/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Хоторны

Во власти любви

Линда Ли

Изгнанный из светского общества Бостона, Мэтью Готорн поклялся отныне ни во что не верить, ничего не страшиться и забыть слова «честь», «чувство» и «благородство». Однако встреча с юной Финни Уинслет, которую он почти случайно спас от верной гибели, изменила для Мэтью все – и холодный циник впервые за долгие годы познал великую, властную силу Любви. Любви нежной, страстной и неодолимой. Любви, исцеляющей душу и дарящей надежду на новое счастье…

2000 ruen ЮрийЕвтушенков1a6731d3-1e7e-102c-96f3-af3a14b75ca4love_history Linda Francis Lee Dove's Way en Roland FB Editor v2.0 18 December 2008 OCR Roland 33197e4b-1e7e-102c-96f3-af3a14b75ca4 1.0 Dj власти любви АСТ Москва 2002 5-17-011899-6

Линда Фрэнсис Ли

Во власти любви

Часть первая

Как голубка поутру,

Она путь искала к дому.

Неизвестный автор

Из дневника Мэтью Готорна

Я повстречал ее в Африке, в поезде. Еще минуту назад я был один, и вот она уже здесь, и зеленые заросли джунглей мелькают по обеим сторонам нашего открытого вагона. Удивительно, как нежданно за какой-то миг может преобразиться жизнь, как несколько мгновений или часов способны нарушить ее привычный уклад! Заметь я ее, как только она вошла, уверен, мне сразу бросились бы в глаза ее непокорные огненные, словно лучи заходящего солнца, волосы, зеленые, будто африканские дебри, глаза и светлая кожа – сразу было видно, что она не из местных. И все же было в ней что-то дикое. Как и сам Черный континент. Эта женщина ничем не напоминала туземок, на которых я насмотрелся за полгода пребывания здесь, равно как и бостонских дам, знакомых мне с детства. Как ни странно, она и бровью не повела при виде глубокого шрама на моем лице. Вот, пожалуй, и все, что мне запомнилось при нашей первой встрече. Я оставался равнодушен. К ней. К окружающему миру. Ко всему. Я приехал в Африку забыться. В тот день я терзался тем, что так и не смог избавиться от воспоминаний.

Глава 1

Африка, 1891 год

Она едва не опоздала на поезд.

Финни Уинслет стремительно шагала по наскоро сооруженной платформе государственной железнодорожной компании Конго. Охотничьи штаны и хлопковая рубаха были забрызганы грязью, ибо последние четверть мили ей пришлось бежать. Джанджи, старинный слуга ее отца, едва поспевал за ней, пока они добирались до состава из допотопных вагонов, стоявшего в тропических зарослях.

Сквозь густое сплетение лиан и вечнозеленых деревьев пролегла длинная колея. Здесь пахло жасмином и тучной землей. Вокруг стоял невообразимый гвалт. Кричали торговцы, предлагающие свой товар, блеяли козы, кудахтали куры, ревели быки, на которых путники добирались до станции.

Повозки не могли проехать через труднодоступные районы Конго, лежавшие на пути в Матади, главный порт колонии, где Финни Уинслет должна была сесть на пароход, плывущий в Бостон. В Бостоне жили ее мать и брат, которых она не видела уже семнадцать лет.

– Тусансуалу, – произнес на киконго[1] Джанджи, поторапливая ее.

Слуга, мужчина огромного роста, пользовался среди своих соплеменников уважением. Его темная кожа резко контрастировала с белоснежной одеждой, а седые волосы блестели под лучами нещадно палящего солнца. Несмотря на преклонные годы, у него не было одышки.

– Если не поспешим, опоздаем на поезд и упустим провожатого, с которым я договорился, чтобы присмотрел за тобой.

Всего несколько минут назад Джанджи рассказал ей о мужчине, который должен сопровождать ее в пути. Это известие не очень-то ее обрадовало. Но она должна отправиться в Америку. Ни для кого не секрет, что одинокой женщине не место в Африке. А Финни осталась там совершенно одна. Отец недавно скончался от сыпного тифа.

– Он будет ждать тебя во втором вагоне, – сказал слуга. – Звать его Мэтью Готорн.

– Откуда ты знаешь? – спросила девушка на столь же беглом киконго.

– Поверь мне, знаю. Мы только вчера с ним договорились. А Мэтью Готорн – человек слова. – Джанджи поколебался и добавил: – Кроме того, он приятный мужчина.

– Но…

– Тебе пора идти, – перебил ее старик повелительным тоном и, смягчившись, добавил: – Я прослежу, чтобы твои вещи были отправлены в Америку.

Финни вдруг стало страшно. Что сулит ей эта новая, еще не изведанная жизнь, которая и пугала, и привлекала ее? Так не хочется покидать Африку! Может быть, остаться? Как-нибудь она устроит здесь свою жизнь.

Джанджи словно прочел ее мысли.

– Тебе надо ехать, – произнес он ласково. – Ты как та голубка, которая утром должна отыскать путь домой. Здесь тебя ничто не держит.

В глубине души Финни понимала, что Джанджи прав.

Она обняла старика, хотя знала, что это ему не понравится. Поезд дернулся и выпустил огромное облако пара.

– Мне будет недоставать тебя, родной.

С минуту его жилистое, мускулистое тело оставалось в ее объятиях застывшим и неподатливым, но затем обмякло. Впервые в жизни, проведенной в заботах о ней, он позволил себе это маленькое проявление любви.

Отведя глаза, чтобы он не видел ее слез, Финни, подхватив ранец, бросилась к вагону. Не успела она вскочить на подножку, как поезд тронулся и поплыл вдоль грубо сколоченной платформы. Она оглянулась, к горлу подкатил комок. Джанджи стоял на прежнем месте со спокойным неприступным видом. Лицо его оставалось бесстрастным. И лишь когда поезд тронулся, он поднял руку в прощальном жесте.

Финни, стоя на ступеньках, тоже подняла руку. Она смотрела назад, пока станцию не поглотили зеленые заросли джунглей; по щекам ее текли слезы. Увидит ли она его еще когда-нибудь? Пришлет ли он, как обещал, то немногое, что имело для нее значение? Сумеет ли она обойтись без этих вещей, если он их не пришлет?

Решительно тряхнув головой, Финни смахнула слезы. Теперь поздно отступать. В тот же миг она осознала, что открывает новую страницу своей жизни. При этой мысли сердце ее сладко замерло. В нем не осталось места прошлому с его воспоминаниями.

В Африке ей и впрямь нечего делать. В далекой Америке живут ее родные. Финни родилась в Бостоне. Оттуда двадцать лет назад вся семья перебралась в Африку.

Но мать Финни невзлюбила Черный континент. Невзлюбила тамошнюю, по ее выражению, «первобытную жизнь». Как только захворал малыш Нестер, Летиция Уинслет увезла его в Америку, пообещав вернуться, как только мальчик выздоровеет.

Но шло время, а Летиция не возвращалась. С тех пор Финни ничего не знала ни о матери, ни о брате. И вот теперь через каких-то несколько месяцев ей предстояло встретиться с ними, по сути дела, совершенно чужими ей людьми.

Интересно, на кого похож брат? Такой ли он рослый, доброжелательный и веселый, каким был их отец?

А мать? Что она за женщина? Отец изредка рассказывал о ней. Но из отдельных жизненных эпизодов Финни трудно было составить о ней представление. Для этого надо было ее увидеть, узнать поближе.

Когда она входила в вагон, у нее от волнения стучало в висках. Она часто думала о матери и их бостонском доме, высоком, величественном особняке из желто-голубого камня с огромными окнами. Рассказы о нем Финни слышала от отца с самого детства. Особенно ей запомнилось, что лестница там была не из дерева, а из гранита. Она вела к парадной двери с блестящей медной ручкой. Именно медной. В этом отец готов был поклясться. Стоило нажать на ручку – и дверь открывалась. Внутри находилась еще одна лестница, мраморная, по ней поднимались с этажа на этаж, которых в особняке было четыре. Везде стояли светильники, почему-то называемые канделябрами, полы были устланы половиками, связанными из толстой шерсти, а не из выщипанной травы, как в Африке.

Этот дом казался Финни таким же далеким, как сама Америка. Сезон охоты за слоновой костью подходил к концу, и в вагоне должно было быть много свободных мест. Однако, к удивлению Финни, там яблоку негде было упасть. Финни старалась не думать о том, как доберется до речного порта.

Пробираясь сквозь толпу, она перекинулась парой слов с туземкой и протянула ее ребенку конфету. Обменялась несколькими шутливыми замечаниями с огромным негром, с которым ей приходилось торговаться на рынке, пошутила с коробейником, у которого долгие годы делала покупки. Проходя по вагону, она болтала и смеялась и даже не искала провожатого. Многие были ей знакомы, и она чувствовала себя здесь как дома.

Ей всегда было неуютно в прибрежных городах с небольшими колониями европейцев. Финни знала, что они считают ее странной, с причудами. Не то чтобы ее волновало мнение других, но по какой-то необъяснимой причине мнение матери, хотя Финни и не знала ее, не было ей безразлично. Девушке хотелось, чтобы мать ею гордилась.

Финни пробралась ко второму вагону. Поезд бросало из стороны в сторону, и порой так сильно, что в вагоне воцарялась зловещая тишина. Но как только состав выравнивался, разговор возобновлялся. На киконго и суахили, с вкраплениями португальского и других языков. И громкий заразительный смех вытеснял страх.

Подойдя к тамбуру, Финни невольно отпрянула, когда супружеская чета европейцев, а за ней вторая поспешно вышли из второго вагона. Ветер хлестнул Финни по лицу, у нее защипало в глазах, и, чтобы не упасть, она схватилась за ржавые поручни. О чем говорили иностранцы, не было слышно из-за стука колес. Однако Финни показалось, что эти люди чем-то встревожены.

Пытаясь догадаться, чем именно, она сняла ранец с плеч, повесила на руку и, распахнув дверь, вошла в почти пустой вагон.

Тут она и увидела его. Финни в замешательстве склонила голову, и сердце у нее замерло.

В вагоне находился всего один человек, в то время как остальные были набиты до отказа.

Мужчина стоял словно воин, беспощадный и властный, и смотрел на густые заросли джунглей, равнодушный к тому, что поезд бросало из стороны в сторону при спуске с горы. Если в первом вагоне пассажиры тряслись от страха, словно игральные кости в стаканчике, этот мужчина оставался спокоен, словно способен был противостоять могущественной силе.

Она видела только его профиль, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять: мужчины красивее она никогда не встречала.

Высокий, широкоплечий, с узкой талией и упругими бедрами, обтянутыми плотно облегающими охотничьими штанами. Светлые волосы, выгоревшие под солнцем, зачесаны назад и ниспадают на ворот белой рубахи. Волевой подбородок, высокие скулы, глаза голубые, словно небо над африканскими просторами.

Мужчина повернулся, и тут Финни увидела шрам. Длинный и багровый, он прорезал его прекрасное лицо, как железнодорожная колея, проложенная в девственном лесу.

Финни поняла, кто перед ней. Джанджи сказал, что его зовут Мэтью Готорн. Но местные жители звали его Дикий белый мужчина со шрамом.

Уже давно по Конго ходили легенды про белого мужчину со шрамом, безрассудно презревшего опасности Черного континента. Он без оружия ходил в селение воинственных масаи, а также в глухие дикие места и, что самое удивительное, всегда возвращался целым и невредимым.

Одну из историй, рассказанных о нем, Финни никак не могла забыть: однажды этот мужчина заночевал в каком-то поселке и ночью испугал его жителей громким криком – ему что-то привиделось во сне. Утром, когда туземцы проснулись, он, не сказав ни слова, ушел, весьма щедро поделившись с ними своими припасами.

Что это было? Жест благодарности… или извинение? Этот вопрос долгое время не давал Финни покоя.

За проведенные в Африке годы она поняла, что далеко не всем историям, которые рассказывают туземцы, можно верить. И уж тем более легендам, ходившим об этом мужчине. Однако, увидев его сейчас, в этом мечущемся из стороны в сторону поезде, Финни готова была поверить тому, что слышала о нем.

– Простите меня, – промолвила она на хорошем английском, хотя и с едва заметным акцентом.

Мужчина повернулся к ней, ни единый мускул не дрогнул на его бесстрастном лице.

Финни присмотрелась к шраму. Сильный удар рассек бровь, чудом не задев глаз, обезобразил щеку и навсегда придал его лицу недовольный вид.

Однако для Финни шрам был не в диковинку. В Африке трудно сыскать мужчину с гладким, как у младенца, лицом. А он в этом жестоком мире, судя по рассказам о его многочисленных и дерзких похождениях, выделялся отчаянной смелостью.

– Мэтью Готорн? – осведомилась Финни, боясь утвердительного ответа.

Он ответил не сразу. Сначала внимательно посмотрел на нее и лишь после этого произнес «да».

В его низком, тихом голосе прозвучали неприязненные нотки. Видимо, она ошиблась. Это вовсе не ее провожатый. Но она не вернулась в первый вагон. Гордыня. Упрямство. Она готова была посмеяться над собственной глупостью.

Девушка шагнула вперед, и как раз в этот момент поезд накренился, и ее бросило в глубь вагона. Она попыталась схватиться за поручень, но промахнулась. Теперь единственная надежда на этого мужчину. Только вряд ли он придет ей на помощь.

Но в следующую секунду он, чертыхнувшись, подхватил ее и невольно прижал к себе. Финни могла поклясться, что при этом он поморщился, но тут увидела, что лицо его оставалось таким же непроницаемым.

От него пахло кожей, дикими травами, африканскими просторами и солнцем. Мускулы на его предплечье были твердыми, как гранит. А рубашка на редкость мягкая.

Он по-прежнему испытующе смотрел на Финни, и она, глядя на него снизу вверх, улыбнулась ему, подалась назад и сказала:

– Простите! И не подумайте, что я такая уж неловкая.

Он продолжал смотреть на нее.

– Вы, должно быть, сердитесь потому, что я задержалась, – предположила она, не понимая причины его недовольства. – Но я уже здесь, и, надеюсь, вы не пожалеете, что согласились сопровождать меня. – Девушка потрепала его по руке, словно собаку или кошку. – Мне не надо было опаздывать.

– Вам не надо было входить в этот вагон. Разве вы не видели, что все его покинули?

– Это из-за вас? Вы вынудили бедняг европейцев бежать из этого вагона?

Лицо его потемнело, глаза стали какими-то пустыми.

– Вынудил? – проговорил он наконец, пожав плечами. – Ошибаетесь. Просто я плохой попутчик.

Она не знала, какой он попутчик, но поняла, что в провожатые явно не годится, хотя и неотразим.

Финни попыталась объясниться, но слова замерли на устах, когда он шагнул к ней, сверля ее взглядом. Она совершенно не знала этого человека и вовремя спохватилась, решив, что лучше ничего не говорить. Он был так же неприветлив, как те европейцы, которых ей доводилось встречать в прибрежных городах.

Он прошел к скамье, где стоял пухлый парусиновый саквояж, расстегнул его, достал сигару, откусил кончик, сплюнул, но не закурил и стал смотреть на проплывающий мимо пейзаж.

Она больше для него не существовала. Словно ее вообще тут не было. Властный по характеру, он не терпел возражений и требовал от окружающих беспрекословного повиновения. Минутное восхищение этим странным незнакомцем сменилось раздражением и обидой.

– Я бы не стала заходить в этот вагон, – холодно проговорила она, – если бы слуга отца не велел мне вас найти.

Мужчина изумленно уставился на нее, и Финни с трудом сдержала улыбку, невольно залюбовавшись им. В его голубых глазах, казалось, отражалось само небо, волосы отливали золотом, а лицо было таким прекрасным, что его не мог испортить даже шрам. Резкий, порой грубоватый, он в то же время вызывал грешные мысли. Что бы ни думали о Финни европейцы, она хоть и отличалась от них, однако безрассудной не была. Головы никогда не теряла. Однако не так-то легко избежать опасности.

– О чем вы? – спросил он.

– Джанджи. Туземец, долгие годы служивший моему отцу, велел мне отыскать во втором вагоне Мэтью Готорна. – Она вскинула бровь. – К сожалению, им оказались вы.

Он прищурился, швырнул в саквояж сигару.

– Проклятие! – бросил он в сердцах. – Маленький мерзавец.

– Не понимаю.

– А вам и не нужно понимать. – Он помолчал, и лицо его приняло жесткое выражение. – Вкратце объясню. Я задолжал Джанджи, и он попросил меня в счет уплаты долга сопровождать в Матади важный груз, ни словом не обмолвившись о том, что это женщина.

Она вскинула голову.

– Либо ваш киконго не очень хорош, либо вы неправильно поняли его слова, – парировала девушка.

Он нагло, словно раздевая, принялся разглядывать ее. Финни под его пристальным взглядом покраснела. А Джанджи так расхваливал его, подумала она.

– Проклятие! – повторил он. Казалось, в нем борются противоречивые чувства. – Как вас зовут?

– Финни Уинслет.

– Так вот, Финни Уинслет, до Матади вы будете под моей опекой, и ни одной милей больше. Ясно?

Девушка гневно взглянула на него:

– А теперь послушайте, что я вам скажу: вы можете изойти желчью, но вместе с вами я и шага не сделаю, что уж тут говорить о миле.

Он изогнул бровь, губы тронула усмешка.

– Да ну?

– Именно так, – сказала, как отрезала, она. Ей не нравился его взгляд.

В глазах Мэтью полыхнуло пламя. Не успела она и пальцем шевельнуть, как он очутился перед ней и ладонью прижал ее голову к металлическому брусу. Он был так близко, что Финни ощущала тепло его тела.

– Да, я, пожалуй, изойду желчью, – произнес он, но уже не так мрачно, – однако по долгам надо платить.

Его лицо просветлело, на тонких губах заиграла улыбка. У нее сильнее забилось сердце, гнев утих, и она подумала, что этот мужчина не всегда такой неистовый. «Что с ним случилось? Откуда у него шрам?»

– Что за долги? – выпалила она, не в силах отвести взгляд от этого странного человека.

Его глаза снова потемнели, и в них вспыхнули опасные огоньки. Теперь Финни больше не сомневалась, что это тот самый смельчак, о котором аборигены долгими африканскими ночами рассказывают друг другу.

Перед ней был Дикий белый человек со шрамом.

– О вас ходят легенды, – тихо промолвила Финни, – но, полагаю, это лишь ничтожная доля того, что вы сами могли бы рассказать о себе. Это правда, будто вы выбрались из селения племени масаи невредимым?

Он повернулся так, чтобы не было видно шрама. Поезд вновь качнуло, но мужчина, сделав усилие, устоял на месте.

Спустя мгновение он обернулся.

– Кто вам сказал? – спросил он, гневно вскинув бровь.

Пропустив его слова мимо ушей, она повторила вопрос:

– Скажите, это правда?

– Я просто поспорил с одним благородным масаи. Только и всего.

– Масаи – и вдруг «благородный»? Как-то не вяжется. Это безжалостные воины. Они гордятся своей жестокостью. Уверена, вы не долго пробыли в Африке. – Она задумчиво посмотрела на него. – Но успели прославиться. Все только о вас и говорят.

Глаза его недобро сверкнули.

– Что еще вам известно?

– Многое. – Девушка вызывающе вскинула бровь. – Вы не только схватились с воином масаи, но еще и вырвали туземца из когтей леопарда.

– Полно вам.

– Этот человек вас никогда не забудет. И я тоже.

– Забавно. Как же, по-вашему, я должен был поступить?

– Большинство белых и пальцем не шевельнули бы для туземца.

– Проклятие! – воскликнул он, взъерошив волосы. – Откуда вы, черт возьми, об этом узнали?

– Тут быстро распространяются слухи.

– Надо же, а я думал, что убежал от сплетен.

Финни всем телом подалась вперед.

– Вы самонадеянны, ищете опасность и готовы заплатить за нее любую цену.

Не проронив больше ни слова, Финни высвободила руку и устремилась к двери, чувствуя на спине его пронзительный взгляд. Ей хотелось быть подальше от его темных помыслов, от его ярости.

– Черт побери! – проговорил он грубо. – Ну и куда вы сейчас?

– В Америку, – с вызовом ответила она.

Он бросился к Финни, когда она уже отворила дверь. Резкий порыв ветра ударил в лицо, и грохот колес оглушил их. У Финни разметались волосы, и она едва удержалась на ногах. Девушка оглянулась:

– Я не нуждаюсь в вашей помощи, Мэтью Готорн, да и в чьей бы то ни было. Могу сама о себе позаботиться.

Мэтью долго смотрел на нее и уже хотел что-то сказать, когда пронзительно заскрипели тормоза и мир вокруг завертелся.

Финни не сразу осознала, что произошло. Состав дернулся, ее швырнуло в сторону, и она вцепилась в поручень.

– Нет! – крикнула Финни, ударившись о металлический брус. Мэтью бросился к ней, полный решимости спасти ее. Но не успел: состав сошел с рельсов и Финни рухнула навзничь. Над ней распростерлось голубое африканское небо.

Секунды казались часами, вокруг грохотал металл. Наконец поезд вздрогнул и остановился.

Воцарилась тишина.

Часть вторая

Бегство – это корзина,

В которую поймано сердце.

Падет неприступная цитадель,

И жизнь проиграна.

Эмили Дикинсон

Из дневника Мэтью Готорна

После того дня и последовавшей за ним ночи я не видел эту женщину несколько месяцев.

Не хотел. Для меня был дорог каждый день, когда я не видел ее лица и не слышал ее имени. Драгоценное время текло, как песок сквозь пальцы. Быстро, не причиняя боли.

Именно по этой причине я и отправился в Африку – заглушить боль. И это мне удавалось, во всяком случае, пока. Картины жестокости и нищеты на Черном континенте притупили чувства, и я стал забывать, что было время, когда люди отворачивались при виде моего лица.

Но в тот день, в Африке, Финни Уинслет вернула меня к жизни. И хотя с тех пор прошло много времени, ее лицо мне по-прежнему снится.

Я хорошо помню, как извлек ее из-под обломков. Осмотрел ее раны. Поддерживал в ней жизнь, пока спасатели не пробрались к нам сквозь зеленые заросли джунглей.

Затем ее увезли, но я так ослаб, что даже не смог воспротивиться этому.

Мне никогда не забыть, как я сжимал ее теплое тело в своих объятиях.

Но однажды вечером она, будто выйдя из моих снов, вновь вошла в мою жизнь так же стремительно и нежданно, как и исчезла в тот роковой день. Вот она сидит напротив меня за столом на торжественном обеде в Бостоне, такая же прекрасная и живая.

Одета подобающим образом, будто всю жизнь провела здесь. Она не сказала мне ни слова, не объяснилась, не поздоровалась.

Будто и не встретила меня тогда, в поезде, в Африке.

Но я видел: она узнала меня. Я понял это по ее глазам. Только они и остались в ней неприрученными.

Глава 2

Бостон

Летиция Уинслет сидела в кресле с подголовником напротив Джеффри Аптона, вице-президента металлургического завода семейства Уинслет. Его кабинет хоть и был удобно расположен, но казался мал по сравнению с соседним, по большей части пустующим, что принадлежал сыну Летиции Нестеру, главе весьма преуспевающего литейного предприятия. Но миссис Уинслет знала: Джеффри не тот человек, который станет поднимать шум по мелочам. Его не волновал размер кабинета, его заботило процветание компании.

Металлургический завод, собственность семьи Уинслет, являлся его единственной заботой с той поры, как двадцать лет назад он стал его управляющим. Лучшую кандидатуру на эту должность трудно было бы найти.

Джеффри был статным, седина делала его скорее привлекательным, нежели старым. Он вдовствовал уже много лет. Дети выросли и твердо стояли на ногах. Нестер, три года назад назначенный президентом компании, был, разумеется, главным. Но все, в том числе и Летиция, знали: Джеффри Аптон по-прежнему управляет заводом. И именно к Джеффри она обращалась в случае нужды за советом, деньгами, а также обсуждала с ним семейные неурядицы, о которых не могла поговорить ни с собственным сыном, ни даже со своей матерью Ханной Грейбл, жившей в особняке семейства Уинслет.

Летиция не видела супруга столько лет, что даже подумать страшно. Узнав о его кончине, она вспомнила тот единственный раз, когда Уильям Уинслет навестил ее. Он изменился до неузнаваемости, стал африканцем до мозга костей. Диким, необузданным, странным.

Уильям подхватил ее на руки, понес в спальню и стал срывать с нее одежду. Гасить светильники не пожелал. «Я хочу смотреть на тебя», – прошептал он, едва касаясь ее губами. Когда в памяти всплыла эта картина, плоть ее затрепетала.

Но она прогнала воспоминания прочь. Миссис Уинслет хотела навсегда забыть об Африке и молила мужа вернуться домой. Им, выходцам из лучших семей Бостона, просто нечего делать на Черном континенте. Ее мать – царица здешнего светского общества.

Однако Уильям отказался, сказав, что, если она не вернется вместе с ним в Африку, им придется расстаться.

Летиция не вернулась, и Финни была той ценой, которую ей за это пришлось заплатить.

Финни.

Она свалилась как снег на голову. Совершенно чужая женщина.

Летиция посмотрела в окно, из которого видна была деловая часть Бостона.

– Мне кажется, ничего неприятного в этом нет, – произнес Джеффри, сидевший за столом, слишком громоздким для этой комнаты. Этот стол заказал Нестер, но он ему не понравился, и Нестер велел перенести стол в кабинет Аптона. А у Нестера теперь стоял новый стол, прекрасно вписывающийся в его кабинет.

Джеффри поправил на столе бумаги и перья, закрыл пробкой чернильницу, откинулся назад и продолжал:

– За два месяца пребывания здесь Финни с трудом удалось оправиться после ужасной катастрофы на железной дороге. Так в чем же дело?

Чтобы не встречаться с ним взглядом, Летиция стала разглаживать несуществующую складку на юбке из дорогого кашемира.

– Ну, она… странная.

Джеффри положил подбородок на сплетенные пальцы.

– Что же в ней странного?

– Если хочешь знать, она, едва придя в себя, отказалась от докторов и стала лечиться травами. Весь дом пропах ими. Она утверждает, что эти травы целебны.

– А ты сомневаешься?

– Не в этом дело. Но мне кажется странным, что она постоянно пьет какой-то чай и делает себе примочки и компрессы. – Миссис Уинслет вздохнула. – Впрочем, ты верно заметил: она удивительно быстро пошла на поправку. А теперь решила лечить слуг.

– Каким образом?

– Дает им какую-то бурду от зубной боли и мазь от порезов, отвар от расстройства желудка и настойки от различных заболеваний, будто она только что окончила медицинские курсы, а не вернулась из африканских джунглей. – Летиция положила руки в перчатках на подлокотники кресла. – Прислуга боготворит ее.

– Ну и что тут плохого?

Миссис Уинслет наконец подняла голову.

– Моей дочери место в гостиной, а не в прачечной, где она лечит слуг.

– Дай ей время, Летиция, – произнес Джеффри. – Пусть она привыкнет к Бостону и его нравам.

– Но у нас нет времени! В следующее воскресенье у Брэдфорда и Эммелины Готорн званый обед. Я уже послала записку, что мы будем. – Она буквально впилась пальцами в подлокотники. – Но еще не поздно отказаться от приглашения.

– Глупости. Вот увидишь: Финни докажет, что ты ошибалась. Она будет там самой красивой.

У миссис Уинслет нервно дернулась губа.

– Мне все же удалось подобрать платье, которое ей к лицу. Ведь даже после болезни она черна, как негр. Чтобы придать ей хоть сколько-нибудь приличный вид, уйдет целая банка рисовой пудры.

– Ее кожа лишь слегка отливает золотом, Летиция. И если припудрить ей лицо да еще надеть на нее нарядное платье, она будет просто красавицей.

– Я заметила, – сказала она вдруг, – что ты неравнодушен к Финни. Вчера – шоколадные конфеты, сегодня цветы!

Джеффри улыбнулся и откинулся в кресле.

– По-моему, мне пора подумать о женитьбе.

Летиция открыла от изумления рот:

– Женитьбе? На Финни?

– Почему нет? Мужчины в возрасте всегда выбирают молодых женщин. – Он слегка улыбнулся. – Но ни слова Нестеру. Во всяком случае, пока. Полагаю, ему потребуется еще немного времени, чтобы привыкнуть к ней.

– Не убеждена, что это когда-нибудь произойдет.

Джеффри пожал плечами:

– Все равно, пока ни слова. А тебе следует подумать об устройстве праздника по случаю дня рождения Финни. Он приближается, или ты запамятовала?

– Разумеется, нет! – гневно произнесла она, хотя, по правде говоря, такой грех за ней водился. – Я уже второй день ломаю над этим голову.

Приход невесты Нестера прервал их беседу. Прежде чем девушка успела вымолвить хоть слово, миссис Уинслет спросила:

– Верно, Пенелопа?

Пенелопа Мансер была неотразима: блестящие черные волосы, молочно-белая кожа, раскосые глаза.

– О чем вы?

– О том, что уже второй день я только и говорю, что о праздновании дня рождения Финни, – произнесла она, выразительно взглянув на будущую невестку, и добавила: – Устроим торжественный прием. – Летиции хотелось, чтобы все считали ее образцовой матерью, как будто много лет назад она не оставила маленькую Финни с отцом в далекой Африке, лишив ее материнской ласки. «Мне пришлось уехать из Африки, – говорила она. – У меня не было выбора: Нестер захворал».

– Разумеется, дорогая Летти. Праздник для Финни. Будет просто чудесно! – Розовые губки Пенелопы изогнулись в милой улыбке. – Вы готовы? Нестер прислал экипаж, и матушка Ханна ждет нас.

– Прекрасно. Пошли, дорогая, – произнесла Летиция, вставая и беря Пенелопу за руку. – Пора наконец составить список всего того, что нам еще предстоит сделать. То есть продолжить начатое, – поправилась она, быстро взглянув на Джеффри. – Праздник выйдет на славу. Пока, Джеффри, увидимся у Готорнов в воскресенье.

В дверях она обернулась:

– Надеюсь, ты окажешься прав и выход в свет Финни пройдет гладко.

При первом появлении в бостонском обществе Финни Уинслет узнала две вещи: во-первых, старинный город в Новой Англии отделен от Африки не только географически, и, во-вторых, семейные узы тут значат гораздо больше, чем кровное родство.

Однако ни одна из этих бесконечно сложных граней новой жизни не испугала ее. А вот при виде длинного, изысканно накрытого обеденного стола она оторопела.

Финни сидела в богатой столовой среди самых влиятельных граждан Бостона и пристально смотрела на блюдо с выложенными лесенкой отбивными, что стояло на белой льняной скатерти. Ни разу в жизни ни на одном столе ей не доводилось видеть столько ножей, вилок и ложек, не говоря уже о персональных приборах.

Город, казалось, впал в оцепенение. За окном валил снег, который был Финни в диковинку и вызвал у нее суеверный восторг, поразив своей красотой. Вокруг стояла звенящая тишина. Белые хлопья осыпали, точно сахарной пудрой, улицы и кусты.

В Африке ничего подобного не увидишь.

Больше всего Финни радовала мысль, что Бостон совершенно не похож на ее любимую Африку. Два разных мира. Целая вечность, казалось, отделяла ее от еще не присланных вещей. От резных деревянных игрушек и собственноручно сшитых крошечных платьев. Целая вечность пролегла между ней и воспоминанием о тонком голоске, нежном и сладостном, словно сливочная карамель.

«О, Изабель, – пронеслось в голове, – твоя мать так истосковалась по тебе!»

Ком подкатил к горлу, глаза защипало. Но она прогнала воспоминания прочь и стала изучать нравы этого неведомого, чужого города, полного странностей и загадок.

Одной из них было блюдо с отбивными.

Ей стало легче, когда сцены из африканской жизни поблекли и она могла сосредоточить все свое внимание на приборах. Одному Богу и здешней хозяйке известно, что делать с этими серебристо поблескивающими вилками, ножами и ложками. Но тут она огляделась и обнаружила, что, кроме нее, это никого не волнует. Все болтали и смеялись как ни в чем не бывало.

И тут ее взор остановился на Мэтью Готорне. Сердце гулко застучало. Он по-прежнему был сильным и стройным, жестоким и воинственным – таким, каким она его запомнила. Девушка помнила, как в поезде упала на его мускулистую грудь.

Она часто задышала, губы раздвинулись, на щеках выступил румянец при воспоминании о нескольких часах, проведенных рядом с ним после крушения.

«Не смей умирать на моих руках!» – приказал он ей, и она выжила.

Она часто думала о том, куда он подался после появления спасателей, которые вынесли ее из джунглей. О том, что было раньше, мисс Уинслет не решалась вспоминать, боясь, что не справится с волнением.

Уже потом, в больнице, крытой лианами, когда к ней вернулось сознание, ей сказали, что Готорн неоднократно справлялся о ее самочувствии. На следующее утро она покинула больницу, не желая встречаться с ним. Это было выше ее сил. Она боялась воспоминаний о джунглях. О той долгой ночи.

– Постарайся, Финни. Ну же, попробуй.

– Оставьте меня, – простонала она.

– Черт подери, Финни, не будь такой трусихой! Позволь мне помочь тебе.

Она попыталась отвернуться и закрыла глаза.

– Уходите.

– Не уйду! – с горячностью ответил он. – Ты должна бороться. – Он умолк и на мгновение прижался лбом к ее лбу. – Ты не умрешь, Финни. Я не допущу.

– Вы мне противны, разве не видно? – зло спросила она, но не отстранилась.

Мэтью лишь улыбнулся:

– Да, видно. Ну а теперь я помогу тебе.

Финни разрыдалась, взойдя на борт судна, плывущего в Бостон. Она больше не увидит его… Вспыхнувшее в ней чувство к этому странному человеку было как наваждение. Но постепенно оно теряло свою остроту. Во всяком случае, так ей казалось, пока она не увидела его сидящим за столом напротив нее. Он не спускал своих темно-синих глаз с девушки в бархатном платье с искусно уложенными рыжими локонами, словно искал в ней ту, которую встретил однажды в поезде, в Африке.

И Финни поняла, что ее чувство к нему осталось прежним. Она, как и тогда, находилась во власти его обаяния.

Она прикрыла глаза, пытаясь прогнать воспоминание о том дне и последовавшей за ним ночи, о его прикосновениях, заставлявших ее трепетать.

«Финни, не стыдись меня».

Какой ласковый у него голос! Его ладони нежно сжали ей запястья, когда она попыталась прикрыться после того, как он снял с нее окровавленные обрывки одежды…

– Я так рада, что вы смогли прийти, мисс Уинслет.

Прогнав прочь воспоминания об Африке, Финни подняла голову и увидела, что миссис Брэдфорд Готорн, мать Мэтью, смотрит на нее и улыбается.

Раньше Финни не знала, что и Мэтью родом из Бостона, и не связывала его с этой семьей. И когда увидела его здесь, сердце у нее замерло. И хотя Финни была полна решимости забыть о нем, ей очень хотелось обменяться с ним несколькими словами.

Эммелина Готорн была миловидной женщиной, одной из немногих, с кем Финни познакомилась за свое недолгое пребывание в Америке. Ее супруг Брэдфорд Готорн, мрачный мужчина, напоминал туземного воина – отважного, прямолинейного и жестокого.

Они жили в роскошном особняке на Бикон-стрит, в части города, называемой Бикон-Хилл – одном из старейших и красивейших районов Бостона. Улицы здесь были извилистые и вымощены красным кирпичом в тон фасадам домов влиятельных горожан. Бикон-Хилл совершенно не был похож на то место, где жила ее мать. На Бэк-Бей улицы были прямые, довольно широкие, да и тона фасадов домов разноцветные, не то что на Бикон-Хилл.

– Благодарю, миссис Готорн, – ответила Финни. – Было очень любезно с вашей стороны пригласить меня.

Она скользнула взглядом по столу, где при свете свечей поблескивали серебряные приборы, и остановила его на своей матери. Сейчас мать казалась ей еще более чужой, нежели тогда, когда их разделяли время и океан, со своей ослепительно белой кожей и безупречными манерами.

Летиция Уинслет с приятной улыбкой на устах вела светскую беседу. На ней было сверкающее атласное платье и нитка жемчуга на шее. Как говорила бабушка Финни: изысканна, но меру знает. Она не повышала голоса, чтобы привлечь к себе внимание, но очаровывала всех своей красотой.

Финни взглянула на изящный браслет с бриллиантами на своей руке. Она надела его по настоянию матери.

– Его подарил мне твой отец, – промолвила Летиция, застегивая браслет на запястье дочери. – И я хочу, чтобы он был на тебе во время твоего первого выхода в свет.

Золото сначала обожгло Финни холодом, но затем вобрало в себя теплоту ее тела. Однако этот жест матери не сблизил их. Финни посмотрела в зеркало, висевшее у выхода из столовой. Она рассматривала свои глаза, лицо, надеясь отыскать хоть отдаленное сходство с сидящей напротив красивой женщиной.

– Скажите нам, мисс Уинслет: вы, верно, вздохнули с огромным облегчением, вновь оказавшись среди цивилизованных людей? – обратилась к Финни Грейс Болдуин.

За столом сидели двенадцать человек. Хозяин с хозяйкой, Финни, ее мать, Джеффри Аптон, Нестер с невестой, Мэтью и несколько незнакомых ей гостей: Грейс Болдуин, Эдвина Рейнз и чета Дюмонов.

Вопрос Грейс Болдуин озадачил Финни. Ведь ее увезли из Бостона в шестилетнем возрасте, и она совершенно не помнила то далекое время.

– Скажите, мисс Уинслет, – подхватила Эдвина Рейнз, приподняв бровь, – где вы жили? Кажется, в каком-то племени?

Миссис Дюмон, открыв рот от изумления, во все глаза уставилась на Финни:

– Среди дикарей?

Финни молчала, не зная, что ответить, и никак не могла сосредоточиться.

– Тамошние нехристи, говорят, плотоядны, – заявила миссис Дюмон. – Дикари, поедающие плоть.

– Мы все плотоядны, миссис Дюмон. Все без исключения.

Собравшиеся удивленно повернулись к Мэтью, который до этого не произнес ни единого слова, едва сдерживая кипевшую в нем ярость. Его слова прозвучали как гром среди ясного неба.

Но миссис Дюмон лишь фыркнула, бросив выразительный взгляд на Мэтью.

– Я задала вопрос не вам, мистер Готорн.

Воцарилось неловкое молчание. Мэтью оставался невозмутимым. Финни вдруг вспомнила европейцев, которые выскочили тогда из второго вагона. Неужто их испугал шрам на его лице? А этих тоже испугал?

– Мисс Уинслет, – с притворным интересом промолвил мистер Дюмон, нарушив молчание, – пожалуйста, расскажите нам о красотах Африки.

Прежде чем девушка успела произнести хоть слово, в разговор вмешалась Эдвина Рейнз:

– Я слышала, будто там нет живописных мест, мистер Дюмон. Только дикие джунгли да нехристи, как только что заметила ваша супруга. И еще голые язычники, – безапелляционно заявила она тоном, не терпящим возражений, и взглянула на Финни.

В душе Финни стал закипать гнев.

– Африку, насколько мне известно, называют Черным континентом, – заметил мистер Дюмон.

– Могилой белого человека.

Они оскорбляли ее любимую Африку, и Финни хотелось ее защитить. Однако сказанное было правдой. Африка была мрачной, неприветливой и в то же время необычайно красивой. Финни инстинктивно чувствовала: эти люди, высокомерные, самоуверенные, не способны понять всей прелести Африки.

– Да, там одни дикари, – сказала Грейс Болдуин, сверкнув глазами, и, промокнув губы салфеткой, подалась вперед. В свете канделябра сапфиры и алмазы на ее ожерелье стали переливаться всеми цветами радуги. – Я слышала, будто голландская наследная принцесса Алексин Тинне поднялась вверх по Нилу до какого-то пустынного места и попыталась пересечь Сахару…

– Я тоже об этом слышала, – подхватила Эдвина, – местные проводники напали на нее с ножами и бросили умирать в пустыне, поделив между собой ее провиант и деньги.

Женщины побледнели, мужчины часто задышали.

– Это доказательство того, – уверенно заявила Эдвина, – что Африка – варварская страна.

– Могу побиться об заклад: укокошили ее людоеды, – поддакнул мистер Дюмон, откинувшись на стуле.

– Разумеется, – подтвердил кто-то из гостей.

– Это правда, мисс Уинслет? – с отвращением, смешанным с любопытством, спросила Грейс. – Дикари-каннибалы в самом деле едят людей?

– Этого я не знаю, – с гневом проговорила Финни, – но уверена, что приличия не позволили бы им завести за обеденным столом подобный разговор.

На сей раз побледнели мужчины и тяжело задышали женщины.

– Весьма верное замечание, – примиряюще промолвила Эммелина Готорн. – Мы забыли о приличиях.

Эдвина хмыкнула. Грейс едва сдержала вздох разочарования: ей не удастся узнать из первых рук о гнусном поступке, слух о котором обошел весь земной шар.

Эти люди поставили Финни в тупик. Она не понимала их требований. Впрочем, когда это им было удобно, они, казалось, могли пренебречь установленными ими правилами поведения. Финни старалась понять эти правила, правила клуба, членом которого не являлась. Тайные рукопожатия и молчаливое согласие, ясные всему свету, кроме нее. У Финни голова пошла кругом.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Мэтью. Казалось, его синие глаза заглядывали ей в самую душу. Смятение в мыслях улеглось.

– Мы привели сына с собой, – пояснила Эммелина. – Он недавно вернулся из Африки. Путешествовал там.

Мэтью нахмурился и, привстав, потянулся за фужером с вином, но задел фарфоровые чашки и хрустальные бокалы и едва не пролил вино. Все испуганно на него посмотрели.

В глазах его вспыхнули недобрые огоньки, он снова опустился на стул и улыбнулся:

– Простите мою неловкость. – И он обратился к матери: – Что ты сказала? – За внешним спокойствием скрывалась ярость.

Брэдфорд взглянул на сына с презрением. Эммелина выглядела смущенной и встревоженной.

– Да, – продолжала Эммелина, – мы пригласили тебя и мисс Уинслет, поскольку не сомневались в том, что вам интересно будет поговорить.

– Пригласили, мама? – хмуро проговорил Мэтью. – Насколько я помню, у меня не было выбора.

Эммелина побледнела и деланно рассмеялась.

– Мы думали, вы посещали одни и те же места.

– Так оно и было, – сказал Мэтью, взглянув на Финни. – Я встретил мисс Уинслет в Конго. В поезде.

У девушки гулко забилось сердце.

«Я должен дотронуться до тебя, Финни».

– Вы знакомы? – изумилась Эммелина. – Мэтью, ты нам об этом не говорил.

– А о чем, собственно, говорить? – вмешалась Финни. О долгих часах безумной борьбы за выживание? О том, что с наступлением ночи время потекло медленнее и он держал ее в объятиях, а она поведала ему свои мечты? Ночью джунгли и ее ранение сблизили их, и она делала все, чтобы забыть о своей откровенности. Нет, ей совершенно не хотелось делиться с ними пережитым. Она не желала больше говорить об Африке, не желала беседовать с Мэтью Готорном.

Тот вскинул бровь. Лицо приняло саркастическое выражение. Финни это сразу заметила. К счастью, в этот момент в разговор вмешалась Грейс.

– Ах, подумать только! – воскликнула она. – Черепаховый суп. Божественно!

Лакеи в строгих ливреях подошли к столу, бесшумно ступая по толстому бельгийскому ковру. Они несли богато украшенные супницы, серебряные блюда с хлебом и посыпанные зеленью кусочки масла в форме крохотных раковин. Лакей, подойдя к Финни, застыл на месте.

Она округлила глаза:

– Вам плохо?

Воцарилась тишина. На лицах собравшихся отразилось удивление.

– Разумеется, нет, – произнесла Эдвина, снисходительно поджав губы. – Он предлагает вам суп.

Финни стала пунцовой, заметив на лице матери тень замешательства. Расстроенная, она повернулась к лакею и кивнула.

Финни не осталось ничего другого, как приступить к трапезе, хотя она представления не имела, какой ложкой следует пользоваться. Чтобы снова не оплошать, мисс Уинслет исподтишка взглянула на остальных. Но ничего не увидела из-за ваз с цветами и высоких фужеров. Между тремя бокалами она могла рассмотреть только Мэтью, однако тот не притронулся к еде.

Финни наконец рискнула, взяла ближайшую ложку и замерла. Потом облегченно вздохнула: судя по реакции окружающих, она не ошиблась.

– Мэтью совершил чудесное путешествие, – сказала Эммелина. – Он привез столько интересных подарков. Помню зеркало, привезенное Мэтью из Венеции несколько лет назад. Ты его помнишь, Мэ…

Она осеклась, взглянув на сына, потрясенная выражением его лица.

Финни вдруг поняла, что тогда, в поезде, в голову ей пришла совершенно справедливая мысль: он не всегда бывает столь груб и жесток.

«Почему же прошлое не отпускает его? – гадала Финни. – Что столь резко повлияло на его жизнь?»

Все взоры устремились к Мэтью. Куда девалось пренебрежительно-равнодушное выражение, не сходившее с его лица на протяжении всего обеда? Финни чуть не заплакала, когда этот человек с угрюмым и опустошенным видом посмотрел на мать.

Но тут Летиция нарушила наступившее тягостное молчание:

– Надеюсь, все уже получили пригласительные билеты на праздничный бал в честь дня рождения Финни?

Пенелопа взволнованно подалась вперед:

– Будет грандиозный праздник! Мы с матушкой Летти готовимся к нему.

Матушкой Летти.

Словно не Финни, а невеста Нестера ее дочь.

Летиция, повертев пальцами нитку жемчуга, взглянула на Джеффри с многозначительной улыбкой:

– Надеемся, на балу Финни объявит радостную новость.

Мисс Уинслет вскинула голову.

Джеффри под столом осторожно сжал ладонь Финни. Она поняла, что значили слова матери. Недаром он с видом собственника положил руку ей на талию и повел в столовую. С первой же встречи мистер Аптон был с ней необычайно любезен и предупредителен. Это благодаря ему она почувствовала себя любимой и желанной в доме матери.

Крайнее замешательство овладело ею, когда она, подняв голову, увидела, что Мэтью не спускает с нее проницательного взора. Финни отвернулась.

– Что за новость? – спросил Нестер. – Мне почему-то ничего не известно.

– Сейчас, дорогой, – вкрадчиво проговорила Летиция, – я не могу этого сказать. Иначе не получится сюрприза.

– По-моему, я имею право знать, матушка.

– Нестер, прошу тебя! – Она пронзительно посмотрела на сына, смягчив свой взгляд улыбкой.

Вскоре бульонные чашки убрали со стола. Слава Богу, на сей раз, когда возле мисс Уинслет вырос лакей, ей не надо было ничего делать. Перед ней просто поставили тарелку с прозрачными, тонкими лепестками настурции – единственным знакомым ей блюдом среди всех прочих.

Финни облегченно вздохнула: теперь-то уж она не ошибется. Мисс Уинслет взяла длинный зеленый стебель цветка, похожий на зонтик, и откусила верхушку. Лишь подняв глаза, с предательски прилипшим лепестком к губе и цветком в руке, она увидела, что все прекратили жевать и, разинув рты, уставились на нее, в том числе и напоминавшие статуи лакеи.

В темно-карих глазах Эдвины вспыхнуло презрение.

Финни едва не заплакала: что же теперь она сделала не так?

Прошло несколько секунд, прежде чем она заметила, что никто, кроме нее, не притронулся к цветку. Девушка поняла, в чем ее промах. Американцы, очевидно, не едят настурцию.

Ее мать слегка покраснела. Брат охнул. Эммелина что-то пробормотала.

Ее выручил Мэтью.

– Настурции приготовлены специально для вас, мисс Уинслет, – раздался его тихий, повелительный, грудной голос. – Я сказал матушке, что в Африке это изысканное блюдо, и она приказала подать их на стол. Не так ли, матушка?

– Ах да, милый, – промолвила Эммелина, и ее серые глаза лукаво блеснули.

Мэтью пристально посмотрел на Финни. Она не знала, что и думать. Ей хотелось опрометью выбежать из столовой. Но тут мистер Готорн-младший, не отрывая глаз от ее лица, взял с тарелки цветок и откусил несколько лепестков.

У Финни вдруг защипало в глазах. До чего же он непредсказуем, этот мужчина! То злится, то становится необычайно заботливым. Как тогда в Африке.

Мисс Уинслет заставила себя дожевать лепесток. Спустя мгновение Эммелина взяла с тарелки настурцию.

– Надеюсь, они так же вкусны, как и те, что вы ели в Африке, мисс Уинслет. Мне так хотелось попробовать. С трудом дождалась. – Эмили откусила кусочек, тщательно прожевала и с невозмутимым видом проглотила.

Гости, один за другим, бормоча что-то себе под нос, последовали ее примеру. Все, кроме Эдвины Рейнз. Та сидела не шелохнувшись, с хмурым видом.

– Ну же! – взревел Мэтью, грохнув кулаком по столу. Серебряные ножи и вилки, подпрыгнув, со стуком упали на фарфоровые тарелки.

Оправившись от испуга, Эдвина взяла цветок и откусила верхушку.

Мэтью после последнего промаха Финни, похоже, понял, в каком затруднительном она положении. И теперь после каждой смены блюд незаметно показывал ей, каким прибором следует пользоваться.

Здесь были вилки для салата и для мяса. Ножи для сыра и ложечки для кофе. Всего четырнадцать предметов в каждом приборе. К концу обеда Финни почувствовала, что еще немного – и она лопнет от обилия съеденной пищи. В то же время она гордилась собой. За обедом, длившимся довольно долго, она допустила всего одну оплошность.

Во всяком случае, до тех пор, пока не стали расходиться гости и она не заметила пропажи браслета матери. Мисс Уинслет бросила взгляд на столовую, но тут Грейс Болдуин, прощаясь, протянула ей руку.

Не долго думая Финни тоже протянула руку, а левую по привычке сунула под мышку.[2]

Глаза у Грейс округлились. Ее мать охнула. А низенький толстый старикашка мистер Болдуин, не сдержавшись, громко расхохотался.

Финни забыла о браслете, поскольку центром внимания стала ее рука, которую она сунула под мышку.

Нестер раздраженно хмыкнул и, выхватив у лакея пальто, попрощался со всеми.

Тряхнув головой, Финни опустила руку и деланно улыбнулась, ненавидя себя за то, что на глаза навернулись слезы.

Глава 3

– По-моему, тебе пора снова жениться.

Мэтью остановился как вкопанный.

Званый обед накануне вымотал его. Полученные в Африке раны и увечья все чаще давали знать о себе.

Он только что вошел в родительский особняк, куда приехал из собственного дома на Мальборо-стрит. Услышав голос матери, он поднял голову и увидел ее на верхней площадке лестницы. Ее рука покоилась на перилах из красного дерева.

Особняк Готорнов, выстроенный в начале века Чарлзом Булфинчем, выделялся среди прочих и считался достойным подражания. В меру большой, он выгодно отличался от некоторых домов на Бэк-Бей.

Стены комнат были обиты панелями из ценных пород дерева и увешаны восточными коврами. Убранство изящное и изысканное, но не броское. Фарфоровые вазы времен китайской империи Мин стояли на высоких постаментах. На стенах висели бесценные картины. На произведения искусства не жаль тратить деньги. Прекрасное вложение капитала. А вот позолоченные розетки и мраморные балюстрады – это расточительство. Так, во всяком случае, говорил его отец.

Мэтью молчаливо ждал, не смея проронить ни слова. Из-за шума в голове, боли в руке и плече ему трудно было сосредоточиться. Окружающие видели лишь шрам на его лице. И только врачи знали, как сильно он искалечен, сколько осталось у него на теле рубцов после того несчастного случая, когда полтора года назад он овдовел.

Порой ему просто не верилось, что в его жизни с тех пор произошли столь разительные перемены.

– Я смутила тебя, – произнесла Эммелина, с королевской грацией спускаясь по лестнице и ласково улыбаясь ему.

Подойдя к сыну, она положила ладонь на его запястье. Ему понадобилось все его самообладание, чтобы не застонать.

Он вспомнил докторов. Выражение их лиц, их встревоженные взгляды. Однако Мэтью так до сих пор и не знал, то ли они обеспокоены его состоянием, то ли тем, как сказать одному из самых богатых и некогда влиятельных граждан Бостона, что он никогда не поправится, хотя не так давно уверяли его в обратном.

Когда доктора впервые сказали ему о своих опасениях, Мэтью отказывался верить. Но с каждым днем покалеченная рука все хуже слушалась его. Она слабела, и как раз прошлой ночью, не соберись он с силами, ему пришлось бы туго. С огромным трудом ему удавалось скрывать свое состояние.

– Мэтью, мне больно на тебя смотреть, – произнесла Эммелина. – Брак пошел бы тебе на пользу.

– Я никогда больше не женюсь, мама, – с горечью ответил он.

– Перестань жить прошлым! – воскликнула миссис Готорн. – Кимберли умерла. Ты должен смириться с этим!

При воспоминании о жене у него заходил кадык. Их брак продлился семь лет. С первой встречи он знал, что она станет его женой. Теперь она спит вечным сном, он обезображен и никогда больше не женится.

– По-моему, мисс Уинслет была бы прекрасной супругой.

– Жениться на Финни Уинслет? Да это безумие!

Мэтью был прав. Он едва знал эту девушку.

– Эта мысль пришла мне в голову вчера, во время обеда, – в раздумье произнесла Эммелина.

– Не понимаю тебя. Мы с Финни едва перемолвились парой слов.

– Я обратила внимание, как, впрочем, и все остальные, – Эммелина вздохнула, – что твои нынешние манеры оставляют желать лучшего. Но я помню то время, когда ты был душой общества и не пропускал ни одного бала. Женщины провожали тебя улыбками, мужчины искали твоего расположения. Все знакомые и даже те, кого ты не знал, восхищались тобой. А теперь ты можешь грохнуть кулаком по столу, как это было вчера.

Слова матери привели Мэтью в замешательство, но он тут же подумал, что теперь уже ничего не исправишь, что прошлого не вернуть.

Не выказывая своего смятения, он скрестил руки на груди и прислонился к римской колонне.

– Стало быть, вчера за обедом я не был обаятелен? – спросил он с вызовом.

– Нет, не был, и тебе это хорошо известно, – резко сказала Эммелина. – Поступай как знаешь. Во всяком случае, тебе ничего не стоило быть любезным с мисс Уинслет.

Мэтью отпрянул от колонны. Боль вдруг сменилась сильным гневом… гневом, которого он не знал, пока его жизнь не переменилась столь круто, гневом, который ни на минуту не покидал его.

– Любезен? Я был не только любезен. – Ведь он спас эту неблагодарную в джунглях, а затем помог ей избежать неприятностей за обедом.

– Пожалуй, ты помог ей, когда она попала в неловкое положение с цветком, – продолжала Эммелина, – но после этого больше не обращал на нее внимания – такое поведение вряд ли назовешь любезным.

– Если ты считаешь, что я был груб с ней, тогда к чему эти разговоры о женитьбе?

– Да потому что Финни Уинслет первая выманила тебя из той неприступной крепости, которую ты возвел вокруг себя. – Выражение ее лица смягчилось. – Ты ушел в себя, Мэтью. Но вчера стоило ей появиться, как твои глаза ожили.

Сердце его учащенно забилось. Он вспомнил раны на ее теле. И кровь. Повсюду.

– Она такая милая, Мэтью. Я полюбила ее с первого взгляда.

…Он разорвал на куски свою рубашку и стал прикладывать к ране с внутренней стороны бедра. Но кровь не останавливалась, окрашивая материю в красный цвет. Все бесполезно. Она умирала у него на руках, а он чувствовал себя таким беспомощным! Мертвенный холод прокрался в его душу, когда он понял: она перестала за себя бороться…

– По-моему, она подошла бы тебе, сынок.

– Нет! – Это слово гулким эхом прокатилось по вестибюлю, отскакивая от стен, обитых шелком, и ударяясь в семиметровый потолок.

Мэтью глубоко вздохнул. При виде испуганного лица матери у него застучало в ушах.

– Ты ошибаешься, мама, – с трудом произнес он, глядя на испуганное лицо матери. – Мне не нужна жена. Мне вообще никто не нужен.

– А твоей дочери?! – гневно спросила Эммелина.

Мэтью болезненно поморщился, повернул голову и через окна у входной двери посмотрел на улицу. От резкого движения у него все поплыло перед глазами. Мэри. Его шестилетняя дочурка, любимица. Только ради нее он вернулся из Африки. Но его возвращение оказалось не таким, каким он его себе представлял.

– У Мэри есть ты, и отец души в ней не чает, – ответил Мэтью.

– Ей нужна твоя любовь.

– Да ведь я люблю ее! – вырвалось у него. – Боже, как же я ее люблю! – прошептал Мэтью. – Но ей нужна женская забота. А я – мужчина.

– Поэтому тебе и нужна жена.

Встретившись с матерью взглядом, он медленно промолвил:

– В последний раз повторяю тебе: я не женюсь. Ни на Финни Уинслет, ни на другой женщине, пусть даже она оказалась бы самой лучшей женой на свете. Один раз я был женат. Хватит. – Он взял себя в руки. – Ты из-за этого за мной посылала?

– Нет. Я хотела, чтобы ты вернул этот браслет, он был на мисс Уинслет, – ответила она со вздохом после долгого молчания.

– Удобно ли? – спросил Мэтью, моля Бога, чтобы дал ему терпения.

– Ну же, Мэтью. Я просто хочу, чтобы ты отвез браслет и чтобы они больше не беспокоились о нем. Утром я получила записку.

Мэтью мог поверить в это, как и в то, что Финни ищет повод снова увидеться с ним.

– Ты это сделаешь для меня? – спросила она.

– Хорошо, я верну его. И сразу уйду.

– Поступай как хочешь.

Он бросил взгляд в сторону кабинета:

– Отец дома?

Эммелина несколько секунд смотрела на сына, а затем ответила:

– Нет, он в городе.

– Скажи ему, что я был здесь и спрашивал, не хочет ли он пообедать со мной в пятницу. У «Лок-Оубера». – Он понизил голос: – Как бывало в прежние времена.

– Мне известно, что он намерен в ближайшую пятницу отправиться в Вустер по делам.

– Тогда в следующую.

Миссис Готорн кивнула:

– Ладно. Я скажу ему. Уверена: по возвращении он пришлет тебе записку.

– Благодарю.

– Вот браслет.

Он мрачно улыбнулся, взял браслет и сунул в карман. Склонившись, он, едва прикоснувшись, поцеловал ее в щеку.

– Жду тебя в воскресенье на ужин, – сказала Эммелина.

Мэтью что-то пробурчал и собрался уходить.

– Неужели ты даже не поздороваешься с Мэри?

Мэтью замер. «Я не должен ее видеть», – подумал он, но сердце разрывалось на части от желания повидать дочку. Он обругал себя дураком. Он знал, что из этого получится, но не мог еще раз, не попытав счастья, уйти. А вдруг на сей раз все будет по-другому?

– Она у себя.

Мэтью поднялся по широкой витой лестнице на верхний этаж. Пройдя по длинному просторному коридору мимо детских комнат своих братьев, Мэтью чуть было не остановился возле своей, однако заставил себя пройти дальше, мимо еще двух дверей, и постучаться.

– Войдите.

Милая, ласковая Мэри.

У него забилось сердце, когда он повернул дверную ручку и увидел малышку на подоконнике. Кружевные шторы ниспадали на ее крохотную фигурку. Она была похожа на принцессу в своем длинном с оборками платье, с белокурыми локонами и огромными голубыми глазами. Уже сейчас в ней угадывалась красавица. На какое-то мгновение он забыл о прошлом, забыл, что все с тех пор переменилось, и направился к ней.

Но когда девочка увидела его, на ее нежном ангельском личике отразилось изумление, а затем страх. Он застыл на месте. После того, что с ним случилось, Мэри не могла без слез смотреть на него.

Сердце у Мэтью болезненно сжалось, его охватило глухое отчаяние. Но он взял себя в руки.

– Привет, Мэри, – сказал он ласково, усилием воли подавив волнение в голосе, и повернулся так, чтобы шрам не очень бросался в глаза.

Но это не помогло. В ее взоре появилась отчужденность, и она стала что-то тихо напевать и поглаживать куклу, будто успокаивая ее. Ему захотелось броситься к ней, обнять, прижать к себе, сказать, что все будет хорошо.

Но ничего хорошего уже не будет. Ему не избавиться от шрама. Да и вряд ли он смог бы сейчас прижать ее к себе, до того ослаб.

Мэтью едва совладал с собой. Еле сдерживаясь, собрав все силы в один кулак, он затворил дверь с клокочущей в душе яростью. Спустившись по лестнице, остановился возле матери:

– Скоро ты поймешь, что от наших встреч больше вреда, чем пользы.

Хлопнув дверью, он бросился к своему экипажу. В воздухе кружились снежинки. Он так дернул поводья, словно опять оказался в Африке, и помчался по улицам, пробиваясь через дорожную сутолоку. Свернув с Бикон-стрит на Арлингтон-стрит, он понесся к своему дому на Коммонуэлс-авеню, рискуя натолкнуться на фонари и гранитные бордюры, когда его экипаж заносило на скользкой мощеной улице.

Им владели гнев и отчаяние. Он подвинулся на сиденье, и браслет впился ему в ногу.

Финни.

Его сердце учащенно забилось при мысли о ней… об этой незнакомке, которая уже дважды врывалась в его жизнь. Ему захотелось увидеть ее. Посмотреть ей в глаза. Возможно, тогда он поймет, почему не может избавиться от мыслей о ней.

Однако он тут же подумал, что его хотят заманить в ловушку. Он живо представил себе, как Финни посылает записку с наспех придуманной причиной, лишь бы увидеться с ним. Кроме того, его мать настояла, чтобы он сам отвез ей браслет. Конечно, Эммелина упомянула про все семейство Уинслет, особо не выделяя Финни, но Мэтью уже понял тактику матери. Сначала она потребовала, чтобы он присутствовал на званом обеде, теперь – чтобы вернул браслет.

Финни желает встретиться с ним, а мать всячески помогает ей.

Ну что ж, он знает, что им обеим сказать. Он не удивился, когда увидел мисс Уинслет в доме его родителей. Их друг другу представили, но она даже вида не подала, что знакома с ним. А теперь этот треклятый браслет. Скоро Финни Уинслет поймет, что зря разыгрывает перед ним скромницу.

Жениться на Финни.

Вдруг Мэтью охватило желание, словно по телу пробежал электрический ток. Он чертыхнулся и взял себя в руки. Он никогда больше не женится. Придется объяснить это и Финни, и матери.

По бостонским меркам дом Уинслетов был новым: со дня его постройки не прошло еще и сорока лет. Внутреннее убранство поражало своей показной роскошью. В вестибюле полы из заморского мрамора, два приемных покоя с плюшевой мебелью и дорогими портьерами на окнах. Дверные проемы с резной обналичкой и позолоченные розетки. Мраморная лестница, роскошная хрустальная люстра.

Еще накануне Мэтью узнал, что мать и брат Финни живут на доходы от собственного металлургического завода, так же как и мисс Уинслет. Семейное предприятие процветало под управлением в равных долях Нестера и совета директоров, которым Финни доверила свои акции.

Но не о прибыли и акциях думал Мэтью, а о незнакомом, проникающем повсюду аромате, наполнявшем дом. Пахло как в лесу или саду. А может быть, этот аромат доносился из кухни, где готовили блюда с неизвестными в Бостоне приправами.

Мэтью провели в восточную гостиную. Но прежде чем дворецкий успел доложить о его приходе, в комнату ворвалась Финни.

Всякий раз, и это приводило его в ярость, при виде девушки у него захватывало дух. Платье на ней переливалось, блестело и при ходьбе шелестело. Прекрасный наряд, но даже бесценные шелка не смогли скрыть ее первозданную дикость.

Готорн забыл о боли в плече. О своем болезненном состоянии. Им овладело безумное желание приникнуть к ее губам и отведать их на вкус.

Но он тут же одернул себя: Финни Уинслет ему совершенно безразлична.

Изогнув бровь, Мэтью окинул ее оценивающим взглядом.

– Вижу, вы ждали меня, – высокомерно произнес он.

Финни остановилась как вкопанная и повернулась к нему. Глаза ее округлились от изумления.

– Должен признать, прекрасно сыграно, – сказал Готорн. – У вас такой вид, будто вам не известно, почему я здесь.

– А почему вы здесь?

От негодования он сощурил глаза.

– Перестаньте лицедействовать, мисс Уинслет. Я здесь потому, что вы прислали записку.

– Я?

Тень сомнения закралась в душу Мэтью, но он тут же прогнал ее.

– Хватит притворяться. Я привез ваш браслет. А теперь скажите: зачем я вам понадобился?

В этот момент по мраморному полу вестибюля гулко застучали каблучки.

– С кем ты разговариваешь, Финни?

Голос Летиции, как и стук ее каблуков, разнесся по всему вестибюлю, когда она подошла к гостиной. За ней следовали Нестер и Ханна.

– Мистер Готорн! – взволнованно проговорила миссис Уинслет. – Ваша матушка настолько любезна, что сразу откликнулась на мою записку. Она нашла браслет?

Мэтью взглянул на Финни. Ее глаза гневно сверкнули, а тонкая бровь изогнулась.

Он откашлялся.

– Ах да, миссис Уинслет, нашла. – Готорн протянул Летиции драгоценную вещицу, но не боль мешала ему: ему не понравилось самодовольное выражение на лице мисс Уинслет.

– Где же нашли его? – едко осведомился Нестер. – В супнице?

– Нестер, прошу тебя! – взмолилась Летиция.

Мэтью заметил, что лукавая улыбка исчезла с губ Финни и лицо ее приняло неприветливое выражение. Однако его удивило, что она воздержалась от язвительного ответа, к чему он успел привыкнуть в поезде.

– Еще раз благодарю вас, мистер Готорн, – промолвила миссис Уинслет. – Мы как раз собрались обедать… – По ее напряженному виду Мэтью понял, что долг вежливости велит ей пригласить его к столу, хотя ей совсем этого не хочется. – Не желаете разделить с нами трапезу?

– Нет, благодарствую.

Нестер покачал головой:

– Мистер Мэтью не желает остаться на обед, потому что весь дом пропах целебными микстурами и настойками, приготовленными Финни. Она готова лечить всякого, кто окажется на расстоянии мили от нее. При малейшей возможности я стараюсь обедать вне дома.

Сказав это, он вышел, мать и бабушка поспешили за ним.

Мэтью повернулся к мисс Уинслет.

– Вы знахарка? – спросил он. В голове у него зашумело.

Погруженная в собственные мысли, девушка отрицательно замотала головой:

– Не совсем. Просто я кое-что узнала о травах у Джанджи. – Она посмотрела на Мэтью. – Вот Джанджи – настоящий знахарь.

– Полагаю, мне следует извиниться за… недоразумение.

– Недоразумение? – Глаза ее озорно блеснули. – Вряд ли это можно назвать недоразумением. Просто вы всегда спешите с выводами и потому ошибаетесь.

Его губы слегка изогнулись в улыбке, и он почти вплотную подошел к ней.

Финни притягивала его к себе словно магнитом. Она была изящной и стройной, так хотелось прикоснуться к ней. И Мэтью понял: он страстно желает обладать ею.

– Да, – продолжала Финни, – вы всегда делаете поспешные, а потому неверные выводы. Так же было и в поезде.

При воспоминании о том дне губы ее побледнели и вытянулись в тонкую линию. Она отвернулась.

Теперь нечего было и мечтать о поцелуе.

– Итак, вы по-прежнему не хотите вспоминать о крушении поезда?

– А о чем, собственно, вспоминать? – Финни вздернула подбородок, затем опустила голову и принялась расправлять на платье несуществующие складки.

– Вы и вчера так сказали.

Финни вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза.

– Ладно, раз уж вам это так нужно, поговорим. Вы спасли мне жизнь. Я перед вами в долгу. Не знаю только, чем вам отплатить. Ну, теперь вы довольны?

Резко отпрянув, Мэтью быстро и зло произнес:

– Мне не нужно ничего платить. – Ему хотелось навсегда забыть о ней, выбросить ее из своей жизни. – Не тот это разговор. Я ведь просто хотел осведомиться о вашем самочувствии.

– Я чувствую себя прекрасно. Совершенно здорова. – Она чуть выставила ногу. – Видите? – Их глаза встретились. – И я найду способ отплатить вам. Я тоже плачу по долгам, как и вы.

И зачем только он согласился привезти ей этот браслет?

– Забудьте, – через силу проговорил Мэтью.

Финни закрыла глаза.

– Если только смогу, – прошептала она с отчаянием в голосе.

– Что сможете? – с удивлением спросил Мэтью.

Финни ответила не сразу.

– Пустяки. Интересно, привыкну ли я к здешней жизни? – проговорила она наконец, подошла к окну и выглянула наружу. – Везде дома. Все куда-то торопятся. Экипажи проносятся по забитым дорогам. На улице не увидишь ни одной козы, во дворе – курицы. Все это так странно! – Финни сделала паузу. – И в то же время необычайно интересно. – Она улыбнулась.

Такой мисс Уинслет была и вчера за обедом. То восторгалась новой жизнью, то, словно дикарка, пугалась ее.

Бостон и его жители привели ее в смятение. Но и она, надо сказать, то и дело поражала их своими поступками. Не будь он знаком с одним из африканских обычаев – совать в знак приветствия ладонь под мышку, он удивился бы так же, как остальные.

Но дело тут не только в обычаях. Она вызывала любопытство окружающих, иногда даже страх. И Мэтью это хорошо понимал. Еще в Африке его удивила ее отвага, но в Бостоне она стала еще отчаяннее и выделялась на фоне жителей этого спокойного пуританского города.

– Боюсь, что никогда не привыкну к здешней жизни, – тихо сказала Финни. – Не научусь вести себя так, как положено.

Качнувшись из стороны в сторону, Финни наклонила голову, и только тут до него дошло: она делает реверанс. Упражняется. Пробует. Она изо всех сил старается быть сильной, но у нее это не получается.

Ему больно было видеть ее такой, и он выпалил:

– Неправда! – И сам удивился, но замолчать было выше его сил. – Вы привыкнете к здешней жизни.

Лицо Финни выражало сомнение. «Но разве может она чувствовать себя уверенно?» – подумал Мэтью. Судя по тому, что он видел, вряд ли.

Его словно прорвало.

– Вам стоит только пожелать, и вы сможете стать настоящей леди, – заявил он.

Финни прикусила губу:

– Вы уверены?

– Разумеется, уверен. – Он едва не поперхнулся собственной ложью, но она улыбнулась ему так доверчиво, ухватившись за эту последнюю надежду, что он помимо своей воли добавил: – Вы научитесь всему, что вам необходимо.

– О, мистер Готорн! – радостно воскликнула она. – Как я раскаиваюсь, что плохо думала о вас!

Он негодующе поднял бровь.

Однако Финни лишь рассмеялась:

– Благодарю вас, благодарю! И спасибо за браслет. А теперь мне надо идти. У меня куча дел.

Она стремительно выпорхнула из гостиной, оставив Мэтью в одиночестве.

Усмехнувшись и покачав головой, он спустился со ступенек и вышел на улицу, где стоял его экипаж. Он подставил лицо лучам зимнего солнца, выглянувшего из-за свинцово-серых туч. В такие мгновения Мэтью чувствовал себя почти таким же здоровым, как прежде. Прошлое отступало.

Его лицо озарилось улыбкой. Благодаря ей. Хотя он твердо решил выбросить ее из головы. Она не красавица. У нее плохие манеры и огненно-рыжие волосы.

Но стоило ему увидеть ее, как он забыл о ноющем плече и сильной головной боли. Всякий раз при встрече с ней он попадал в плен ее притягательных глаз. Девушка своевольничала… Как волна на прибрежный песок, она обрушивалась на окружающих и добивалась своего.

Тряхнув головой, Мэтью обернулся. И тут кто-то бросил ему в голову камень. Боль затуманила глаза, и он пошатнулся. За кустом Мэтью заметил двух мальчишек.

– Теперь кидай ты, – прошипел один.

– Нет, ты! – воскликнул другой.

– Сосунок!

– Я не сосунок!

– Ну тогда кидай в него! – насмешливо бросил первый.

– Ни за что на свете! Он чудовище!

От этого унижения Мэтью окаменел, и его обдало ледяным холодом. Он заставил себя дышать. Мальчишеская перепалка и насмешки вернули его к суровой действительности, и у него стало тяжело на душе. Второй камень угодил в руку. От боли закружилась голова.

Готорн прислонился к экипажу, конь мотнул головой, когда дернулись поводья. Ему надо домой: его не должны видеть в таком состоянии. Но когда он попробовал распрямиться, обжигающая, выворачивающая кишки боль скрутила его, и на лбу выступил пот.

«Дыши, черт подери, дыши», – приказал он себе.

Готорн пытался собраться с силами и не слышал перешептывающихся мальчишек. Третий камень попал в спину, и Мэтью, взревев от ярости и боли, повернулся к маль– чишкам.

Их глаза округлились от страха, и они, визжа и сбивая друг друга с ног, бросились наутек.

Две женщины в изысканных зимних нарядах, должно быть, услышали визг мальчишек и, встревоженные, кинулись к ним. При виде своих перепуганных отпрысков и разъяренного Мэтью они изумленно разинули рты и, схватив мальчишек за руки, побежали прочь.

Готорн испытывал не только боль, но и унижение. Он знал обеих мамаш. С Нэн Пенхерст и Корин Адамс танцевал на балах и вел беседы не один год. Их сыновья дружили с его дочкой. А теперь они шарахаются от него.

Его била дрожь. Тяжело дыша, он взобрался в экипаж и опустился на мягкое кожаное сиденье. Внутри все горело. Выглянувшее на минуту солнце спряталось, и небо заволокло тучами. Порывистый ветер свистел в ушах. Мэтью машинально свернул на Мальборо-стрит, едва различая прохожих, торопливо уступавших ему дорогу, и среди них маленькую девочку в теплом пальто и шляпке, которая удивленно уставилась на него.

Он мчался, не разбирая дороги, не обращая внимания на крики и ругательства, и, лишь заметив накренившуюся подводу, резко натянул поводья.

Несколько кварталов, казалось, протянулись на многие мили, но вот наконец он ввалился через парадную дверь в дом.

Дворецкий бросился ему навстречу:

– Мистер Готорн!

При виде хозяина у слуги перехватило дух.

– Боже мой, позвольте позвать доктора!

Мэтью схватил Куинси за лацканы.

– Никому ни слова, – превозмогая боль, приказал он. – Я поправлюсь. Ясно?

– Да, да, сэр, – пробормотал дворецкий.

Готорн стремительно прошел в кабинет и, хлопнув дверью, заперся на ключ. Снова все поплыло перед глазами, и он свалился на столик, с которого попадали графины с коньяком столетней выдержки, бокалы из тонкого хрусталя, а затем и сам Мэтью медленно сполз на пол.

Глава 4

Мэри Готорн еще долго ошеломленно стояла на Коммонуэлс-авеню, глядя вслед скрывшемуся из вида отцовскому экипажу. Слава Богу, он не заметил ее. Видимо, не узнал, поскольку она была в шевиотовом пальтишке.

Несмотря на холод, девочка улизнула из бабушкиного особняка. От того места, где она сейчас находилась, было уже совсем недалеко до ее прежнего жилища. Но вдруг ей расхотелось возвращаться в свой старый дом. Захотелось к бабушке, чтобы та обняла ее и прижала к себе.

Сдерживая слезы, Мэри Готорн резко повернулась и поспешила обратно.

– Я не заплачу, – в отчаянии прошептала девочка, смахивая со щек слезинки своими крошечными ручками в перчатках.

Мэри незамеченной добралась до конца улицы. С тех пор как в ее жизни произошли перемены, она научилась скрываться от взрослых.

Она не понимала, что произошло, почему ее жизнь так резко изменилась. Бабушка ей объяснила, что Бог забрал ее маму к себе, она живет среди ангелов и к ним больше не вернется. Мэри было обидно, что мама оставила ее одну.

А стоило вспомнить об отце, совершенно незнакомом ей мужчине, как к горлу подступал комок. Он исчез так же внезапно, как мама, а потом вернулся со шрамом на лице. И не только на лице. Никто не знал, что Мэри видела его искалеченную руку. Еще она заметила, как медленно он стал ходить, не может взять ее на руки, как бывало прежде, догнать, когда она убегает от него.

Никому не было известно, что и до нее дошли слухи о разразившемся скандале. Однако разобраться в случившемся она, совсем еще ребенок, не могла, знала лишь одно: все переменилось.

Опасаясь натолкнуться на отца, Мэри шла, не сбавляя шага, и вскоре увидела на парадной лестнице дома Теда Пенхерста мальчиков, с которыми прежде играла.

Она попыталась незаметно проскочить мимо них. После того как ее матушка отправилась на небеса, а отец уехал в Африку, все разлюбили ее. Но Мэри это не трогало, поскольку она перебралась к дедушке с бабушкой на Бикон-Хилл и с тех пор, навещая свой бывший дом, избегала встречи с ними.

– Глянь-ка! Да ведь это Мэри!

Мэри, будто не слыша, продолжала спускаться по улице к общественному парку. Через несколько секунд мальчики догнали ее.

– Что ты здесь делаешь, Мэри? – сурово спросил малыш Гарри Адамс. Из-под толстого шарфа его голос прозвучал глухо. – Мы думали, ты уехала навсегда!

Семилетний веснушчатый Тед зло расхохотался. Из-под лихо сдвинутой набок шерстяной шапочки выбивались белокурые пряди.

– Хочешь послушать стихи, которые мы про тебя сочинили, а, Мэри?

Девочка, глядя прямо перед собой, едва не поскользнувшись на льду, продолжала идти.

– Конечно, хочет, – крикнул один из мальчишек.

Однако Мэри не остановилась.

Окружив девочку, мальчишки приговаривали:

– Мэри, Мэри, чудовище Мэри, куда уехал твой отец?

Дети вновь и вновь повторяли эту фразу, и их голоса гулко разносились по устланной снегом, обледеневшей улице.

У Мэри задрожали губы, но она не стала зажимать уши ладонями. Она мчалась без оглядки и наконец вбежала в высокие железные ворота общественного парка. Слава Богу, мальчишки отстали от нее.

Она в изнеможении опустилась на скамейку. Ей так хотелось снова жить с мамой и папой, вернуться в счастливое прошлое!

Девочка сидела, прикрыв глаза, чувствуя, как скамейка холодит спину. Она твердила себе, что не должна плакать, должна быть сильной. Но когда открыла глаза и увидела, как мать с дочерью, держась за руки, гуляют по парку, слезы неудержимо потекли по ее раскрасневшимся от мороза щекам.

– О, мама, – прошептала Мэри, – зачем ты меня покинула?

Глава 5

Его разбудил стук в дверь.

Застонав, Мэтью попытался повернуть голову и почувствовал невыносимую боль.

Он смутно помнил, как упал на пол, и напрочь забыл, как добрался до дивана.

Он обвел взглядом комнату. Перевернутая мебель, осколки разбитого стекла и резкий запах спиртного.

Снова раздался стук в дверь, и Готорн поморщился. Кто-то пришел. Из-за двери до него донеслись взволнованные голоса:

– Черт, Куинси! Отойди!

– Но, сэр! Мистер Готорн не велел его тревожить.

– Сначала ты сказал, что его нет, а теперь заявляешь, что его нельзя беспокоить. Что происходит?

Тяжелые бархатные портьеры были задернуты почти до конца. Оставалась небольшая щель, сквозь которую пробивался свет. Мэтью не имел представления, сколько прошло времени с тех пор, как он, едва держась на ногах, вернулся домой и заперся в кабинете. Судя по шуму за дверью, он пробыл здесь дольше, чем следовало.

Узнав по голосу старшего брата, он понял, что от него не отделаешься. Жаль, что не младший явился. Лукас более снисходительно отнесся бы к устроенному Мэтью беспорядку. Его считали в семье паршивой овцой, и он не раз попадал в переплеты.

Нащупав едва различимый на лампе выключатель, Мэтью кое-как поправил на себе измятый пиджак и галстук и открыл дверь. При его появлении воцарилась тишина.

– Добрый день, Грейсон, – как ни в чем не бывало приветствовал он брата с притворной радостью.

Однако обмануть ему никого не удалось, и меньше всех брата.

Мэтью с трудом подавил ярость, увидев выражение лица Грейсона. Грейсон считал своим долгом заботиться о Мэтью и Лукасе на правах старшего, чтобы угодить отцу, в чем Мэтью был абсолютно уверен.

Грейсон из кожи вон лез, стараясь заслужить отцовское расположение, но это ему не удавалось, а вот Мэтью, не прилагая никаких усилий, пользовался им. Лукасу же было наплевать на то, как относится к нему отец, и последний платил ему тем же.

– Забавно, – слегка изогнув бровь, произнес Грейсон. – К твоему сведению, сейчас утро, а не день, но не стоит придираться к мелочам. – Грейсон окинул взглядом кабинет и с иронией заметил: – Видимо, в наше время трудно найти хорошую прислугу. – Он пристально посмотрел на Мэтью. – А еще труднее принять ванну и побриться. Неудивительно, что ты пропустил воскресный обед.

О Боже! Неужто он пропустил воскресный обед?

У Мэтью голова пошла кругом. Какой же нынче день недели?

За окном валил снег. Это Мэтью разглядел сквозь щель между портьерами на окнах. В памяти всплыли слова доктора: «Следует исходить из того, что слабость в руке и плече – следствие полученных ран. Однако, учитывая, что она сопровождается постоянной болью, иногда невнятной речью и слепотой, надо быть готовым и к другим тяжелым последствиям».

Доктор не был словоохотлив, но все же дал понять, что если боль не отступит, то может вызвать постепенное отмирание нервных клеток и перерождение тканей.

– И что в этом случае вы собираетесь предпринять? – осторожно осведомился Мэтью.

Доктор замялся, потом ответил:

– Если так случится, не дай Бог, то совместными усилиями мы как-нибудь одолеем эту беду.

– А вдруг нет? – стиснув зубы, пробормотал Мэтью. – Скажите мне правду.

Прошло несколько долгих, мучительных мгновений.

– Тогда мы не в силах будем помочь вам. – Доктор пристально посмотрел на Мэтью. – Но надо гнать прочь мрачные мысли.

Мэтью хорошо изучил собственный организм. Улучшений не было.

– Как ты себя чувствуешь, Мэтью?

Готорн вернулся к действительности и увидел, что Грейсон не спускает с него пытливого взгляда.

– Прекрасно, – проговорил он с излишней горячностью, уперев руку в бок. Он с трудом сдерживал гнев, который уступил место страху. Его родные не должны знать, что с ним творится. Никто не должен знать. Хватит душевных мук и злословия. Он не допустит, чтобы все повторилось вновь. – Неужели я не могу спокойно отдохнуть и меня надо допрашивать, как злодея?

– Прекрати! – с гневом произнес Грейсон. – У меня не было выхода. Матушка от волнения слегла, когда ты не явился вчера на обед. Скоро полдень, а ты не подаешь признаков жизни. Она сказала, что ты вчера выбежал из дома как угорелый и с тех пор ей ничего о тебе не известно. И когда она прислала записку, то Куинси, твой цепной пес, лишь соизволил сказать: «Он не велел его беспокоить».

Мэтью устало вздохнул, его снова пронзила боль.

– Передай матери, что повода для волнений нет. У меня были дела, поэтому я не пришел на обед.

Ему не понравилось появившееся на лице Грейсона выражение. Точно такое же он замечал на лицах друзей и домочадцев.

Отвращение.

Золотой мальчик перестал быть золотым. Он очень изменился, и неизвестно, как вести себя с ним.

– У тебя не было никаких дел. Ты прятался. – Грейсон обвел рукой комнату, в которой все было перевернуто. – Боже, Мэтью, ну постарайся почаще бывать в обществе, чтобы к тебе привыкли!

– Я не стану этого делать, – спокойно ответил Мэтью, вспомнив званый обед в доме родителей. – Я только смущаю людей.

– Черт подери, я же не говорю, что ты должен выезжать в свет. Но умоляю тебя: начни новую жизнь.

– Жизнь? – вскинулся Мэтью, стукнув кулаком по столу. – Посмотри на меня! Я пугаю детей и женщин. Я чудовище!

– Шрам не меняет сути человека, Мэтью.

– Скажи это отцу! – выпалил Мэтью.

Грейсон помолчал и сказал со вздохом:

– Дай ему время…

– Время не сотрет шрам. Его заботит только имя Готорнов.

Не секрет, что Брэдфорд Готорн придавал слишком большое значение внешности. Он родился в старинной почтенной семье, но, когда повзрослел, от состояния Готорнов не осталось ни фартинга. Поэтому при выборе жены его мало интересовали красота и способность будущей супруги подарить ему сыновей. Он выбрал Эммелину Эббот из-за ее денег. Ее красота была ему вознаграждением. Он женился бы на ней, будь даже она уродиной.

Прошли годы. Брэдфорд вновь наполнил золотом семейные сундуки и создал империю, основанную на добром имени Готорнов, богатстве Эммелины и трех наследниках: Грейсоне, Мэтью и Лукасе.

Много лет назад Брэдфорд, невзирая на возражения Эммелины, заставил старшего сына с юных лет самому пробивать себе дорогу в жизни. Однако когда Мэтью, а затем и Лукас оказались у решающей черты, Брэдфорд предложил им помощь. Но они от нее отказались.

Братская солидарность. И вся троица преуспела, хотя не всякий успех вызывал у отца одобрение.

Грейсон стал адвокатом, самым уважаемым в Бостоне, но все равно адвокатом. Лукас открыл клуб для мужчин, быстро прославившийся тонкими винами и хорошенькими женщинами. И только Мэтью стал гордостью отца.

Мэтью разбогател на строительстве железных дорог и морской торговле. Его уважали и каждую пятницу вместе с отцом приглашали на обед у «Лок-Оубера». Пока с Мэтью не случилось несчастье.

Мэтью вспомнил, что просил матушку передать отцу его просьбу – сходить с ним к «Лок-Оуберу» пообедать.

Не совладав с собой, он подошел к двери и громко позвал Куинси.

– Мне никто не прислал записки?

– Нет, сэр, только ваша матушка… э… когда вы из-за дел не смогли прийти на обед. – Он взглянул на Грейсона.

Мэтью помрачнел при мысли, что отец оставил его просьбу без внимания. Всем было известно: Мэтью – его любимец. Но из-за того случая их отношения стали совершенно иными.

– Мэтью, оставь, – промолвил Грейсон. – Пусть отец переменился к тебе, но остальные-то тебя любят.

У Мэтью заходил кадык.

– По-моему, тебе пора.

Лицо Грейсона смягчилось, суровость уступила место беспокойству.

– Полагаю, тебе следует сходить к доктору.

В висках у Мэтью стучало, и он уставился на часы, пытаясь найти успокоение в беге секундной стрелки.

– Я уже побывал у доктора, Грейсон, несколько раз. Самого лучшего доктора в Бостоне.

– Сходи еще к одному. Матушке его очень рекомендовали. Возможно, он поможет тебе.

Мэтью посмотрел на него с надеждой:

– Кто же это?

Грейсон замялся:

– Он из Саутвудской больницы.

Мэтью присвистнул.

В Саутвудской больнице содержались душевнобольные.

– Это не то, о чем ты подумал, – пояснил Грейсон.

– Неужели? – холодно произнес Мэтью.

– Там есть специалисты по черепно-мозговым травмам, – переминаясь с ноги на ногу, промолвил старший брат. – На прошлой неделе я побеседовал с неким доктором Сэмюелсом.

Мэтью не проронил ни слова. У него перехватило дыхание.

– Дело в том, – спокойно продолжал Грейсон, не подозревая, какое смятение вызвал в душе Мэтью, – что, как выяснилось из разговора с доктором Сэмюелсом, при тяжелых травмах головы может быть затронут и мозг, что объясняет твое сумасбродное поведение.

– Я не сумасшедший! – прорычал Мэтью, ненавидя свой дрожащий голос. – И не чудовище, за которое меня принимают дети из-за моего шрама.

– Дело не в шраме. Но ты посмотри на себя! – взорвался Грейсон. – И на этот разгром в комнате. Ты запираешься, не отвечаешь матушке, когда она справляется о тебе. По-твоему, это нормально?

Мэтью сосредоточенно считал про себя.

– Серьезная травма головы. Чушь. Я посетил немало врачей, и все они говорят одно: время – лучший лекарь, – солгал он, желая верить лишь в то, что со временем – так в самом начале утверждали все доктора – он пойдет на поправку. А до тех пор ему необходимо хранить молчание.

Грейсон вздохнул:

– Я лишь пытаюсь тебе помочь.

Гнев Мэтью, затуманивший ему разум, стал постепенно стихать. Он понимал: родные о нем беспокоятся. Из лучших побуждений. И все же он не позволит упрятать его в сумасшедший дом.

– Я не нуждаюсь в твоей помощи, – промолвил Мэтью, стараясь говорить спокойно. – У меня отличное самочувствие. Но ты заблуждаешься, полагая, будто общество примет меня. Как бы часто я ни появлялся на людях, они все равно будут считать меня ненормальным.

– Разве я говорю, что ты ненормальный?

– Разумеется, нет. Но ведь ты так думаешь?

Грейсон посмотрел Мэтью в глаза.

– По правде говоря, я не знаю, что и думать.

На лице брата была написана жалость, и от дурного предчувствия дрожь пробежала по телу Мэтью.

Неужто он безумен и врачи именно это имели в виду, говоря об отмирании нервных окончаний и перерождении тканей?

Готорн вспомнил, какого труда ему стоит не ронять пищу, когда он ест. Вспомнил, что порой рука совсем не слушается его, а с головой творится что-то невообразимое. Иногда он и впрямь бывает безумен. От гнева, ярости, боли.

Где-то внутри зародилась дрожь и стала продираться наружу. Ему захотелось, чтобы брат ушел.

Грейсон провел ладонью по волосам.

– Боже, что за разгром! – Он подошел к затухающему камину. – А как славно бывало! Мы втроем, вместе.

– Один за всех, все за одного, – тихо проговорил Мэтью, вспомнив беззаботное детство, полное надежд и побед, приключений и забав.

– Да, три мушкетера, никогда не бросавших друг друга в беде.

– И всегда попадавших в переделку.

Грейсон хмыкнул:

– Говори за себя. Вот ты постоянно оказывался в какой-нибудь передряге. Ты и Лукас. Хотя уверен, зачинщиком всех проделок был ваш закадычный дружок Рейнолдс.

Мэтью пытливо взглянул на брата. Грейсон прилагал неимоверные усилия, чтобы не влипнуть в историю, но почему-то всегда вызывал недовольство отца. Мэтью же все доставалось легко. Он ни о чем не просил, ни за что не благодарил, все принимал как должное.

Он и представить себе не мог, что за какой-то миг все может измениться. Одно неверное движение. Крохотная ошибка. И вся жизнь разваливается, будто карточный домик.

Откуда только у него взялись силы тогда, на закате дня? Грейсон не уходил, и Мэтью в полном изнеможении опустился на диван, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. И тотчас же на него нахлынули воспоминания. Около двух лет назад на страницах «Бостонского вестника» появилась статья, которую он читал и перечитывал, перебирая в памяти события праздника, данного в его честь вскоре после публикации этой весьма лестной для него статьи. Но не сам праздник его взволновал, а повод, по которому он был устроен.

Напряжение постепенно спадало, наступил долгожданный покой, и, наслаждаясь им, он был не в силах подняться и попрощаться с братом.

– Мэтью?

Мэтью тряхнул головой, чтобы прогнать дрему. Проклятие.

Его веки приподнялись, и он чуть не подскочил на месте, увидев перед собой не Грейсона, а Финни Уинслет, которая, слегка сощурив глаза, с тревогой разглядывала его.

– Что-то не так? – осведомилась девушка. – Вы больны?

Ни единый мускул не дрогнул на лице Мэтью, пока он пытался вспомнить, где он и почему эта девушка здесь.

– Нет, я не болен, – ответил он наконец. – Впрочем, что-то в самом деле неладно: вы тут.

Тревога сбежала с ее лица, и она улыбнулась:

– Прекрасно. Теперь я вижу, что вы в полном порядке. Сварливы и назойливы, как муха. Это ваше обычное состояние.

– Только вчера вы говорили, что не будете плохо обо мне думать.

Финни усмехнулась:

– Ладно, не буду. И сравнивать вас с мухой тоже не буду.

Она отошла от дивана, ее зеленовато-желтое платье взметнулось вверх у лодыжек. Он смотрел на нее словно завороженный, вспоминая ее длинные стройные ноги, скрытые сейчас юбками, тепло тела, такого податливого под его ладонью. Запах рассыпавшихся волос и золотистой кожи. Так пахнет жасмин после дождя.

Когда он нашел ее среди покореженного железа, она была без сознания, вся в крови. Все, кто мог ходить, ушли, растворившись в непроходимых джунглях, вместе с каким-то мужчиной, пообещавшим вывести их. Мэтью тоже мог уйти, но не бросил Финни. Он до сих пор так и не понял, что двигало им тогда: внезапно вспыхнувшее желание, жалость, сострадание?

Скорее всего его поступок можно было объяснить элементарной порядочностью: он был в долгу перед Джанжи.

– Где мой брат? – язвительно спросил он, оглядывая кабинет в поисках Грейсона.

– Если вы говорите о высокомерном мужчине с суровым лицом, то несколько минут назад он выскочил отсюда, хлопнув дверью. Похоже, в расстроенных чувствах. – Девушка провела пальцами по кистям шелковых портьер и улыбнулась ему. – У вас есть подход к людям, верно?

Готорн что-то буркнул, потом спросил:

– Что привело вас сюда, мисс Уинслет?

Финни не сразу ответила, и он повторил вопрос. Тогда она сказала:

– Мне нужна помощь.

Он приоткрыл один глаз.

– Чувствую, ваша просьба мне не очень понравится.

– Опять вы спешите с выводами. Просьба на самом деле пустячная. – Мисс Уинслет замялась, провела ладонью по резной спинке деревянного кресла и быстро проговорила: – Научите, как подобает вести себя в Бостоне.

Глава 6

Мэтью вскочил с дивана и почувствовал резкую боль в спине.

Темно-зеленые глаза Финни взволнованно блестели.

– Превосходный выход из положения. Эта мысль пришла мне в голову вчера вечером, когда я лежала на полу… – она покраснела, – то есть на постели, которая была на полу. Как бы то ни было, вам известны правила этих американцев. Вы знаете, какой и когда следует пользоваться ложкой. Вы можете научить меня, как жить в этом противном городе!

– Нет! – твердо заявил Мэтью, и на лбу у него выступили капельки пота. Он не станет ее учить. Не будет вмешиваться в ее жизнь.

Но тут Финни неожиданно провела пальцами по его шраму, и он, будто охваченный пламенем, вновь ощутил страстное желание.

– Больно? – прошептала она.

У него закружилась голова.

– Нет, – спокойно ответил он. – Я просто задумался.

Она посмотрела на него так, словно хотела заглянуть ему в душу: не солгал ли он?

Мэтью с трудом сдерживал безумное желание прикоснуться губами к ее ладони. Ему хотелось обнять ее, спрятать лицо у нее на груди. Поведать о боли, о ярости. Рассказать, что родные считают его помешанным.

– Итак, вы поможете мне? – спросила Финни.

– Что? – Он посмотрел на нее прищурившись.

– Вы поможете мне, обучите меня здешним обычаям? Я смогу научиться, правда, – тихо, но настойчиво проговорила Финни.

Его поразили не столько ее слова, сколько тон, которым она их произнесла. До чего же она самоуверенна!

– Вам нужен преподаватель этикета, мисс Уинслет, а не я.

– Но никто не должен знать, что я беру уроки этого… как его… этикета! Ни матушка, ни брат. Когда я в следующий раз выйду в свет, у меня должны быть безукоризненные манеры, чтобы надо мной никто не смеялся. – Она смотрела ему в глаза. – Ведь вы сами сказали, что я смогу всему научиться, что вы верите в меня. Или вы имели в виду что-то другое? – насмешливо спросила она, и в глазах ее вспыхнули недобрые огоньки.

Мэтью не понравился этот ее взгляд. Он знал: для бостонцев одних хороших манер мало. Но как ей это объяснить? Где найти нужные слова?

– Учиться и учить далеко не одно и то же, – уклончиво ответил он.

Готорн увидел, как загорелись надеждой ее глаза. Финни рассмеялась, но тут заметила осколки стекла на полу и перевернутую мебель, и на лице ее отразились испуг и удивление. Однако она тут же пожала плечами, словно такой погром в комнате был для нее обычным явлением.

– А здесь прелестно, вот только беспорядок, – заявила Финни.

– Вряд ли рабочий кабинет может быть прелестным, – возразил Готорн.

Словно не замечая его взъерошенного вида, она сказала:

– Ладно. А здесь красиво, вот только беспорядок. Теперь вы довольны?

У него дернулась щека.

– Нет, не доволен, мисс Уинслет. И если вы действительно хотите жить в ладу с бостонцами, то должны знать: дамы не приходят в дом к мужчине по любому поводу, тем более без провожатых. Ведь вас могли увидеть… например, мой брат.

Финни приподняла бровь, и ему оставалось лишь гадать, как она отреагировала на его слова. Ну и глупец же он! Услышь он подобное заявление из уст мужчины еще совсем недавно, он расхохотался бы. Но сейчас он хотел лишь одного: чтобы она ушла.

– Ну что ж, – сказала она. – Ваш брат не видел меня, так что удача на моем боку.

– Боку?

– Да. Так говорят ваши американцы.

Мэтью наклонил голову:

– Стороне. Говорят: «Удача на моей стороне».

– Не все ли равно? Немного везения – и бостонцы вскоре начнут при встрече и расставании совать ладонь под мышку и есть на светских приемах настурцию…

Мисс Уинслет вдруг умолкла. Видно было, что она нервничает. Однако она совладала с собой и, вздернув подбородок, сказала:

– Я еще не поблагодарила вас за то… что вы ели цветок.

– Пустяки! – сердито бросил Готорн.

– Вовсе нет. Вы поступили весьма любезно.

Прежде чем он успел ответить, Финни повернулась и, звеня какими-то странными металлическими браслетами, обошла кабинет. Подобрала с пола бюст Джорджа Вашингтона и принялась внимательно изучать его бронзовый лик. Мэтью не сводил с нее глаз. Финни подошла к каминной полке и, словно игрушку, поставила на нее внушительных размеров бюст. После чего вернулась на прежнее место и снова стала ходить по кабинету, осматривая его.

– Мисс Уинслет, я сейчас не в настроении для этого.

– Я думала, так женщины говорят мужчинам.

Мэтью приподнял бровь.

– И для того тоже.

Финни сурово посмотрела на него и перевела взгляд на хрустальное, ручной гравировки яйцо.

– Я и не предлагаю.

– Упаси меня Боже соваться к братьям и женщинам! Мне всего-то и нужно немного покоя. Впрочем, это не так уж мало. А теперь хватит с меня ваших игр. Я занят. Вам пора уходить.

– Я не уйду, пока вы не согласитесь учить меня хорошим манерам.

– Я не стану этого делать, мисс Уинслет, – заявил он, теряя терпение. – А если бы и стал, то начал бы с лекции о назойливых женщинах.

– В таком случае поторопитесь к Эдвине Рейнз – ей, несомненно, пойдет на пользу парочка таких уроков, – промолвила она, нагнувшись и разглядывая деревянные часы.

Мэтью скрипнул зубами.

– Вы, должно быть, знаете, что хорошо воспитанная бостонская дама отвечает на оскорбления гневом.

Девушка повернула голову и бросила на него любопытный взгляд, при этом из собранных на затылке волос выбилась шелковистая прядь.

– Разве меня оскорбили?

– Трижды после вашего появления здесь.

– Ладно, считайте, что я разгневанна, – сказала Финни. В этот момент из часов выскочила кукушка, и Финни невольно отпрянула. – Какая искусная работа! – восторженно воскликнула она. – Мне не приходилось видеть ничего подобного!

Оставив часы, мисс Уинслет принялась рассматривать вазу, потом резную шкатулку из слоновой кости и наконец подошла к книжной полке, скользнув пальцами по тисненным золотом корешкам.

– Гм… – только и смогла она произнести.

Не успел Мэтью опомниться, как Финни вышла в коридор и принялась рассматривать потолок. До него то и дело доносились ее изумленные возгласы.

Следует заметить, что даже Мэтью был поражен, впервые увидев на сводчатом потолке мозаику.

– Что это? – спросила она, запрокинув голову.

– Мозаика.

– Мозаика воина, – произнесла Финни и с благоговением прошептала: – И в руке он нежно сжимает голубку.

– Этот дом называют «Полет голубки».

– Потому что голубка нашла дорогу домой. К воину, – произнесла она тоже шепотом, но тут же усмехнулась: – Изображение на потолке – одно, а жизнь – совсем другое.

– О чем вы? – спросил Готорн.

Но она пошла дальше, не оставив без внимания бронзовые скульптуры и написанные маслом картины. Он наблюдал за ней с легким удивлением.

Финни с дотошностью специалиста разглядывала венецианское стекло, затем провела ладонью по портьерам, украшенным кистями, по серым атласным шарам, свешивающимся с них, наподобие рождественских елочных игрушек. Она остановилась у огромного прямоугольного дымчатого зеркала. Приблизилась к нему, протянула руку, но не притронулась к стеклу. Девушка рассматривала собственное отражение, словно не замечая, что Мэтью наблюдает за ней, затем приложила палец к зеркалу и провела им по скулам и губам, будто впервые увидела свое отражение.

Готорн вспомнил Африку с ее спокойной и прозрачной, словно стекло, гладью озер. Однако найти там ручное зеркальце трудно. Совершенно иной мир, и дело не только в расстоянии. В большинстве своем африканцы не только не видели, но даже не слышали о современных удобствах, которыми пользовались в Америке. Обитые бархатом кареты, мощеные улицы Бостона, газовые фонари. Но жители Черного континента любознательны. Они рассматривают все то, что им в диковинку, трогают, щупают. Вот как Финни сейчас.

– Взгляните сюда!

Резкое восклицание Финни вернуло Мэтью из царства воспоминаний. Сама она скрылась из вида. Готорн пошел на ее голос и замер, отыскав ее в задней комнате со множеством окон.

– Что за чудо! Как называется эта комната? – спросила девушка.

– Это комната-сад.

Финни возразила:

– Но тут нет сада.

– Верно, но он виден из окон.

В ответ девушка фыркнула:

– Я вижу только снег.

– Но весной и летом весь двор покрыт цветами.

– Не верю. Трудно себе представить, что в этом городе бывает тепло, что здесь распускаются цветы. С первого дня приезда сюда я вижу только снег. Огромные сугробы, из которых невозможно выбраться.

– Вы же только что выбрались, – заметил он.

– Да, но у меня замерзли руки и ноги. Мне не по нраву здешний климат.

– Поверьте, в Бостон придет тепло.

Она подошла к коробкам, нагроможденным в углу одна на другую.

– Что это? – спросила Финни.

– Так, ерунда.

– Опять. Вы когда-нибудь даете прямой ответ на вопрос?

– Вы когда-нибудь придерживаете свой язычок?

Финни, оценив его колкость, рассмеялась, и в глазах ее вспыхнули огоньки.

– Посмотрите! Принадлежности для рисования. Почему они в коробках?

– После моего приезда еще не все распаковали, – неохотно ответил он.

– Вы сами распаковывали свои вещи?

– Слуги.

– Тогда почему они не позаботились об этих коробках?

Его щека вновь дернулась.

– Это не ваша забота, мисс Уинслет.

– Почему?

– Почему? Потому что я распорядился не открывать их. Вы удовлетворены моим объяснением? – В голосе Мэтью звучало раздражение.

Она взяла длинную тонкую кисть, одиноко лежавшую на столе, и провела по ней пальцами.

– Я запамятовала. Вы же говорили, что когда-то писали красками.

Тогда, в джунглях, он рассказал ей о своем увлечении искусством. О попытках отразить на холсте то, что чувствуешь. Он говорил без умолку, чтобы она не впала в забытье.

– Я, кажется, сказал, что хотел бы написать ваш портрет.

Ее щеки вспыхнули ярким румянцем.

– И я отказала.

Заметив на полу смятый листок, Финни потянулась за ним, но Готорн опередил ее. Он не хотел, чтобы Финни видела неудачный набросок портрета Мэри. Одному Богу известно, как дорога ему девочка. Ночами Мэтью мечтал о том, чтобы девочка переехала к нему, но утром, вспоминая, что одним лишь своим видом пугает ее, понимал, что мечты его несбыточны.

Готорн задумался и не заметил, как Финни взяла со стола статью.

– «Выставка картин известного жителя Бостона», автор Джастин Кроули, – вслух прочла Финни и удивленно посмотрела на Мэтью. – «Коренной житель Бостона Мэтью Готорн всегда славился своими многочисленными талантами. А теперь нам стало известно, что он еще и художник. Но не совершите оплошности, подумав, что его картины – это всего лишь любительская мазня богача. Нет, он мастер своего дела. Его картины вызывают благоговейный трепет, нарушают покой, раздражают и приятно возбуждают. Независимо от того, какие чувства пробуждает в зрителе его искусство, несомненно одно: этот человек талантлив. И теперь он выставляется».

Оставалось еще несколько строк, но Мэтью не в силах был слушать дальше. Он знал эту статью наизусть, от первой до последней строчки. Заработав свой первый миллион, он не волновался так, как при мысли о предстоящей выставке.

Неужто эти строки были написаны всего полтора года назад? А кажется, будто прошла целая жизнь. Впрочем, так оно и есть. Стоило ему подумать о живописи, и в душе закипала ярость. Перед ним лежали краски, кисти, холсты, но они были неподвластны ему.

– У вас была выставка? – ласково спросила Финни.

– Вы задаете чересчур много вопросов.

Она долго и пытливо смотрела на него, и, вероятно, многое ей стало ясно.

– Вы выставляли свои картины? – не отставала Финни.

– Нет, выставки не было, – резко ответил он.

Она хотела дотронуться до него и уже протянула руку, но Готорн ее остановил. Однако он не ожидал, что их ладони встретятся. Большая и маленькая.

Сквозь высокие окна пробивались лучи неприветливого зимнего солнца. Готорн заметил, как она смотрит на их сплетенные руки, на свои маленькие пальчики, которые в его ладони казались такими хрупкими и изящными.

– Почему вы солгали мне? – тихо спросила она.

– О чем вы?

– Той долгой африканской ночью, – почти прошептала она, – вы сказали, что бостонцы прекрасные, добрые люди. И я поверила вам.

– Я сказал то, что вы жаждали услышать.

– Вы солгали!

– Вы были при смерти! – вырвалось у Мэтью, и на него повеяло тем ужасом, который он испытал в ту страшную ночь. – Вы умирали, – повторил он уже мягче. – И я не хотел расстраивать вас.

Финни зажмурила глаза и расхохоталась:

– И правильно сделали! Расскажи вы мне об Эдвине Рейнз, я, несомненно, ни за что бы не пошла на поправку.

– Но вы поправились, – прошептал Мэтью.

Он смотрел на нее, не в силах оторвать взгляда. Она была так близко, что он мог поцеловать ее, стоило только наклониться.

У нее зарделись щеки, будто она прочла его мысли. Он провел пальцами по ее лицу и почувствовал, как она затрепетала.

Готорн вдруг понял, почему она не выходила у него из головы. Она с первой же минуты его заворожила, как только вошла в вагон. Ее пальчики были маленькими и хрупкими, а волосы пахли травами и родниковой водой. Он оживал в ее присутствии. При ней его омертвевшая душа возвращалась к жизни.

«Впрочем, какое мне до этого дело?» – холодно подумал он.

– Мне пора, – тихо промолвила Финни. – Завтра я снова приду.

– Нет, Финни.

Он удивился, что назвал ее по имени.

– Я не стану давать вам уроки, – решительно заявил Мэтью.

Финни улыбнулась:

– Станете. Вы не бросили меня на произвол судьбы в джунглях, не бросите и сейчас.

Ее самонадеянность лишила его дара речи, и прежде чем он успел ответить, Финни вышла из комнаты. Она приняла решение, и теперь ее не свернуть с пути. Завтра она придет снова.

Возмущенный Мэтью последовал за ней, намереваясь дать ей резкую отповедь, но когда она прошла в парадное и Куинси подал ей шляпку, слова замерли у него на устах.

Он не мог оторвать глаз от ее рыжих волос и поблескивающей кожи.

Она настоящая африканка. «Именно ее я искал, – мелькнула мысль. – Она нужна мне. Эту девушку я нашел в дебрях Африки, и она станет моим спасением».

После полученных увечий он не притрагивался к краскам. И думал, что уже никогда не прикоснется. Но после встречи с Финни желание написать ее портрет не покидало его. Он не мог забыть ни Финни, ни Африку. Черный континент вселял в него покой, который обволакивал душу.

Впервые он обратил внимание на это спокойствие ночью. Над ним возвышалось темное небо, усыпанное мириадами сверкающих звезд. Лишь изредка тишину нарушал размеренный бой барабанов. Будто вдали билось чье-то большое сердце.

Этот звук манил его к себе, как и сама Африка. К Финни Уинслет его тоже влекло потому, что она нисколько не походила на бостонских дам, хотя очень стремилась к этому.

И Мэтью решил ей помочь вопреки ранее принятому решению.

Словно прочитав его мысли, Финни обернулась и взглянула на него. Готорн ожидал увидеть на ее губах торжествующую улыбку, но она спокойно сказала:

– Вы вновь займетесь живописью, Мэтью Готорн. А потом выставите свои картины.

Его губы сошлись в узкую линию, кровь устремилась по жилам к сердцу с таким шумом, будто за деревьями забили барабаны.

– Теперь можете прибраться и даже принять ванну, – сказала Финни, не соблюдая приличий, к чему он уже стал привыкать. – Я приду завтра.

Она ушла, шелестя юбками и позвякивая браслетами. На душе у него посветлело. Неужто там появился луч надежды?

Мисс Уинслет была убеждена, что Мэтью снова займется живописью.

Мэтью вернулся в комнату-сад, дрожащими руками достал из коробки карандаш и лист бумаги и стал рисовать. Превозмогая боль, он водил кончиком угольного карандаша по листу. От ненасытного желания запечатлеть ее образ на бумаге чесались пальцы. Но ему не удавалось правильно держать карандаш. Пальцы не слушались его. Мэтью сосчитал до десяти и, собравшись с силами, вновь стал рисовать. На лбу выступил пот. Рука стала еще сильнее дрожать, перед глазами все поплыло. Он застонал и сломал карандаш.

Мэтью в ярости скомкал бумагу, отшвырнул в сторону, выскочил в коридор, добежал по лестнице до верхнего этажа и буквально ворвался в заброшенную комнату, освещенную лишь слабыми лучами зимнего солнца. Из-под ног у него взметалась пыль. В дальнем углу Мэтью остановился и отыскал свои полотна. Охваченный отчаянием, сорвал чехол с ближайшей картины, затем со следующей, пока все его холсты не предстали перед ним в первозданном виде.

Его работы, его живопись. Потрясающей красоты.

В прошлом.

«Нет, мисс Уинслет, мне никогда больше не писать красками», – прошептал он, вспомнив тот роковой вечер, изменивший всю его жизнь.

…Мэтью поспешно прошел через парадную дверь. Дом сверкал, словно бриллиант, горели лампы, хрустальная люстра ярко освещала все вокруг. Гремела музыка, позади приемного зала виднелись открытые настежь двойные двери большого зала, где танцевали гости. Вечер давали в честь его предстоящей выставки. Грандиозный праздник, весь Бостон был здесь.

Он опоздал на собственный праздник, но ему надо было убедиться, что все картины стоят на своих местах. Завтра выставка.

Стуча каблуками по мраморному полу, он искал свою жену в толпе приглашенных.

– Мэтью! Вот и ты, старый шалун! Позволь мне первому искренне поздравить тебя. Я с нетерпением жду твоей выставки.

Мэтью посмотрел на лысеющего коротышку.

– Спасибо, Уолтер, – произнес он. Когда они обменялись рукопожатиями, с его уст не сходила беспечная дружеская улыбка. – Не видел Кимберли?

– Да, разумеется. Недавно видел ее с твоей милой дочуркой. Одинаковые платья и одинаковые танцевальные туфельки. Они произвели настоящий фурор. Полагаю, малышку Мэри уже отправили наверх в спальню, – он фыркнул, – хотя она не желала идти. Не удивлюсь, если она удерет и спустится к нам.

Мэтью, улыбнувшись, промолвил:

– В этом вся Мэри. Я поднимусь и посмотрю на нее. Однако сначала мне нужно отыскать жену.

Уолтер повернулся и принялся искать супругу приятеля.

– Я не вижу ее.

– Ладно. Я отыщу ее. Хорошо, что мы встретились, Уолтер.

Мэтью поднялся по мраморным ступеням в просторный приемный зал. Высокий, широкоплечий, он выделялся на фоне менее рослых мужчин. Не успел он сделать и нескольких шагов, как его остановила изысканно одетая дама, вся усыпанная бриллиантами. Это была близкая подруга его супруги.

– Мэтью, дорогой, – промолвила она, протягивая к нему руки. – Негодный мальчишка! Ты опоздал!

Почтительно поклонившись, Мэтью взял в ладонь ее пальчики и улыбнулся.

– От тебя глаз не оторвать, Селия, – тепло промолвил он.

– Как и от тебя, – сказала она, приблизившись к нему. Он рассмеялся, однако вежливо, но решительно отстранился.

– Где Ким? – спросил он, оглядывая толпу.

Дама, обидевшись, поправила прическу.

– Я давно ее не вижу, – надув губки, проговорила она. – Почему бы тебе не потанцевать со мной, пока она не объявится?

Мэтью улыбнулся:

– Полагаю, будет лучше, если я отыщу ее.

Женщина раскрыла веер и быстро замахала им.

– Тебе следовало жениться на мне.

– Ты уже это говорила, Селия, – промолвил он, приподняв пальцем ее подбородок. – И я постоянно твержу тебе, что любой мужчина будет счастлив иметь такую жену, как ты.

– Любой, но только не ты, – усмехнулась она.

– Ты разбиваешь сердца, Селия. Мне это известно с пятнадцати лет. А я хочу, чтобы мое сердце осталось целым, – добродушно рассмеялся он.

– Ты тоже разбиваешь сердца, Мэтью Готорн, и прекрасно это знаешь.

Женщина ушла, шелестя юбками. Мэтью откинул со лба волосы и стал пробираться сквозь толпу.

– Вы не видели мою жену? – спросил он пожилую гостью, которая долгие годы была другом их семьи.

– Кимберли? – Она повернулась к подруге и приподняла бровь. – Он ищет Кимберли, – проговорила она таким тоном, что у него мурашки побежали по коже. – Надо ему сказать, что несколько минут назад мы ее видели и она была с расстроенным лицом.

Женщина осуждающе взглянула на Мэтью:

– Тебе ни разу не приходило на ум, что именно ты в ответе за свою жену?

– Полно, Марго, – вмешалась в разговор подруга.

– Должен же кто-то открыть ему глаза.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он.

Она вздернула подбородок:

– Я далека от того, чтобы лезть в чужие дела. А ты загляни в домик на заднем дворе, там найдешь свою супругу. Я видела, как она направлялась туда.

Мэтью стало не по себе. Он закрыл выходящие на террасу двери, шагнул в ночь и торопливо пересек площадку, выложенную серой шиферной плиткой. Праздник был в разгаре. Мэтью спустился по витой гранитной лестнице к узкой тропинке, которая вела к домику позади особняка.

Он все ускорял шаг, пока не вошел в обнесенный решеткой проход в высокой живой изгороди, отделявшей переднюю часть парка от задней. В белом деревянном домике, крытом кедром, стояла тишина. Раздраженный бесплодными поисками, Мэтью уже хотел уйти, но вдруг заметил внутри горящую свечу.

Мелькнула чья-то тень. Голубое платье. Белокурые волосы.

На губах Мэтью заиграла улыбка. Слава Богу, он отыскал ее. Сейчас он извинится за опоздание.

Он приблизился к домику, вошел и остановился в дверях. Улыбка сбежала с его лица.

Кимберли стояла, прижатая к стене.

Ее платье из крепдешина и прозрачного муслина было небрежно спущено до талии.

Мэтью был потрясен.

Кимберли стонала, обхватив голыми ногами узкие бедра стоящего перед ней мужчины, который доводил ее до неистовства.

Она продолжала стонать, а он покрывал ее грудь поцелуями.

– Ты ненасытна, – прошептал мужчина и снова вошел в нее.

– Перестань меня мучить! – взмолилась она, запрокинув голову.

Мужчина расхохотался и, тяжело дыша, ворвался в ее лоно.

– Теперь ты довольна?

– Да, Рейнолдс! Боже мой, да!

Глава 7

Финни так и не привыкла спать на кровати и стелила себе на мягком полу, на темно-синем ковре.

Проснувшись утром, она до прихода горничной положила постель на кровать и привела ее в порядок.

Ее родные и их друзья жили в роскошных особняках, со множеством слуг, готовых им во всем угодить. Финни и привлекало, и в то же время отталкивало богатство, привилегированное положение и показное великолепие, которое в Бостоне, как она слышала, было умеренным, не то что в других городах. Ничто здесь не напоминало Африку, где полы были земляные, а стены из ила или пальмовых листьев. Построенный отцом дом с полами из грубо тесанных досок, со множеством комнат, считался самым красивым на много миль вокруг. Но он не шел ни в какое сравнение с особняками в Бостоне с их мраморными полами, медными ручками и стенами, обитыми бархатом.

Вчера Финни пообещала помощнику дворецкого приготовить свежую мазь из эвкалипта для его больных суставов и собиралась прямо с утра заняться этим, а также заварить для Мэтью укрепляющий настой из одуванчиков, чтобы отнести ему, когда пойдет брать у него урок этикета. После недельного пользования мазью руки у помощника дворецкого стали болеть меньше, и Мэтью, вне всякого сомнения, пойдет на пользу очищающий травяной напиток после пьяного загула.

Слава Создателю, ее брат в эту пору обычно уходит на работу, а мать с бабушкой отправляются на разные сборища, обеды и бог весть куда еще, так что ей нетрудно будет незаметно выскользнуть из дома.

Желая выглядеть неотразимой в первый день занятий, Финни долго принимала ванну, надела одно из своих лучших платьев, купленное в прелестном магазинчике, на который она случайно набрела в деловой части города. Магазинчик помещался в крохотном угловом здании на узкой улочке. Там не снимали мерку и не подгоняли по фигуре платье. Покупали готовое, то, что пришлось по вкусу.

Прежде чем сбежать по парадной лестнице вниз, Финни достала из саквояжа несколько любимых фотографий. Прошлой ночью, уже засыпая, она вспомнила о них и подумала, что эти снимки могут примирить ее с братом.

Весь дом приходил в движение с поразительной точностью. Финни теперь знала, что «Бостонский вестник» приносят в особняк Уинслетов на Коммонуэлс-авеню в пять минут девятого. Бертрам, мажордом, тут же забирает газету и относит в буфетную, где буфетчица подсушивает утюгом газетные листы.

Без пяти девять слуги поднимаются из кухни в цокольном этаже наверх и ставят завтрак на стол. На серебряном блюде яйца, ветчина, каша и свежеиспеченный хлеб с маслом. Всегда одно и то же. Никакого разнообразия.

Замедлив шаг, Финни приблизилась к гостиной, обитой парчой и бархатом, и обнаружила там свою мать.

Финни остановилась и, будто заглянув в зазеркалье, увидела в чиппендейловском кресле с подголовником и изгибом в середине женщину.

На матери, как обычно, было платье пастельных тонов, великолепно оттенявшее матовую кожу, светло-каштановые волосы уложены на затылке в пучок.

Летиция обернулась, и на ее лице с небесно-голубыми глазами отразилось удивление, смешанное с радостью.

Мать была единственным человеком, коему ей следовало довериться в первую очередь.

Финни решила, что глупо было обращаться к мистеру Готорну за помощью. Ей надо было сказать матери правду, и та бы помогла ей. При мысли, что она не посмела обратиться за помощью к женщине, что дала ей жизнь, становилось смешно.

– Мама, – промолвила девушка, – как ты хороша!

– Милая, прошу тебя, не называй свою мать мамой. Так говорят простолюдины.

Финни, вздрогнув, обернулась и увидела позади себя бабушку. В ее улыбке таилось плохо скрываемое презрение. Финни вдруг подумала: «А стоит ли платить такую высокую цену за то, чтобы поладить с этими людьми?»

Она прогнала эту мысль. «Мне не придется платить за то, чтобы поладить с ними, меня ждет только награда», – твердо сказала она себе. Наградой будет то, что мать примет ее.

Но сумеет ли она узнать все, что ей необходимо?

Финни вновь повернулась к женщине, ради которой проехала полмира, и ее решимость пошла на убыль. Финни не могла не признать, что ей и в самом деле недостает светского лоска, чтобы блистать в местном высшем обществе. Ханна Грейбл не раз давала ей понять, что и до своего отъезда в Африку Уильям Уинслет мало ее интересовал и еще меньше интересует теперь, после встречи с дочерью, которую он вырастил.

Ею двигали гордость и осторожность. Она докажет, что они ошибаются. Но для этого надо изучить нравы этого города. Отсюда следует, что Мэтью в роли учителя ей просто необходим. А может быть, это просто предлог? Там видно будет. «Он вновь прикоснется ко мне», – вдруг подумала девушка. Теперь она не растеряется.

…У нее пересохло во рту. Мэтью осторожно выжал воду из грубой сумки ей на губы, а затем капнул несколько капель на язык.

Она сидела, прижимаясь спиной к его груди. Его поднятые колени защищали ее.

– Я не могу глотать, – захлебнувшись, проговорила она.

– Нет, можешь.

Он наклонил сумку, и с нее потекла вода, однако Финни отвернулась, и ручеек, лишь слегка смочив рот, впитался в лохмотья – все, что осталось от его рубашки. Он приподнял сумку, чтобы ни одна капля больше не пролилась зря.

– Ты выпьешь, Финни. Я не позволю тебе умереть. Ты выживешь.

Ее щека касалась его груди. Вода на ее лице вдруг смешалась со слезами.

– Но я не хочу, чтоб меня спасли.

Он долго молчал.

Порой нас спасают, желаем мы того или нет…

– Что это на тебе?

Она чуть не подпрыгнула, увидев Ханну. Та разглядывала ее наряд своими ясными серыми глазами.

Финни посмотрела на свое платье из переливающегося красного бархата.

– По-моему, ты прекрасно выглядишь, Финни, – быстро проговорила Летиция.

Воцарилось молчание, которое нарушила старшая из дам:

– Прекрасно? О да! Где уж мне разобраться в никому не нужном тряпье из магазина, в котором беднякам сбывают поношенную одежду? Что мне за дело, если Грейс Болдуин или Эдвина Рейнз заметят, что на Финни платье, выброшенное после новогоднего маскарада?

– Ну, матушка, – промолвила Летиция, – ты же это не серьезно!

– Я не бросаюсь словами, дочка, – с улыбкой проговорила Ханна. – Ну ладно. Пора завтракать.

Когда они вошли в столовую, Нестер уже сидел за столом. Финни удивилась, застав там также и Джеффри Аптона. Мужчины просматривали какие-то важные документы. У брата был рассерженный вид. У мистера Аптона – раздраженный. Однако он встал и приветствовал женщин:

– Доброе утро, дамы!

После званого обеда у Готорнов он попросил Финни звать его по имени. А матушка дала понять, что Джеффри будет прекрасным мужем.

Финни была с ней согласна. Он старше ее и вдовец. Благороден и благовоспитан. Добр и уважаем. У него уже есть взрослые дети. Больше ему не нужно.

К тому же Финни он нравится. Она может ему доверять. А это очень важно.

Она понимала, что замужество для нее лучший выход. Мать будет довольна, и у Финни начнется новая, спокойная, жизнь. Исчезнет неопределенность, рассудок возьмет верх над эмоциями, и она не будет совершать безумных поступков.

Проявление чувств для нее недопустимо. Вот их отсутствия она и желает. Хотя ей нелегко избавиться от пустоты, что всякий раз овладевает ею при этой мысли.

Джеффри, взяв руку Ханны, поцеловал ее.

– Доброе утро, миссис Грейбл. – Кивнув Летиции, он тут же повернулся к Финни, и на его губах заиграла добрая и ласковая улыбка… – Доброе утро, Финни.

– Доброе утро, – ответила она, напомнив себе о замечательных качествах Джеффри Аптона.

– Я вас не видел со званого обеда у Готорнов, – сказал Джеффри.

– Кстати, – вмешалась Ханна, взглянув на внучку, – ты уже отправила благодарственную записку?

Финни заморгала:

– Благодарственную записку?

Ханна поджала губы:

– Готорнам, с благодарностью за званый обед. Ты, конечно, сделала это?

На щеках Финни выступил предательский румянец. Она никогда не слышала про благодарственные записки.

– Я немедленно отправлю ее.

Ханна осуждающе уставилась на внучку.

Летиция, обойдя вокруг стола и взволнованно поблескивая глазами, опустилась на стул, отодвинутый для нее лакеем.

– Эммелина Готорн чудесная женщина. Уверена, она не обидится, если записка чуть запоздает. Но хватит об этом. Для праздника все готово. Он будет сказочным.

Нестер, сидевший во главе стола, шумно развернул салфетку.

– Ах да, день рождения Финни? – Он фыркнул. – Чем на сей раз ты развлечешь нас, сестренка? Ты уже использовала трюк с рукопожатием, остается только поедать садовые насаждения, пока этот фокус всем не наскучит.

Финни побледнела, но Нестер был беспощаден.

– Быть может, ты умеешь лаять или рычать? Или плясать и петь?

Джеффри подался вперед:

– Ты переходишь всякие границы, Нестер.

Нестер прищурился:

– Если кто и переходит границы, так это ты, Аптон.

Воцарилось неловкое молчание.

– У меня с собой фотография отца, которую я привезла из Африки, – быстро сказала Финни.

Нестер рывком повернулся и как-то странно посмотрел на нее.

– Позволь взглянуть! – Он презрительно хмыкнул.

Она передала ему снимок отца, высокого, широкоплечего. Его рыжие волосы были покрашены, однако улыбка оставалась все той же – доброй, обворожительной. Сердце Финни сжалось. Боже, как ей недостает его!

С минуту Нестер пристально смотрел на снимок, затем его взяла Ханна.

– Он всегда был статным малым, – заметила бабушка, вглядываясь в изображение. – Этого у него не отнимешь.

– Да, – произнесла Летиция с волнением в голосе, беря снимок.

Нестер снова взял фотографию.

– А где он сфотографирован?

– На нашей ферме.

– Ферме? – негодующе переспросил Нестер. – Наш отец был исследователем, а не фермером.

– Да, это верно, но мы также владели фермой. Каучуковой фермой.

– Каучуковой фермой? А что это такое?

– Три тысячи акров дикорастущих растений, источающих каучуковый сок, и еще несколько сот акров земли, которые отец расчистил и засадил высокими стройными каучуковыми деревьями.

Нестер был ошеломлен.

– Почему я ничего о ней не знал? Аптон, ты слыхал о каучуковой ферме?

– Нет, но разве это важно, ведь она бог весть где.

– Ну что ж, от нее, верно, были одни убытки. Ни разу не слышал о процветающем предприятии в Африке… разве что о золотых и алмазных приисках. Расскажи мне об этой ферме, может быть, она меня заинтересует.

– Вполне возможно, – с гордостью ответила Финни, – наша ферма приносила приличный доход. Мы являемся крупнейшими экспортерами каучука в мире.

– Возмутительно! – рявкнул Нестер. – Прибыльное предприятие, а я о нем ничего не знаю. Что же с ним теперь?

– Сейчас оно перешло к племени катсу. Эта земля принадлежит им уже сотни лет.

– Фермой завладели дикари? Ты не смела просто так отдать собственность каким-то язычникам!

– Нестер, прошу тебя! – Летиция коснулась его руки.

У Финни перехватило дыхание.

– Кто этот человек? – спросила Ханна, указывая на снимок, где рядом с отцом стоял крупный мужчина.

– Это Гэтуит Нейландер. – Финни не спускала с фотографии глаз. – Он приехал из Бельгии, и у него была масса идей по добыче каучука.

– Красивый малый, – заметила Ханна.

– Да. Он заменил отцу родного сына.

Наступило молчание.

– А это кто? – спросила Летиция, чтобы разрядить обстановку.

Мысленно поблагодарив мать, Финни ответила:

– Хатаби, весьма уважаемый в племени человек.

– Что с ним? – с издевкой спросил Нестер, закипая яростью. – Столкнулся с застекленным окном? Взгляните на его лицо, на этот отвратительный шрам. – Он рассмеялся. – Как две капли воды похож на Мэтью Готорна.

Снова воцарилась тишина. Финни потеряла самообладание. Только сейчас она поняла, как сильно ненавидит Нестера.

– Этот рубец не результат несчастного случая, Нестер, а знак огромной храбрости. В Африке мужчина со шрамом пользуется уважением, а не изувеченных презирают.

Нестер рассмеялся:

– Слава Богу, что я не остался в Африке!

– Да, – парировала Финни, – тебя там считали бы трусом.

Все ошеломленно притихли.

– Как ты смеешь?! – взорвался Нестер, вскочив со стула и грохнув кулаком по столу.

– Нестер, – предостерегающе произнес Джеффри.

Нестер повернулся к нему:

– Довольно с меня твоего поучительного тона. Не забывай, с кем говоришь. Ты, может, и управляешь семейным заводом, но принадлежит-то он мне.

Взор Джеффри помрачнел.

– Я всегда это помню.

Терпение Финни иссякло. Она хотела поскорее уйти от этих людей, с которыми никогда не сможет ужиться, которым совершенно безразлична ее судьба.

– Прошу прощения, – промолвила она, тщательно подбирая слова, опасаясь, что не выдержит и выложит все, что накопилось у нее на душе.

Мэтью сидел у себя в кабинете, когда Финни вошла в дом. До него донесся ее голос. Мэтью и на чердаке услышал бы его, хотя говорила она негромко, не умолкая ни на минуту с того момента, как появилась здесь. Первым делом она поздоровалась с прислугой.

Насмешливо улыбаясь, он ждал, когда Куинси проводит Финни в кабинет. Впервые за долгое время он спокойно проспал всю ночь. Не терял сознания, не страдал от боли. Он видел ее во сне и проснулся от мучительного желания, охватившего все его существо.

При появлении Финни он оцепенел. Ее зеленые глаза сверкали, рыжие волосы рассыпались по плечам. Он едва сдержался, чтобы не заключить ее в объятия.

Вдруг он заметил, что лицо девушки покрыто алыми пятнами и на нем следы слез. Не притворных, искренних.

Ему вдруг пришло в голову, что Финни скорее положит мужчину на лопатки, чем попытается воздействовать на него слезами. Эта мысль обрадовала его и в то же время расстроила.

Он никак не мог понять Финни. Она оставалась для него загадкой.

– Опять что-нибудь случилось? – недовольно спросил Готорн.

– Ничего не случилось, – резко ответила она, шмыгнув носом. – Все пошло кувырком, и я забыла принести вам целебную настойку.

Финни схватила подушку и ударила по ней кулаком. Мэтью оставалось лишь предположить, что Финни хотела взбить ее. «Еще одного такого удара подушка не выдержит, из нее полетят перья», – подумал Мэтью.

Он обошел письменный стол и остановился перед ней.

– Что-то случилось, и дело здесь вовсе не в настойке, – мрачно заявил он, нежно приподняв ей подбородок. Их глаза встретились. – Доверьтесь мне, Финни. – Он помолчал. – Ведь я вам не чужой.

Кровь прилила к ее щекам.

– Спасибо за напоминание, – резко сказала она, и нижняя губа у нее задрожала.

Мэтью обнял ее и, ощутив тепло ее тела, на миг забыл обо всем. Вот так всегда. Она каким-то образом успокаивает его.

Тряхнув головой, Мэтью провел рукой по ее волосам.

– Ну что мне с вами делать?

Девушка прильнула к нему, и его рубашка стала мокрой от слез.

– Ну почему вы то смеетесь, то заливаетесь слезами? Порой мне кажется, что я вас понимаю. Не знаю только причины ваших слез. Они сбивают меня с толку.

– После той ночи в джунглях вы знаете меня, как никто другой… – Финни еле сдерживала слезы.

Он снова взял ее за подбородок, и они посмотрели друг другу в глаза.

– Да, я видел вас раздетой, но это вовсе не значит, что я хорошо вас знаю.

Финни попыталась высвободиться из его объятий, но Мэтью ее не отпускал.

– Пожалуй, вы позволили мне заглянуть краешком глаза в вашу душу, – произнес он, охваченный воспоминаниями. – Но мне не известно, от чего вы радуетесь или грустите. Скажите, что случилось, Финни, почему вы здесь?

– Я уже сказала: ничего не произошло, – повторила она, снова попытавшись высвободиться из его рук.

На сей раз Мэтью отпустил ее, но она не ушла, как он предполагал, а схватила подушку и опустилась на диван.

– Я пришла учиться, – упрямо заявила она, прижав подушку к груди.

Мэтью не был уверен, что так уж сильно желает узнать, почему она плакала, и больше решил не настаивать.

– Ладно. Сядьте прямо.

– Это не обязательно, чтобы слушать ваши наставления.

– Это и есть первое наставление. Сядьте прямо, расправьте плечи, ноги вместе, лодыжки скрещены, руки сложены на коленях.

– Господи Боже мой! Что это за правила? – тихо промолвила она, прикрыв ладонью глаза.

– Вы должны правильно сидеть. Если на очередном приеме вы будете сидеть сгорбившись, вас попросят уйти.

Гнев исказил ее лицо, и она отшвырнула подушку.

– Ну уж нет! Следующий прием устраивают в мою честь.

– Ах да, день рождения. Полагаю, вы рады.

Финни усмехнулась, но подбородок у нее задрожал.

– Рада? Чему тут радоваться, если Нестер уверен, что я выставлю себя дурой перед всем бостонским светом? Держу пари, именно на это он и надеется.

Мэтью прочел в ее глазах мольбу и пришел в замешательство. Вряд ли он сможет научить ее хорошим манерам. Да и зачем, собственно, ему это нужно?

Финни преисполнена решимости завоевать бостонцев, и если бы ей это удалось, она стала бы царицей общества. Однако Мэтью знал: одной лишь силы воли недостаточно, чтобы покорить этот город. Необходимо приспособиться к такому укладу жизни, который мнет человека, как горшечник глину, оставляя на нем неизгладимые следы.

Будто прочтя его мысли, Финни выпрямилась, расправила плечи и сложила на коленях руки, как и подобает девушке, впервые появившейся в свете.

– У меня получится, – уверенно заявила она. – Теперь вся надежда на вас.

Мэтью стал терять терпение. Ему было не по душе, что таким образом она собирается угодить своим родным.

Перед его мысленным взором промелькнул образ отца, но Мэтью прогнал его.

– Ваше стремление походить на бостонских дам просто нелепо, – резко заявил он.

– Мне не так уж и важно походить на них. Дело совсем в другом.

– Лгунья! Вы же сами сказали, что желали бы ни в чем им не уступать! – Мэтью схватил ее за руки и поднял с дивана. – Финни, – прошептал он. – Почему это так важно для вас?

Слезы навернулись ей на глаза.

– Черт подери, скажите же мне: зачем вам светские манеры?

– Я не хочу, чтобы матушка опять меня бросила! – вырвалось у нее.

Какое-то время они пристально смотрели друг на друга. Ее глаза были широко раскрыты, она прерывисто дышала.

– Я хочу, хочу…

Его гнев мгновенно улетучился.

– Ах, Финни!

Он сжал ее в объятиях и нежно погладил по голове.

Время словно остановилось. Наконец Финни заговорила.

– Она оставила меня в Африке, – прошептала девушка. – Но я жажду ее любви. Разве это грешно?

Глядя на игравшие вокруг них солнечные блики, Мэтью хотел сказать, что у Летиции Уинслет была возможность завоевать любовь дочери, но она упустила ее. Но вместо этого спросил:

– Для чего? Зачем вам ее любовь?

Финни смотрела на стену, но он знал, что она не видит ни бархатных обоев, ни картин, мысли ее витали где-то очень далеко.

– О встрече с мамой я мечтала годами, – тихо произнесла она. – Мечтала, что она приедет за мной, поцелует, прижмет к себе.

Мэтью вдруг расхотелось слушать ее. Единственное, чего он желал, так это чтобы она поскорее ушла.

Но тут Финни подняла голову, и он не посмел отвести глаза.

Готорн зажмурился, чтобы не видеть ее. Как же им теперь быть? Прошлое их соединило, а настоящее разлучает.

Она хотела стать частью здешнего мирка, а он знать его не желал.

– Боюсь, вы разочаруетесь, когда по-настоящему узнаете Летицию Уинслет, – промолвил он после долгого молчания.

Глаза ее округлились от удивления.

– Разочаруюсь? – Она слегка улыбнулась. – Нет, я горжусь, что эта красивая женщина – моя мать. Что, кроме трепета и волнения, я могу испытать, когда вижу ее?

Мэтью с трудом сдержался, чтобы не сказать: гнев, боль, обиду.

– В каждой женщине я вижу мать, – продолжила она. – Дочери, подрастая, во всем подражают матери и становятся такими, как она.

Финни вдруг резко отвернулась, прижала пальцы к вискам и столь же стремительно снова повернулась к нему.

– Я понятия не имела, что женщины носят под платьем. Мне даже не показали, как нужно носить платье! Ни словом не обмолвились о драгоценностях, о моде. О благодарственных записках!

– Благодарственные записки? А они-то здесь при чем?

– Очень даже при чем.

– А за что благодарить?

– Во-первых, за обед, на который ваша матушка пригласила меня.

– Моей матери известно, как вы благодарны ей.

– Чего не скажешь о моей бабушке и Нестере. И уж конечно, об Эдвине Рейнз с ее злым языком.

– Все, вместе взятые, Эдвины мира не стоят и одной вашей слезинки.

– Я ни во что не ставлю Эдвину и ей подобных! Но мне не безразлично, что думают обо мне родные, – в полном изнеможении промолвила Финни. – И им не безразлично, отправила я записку или нет.

Готорн скрипнул зубами.

– Ладно, – промолвил он, – теперь вам известно, что записки следует отправлять.

– Да, теперь известно! И то лишь благодаря ехидному замечанию моей бабушки. Чего еще я не знаю? Какую могу допустить оплошность? Мне скоро двадцать шесть, а родные обращаются со мной как с глупым ребенком. И все потому, что я не похожа на них.

Она посмотрела на него с таким отчаянием, что ему стало не по себе.

– Маленькие девочки подражают взрослым женщинам, – продолжила Финни. – Я же в детстве видела только туземок, которых любила и которые сделали меня такой, какой вы меня видите.

– Но ведь с европейскими женщинами вы тоже встречались.

– Всякий раз, когда отец привозил меня в город. Я обычно наблюдала за ними, однако они смотрели на меня как на диковинку. Я так и не нашла своего места в жизни. Ведь настоящей туземки из меня не получилось. Поэтому я и приехала сюда, к родным. Однако и здесь оказалась чужой. Но если я стану такой, как мать, тогда, возможно, завоюю ее любовь.

Готорн приподнял бровь:

– Я встречал много женщин, которые зарекались быть похожими на своих матерей.

– Но я хочу походить на нее! Хочу быть такой же изящной, утонченной! Поймите, должна же я на кого-то равняться!

Он убрал за ее крохотное ушко шелковистый локон. Его прикосновение обожгло ее будто огнем.

– Но у вас был отец. Настоящий друг. Не многим женщинам посчастливилось иметь такого отца.

– Да! И я обожала его. Но женщины обычно стараются быть похожими на своих матерей.

Мэтью подумал, что Финни сильно изменилась с тех пор, как приехала в Америку, стала более рассудительной. Куда девались ее бесшабашность и задор? Ее отчаянная смелость?

Готорн снова подумал о том, что она здесь чужая. И как бы он ни старался, никогда не приспособится к здешней жизни. Лучше бы она оставалась такой, какой была в Африке.

Хватит отрицать очевидное: он желает ее. Каждой клеточкой своего тела. Но не в качестве жены. Он не покривил душой, когда сказал об этом матери. Он никогда больше не женится. Тем более на Финни Уинслет. Однажды он уже отдал свое сердце, а взамен получил шрамы. Больше такое не повторится.

Бой часов эхом разносился по всему дому и становился все громче по мере того, как за окнами темнело небо.

– В жизни не все бывает так, как нам хочется, – тряхнув головой, произнес Мэтью. – И вы должны смириться с этой мыслью.

– Но я хочу, чтобы мама меня любила! Ведь я ее дочь!

– Она по-прежнему видит в вас девушку из Африки, разве не так?

– Да, но только потому, что это правда. – Финни шагнула к нему. – Вы должны научить меня быть светской женщиной. Чтобы мама мной гордилась. Вся надежда на вас.

Мэтью долго смотрел на нее и в конце концов понял, что не сможет бросить ее в беде – как и тогда, в джунглях.

Он грубо привлек Финни к себе и прижался лбом к ее лбу.

– Ладно, посмотрим, что из этого получится.

Глава 8

Бесшумно, словно вор, он прокрался в дом. Там царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем множества часов в особняке.

Прямо из холла он направился к лестнице, покрытой толстой ковровой дорожкой, заглушавшей его шаги. Поднявшись наверх, прислушался. Вокруг по-прежнему было тихо.

С сильно бьющимся сердцем он подошел к ее спальне, повернул ручку, и дверь отворилась. При лунном свете, который лился сквозь высокие окна, он увидел, что она спит.

Осторожно, чтобы не разбудить девочку, Мэтью опустился в кресло рядом с ее кроватью. Свернувшись клубочком, она лежала на боку. Он не отрывал взгляда от ее утонченного личика, такого спокойного во сне, от ее рук с маленькими изящными пальчиками. Как бы ему хотелось прижать ее к своей груди, чтобы ее руки обвились вокруг его шеи! Но он сидел не шелохнувшись. Ему достаточно было видеть ее близко. Вот как сейчас.

– Я обожаю тебя, Мэри, – прошептал он, надеясь, что эти слова отзовутся в глубине ее сознания.

Он откинулся в кресле, стараясь не думать о том, что скоро придется уйти.

Мэри вздохнула во сне, но не повернулась. Сладостный покой разлился по телу Мэтью.

Глава 9

Занятия шли полным ходом.

Каждый день он давал Финни уроки, а по ночам пробирался в родительский особняк, чтобы посидеть подле спящей Мэри. И каждый раз приносил с собой то игрушку, то книгу. А затем крался обратно по сумрачным коридорам, когда все в доме спали.

После недели занятий силы Готорна были уже на пределе, однако Финни ненамного продвинулась в своем стремлении научиться хорошим манерам. Каждый день она приходила в полдень, минута в минуту, так что по ней можно было сверять часы. Какие причины находила мисс Уинслет для своих отлучек, Мэтью не интересовало, он предпочитал не вдаваться в подробности.

Не желая сдаваться, Финни с завидным упорством постигала премудрости этикета. Сидеть она научилась, но никак не могла научиться стоять так, как положено благовоспитанной женщине, не привлекая к себе внимания.

Говорила Финни чересчур громко, а, когда смеялась, ее зеленые глаза сверкали как изумруды. Ее манеры, которые так нравились Мэтью, обратили бы в бегство добропорядочных бостонских матрон.

После очередного урока он, мрачно попрощавшись, отослал ее домой, оставив в полном недоумении. Мэтью решил, что должен либо овладеть ею, либо вообще ее сюда не пускать.

Его дурное настроение усугублялось еще и тем, что от отца по-прежнему не было ответа.

В четверг, накануне того дня, в который должен был состояться обед, Куинси ровно в полдень ввел Финни в кабинет, и Мэтью решил, что через двадцать минут выпроводит девушку.

– Мне все же не ясно, почему так важно различать карточки. Карточки есть карточки, – раздраженно промолвила Финни.

Готорн уронил голову на стол.

– Не кажется ли вам, мистер Готорн, что вы несколько переигрываете?

Мэтью, подняв голову, взглянул на нее и не без ехидства промолвил:

– Учусь у вас.

Финни негодующе выпрямилась в кресле, но промолчала.

Напряженное выражение не сходило с лица Мэтью.

– Может, продолжим?

– Разумеется, – проговорила Финни, вздернув подбородок.

– Карточка, о которой вы говорите, называется визитной, – едва сдерживая ярость, произнес он, – и не я устанавливаю правила, я лишь пытаюсь преподать их вам. – Готорн тяжело вздохнул. – Позвольте мне снова прочесть пояснение.

Финни закатила глаза.

– Не хотите? – с пренебрежением спросил он.

– Нет-нет, читайте.

Мэтью недобро посмотрел на Финни и раскрыл книгу, которую нашел на чердаке в сундуке. «Наши манеры» некоего Джона Г. Янга, члена-корреспондента.

– Итак, – начал он. – «Для необразованных и не получивших светского воспитания визитная карточка всего лишь никудышный и ничего не значащий клочок бумаги…»

Финни фыркнула.

Мэтью намеренно не обратил на это внимания.

– «…однако ее наличие у образованного приверженца общественных норм поведения безошибочно свидетельствует о тонком уме».

– Ладно, ладно, это ясно. Если при мне нет карточки, то я невежественная дикарка.

– Визитной карточки.

– Как скажете.

– Напомните мне завтра, чтобы я уделил время вежливой форме беседы.

– Непременно. Один или два урока вам пойдут на пользу, – с сердитым видом промолвила Финни.

Мэтью сосчитал до десяти, а потом вновь пустился в объяснения:

– Теперь поговорим о том, как сгибать визитные карточки.

– Неужто я не только должна оставлять карточку, но еще и сгибать ее?

– Да, – сказал он, почувствовав острую боль в виске, вызванную раздражением. – Если вы лично оставляете визитную карточку, – пояснил он, стиснув зубы, – вам следует загнуть ее угол вниз. Например, если вы наносите визит всем или нескольким домочадцам, то карточку сгибаете посередине. Если это простой визит, то вы должны загнуть правый верхний угол. При поздравительном визите загните левый верхний угол. При визите соболезнования – нижний…

– Прекратите! – крикнула Финни, закрыв уши ладонями. – Я больше не могу!

– Я тоже. – Он захлопнул книгу и порывисто встал из-за стола.

– Куда вы? – спросила она, облокотившись о стол и глядя на Мэтью исподлобья.

– Далеко.

Финни хлопнула ладонями о стол:

– Но мы не закончили.

– Но мы оба в полном изнеможении, и если я хоть немного не отдохну, то вынужден буду вообще прекратить наши занятия!

– Это несправедливо!

Он лукаво взглянул на нее:

– А кто вам сказал, что жизнь справедлива?

– Вы не можете уйти! – воскликнула она, вскочив из-за стола.

Мэтью приподнял бровь и устало вздохнул:

– Почему?

Финни вдруг опустила глаза долу, переступила с ноги на ногу и прикусила губу:

– Да потому что вы обещали поговорить насчет моей походки.

– Вашей походки? О чем вы?

Финни вскинула голову:

– Ну вчера, когда я уходила, помните? Вы сказали, что я хожу как лошадь.

Мэтью поморщился:

– А, вот вы о чем.

– Да, именно об этом. И вы обещали сегодня объяснить, что в моей походке не так. Что же, сегодня уже наступило.

Он действительно сказал, что она ходит как лошадь, но только потому, что устал от ее вопросов и поиска разумных ответов на вопросы, которые не имели ответов.

Женщина сидит прямо, потому что…

Женщина сдвигает ноги, а не расставляет их, потому что…

Женщине ни при каких обстоятельствах не следует говорить с мужчиной, которого ей не представили, потому что…

Все требует своего «потому что». Откуда ему знать, почему женщинам полагается следовать столь бессмысленным правилам?

– Какая лошадь имеется в виду? – спросила Финни, нарушив ход его мыслей. – Племенная, старая ездовая лошадь? Или… – она застонала, – громыхающая ломовая кляча?

Тут же перед его мысленным взором предстала крупная ломовая лошадь с огромными копытами, и он хохотнул.

– Если угодно, вы больше напоминаете мне рысака. – Он сказал сущую правду.

Она была стремительна и неуловима, как ветер. Как ураган или легкое дуновение ветерка, в зависимости от того, какой выдался день и какие бездны открылись ее взору. Мэтью ошеломленно смотрел на нее. Но для бостонского общества она ходила слишком торопливо.

И эта ее походка, не говоря уже об остальном, тоже ему нравилась. А она хотела ее изменить. Он вообще не понимал, зачем ей все это нужно. Неужели только для того, чтобы мать ее приняла? Нет, дело тут не только в этом, подумал Мэтью.

Что-то в ней постоянно от него ускользает, но что именно, он никак не может понять. Не может выразить это словами. А если бы смог, нашел бы ключ к ним обоим.

Эта мысль ему не понравилась. Ему вообще не нравилось, когда он чувствовал их неразрывную связь.

– При чем тут рысак? – спросила она, подозрительно прищурившись.

– У вас чересчур быстрая походка.

Лицо ее помрачнело.

– О да. Я знаю. Бабушке тоже не нравится, что я быстро хожу.

– Ходите медленнее. И помните об осанке. Ваше появление должно быть подарком для всех присутствующих. Прекрасным видением.

Финни усмехнулась:

– Подарком? Для всех присутствующих? Это невозможно. Я могу быть видением, но, как говорит Нестер, кошмарным.

– Не позволяйте себе подобных мыслей, – строго сказал Мэтью. – Не ходите с униженным видом.

– Но как это сделать? Объясните!

Она стояла выпрямившись, гордо подняв голову. Однако в глазах ее притаился страх. Мэтью не переставал удивляться тому, что она выглядит то настоящей женщиной, то малым ребенком.

И это противоречие в ней, как всегда, вызывало невольную улыбку.

– Для начинающих: не размахивайте руками.

Финни, прижав руки к бокам, посмотрела на них так, будто видела впервые.

– Неужели я ими размахиваю? – растерянно спросила она.

– Да, – ответил Готорн, скривив губы в ухмылке.

– Гм… – Девушка нахмурилась. Затем кивнула и, прижав руки к бедрам, прошлась по кабинету. Ни дать ни взять ходячий верстовой столб.

Ему пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться.

– Ну как? – спросила Финни, повернувшись к нему.

– Ну…

– Ужасно! У вас на лице написано.

– Я бы этого не сказал. Только не надо так напрягаться.

– Не ходите быстро, не напрягайтесь. Бр-р!

– Двигайтесь естественно. Будто плывете по течению, расслабьте руки, но не размахивайте ими, как ветряная мельница крыльями.

– Не напрягаться? Не размахивать руками, как ветряная мельница крыльями? Вы так и сыплете комплиментами, – проговорила она ехидно.

– Я лишь ответил на ваши вопросы. – Мэтью в недоумении пожал плечами.

Сердито взглянув на него, девушка закрыла глаза и задумалась.

– Ладно! – Она тряхнула головой и прошлась по комнате. – Я плыву. Ну как?

Финни шла словно кролик в пасть к удаву.

– Теперь лучше, – солгал он.

– Вы говорите неправду.

– Увы! Но я стараюсь быть вежливым.

– Что, снова пройтись? – спросила она.

– Тс-с, мисс Уинслет. Что говорят о женщине с острым язычком?

– Что она умнее всех бостонских дам, вместе взятых, которым понадобится месяц, а то и два, чтобы хоть немного узнать о жизни в Африке!

– Гм… Я не совсем это имел в виду.

Финни бросила на него злой взгляд.

– Будем учиться ходить или хватит? – спросил он.

– Будем! Но вам придется показать, как надо ходить.

– Мне? – вырвалось у него.

– Да, вам. Вы пройдетесь по кабинету и покажете, как надо ходить.

– Ни за что!

– Почему? Целых двадцать минут вы наставляли меня. А теперь покажите наглядно!

– Говорить – это одно, а показывать – совсем другое. Ради всего святого, я же мужчина!

– Ну и что?

– А то, что не к лицу мне демонстрировать женскую походку.

– Да кто вас увидит?

– Вы.

– Но это необходимо.

– Нет!

– Ну же!

– Нет!

– Боитесь? – спросила она с вызовом.

Он уничтожающе посмотрел на нее:

– Я не боюсь, мисс Уинслет.

– Тогда покажите, как ходят женщины.

Готорн несколько секунд пристально смотрел на нее. Затем крутанулся на каблуках и зашагал по кабинету.

Один шаг, второй. Руки висят вдоль тела. Голова высоко поднята. Мэтью повернулся. И застыл.

– Вы смеетесь! – угрожающе произнес он.

– Я? – с невинным видом спросила Финни. – Да вы что! Просто в горле запершило.

– Ну-ну, берегитесь, а то выставлю вас и никогда уже не впущу.

– Я больше ни слова не скажу!

– Правильно, – сказал он, беря ее за руку и увлекая к двери, – потому что вам пора.

Девушка внезапно остановилась, и они оказались совсем близко друг к другу.

Мэтью забыл обо всем на свете.

Сегодня на Финни было красивое темно-синее шелковое платье. Наверняка выбранное ее матерью. Волосы были стянуты на затылке в пучок. Скромница. Настоящая дама. Вот только глаза…

Он подумал, что сколь бы утонченной она ни стала, глаза всегда будут ее выдавать.

– Вы ведь не хотели давать мне уроки, а потом передумали. Почему? – едва слышно спросила Финни.

Его взгляд упал на ее губы.

– Не устоял перед вашим натиском.

– Вряд ли.

Готорн провел большим пальцем по ее нижней губе.

– По правде говоря, я все еще в долгу перед Джанджи, – сказал он. – Не смог довезти вас до Матади.

Да, он не смог. Их разлучили. И он увидел ее уже на званом обеде, хотя и пытался разыскать. Но она исчезла, сбежала из больницы, и после этого Мэтью прекратил поиски, подумав, что, возможно, это и к лучшему.

– Это не ваша вина, – возразила Финни.

– Долг есть долг. А по долгам надо платить.

– Вы ни разу не говорили мне, что должны ему.

Готорн усмехнулся:

– Вы хотите все знать, верно?

– Ну же, откройте тайну.

– Да ладно, пустяки, – с деланной небрежностью проговорил Мэтью. – Джанджи застрелил льва, который проявил ко мне чрезмерный интерес.

Мурашки побежали по телу Финни.

– На вас напал лев?

Мэтью с притворным равнодушием пожал плечами, но при воспоминании об этом кровь в жилах забурлила.

– Так получилось.

– Джанджи мне рассказывал об этом случае.

Мэтью затаил дыхание.

– Он не назвал вашего имени, но сказал, что мужчина храбро смотрел льву в глаза. Значит, это были вы?

– Что еще он говорил?

Финни замялась, потом пристально посмотрела на Мэтью и добавила:

– Еще он сказал, что вы не собирались убивать льва, чтобы спасти свою жизнь. Это правда?

Готорн отвернулся.

– Это правда? – повторила Финни.

Нет, не правда…

Его сердце бешено колотилось. От шелеста высокой травы звенело в ушах. Было невыносимо жарко. Его охватило отчаяние. И вдруг откуда ни возьмись лев. Они замерли, глядя друг на друга, – зверь и человек. Оба инстинктивно чувствовали, что один из них должен умереть. «Вот и конец», – с облегчением подумал Мэтью и тут вспомнил о дочери. О, Мэри! Он не смеет оставить ее одну.

Мэтью вспомнил, как удивила его эта мысль, как ошеломила сила всепоглощающей любви и страстное желание вернуться домой, чтобы расставить все по своим местам.

Он уже хотел поднять ружье, но не успел: горячее дыхание льва обожгло ему щеку. В этот момент прогремел выстрел, и лев упал к его ногам. Мэтью словно прирос к месту. В голове царила пустота. Наконец он обернулся и шагах в двадцати увидел величественного негра с еще дымящимся ружьем. Тот внимательно разглядывал Мэтью.

Джанджи не только спас ему жизнь, но, что гораздо важнее, предоставил ему еще одну возможность наладить отношения с Мэри. Но этого, увы, не случилось…

– Мэтью, поговорите со мной откровенно.

Финни стояла перед ним с гордо поднятой головой, исполненная решимости. Какая же она сильная! Намного сильнее его. В последнее время она растерялась по непонятным ему причинам, но не сдается. Старается приспособиться к здешней жизни. При мысли, что воин не он, а она, Мэтью с трудом сдержал улыбку. И снова подумал о Мэри. Это она дает ему силы жить. Но она по-прежнему боится его. Готорн тяжело вздохнул:

– Говорить в общем-то не о чем.

Он подошел к ней вплотную, задержал взгляд на ее губах, и кровь забурлила в жилах. Одному Богу известно, как он желает ее.

Мэтью приказал себе отойти от нее, но потерял самообладание, взял в ладони ее лицо, провел пальцами по губам. Они слегка приоткрылись, и из груди Финни вырвался трепетный вздох.

– По-моему, мы поступаем неразумно. – Ее голос чуть охрип.

– Когда вы рядом, я только и делаю, что совершаю глупости, – ответил Мэтью, обдав ее горячим дыханием, и коснулся губами ее губ. «Только один поцелуй», – сказал он себе. Всего один, только из любопытства.

Но стоило ему ощутить вкус ее губ, как страсть ручейками разлилась по телу, захватив каждую клеточку, и его мужское достоинство вышло из-под контроля. Ощутив его, Финни задохнулась от изумления и еще какого-то доселе неведомого ей чувства.

Готорн чувствовал, что обратного пути нет.

– Боже мой, как же я тебя хочу! – шептал он, покрывая ее страстными поцелуями. – Приоткрой рот, Финн!

Она повиновалась. И у нее захватило дух, когда их языки соприкоснулись. Мэтью все крепче прижимал Финни к себе и, когда его разбухшая плоть уперлась ей в живот, едва не задохнулся от вожделения. Теперь они представляли собой единое целое. Исчезло время, исчезло пространство, исчез весь мир, осталась лишь страсть, волнами пробегавшая по их телам.

Финни впилась пальцами в рубашку Мэтью, пытаясь ее поднять. Их поцелуи становились все неистовее, руки Мэтью блуждали по ее телу, скользнули в глубокий вырез платья и добрались до сосков. Финни застонала.

Готорн не расслышал осторожный стук в дверь и не заметил, как она отворилась. Зато Финни услышала и отпрянула от него.

Стиснув зубы, Мэтью шагнул вперед, загородив Финни, оправлявшую платье, и увидел на пороге дворецкого.

– Что-нибудь случилось, Куинси? – грозно спросил Готорн.

– Записка, сэр. – Слуга поперхнулся и протянул Мэтью серебряный поднос. – От вашего отца.

Глава 10

Прошел день, и наступила пятница. Брэдфорд Готорн с сыном стояли на шумном перекрестке улиц Тремон и Уинтер, ярдах в пятидесяти от узкой аллеи, которая вела в ресторан под названием «Лок-Оубер». Обедая по пятницам в мужском клубе для избранных, где подавали самые изысканные в Бостоне блюда, вы оказывались среди небольшой группы влиятельных горожан, которые приглушенными голосами переговаривались между собой под тихую музыку Баха. Мэтью с отцом были там завсегдатаями и имели свой столик.

Но сегодня они стояли на улице, и их то и дело толкали торопившиеся прохожие. В руках у них была подозрительного вида снедь, и бродячий музыкант играл на шарманке, поверх которой стояла жестяная банка для милостыни.

Кроме того, было холодно. Даже слишком, чтобы торчать на улице. У Мэтью заболели все шрамы, заныла искалеченная рука. Он с трудом держал сосиску с булочкой, будто она была непомерно тяжелой. В здоровой руке была чашечка с горячим какао.

Мэтью учащенно дышал. То, что почти невесомая булочка казалась ему тяжелым грузом, терзало его.

Он попытался собраться с силами. На морозе трудно было справиться с непослушными членами, и прохожие стали бросать на него любопытные взгляды. Мэтью старался не обращать на них внимания, но не мог, так же как и отец.

Брэдфорд что-то проворчал, неуклюже держа в толстых перчатках сосиску и какао.

– Пожалуй, лучше пойти куда-нибудь, где можно сесть, – осторожно предложил Мэтью, у которого губы онемели от мороза.

– У меня нет времени. Да и контора рядом.

Заведение «Лок-Оубер» тоже было недалеко, однако Готорн-младший не проронил на сей счет ни слова.

Готорн-старший смотрел на снедь, которую держал в руке, так, словно видел ее впервые. Впрочем, так оно и было. Даже в детстве им, мальчишкам, не позволяли покупать съестное у лоточников. При мысли об этом Мэтью стиснул зубы.

Его охватил стыд, больная рука задрожала, и он уронил сосиску. Готорн-младший быстро нагнулся, и от резкой боли в боку из глаз посыпались искры. Потеряв равновесие, он опустился на корточки. Чашечка с какао вылетела у него из руки, и он едва не повалился на промерзший грязный тротуар.

Какой-то прохожий с удивлением посмотрел на него.

– Вставай! – отрывисто бросил отец.

Глубоко вздохнув, Мэтью заставил себя подняться, оставив на земле какао и булочку с сосиской.

– Что с тобой? – осведомился Брэдфорд тихим, но резким голосом. – Твое поведение ужасает. Что тебе нужно, Мэтью? – спросил он, не скрывая своего раздражения. – Мать сказала, что эта встреча важна для тебя.

– Что мне нужно? – удивленно переспросил Мэтью.

– Да. Денег? С женщинами не ладится? – Он, прищурившись, посмотрел на сына, прежде чем тот успел опустить глаза. – Ты попал в беду?

Готорн-младший скрипнул зубами. Проснувшаяся гордость смешалась с болью.

– Я полагал, что теперь, когда я вернулся из Африки, – проговорил он с деланным равнодушием, – мы могли бы по пятницам обедать вместе. Как раньше.

Брэдфорд какое-то время, показавшееся Мэтью вечностью, смотрел сыну в глаза, не то с жалостью, не то с гневом, потом сказал:

– Пока тебя не было, у меня появились другие обязательства… перед обществом. Мы встречаемся по пятницам в час.

– В таком случае мы могли бы обедать в другой день, – не удержался Мэтью, хотя понимал, что ему не следует встречаться с отцом, поскольку тот недвусмысленно дал понять, что не желает видеть его. Но он поддался искушению. Ему вдруг показалось, что удастся наладить отношения с отцом, и они, как и раньше, будут обедать вместе, и отец со временем привыкнет к его лицу.

– Дело в том, Мэтью, что у меня совершенно нет времени, – сказал Брэдфорд, переминаясь с ноги на ногу.

Мэтью расправил плечи.

– Почему? – настойчиво спросил он распухшими, окоченевшими губами. – Почему нам не вернуться к прежним привычкам? Не начать с того, на чем остановились?

– Да потому что все это в прошлом. Теперь у нас новая жизнь. У нас всех. С того момента, как ты возвратился, – промолвил Брэдфорд, бросив взгляд на пролитое какао.

– Нет! – резко проговорил Мэтью, охваченный яростью. – Скажи правду! Ты стыдишься меня. Моего лица.

Отец вскинул голову и уставился на него пылающим взором.

– Да! Да, твое присутствие меня стесняет! – выкрикнул он. – Но не твое лицо тому виной.

Готорн-старший побагровел, на лбу предательски вздулась жилка. Мэтью замер от страха.

– Я не стану обедать с тобой ни у «Лок-Оубера», ни в любом другом месте, где собираются влиятельные горожане, потому что, увидев тебя, они вспомнят о твоей супруге!

Мэтью словно огрели обухом по голове. Он стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел на отца. А тот, бросив в мусорную корзину сосиску и чашечку с какао, обернулся, и взгляды их встретились.

– Кимберли использовала тебя, твои деньги, твое положение в обществе, но ты был слеп. Ты не оправдал ее ожиданий! – На них уже стали оглядываться прохожие, и Брэдфорд подошел к Мэтью. – Эта история сказывается и на мне! – прошипел Готорн-старший. – На мне, Брэдфорде Готорне. Я всю жизнь восстанавливал честное имя семьи и вот теперь вынужден сгорать от стыда. Такого громкого скандала в Бостоне не было по крайней мере сто лет. Я был склонен терпеть твое пристрастие к живописи, но не снесу оскорблений. – Брэдфорд подошел совсем близко. – Готорны удовлетворяют своих женщин, а если не могут, – добавил он с пренебрежительной усмешкой, – то держат их в узде. Тебе же не удалось ни то ни другое. – Он прищурился. – Твое обезображенное лицо постоянно напоминает мне, да и всем остальным, скандал, который в Бостоне будут помнить еще лет сто. Вот почему мне неприятно общаться с тобой.

Брэдфорд тяжело дышал, лицо его покрылось красными пятнами. Он никак не мог взять себя в руки.

– Мы с тобой пообедали, так что позволь откланяться.

Брэдфорд зашагал прочь и смешался с толпой, а Мэтью так и стоял, не в силах двинуться с места.

В душе Мэтью закипал гнев. Собравшись наконец с силами и справившись с дыханием, он круто повернулся и вдруг увидел Финни. Та, хмурясь, стояла всего в нескольких ярдах от него, на углу улицы, и смотрела то на него, то на удалявшегося отца.

Поймав ослепительный взгляд ее зеленых глаз, он на миг почувствовал себя прежним мужчиной.

Но того мужчины уже нет. Отец достаточно ясно сказал ему об этом.

Боль не отпускала Мэтью, и он чувствовал слабость во всем теле.

Не произнеся ни слова, Мэтью прошел мимо Финни, гоня прочь мысли об отце. Хоть бы скорее добраться домой!

Прохожие то и дело толкали его, причиняя невыносимую боль, и Мэтью приходилось останавливаться, переводя дух.

– Мистер Готорн!

Даже не глядя, Мэтью знал, что она стоит справа от него. Он всегда ощущал ее присутствие. Ему захотелось привлечь ее к себе, уткнуться лицом ей в плечо и забыться.

Собственное бессилие то приводило его в смятение, то вызывало ярость и гнев.

Готорн продолжал идти и, чтобы его не задевали, сошел на проезжую часть дороги, рискуя попасть под колеса экипажа.

– Мистер Готорн, пожалуйста!

Он не замедлил шаг.

– Черт подери, Мэтью, стойте!

Он застыл на месте. И, медленно повернувшись, бросил на нее уничтожающий взгляд. Финни наконец удалось протиснуться к нему через толпу.

– Что вам нужно? – грубо спросил он.

– Объясните, что случилось.

Мэтью зашагал дальше. Финни устремилась за ним, едва поспевая. Они уже дошли до улицы Тремон и стали удаляться от центра.

– Почему бы вам не поговорить со мной? – спросила Финни, чуть ли не бегом следовавшая за Мэтью, чтобы не отстать от него. – Вы поссорились с отцом?

Готорн по-прежнему хранил молчание.

Обледеневшие ветви висели над их головами, когда они направлялись через общественный парк к улице Карла по очищенной от снега дорожке. В морозном воздухе пахло березой и сосной. Под солнечными лучами поблескивал лед.

Финни никогда не смотрела под ноги и, поскользнувшись, упала бы, если бы Мэтью не поддержал ее.

Какое-то время они стояли прижавшись друг к другу. Сердце Финни взволнованно билось. Мэтью прикрыл глаза.

– Что с вами? – спросила она.

Он шумно втянул в себя воздух и поднял веки, не отпуская Финни. Она даже подумала, что они примерзли друг к другу.

Наконец он разжал руки, и когда Финни отошла от него на шаг, то едва не вскрикнула от испуга. Она увидела его опустошенный взгляд и ходящую ходуном челюсть.

– Вы когда-нибудь бываете дома? – отрывисто спросил Мэтью.

Вопрос застал ее врасплох.

– Стараюсь бывать как можно реже, – призналась Финни, но тут же добавила: – Ведь мне приходится делать покупки.

Он бросил на нее злобный взгляд:

– Вы имеете в виду странные наряды, которые носите?

Она растерянно заморгала.

Мэтью пошел дальше.

Финни посмотрела ему вслед и бросилась за ним вдогонку.

Они миновали улицу Карла и приблизились к широко распахнутым, искусно выкованным воротам парка. По обеим сторонам широкой дорожки стояли, словно часовые, высеченные из гранита столбы. Финни брела за Мэтью по перекинутому через лагуну пешеходному мостику, под которым было много конькобежцев. Всякий раз, приходя сюда, Финни удивлялась, глядя на мужчин с обмотанными вокруг шеи шерстяными шарфами, – они напоминали скользивших по льду длинноногих птиц.

Но сейчас Финни охотно промчалась бы с ними по ледяной поверхности, чтобы избавиться от мучивших ее мыслей.

– Мэтью, расскажите, что случилось!

Финни едва не налетела на Готорна, когда он неожиданно остановился перед своим особняком.

– Ничего не случилось, Финни. А теперь отправляйтесь домой или в магазин за нарядами, в общем, делайте что вам угодно. Только оставьте меня в покое.

Готорн стал подниматься по мраморной лестнице, и Финни могла бы поклясться, что он считает про себя. Он хотел захлопнуть перед ее носом дверь, но она взмолилась:

– Я только хочу помочь!

Мэтью даже не взглянул на нее.

Впервые ей удалось разглядеть внутреннее убранство его роскошного дома. Куинси с важным видом стоял в вестибюле, слуги выстроились перед ним в ряд. Повар, несколько горничных и конюх. Все чопорные и самодовольные.

– Надеюсь, вы не будете возражать, сэр, – проговорил дворецкий, вздернув подбородок, – но я взял на себя смелость развесить обнаруженные мной на чердаке картины, с которых вы сняли покрывала. Они великолепны, не правда ли?

При виде полотен Финни в молчаливом благоговении открыла рот. Все они, и большие, и маленькие, были выполнены с изрядным мастерством.

– И все это вы написали? – изумленно спросила Финни и, не дожидаясь приглашения, вошла внутрь.

Мэтью не ответил, лишь пристально посмотрел на нее.

– Да, мадам. – Куинси кашлянул. – Впечатляющее зрелище.

Готорн стоял не шелохнувшись, пока Финни переходила от одного полотна к другому, пораженная его талантом. Ничего подобного она не ожидала.

Затаив дыхание, она увидела на одной из картин всю семью Мэтью. Его мать, братьев и Готорна-старшего, который был столь мастерски написан, что Финни казалось, будто он сейчас сойдет с картины и заговорит. Ее особое внимание привлек женский портрет. Белокурые волосы, холодные голубые глаза. Потрясающая красавица. Именно на такую женщину Финни стремилась быть похожей.

– Кто это? – спросила Финни. Во рту у нее пересохло.

Мэтью не проронил ни слова.

На лице Куинси появилось скорбное выражение.

– Это миссис Готорн. Да упокоит Господь ее душу.

Все стало на свои места. Мэтью потерял жену и, чтобы забыться, отправился в Африку.

Его жена была само совершенство.

Неудивительно, что, впервые увидев Финни, он весьма критически отнесся к ней.

Финни пытливо посмотрела на Готорна, но, целиком поглощенный своими полотнами, он не заметил ее взгляда.

– Прошу вас, уйдите, – обратился Мэтью к слугам. Его губы вытянулись в тонкую линию, лицо напряглось, и на нем появились морщины. Слуги переглянулись и поспешили прочь. Только Куинси остался. Радость исчезла с его лица.

– Ты тоже, Куинси.

Дворецкий не двинулся с места.

– Простите, если я причинил вам боль, сэр, – промолвил он. – Я думал… я полагал, что… – Слуга замялся. – Сегодня утром вы были в таком прекрасном расположении духа, что, увидев картины без покрывал, я взял на себя смелость…

Куинси умолк.

– Я понимаю, Куинси, – сказал Мэтью, смягчившись. – И ценю твои старания.

Дворецкий бросился к одной из картин:

– Через час их здесь не будет.

Однако Готорн остановил его:

– Не надо, Куинси.

– Но, сэр…

– Не надо!

Куинси быстро вышел.

Мэтью прикрыл глаза, потом снова взглянул на портрет жены. И столько было в его взгляде отчаяния, что у Финни болезненно сжалось сердце.

– Настоящая красавица, – прошептала она.

Мэтью резко повернулся, словно только сейчас заметил Финни.

– Красавица?! – гневно воскликнул он. – Да, она была красоткой! Но пользовалась своей красотой в определенных целях. Именно об этом мне и сказал отец. Вот о чем шел у нас с ним разговор. Теперь вы довольны? Может, хватит ко мне приставать?

– А я и не пристаю! – Финни покраснела, ибо Мэтью сказал чистую правду. – Я просто беспокоюсь за вас, хочу вам помочь.

Мэтью снова обратил взгляд на картины.

– Они и впрямь потрясающи, Мэтью. Вам следует снова взяться за кисть. Вы невероятно талантливый художник.

– Я больше не художник! – крикнул он.

Готорн схватил вазу и швырнул ее в его великолепный автопортрет. Рама с грохотом рухнула на пол, и не успела Финни опомниться, как он стал срывать полотна со стены и швырять их на пол.

– Прекратите! – Финни бросилась к нему.

Но Мэтью, оттолкнув ее, продолжал расправляться с картинами. Треск рвущихся полотен и ломающихся рам гулко разносился под высокими сводами потолка.

– Господи, что вы делаете?!

Готорн вне себя продолжал срывать картины, на лбу у него выступил пот. Он споткнулся, упал, снова вскочил и взялся за очередную картину. Остановился он, лишь когда все полотна и сломанные рамы валялись на полу.

Он повернулся к Финни и посмотрел на нее словно безумный: пусть только попробует хоть слово сказать!

Прерывисто дыша, Мэтью в изнеможении прислонился к мраморной колонне.

Они настороженно смотрели друг на друга.

– Зачем? – прошептала она. – Зачем вы это сделали?

Мэтью пренебрежительно пожал плечами:

– Не полотна я уничтожал, милая, а самого себя.

– Неправда!

Его высокомерие улетучилось.

– Перестаньте вести себя как дикарь. – У нее было такое чувство, будто ее со всех сторон подстерегают опасности. Как в Африке. – Я видела вас совсем другим. Вы прекрасный человек.

Мэтью расхохотался, и от его хохота у Финни по спине побежали мурашки.

– Прекрасный человек? Вы совершенно меня не знаете.

Он стал медленно приближаться к ней.

– Что вам угодно, мистер Готорн? – спросила Финни, почувствовав, как кровь забурлила в жилах.

– Собираюсь показать вам, какой я прекрасный малый.

– Ваш взгляд мне не нравится.

– Неудивительно.

– Мэтью, – произнесла Финни, загородившись рукой.

– Да?

– Не делайте глупостей, ведь потом пожалеете!

Он не отрываясь смотрел на нее. Финни стало не по себе от его взгляда. Она хотела убежать, но было слишком поздно. Он схватил ее за руку и крепко держал.

За окном чирикали воробьи, перелетая с одного заснеженного куста на другой, словно играли в какую-то свою игру.

– Не надо! – взмолилась девушка.

Он буквально впился губами в ее губы, как бы наказывая ее за строптивость, и не отпускал, пока она не обмякла в его объятиях. Она трепетала, но не от желания.

Наконец Мэтью отпрянул от нее и заглянул ей в глаза. Он не шевелился, казалось, не дышал. Их взгляды встретились, и они словно завороженные смотрели друг на друга. Финни даже заметила темные крапинки у него в глазах, оттенявшие голубизну зрачков. Она вырвалась из его объятий.

– Себе, пожалуй, вы сумеете доказать, что вы превратились в чудовище, – прошептала Финни, – а вот меня вам вряд ли удастся в этом убедить.

Готорн нахмурился. Финни догадалась о его намерениях и отошла на безопасное расстояние.

– Вы не чудовище, – промолвила она. – Все дело в ваших отношениях с отцом, такое иногда бывает между матерью и дочерью, только тут все наоборот. Мать сыновья обычно боготворят, а отцу стараются угодить, из кожи вон лезут.

Он по-прежнему не двигался.

– Вы, вероятно, потому и злитесь, – продолжала Финни, – набрасываетесь на окружающих. – Ее глаза, вспыхнув, погасли. – Нестер тоже всегда зол. Видимо, по той же причине. Брат ведь тоже был лишен отцовской любви, чего не скажешь о мистере Аптоне, поэтому он такой добрый.

Мэтью оцепенел:

– Джеффри Аптон?

– Да, господин, который сидел рядом со мной за обедом.

– Я знаю, о ком вы говорите.

Зеленые глаза Финни заволокло дымкой.

– Он мил и красив.

– Я, пожалуй, не назвал бы его милым и уж тем более красивым. Старик, годящийся вам в отцы.

Она нахмурилась:

– Вовсе нет. Он зрел, но не стар. И очень добр.

Мэтью прищурился:

– Вам-то что за дело, добрый он или недобрый?

Финни вдруг вспомнила, что находится в заваленном изорванными полотнами парадном особняка Мэтью Готорна.

– Да так, – ушла она от ответа.

– Надеетесь, что он попросит вашей руки? – спросил Готорн, пристально глядя на нее. – Кому эта мысль взбрела в голову? Вам? Аптону? Или вашей матушке?

Финни отвернулась.

– Решили устроить мне допрос?

Размашистым шагом он решительно подошел к ней, схватил за руку и привлек к себе.

– Джеффри обнимает вас? – хриплым шепотом спросил он. – И поэтому вы хотите выйти за него?

Тщетно пыталась Финни вырвать руку из его ладони. Он еще сильнее сжал ее и провел пальцами по ее щеке.

– Он тоже так ласкает вас?

– Прекратите, Мэтью!

– Почему же? – спросил он, обдав ее горячим дыханием.

У нее захватило дух, когда он нежно коснулся губами ее волос.

– А он целует ваши волосы, Финн?

– Не называйте меня так.

– Как? – Он дотронулся до ее шеи.

– Вы знаете. Не называйте меня «Финн».

– Раньше вы не возражали.

– А сейчас не хочу.

В этот момент его пальцы запутались в ее волосах. И он прильнул к ней.

Их губы слились, и она застонала. Поцелуй был долгим и исполненным трепетного сладострастия.

Мэтью коснулся ее груди, пощекотал пальцем нежный сосок. Финни вся напряглась. Она попыталась отстраниться, но Мэтью прижал ее к стене.

– Не бойтесь, я не причиню вам зла, – тихо произнес он.

Так случалось всякий раз, когда он прикасался к ней и она искала у него нежного убежища. Неожиданно он стиснул ладонями ее ягодицы и прижал девушку к своей возбужденной плоти.

– Мэтью! – с беспокойством воскликнула она.

Застонав, он поднял голову, и Финни поняла, что он не потерял над собой контроль. Он нежно провел пальцем по ее нижней губе, и Финни затрепетала от желания.

– Боже, с тобой я забываю обо всем на свете! Я хочу тебя, Финн! Позволь мне прикоснуться к тебе!

Эти слова Финни запомнила на всю жизнь. Он произнес их в ту ночь, в джунглях. И вот они снова прозвучали из его уст.

– Да, Финн, позволь мне прикоснуться к тебе!

Она заплакала и стала его отталкивать.

Готорн замер и отступил. Но ее пальцы впились в его тонкую льняную рубашку.

И он снова прильнул губами к ее губам, сжал ее ягодицы, приподнял ее и медленно привлек к себе.

Финни ощущала биение его сердца.

Только теперь Финни осознала, как привязана к нему, как тесно переплелись их судьбы. Переплелись в тот самый день, когда он спас ее после крушения поезда. Она поняла, что не просто благодарна ему, а что он ей нужен как воздух, она не может жить без него. В нем было что-то от нее прежней, от Африки. А Африку и все, что с ней связано, ей следовало забыть. И выбросить из головы Мэтью. Он властный, и от него исходит опасность. Они могли бы стать с Мэтью друзьями. Пожалуй, уже стали. О той ночи в джунглях она тоже должна забыть, как и о том, что происходит сейчас, как бы ни влекло ее к Мэтью. Потому что ей нет места в его жизни.

– Вы думаете, что Джеффри любит вас? – спросил Мэтью, отстраняясь от Финни.

Она попыталась отвернуться, однако Мэтью нежно, но решительно взял ее за подбородок:

– Зачем вам Джеффри Аптон?

– Вас это не касается.

– Вы сами не знаете зачем, потому и увиливаете от ответа, – заявил Готорн, вновь привлекая девушку к себе.

– Неправда, – промолвила Финни, млея от его ласк. – Джеффри вполне мне подходит.

– Вы так не думаете, – возразил Мэтью, обдав ее горячим дыханием, – потому что понимаете, что он просто снисходит до вас. – Говоря это, Мэтью нежно покусывал мочку ее крохотного ушка.

– Нет, – выдохнула Финни, запрокинув голову и тяжело дыша.

Он встряхнул ее за плечи:

– Нет? Я видел, как он обходился с вами на званом обеде у моих родителей. Будто вы малый ребенок, а не взрослая женщина.

Финни попробовала отодвинуться от него, но Мэтью крепко держал ее.

– Скажи мне, Финн, – раздраженно спросил он, – ты любишь его?

Ни звука. В зарослях джунглей даже не шелестят толстые, мясистые лианы.

Боль утихла, отступила назад. Так в море за горизонтом скрывается судно. Мэтью крепко прижимал ее к себе. Этот чудесный мужчина со шрамом спас ее. Позаботился о ней. Чтобы остановить кровь, сдавливал ей кожу своими дерзкими пальцами, перевязал бедро длинным матерчатым бинтом, найденным в сумке, обмотал им ее бока, затем обернул ее почти обнаженное тело одной из своих рубашек. Сколько нежности и заботы! В поезде он был совсем другим.

Слезы подступили к глазам при мысли, что он уйдет от нее.

– Держите меня, – прошептала Финни.

Его руки обвились вокруг ее тела, и он привлек ее к груди.

– Я держу вас, Финн. Вы поправитесь.

Нет, не это ей нужно.

Комок подступил к горлу. Она прижалась к Мэтью, охваченная страстным томлением, а ведь едва была с ним знакома. «Какая нелепость!» – подумала Финни и вдруг спросила:

– Я еще увижу вас? Потом? В Матади?

Он отвернулся. Попробовал уйти от ответа, но отныне их судьбы были сплетены воедино.

– Что с вами? – спросила она дрожащим голосом.

– Ничего, – ответил он.

Финни взяла его тонкие пальцы, испачканные ее кровью, и сплела их со своими. Всего несколько часов назад ей хотелось уйти в мир иной, раствориться в небытии, но Мэтью вдохнул в нее силы, пробудил жажду жизни. Теперь она навсегда связана с этим мужчиной. Он видел ее тело, касался его, держал ее жизнь в своих руках.

– Я еще увижу вас, Мэтью?

Финни затаила дыхание. Но когда взглянула на его лицо, сердце ее упало. Оно было искажено злобой. Глаза дико горели.

– Нет, – сказал Мэтью. Равнодушно. Жестоко. – Нет, вы не увидите меня больше. В моей жизни нет места для вас.

Финни прищурилась. На нее с высокого потолка взирали изразцовые воин и белоснежная голубка. Она готова была умереть от стыда при мысли, что Мэтью видел ее без одежды, притрагивался к ее телу, слушал ее откровения, когда она раскрывала перед ним душу, а затем отверг.

В ту ночь, в джунглях, Финни до конца осознала, что должна покинуть Африку. Африка осталась в прошлом, а Финни предстояло найти свое место в настоящем. И тут она встретилась с Мэтью. В доме, названном «Полет голубки».

– Вы спросили, люблю ли я его? – прошептала Финни с внезапно вспыхнувшей искрой надежды, все еще теплившейся в ее душе.

Мэтью не ответил. Он оставался спокоен. Слишком спокоен.

Финни растерялась, но ее тут же захлестнула волна отчаяния. Румянец сбежал с лица, как и тогда, в джунглях. Финни отпрянула от Готорна, и на сей раз он не удерживал ее.

– Это не имеет значения, – проговорила Финни. Мать права: Джеффри Аптон будет прекрасным мужем в незнакомом для нее мире Бостона. – Если он попросит моей руки, я отвечу согласием.

Мэтью снова не проронил ни слова. У Финни будто вырвали из груди сердце. Она не смела доискиваться причин, почему у нее так тяжко на душе.

Собрав последние крохи достоинства, Финни направилась к двери. Но прежде чем выйти, обернулась и сказала:

– Вы так любили свою жену, что после ее смерти отправились в Африку искать забвения, а теперь считаете себя вправе оскорблять всех подряд?

Ее слова застали Мэтью врасплох. Он долго и мрачно смотрел на Финни, и на скулах у него играли желваки.

– Ну же, скажите, – настаивала Финни.

– Любил?

В его голосе было столько злобы, что у Финни по спине побежали мурашки. Мэтью посмотрел ей в глаза, и в них она прочла ненависть.

– Я застал жену в объятиях моего лучшего друга.

В голове у нее все смешалось.

– Потрясены? А попробуйте представить себя на моем месте, – насмешливо произнес он. – Случилось это во время приема по случаю открывающейся на следующий день выставки моих картин. Я полагал, что мне пришли пожелать удачи. Но оказалось, цвет бостонского общества решил насладиться небывалым в нашем городе представлением, разыгрываемым моей супругой и моим лучшим другом. И только я один ничего не знал.

– О, Мэтью, простите!

– Прощать? За что? За то, что я был глупцом?

– Нет…

– Да, я был идиотом! Я обожал ее! Я бы весь мир бросил к ее ногам. Но ее интересовали только мое имя и деньги. Моя любовь ей была ни к чему.

Финни слушала затаив дыхание, и невольно взгляд ее упал на его больную руку, а потом остановился на шраме.

– Так вот откуда у вас шрам, – вырвалось у Финни.

Он посмотрел на разорванный портрет жены, и отчаяние исказило его лицо.

– Да. В тот роковой вечер я убил моего самого близкого друга и жену.

И Мэтью рассказал, как произошла эта трагедия.

Кимберли и Рейнолдс вздрогнули, когда он, ослепленный яростью, ворвался в домик и застал их вдвоем. Мэтью набросился на них, жену отшвырнул в сторону, а на друга налетел как одержимый.

– Мэтью, не надо! – закричала Кимберли, схватив мужа за руку.

Рейнолдс попытался защититься, но Мэтью был сильнее.

– Мэтью, она любит меня! – крикнул Рейнолдс, поднимаясь на ноги. – Она моя! Ей следовало выйти за меня!

Но Мэтью не слушал его. Он схватил стул и запустил им в окно. Раздался звон стекла, посыпались осколки. Кимберли вскрикнула. Но Мэтью не обратил на это внимания.

Драка была в самом разгаре, когда Мэтью почувствовал запах дыма и оставил Рейнолдса.

В следующий момент вокруг них заплясали языки пламени. От керосиновой лампы загорелись шторы.

Мэтью вновь сгреб жену, на сей раз чтобы вытащить наружу, и потащил к двери. Но она царапалась и колотила его, пока они не свалились на обгоревший каминный коврик.

В этот момент с грохотом рухнули стены, а с потолка с треском посыпались балки. Услышав пронзительный крик Кимберли, Мэтью бросился к ней, но в этот момент острые осколки стекла разлетелись по всему домику.

Посыпались щепки. Раненый Мэтью упал на пол, но подняться не мог: мешала разрезанная стеклом рука.

И тут Мэтью увидел Кимберли. Сознание прояснилось, и он, пошатнувшись, кое-как поднялся, ощутив невыносимую боль во всем теле. Дотронулся до лица, и ладонь сделалась липкой от крови.

Спотыкаясь, Мэтью побрел к жене, подхватив ее на руки, вынес из домика и тут оказался лицом к лицу с убитыми горем родственниками в толпе гостей.

Оцепеневший Мэтью наблюдал, как двое мужчин выносят из дома тело Рейнолдса.

– О Боже, он мертв! – вскричал кто-то.

– Говорила же я, что добром это не кончится. Эти двое убегали со всех вечеринок, – язвительно заметила какая-то женщина. – По крайней мере им следовало быть осмотрительнее.

– Кимберли Готорн никогда не была осмотрительной. И говорят, осчастливила многих мужчин.

Взоры женщин устремились на Мэтью. Он держал на руках тело жены. Его лицо и грудь были залиты кровью. Сквозь слезы смотрел он на женщину, которую любил с детства.

– Ким, – прошептал он, припадая к ее груди, – почему?

Кимберли была мертва.

Слезы высохли, душу охватил ледяной холод. Шрам на лице будет до конца дней напоминать ему о том, каким глупцом он был.

* * *

– О, Мэтью, простите! Но в случившемся нет вашей вины. Вы их не убивали.

Готорн прищурился и только теперь, казалось, увидел ее.

– Убирайтесь, мисс Уинслет, – сказал он.

Финни не двинулась с места.

– Мэтью, прошу вас, не надо так!

Мэтью бросился к ней.

– Убирайтесь! – взревел он. И его крик гулким эхом прокатился по парадному.

Финни выбежала из дома.

Мэтью еще долго неистовствовал, ожидая, как избавления, приступа боли.

Глава 11

Джеффри сидел в западной гостиной, когда Финни ворвалась через парадную дверь в родительский дом. Ее щеки пылали. Она хотела незаметно проскользнуть через вестибюль к парадной лестнице, но тут услышала голос Джеффри:

– Ну разве не красавица! – Он поднялся, протягивая ей руки. – У вас такой вид, будто вы сегодня целый день веселились.

– Действительно, – согласилась Пенелопа, бросив на Финни любопытный взгляд. – Отчего вы так раскраснелись?

– От мороза, – ответила Финни.

– И только? Гм-м… Звучит загадочно.

– Ничуть, – бросила Финни. – Я ходила по магазинам.

– А, да, – вежливо промолвила Пенелопа. На ней было платье из первосортного шелка, темные волосы стянуты узлом на затылке. – Значит, по магазинам? В последние дни вы только и делаете, что ходите по магазинам. И все время одна.

Финни опустила голову и только сейчас увидела, что Джеффри держит ее ладони в своих. У него были ухоженные руки, но пальцы толстые и короткие, с седыми волосками на суставах.

«Он годится мне в отцы», – содрогнувшись, подумала Финни. Так сказал Мэтью.

Как и обычно, Аптон был одет с иголочки. На манжетах и рубашке ни одной складки. «Он не груб и не опасен», – с облегчением подумала Финни.

Больше всего ей нравились в нем утонченность и жизненная мудрость.

«Я не желаю больше встречаться с Мэтью Готорном и терпеть его сумасбродство и грубость», – продолжала размышлять Финни, вспомнив о разбросанных по полу обрывках полотен.

Нет, она не хочет принадлежать Мэтью. Такая мысль взбрела ей в голову лишь однажды, в минуту слабости, после долгой ужасной ночи в джунглях.

Внезапно парадная дверь с грохотом распахнулась, и в дом влетел Нестер. Он вихрем ворвался в гостиную в своем накрахмаленном белом воротничке, съехавшем набок галстуке и расстегнутом пальто. Лицо его было покрыто красными пятнами.

– Что за дела? Почему вы подписали контракт с Кендаллом? – обратился он к Джеффри.

Джеффри побагровел.

– В контракте ошибка? – холодно спросил он.

– Плевать мне на ошибки, они могут встретиться в любом контракте.

– Тогда в чем дело, Нестер?

– В том, что вы не имеете права принимать решения без моего согласия.

Нестер принялся расхаживать по комнате, стуча ботинками. Пенелопа тщетно пыталась успокоить его.

– Насколько я понимаю, – с трудом сдерживая гнев, заметил Джеффри, – моя работа в том и состоит, чтобы принимать решения. Кроме того, это решение касается всего лишь покупки нового литейного станка для плавильного цеха – его давно пора заменить.

– Всего лишь литейного станка? – парировал Нестер, остановившись перед Джеффри. – Но деньги-то мои. И завод тоже. Хотя ты, кажется, считаешь его своим.

– Нет, Нестер, не считаю. Но ты, видимо, забыл, что я распоряжаюсь по доверенности половиной акций и управляю заводом. Поэтому могу заключать сделки и без твоего согласия.

– Не долго уж! – выпалил Нестер, тут же пожалев о сказанном.

– А это мы еще посмотрим, – загадочно произнес Аптон.

Финни не понимала сути данного спора, но ей не понравился их разговор. И еще меньше понравилась злобная ухмылка брата.

Ни с того ни с сего тот вдруг сказал:

– Финни ни за что не приживется здесь, Аптон. Смирись с этим.

Финни не поняла, что Нестер имел в виду, но его слова уязвили ее до глубины души.

– Это правда, сестренка, – произнес он тихо. – Напрасно ты надеешься, что моя мать примет тебя как дочь. Пораскинь мозгами. Ты никогда не приноровишься к здешним обычаям.

Джеффри шагнул вперед:

– Общество примет ее, если она выйдет за меня.

Финни открыла рот от изумления, а Нестер издевательски усмехнулся.

– Дражайшая Финни, вы выйдете за меня? – спросил Джеффри.

От неожиданности она лишилась дара речи.

– Понимаю, понимаю. Я застал вас врасплох. Все вышло как-то по-дурацки. – Аптон провел большим пальцем по ее ладоням. – Для меня большая честь жениться на вас. Если вы согласитесь стать моей женой, я постараюсь оказаться достойным вас.

В этот момент в гостиную стремительно вошла Летиция.

– Что здесь происходит? Даже наверху слышны ваши крики.

Нестер, ткнув пальцем в Джеффри, воскликнул:

– Он хочет завладеть моим заводом!

– Твоим заводом? – не поняла миссис Уинслет.

Однако сын не стал ничего объяснять.

– Как он может на ней жениться? – не унимался Нестер. – Ведь она дикарка!

Джеффри резко обернулся, и не успела Финни опомниться, как он взял Нестера за плечи и стукнул о стенку с такой силой, что задрожали картины и канделябры.

– Не смей говорить так о Финни, ясно?

Финни преисполнилась благодарности к Джеффри, вставшему на ее защиту.

Летиция тихонько заплакала, а Пенелопа раскрыла рот от изумления.

– Как ты смеешь?! – завизжал Нестер.

– Смею, потому что мне надоело твое пренебрежение к сестре. Она не дикарка!

Но ее брата не интересовало то, что говорил мистер Аптон.

– Ты больше не работаешь у меня! Ты уволен!

– Нет, Нестер, – неожиданно вмешалась Финни и шагнула вперед, глядя на Джеффри, – потому что я выйду за него. – Это решение Финни приняла, еще когда была у Мэтью, в вестибюле его дома, заваленном разорванными полотнами.

– О Финни! – выдохнул Аптон и привлек ее к себе.

– Глупости! – бесясь от злости, воскликнул Нестер.

– Вот уж нет.

Все повернулись и увидели в дверях Ханну.

– Я не удержалась и подслушала, – произнесла старая дама. – Полагаю, следует их поздравить.

– Спасибо, – тихо промолвила Финни, и у нее учащенно забилось сердце.

Аптон, взяв ее под руку, прошептал:

– Вы не раскаетесь.

Раскаяние?

Она тут же вспомнила Мэтью. Его боль. Его неистовую ярость.

Его доброту, когда он спас ей жизнь.

«Мне необходим Джеффри для завоевания Бостона. Африка осталась в прошлом», – подумала Финни. Черный континент отобрал у нее все, и ей приходится начинать жизнь сначала.

Джеффри возродил в ее душе надежду. Он любит ее, добр к ней. Но принять его предложение Финни решила еще и потому, что у него есть взрослые дети.

Изабель.

На глаза навернулись слезы. У нее никогда не будет детей, потому что она не сможет полюбить другого ребенка. Африка научила ее этой истине.

* * *

Дни пролетали в приготовлениях к празднику. У Финни не оставалось времени на раздумья. Было решено, что о помолвке объявят в день ее рождения.

Слухи об этом проникли в избранное бостонское общество. Праздник обещал стать самым грандиозным событием за весь зимний сезон. Ее матушка была вне себя от радости, ведь все устроилось благодаря ее стараниям.

Впервые после приезда в Бостон Финни ощутила свою близость с матерью и дорожила каждым мгновением, проведенным с ней.

Жизнь постепенно налаживалась. Став невестой, Финни была принята в высшем свете. Мисс Уинслет старалась убедить себя, что поступает правильно, выходя за Аптона.

Все было бы хорошо, если бы Финни не мучило недоброе предчувствие, стоило ей подумать о мужчине, с которым она собиралась связать свою судьбу.

Наступила пятница, день ее рождения. Вечером в ее честь будет устроен праздник, а сейчас Финни с Джеффри катили по Бойлстон-стрит в его черном, покрытом лаком ландо. Она с трудом уложила свои непокорные рыжие волосы и даже напудрила щеки отвратительной рисовой пудрой. Мать настояла. От волнения голова у Финни шла кругом. А недоброе предчувствие комом стояло в горле.

– Я так рад, что ты наконец познакомишься с моей матушкой, – произнес Джеффри, похлопывая ее по руке.

Вот уже две недели с того самого дня, как Финни приняла его предложение, она с нетерпением ждала встречи с его матерью, надеясь, что ее отношения с будущей свекровью будут такими же, как у Пенелопы с матерью Финни. Но проходили дни, а Джеффри все откладывал эту встречу под любыми предлогами, и Финни начала беспокоиться, что она вообще не состоится. Возможно, так бы оно и было, если бы во время праздника не объявляли об их помолвке.

Аптон, заметив тревогу на лице Финни, обнял ее и сказал:

– Все будет хорошо. Что может нам помешать? – Он похлопал девушку по руке. – Ты же знаешь, что я обожаю тебя!

«Так ли это? – вдруг подумала Финни. – И если даже так, разве одной его любви достаточно?»

Финни хотя и решила больше не встречаться с Мэтью, несколько раз приходила к его особняку, но его то не было дома, то он не принимал, то посылал записку, что он не хочет ее видеть.

Его нежелание встретиться с ней огорчало Финни, но она ничего не могла с собой поделать. Она и сама не знала, зачем добивается встречи с Мэтью, как будто он был в силах избавить ее от недоброго предчувствия.

Но дело тут было не в предчувствии, а в том, что по ночам ей снилась широкая грудь Мэтью, а не Джеффри. Воспоминание о его поцелуях лишило ее покоя. Но она сказала себе, что выйдет за Джеффри, что хочет за него выйти. В его присутствии Финни чувствовала себя любимой женщиной, дамой, которой мечтала стать.

И когда Аптон сказал: «Мама полюбит тебя», – ей захотелось поверить в истинность его слов.

Они остановились перед домом, казавшимся крохотным по сравнению с особняками состоятельных граждан Бостона, находившимся на одной из фешенебельных улиц района Бикон-Хилл. Оконные стекла, как и в соседних особняках, под воздействием солнечных лучей приобрели фиолетовый оттенок. Никто не знал, почему так случилось, но стекол не меняли. Да и зачем, если они являлись своего рода украшением этого района.

Расправив плечи, Финни, укутавшись в шерстяную шаль, подобрала подол своего изящного платья из голубого шелка и оперлась на руку Джеффри, который помог ей выйти из экипажа.

Парадную дверь отворил сгорбленный дворецкий с лицом, изборожденным морщинами, и скрюченными пальцами.

– Ваша матушка ждет вас, сэр, – произнес слуга с надменным видом и повел их в гостиную.

Нигде не было ни соринки, но Финни не могла не заметить, что ковры и обои очень старые, а оконные рамы во многих местах потрескались.

Маленькая гостиная была забита безделушками, столь модными в последние десятилетия. Полки ломились от музыкальных шкатулок и небольших портретов в рамках. Там же лежали связки наперстков и фарфоровые куклы. С каждого окна свисал огромный папоротник, а по углам в кадках стояли пальмы. Финни шла очень осторожно, опасаясь что-нибудь задеть или опрокинуть.

В первый момент мисс Уинслет изумилась тому, что Джеффри живет в такой тесноте. Неужели он собирается и ее сюда привести? Но тут просто нет места.

– Здравствуй, Джеффри!

Старая дама, которую увидела Финни, была небольшого росточка и выглядела гораздо моложе своих семидесяти лет. На ней было пышное платье из плотной тафты коричневого цвета, на плечи накинута пестрая шаль багряно-желтых тонов. Высокий воротник украшала брошь, а пальцы были унизаны безвкусными перстнями. На молочно-белом лице выделялись крашеные щеки, и она очень напоминала фарфоровую куклу.

– Джеффри, милый! – Дама протянула сыну свои крошечные руки.

Затем она повернулась к Финни, и улыбка сползла с ее кукольного личика.

– А это кто?

Мисс Уинслет едва удержалась от удивленного возгласа.

– Это Финни, матушка. Финни Уинслет.

Старушка изогнула нарисованную угольным карандашом бровь, но не проронила ни слова.

– Матушка, – промолвил Джеффри, – я же вам говорил, что мы приедем сегодня.

Реджина Аптон поджала губы, будто откусила что-то невкусное.

– Не все ли равно, что ты говорил. Ведь вы уже здесь.

Джеффри чмокнул мать в щеку.

– Вы как-то странно себя ведете.

Дама вскинула голову:

– Почему странно, Джеффри? Я рада, что ты привез свою молодую подругу. – Она повернулась к гостье и окинула ее пронзительным взглядом. – Скажите мне, мисс Уинслет, что привело вас сюда?

У Финни едва не отвалилась челюсть. И ей стало не по себе.

– Тебе хорошо известно, что Финни приглашена на чай. Мы же договорились, – с укором произнес Джеффри.

– Я полагала, ты пригласишь ту чудесную женщину из семейства Ситон. Дочь Мелвина Ситона, если не ошибаюсь. Знаешь, когда-то Мелвин был неравнодушен ко мне. Уверена, он попросил бы моей руки, если бы твой отец его не опередил. – Она вздохнула и улыбнулась. – Тогда в наш дом каждый день наведывались молодые люди из благородных семей. Дюжинами, правда. – Миссис Аптон воззрилась на сына. – По-моему, та женщина из семейства Ситон так мила.

– Матушка, – суровым тоном проговорил Джеффри, – сейчас у нас мисс Уинслет.

Реджина очень вежливо обратилась к Финни:

– Да, разумеется. Джеффри не предупредил меня, что придете вы. Впрочем, это не важно. Проходите, садитесь.

На губах Аптона заиграла улыбка. Он показал Финни на небольшой затейливый диванчик, но когда собрался сесть рядом с ней, матушка сказала:

– Джеффри, голубчик, помоги мне устроиться на стуле. Я что-то прихворнула сегодня. Да, старость не радость.

Джеффри взял матушкину руку и, рассмеявшись, сказал:

– Вы совершенно здоровы, матушка. Выглядите как девица на выданье.

От комплимента старушка зарделась, словно влюбленная школьница.

– Не глупи, – хихикнула она. – Девица на выданье, скажешь тоже.

Миссис Аптон невольно бросила взгляд на Финни, затем села и поставила сыну стул рядом со своим.

Пожав плечами, Аптон опустился на него.

– Да, так как ваше имя? – обратилась старуха к мисс Уинслет.

– Финни, мэм. Рада вас видеть, – через силу произнесла девушка.

– Странное имя. Финни. Что-то гэльское. Это родовое имя? Джеффри назвали в честь отца, да упокоит Господь его душу, а отца – в честь дедушки Джеффри. Старинное родовое имя. Предки Аптонов приплыли сюда на «Мэйфлауэре». А кто ваши родные, милая?

– Матушка, это Финни Уинслет, сестра Нестера, вы же знаете!

– А, да, девушка из Африки, – с пренебрежением сказала старая дама. – Джеффри, в понедельник я приглашена на музыкальный вечер к Саре Чамберс. Надеюсь, ты отвезешь меня?

– В понедельник я буду в конторе. Но вы можете воспользоваться каретой. Я пришлю ее. Не возьмете ли с собой Финни?

Миссис Аптон внимательно посмотрела на девушку. Финни сидела тихо, как мышка. Ей показалось, что здесь, в этой викторианской комнате, до отказа набитой безделушками, она лишняя. Дама вперила в нее неодобрительный взгляд, и Финни показалось, будто ей влепили пощечину. От ее золотистого загара осталось одно воспоминание, но даже рисовая пудра не придала ее коже белоснежной прозрачности, присущей местным женщинам.

Реджина холодно улыбнулась:

– Взять с собой мисс Уинслет? – Старая дама повернулась к сыну: – Вряд ли это удобно, Джеффри. Приглашены только члены семьи.

– Но Финни почти член семьи. Вы разве забыли?

– Ах да, ты не раз упоминал о помолвке, но я была уверена, что речь идет о той милой женщине из семейства Ситон.

– Матушка, – с укором произнес Джеффри.

Реджина Аптон, как ни старалась, не могла скрыть своего неудовольствия.

– Пожалуй, ты прав. Я возьму с собой мисс Уинслет на вечер. – Старуха похлопала сына по руке. – Ты поезжай в контору, а мисс Уинслет пусть останется, я с удовольствием поболтаю с будущей невесткой.

Финни пришла в ужас. Меньше всего ей хотелось остаться наедине с этой вздорной старухой, от которой она не надеялась услышать ничего, кроме пакостей и оскорблений.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – промолвила она.

– Так скоро? Выпейте хотя бы чаю, – сказала Реджина с явным разочарованием.

Джеффри тоже попросил Финни остаться, и ей было неловко ему отказать. Быть может, ей удастся добиться расположения этой женщины. Надо попытаться. Настоящая дама поступила бы именно так.

Выйдя из дома, Джеффри направился к своему экипажу и лишь тут услышал, что его кто-то окликнул. Это была Пенелопа в шубке из горностая и горностаевой шляпке.

– Джеффри!

– Зачем вы вышли в такой мороз? Где Нестер?

– Не знаю, где Нестер. Я сейчас от Дианы Гринуэй, вышла, а кареты нет. Не подвезете меня домой?

– Конечно, подвезу. Вы живете на Мальборо-стрит?

– Совершенно верно.

Аптон сказал кучеру, куда ехать, и помог Пенелопе сесть в экипаж. Откинувшись на сиденье, она вздохнула и плотно запахнула шубку.

– Этой мерзкой погоде не видно конца. Мне становится плохо при мысли, что ее придется терпеть еще.

– Финни тоже плохо переносит эту погоду. Почти не выходит из дому. Ждет не дождется весны.

– Вы ошибаетесь, – с недоумением произнесла Пенелопа. – Она почти не бывает дома.

– Не может быть. Когда бы я ни пришел, она у себя.

– Да, но вы почти весь день проводите в конторе, – усмехнулась Пенелопа. – Эх вы, мужчины, ничего не замечаете!

– Ну, да… я не знаю. Быть может, изредка она и выходит.

– Изредка? Чуть ли не каждый день. – Она взглянула на лайковые перчатки, лежащие у нее на коленях. – Как ни странно, она регулярно навещает своего друга мистера Готорна.

– Мистера Готорна? Брэдфорда Готорна?

– Конечно, нет. Мэтью Готорна.

Воцарилась напряженная тишина.

– Откуда вы знаете? – спросил Аптон.

Пенелопа высморкалась в тонкий кружевной платок.

– Я сама ее видела. Готорн живет на Мальборо-стрит, он, можно сказать, мой сосед.

– Почему Нестер мне ничего не сказал?

– Нестер об этом не знает.

– Вам следовало поставить его в известность.

– Но он мог не поверить и рассердиться.

– Он должен знать.

– Полагаю, не стоит поднимать шум. Лучше поговорите с Финни.

Филипс принес поднос с чаем и поставил на столик рядом с миссис Аптон.

– Итак, вы хотите выйти за моего сына? – без обиняков спросила старая дама.

– Да, хочу. Ваш сын прекрасный человек.

– Согласна. Это благодаря моим стараниям. Он занял достойное место в жизни. Его отец всегда об этом мечтал.

– Таким сыном можно гордиться.

– Да, – промолвила миссис Аптон без прежней напускной веселости. – Но мужчине, поднимающемуся по общественной лестнице, нужна благовоспитанная супруга.

Ладони у мисс Уинслет вспотели.

Реджина изящно разлила чай по чашкам, добавила в него, не спросив у Финни, сливок и сахара и протянула чашку Финни. Девушка изо всех сил старалась не показать своих дурных манер.

– Вы полагаете, что сумеете стать моему сыну достойной супругой?

Обжегшись чаем, Финни закашлялась, выплеснула его себе на платье и стала вытирать платье салфеткой.

Старуха приподняла бровь.

– Вы всегда столь изящны? Пожалуй, вам следует подняться наверх и привести себя в порядок, – промолвила миссис Аптон.

Сгорая от стыда, Финни бросила салфетку.

– Разумеется, благодарю вас.

Горничная проводила Финни наверх. Реджина смотрела ей вслед. Через несколько секунд парадная дверь распахнулась, и в гостиную размашистым шагом вошел Джеффри.

– Где Финни? – спросил он.

– В чем дело, сынок? Ты в ярости.

Аптон обвел взглядом гостиную и с мрачным видом посмотрел на мать:

– Вы прогнали ее? Отвечайте!

– Ну, если и так, то что? – надувшись, спросила Реджина.

Джеффри стремительно пересек гостиную.

– Черт возьми, мама, как же вы могли?

– Да что я такого сделала? Это странная девушка, Джеффри. Я заслуживаю невестки получше. Она тебе не пара.

Аптон мгновенно забыл, что заставило его вернуться.

– Эта странная девушка является совладельцем предприятия, где я тружусь, и вы это хорошо знаете. Женившись на ней, я получу пакет ее акций.

– Как член правления и вице-президент металлургического завода Уинслетов, ты распоряжаешься ими по доверенности. Ты сам мне это сказал!

– Если я не обручусь с Финни до конца дня, то ее акции перейдут к Нестеру.

– Что?! – воскликнула Реджина.

– Да, такие вот дела. Уильям Уинслет перед смертью изменил свое завещание. Мне представился удобный случай. Три последних года я был на побегушках у Нестера. Я управлял заводом, когда до него никому не было дела. Уильям довел завод до нынешнего его состояния. А после женитьбы на Финни я не буду зависеть от этого проклятого Нестера.

Реджина нервно вертела в пальцах платок.

– Стало быть, ты не любишь ее? – кокетливо спросила Реджина.

– Как можно любить эту дикарку? Но я хочу жениться на ней. Немедленно отправьте ей записку, извинитесь за то, что прогнали ее.

– Не надо посылать записки, я здесь, Джеффри!

Джеффри стремительно обернулся и в дверном проеме увидел Финни. На ее светло-голубом платье темнели безобразные бурые пятна.

– Финни!

– Да, Джеффри?

– Ты все слышала?

– Вполне достаточно, – равнодушно ответила она.

– Ты не так поняла!

В гостиной повисла напряженная тишина. Финни стало душно. Единственное, чего она сейчас хотела, – это побыстрее уйти отсюда.

– Полагаю, что так, – промолвила она. – Впервые я услышала из ваших уст правду. Так что позвольте проститься с вами.

– Черт подери, Финни! Нам необходимо поговорить. Матушка, извините нас.

– Не о чем говорить, Джеффри, – бросила мисс Уинслет.

– Ты ошибаешься!

Взяв Финни за руку, Джеффри повел ее в свой мрачный кабинет, где стоял слабый запах сигарного дыма.

– Скажи, что это неправда, – грозно произнес он.

– О чем вы? – спросила девушка.

– Скажи, что ты не навещаешь Мэтью Готорна у него на дому.

У Финни замерло сердце.

– Кто вам это сказал?

– Пенелопа. Какой смысл ей врать?

– Вряд ли это теперь имеет значение, потому что никакой помолвки не будет.

– Не будет? Это невозможно!

Финни направилась к двери.

– Куда ты?

– Домой. Скажу матушке, что о помолвке не может быть и речи.

– Ты не посмеешь!

– Не посмею? – повысила голос Финни.

– Нет! Все общество соберется на праздник. Хочешь выставить меня на посмешище?

Джеффри даже не извинился перед ней. Не испытал угрызений совести. Беспокоился только о своей репутации. Как она в нем ошиблась! Ведь он еще хуже Нестера.

– Мне жаль, Джеффри. Но помолвка будет расторгнута.

– Ты предпочитаешь оказаться во власти брата? – спросил он.

На какое-то мгновение Финни заколебалась. От Джеффри это не ускользнуло.

– Да! – воскликнул он. – Не очень-то радужная перспектива.

– Не знаю, кто хуже – вы или он. Он по крайней мере не лгал, не говорил, что любит меня. А теперь простите, я должна идти.

Когда Финни вышла на улицу, ее охватила дрожь. Сердце болезненно сжалось. Какая же она дура! Поверила, что Джеффри хочет жениться на ней по любви!

Финни шла очень быстро, край платья волочился по утоптанному снегу и льду. Шла куда глаза глядят. Все вокруг угнетало ее: и городской пейзаж, и шум, и яркие, поражающие воображение краски. Невольно приходила на память Африка, где Финни чувствовала себя так легко и свободно.

Финни поскользнулась и вскрикнула. Мороз крепчал, и Финни растирала окоченевшие руки. Скорее бы добраться до дому и согреться! Так хотелось броситься в объятия матери, выплакаться, услышать слова утешения!

Подавив рыдание, Финни заправила выбившиеся из-под шляпки пряди непослушных волос.

На пути ей не попался ни один наемный экипаж. Она дошла до Бикон-стрит, порылась в сумочке, нашла пять центов и побежала к конке. Сидя на жесткой скамейке, она смотрела в разрисованное морозом окно на проносящиеся мимо здания.

На перекрестке улиц Бикон и Арлингтон Финни сошла, а конка потащилась дальше на запад, в Бруклин. Не доходя одного квартала до родительского дома на Коммонуэлс-авеню, Финни свернула направо и вышла на улицу Мальборо. Она все время ускоряла шаг и не останавливалась, пока не добежала до дома «Полет голубки».

Глава 12

Тяжелый медный молоток настойчиво бил в парадную дверь.

Финни.

Последние две недели она каждый день приходила к нему, и он всякий раз отправлял ее восвояси, хоть ему и хотелось с ней повидаться. Впрочем, их встреча была бы теперь лишена всякого смысла.

Ярость охватила его, когда он узнал, что Финни действительно собирается замуж за Джеффри. Но это не его дело. Мэтью хоть и влекло к Финни, жениться вторично он не собирался.

Разглядывая привезенную из Африки деревянную маску, Мэтью размышлял о Финни, которая не шла у него из головы.

Что привело ее в Бостон? Что заставило разыскивать мать чуть ли не двадцать лет спустя? Неужели потребность в родном человеке после смерти отца? Возможно. Но почему тогда такая опустошенность во взгляде?

Мэтью услышал шаги Куинси прежде, чем тот вошел в кабинет.

– Сэр?

В этот момент донесся удар молотка.

– Меня нет, Куинси.

Слуга вздохнул:

– Но, мистер Готорн…

– Меня нет, – с холодной яростью повторил он.

Помешкав, Куинси кивнул:

– Разумеется, сэр.

Мэтью услышал приглушенные голоса, и парадная дверь захлопнулась. Подождав с полчаса, Мэтью велел подать пальто. С недавних пор Готорн стал по ночам проникать в родительский дом посмотреть на спящую Мэри или выходил прогуляться, когда к непогоде у него ныла больная рука. Однако сегодня он решил пройтись днем, чтобы избавиться от назойливых мыслей. Но, едва открыв дверь, увидел сидящую на ступеньках Финни. Он уже готов был отругать ее за упрямство, но сердце у него тревожно забилось.

Девушка так окоченела, что с трудом подняла голову. В ее взгляде была та же безысходность, что и в душе.

Готорн нахмурился. Финни появлялась у него всякий раз, когда бывала чем-то расстроена.

– Для вас существует слово «нет»? – спросил он с деланной суровостью, преодолевая желание взять ее на руки и отнести в дом.

Финни улыбнулась. Как ни странно, его резкость придала ей смелости.

– Пожалуй, не существует, – стуча зубами, ответила она.

– Ведь я могу оставить вас на улице.

– Не можете.

Мэтью схватил Финни за руку и потащил в дом.

– Куинси! – позвал он.

Через несколько секунд слуга вышел из кухни, неся серебряный поднос.

– Желаете чашечку горячего какао, мисс Уинслет? – спросил дворецкий.

– В-вы ч-ч-чудо, мистер Куинси, – произнесла Финни.

– А ты надоеда, – пробурчал Мэтью так тихо, что слышал только слуга.

Пока Готорна не было в кабинете, Куинси успел разжечь камин и принести толстое шерстяное одеяло. Финни завернулась в него и села к огню с дымящейся чашкой какао в руке.

– Что привело тебя сюда? – без обиняков спросил Мэтью.

– А просто так нельзя прийти?

– Нет.

– Тогда ладно. Мне необходим еще один урок.

Он приподнял бровь:

– Хочешь знать, как вести себя во время праздника в честь дня твоего рождения?

При этих словах Финни внутренне вся сжалась. Глаза на миг помертвели.

– Ах, Финн! – вырвалось у Мэтью.

Он взял у нее чашку, отставил в сторону и увидел, как дрожит ее рука.

– Ну что опять случилось? – ласково спросил он.

Ее взгляд упал на африканскую маску на полке.

– Они ни во что меня не ставят. Верно?

Он мог, конечно, солгать, но подумал, что пользы ей от этого никакой, и ответил:

– Верно.

– Но почему? Я ведь стараюсь. Неужто они не видят моих усилий? Или им все равно?

Ее слова разрывали ему сердце.

– Ты не такая, как они. Это единственное, что они видят. Ты не вписываешься в их дурацкие представления о том, как следует вести себя женщине. Но больше всего меня удивляет, что к твоей матери относятся с уважением.

– Ничего удивительного. Ведь она для всех окружающих воплощение добродетели, – сказала Финни.

– Хороша добродетель, – возразил Мэтью, – бросила свою дочь и забыла о ней!

Финни ничего не ответила и отвернулась.

Мэтью опустился перед ней на колени, взял ее руки в свои.

– Ты ни в чем не виновата. А вот на твоей матери грех.

Глаза у Финни вдруг заблестели, и она ошарашила Мэтью вопросом:

– Скажи ты женился бы на мне?

Мэтью оцепенел, его длинные пальцы, ласкавшие ее руку, замерли. Горячая волна желания захлестнула каждую клеточку тела. Он медленно поднялся.

– Опять с тобой что-то случилось? – с деланным недовольством спросил Мэтью, заметив, как дрожит подбородок у Финни, и ему захотелось помочь этой беззащитной девушке.

Едва сдерживая слезы, Финни посмотрела ему в глаза.

– Джеффри хотел жениться на мне из корысти, чтобы завладеть принадлежащими мне акциями нашего семейного металлургического завода.

Готорн хотел сказать, что мог открыть ей на это глаза еще несколько недель назад, но вовремя спохватился: она и без того страдала. Он готов был убить этого подлеца, так оскорбившего Финни.

Финни смахнула слезы и гневно произнесла:

– Если сегодня не будет объявлено о помолвке, все мои акции перейдут к Нестеру. И в этом случае я окажусь во власти моего брата.

– Ах вот оно что! Решила нанести упреждающий удар?

Финни шагнула к нему:

– Ну скажи, что женишься на мне.

У Мэтью учащенно забилось сердце.

– Я понимаю, что прошу о многом, – быстро проговорила Финни, – но наш обман не долго продлится. Фиктивная помолвка позволит мне выиграть время.

– Нет!

Она перестала расхаживать по кабинету.

– Мэтью, ради Бога…

– Нет, Финни.

Лицо девушки покрылось красными пятнами.

– Я так противна тебе? – тихо спросила она.

– Противна? Ты никогда не была мне противна!

Мэтью со вздохом отвернулся.

– Впервые вижу женщину, как ты, сражающуюся с ветряными мельницами. Даже сейчас ты не сдаешься и по-прежнему полна желаний.

– Исполни эту мою просьбу, больше мне от тебя ничего не надо.

– Нет. Тебе нужно все, я понял это с первой нашей встречи.

– Неправда!

– Нет, правда, Финни. И это твое качество мне нравится, как и многие другие. В тот день, когда у тебя исчезнут все желания и мечты, ты умрешь.

– Ошибаешься! Я приехала сюда не в погоне за мечтой!

– Тогда зачем? – Мэтью привлек Финни к себе. – Почему ты сбежала из Африки?

– Я не сбегала!

– Черт возьми, не лги мне! Говори все, что угодно! Только не лги!

Финни попыталась отвернуться, но он крепко ее держал.

– Почему, Финни?

Она гневно уставилась на него:

– Если не желаешь слышать лжи, не суйся ко мне.

Готорн отпустил ее.

– Прекрасно, не говори! Но в таком случае борись одна. С меня хватит оплеух. Я устал от несбыточных мечтаний. Прожил день, и ладно.

Мэтью думал, что Финни отступит и уйдет. Однако она вдруг схватила его руку и заставила посмотреть в ее зеленые глаза.

– Трус! – крикнула Финни. – Ты боишься жизни! – Из глаз у нее полились слезы. – Ты не безумец, не умалишенный. Ты просто трус!

У него голова пошла кругом, ярость выплеснулась наружу. Но прежде чем он успел произнести хоть слово, Финни убежала.

Он судорожно сжимал и разжимал кулак. Чего она от него добивается? Хочет, чтобы он предавался мечтам? Прошли те времена, когда он в душе лелеял надежду быть с ней рядом. Но все его мечты разбились о действительность: дети в испуге шарахаются от него на улицах, он еле двигается, падает от усталости.

«Нет, я не трус, – сказал себе Мэтью. – Я всего лишь человек и стараюсь принимать жизнь такой, какая она есть, сохраняя остатки гордости и достоинства».

И все же Готорна задело за живое, что Финни обозвала его трусом. Но несмотря ни на что, он по-прежнему желал ее. И ничего не мог с собой поделать.

Мэтью задыхался в своем огромном кабинете с высоким потолком.

Пройдя мимо встревоженного Куинси, Готорн накинул пальто и, не проронив ни слова, захлопнул за собой дверь. Он не чувствовал холода, несмотря на сильный мороз, не замечал любопытных взглядов прохожих. На улице Арлингтон он остановил экипаж и уже через несколько минут поднимался по лестнице родительского дома. Не беда, что еще светло и никто не спит. Ему надо повидать Мэри.

Уже перевалило за полдень. Мэтью знал, что в эту пору Мэри читает на застекленной террасе. Она любила читать и, совсем еще маленькая, потребовала, чтобы он обучил ее грамоте. Они вместе читали, смеялись, если рассказ оказывался смешным. И Мэтью очень дорожил этими часами близости.

Мэтью, как и ожидал, застал ее на террасе. Девочка, свернувшись калачиком, лежала на диване с книгой в руке, солнечный луч играл на ее белокурых волосах. Мэтью остановился в дверях, а когда горничная хотела доложить о его приходе, приложил палец к губам. Девушка понимающе кивнула, присела в реверансе и продолжила прерванное занятие.

Глядя на Мэри, Мэтью почувствовал, что на него снизошел столь необходимый ему покой.

И тут же его охватило отчаяние. «Как изменить эту треклятую жизнь? Долго ли мне суждено смотреть на родную дочь только тайком?»

Ответов на эти вопросы не было.

В вестибюле послышались голоса, и Мэтью спрятался, чтобы Мэри ненароком его не увидела. Он был уже у входной двери, когда его окликнула мать:

– Мэтью?

Он повернулся. Мать собралась на прогулку и спускалась по лестнице.

– Здравствуй, матушка!

Она оперлась о его руку.

– Что ты здесь делаешь?

Мэтью пожал плечами и, откинув со лба прядь волос, через силу улыбнулся.

– Да вот, был тут неподалеку и решил заскочить, справиться о вашем здоровье.

Мать с недоверием посмотрела на сына:

– Думаю, тебя привело сюда что-то другое. У тебя расстроенный вид. Ты, верно, удручен тем, что Финни Уинслет сегодня вечером объявит о своей помолвке?

Слова матери уязвили его.

– Все только и говорят, что о предстоящем событии, – промолвила миссис Готорн.

– Мало ли что говорят. Помолвка расторгнута.

– Не может быть! Откуда ты знаешь?

Он ухмыльнулся:

– Финни приходила ко мне, просила занять его место.

Мать схватила его за руку:

– Не упускай такой возможности.

– Мы с тобой уже говорили об этом. Я не могу.

Но Эммелина не сдавалась.

– Одно мне известно, сынок: ты никогда не любил Кимберли.

У Мэтью сквозь стиснутые зубы вырвался стон, но миссис Готорн была беспощадна.

– Ты видел в ней превосходную спутницу. Но не испытывал к ней настоящего чувства. Тебе нанесли оскорбление… твое лицо обезображено шрамом. Но теперь, впервые в жизни, ты полюбил. Я не слепая, все вижу.

– Ты не годишься в свахи, – сказал Мэтью с сильно бьющимся сердцем, не посчитав нужным объяснить матери, что Финни предложила ему сыграть роль жениха для гостей, которые соберутся на праздник, поскольку помолвка ей просто необходима.

– Может, гожусь, а может, нет. Я только что собиралась к тебе с разговором. – Она за