слоуном.

Продавец что-то испуганно залепетал, неловко открыл книгу записей и стал искать сдачу.

— Вы ни с кем не будете разговаривать! — выпалила Софи, отодвигая покупки, придвинутые Грейсоном. — Я сама заплачу.

Грейсон впился в нее мрачным взглядом.

— Почему вы так упрямитесь?

Они уставились друг на друга, и никто не желал уступать.

— Я уже не ребенок, Грейсон, — тихо проговорила она. — Мне не нужно, чтобы меня спасали.

Во взгляде Грейсона мелькнула растерянность.

— А что, если мне нужно, чтобы вы спасли меня? У нее перехватило дыхание.

— Господи, мы что, целый день будем здесь стоять? — Они очнулись и посмотрели на людей, стоящих в очереди. И прежде чем кто-то успел произнести хоть слово, Грейсон бросил покупки в коробку, прижал ее к бедру, обнял Софи за талию и подтолкнул к двери.

— Эй, а как же сдача? — окликнул его продавец.

— Возьмите себе, — отмахнулся Грейсон. Они вышли на прохладный воздух; Грейсон шел так быстро, что казалось, он спешит на пожар.

— Остановитесь, пожалуйста! — попросила, задыхаясь, Софи.

Но он шел, не замедляя шага и держа коробку под мышкой. Он был ошеломлен тем, что произнес такие слова вслух. Да еще в магазине. Да еще в присутствии Софи.

Вскоре Софи нагнала его и пошла рядом.

— Что вы имели в виду под словами «спасти вас»?

Он посмотрел на нее с насмешкой, хотя ему вовсе не было смешно.

— Я пошутил.

— Сомневаюсь.

Он пожал плечами, продолжая быстро идти вперед.

— Грейсон, поговорите со мной… — Теперь вам захотелось поговорить, потому что речь идет обо мне, а не о вас.

Она лукаво улыбнулась и стала похожа на бесенка.

— Я никогда и не притворялась справедливой.

— Вы меня на этом и поймали.

— Значит, вы не хотите ответить на мой вопрос? — продолжала она.

— Нет, не хочу.

— Ну тогда, — проворчала она, — мне ничего не остается, кроме как перейти к другим темам и поблагодарить вас за то, что вы оплатили мои покупки. — Улыбка ее растаяла, как снег под весенним солнцем.

— Сделайте милость.

— Я могла бы заплатить сама.

Он посмотрел на нее, подняв брови.

— Могла бы, — не унималась она.

Грейсон сошел с тротуара, уступая дорогу двум леди, идущим навстречу. Он прикоснулся кончиками пальцев к шляпе и кивнул, а леди улыбнулись и что-то проворковали в ответ.

Софи тяжело вздохнула и закатила глаза.

Он рассмеялся и искоса взглянул на нее.

— Ревнуете?

— Ни в коем случае.

— Вы всегда ревновали, когда я общался с другими женщинами.

Она быстро взглянула на него.

— Мне было восемь лет. — Он понимающе кивнул:

— Верно.

— И я была дурочкой.

— Вы? Никогда.

— Была, и мы с вами знали, что это так. Но с тех пор я немного изменилась.

— Вы сильно изменились, Софи.

— А вы еще сильнее, сказала бы я.

— Только не надо снова возвращаться к тому разговору. Она посмотрела на него изучающим взглядом — улыбка уже не была так самодовольна. — Я почти тот же, Софи.

Но это было не так. Они оба знали, что это не так. После того как его выгнали из дому, ему пришлось кое-что доказать всем и самому себе. Что он удачлив. Что он не боится трудностей. Интересно, знает ли он сам, что он такое? Она остановилась у холма, который к концу дня бывал усеян детьми, приходившими сюда поиграть, и перевела взгляд с заснеженного склона на Грейсона.

— Докажите, что вы не изменились. — Он резко вскинул голову.

— Мне незачем что-то доказывать, — произнес он голосом адвоката, выступающего на суде. Софи улыбнулась.

— Я спасу вас, Грейсон. Я спасу вас от жизни, в которой нет ничего, кроме контрактов, пристойного поведения и приличных манер. И сделаю я это, внеся некоторое разнообразие в вашу жизнь.

Он вздохнул, обнял ее за плечи и притянул к себе. Как ни странно, но ей не захотелось убежать. Она наслаждалась его теплом, его запахом, знойным, несмотря на мороз.

Они стояли, прижавшись друг к другу, и от ощущения его руки на своих плечах ей становилось легче.

— Я бы не хотел вернуться обратно, — сказал Грейсон так тихо, что она едва расслышала его слова. — Я бы не хотел снова стать молодым и бороться за свое существование.

То было ужасное время. Это понимала даже она, хотя и была гораздо младше его. Но никто из них не в силах был изменить прошлое. Они могли только двигаться дальше и сделать будущее таким, каким могли его сделать.

Еще мгновение она наслаждалась этими удивительными ощущениями, а потом отстранилась.

— Пойдемте, Хоторн, нам пора возвращаться домой.

Он провел рукой в перчатке по ее щеке.

— Я соскучился по вас, — прошептал он. Она самолюбиво фыркнула.

— Вы не скучали по мне на прошлой неделе, когда я давала советы вашему клиенту.

Он усмехнулся, пальцы его все еще прикасались к ее щеке. Сердце у нее сильно билось, она велела себе бежать, но не могла сделать ни шагу. Она смотрела на него, и мысли ее мчались как вихрь.

— Последнюю неделю, — начал он, и лицо его помрачнело, — вы так себя вели, что я мог бы забыть… — он заколебался, — но я никогда не забывал о корзинах, которые вы мне присылали, когда я жил в Кембридже (Гарварде — прим. пер.).

Она потупилась, вспыхнув от смущения. Он не забыл.

— Господи, как это было глупо! Посылать вам, эти корзины, как будто вам нужно было, чтобы я помогла вам продуктами.

— Нужно.

От этого слова сердце у нее в груди замерло.

— Вы избавили меня от необходимости воровать в те первые месяцы, когда у меня не было денег.

— Не могу себе представить вас не имеющим денег.

— А вы представьте. Вы бы посмотрели, в каком доме я жил!

— Ах, но ведь я знаю, где вы жили! — Грейсон изумленно посмотрел на нее.

— О чем вы говорите?

Она тут же выругала себя за то, что заговорила о своем единственном посещении Кембриджа много лет назад. Она всячески старалась не вспоминать о той ночи, когда она проскользнула в эту отвратительную мансарду и увидела его. Увидела его красоту, четкие очертания его тела в объятиях чужой женщины.

Потрясенная и униженная, она тогда молча попятилась. И в довершение ко всему на следующее утро она узнала, что сольный дебют будет играть Меган Робертсон.

На первом же пароходе, отплывающем из бостонской гавани, Софи уехала в Европу, подписав документы, предоставляющие ее отцу право вести ее дела.

— Ни о чем, — буркнула ома, поправляя юбки, чтобы было чем занять руки. — Просто я как-то раз оказалась в тех местах.

— Господи! Когда же это? — Он отодвинулся.

— Перед отъездом в Европу, — беспечно ответила она. Хотя никакой беспечности не ощущала. Если бы он тогда оказался один, ее жизнь сложилась бы совсем иначе.

— Я всегда удивлялся, почему вы не простились. Эти слова удивили ее, потому что она пошла к нему вовсе не затем, чтобы проститься. Отправляясь к нему, она еще не знала, как плохо все обернется.

Но он вдруг широко улыбнулся, от чего стал невероятно похож на напроказившего мальчишку. Софи видела, что он чем-то страшно доволен, но не знала причины.

— Я знал, что сильно ошибся в вас, — удовлетворенно произнес он.

Радость его была заразительна. И тот ночной визит вдруг канул в прошлое. Софи передалась его радость, и она почувствовала, как старая связь снова возникла между ними. И прежде чем она успела сообразить, что делает, она бросила в него горсткой снега.

Улыбка сошла с его лица, сменившись сосредоточенным выражением.

— Сейчас я вас поцелую, Софи. — «Скажи ему „нет“. Уходи. Беги со всех ног!» Она вцепилась пальцами в лацканы его пальто, запорошенные снегом.

Поцелуй был нежен и сладок, и сердце у нее воспарило ввысь. Он наслаждался ее губами, он смаковал их. Потом отодвинулся и встретился с ней взглядом.

— Софи.

Твердый, безжалостный, мрачный человек исчез, и теперь сопротивляться ему было гораздо труднее. Но неожиданно она почувствовала себя в безопасности. Она поймала его взгляд, в его темных глазах плескались боль и отчаяние. В этот момент он казался таким ранимым! Она и представить себе не могла, что он может быть таким. Его сила притягивала ее — и отталкивала. Она не желала никому подчиняться, но его отчаяние притягивало ее так, что оттолкнуть его она никогда бы не смогла.

Сердце ее сжалось от чего-то такого, чему она не могла дать определения. Панический страх? Пожалуй. Но скорее нечто совсем другое. Похоже, она готова сдаться. Вопреки всему.

Она очнулась и, посмотрев на него, отвела взгляд. Но он взял ее за подбородок и снова повернул к себе. В его глазах она увидела страсть.

Он не сказал ни слова, он только молча наклонился к ней и прижался к ее губам. И она растерялась. Это было невыносимо. И непонятно. Она понимала только, что хотела его прикосновений, они были ей нужны на каком-то запредельном уровне.

Он застонал, когда она обняла его за шею, и желание его усилилось. Она почувствовала это и наслаждалась этим знанием, и на минуту ей показалось, что они еще могут быть счастливы.

Он распахнул пальто и притянул ее к себе. Она ощутила его жар и силу, когда он провел руками по ее бедрам, прикоснулся к ее груди поверх ткани платья. От этого легкого прикосновения она чуть не потеряла сознание. А потом испугалась и отшатнулась от него.

Грейсон почувствовал в Софи перемену и отодвинулся, чтобы посмотреть на нее. Она увидела его глаза, его до боли дорогое лицо, на котором отражалось это незнакомое отчаяние, никогда не виданное ею прежде, — словно она была нужна ему больше, чем он мог об этом сказать, и словно он хотел ей что-то сказать, но не знал, как выразить это словами.

— Что случилось? — спросила она, погладив его по щеке. В его глазах вспыхнул мрак — резко, яростно, тоскливо. Но он тут же нагнул голову и поцеловал ее ладонь, а потом прижался губами к нежной коже у нее на виске. И все исчезло. Остались только Грейсон и те чувства, которые они оба уже не могли скрывать.

Он хотел отодвинуться, но она притянула его к себе.

— Не уходите, — попросила она.

Он посмотрел на нее.

— Никогда. — И крепко обнял ее. И они забыли о том, что стоят на снегу, что мороз щиплет щеки и холодит тело, им казалось, что наступила весна, в ветвях поют птицы, а ноги утопают в зеленой траве.

Наконец Грейсон оторвался от нее, но лишь для того, чтобы с нежностью, от которой у нее зашлось сердце, произнести:

— Вы мне нравитесь, Софи Уэнтуорт.

Он поднял ее голову, прижался к ее губам, а потом отодвинулся, вздохнув, взял коробку с продуктами и направился к «Белому лебедю».

Колени у нее ослабели, она смотрела ему вслед, решая, то ли бежать за ним, то ли запустить ему в спину крепким снежком за надменность. Она ему нравится, кто бы мог подумать!

Глава 13

— Ты уже назначил дату?

— И вам доброго утра, — не растерялся Грейсон, входя в кабинет отца в Хоторн-Хаусе на следующий день.

За окнами бушевал буран. Была пятница, почти полдень, утро Грейсон провел в суде. Он пришел сюда, получив от отца приглашение к ленчу.

Брэдфорд проворчал:

— Я обойдусь без твоего сарказма. Хватит с меня Лукаса.

— Значит, вы с ним разговаривали? — удивился Грейсон, располагая свою длинную фигуру в кресле с подголовником, стоящем перед письменным столом отца.

Брэдфорд оторвался от документа, лежащего перед ним, и поднял глаза на Грейсона.

— Он только что ушел.

Грейсон подался вперед.

— Лукас был здесь?

— Он искал тебя.

Брэдфорд стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули ручки и нож для разрезания писем.

— Он осмелился пожаловаться мне, что у него был из ряда вон выходящий год. Черт побери, с каждым днем все больше и больше людей узнают, что мой сын владеет клубом для джентльменов.

— Вряд ли об этом знают все.

— Знают те, кому знать об этом не следует. — Глядя на отца, Грейсон вспомнил, как Софи обвиняла его в том, что он предъявляет к людям слишком высокие требования, считая, что все должны походить на него. Прав ли он, не желая иметь дела с людьми, которые живут по своим законам? Не становится ли он похож на своего отца, человека, которого едва может терпеть?

— Матушка, наверное, была счастлива повидаться с Лукасом, — проговорил он рассеянно.

— Я не сказал ей, что он приходил сюда.

Грейсон смотрел на отца, не веря своим ушам, и неверие это было порождено отчаянием.

— Она будет возмущена.

— Твоя мать поступает так, как я ей велю, — сердито возразил Брэдфорд, сунув ручку в стакан. — А я не позволю ей видеться с ним, пока он не исправится.

— Тогда она скорее всего никогда больше не увидит своего младшего сына. Грейсону вдруг захотелось как следует врезать своему отцу; стараясь сдержаться, он вцепился в подлокотники кресла. Необузданность, которая все чаще стала пробуждаться в нем с приездом Софи, снова давала о себе знать.

— Проклятие, и за какие грехи Бог наградил меня таким отщепенцем, как мой сын? Хозяин салуна, подумать только!

— Мне кажется, это называется «клуб для джентльменов».

Старик уставился на Грейсона.

— Как розу ни зови, она есть роза.

— А, я вижу, что вы даже вносите изменения в Шекспира. Интересно, кто-нибудь способен вам угодить?

— Что с тобой происходит? — резко спросил отец.

Грейсон тоже хотел бы это знать. Он только что поймал себя на том, что размышляет о жизни, а ведь в этом вопросе ему все всегда было ясно. Об обществе. О своем месте в обществе. О том, какими качествами должна обладать его жена. Софи заставила его об этом думать.

В последнее время он постоянно был напряжен и взвинчен. И все из-за Софи. Но он даже и мысли не допускал о том, чтобы расторгнуть помолвку. Потому что не мог этого сделать.

Можно твердить себе, что Софи ведет себя вызывающе; можно напоминать себе о том, что их связывает общее прошлое и их семьи давно знают друг друга. Но правда заключалась в том, что эта женщина заполняет ту зияющую пустоту его одиночества, с которой он жил все эти годы.

До ее приезда он шел по жизни, не обременяя себя излишними переживаниями, и с редкостным хладнокровием умудрялся преодолевать препятствия, встающие на его пути. А с появлением Софи все изменилось. Он вдруг обнаружил, что не утратил тех качеств, которыми когда-то обладал. Софи вдохнула в него жизнь, и оказалось, что он умеет страдать и смеяться, любить и надеяться…

Он тяжело вздохнул и что-то пробормотал себе под нос.

— Что? — спросил Брэдфорд.

— Ничего.

— Мне только не хватает еще одного сына с дурными манерами. Единственное, чего у тебя никогда нельзя было отнять, — это респектабельность.

Грейсон сжал челюсти.

— Суть дела в том, — продолжал Брэдфорд, — что будущее нашего рода зависит от тебя. И это вынуждает меня вернуться все к тому же вопросу. Ты уже назначил дату свадьбы?

— Еще нет. — Брэдфорд высоко поднял свои седые брови.

— Черт бы тебя побрал! Почему ты тянешь? Уже всем известно — без сомнения, от этой проклятой Патриции, — что бракосочетание состоится. А скоро и весь Бостон узнает, что ты женишься на Софи Уэнтуорт. Кроме того, ее отец — мой старый друг и человек, играющий важную роль в обществе. Все ждут официального объявления.

Если об этом браке не будет объявлено в недалеком будущем, то после скандала, в котором был замешан Мэтью, не говоря уже о Лукасе, который бесчестит наше имя, все сочтут, что Конрад чего-то испугался и пошел на попятную. И кто сможет меня упрекнуть? — Он покачал головой и взглянул на Грейсона. — Исполняй свой долг. Вступай в брак и кончай с этим. Я не желаю, чтобы имя Хоторнов запятнал еще один скандал. А разорванная помолвка даст людям прекрасный повод, чтобы распространять о нас сплетни. И уже не в первый раз.

Бесплодный и горький гнев охватил Грейсона.

— Я дам вам знать, когда будет назначена дата бракосочетания, — холодно произнес он.

Брэдфорд посмотрел на сына, потом покосился на дверь и проворчал:

— Ленч, полагаю, уже подан.

Если бы мать не обещала присоединиться к ним, Грейсон сразу ушел бы из этого дома. Но он очень редко виделся с ней. Поэтому он направился в столовую вслед за отцом.

Но Эммелайн нигде не было видно.

— Где мама? — спросил Грейсон, когда лакей подошел к нему с большим фарфоровым блюдом, на котором были разложены всевозможные закуски.

Брэдфорд положил себе большую порцию картофельного пюре, мяса с подливкой и глотнул мятного чаю из высокого хрустального стакана.

— Придет. — Он бросил на сына тяжелый взгляд. — Она не может пропустить ленч со своим бесценным старшим сынком.

В этот момент Эммелайн вошла в столовую, окутанная облаком из тонкого шелка. Ее мягкие седые волосы были украшены жемчужными заколками. Брэдфорд приступил к еде, не дожидаясь, пока все сядут за стол, и едва кивнул жене, когда та вошла.

Грейсон поцеловал мать в щеку, отметив с удивлением, что в ней что-то изменилось.

— Здравствуй, дорогой, — проговорила она мелодичным голосом, больше похожим на девичий, чем на голос элегантной дамы, какой она стала с возрастом.

Он внимательно смотрел на нее и удивлялся перемене. У него мелькнуло воспоминание о том дне, когда ему показалось, что он видел ее в наемном кебе. Но он сразу отбросил эту мысль.

Брэдфорд ел, укрывшись за одной из многочисленных газет, которые приносили ему каждый день.

— Какая вы красивая, мама! — восхищенно сказал Грейсон, взяв ее за руку.

— Ах, что ты! Спасибо, — ответила она с робкой, но довольной улыбкой и танцующей походкой, изумившей Грейсона, направилась к мужу. Замешкавшись на мгновение, она глубоко вздохнула и положила изящную руку ему на плечо.

Брэдфорд резко вздернул голову, гладкие листы газеты зашуршали, когда он опустил на них мясистые руки.

— Что ты делаешь? — осведомился он. Эммелайн вздрогнула, но не отступила.

— Кажется, сегодня будет ужасный день. Зима в Бостоне бывает такой долгой.

Вытянув мощную шею, Брэдфорд удивленно уставился на нее.

— Ты нездорова?

— Нет-нет, муженек, — прощебетала Эммелайн, нервически посмеиваясь. — Я просто подумала, что такой день, как сегодня… Может быть, мы устроим пикник? — Она с нежностью смотрела на мужа. — В солнечной комнате. Как мы делали раньше.

— Как делали раньше? Господи, когда это мы устраивали пикники?

Ее пальцы замерли на темной шерстяной ткани его сюртука. Она покосилась на Грейсона, на щеках ее вспыхнули красные пятна.

— До того, как поженились, Брэдфорд. Еще когда ты за мной ухаживал.

Он снова уткнулся в свою газету.

— Тогда мы были молоды и занимались всякой чепухой, — проворчал он.

— Но я все еще чувствую себя молодой, — вздохнула она.

— Что? — недовольно спросил он.

— Я сказала, что все еще чувствую себя молодой, — повторила она, опуская руки и вымученно улыбаясь.

— Нет, миссис Хоторн, вы вовсе не молоды, — заявил Брэдфорд, — и лучше бы вам не забывать об этом.

От этой сцены Грейсону стало окончательно не по себе.

Наконец, когда бесконечная трапеза была окончена, Брэдфорд направился в свой кабинет, Эммелайн — к лестнице, а Грейсон — к выходу. Но всех троих остановил звонок в дверь.

Мгновение спустя в столовую вошел дворецкий.

— Миссис Хоторн, — с достоинством сообщил он — вам письмо.

И он протянул ей серебряный поднос с лежащим на нем хрустящим белым конвертом, запечатанным печатью с красиво вытисненными инициалами «Р.С.».

Эммелайн уставилась на белый конверт с таким видом, точно это было сообщение о смерти близкого человека. Но когда Грейсон хотел подать ей письмо, она бросилась вперед и судорожно схватила его.

Она снова села на стул, руки ее дрожали.

— Я уверена, что это какой — то пустяк.

Никто не сказал ни слова, и Брэдфорд, кажется, даже не заметил, что его жена повела себя как — то странно. Он сдержанно простился с Грейсоном и пошел к двери.

Едва отец удалился, Эммелайн вскочила.

— Я неважно себя чувствую. Мне нужно лечь. Ты меня извинишь, правда?

И она вышла из гостиной не оглядываясь.

Эммелайн быстро шла по Чарлз — стрит. Ее била нервная дрожь. Она как заклинание повторяла про себя содержание записки.

«Эм, либо вы придете ко мне, либо я к вам. Буду ждать в книжной лавке на Старом углу. Ричард».

Как он смеет?!

Она была рассержена и взволнована. Подумать только — увидеться с ним на том же самом месте, где они встречались раньше — столько лет назад!

Она встречала его несколько раз в скульптурной мастерской и держалась неизменно вежливо, но отчужденно, не поощряя его к фамильярности. Но каждый раз она с трудом противостояла его обаянию, и при виде его щеки ее вспыхивали жарким румянцем, словно ей было семнадцать лет.

Сегодня утром она устремилась к мужу, надеясь, что он поймет ее состояние и поможет преодолеть ее чувства к другому, которые неожиданно для нее самой вспыхнули с новой силой. Но Брэдфорд не захотел ей помочь.

Эммелайн, охваченная нетерпением, сидела в наемном экипаже, пробирающемся в потоках транспорта, запрудившего центр города. Она вспоминала те дни, когда она, девочкой, ускользнув с уроков, бежала в книжную лавку на Старом углу, где встречались Эмерсон и Лонгфелло. Это было место встреч известных писателей. Посещения этой лавки, разговоры, которые там велись, вызывали у нее стремление заниматься более значительным делом, чем вышивание алтарных покровов.

Впервые она столкнулась с идеями и рассуждениями, совершенно не похожими на те, что проповедовали ее гувернантки или молодые леди в чопорных гостиных бостонских богачей либо наставники в пансионе для юных бостонцев. Именно в этой книжной лавке у нее впервые зародилась мысль заняться лепкой, чтобы отточить свой ум, но не при помощи слов, как это делают писатели, а при помощи рук. Творить. Она полюбила присутствовать на долгих беседах, полюбила впервые обретенное ощущение собственного «я».

Но эта интересная жизнь продолжалась недолго, потому что ее обручили с Брэдфордом Хоторном.

Двухместный экипаж преградил им дорогу, и кеб Эммелайн остановился. Раздались крики и ругательства кучеров, доказывающих свое право проехать раньше других. Эммелайн схватила переговорную трубку и сказала извозчику, что она сойдет здесь.

Прежде чем он успел ей ответить, она спрыгнула на мостовую, вынула из ридикюля мелочь, расплатилась и начала пробираться между экипажами на другую сторону улицы. Она быстро шагала по тротуару, направляясь к лавке с красной крышей на углу Вашингтон-стрит и Скул-стрит. С бешено бьющимся сердцем она открыла дверь.

Глаза ее не сразу привыкли к полутьме, и ей сначала даже показалось, что в помещении никого нет. Она прошла внутрь, и запах пыльных старых книг наполнил ее воспоминаниями о былых днях. Ведь все могло бы сложиться по — другому, если бы… Если бы ее не выдали замуж за человека, которого она теперь ненавидит.

— Эм!

Она повернулась и увидела его. Высокий. Все еще красивый. Седеющие волосы придавали ему определенный шарм.

— Я рад, что вы пришли.

Она напряглась и прижала к себе бисерный ридикюль.

— Вы не оставили мне выбора.

Ричард хмыкнул и наклонил голову набок, и Эммелайн с трудом сдержала улыбку. Дорогой, высокомерный Ричард. Время совсем не изменило его.

Когда они были молоды, он вошел в ее жизнь и требовательно завладел ее вниманием. Она уже была обручена и не смотрела на других мужчин. Но он упорно приходил в мастерскую Андре, болтал с ней, пока она работала, делая вид, что не замечает ее молчания. Он угощал ее рассказами о своей жизни. О своих родителях, которых нежно любил. О братьях и сестрах. И он своего добился — она стала с нетерпением ждать его появления.

Через месяц после того, как он начал за ней ухаживать, все изменилось. Он подошел к ней и сказал — очень просто и искренне:

— Я влюбился в вас с первой встречи.

Он сказал это сразу после очередного роскошного приема в честь ее помолвки, на котором Брэдфорд явно больше интересовался другими гостями, чем ею. В тот день она наконец внимательно посмотрела на Ричарда — и ступила на дорожку, перевернувшую всю ее жизнь.

Она вспомнила запахи глины и печей для обжига. А потом она вспомнила, что с тех пор прошло тридцать два года.

Ричард взял ее руку, затянутую в перчатку, но она решительно высвободилась.

— Вы сердитесь на меня? — спросил он умоляющим тоном.

— Конечно, сержусь! Вы не имеете никакого права ставить меня в неловкое положение. Эта записка могла попасть в чужие руки.

— Вы никогда не любили ультиматумов. — Он провел пальцем по ее рукаву. — И всегда были очень красивой — особенно когда сердились.

— Не думайте, что сможете загладить свою вину комплиментами. Если бы мой муж прочел эту записку, это мне дорого обошлось бы.

Ричард нахмурился.

— Не стоит портить такой чудесный день разговорами о вашем муже. Я изо всех сил стараюсь забыть о его существовании.

— Если вы надеялись, что я забуду об этом хотя бы на одно мгновение, вы сильно ошиблись.

— Какая жалость! Но хватит об этом. У меня для вас сюрприз.

— Меня не интересуют сюрпризы.

— Вы уверены? Вы совершенно уверены, что вам не хочется взглянуть на первое издание джеймсианских сонетов, которое я отыскал?

Сердце ее дрогнуло.

— Я думал, это вызовет у вас интерес. Она сделала равнодушное лицо.

— Меня не интересуют сонеты. — В сборник входит «Любовная песнь ворона».

Это название вонзалось точно нож в сердце.

— Зачем? — спросила она не сразу. — Зачем вы так со мной обращаетесь? Я больше не та юная глупая девочка, у которой голова была забита несбыточными мечтами.

Лицо его стало серьёзным.

— Я делаю это потому, что никогда не забывал вас. — Эммелайн возмущенно ответила:

— Можете рассказывать ваши истории какой-нибудь доверчивой женщине. А я давно не так наивна.

— Ах, Эм! — Он потянулся за ее рукой, но когда она отодвинулась, наклонил голову и смирился. — Мне жаль, если я причинил вам боль.

— Вам жаль!

Приказчик, появившийся незадолго до этого из задней комнаты и усевшийся на высокий стул позади прилавка, вскинул голову, прислушиваясь к их разговору.

— Вам жаль? — прошипела она. Ричард взял ее за локоть и, прежде чем она успела возразить, вывел ее из лавки и повел по Скул-стрит.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Нам нужно поговорить, а здесь нельзя — слишком много любопытных ушей.

— Нам не о чем говорить. И потом, я не намерена оставаться с вами наедине.

Он повернулся к ней, лицо его внезапно стало серьезным. Он долго смотрел на нее, смотрел молча, а потом, опустив глаза на ее руку в перчатке, провел по ней большим пальцем.

— Я никогда не забывал вас. Я пытался. И еще как! Поверьте мне. — Палец его остановился, и Ричард взглянул на нее. — Мне действительно очень жаль, что я сделал вам больно. Но мне необходимо было уехать, — прошептал он. — Правда, необходимо. И теперь, когда я опять вас увидел, я простить себе не могу, что уехал тогда.

Горло у нее сжалось.

— Просто поговорите со мной. Я ни о чем больше не прошу. Мы пойдем куда-нибудь в кафе или посидим; на скамейке в парке или еще где-нибудь, где нет людей, которые, могли бывать узнать. Но прошу вас, Эммелайн, не убегайте больше от меня.

Она закрыла глаза, она купалась в этих ласковых словах, голова у нее шла кругом. Сколько времени прошло с тех пор, когда с ней разговаривали так ласково? Сколько времени прошло с тех пор, когда ей объяснялись в любви? Мужу она не нужна и никогда не была нужна.

Неужели возвращение Ричарда — это судьба? А что было бы, если бы Брэдфорд сегодня утром уделил ей внимание?

Она не знала; она просто шла рядом с этим человеком, слабое зимнее солнце обливало их бледно-золотистым светом, от чего она сама себе казалась на много лет моложе. И глупо было бы отрицать, что кровь в ней кипит от волнения.

Это ужасно и неправильно. Она это понимает. И она сказала себе, что возьмет наемный экипаж у следующего квартала и вернется домой. Но она шла за Ричардом мимо все новых и новых кварталов, позволяя ему держать себя за локоть. Прикосновение это было вполне пристойным. Разве не так?

Нет! Оно было дерзким, оно было интимным, таким же интимным, как поцелуй.

— Расскажите мне о вашей жизни, — попросил он, заглядывая ей в глаза.

— Нечего рассказывать.

— Не может такого быть. Расскажите о ваших заботах. О ваших мечтах.

Как ни странно, она послушалась его и заговорила о себе. Они прошли еще несколько кварталов — она их не считала. С каждым шагом они отходили все дальше от центра, дальше от той жизни, вести которую она была обречена.

— Вы, конечно, внесли свою долю в благотворительную деятельность и, конечно, любите ваших сыновей, — подвел он итог, когда она закончила свой рассказ. — Но что вы сделали для себя? — Этот вопрос испугал ее. Она не думала о том, чтобы сделать что-то для себя. Не думала в течение долгих лет, пока вновь не занялась лепкой.

Он почувствовал ее смятение.

— Скажите, Эм, чего бы вам хотелось? Чего бы вам хотелось только для себя?

Она не могла ответить. Не потому, что ей не хотелось отвечать, но потому, что она не знала ответа. Она знала, чего хотят ее муж и сыновья. Знала, чего хотят ее друзья и общество. Всю жизнь она удовлетворяла их желания. Но за все это время никто не спросил, чего хочет она сама, что она любит. Впервые за многие годы ей дали понять, что ее общества ищут, что ею интересуются и дорожат, что она желанна. Она отогнала мысль о том, что не следовало ей тайком уходить из дома и встречаться с этим человеком.

— Вам захотелось снова заняться лепкой, — проговорил он. — Иначе зачем вам было приходить к Андре? — Он посмотрел на нее. — Разве только вы приходили, чтобы просто повидаться с ним?

Она сердито посмотрела на него.

— Я хотела лепить.

— Тогда почему бы вам не ходить туда почаще?

— Очень трудно уйти из дома так, чтобы никто не заметил.

— Вы всю жизнь думали о других. Пора для разнообразия подумать и о себе. И если вам трудно уходить из дома, почему бы не нанять учителя, который мог бы приходить к вам? Женщины из хороших семей часто так поступают.

Эта мысль ее взволновала. Позволит ли Брэдфорд ей это сделать?

— Я мог бы приходить к вам и учить вас. — Она круто повернулась к нему.

— Боже мой, да ни за что!

Ричард усмехнулся и напустил на себя невинный вид.

— Но, Эммелайн, никаких неприятностей от меня не было бы.

— Ну конечно, как, например, сегодня утром, когда вы послали мне записку.

Он даже не удосужился изобразить раскаяние. Он только опять улыбнулся, и его белые зубы блеснули на солнце.

— Ну ладно, значит, это плохая идея — приходить к вам домой. Но тогда приходите почаще к Андре. Не думайте обо мне. Делайте это для себя — для Эммелайн Эббот.

— Хоторн, — резко поправила она.

— Но ведь когда-то вы были Эммелайн Эббот, красивой девушкой, умевшей любить, как никто другой.

— Эммелайн Эббот, которую вы бросили, даже не объяснившись.

— Вы всегда обращали слишком много внимания на детали.

Он остановился, чтобы купить ей горячего шоколада и кулечек с конфетами.

— А вы помните, как мы ездили на трамвае в Бруклин? — спросил он.

— Нет, — слишком быстро ответила она.

— Да наверняка помните. — Ну немножко. — Она невольно улыбнулась. — Вы танцевали, сняв туфельки, помните? — Она почувствовала, что краснеет.

— Я была тогда глупой девчонкой.

Он удивил ее, повернув лицом к себе.

— Вы были красивой молодой женщиной. — Его руки скользнули вверх, к ее плечам и коснулись ключиц. — Вы по-прежнему красивы, — добавил он хрипло. — Очень красивы. — Он опустил взгляд на ее губы.

У нее перехватило дыхание, и она закрыла глаза. Как, казалось бы, легко — прижаться к нему, ощутить на своих губах мужские губы. Сколько лет ее никто не целовал? И что она испытывает к Ричарду — желание или ей просто не хватает любви?

— Я часто думал о вас, — прошептал он и погладил ее по щеке. — Спрашивал себя, что вы делаете со своей жизнью, веселы вы или печальны. Я не хочу опять потерять вас.

Он наклонился, и Эммелайн поняла, что сейчас он ее поцелует. Вызовет ли его поцелуй те же чувства, что когда-то? Вызовет ли он томление?

Сердце у нее гулко билось, но рассудок громко предостерегал ее от поспешных решений.

— А вы тоже хотите меня? — спросил он. Она отшатнулась.

— Нет! — вскрикнула она.

Он очень ласково взял ее за руку.

— Я думаю, хотите. Но еще не время. — И он поднес к губам ее руку и поцеловал в ладонь.

Она вырвала руку, словно обжегшись.

— Я слишком долго ждал, Эммелайн, но больше ждать не стану.

Она резко отвернулась, подхватила юбки и бросилась прочь по гранитному тротуару. И ни разу не обернулась.

Элегантный экипаж остановился на оживленном перекрестке неподалеку от Хоторн-Хауса. Грейсон взмахнул рукой, подзывая наемный кеб, и в этот момент из его дома выскользнула какая-то женщина. Он удивленно проследил за ней взглядом — это была его мать. И он решил за ней проследить.

Но это оказалось делом нелегким. Улицы были запружены экипажами, и он безнадежно отстал. Грейсон велел извозчику ехать дальше по боковым улицам, но все было бесполезно. Однако когда он уже был готов оставить это дело, он увидел ее. С мужчиной.

Выскочив из кеба, Грейсон бросил извозчику монету и пустился за ними вдогонку. Он пересек улицу, каждую минуту рискуя оказаться под копытами лошадей, и приподнялся на цыпочки, когда какой-то фургон загородил ему дорогу. Позолоченные буквы на его боковых стенках сообщали, что это служба доставки.

Грейсон чуть ли не подпрыгивал от нетерпения, ожидая, пока фургон проедет мимо, а потом, оказавшись на противоположной стороне, почти побежал по тротуару, но его мать исчезла. Остался только мужчина.

Грейсон рванулся к нему, но тут на пути выросла очередная преграда, на этот раз продавец с тележкой. А когда путь опять оказался свободен, мужчины уже нигде не было видно.

Грейсон побежал вперед, заглядывая в лица прохожих, и наконец схватил за руку шедшего впереди мужчину.

— Эй, вы чего? — удивился высокий незнакомец.

Грейсон осознал свою ошибку и выпустил руку мужчины, словно она обожгла его.

Он остановился задыхаясь, пешеходы обтекали его с двух сторон, не обращая внимания на его дикий вид и широко раскрытые глаза.

И его мать, и незнакомый мужчина исчезли, как дым на ветру, едва только пошел дождь.

Глава 14

Грейсон добрался до «Белого лебедя» в полном смятении чувств. Прекратив бессмысленное преследование, он вернулся в Хоторн-Хаус и спросил у горничной, может ли он увидеть свою мать. Горничная почему-то пришла в замешательство.

— Леди занята, мистер Хоторн, — ответила она, и тут появилась другая и проговорила одновременно с ней:

— Она в постели, мистер Хоторн. — Женщины смутились.

— То есть… то есть… ваша матушка занята, она ложится в постель.

Он помрачнел еще больше.

Возвращаясь из доков, он убедил себя, что ему просто померещилось и это вовсе не была его мать. Ведь лица ее он не видел. Это вполне мог быть кто-то другой. Но, увидев смущение на лицах покрасневших горничных, он сделал вывод, что в доках действительно была Эммелайн Хоторн.

Поток этих неприятных размышлений был прерван, когда спустя несколько минут Эммелайн сошла вниз, одетая по-домашнему. При ее появлении горничные с облегчением вздохнули. Грейсон без всяких околичностей спросил у матери, не была ли она только что в гавани. Она рассмеялась — пожалуй, слишком громко — и уверила его в том, что он не мог ее видеть, поскольку она весь день пробыла дома.

Правда ли это? С чего бы она стала лгать? А если его мать не пробыла весь день дома, тогда почему она, женщина безупречного поведения, встретилась с мужчиной, не являющимся ее мужем, в той части города, которую приличные леди обходят стороной?

Грейсон громко захлопнул дверь «Белого лебедя» и, стуча каблуками, направился через холл к лестнице. Собака Софи вышла к нему, потягиваясь с таким видом, будто только что проснулась.

— Софи! — позвал он.

Он хотел увидеть ее, чтобы привести в порядок взбаламученные мысли. Он сейчас не думал о своих чувствах к Софи. Желание, сильное и бурное, не походило ни на что испытанное им доселе. Он не может без нее жить. Эта женщина сводит его с ума почти так же, как и его мать. Только совсем по другой причине.

— Софи! — позвал он нетерпеливо, и голос его эхом отдавался от мрамора и высоких потолков.

Но никто не отозвался. В доме, судя по всему, не было никого, кроме собаки. Грейсон тихонько выругался.

Ему нужно было поработать, он приказал себе идти в контору, но был слишком взбудоражен, чтобы спокойно сидеть за столом. Он бродил из одной комнаты в другую, рядом плелась, прихрамывая, любимица Софи. Грейсон никого не нашел. И поговорить ему было не с кем.

Вечером ему предстояло посетить важный светский прием, а его шкаф в отеле был пуст, одежда, которая валялась на полу, была наконец унесена в чистку. Но в этом доме наверху у него было много одежды.

Он снова вернулся в холл, собака ковыляла следом. Грейсон остановился и посмотрел на нее. Собака посмотрела на него. Они представляли собой достойное зрелище. Он это понимал. Два одиноких существа, по иронии судьбы оказавшиеся вместе.

— Идем туда, — приказал он, направляясь в сторону кухни.

Собака склонила голову набок и покорно пошла за ним.

Грейсон поднимался по лестнице, когда его остановило тихое поскуливание. Оглянувшись, он увидел, что собака пытается подняться по ступенькам и скулит, потому что не может его догнать.

Грейсон раздраженно заворчал. Но когда собака остановилась, тяжело дыша, и посмотрела на него большими черными глазами, Грейсону ничего не оставалось, как сойти вниз, чтобы ей помочь.

— Ты сводишь меня с ума, совсем как Софи, — сердито пробурчал он, хотя на самом деле совсем не сердился. Он сгреб псину в охапку и пошел с ней наверх, не переставая чертыхаться.

Но не успел он подняться на три ступеньки, как стук в дверь возвестил о чьем-то приходе. Грейсон спустился вниз, осторожно поставил собаку на пол и открыл дверь в тот момент, когда стук возобновился.

— Ну и ну, — произнес какой-то человек. — Ты что же, бросил юриспруденцию и подался в дворецкие? — Грейсон радостно улыбнулся:

— Лукас! — Он протянул руку своему младшему брату. Лукас уклонился от рукопожатия и схватил Грейсона в крепкие, прямо — таки сокрушительные объятия.

— Как ты жил все это время? — спросил Грейсон, отстраняясь, чтобы взглянуть на брата. — И главное — где ты жил? Я не видел тебя целую вечность.

— То тут, то там, — пожал плечами Лукас.

— Входи.

— Я ненадолго. Извини, тороплюсь. — Лукас Хоторн был высок, как и Грейсон, с такими же темными волосами и такой же фигурой. Они были очень похожи, только глаза у Лукаса были удивительно синие, совсем как у их отца.

Грейсон подавлял своим величием, а Лукас был повесой, красивым малым с озорной улыбкой.

Он был владельцем печально известного «Найтингейлз гейт», шикарного бостонского клуба для джентльменов. Танцы, выпивка, карты — все для всех и на любой вкус. Чтобы проникнуть в это элегантное заведение с ограниченным доступом, нужно было иметь деньги, и немалые. Грейсон знал, что мужчины буквально рвутся в этот клуб.

Самый младший Хоторн прославился благодаря «Найтингейлз гейт», а также тому, что был блудным сыном аристократического клана Хоторн. Редко случалось, чтобы семья, слывшая такой же респектабельной, имела сына, который был бы владельцем заведения с дурной славой. И если у них оказывался такой родственник, они старательно скрывали от общества этот прискорбный факт.

Именно так и пытался поступить Брэдфорд Хоторн, но его младший отпрыск расстроил все его планы, с удовольствием рассказывая всем и каждому о том, какой образ жизни он ведет. За это Брэдфорд возненавидел его лютой ненавистью. И все знали, что сын отвечает ему тем же.

Грейсону все это было хорошо известно. Он пытался помирить отца с сыном, пытался заставить их объясниться. Но оба с одинаковым упорством не желали говорить о том, что положило конец их отношениям.

Лукас достал приглашение, красиво вытисненное на толстой бумаге.

— Это тебе.

Грейсон быстро прочел его.

— Маскарад, — проговорил он, качая головой, — в «Найтингейлз гейт». — Он нахмурился. — Благоразумно ли это?

— Да ладно тебе, братец, — увещевал его Лукас. Его забавляла реакция брата. — Ты удивишься, когда увидишь, сколько твоих знакомых посещают это мое ежегодное мероприятие.

— Похоже, это прекрасная возможность для бостонской полиции без особых трудов заполнить тюремные камеры. — Лукас в ответ рассмеялся и вдруг удивленно спросил:

— Кто это? — Он смотрел на собаку, доверчиво прижавшуюся к ногам Грейсона в отлично выглаженных фланелевых брюках.

Покосившись на любимицу Софи, Грейсон проворчал:

— Пополнение в рядах домочадцев. — Собака завиляла хвостом и заскулила. Лукас присел на корточки и провел рукой по покрытой шрамами шкуре.

— У тебя такой вид, дружок, будто ты пару раз побывал в хорошей переделке и пообщался с плохими людьми.

— Эта собака уже прощалась с жизнью, когда ее подобрала Софи, — объяснил Грейсон, вспомнив о судорожном дыхании у себя на груди и не подумав о том, что он говорит.

Лукас выпрямился с недоуменным видом.

— Софи?

Грейсон оторвался от своих воспоминаний.

— Да, Софи. Она вернулась.

— Малышка Софи Уэнтуорт! И у Софи есть собака. — Лукас громко рассмеялся, потом внимательно посмотрел на брата. — У тебя, между прочим, такой вид, будто ты собираешься сокрушить все вокруг. И не говори мне, что это из-за собаки.

— Если уж ты так хочешь знать, то именно Софи вносит в мою жизнь смуту. Но это к делу не относится. Лукас снова рассмеялся.

— Софи всегда обладала способностью вносить в жизнь беспокойство. Бог мой, я сто лет ее не видел! Она все такая же? Растрепанные буйные кудри, слишком большие для ее лица глаза? И рюшечки! Уверен, она больше не носит такого количества рюшечек, ведь она в них была похожа на овцу.

Грейсон улыбнулся:

— Нет, на овцу она теперь не похожа. Она выросла и превратилась в красивую женщину.

— Хотелось бы мне ее повидать.

— Я не вижу иной возможности, разве что ты как-нибудь придешь сюда пообедать. В «Найтингейлз гейт» ты ее, разумеется, не увидишь.

— Почему бы и нет? Приведи ее сегодня вечером на маскарад. Никто не узнает, что это ты.

— Никто не узнает, что это я, потому что этому не бывать.

Лукас опять расхохотался.

— На днях я все равно отведу тебя туда, братец!

После ухода Лукаса Грейсон постоял некоторое время в дверях, пока не услышал, как рядом с ним поскуливает собака. Он бросил приглашение на стол и присел на корточки.

— Что такое, девочка?

Собака уткнулась носом ему в бедро. Грейсон усмехнулся и взлохматил ее мех.

— Тебе нужна ласка, да? К сожалению, мне пора уходить. Но сначала я должен найти себе костюм. — Он стал подниматься по лестнице, но на этот раз, когда собака попробовала пойти за ним, он поднял руку: — Стоять.

И собака остановилась.

— Тебя явно кто-то учил, дружок. Но кто? Есть ли у тебя семья, которая тебя разыскивает?

Собака лизнула ему руку и легла на мраморный пол, а Грейсон поднялся наверх.

Софи вернулась домой за минуту до того, как пошел дождь. Щеки у нее порозовели, руки ныли от холода. Придется хорошенько согреть их, прежде чем приступить к игре.

Снимая шляпу, она с удивлением увидела, что Милаша терпеливо лежит на полу в холле. Милаша, как она стала звать свою дорогую псину, чувствовала себя намного лучше, но до полного выздоровления было еще далеко.

Они дали второе объявление о найденной собаке, но опять никто не откликнулся. И хотя Софи обещала себе, что не привяжется к собаке, она знала, что уже привязалась. Каждую ночь Милаша спала в ее комнате и каждое утро спускалась за ней вниз послушать ее музыку. Как тень. Как некая постоянная величина. Как некто, кто действительно любит ее ради нее самой, вне зависимости от того, как она выглядит или как играет.

Софи зажмурилась, чтобы остановить слезы. Ее переполняли любовь и надежда. Никогда в жизни у нее не было никого, кого она могла бы любить. Виолончель не в счет, потому что инструмент не способен отвечать ей взаимностью. Она любила свою свиту, но ведь это было совсем другое. Она им нравится, она им дорога, быть может. Но суть в том, что стоит ей перестать платить им жалованье, как ее «друзья» исчезнут.

— Ты все время ждала меня здесь? — спросила она, кладя шляпу на столик.

Милаша подползла к ней, давая понять, что соскучилась. Софи рассмеялась и погладила ее по голове.

— Только немножко, а потом мне нужно будет позаниматься.

Последнее время она играла очень мало. Она просто не могла провести смычком по струнам. Всякий раз, принимаясь за «Вальс лебедей» или даже за «Гнездышко любви», она начинала грезить наяву о том, как будет исполнять Баха.

Выпрямившись, она сняла пальто и бросила его на стул, потом стянула с рук перчатки. Тут-то конверт с приглашением и попался ей на глаза.

Погода все ухудшалась, с оловянно-серых небес полил дождь. Жаль все-таки, что она не поехала с друзьями в Нью-Йорк. Будь они прокляты, эти деньги!

Дождь она терпеть не могла. Никогда.

Ей нужно чем-то заняться — кроме попыток играть.

С легким волнением она вскрыла конверт и обнаружила приглашение на бал-маскарад в некоем заведении, именуемом «Найтингейлз гейт». Почти каждый день она получала какое-либо приглашение. Но ничто не звучало так восхитительно — порочно, как это слово: «бал-маскарад»! Это именно то, что может поднять ее настроение.

Раздался осторожный стук в дверь. Софи решила не обращать на него внимания, но тут же подумала, что это может оказаться как раз тем самым вмешательством, которое ей так необходимо. Вдруг это кто-то из клиентов Грейсона? Или поклонник? Может быть, даже старый друг? Сейчас ей сгодится кто угодно.

Но, открыв дверь — Милаша ковыляла рядом с ней, — она замерла на месте. На пороге стояли хорошо одетый мужчина и мальчик. Сначала лица у них были серьезными, но в следующий миг мальчик закричал и опустился на колени. Собака заскулила и бросилась вперед, прямо к нему в объятия.

— Голди! — радостно воскликнул мальчик, потом всхлипнул и вгляделся в собаку. — Что с тобой случилось?

Софи не могла говорить. Внутри у нее снова все заледенело.

Мальчик спрятал лицо на шее Милаши, и Софи поняла, что он плачет, и тоже заплакала.

— Ах, Голди! — всхлипывал он, уткнувшись в ее шерсть.

— Ты знаешь эту собаку? — зачем-то спросила она. Мужчина шагнул вперед и протянул ей руку.

— Я Норвилл Грин. Это мой сын Денни, мы видели ваше объявление. Боже мой, что с ней случилось?

— Я не могу сказать в точности, — с трудом проговорила Софи. — Она была изранена и чуть не умерла, когда я нашла ее через два дома отсюда.

Мужчина покачал головой.

— У нас был пикник в парке, когда она погналась за белкой. Она не вернулась, и мы долго ее искали. — Он встал на колени перед Милашей. — Судя по ее виду, просто чудо, что она выжила. — Он поднял глаза. — Как мы можем отблагодарить вас за заботу?

Горло у Софи перехватило. Дурочка, сказала она себе, это ведь всего лишь собака. Не ее собака. Она уже не один раз говорила это себе.

— Меня незачем благодарить. Я просто рада, что у Милаши — то есть у Голди — есть кто-то, кто ее любит и будет заботиться о ней.

Софи очень не хотелось отпускать Милашу, она присела перед ней на корточки. Милаша, казалось, разрывалась между мальчиком и ею.

Софи помогла своей любимице. Она быстро и крепко обняла ее — и оттолкнула.

— Ну что же, я рада, что вы ее нашли. Может быть, вы как-нибудь зайдете?

Дверь за ними закрылась, и Софи крепко зажмурилась, чтобы снова не расплакаться. Не зная, чем заняться, , она пошла в контору и опустилась в кресло, прижавшись щекой к кожаной обивке и воображая, что ее обнимает Грейсон.

Мысль о великолепном бале-маскараде больше не привлекала ее. Она чувствовала себя одинокой из-за того, что у нее было слишком много времени на раздумья.

Что ей делать?

Вернуться к той жизни, которую она вела в Европе?

Она резко покачала головой. В Европе хорошо к ней относились. Там ее любили. Там она была нужна так, как больше нигде и никому не была нужна.

Хотя, кажется, в Бостоне она тоже нужна. Визитеры. Цветы. Бесконечные приглашения. Разве не так?

Ее злило это неопределенное положение, злило то, что стоило ей прожить в этом городе некоторое время — и ей начало казаться, что время остановилось, а потом вернулось вспять, туда, где она была еще ребенком, который, один раз услышав музыку, запоминал ее наизусть, в то далекое детство, когда мать называла ее вундеркиндом. Другие дети терпеть ее не могли за это. Когда ей хотелось играть с ними в обычные детские игры, мать уводила девочку домой, говоря, что она может испортить себе руки.

Сколько раз проклинала она свой талант и желала быть такой, как все! Но даже она понимала, что она другая. Бывало, ей вдруг хотелось получить куклу, но играть в куклы ей было неинтересно. «Классики», шашки, мальчики? Ерунда. Шахматы? Пожалуй. Но музыка? Ноты и такты, паузы и интерпретации… Все это увлекало ее с тех пор, как она себя помнит. И из-за этого другие дети считали ее странной.

Она закрыла глаза, чтобы отогнать воспоминания. Но отогнать одно из них оказалось не так-то легко. Ей было четыре года, когда Грейсон, который выглядел старше своих лет, встал на ее защиту, потом опустился на колено и вытер ей слезы, поцеловал в нос, взъерошил волосы и отпустил. В это мгновение она и влюбилась в него. А потом стала ходить за ним по пятам при всяком удобном случае.

Где-то что-то щелкнуло, и она вернулась в реальность. Выглянув за дверь, она увидела Грейсона.

Он открыл входную дверь и стоял, глядя на дождь, в руках у него был какой-то сверток.

Неожиданно она вспомнила тот вечер, когда застала его с другой женщиной. Впервые она увидела его обнаженным. По-прежнему ли он такой же крепкий и сильный? Доведется ли ей когда-нибудь прикоснуться к нему?

Эти мысли пронеслись у нее в голове прежде, чем она успела остановить их, пока она смотрела на властные черты его красивого лица. Как обычно, он был одет в темный костюм, к отлично выглаженной белой рубашке был прикреплен жесткий воротничок. Но сегодня на нем был жилет с модным узором, что было не совсем обычно для его строгой манеры одеваться.

Он, кажется, не знает, что она дома. Он смотрел на улицу, где лил дождь, в точности так же, как это недавно делала она. Лицо у него было какое-то странное — взволнованное, что ли? Надменность исчезла, хотя властное выражение сохранилось. Даже будучи погружен в свои мысли, он представлял собой силу, с которой следовало считаться.

Она попробовала потихоньку ускользнуть.

— Я знаю, что вы дома.

— Значит, у вас глаза на затылке, да?

— Я бы сказал, что в ваших туфлях нельзя ходить неслышно.

Она посмотрела на свои домашние туфли без задников на невысоких, изогнутых по моде каблучках.

— Да, пожалуй.

Грейсон повернулся спиной к двери, прислонился к косяку и посмотрел на Софи. Ее красота, как всегда, подействовала на него завораживающе — красота, за которой скрывалась ее страстная, пылкая натура.

— Я вызвал мастера починить замок, — произнес он.

Она смутилась.

— Тот замок, который сломал Генри, когда вы вломились в дом.

— Кому нужно вламываться в дом и красть ваши вещи?

Он оглядел ее с ног до головы. Взгляд его был очень выразительный.

— Я беспокоюсь не о своей картотеке и бумагах. Она вспыхнула, но быстро взяла себя в руки и направилась к лестнице.

— Мне скучно. — Она остановилась и повернула к нему голову. — Почему бы вам не сводить меня в кафе? Или еще лучше — на танцевальный вечер?

Он улыбнулся бы, если бы его не тревожили мысли о матери и Лукасе.

— Я не в настроении пить чай, — проворчал Грейсон, пытаясь отогнать мысли о своей семье, — и вряд ли в Бостоне найдется дансинг, который был бы открыт в это время дня. Хотя я все равно не повел бы вас туда, — добавил он недовольным тоном.

Она подняла брови:

— Это что же? Вы расстроены? Неужели мое предложение чересчур смело? Следует ли моему папочке спросить у вашего папочки, можно ли вам отправиться со мной на прогулку?

На губах его появилась улыбка; он отложил сверток, который держал в руках, и пошел к ней. С каждым его шагом вперед она отступала на шаг назад.

— Можно и поиграть, если хотите, — предложил он, озорно выгнув темную бровь. — Хотя я не уверен, что об этом нужно просить разрешения у вашего папочки.

Лицо ее зарделось румянцем.

— А разве вы не ждете клиентов? — спросила она. Он остановился и тяжело вздохнул.

— Только не говорите, что вы забыли сообщить мне об очередном клиенте.

— Я ничего не забыла, — обиделась она, — хотя целую неделю принимала для вас сообщения.

Еще несколько шагов — и она уперлась в его письменный стол, Грейсон остановился перед ней. — Вы хотите сказать, что сами открываете дверь посетителям? — удивился он.

Она сердито посмотрела на него.

— А что мне оставалось делать? Легче отозваться на стук, чем его игнорировать. Люди бывают очень настойчивы. И мне кажется, что сейчас к вам ходит больше народу, чем раньше. — Она кокетливо взглянула на него. — Наверное, это я привлекаю их внимание. И не сомневайтесь, я умею с ними обращаться. Возьмите, например, этого славного мистера Кардвелла. Вы ведь помните его, да? Я давала ему советы по поводу развода.

— Да, я помню. Он что, приходил сообщить, что подает на меня иск за халатное исполнение обязанностей? — Она возмутилась:

— Нет. Он уладил все свои разногласия с женой и снова блаженствует, основываясь на моих советах. И это подтверждает, что люди прекрасно могут обходиться без напыщенных скучных типов.

— Вы считаете, они предпочли бы чтобы я был таким же распущенным и невоспитанным, как вы?

Она пожала плечами.

— Я считаю, что неплохо было бы иногда им улыбаться. — Он помрачнел, шутливость и хорошее настроение как рукой сняло, лицо его снова стало пугающе озабоченным, каким было, когда она несколько минут назад увидела его. Софи не удержалась и ласково улыбнулась.

— Но все равно он очень высоко ценит ваши советы. Из всех бостонских адвокатов вы пользуетесь наибольшим уважением.

— Он так сказал? — Она наморщила нос.

— Ну, нет! Однако у вас такой вид, будто вы нуждаетесь в добром слове.

Он недоверчиво посмотрел на нее и покачал головой.

Хватит его подбадривать.

— Скажите-ка, — начала она, упершись ладонями в край стола и шаловливо поглядывая на него, — по какому это случаю? — Она кивнула на его яркий жилет. — У вас свидание?

— Не думаю, что мне следует ходить на свидания, если учесть, что мы с вами помолвлены. — Он обошел вокруг письменного стола.

— Вы так считаете, да? — Она усмехнулась. — Тогда почему же вы пришли в «Белый лебедь», коль скоро никаких деловых встреч у вас не назначено? И обычно вы не показываетесь здесь в столь поздний час. — Губы ее изогнулись в лукавой улыбке. — Может, вам следует заняться чем-то другим, например, пойти вздремнуть?

— Если хотите, мы можем лечь в постель, поскольку я не уверен, что мне хочется вздремнуть. — Она одобрительно засмеялась.

— Вы делаете успехи.

— Я обрек себя на долгие годы практики, начиная с настоящего момента и пока смерть не разлучит нас. Раз уж мы об этом заговорили, давайте назначим дату нашего бракосочетания.

— Мне показалось вы говорили будто намерены ухаживать за мной?

— Я пытался. Разве вы не заметили?

— Если это называется ухаживанием, то лучше бы мне не знать, что такое ухаживание. — Она махнула рукой, словно ни на мгновение не верила, что он женится на ней.

— Вы все равно будете моей женой, Софи.

— Неужели? — спросила она, внезапно заговорив голосом тихим и сладким, как патока. Грейсон насторожился.

— Вы хотите сказать, что вам нужна жена, которая носит вызывающие туалеты? — Она обошла вокруг стола и встала перед ним, закинув голову и глядя ему в глаза. Потом сунула руки ему под пиджак и провела пальцами по его жилету. — Жена, которая носит боа из перьев? — Она соблазнительно улыбнулась, затем легким движением сняла с себя боа и накинула его на шею Грейсона.

Они оба были застигнуты этим движением врасплох. Неожиданно они оказались совсем близко друг к другу, и Софи вовсе не по душе пришлась эта перемена — Грейсон теперь стоял так близко, за спиной у нее был письменный стол, и все преимущества были за ним. — Вы кокетничаете со мной, Софи?

Она презрительно фыркнула, стараясь скрыть смущение.

— Нет, просто забавляюсь.

Она попыталась выскользнуть из той ловушки, в которую сама себя загнала. Но он стянул с себя боа и накинул его на Софи, после чего осторожно притянул ее к себе.

— Я не люблю забавляться, Софи. И своих обещаний я не нарушаю. А я обещал вашему отцу, что женюсь на вас.

— А я не имею склонности тревожиться из-за нарушенных обещаний. — Она попробовала отойти. — И ведь я никому ничего не обещала.

— Но ваш отец обещал, за вас.

— Вы ведь не хотите этого, правда, — с досадой проговорила она.

Боа удерживало ее прочно, как канат. Ее хорошее настроение вмиг испарилось, и Софи снова охватило отчаяние.

— Черт побери, да зачем вам нужно жениться на мне? Приведите хотя бы одну стоящую причину. Мы были с вами друзьями, — тихо сказала она спустя некоторое время. — Зачем нужно все портить?

— Мне неинтересно быть вашим другом, дорогая. — Он ласково прикоснулся к ее подбородку, заставив ее посмотреть ему в глаза. — Я хочу быть вашим мужем.

— Я уже говорила вам, мистер Хоторн, — отчеканила она, — что я не собираюсь выходить замуж. Я не желаю быть собственностью мужчины.

Его глаза сузились.

— Женщина не может быть собственностью мужчины.

— Пусть не буквально. Но посмотрите на Патрицию.

— Она-то уж, разумеется, не собственность, — хмыкнул он. — Она жена. Хозяйка. Мать.

— Это ужасно, когда женщине диктуют, что она должна и чего не должна делать. — Она заколебалась, потом подалась вперед, не думая об опасности своего положения. Она зашла слишком далеко, чтобы отступать. — Посмотрите на свою мать.

Она почувствовала, как он напрягся.

— Отношения между моими родителями такие же, как у всех. Это и есть брак.

— Но он не должен быть таким!

— Почему? — Во взгляде его мелькнуло любопытство. — Скажите почему, — потребовал он. Голос его внезапно стал напряженным, словно ему хотелось поверить, что возможны какие-то другие браки.

Но у нее не было никаких серьезных объяснений, никаких примеров чего-то другого, кроме того, о чем он сам рассказал ей.

— Просто несправедливо, что женщину заставляют выполнять желания мужчины, — вздохнула она, не зная, что еще сказать.

Грейсон помрачнел, и ей даже показалось, что он разочарован тем, что у нее не нашлось объяснений получше.

— Если я что-то и понял в этой жизни, — задумчиво произнес он, — так это то, что жизнь — вещь несправедливая. Чем скорее вы это поймете, тем будет лучше для вас.

— Но это не сделает меня более пригодной для брака. Я не стану хорошей женой, что бы вы об этом ни думали.

— Чепуха.

— Вам нужна такая женщина, которая будет сидеть дома. И вести себя как благовоспитанная леди.

— Вам не придется сидеть дома, Софи. И разве это так трудно — вести себя благовоспитанно?

Горло у нее перехватило. Он не понимает. Ни её, ни ее жизнь.

— Это глупый разговор, — выкрутилась она, с трудом улыбаясь и стараясь проглотить комок в горле. Он отвел ей за ухо непокорный локон.

— Вы просто волнуетесь. Вы будете прекрасной женой и прекрасной матерью. Я понял это по тому, как вы обращались с собакой. — Он кинул взгляд в вестибюль, потом нахмурился. — Кстати, где ваша собака?

— Ушла. — У Софи задрожали губы, и она сжала их, не позволяя себе заплакать. Внезапно все события этого дня навалились на нее тяжелым грузом. Слезы жгли глаза, горло сжали спазмы, и она почувствовала себя совсем одинокой и брошенной. — Только что приходили, ее хозяева.

Грейсон сочувственно посмотрел на нее и привлек к себе.

— Почему вы мне сразу не сказали? — произнес он так ласково, что ей стало больно.

— Это всего лишь собака. — Она прикусила нижнюю губу. — Я уже начала звать ее Милаша.

— Превосходное имя для собаки, которую любишь. — Он прикоснулся губами к ее лбу. — Мне очень жаль, Софи. Если хотите, мы заведем другую.

— Мне не нужна другая собака! У меня все хорошо, все очень хорошо! — Она с трудом сдерживала рыдания.