/ / Language: Русский / Genre:adv_animal

В Африку за обезьянами

Леонид Воронин


В Африку за обезьянами

ОТ АВТОРА

После возвращения из Эфиопии, куда я в 1948 году ездил за обезьянами для Сухумского питомника, мне пришлось отвечать на сотни вопросов моих товарищей по работе о странах, через которые я проехал, о природе и людях этих стран, о том, как я охотился на обезьян в африканских лесах.

Товарищи слушали мои рассказы с большим интересом и советовали мне сделать их доступными более широкому кругу. Вняв этим советам, я решился написать предлагаемую читателю книгу о моих путевых впечатлениях, изменив только большинство фамилий и имена людей, с которыми приходилось встречаться и работать.

Разумеется, мои беглые зарисовки и штрихи не могут дать представления о таком сложном вопросе, как жизнь эфиопского народа, закабаленного империалистическими государствами, своими феодалами и буржуазией.

В своем рассказе я не касаюсь многих сторон древних нравов и обычаев, играющих все еще большую роль в жизни эфиопов, социально-экономического положения различных слоев населения, устройства государства и т. п.

Об этих вопросах нельзя писать на основании только личных впечатлений, для этого нужно проделать особую работу, подробно изучить документы и материалы прошлого и настоящего положения эфиопского государства, историю его культуры и борьбы за свою независимость. В противном случае можно допустить много ошибок и дать искаженное представление об этом интересном и свободолюбивом народе.

Моя цель — кратко сообщить о работе, проделанной мною, о дорожных впечатлениях, о природе страны и попутно коснуться некоторых сторон жизни в Эфиопии на основе моих кратковременных наблюдений.

Тепло вспоминаю радушный прием простых людей, ведущих тяжелую трудовую жизнь, и не могу без отвращения вспомнить человеконенавистническую колониальную политику, проводимую якобы во имя цивилизации и помощи отставшим в своем развитии миллионам людей, а на самом деле ради обогащения кучки дельцов, использующих для этого дипломатию, религию, величайшие достижения науки и просто грубую военную силу.

Сухумский питомник

С ДРЕВНИХ времен обезьяны привлекали внимание человека. Людей интересовало «любопытство» этих животных, их гримасы, способность играть с предметами и друг с другом. Отношение «четвероруких» к окружающей среде сложнее, чем у других животных, благодаря их сравнительно более развитой нервной системе. Человекообразные обезьяны способны подражать некоторым несложным действиям человека. Например, видя, как человек забивает гвоздь молотком, шимпанзе берет молоток и гвоздь и пытается повторить действия человека. Кстати сказать, это ему удается лишь после многих попыток. Подражая человеку, обезьяна может научиться пользоваться ложкой, вилкой, стаканом. При этом все ее движения, так же как и само животное, по сравнению с человеком, имеют карикатурное сходство. Все это забавляло людей, и они ловили и приручали обезьян для увеселительных целей. Их показывали в зоопарках, цирках, обучая различным, напоминающим человеческие движения, приемам, которые потешали зрителей. Были попытки использовать обезьяну в качестве домашнего животного и приспособить ее на службу человеку, как это было сделано со многими другими животными. Однако эти старания не увенчались успехом из-за дикого нрава обезьяны, ее суетливости, стремления все разрушать и сопротивляться всяким ограничениям ее подвижности. Только в некоторых местах, например в Индокитае, на островах Борнео и Суматра, обезьян макак, лапундеров (свинохвостых) приучают сбрасывать плоды с высоких кокосовых пальм. Но это, пожалуй, единственная польза, которой удалось добиться от обезьяны в домашнем обиходе.

С развитием науки, особенно после распространения взгляда Дарвина на обезьяну как на отдаленного родственника предков человека, этому животному стали уделять много внимания. Многие исследователи в области физиологии, анатомии и различных медицинских наук стали проводить свои исследования на обезьянах. Для опытов медиков и биологов обезьяна была более интересна, чем другие животные, потому что по устройству и работе своего организма она стоит ближе к человеку. Ценно также и то, что обезьяны болеют многими болезнями, которыми болеет человек, и течение заболеваний во многих случаях такое же, как у людей.

Обезьян стали вылавливать в большом количестве и приручать теперь уже не только для увеселительных, но и для научных целей. В Африку, Индонезию, Индокитай, Индию отправлялись экспедиции для изучения жизни «четвероруких» в природных условиях. Их также стали изучать в неволе, в зоопарках или в научных лабораториях. Знание устройства и работы организма обезьяны было необходимо и для развития теории Дарвина о происхождении человека и для работы медиков по изысканию новых средств лечения болезней.

В дальнейшем выяснилось, что обезьяны значительно хуже переносят неволю, чем другие дикие животные. Некоторые из них совсем не выдерживают лишения свободы. Например, абиссинская гвиреца, заключенная в клетку, отказывается от еды, мечется по клетке и погибает в течение нескольких месяцев. Других, например горилл, гиббонов, с трудом удается сохранить в неволе в течение нескольких лет. Большинство обезьян в условиях зоопарка недолговечно потому, что они гибнут от различных заболеваний (туберкулеза, дизентерии, паратифа и пр.). Живя в природе, обезьяны не болеют этими болезнями, следовательно, в их организме не выработались приспособления для борьбы с инфекцией.

Однако, создав хорошие условия, можно добиться, чтобы обезьяны жили в неволе до 25—30 лет. Поэтому возникла необходимость устраивать питомники с условиями содержания животных, близкими к природным. Но так как подобные мероприятия стоят дорого, то они не могли осуществляться за счет незначительных средств, отпускаемых правительствами буржуазных государств на развитие медико-биологических наук. Как известно, затрачивая бешеные деньги на финансирование исследований, служащих подготовке войны, капиталисты меньше всего заинтересованы в развитии областей науки, направленных на мирные цели.

Некоторые любители устраивали на свой счет питомники обезьян, но рано или поздно, не выдержав больших расходов, закрывали их. Такая участь постигла частные обезьяньи питомники на острове Куба, в Калифорнии, на острове Тенериф.

Нужно сказать, что в этих и им подобных питомниках не проводилось широких медико-биологических исследований.

Впервые вопрос о широком использовании этих животных с научной целью медицинского характера поставил великий русский ученый И. И. Мечников. По его предложению Пастеровский институт организовал питомник в Африке (Киндия), откуда обезьяны доставлялись по мере надобности во Францию.

В России впервые, еще в дореволюционное время, эксперименты на обезьянах проводились известным ученым Н. Н. Ладыгиной-Котс. Однако ее интересные опыты проведены лишь на нескольких экземплярах. Нужного ей количества этих животных в условиях царской России она получить не смогла.

После Великой Октябрьской социалистической революции, когда наше правительство стало всемерно развивать различные области научных знаний, возник вопрос об организации большого обезьяньего питомника. В результате тщательного изучения проблемы было решено организовать питомник в Абхазии, климат которой был признан наиболее благоприятным для этого дела.

В Сухуми, в бывшей даче профессора Остроумова на горе Трапеция со склоном, покрытым густой субтропической растительностью, был построен дом и вольеры для обезьян.

За полгода до того, как начали оборудовать Сухумский питомник, была снаряжена экспедиция в Западную Африку (Французскую Гвинею). За обезьянами поехали проф. И. И. Иванов и его сын-студент (ныне профессор Московского медицинского института). Им удалось поймать двадцать человекообразных обезьян шимпанзе и низших обезьян.

В сентябре 1927 года в Сухуми прибыла первая партия будущих обитателей питомника.

С первых дней организации питомника в Сухуми он стал местом посещения многих видных ученых, приезжавших из различных городов нашей родины для научно-исследовательской работы на обезьянах. Питомник посещали ежегодно десятки тысяч экскурсантов. Каждый турист или отдыхающий в многочисленных домах отдыха и санаториях Кавказского побережья Черного моря считает необходимым посетить питомник, посмотреть его интересных обитателей и послушать лекцию экскурсовода о проводимых здесь научных опытах.

За 22 года существования Сухумского питомника, принадлежащего теперь Академии медицинских наук СССР, много сотен обезьян было принесено в жертву науке, но значительно больше их родилось и выросло в условиях питомника. Свыше 95 проц. находящихся в питомнике животных принадлежит ко второму, третьему и даже четвертому поколению родившихся в питомнике. Многие из привезенных обезьян погибли от различных заболеваний, особенно от туберкулеза и дизентерии, не приспособившись к чуждым для них условиям жизни. У сотрудников питомника бывали периоды разочарований и сомнений в возможности нормального размножения и развития обезьян. Однако постепенно накапливался опыт, а с ним и уверенность в том, что при достаточном знании биологии обезьян, их условий питания, размножения, отношения к температурным колебаниям среды можно постепенно приспособить их к внешней среде, несвойственной их существованию в тропиках. Теперь обезьян не прячут в дома на зиму. Многие из них остаются круглый год в вольерах, и даже в дни, когда температура падает до минус 6—7°, а почва покрывается слоем снега, обезьяны ведут себя так, как будто бы это условия их природного существования. Ежегодно стадо увеличивается на 15—20 процентов за счет приплода.

Само собой понятно, что акклиматизация никогда не являлась самоцелью. Нужно было освоить дело разведения и содержания обезьян для того, чтобы удовлетворить всё возрастающие потребности наших ученых в этом, наиболее подходящем из всех животных, объекте экспериментального исследования медико-биологического характера. Не говоря уже о том, что для экспериментов нужны здоровые, нормальные обезьяны, хорошо приспособившиеся к нашему климату и условиям содержания, нужно также при изучении болезней знать нормальное устройство и деятельность отдельных органов и всего организма «четверорукого».

Стадо павианов гамадрилов в питомнике Сухумской медико-биологической станции (зима 1945/49 г.).

Кроме того, обезьяна, как высокоорганизованное животное, представляет большой интерес для научных работников, изучающих высшую нервную деятельность и поведение животных. На обезьянах можно изучать деятельность головною мозга, пользуясь для выяснения внутренних механизмов высшей нервной деятельности гениальным методом И. П. Павлова.

Изучение высшей нервной деятельности и поведения обезьян помогает понять некоторые моменты из предистории человека, представить себе условия перехода его от животного существования к общественной жизни.

Таким образом, содержание работы Сухумской медико-биологической станции имеет три направления: во-первых, всестороннее изучение организма обезьян с целью успешной их акклиматизации, во-вторых, проведение медицинских экспериментов по изысканию новых средств и методов лечения заболеваний человека и, в-третьих, разрешение ряда теоретических вопросов физиологии, представляющих методологический интерес, а также научное обоснование для разрешения ряда вопросов здравоохранения.

Без преувеличения можно сказать, что по постановке дела, по широте своих задач Сухумский питомник занимает первое место в мире.

Все новые и новые задачи встают перед советскими учеными. Для решения этих проблем нам потребовалось резко увеличить количество обезьян в питомнике. Между тем они размножаются медленно; в среднем обезьяна рожает одного детеныша раз в 14 месяцев. Естественный прирост не удовлетворял нашу все возрастающую потребность в экспериментальных животных. К тому же обезьяны были нужны нам не только для опытов: требовалось также увеличить «производственное стадо», т. е. стадо, которое содержится с целью размножения. Так возникло решение: привезти обезьян из стран, где они свободно обитают в природе.

Сухуми — Баку — Тегеран

МНЕ было поручено приобрести обезьян и, кроме того, понаблюдать их жизнь и поведение в естественной обстановке. Понятно, что такие сведения крайне необходимы для успешного разведения этих животных в неволе. Хотя многое о жизни «четвероруких» в природе известно по описаниям наблюдавших их натуралистов, но не все эти описания можно принимать на веру. Не все они делались специалистами и на основании личных наблюдений. Многие путешественники, не биологи, записывали рассказы охотников, а, как известно, охотники испокон веков склонны к некоторому преувеличению.

Куда же ехать за обезьянами? Это зависит от того, какие именно обезьяны нужны.

Нами было решено прежде всего увеличить стадо павианов. Несколько десятков видов этого рода водится во многих частях Африки, а также на Аравийском полуострове. Только один вид этих обезьян — черный павиан — обитает на острове Целебес. Значит, надо ехать в Африку или Аравию.

Наиболее удобной оказалась поездка в Эфиопию. Там предполагалось приобрести не только павианов, но и других обезьян, обитающих в этой стране. Вывозить их из Эфиопии не очень легко, так как водятся они в глубине страны, за сотни километров от ближайшего порта. Однако то обстоятельство, что в столице Эфиопии Аддис-Абебе существует советская больница, сотрудники которой смогут оказать содействие в приобретении и содержании животных до отправки их на пароход, окончательно склонило нас к поездке в Эфиопию.

До намеченного срока оставалось всего два месяца. Я занялся приготовлениями к экспедиции. Прежде всего я решил познакомиться с описанием стран, через которые придется ехать, а также и Эфиопии. Однако оказалось, что об Эфиопии и ее природе у нас очень мало написано. Надо было также обдумать, что взять с собою. Далекий путь в малоизвестные места и привлекал и пугал. Товарищи с волнением советовала мне запастись медикаментами, остерегаться диких зверей в африканских лесах, обсуждали вопрос о том, как покупать обезьян, каких брать, каких не брать. Мне давали множество и других напутствий, и впоследствии я с добрым чувством вспоминал их. Но, к сожалению, не многие советы мне пригодились.

Схематическая карта мест обитания обезьян.

Наконец, пришел день отъезда. Меня провожала большая группа сотрудников питомника. Мы тепло прощались, мне совали в вагон провизию, записные книжки, блокноты, словари чуть ли не всех языков, большую коробку с медикаментами и полсотни индивидуальных марлевых пакетов, которых хватило бы на добрый десяток санитаров.

Последние рукопожатия. Второй звонок. Поезд тронулся.

В окнах вагона мелькали знакомые пейзажи Кавказа, и мне временами казалось, что я совершаю одну из своих обычных поездок.

Без всяких приключений я прибыл в Баку. Завтра 23 марта 1948 г. пароход отойдет в Пехлеви. Первая страна на моем пути — Иран.

На другой день я поспешил в порт. Вот и пароход, на котором мне предстоит пересечь Каспийское море. Я поднялся по сходням. Мне указали каюту, в которой уже лежал мой чемодан, доставленный носильщиком. Третий гудок, и пароход медленно отчалил. Провожающие на пристани махали руками и платками и желали счастливого пути и возвращения. Хотя среди провожающих не было моих знакомых, но я принял это пожелание и на свой счет.

Постепенно город и нефтяные вышки ушли за горизонт. Открылся простор Каспийского моря, только вдали справа виднелись очертания гористых берегов. Море было удивительно спокойно и напоминало озеро в тихую погоду.

Ночью наш пароход шел медленно из опасения наскочить на какую-нибудь шаланду иранских рыбаков. Оказывается, у них есть обыкновение укладываться спать там, где их застанет ночь, не выставляя дежурных и не зажигая световых сигналов.

Рано утром вдали показался иранский берег. Когда мы стали подходить ближе, на нем постепенно начали вырисовываться низенькие постройки Пехлеви. На мачте нашего парохода взвились два флажка, обозначающие: «больных нет» и «прошу лоцмана». Вскоре появилась портовая шлюпка, лоцман поднялся на капитанский мостик, поздоровался с капитаном и повел пароход в порт. На рейде было почти пусто: виднелось только несколько мелких суденышек и бездействующая землечерпалка. Перед самым входом в порт наш пароход обогнула небольшая, разукрашенная разноцветными флажками, красивая белая яхта. Мне объяснили, что это семья шаха совершает морскую прогулку по случаю новогоднего праздника.

Не успел я сойти с парохода, как ко мне бросилось несколько носильщиков в жалких лохмотьях с криком: «Товарищ, давай нести». Один из них схватил чемодан, и, идя за ним, я через две минуты очутился в таможне.

Худые, оборванные носильщики, произведшие на меня грустное впечатление при первом же шаге по иранской земле, были только предвестниками той ужасающей нищеты, которую я впоследствии видел повсюду в Иране и в других странах на моем пути. Когда я в автомашине ехал по дороге из Пехлеви в Тегеран, на каждой остановке ко мне тянулись худые костлявые руки, в кабину заглядывали изможденные люди, просящие милостыню на пропитание. Таких нищих я видел повсюду, во всех городах и селениях. Они представляли резкий контраст с шикарно разодетыми по случаю мусульманского новогоднего праздника местными богачами и военными.

Подачку просили не только нищие — в этом изощрялись и расставленные всюду блюстители порядка. Когда наша машина подъезжала к полицейскому посту, постовой брал под козырек и, не отнимая руки, низко кланялся. Я очень удивился этой вежливости, но шофер-азербайджанец объяснил мне, что полицейские поздравляют шоферов с новым годом в надежде, что те отблагодарят их соответствующим подарком. Один из полицейских остановил нашу машину и проделал перед кабиной поздравительную церемонию. Шофер подал ему бумажку в десять реал. Вежливый полицейский взял ее и, внезапно переменив тон, начал кричать и грозить шоферу. На мой вопрос, в чем дело, шофер ответил, что полицейский ругается, он недоволен полученной суммой и кричит: «Ты мне даешь на чай, а я пью только водку». Тогда я понял, почему шофер при найме машины убеждал меня, что по случаю новогоднего праздника следует заплатить больше обычной цены за переезд.

Однако я забежал немного вперед.

Мне не удалось в день приезда уехать из Пехлеви в Тегеран, так как было уже поздно. Отъезд был отложен на утро следующего дня, а вечер я посвятил прогулке по городу.

Большая часть жилых зданий в Пехлеви — одноэтажные домики с дворами, в которых растут цитрусы, эвкалипты, мимозы. Растительность почти такая же, как у нас на Черноморском побережье Кавказа. В центре города, в который можно пройти из порта по мосту через реку, впадающую в бухту, несколько двухэтажных или трехэтажных домов, стоящих вокруг небольшой площади. Бросается в глаза, что в городе очень много солдат. Вот то немногое, что я успел заметить.

На другой день, еще до рассвета, я выехал в Тегеран. На окраине Пехлеви машина остановилась у полицейского поста для проверки документов, и затем мы покатили по шоссе, ведущему на Решт.

По обеим сторонам дороги от Пехлеви до Решта виднелись рисовые поля. Хотя март был уже на исходе, сельскохозяйственные работы еще не начинались, так как на многих полях еще стояла вода от зимних дождей. Лишь кое-где на возвышенностях крестьяне-одиночки работали на своих участках, подготовляя их к весенней пахоте.

Между полями тянулись каналы для орошения полей. Способ очистки этих сооружений от обильного ила, приносимого весенними водами, остался тот же, что и в древние времена, — вручную. Преобладающая часть земли принадлежит помещикам, у которых крестьяне ее арендуют, отдавая за аренду полей и за пользование водой значительную часть урожая. Иранский крестьянин находится в чрезвычайно тяжелом положении, целиком завися от феодала — владельца земли, который за неуплату налога может расправиться с должником как ему заблагорассудится.

Лесов в этой части Ирана нет, только отдельные деревья и колючие кустарники тянутся вдоль дороги, а также между отдельными участками рисовых полей.

На нашем пути часто встречались деревни, состоящие из нескольких глиняных четырехугольных домиков с плоскими крышами. Обнесенные двухметровой стеной, эти деревни напоминают древние крепости. Некоторые селения стояли пустые, заборы и стены домов были разрушены, жители их покинули.

Мы въехали в Решт по широкой асфальтированной улице, вдоль которой стояли белые одноэтажные и двухэтажные дома. В центре города шофер остановил машину, чтобы добавить бензина. Пока мой водитель заливал бак из бидонов, которые появились из какой-то подворотни, я вышел из автомобиля. Меня сейчас же обступили нищие, а торговцы, усиленно жестикулируя и громко крича, стали наперебой зазывать в свои магазины. Я с трудом отделался от их назойливых приставаний.

После Решта дорога пошла в гору. Мы стали подниматься на перевал; вдоль дороги лежал неглубокий снег. На горах виднелось очень мало растительности, в ложбинах между возвышенностями кое-где попадались клочки возделанной глинисто-каменистой почвы. Чем выше мы поднимались, тем угрюмее, глуше, пустыннее становились места. Кое-где над дорогой с высоких стен свисали причудливые колючие кустарники. Я стал посматривать на шофера, он вдруг показался мне подозрительным человеком. Шофер, повидимому, заметил мою настороженность и начал с опаской поглядывать на меня. К счастью, я во-время вспомнил чеховский рассказ «Пересолил» о землемере и вознице, напугавших друг друга. Мне стало смешно, опасения мои исчезли. Вступив в разговор с шофером, я начал записывать с его слов иранский счет — ие, ду, се, чогар, пенч и т. д. Когда мы добрались до двадцати, я стал считать сам. Шофер бурно выразил свой восторг: «Карашо, товарищ, как понял!» Затем я записывал обиходные иранские слова, тут же произносил их. Он хохотал и подбодряюще говорил: «карашо, карашо». Я попросил моего водителя спеть песню. Он с видимым удовольствием согласился. У него оказался приятный голос. Спев довольно заунывную песню, он предложил мне спеть в свою очередь. Признаться, этого я не предвидел и попал в затруднительное положение. Голоса у меня нет никакого. Мне пришлось издать какой-то нечленораздельный звук и мимикой и жестами показать, что петь я не умею. Шофер сочувственно закивал головой и затянул еще одну азербайджанскую песню. Это маленькое приключение было для меня хорошим уроком. Впоследствии я уже остерегался просить кого-нибудь спеть.

Спустившись с горного перевала, мы подъехали к небольшому селению. Машина остановилась у харчевни; повидимому, это была традиционная остановка шоферов, курсирующих между Пехлеви и Тегераном. Меня пригласили зайти закусить, от чего я после семичасовой езды не решился отказаться. Харчевня помещалась в низеньком здании, внутри оказалось чисто и опрятно. На столах были скатерти, на стенах висели плакаты на иранском языке и портрет иранского шаха. Нам подали пресные пшеничные лепешки, отварную курицу и гору зелени — луку, редиски и какой-то травы, а на десерт — жареные земляные орехи (арахис) и чай. Во время нашей трапезы вошло человек двадцать иранцев, одетых в хорошие европейские костюмы. Оказалось, что это пассажиры с автобуса, возвращающиеся из Решта в Тегеран после новогоднего праздника, который они провели у своих родственников и знакомых.

В Тегеран мы приехали поздно вечером. Я остановился в гостинице. Кельнер прежде всего предупредил, что из водопровода пить воду не следует, она грязная, так как течет по городу в открытых арыках. Эта вода наполняет бассейны, имеющиеся в домах, а оттуда уже разливается по водопроводам отдельных домов. Она годится только для стирки, мытья и других подобных нужд. Для питья пригодна только вода из шахского водопровода. Ее каждое утро развозят по городу в бочках и продают населению. Но так как она стоит дорого, то большинство жителей все же пьет загрязненную воду из городского водопровода. В довершение всего городской водопровод работает нерегулярно, и обычно вечером не бывает даже этой воды. Так обстоит дело в столице Ирана.

Дальше мне нужно было лететь самолетом до Каира. Но утром я узнал, что самолет отправится только через три дня. В ожидании я стал знакомиться с городом. Впрочем, первым делом я решил повидать врачей советской больницы в Тегеране.

Больница расположилась в красивом здании, неподалеку от гостиницы, где я остановился. Здесь поддерживается образцовый порядок. Советские врачи очень популярны, пациентов у них множество. Придя к главному врачу, я застал у него одного из общественных деятелей Исфагани. Он недавно закончил курс лечения и просил главного врача посодействовать в организации такой же больницы в его городе. Чувствовалось, что этот иранский деятель высоко оценил советских врачей и понимал, что советская медицина может оказать бескорыстную и большую пользу иранскому народу.

От различных эпидемических заболеваний в Иране ежегодно погибают десятки тысяч людей. Среди населения сильно распространены венерические и накожные заболевания. На пятнадцать миллионов населения всего полторы тысячи врачей, причем из них только пятьсот находятся в ведении Министерства здравоохранения, т. е. обслуживают основную массу народа. К тому же медицинская помощь сосредоточена главным образом в крупных городах, мелкие же города и деревни почти вовсе лишены ее.

Столица Ирана застроена немногоэтажными кирпичными и каменными домами. Центральные улицы широкие, прямые и асфальтированные. В переулках недалеко от центра города и возле базара — огромное количество нищих. В центр города их не пускают, а если они нарушают запрет и появляются там, то их арестовывают и высылают. Существуют дома для голодных и бездомных, организованные на благотворительные средства, но, очевидно, условия жизни в этих домах настолько тяжелы, что бедняки стараются оттуда удрать и вообще предпочитают не попадаться на глаза «благотворителям» и полиции.

В магазинах много товаров, но очень мало покупателей. Торговцы на всех языках зазывают проходящих мимо, особенно приезжих. С новичка можно запросить вчетверо против обычной цены, а потом уступить половину. Большая часть товаров — американская дрянь: скверные хлопчатобумажные, шерстяные материи и галантерея невысокого качества, жевательная резинка, дешевые автоматические ручки, которые перестают писать через несколько дней, всякие патентованные шарлатанские лекарства в красочной упаковке и прочая дребедень. К услугам богачей имеются и хорошие ткани, одежда и обувь, но по очень высоким ценам. Америка и Англия сбывают сюда свои товары, в то время как иранская промышленность не развивается, а, наоборот, приходит все в больший упадок. Текстильные и кожевенные предприятия закрываются из-за отсутствия сбыта. В стране огромная безработица, рабочие получают нищенскую зарплату, крестьяне голодают. Покупательная способность населения крайне низка. Для этих-то бедняков американские дельцы завозят в большом количестве поношенные вещи и всевозможный хлам, завалявшийся на складах интендантств. Кроме того, они навязывают Ирану заем в 250 миллионов долларов. Однако львиная доля этого займа должна быть израсходована по «плану» не на ликвидацию безработицы, развитие производства, повышение культурно-бытового уровня трудящихся или помощь крестьянам, а на строительство военных объектов, шоссейных и железных дорог, аэродромов и т. п., предназначенных для стратегических целей англо-американских поджигателей войны.

На улицах Тегерана часто можно слышать английскую речь. В Иране множество всяких наблюдателей, советников по военно-полицейским и прочим делам, посредников, «туристов» и тому подобных проводников англо-американской колониальной политики.

Накануне отъезда из иранской столицы я совершил экскурсию в пригород — дачное место Дербент. Здесь много дач богачей, тут же находятся летние резиденции иностранных миссий. Расположенный на склонах гор, окружающих Тегеран, Дербент хорошо благоустроен. С гор текут быстрые ручьи, берега их отделаны невысокими каменными парапетами. Местами ручьи превращаются в живописные мелкие водопады. Вдали на горизонте вырисовывается достигающая пяти километров высоты конусообразная гора Дебути.

В тридцати километрах от Тегерана ведутся раскопки. Мой шофер рассказывал, что когда-то там был большой город, в котором жила богатая царица, хранившая в подземельях огромное количество драгоценностей. Но произошло наводнение, город был залит водою. Теперь там пытаются найти эти утраченные богатства. Все это, очевидно, легенда, но, повидимому, город когда-то существовал, и на его месте ведутся обычные археологические раскопки, результаты которых пополняют небогатый Тегеранский археологический музей.

Возвращаясь из поездки в Дербент, я увидел на одной из центральных улиц Тегерана огромное недостроенное здание. Это единственный городской театр, который так и остался неоконченным. Кстати, драматического театра в Тегеране нет, есть лишь несколько любительских кружков. Кинотеатров около двадцати, в них демонстрируются пошлые голливудовские фильмы. Довелось мне побывать у главного почтамта. На тротуаре возле него постоянно сидит десятка три людей, перед каждым из них на маленьких столиках — ручка, стопка бумаги, почтовые марки и чернильница. Это — писцы в ожидании клиентов, желающих написать письмо, прошение или составить договор. Профессия писца очень распространена в Иране, потому что основная масса трудящегося населения неграмотна.

Моя экскурсия по городу и его окрестностям совпала с мусульманским выходным днем — пятницей. На улицах было много гуляющей публики.

Поздно вечером я вернулся в гостиницу. В коридоре второго этажа, возле окна, выходящего в переулок, я увидел группу кельнеров; они смотрели в окно, переговаривались и смеялись. Что же их развлекало? Оказалось, в здании на другой стороне переулка, в большом зале, некий джентльмен в белой манишке и черном фраке, с указкой в руке показывал при помощи эпидиаскопа картины религиозного содержания. Зрителями были пожилые мужчины и женщины с постными физиономиями. Сей джентльмен — проповедник американской евангелической церкви. Очевидно, он также принадлежит к штату англо-американских «благодетелей» иранского народа.

Дневные впечатления и мысли о предстоящем перелете в Каир долго мешали мне заснуть. Наконец, мне это удалось, но я часто просыпался то от крика петухов, ожидавших своей горькой участи у дверей ресторана, то от визга дерущихся собак, карауливших у тех же дверей отбросы из кухни.

Рано утром, так и не выспавшись, я выехал на аэродром, расположенный в десяти километрах от города. Самолет с опозданием на полчаса поднялся в воздух. Я уселся возле окна поудобнее. Итак, снова в путь.

В самолете до Каира

МНЕ предстояло пролететь над тремя странами Ближнего Востока — Ираком, Сирией и Ливаном. Конечно, мне хотелось бы посмотреть хотя бы одним глазком на главные города этих близких по своей судьбе государств, являющихся предметом англо-американской экспансии, ареной национально-освободительной борьбы трудящихся против колонизаторов, заповедником мечтаний местных националистов-феодалов о «Великой Сирии» под покровительством империалистов, обителью восточной роскоши и ужасающей нищеты. Но мой маршрут не предусматривал длительных остановок в этих государствах.

Самолет поднимался все выше и выше, стрелка альтиметра показывала высоту от трех до четырех километров. Земли не было видно. Под нами тянулись сплошные волнообразные горы облаков, озаряемые ярким солнцем. Стекла окон покрылись тонкой пленкой льда. Стало холодно, пассажиры укутывались в легкие одеяла, выданные прислугой самолета.

Через три с половиной часа мы остановились в Багдаде на двадцать пять минут. Пассажиров пригласили зайти в зал ожиданий. Там оказался буфет, киоск с газетами и журналами, продавались серебряные безделушки местного производства. Мы прохаживались по залу. Наконец, один из членов экипажа нашего самолета, потрясая пачкой паспортов, которые он носил на проверку портовому начальству, громко пригласил снова занять свои места. Мы опять поднялись в воздух. Самолет быстро набрал высоту. Я всматривался в проплывающий под нами Багдад. Отчетливо были видны извилистые и кривые переулки окраин с лачугами и центральные площади и улицы с каменными домами.

На этот раз мы летели ниже облаков, видимость была хорошая, но под нами виднелись мало привлекательные картины. Под самолетом тянулась коричневая гористая местность, только в долинах были заметны селения с участками зеленеющих полей. Дальше мы опять поднялись до четырех с половиной километров и полетели через горный хребет, обильно покрытый снегом. Снова приходилось кутаться в легкие, еле греющие шерстяные одеяла.

Перелет над Сирией занял не больше двух часов. Летели высоко. Внизу показался крупный город с минаретами, обилием зелени в городе и вокруг него, а также вдоль реки, которая рельефно выделялась среди гористой местности. Это был Дамаск — столица Сирии, расположенная в плодородной долине реки Барады. Дальше мы летели над горами, сплошь покрытыми лесом, и еще через полчаса под нами оказался Бейрут — столица Ливана, расположенная на берегу Средиземного моря. Здесь мы совершили посадку всего на двадцать минут и снова поднялись в воздух. Прильнув к окну, я рассматривал ту же, что и раньше, картину: роскошный центр с дворцами и окраины с бедными хижинами. Самолет проплыл над портом, у причалов виднелось около десятка пароходов. Здесь — важный центр. Через Бейрут ведет свою торговлю не только Ливан, но и Сирия, Ирак и Иран.

Под нами расстилалось темноголубое Средиземное море, покрытое белыми барашками. Постепенно берег скрылся за горизонтом, и мы оказались над необъятным и однообразным морским простором. Только вдали дымил затерявшийся в этой голубизне маленький пароходик. Самолет покачивало. Мы летели долго. На горизонте показалась мутная полоса воды, затем стали вырисовываться силуэты домиков. Это был Суэцкий канал, сокращающий путь из Европы в Азию и Австралию в два-три раза.

Тонкой, ровной, блестящей линеечкой Суэцкий какал уходил далеко на юг, исчезая у горизонта. Справа и слева от этой водной полоски, отделенные зеленым рядом деревьев, тянулись ниточки шоссе. Далее открывалась бесконечная желтоватая пустыня.

Через несколько минут наш самолет круто повернул вправо и полетел над Нильской долиной.

К Средиземному морю и Суэцкому каналу близко примыкал уходящий вдаль к горизонту огромный водный массив. Это — мелководное озеро Мензала, занимающее около двух тысяч квадратных километров плодородных земель дельты Нила. Английские экономисты в свое время проектировали осушку заболоченных земель, однако капиталистическим хозяевам такая колоссальная работа оказалась не под силу, ее может осуществить только освобожденный народ.

Еще немного, и мы полетели над Нилом — одной из крупнейших рек мира. Длина ее достигает 6500 километров, считая от истоков у озера Танганьики до впадения в Средиземное море. Воды Нила на протяжении многих тысячелетий в весенние половодья приносили плодородный ил на поля жителей, населяющих долину реки. Но эти же воды внезапно разыгрывающимися осенними паводками затопляли жилища, принося огромные бедствия. Египтяне тысячи лет боролись с великой рекой, устраивая ирригационные системы, которые давали бы возможность брать от Нила нужную воду и не подвергаться разрушительным последствиям разливов. В XIX веке и в начале этого столетия с развитием в Египте хлопководства были возведены значительные оросительные сооружения, но они далеко не достаточны для того, чтобы обеспечить водой многочисленные карликовые поля феллахов.

С самолета Нил казался извивающейся змеей, от которой тянулись серебряные ниточки вдоль зеленых квадратиков полей. Налево от нас были видны поля, рельефно отделяющиеся от желтого полотна пустыни, то вдаваясь в него, то уступая место прямоугольным и квадратным желтым полосам. Когда смотришь сверху, трудно понять, кто у кого отвоевывает территорию — человек у пустыни или пустыня у человека. Справа же явно победил человек: зеленые поля далеко уходят и сливаются с горизонтом. И все-таки Египет, пожалуй, единственная страна в мире, где заселены только 3,5 процента территории, а на всей остальной обширной площади, представляющей собой пустыню, люди обитают лишь в редких оазисах.

Вечером самолет приземлился на Каирском аэродроме, и через час я въехал в Каир, рассматривая погружающийся в сумерки большой город с широкими и узкими улицами, по которым сновали автомобили, автобусы и трамваи. По тротуарам двигалось много пешеходов в красных фесках и белых длинных одеждах. Между авто и трамваями лавировали велосипедисты; некоторые из них держали подол своего длинного платья в зубах, чтобы он не мешал быстрой езде. Разноголосые лотошники громко восхваляли свой товар. Черные мальчуганы, сидя возле своих коробочек, кричали, стучали щетками и предлагали почистить обувь. На верандах многочисленных кафе восседали люди в красных фесках и молчаливо тянули воду из высоких стаканов через соломинки или пили кофе из маленьких чашечек. Не успел я оглядеться как следует на этой шумной, пестрой улице, как ко мне уже подскочил какой-то человек и предложил быть моим гидом при осмотре достопримечательностей города или проводить в «наилучшее» увеселительное заведение. Я объяснил ему, что мне нужно только такси, чтобы ехать в гостиницу. Он кивнул головой, и я тотчас же был окружен целой кучей шоферов такси, ругающихся друг с другом и хватающих мой чемодан. Не желая быть яблоком раздора, я поспешил за одним из водителей. Мы поехали по указанному мною адресу. Тем временем уже стемнело, на улицах зажглись электрические лампочки, и в их ярком свете движение стало как будто еще оживленней и пестрей.

Через четверть часа я уже был в гостинице.

Вынужденная остановка

ОТМЕЧАЯ мой паспорт в авиапорту, полицейский чин спросил, долго ли я намереваюсь оставаться в Каире, и с бесстрастным выражением лица произнес «ол райт», когда я ответил, что пробуду столько времени, сколько потребуется на приобретение билета до Аддис-Абебы. На следующий день, однако, выяснилось, что билет мне выдадут только после прививок против холеры, желтой лихорадки и оспы. Таким образом, я должен был застрять в Каире на целых шестнадцать дней. Мне осталось только сожалеть о теряемых днях, а пока превратиться в туриста и осматривать достопримечательности города.

Однако и мое туристское настроение несколько понизилось, когда на второй день я вышел из дому и увидел, что весь город покрыт желтым туманом из мелкой песчаной пыли. Вдоль улиц виднелись силуэты людей и автомашин с зажженными фарами. Солнце превратилось в лунообразный бледный диск. С пустыни дул ветер — «хамсин», принося тучи пыли. Мне пришлось вернуться в гостиницу. «Хамсин» означает «пятьдесят».

Этот ветер может продолжаться иногда в течение пятидесяти дней. К моему удовольствию, не оправдав своего названия, он прекратился через два дня.

Осмотр города я начал с посещения египтологического музея, занимающего огромное двухэтажное здание.

Музей организован во второй половине прошлого столетия при содействии известного талантливого египтолога Марриэта, посвятившего всю свою жизнь археологическим исследованиям Египта. В отличие от своих предшественников (Шампольон, Лепсиус и др.), которые занимались случайными находками при кратковременных посещениях Египта, Марриэт производил систематические раскопки в отдельных исторических местах: раскопки зданий в древнем городе Фивах, гробниц возле Саккарских пирамид, кладбищ священных быков возле Каира. Древние памятники, найденные французскими, немецкими, итальянскими египтологами, стали основным ядром музея в Каире, доныне пополняемого каирскими учеными. В вестибюле стоят мраморные бюсты ученых, положивших начало организации этого богатого хранилища.

В центре музея возвышаются пятиметровые гранитные фигуры фараона Аменофиса III и его жены, у их ног стоят исполненные в натуральную величину фигуры их сына и трех дочерей. Изображения фараона и его семьи высечены из гранита и отполированы. Сколько труда надо было потратить на создание этих памятников при уровне техники, существовавшем в древнем Египте!

Изображения других фараонов представлены в виде фигур меньших размеров. Здесь же помещены высеченные из камней сфинксы — сказочные чудовища с головой человека и туловищем льва, — а также крокодилы, павианы и другие животные. Боковые комнаты наполнены многочисленными предметами вооружения из бронзы и железа, домашней утварью, мебелью с роскошными орнаментами и отлично изготовленными тканями. Там же выставлены солнечные и водяные часы, древние астрономические приборы, карты звездного неба, свидетельствующие о высоком для своего времени развитии египетской астрономии.

Комнаты, где сосредоточены разнообразные украшения из драгоценных металлов и камней (кольца, браслеты, ожерелья), золотые монеты и восьмипудовый золотой саркофаг фараона 18-й династии Тутанхамона, находятся под надзором вооруженной охраны. Экскурсовод рассказал, что египтологи долго искали гробницу Тутанхамона. Наконец, один из американских исследователей нашел саркофаг и пытался увезти его. Однако против этого решительно протестовали самые различные слои общественности Египта. Саркофаг остался в Каире.

Все эти памятники материальной культуры и искусства древних египтян извлечены египтологами при раскопках многочисленных гробниц знатных родственников фараонов и вельмож. Древние гробницы — «некрополи» (города мертвых) обычно находили возле пирамид или возле остатков древних храмов.

С немалым интересом я рассматривал большие каменные глыбы, маленькие глиняные и костяные дощечки, украшения из драгоценных металлов и камней, статуи фараонов, их вельмож и чиновников с надписями клинописью и иероглифами. Много лет египтологи разных стран, в том числе известный русский ученый В. С. Голенищев, трудились, чтобы расшифровать эти надписи, во многих местах почти стершиеся от времени.

Благодаря этой кропотливой работе историки получили представление о многих сторонах жизни древнего Египта. Однако буржуазные историки не смогли полностью использовать памятники древности, чтобы по-настоящему осветить давно прошедшие времена. Не понимая решающей роли народа в развитии культуры и в исторических событиях, они преувеличивают значение фараонов и, воссоздавая ту или иную эпоху, пренебрегают социально-экономическими отношениями тогдашнего общества, занимаясь преимущественно политической деятельностью и религиозными настроениями правивших верхушек древнего Египта. Впрочем, я не стал вступать в дискуссии на этот счет с местными экскурсоводами.

На осмотр музея я потратил почти весь день. При выходе меня окружила группа торговцев в европейских костюмах с красными фесками на головах. Они протягивали мне и предлагали купить миниатюрные гипсовые фигурки сфинксов, фараонов, павианов и прочие «реликвии» древнего Египта. Торговцы клялись, что предлагаемые предметы найдены при раскопках древних Фив. Вид они имеют, действительно, древний, но изготовлены не раньше 1948 года руками современных египтян для наивных туристов.

Недалеко от египтологического музея расположен музей восковых кукол. Итти туда было уже поздно, и, чтобы убить вечер, я отправился в кинотеатр смотреть картину «Али-Баба и сорок разбойников».

Зал кинотеатра напоминал скорее бар. Посетители во время сеанса преспокойно курили, пили пиво, прохладительные напитки, ели мороженое, покупая все это у ходивших по залу официантов. Многие зрители непрерывно жевали резинку, чавкая и широко раскрывая рот, чтобы освободить челюсти от прилипшего комка. Занимаясь всеми этими делами, посетители в то же время пристально следили за событиями, разыгрывавшимися на экране. Трюки Али-Бабы и сорока разбойников были явно американской окраски. Такое количество отрубленных голов едва ли можно было насчитать во всех сказках Шехерезады. Мой сосед, пожевав резинку, вынул ее изо рта, прилепил к спинке противоположного кресла и стал со мной разговаривать, как со старым знакомым. Он сообщил, что сейчас можно безопасно ходить в кино, а вот в прошлом году арабы требовали вывода английских войск из Каира и в знак протеста бросали бомбы в зрительные залы театров. В этом театре также была брошена бомба; было убито несколько человек, а некий иностранный посланник, вследствие контузии, потерял дар речи и молчит до сих пор. Вообще покидать театр до окончания кинокартины не следует, даже если вам картина не нравится, так как, если после вашего ухода разорвется бомба, на вас может пасть подозрение. Затем словоохотливый сосед отодрал от спинки кресла свою резинку, сунул ее в рот и, усердно жуя, сосредоточил все свое внимание на разбойниках, убивающих брата Али-Бабы.

Киносеанс длился около трех часов. Кроме картины пришлось смотреть рекламу фильмов, которые вскоре появятся на экране. Реклама состояла из быстро мелькающих кадров голливудовских фильмов. На экране взрывались мосты, автомобили падали в обрывы, молодцы с дурацкими физиономиями стреляли налево и направо или тузили друг друга кулаками, девушки отвешивали пощечины джентльменам, а те их хватали в охапку и куда-то тащили, мелькали полицейские в касках и туго затянутых кителях с большими блестящими пуговицами. Раздавались крики отчаяния, свирепые рычания и циничный хохот. У сколько-нибудь нормального человека эта реклама может вызвать только отвращение.

При выходе из кинотеатра я попал в объятия человека в штатском с красной феской и зеленой повязкой на рукаве. Это — агент, обязанность которого зазывать седоков к многочисленным такси, стоящим вдоль улицы. Я отказался от его услуг и отправился домой пешком, чтобы посмотреть город поздно вечером.

На следующий день у меня было намечено осмотреть группу пирамид Гизэ. Добраться до них очень просто: я доехал трамваем до окраины Каира и оттуда минут десять шел до пирамид пешком.

Пирамиды, расположенные на окраине Каира.

Эти грандиозные сооружения древности стоят на границе пустыни и плодородного берега Нила. Они возведены за три с половиной тысячи лет до нашей эры. Огромные камни для пирамид подвозили на больших баржах с верхнего Нила по каналу, который давно уже засыпан песком. Сооружением этих исполинских памятников прошлого были заняты десятки тысяч рабов, захваченных египетскими завоевателями в соседних странах. Рядом с большой пирамидой в огромной каменной глыбе высечен внутренний объем судна, служившего для перевозки камней. Самая высокая пирамида, строившаяся двадцать лет для фараона Хеопса, достигает 150 метров высоты и имеет у основания около 230 метров в поперечнике, площадь ее основания 52 900 кв. метров. Камни, имеющие вид огромных кирпичей (длиной около двух метров и высотой один метр), уложены так, что образуют на ребрах пирамиды массивные ступени. Взбираясь по ним, можно достигнуть верхушки. Впрочем, совершать восхождение разрешается только вместе с гидом, так как будто бы несколько лет тому назад некий американский журналист полез на пирамиду один и, сорвавшись, разбился насмерть. Может быть и был такой случай, но вернее предположить, что запрещение подниматься на пирамиду в одиночку объясняется не столько интересами туристов, сколько интересами многочисленных гидов, сидящих тут же кучками в ожидании заработка.

С высоты пирамиды Хеопса Каир, носивший во времена фараонов название Мемфиса, лежит как на ладони, а вдали, в пустыне, видна группа Саккарских пирамид. В большой пирамиде Хеопса пробит проход внутрь, в пещеру, где хранился саркофаг фараона. Теперь там пусто, темно, стены закопчены от коптилок, освещавших дорогу многим тысячам туристов.

Здесь же расположены еще две пирамиды. Одна из них носит имя фараона Хафра. На ней только на вершине сохранилась облицовка, свидетельствующая о том, как хорошо умели в древние времена шлифовать гранит. Третья пирамида совсем маленькая по сравнению с первыми двумя, она достигает всего 66 метров в высоту. Построили ее рабы фараона Менкаура. Историки древнего Египта рассказывают, что пирамиды являлись символом деспотизма, богатства и могущества фараонов. Третья пирамида строилась во время IV династии, когда угнетение народа достигло крайней степени и вызвало восстание египтян, сильно поколебавшее могущества и богатство фараона Менкаура. Поэтому деспот смог выстроить пирамиду значительно меньших размеров, чем его предшественники.

Рядом с пирамидой Хеопса стоит огромный, высеченный из целой скалы, сфинкс — туловище льва с головой человека. У него разбит нос. Гиды рассказывают, что в сфинкса попало ядро во время похода Наполеона на Египет. Однако существует другая, более вероятная версия, что этот сфинкс, как и многие другие священные фигуры, сохранившиеся до наших дней в верхнем Ниле, а также находящиеся в египтологическом музее в Каире, еще в древние времена были обезображены греками-завоевателями.

Сфинкс.

Метрах в двадцати от сфинкса среди куч песка видны обнаженные фундаменты и часть стен древнеегипетского храма. Против пирамиды Хафра стоит загородный дворец нынешнего короля Египта, кажущийся миниатюрным по сравнению с древними сооружениями.

Один день я посвятил беглому осмотру города, объехав его на автомобиле. В центральной части Каира — хорошо благоустроенные улицы и немало красивых многоэтажных зданий. В городе много площадей, скверов и бульваров. На границе европейской части города и арабской окраины возвышается на площади дворец короля Египта, огороженный высокой стеной с красивой аркой у главного входа. Всего в трехстах метрах от дворца начинаются арабские кварталы. Это нагромождение кривых хижин, сложенных из камней, или деревянных построек, или просто навесов из фанеры и брезента, опирающихся на четыре кола. Скученность населения, отсутствие канализации, тяжелое материальное положение бедняцкой части населения арабских кварталов — главные причины жестоких эпидемий холеры, время от времени вспыхивающих в Египте. За несколько месяцев до моего приезда здесь бушевала холера, которая только по официальным данным уносила ежедневно тысячу жизней.

От эпидемии вымирали целые семьи. Ужас и отчаяние царили на окраинах Каира. А в это же время в центре города, огражденном кордоном санитарных мер, пастыри магометанской церкви произносили проповеди. — Правоверные, не ропщите, — говорили они. — Население все время увеличивается до таких размеров, что долина не может его прокормить. Мы давно молим Аллаха послать мор или войну. Наконец, Аллах услышал нашу молитву. Не ропщите, правоверные, подчинитесь его воле.

Такова современная магометанская вариация мальтузианства. Как известно, еще в прошлом столетии поп Мальтус создал «теорию», которая оправдывала все средства капитализма, направленные на уничтожение людей, потому что это будто бы единственный способ предупредить их «чрезмерное» размножение. Теперь эта «теория» разносится устами мулл. Между тем плодороднейшая Нильская долина, дающая два-три урожая ежегодно, могла бы обеспечить население в несколько раз большее, чем то, которое сейчас влачит там жалкое существование. Для этого нужно только предоставить в распоряжение народа все блага Нильской долины.

Я выехал за город на дорогу, вдоль которой расположены квадратные участки огородов, окаймленных оросительными каналами. Между пышно растущими овощами важной походкой ходили белые птицы — ибисы, напоминающие наших аистов. Эта птица издавна считается в Египте священной, по-видимому, потому, что она оказывает помощь феллахам, истребляя на полях вредных насекомых.

Мы подъехали к деревне, где четыре тысячи лет тому назад был расположен древний город Гелиополис, в центре которого возвышался огромный храм солнца. В знак своего помещения храма фараоны приказывали сооружать обелиски, представляющие собой массивные четырехгранные гранитные столбы. На обелиске высекалась надпись, указывавшая, когда и какой фараон посетил храм. От древнего города остались обнажившиеся фундаменты некоторых зданий и один обелиск. Теперь здесь расположена небольшая бедная деревушка, вокруг которой тянутся поля, засеянные клевером и пшеницей. Среди полей проложена дорога, по которой наш автомобиль подъехал вплотную к обелиску.

Обойдя вокруг этого огромного столба высотой в двадцать пять метров и толщиной в два метра и посмотрев на полустертые знаки, высеченные на граните, я было собрался уезжать. Ко мне подошел молодой араб, опрятно одетый в европейский костюм. Прикоснувшись пальцами к своей красной феске, он предложил свои услуги в качестве гида, чтобы показать дерево девственницы и Коптский храм, сооруженный в честь этого дерева. Он сел со мною в машину, и мы отправились в обратный путь. Подъехали к окраине Каира, где расположен Коптский храм. Это — четырехугольное здание в глубине чистого обширного двора, засаженного хлебными деревьями. Внутри храма стены украшены картинами религиозного содержания, кисти известных итальянских художников прошлого столетия. В алтаре помещена мраморная скульптура, изображающая Иосифа и Марию с младенцем. Лучи света, преломляющиеся через цветные стекла окон, так освещают фигуры, что они выглядят, как живые. Представляю, какое эмоциональное воздействие оказывает этот эффект на религиозных людей. Вероятно, он кажется им чудом.

Стены преддверия увешаны мраморными и медными дощечками с фамилиями богатых людей, посетивших храм и пожертвовавших крупные суммы в его пользу. Служитель молча водил нас. Окончив осмотр, я спросил, должны ли мы что-нибудь уплатить. Служитель ответил, что, если я могу, то он просит пожертвовать в пользу храма. Я дал ему немного денег, и они мгновенно исчезли в его собственном кармане. Гид объяснил мне происхождение храма. По религиозным преданиям Иосиф и Мария, спасаясь от преследований царя Ирода, узнавшего, что родился «царь иудейский», бежали в Египет. Здесь, в двухстах метрах от храма растет дерево, где они отдыхали. В память этого события и сооружен храм. Гид повел меня посмотреть и на это «дерево девственницы». Оно окружено забором, сооруженным из жести и старых ведер и обыкновенных рогож. Повидимому, дерево насчитывает несколько сот лет. Его полусгнивший ствол, причудливо изогнутый, напоминающий какого-то сказочного дракона, неравномерно разросся в объеме.

После осмотра древних и «святых» мест я возвратился домой через «город мертвых». Это большой район, прилегающий к Каиру. С внешней стороны он представляет собой хорошо благоустроенный городок с асфальтированными улицами. Дома нумерованы, на углах улиц дощечки с их названиями, но на улицах и в домах пусто, только кое-где кустари-прядильщики, установив ручные прялки, тянут длинные нити своей пряжи на двести-триста метров. Они пользуются отсутствием пешеходов и транспорта.

Город мертвых — это своеобразное кладбище, образовавшееся вокруг древних халифских гробниц, построенных в виде мечетей. По религиозным обычаям каждый зажиточный египтянин, имеющий дом в городе, строит себе еще при жизни дом в городе мертвых, где впоследствии хоронят владельца и членов его семьи. При этом дом-могила, предназначенный для загробного бытия, нередко бывает значительно лучше, чем тот, в котором всю жизнь живет правоверный египтянин. Сотни таких домиков с дворами и садиками пустуют в ожидании смерти своих владельцев. На несколько дней в году хозяева приезжают сюда, чтобы навести порядок в доме, во дворе и в саду.

Рядом с городом мертвых стоит красивая мечеть, где похоронен основатель нынешней династии королей Египта — Али Мохамед. Внутренние стены разукрашены восточным орнаментом. Посреди мечети — монументальная гробница, искусно инкрустированная золотом, серебром, перламутром и черным деревом. Возле гробницы — столик, на котором лежит старинный коран, написанный золотом на пергаменте. Под монументом, в подвале, находится бальзамированное тело Али Мохамеда.

В конце XVIII века Египет привлекал особое внимание Англии и Франции, все более вторгавшихся в африканские страны и конкурировавших между собой. В то время Египет находился в составе Оттоманской империи и управлялся турецкими пашами и беями мамелюков (военная организация арабских завоевателей Египта). В 1798 г. французские войска под командованием Бонапарта захватили страну, однако не смогли долго удержаться в ней, так как были блокированы английским флотом, препятствовавшим получению подкреплений, снаряжения и т. п. из Франции. В самом Египте французы столкнулись с сильным сопротивлением мамелюков. В результате всего этого они вынуждены были эвакуироваться.

Воспользовавшись создавшейся в стране обстановкой, власть захватил офицер турецкой армии Али Мохамед, вскоре получивший от турецкого султана звание египетского паши. Али Мохамед уничтожил власть мамелюков, изгнал из Египта поспешивший занять место эвакуировавшихся французов экспедиционный английский корпус и провел ряд реформ, способствовавших развитию торговли и фабричного производства. В область землепользования Али Мохамед внес мало нового: конфискованные у мамелюков земли он забрал себе и роздал своим приближенным; новые владельцы передавали эту землю в аренду феллахам на тех же условиях, что и при мамелюках.

Али Мохамед открывал светские школы, посылал молодежь за границу для обучения, при нем была выпущена первая газета, реорганизовано судопроизводство и административные учреждения, был создан морской флот и большая, хорошо вооруженная армия, при помощи которой он совершил ряд завоеваний в Аравии, Сирии и Судане. Известно, что Али Мохамед изучал реформы Петра I в России и в своей деятельности старался во многом ему подражать.

Все, занимавшие трон после Али Мохамеда, правили Египтом бесславно, в особенности со времени Саид-паши (1854), широко открывшего двери страны для иностранных колонизаторов.

Осмотрев мечеть Али Мохамеда, я отправился в цитадель, расположенную ближе к центру города в крепости, окруженной десятиметровыми толстыми каменными стенами. Самое любопытное в цитадели — ее огромный, богато убранный зал. Он особенно красив при свете двух тысяч электролампочек. Рассказывают, что в этом зале Али Мохамед собрал 800 мамелюков и приказал здесь же их казнить. Только один мамелюк успел, завязав глаза лошади, прыгнуть на нее с высокой стены. Лошадь сломала себе ноги, но всадник уцелел и успел скрыться.

Напротив цитадели возвышаются две большие мечети; одна построена в XII веке, а другая — во второй половине прошлого столетия. В новой мечети, при входе в главный зал, идет ряд комнат, в которых помещены гробницы королей династии Али Мохамеда. В крайней комнате приготовлена гробница для нынешнего короля. Стены здания украшены богатым орнаментом из разноцветных камней. По словам гида, постройка стоила более 30 миллионов фунтов стерлингов. В старой мечети сооружена гробница одного из владык XII века, при жизни которого было построено это здание. Старая мечеть значительно беднее новой, но в ней много интересных старинных деталей архитектуры. Между прочим, ее своды выложены из черных и красных камней, соединенных вырезами, идущими в разных направлениях. Как соединили камни? Эта загадка, интересующая современных строителей, не разрешена до сих пор.

Каирская цитадель.

За время вынужденной остановки в Каире я успел еще осмотреть музей восковых фигур, арабский исторический музей, краеведческий и сельскохозяйственный музей. Последние два оказались наиболее любопытными. В краеведческом музее показан современный Египет. Здесь представлены все виды животных и растений, показаны многие стороны быта людей, населяющих египетское государство, природные богатства, кустарная и фабрично-заводская промышленность. Из млекопитающих животных здесь представлены гиена, шакал, волк, лиса, кабан и газель. Диких животных в долине Нила осталось очень мало, их вытеснили люди. Зато в пустынных местах водится очень много змей и насекомых. Свыше четырехсот видов птиц живет в Египте: одни — постоянно, другие — временно, прилетая на зиму с севера. Хорошо и полно показаны рыбы Египта — и в виде муляжей, и живыми — в больших аквариумах. Интересны электрифицированные модели кустарной и фабрично-заводской промышленности. На действующей модели можно видеть весь процесс производства, начиная от поступления сырья и кончая выходом готовой продукции.

В музее есть санитарно-гигиенический отдел, в котором в рисунках, описаниях и муляжах показаны самые распространенные в Египте заболевания (сифилис, трахома, туберкулез и др.) и глистные инвазии. Впервые мне пришлось увидеть маленького глиста-анкилостому величиной 10—12 мм, паразитирующую в тонком кишечнике человека. Выделяемые с фекалиями человека, яйца анкилостомы, попадая в почву, превращаются в личинку, которая легко проникает сквозь кожу человека в кровеносное русло. Добираясь по кровеносной системе до легких, личинка проникает в дыхательные пути и попадает в рот, а затем, заглатываемая с пищей, в кишечнике развивается в половозрелую особь. Живя в кишечнике, анкилостома приносит человеку огромный вред, отравляя его продуктами своей жизнедеятельности — токсинами, вызывает малокровие, а в тех местах на кишечнике, где она присасывается, образуются ранки, в которых легко развиваются гнилостные бактерии. Еще более опасный, такой же величины, паразит — это бельгардия, открытая впервые в Каире в 1851 г. врачом Бельгардием. Поселившись в крупных венах человека и питаясь его кровью, бельгардия вызывает сильнейшее малокровие, которое постепенно приводит к смерти.

Среди крестьянства и беднейшей части городского населения очень распространены глистные инвазии и другие заболевания. Так, по официальным данным, среди феллахов 90 проц. больных трахомой, 50 проц. — анкилостомой и 75 проц. — бельгардией. В Египте очень высока смертность, а средняя продолжительность жизни вдвое меньше, чем в Европе, т. е. равна 31 году.

В санитарно-гигиеническом отделе музея показаны меры предупреждения болезней и борьбы с ними. Но все эти полезные сведения остаются неизвестными и недоступными миллионам феллахов, влачащих жалкое существование на клочках земли, арендуемых у пятидесяти семейств, владеющих большей частью земли долины Нила.

В сельскохозяйственном музее, расположенном в большом двухэтажном здании, отдельные павильоны посвящены основным сельскохозяйственным культурам Египта: хлопку, просу, сорго, сахарному тростнику, пшенице, рису и др., а также овощам и фруктам. В отделе механизации сельского хозяйства выставлены современные машины и рядом с ними кирки, мотыги и сохи. Конечно, на карликовых полях феллахов применяются именно эти примитивные орудия, мало чем отличающиеся от орудий древних египтян, выставленных в египтологическом музее. На крайне низком уровне находится и техника орошения полей и кустарные промыслы феллахов.

Шадуф — первобытный колодец на берегу Нила.

Я видел в окрестностях Каира, как феллахи ведрами поднимали воду из Нила для орошения своих маленьких полей при помощи «шадуф» — примитивного приспособления в виде укрепленного на конце столба качающегося шеста. На один конец шеста подвешивается ведро, другой конец находится в руках у человека, черпающего воду. Таким же способом, по свидетельству историков, древние египтяне за три тысячи лет до нашей эры добывали воду из Нила и каналов для поливки своих полей.

Виденное мною в окрестностях Каира вполне согласуется с тем, что пишет преподаватель географии Манчестерского университета У. Фицджеральд в своей книге «Африка».

«После того, — говорит автор, — как в феврале клевер или пшеница убраны, производится вспашка перед посевом хлопка. Традиционный плуг состоит из деревянного столба с железным наконечником, влекомого запряженными в ярмо быками».

Фицджеральд также описывает и примитивный способ поливки огородов, применяющийся феллахами. Разумеется, автор не упоминает, что в 1937—1938 гг. на средства египетского народа на Белом Ниле построена огромная Джель-Аулийская плотина, стоившая около 5 миллионов египетских фунтов. Дело в том, что посредством этой плотины орошаются главным образом английские хлопковые плантации.

Благодаря наличию дешевой рабочей силы — скопляющихся в городах разорившихся феллахов, в Египте широко применяется ручной труд, конкурирующий с механизацией. Мне приходилось видеть в Каире несколько строительств многоэтажных домов. Главные виды строительных работ производились вручную. Вереницы людей несли на головах корзины с песком и гравием по трапам лесов на пятый и шестой этажи. Рабочих беспощадно эксплоатируют, за счет их нищенского заработка процветает целая иерархия посредников. Хозяин передает строительство дома подрядчику, этот находит несколько субподрядчиков, которые берутся выполнить отдельные работы — укладку кирпича или подноску его, подноску песка и т. п. В результате львиная доля заработной платы попадает в карманы подрядчиков и субподрядчиков, а рабочий зарабатывает в день 5—6 пиастров, на которые он может купить шесть небольших лепешек и шесть горстей гороха или бобов.

Я собирался посмотреть еще очень многое, но мои туристские планы были неожиданно нарушены. В Каире вспыхнули забастовки студентов, санитаров и сестер центрального госпиталя, а в связи с этим начались демонстрации. Многие учреждения были закрыты, и возле них стояла военная охрана с бамбуковыми палками и железными щитами для защиты от камней, которыми демонстранты отвечали на избиения. Две тысячи санитаров и сестер центрального госпиталя требовали повышения зарплаты, студенты требовали отставки правительства и замены его другим, которое защищало бы национальные интересы Египта и избавило страну от зависимости от Англии.

Борьба рабочего класса и крестьянства Египта против эксплоататоров на протяжении многих лет тесно переплетается с национально-освободительной борьбой против английского империализма. Англия путем интриг и вооруженного насилия захватила Египет в 1882 г. В ответ на это полковник Араби-паша сгруппировал вокруг себя, офицеров и мелкую буржуазию, организовал партию «ватанистов» (патриотов) и возглавил буржуазное национально-освободительное движение. Вначале Англия отказалась от оккупации Египта, но затем, пользуясь своим военным преимуществом, вновь вторглась в страну и укрепилась в ней. Борьба египетских буржуазных националистов против английского владычества долгие годы была безуспешна.

Антибританские стремления, существовавшие у части египетской буржуазии и чиновников, выражались в требовании прекращения английской оккупации и установления автономии Египта в Оттоманской империи. Эта программа буржуазных националистов была чужда широкой массе народа, чаявшего освободиться от всякого иноземного гнета. Египетская буржуазия хотела в сущности только одного: эксплоатировать свой народ. Она боялась народа, не могла опереться на него, боялась, что подъем народного движения сметет не только иностранных колонизаторов, но и местную национальную буржуазию. Естественно, что египетская буржуазия то и дело шла на соглашение с британским капиталом и предавала народ, стремясь только урвать долю побольше в общем ограблении масс.

Толчком, вызвавшим активизацию национального движения самих масс, послужила русская революция 1905 года, а непосредственным поводом — жестокие расправы английских властей с крестьянами селения Деншавай. Казнь четырех человек (они были повешены англичанами), каторжные приговоры и массовая порка крестьян селения Деншавай вызвали протесты, митинги и демонстрации по всей стране. Англичане жестокими мерами подавили и эту волну национально-освободительного движения.

Следующий мощный подъем национально-освободительного и революционного движения начинается после первой империалистической войны. Этот подъем был результатом тех великих социальных сдвигов, которые произвела в России Великая Октябрьская социалистическая революция, дав могучий отзвук во всем мире.

Значительная часть египетской буржуазии во главе с Заглул-пашой в это время поддерживала в своих интересах борьбу за национальное освобождение страны, охватившую широкие массы рабочих и крестьян. Самые популярные лозунги в народе были тогда: «Долой Англию» и «Да здравствует независимость». Египетский пролетариат в эти годы впервые выступил в роли организатора широких трудящихся масс. В стране сформировалась коммунистическая партия, были организованы профсоюзы, объединившиеся в Египетскую конфедерацию труда, впоследствии вступившую в Профинтерн. В стране происходили десятки забастовок с требованиями восьмичасового рабочего дня и свободы профсоюзов. Англичане послали в Египет карательную экспедицию, которая сбрасывала бомбы на деревни, расстреливала демонстрантов и подвергала их репрессиям. Однако национально-освободительное движение все ширилось. Тогда англичане стали проводить тактику раскола национального фронта. Они договорились с продажной и реакционной египетской буржуазией, которая была насмерть перепугана развитием революционного движения в Египте, тем более, что экономический кризис 1920 г., вызвавший еще большее обнищание и разорение крестьянства, рабочих и ремесленников, сулил дальнейшее обострение классовой борьбы. Вопреки предательству буржуазии, трудящиеся Египта вплоть до 1924 года путем забастовок и демонстраций продолжали борьбу против английских империалистов и собственной буржуазии, продающей национальные интересы страны. С 1924 г. усилившийся террор привел к спаду национально-освободительного движения, и только в годы 1930 и 1936 снова отмечается подъем его.

Таким образом, весь период с 1919 по 1936 г. характеризуется отходом египетской буржуазии от национально-освободительного движения и сговором с английским империализмом, который завершился англо-египетским договором, на словах признающим независимость Египта, а на деле полностью отдававшим всю экономическую и политическую жизнь страны в руки Англии.

Этот же период характерен ростом самосознания трудящихся масс Египта, борющихся за свои национальные и классовые права.

Перед второй мировой войной, в 1938 г., к власти в Египте пришли реакционные помещичьи и буржуазные партии, еще более усилившие террор против рабочих и крестьян. Были запрещены стачки, введена строжайшая цензура, ряд газет, поддерживавших или возглавлявших национально-освободительную борьбу, был закрыт. Террор еще больше усилился во время второй мировой войны. Однако борьба народных масс не прекращалась.

После войны 1945—1948 годы ознаменовались, с одной стороны, новым подъемом национально-освободительного движения трудящихся, с другой стороны, новым усилением репрессий и террора против прогрессивных сил страны. Трудящиеся Египта выступили с оружием в руках против английских войск и полиции, воздвигая баррикады на улицах Каира и Александрии, требовали вывода английских войск из Египта и одновременно выставляли социальные требования, направленные на улучшение положения трудящихся. Под давлением египетского национально-освободительного движения и благодаря настойчивой поддержке требования независимости Египта Советским Союзом в Совете Безопасности, Англия вынуждена была вывести войска из Каира.

Однако английские войска до сих пор все еще остаются на территории страны, располагаясь в районе Суэцкого канала, а влияние Англии в экономической и политической жизни Египта преобладает попрежнему. Поэтому всякая экономическая стачка большей частью перерастает в политическое движение с требованиями социального и национально-освободительного характера. Пытаясь предотвратить рост народного движения, правительство Египта издает указы, предусматривающие суровые наказания за участие в стачках и демонстрациях, за принадлежность к революционным профсоюзам и коммунистической партии, за активные выступления против империалистов.

Как раз в дни моего пребывания в Каире вспыхнула одна из таких забастовок. Однако и на этот раз она была подавлена. Полиция, взявшая штурмом забаррикадировавшихся в Каирском центральном госпитале сестер и санитаров, жестоко избила их, многих бросила в тюрьмы, остальные были уволены с работы. Каирские газеты, издающиеся на английском, французском и арабском языках, несколько дней поливали грязью участников стачки. Студенты в дни забастовки были изолированы в университетских зданиях, окруженных цепями солдат. Проходя мимо университетского двора, можно было слышать доносившиеся оттуда горячие речи молодых патриотов и видеть группы студентов, собравшихся во дворе на митинг. Студенческая забастовка продолжалась значительно дольше госпитальной, но были приняты все меры полицейского террора, чтобы она не распространилась. В день моего отъезда, 11 апреля, был опубликован чрезвычайный закон о борьбе с коммунизмом и о запрещении стачек, а за ним последовали массовые аресты заподозренных в принадлежности к компартии, сторонников борьбы с империализмом, борьбы за мир и демократию.

Естественно, что из-за этих бурных событий я не имел возможности посетить Каирский университет, где мне хотелось побывать. Не желая в то же время сидеть в своем номере в гостинице, я почти два дня посвятил прогулкам по зоосаду.

Больше всего меня, конечно, привлекал обезьянник. К сожалению, в Каирском зоопарке содержатся только низшие обезьяны — павианы, макаки, мартышки, мангобеи, дриллы, мандриллы и полуобезьяны — лемуры. Животные находятся в тесных клетках, только стадо павианов из шести взрослых обезьян и четырех детенышей имеет хорошее и удобное помещение. Для них сооружены искусственные скалы и пещеры. Все это вместе образует большой холм, окруженный рвом с гладкими железобетонными вертикальными стенками, высотой в четыре метра. Зрители подходят к краю рва и наблюдают животных сверху.

Из зоопарка я, возвращался на трамвае. Возле университета в вагон вошла группа студентов. Они вели между собой горячий спор, повидимому, относительно своей забастовки. Шумный разговор то и дело пересыпался веселым беззаботным смехом, который свойствен молодежи любой страны. Но одеты студенты бедно, лица худые, болезненные. Повидимому, им живется не сладко.

Каир — Аддис-Абеба

СРОК моего карантина кончился, и я получил билет на самолет англо-египетской компании, курсирующий между Каиром и Аддис-Абебой. Я взобрался в пассажирскую кабину. Самолет уже подрагивал от запущенных моторов. Из двери кабины летчика высунулась длинная тощая фигура англичанина — одного из членов экипажа. Монотонным голосом, без всякой мимики и интонации он объявил, что сейчас будет подъем, следует застегнуть ремни сидения и не курить. Об этом же напомнила надпись, вспыхнувшая над дверью кабины: «Застегните ремни, не курите». Самолет, покачиваясь, стал набирать высоту. Немного погодя надпись потухла. Пассажиры, расстегнув ремни, завтракали, рассматривали виднеющиеся внизу поля и скрывающийся в долине Нил, а затем горы. Прошло не более сорока минут, как тот же монотонный голос известил, что нужно опять застегнуть ремни и не курить. Самолет совершил посадку в аэропорту Хелуан.

Короткая остановка в Хелуане, и мы снова в воздухе. Самолет летел на высоте трех с половиной — четырех с половиной километров над горными хребтами. Машину бросало из стороны в сторону, вверх и вниз. Лида пассажиров поскучнели, их укачивало, многие сидели неподвижно, закрыв глаза. Только на задних креслах четверо молодых англичан с азартом играли в карты. Слышались крики: «опен» (открой), «севен» (семь), «хаф паунд» (полфунта), и в руках мелькали проигранные и выигранные египетские фунты. Наконец, мы миновали высокие горы, самолет спустился ниже, стало значительно легче, но только до следующего горного хребта. Около четырех часов дня снова раздался монотонный голос, на сей раз объявляющий, что по условиям погоды самолет не может лететь в Аддис-Абебу и останавливается на ночь в аэропорту Асмара. Пассажирам предложили взять с собой необходимые вещи: пижамы, бритвенные приборы и прочее, и ехать в гостиницу, а остальной багаж оставить в машине.

Самолет резко пошел на посадку. Мы приземлились. Вошел санитар эритреец, улыбнулся, показывая красивые, ровные белые зубы, и из пульверизатора быстро обрызгал все внутри самолета, в том числе и пассажиров, каким-то зловонным дезинфекционным раствором. Пассажиры, ворча, быстро выпрыгнули на землю.

В зале аэропорта сидело десятка три английских солдат в походной форме, с ранцами за плечами и с винтовками, во главе с офицером. Повидимому, они ждали самолета. Здесь же за длинным столом располагались таможенный и полицейский чиновники. Англичанин-таможенник долго рылся в наших портфелях и саквояжах, заглядывал в футляры зубных щеток, очков, вскрывал коробки с зубной пастой и т. п. Наконец, полицейский поставил штамп на наши паспорта, и мы получили право выехать в город. Таможенные процедуры заняли весь остаток дня, и в город мы въехали, когда темнело.

Асмара — центр бывшей итальянской Восточной Африки. Сейчас город оккупирован английскими войсками и находится в ведении английской администрации. Оккупация считается временной до тех пор, пока организация Объединенных Наций не определит положения бывших итальянских колоний. Однако Англия и Америка, как известно, всячески тормозят решение судьбы этих стран, а тем временем старательно «осваивают» оккупированные территории.

Несмотря на ясное предложение советской делегации на 4-й сессии Генеральной Ассамблеи оставить бывшие итальянские колонии под контролем Объединенных Наций с предоставлением самостоятельности Ливии немедленно, а Эритрее через пять лет, вопрос пока так и остался неразрешенным.

Англия стремится удержать в своих руках Эритрею не только для того, чтобы умножить свои африканские владения, но и в стратегических целях. Владея Эритреей, Англия может держать под контролем Эфиопию, Французское Сомали, Судан, а также все Красное море с восточным побережьем Йемена и Саудовской Аравией. Все это связано с планами англо-американских поджигателей войны, направленными против Советского Союза.

Наш автобус медленно катил по широкой асфальтированной улице. Во многих местах на стенах зданий виднелись еще не стертые временем торговые рекламы на итальянском языке. Улицы Асмары показались мне довольно пустыми, автомобилей и пешеходов было на них мало. Почти стемнело, когда мы подъехали к трехэтажному отелю.

За ужином сосед по самолету долго удивлялся, почему здесь неохотно меняют английские деньги на ту же английскую валюту, но имеющую хождение только в Восточной Африке. «Я понимаю, — говорил он, — что слухи о предстоящей девальвации английского фунта стерлингов должны были сильно подорвать его стоимость, но не до такой же степени, что даже в Египте с английскими фунтами в кармане можно умереть с голоду».

Мой номер помещался на третьем этаже. В маленькой комнате было душно, нехватало воздуха, повидимому, от недостатка кислорода, так как Асмара расположена на высоте трех тысяч метров над уровнем моря.

В шесть часов утра меня разбудил стук в дверь. Кельнер сообщил, что автобус уходит на аэродром через полчаса. Надо торопиться. Я спустился в ресторан, там уже сидел мой попутчик до Аддис-Абебы. Он сообщил, что сегодня мы полетим при благоприятных условиях, так как хотя до Аддис-Абебы самолет все время идет над высокими горами, но с утра машину не так качает в воздухе, как днем.

Самолет поднялся точно в назначенное время и сразу набрал большую высоту. Земля была скрыта коричневатым туманом. Через полчаса туман исчез и я увидел под нами гористую местность. Верхушки гор срезаны, поэтому сверху кажется, что под нами плоская земля, перерезанная огромными оврагами. Через три часа полета раздалось приказание застегнуть ремни и не курить. Самолет приземлился в аэропорту Аддис-Абебы.

Первый этап моего путешествия был окончен. Официальные процедуры — осмотр багажа, отметка паспорта — совершились быстро. Я покинул аэропорт и через полчаса уже вышел из автобуса у дверей советского госпиталя. Привратник-эфиоп, довольно правильно произнося слова, сказал мне по-русски: «Сегодня воскресенье, госпиталь не работает, войдите, мистер, на втором этаже есть дежурный врач».

Советская больница в Эфиопии

СОВЕТСКАЯ больница помещается на южной окраине Аддис-Абебы в трехэтажном отличном здании, с обширным двором, площадью в несколько гектаров, где расположены хозяйственные постройки — склад, гараж, прачечная. В глубине двора растет около пятидесяти крупных эвкалиптов, образующих тенистую рощу.

Больница организована в конце 1946 г. по просьбе эфиопского правительства. Русская медицина известна эфиопам еще со времен первой освободительной войны против итальянцев, закончившейся в 1896 г. поражением захватчиков под Адуа. В те времена врачи русского Красного Креста лечили раненых воинов, а затем организовали в Аддис-Абебе госпиталь для населения и содействовали подготовке из местных жителей среднего медицинского персонала. Один из эфиопов, окончивших курсы при Военно-медицинской академии в Петербурге, по имени Ато Гизау, работает в 160 километрах от Аддис-Абебы и сейчас.

Впоследствии на базе русского госпиталя был организован ныне существующий эфиопский госпиталь им. Менелика, где работают иностранные врачи. Эфиопское министерство здравоохранения организует в стране медпункты и госпитали, используя для работы в них иностранных докторов, так как среди эфиопов пока еще нет людей, получивших высшее медицинское образование. Однако из молодежи уже подготовлена группа лиц со средним медицинским образованием. В этой подготовке большую роль играет советский госпиталь: часть эфиопов, поступивших сюда на должность санитаров, уже приобрела знания в объеме курсов медицинских сестер.

Здание советского госпиталя в Аддис-Абебе.

В Эфиопии с давних времен существует народная медицина, представители которой — абиша хакимы (абиссинские врачи) — успешно лечат некоторые болезни полезными растениями. Но в большинстве случаев они, как и знахари любой страны, там, где они еще существуют, приносят населению большой вред.

Среди знахарей очень распространено применение изуверских способов лечения и сильно действующих растительных ядов. Например, глистные заболевания, которыми население заражено почти поголовно, лечат листьями и молодыми побегами кустарника куссо, содержащими очень сильный яд. Время от времени эфиопы съедают, тщательно пожевав, пучок листьев куссо. Это лекарство действует как сильнейшее слабительное средство и изгоняет глистов. Так как доза его не установлена и никем не определена, то очень часты отравления. Хотя они и редко бывают смертельными, но вредно отражаются на здоровье. К тому же куссо не радикальное средство. Оно изгоняет лишь часть глистов, а при солитере отрывается и выходит наружу только тело глиста, головка же его, прикрепленная к стенке кишечника, остается, и паразит снова быстро вырастает.

Трахому знахари лечат надрезом века, уродуй больного. Были случаи, когда больные приходили к врачу с огромными ожогами на голове или на поверхности живота. Оказывается, что знахари лечили от боли в голове или в животе прикладыванием каленого железа. В свищи и незаживающие раны кладут перемешанные с порошком красного перца просяные блины («инжира»). Все эти варварские способы затягивают течение болезни, вызывают мучения больных и доставляют много хлопот врачам, ликвидирующим последствия «лечения» «абиша хаким». Надо отметить, что эфиопское правительство отрицательно относится к знахарству и способствует развитию научной медицины. В Аддис-Абебу уже несколько десятков лет приезжают на постоянное или временное житье иностранные врачи — итальянцы, греки, французы и др. Но большинство их в погоне за гонораром недобросовестно относится к своим обязанностям, стараясь в своей частной практике выжать из больного побольше денег. Устраняя или ослабляя боль при помощи наркотических средств, но не излечивая самого заболевания, они искусственно затягивают течение болезни. Некоторые больные так привыкли к такому «лечению», что, придя к врачу, сразу же просят впрыснуть им «морфей».

Однажды врач-венеролог показал мне больного проказой. «Вы видите, — говорил он, — на теле больного во многих местах скопление бугорков, они нечувствительны, их можно колоть иголкой, и больной не ощущает боли. Проказу нельзя принять за другую болезнь, как нельзя коклюш принять за грыжу. А этот больной, зажиточный человек, шесть месяцев лечился на дому у известного врача-иностранца в Аддис-Абебе, тот его уверил, что у него сифилис, и регулярно что-то ему впрыскивал, получая гонорар».

Проказа в Эфиопии нередкое заболевание, хотя встречается значительно реже, чем сифилис. В стране существует только один лепрозорий (изолятор для больных проказой), но больные там быть не хотят и стараются удрать домой. У населения еще сохранились старые предрассудки, согласно которым прокаженный или сифилитик — праведник, отмеченный перстом господним, и если ему на земле плохо живется, то только потому, что ему уготована чудесная и вечная жизнь в загробном царстве. Поэтому к прокаженным и сифилитикам относятся с некоторым уважением и без должной опаски. Конечно, такое отношение к этим болезням теперь уже не всеобщее, но все же оно существует и сильно затрудняет работу врачей.

Советские врачи не только лечат своих пациентов, но и распространяют необходимые медицинские знания.

В обширном вестибюле советского госпиталя развешаны плакаты, на большом столе разложено огромное количестве санитарно-гигиенической литературы, которую больные в ожидании приема могут прочесть. В распространении медико-санитарных знаний среди больных огромную помощь оказывают санитары-эфиопы, выполняющие обязанности переводчиков с французского или английского на эфиопский язык. Многие из них уже усвоили русский язык в такой мере, что переводят с русского на эфиопский, и наоборот.

Наши врачи, в свою очередь, за два года работы так научились изъясняться на эфиопском языке, что нередко они даже поправляют своих переводчиков.

Большинство эфиопов, работающих в советской больнице, хорошо овладело русским языком, обнаружив немалые лингвистические способности. Я с удовольствием слушал, как санитарка клинической лаборатории Аскаля тоненьким певучим голоском говорила по-русски: «Сегодня ужасно много было работы и я так ужасно устала». Но некоторые слова даются им с трудом. Шофер Ильма, лучше всех усвоивший русский язык, сильно смущаясь, всякий раз вместо «краска» говорил «кракса» и вместо слова «разломалась» — «размалалась». Произношение русских имен, отчеств и фамилий давалось им также трудно, поэтому в разговоре между собой они применяли придуманные прозвища. Дородную сестру-хозяйку звали «мадам телик» (большая), фармацевта — «мадам гениш» (маленькая), бухгалтера — «мадам гензап» (деньги). Узнав, что я интересуюсь обезьянами, меня прозвали «геточ дженжеро» (господин обезьян).

В терапевтическом кабинете советского госпиталя.

Во втором этаже больницы расположен стационар, состоящий из хирургического и терапевтического отделений, кроме того, оборудовано несколько изолированных, с отдельным входом со двора, боксов для венерических больных. Больные стационара и амбулатории обеспечены всеми необходимыми условиями лечения. По мере надобности они обследуются клинико-бактериологической лабораторией и рентгеновским кабинетом. К услугам пациентов в госпитале есть хорошо оборудованный физиотерапевтический кабинет. Круглосуточное дежурство врача и дежурство сестер дает возможность в любое время оказать помощь и обеспечить прием нового больного.

При хирургическом отделении есть хорошо оборудованная операционная, помещающаяся в двух просторных и светлых комнатах. При мне здесь была отлично проведена очень сложная и ответственная операция — вскрытие абсцесса (гнойного нарыва) печени. В хирургическом отделении совершено несколько пластических операций с пересадкой кожи с руки на лицо для образования искусственного носа. Все эти операции и успешное лечение ряда серьезных заболеваний принесли заслуженную славу советскому госпиталю в Эфиопии и его врачам.

Предоперационная советского госпиталя. Подготовка к операции.

Больной, которого здесь вылечили, в другой раз едва ли обратится за помощью к знахарям. Больше того, он становится ярым противником знахарей и убеждает своих родственников и знакомых лечиться только у «москов хаким».

Амбулаторный прием ежедневно производится в кабинетах по различным специальностям. Возле регистратуры можно увидеть десятки больных, ожидающих приема. Поддерживая руками на груди края «шаммы» (белое покрывало в виде плаща), посетители тихо беседуют, поглядывая на дверь в ожидании вызова.

В больницу приходят не только жители Аддис-Абебы или ее окрестностей, но приезжают и из далеких провинций, расположенных от столицы за сотни километров. Многие являются с запущенными, трудно поддающимися лечению недугами, и врачам приходится прилагать все свое искусство, чтобы добиться успеха.

Своей добросовестной работой врачи советского госпиталя еще больше укрепляют традиционные симпатии эфиопов к русской медицине и оказывают большую помощь эфиопскому народу.

В первый день приезда я познакомился с сотрудниками и администрацией больницы. Врачи с большим интересом отнеслись к моей экспедиции, рассказали мне все, что знали об обезьянах Эфиопии, и обещали содействовать мне всем, чем смогут.

К вечеру мне приготовили комнату, и я с удовольствием расположился в ней, чтобы отдохнуть от продолжительного путешествия. Переполненный впечатлениями, я долго не мог уснуть, кроме того, меня одолевали заботы о предстоящих хлопотах.

Итак, я на земле Эфиопии. Что я знаю о ней? Я перебирал в памяти все, что удалось мне прочесть и узнать об этой своеобразной стране, когда я еще в Сухуми готовился к поездке.

Мне вспоминалось то картинное описание гор Эфиопии, которое я нашел в книге одного путешественника.

«Невозможно вообразить, не видавши, — писал он, — до какой степени своеобразной представляется здесь извилистая линия горизонта. Столовые горы (амбы), имеющие вид разрушенных стен, круглые массы в виде куполов, прямые, наклонные, опрокинутые конусы, остроконечные, как колокольни, базальты в виде громадных органов, — все эти формы теснятся друг к другу, громоздятся одна на другую, так что кажутся как бы разрушенными постройками титанов. Вдали они сливаются с облаками и небом, а в темноте представляются разъяренным морем».

Это хаотическое нагромождение крутых обрывистых гор, перерезанных глубокими ущельями и пропастями, остается вечным напоминанием о той гигантской геологической катастрофе, которая произошла здесь в доисторические времена, отделила Азию от Африки, образовала среди пустынь область Эфиопии, похожую на огромную крепость или замок, создала котловину Красного моря, которую заполнил хлынувший в нее океан. В Эфиопии в некоторых местах видны следы бурной вулканической деятельности, на склонах гор чернеют потоки застывшей лавы, а сами эти горы состоят из трахита, базальта и других вулканических масс.

Географически Эфиопия делится на три области. Первая — Колла, расположена на высоте от 600 до 1500 метров над уровнем моря, отличается сырым болотистым климатом, богата тропическими лесами. Это наиболее жаркая область, средняя температура здесь 25—35 градусов тепла. Здесь растут хлопчатник, дикое индиго, баобабы, тамаринды, черное дерево, сахарный тростник, кофейное дерево, камедные деревья, бананы, финиковые пальмы, шафран, множество лекарственных растений, бамбук, сикоморы и т. д., а из хлебных растений — тефф, дагусса и дурра. В лесах Коллы водятся леопарды, слоны, обезьяны, носороги, тигры, львы, жирафы, множество пернатых, змеи, скорпионы и т. п. В реках — крокодилы, бегемоты и др.

Вторая область — Война-Дега (виноградная долина) — отличается более умеренным климатом, ее средняя температура колеблется от 12 до 15 градусов тепла. Флора Война-Деги также чрезвычайно богата; здесь, кроме некоторых названных выше пород, растущих и в Колле, в обилии встречаются лимоны, апельсины, гранаты, куссо, масличные деревья, сикоморы, можжевельник, теревинфы, произрастают зерновые хлеба и т. п. Диких зверей тропиков здесь также множество. Наконец, третья область — Дега — наиболее возвышенная, от 2750 до 4200 метров над уровнем моря. Температура постоянно от 9 до 10 градусов тепла, но на самых возвышенных местах бывает и много ниже, порою спускаясь до нуля. Флора здесь сравнительно бедна: куссо, мимозы, из злаков — ячмень и овес. На больших высотах встречаются только мхи, лишайник, чертополох, самые же вершины гор — часто лишь голые скалы.

Огромные богатства ископаемых Эфиопии мало разведаны и почти нетронуты, а между тем здесь есть и каменный уголь, и железо, медь и сера, золото, встречаются выходы нефти.

Крайняя отсталость этой феодальной страны, начало истории которой восходит к I веку нашей эры, к так называемым библейским временам, да хищническая деятельность иностранных колонизаторов воздвигают трудно преодолимые препоны на пути ее развития. А ведь эфиопский народ имел сравнительно высокую культуру еще тогда, когда на Рейне жили германские варварские племена и не было ни Парижа, ни Лондона, не говоря уже о Нью-Йорке.

Размышляя обо всем этом, я, наконец, уснул.

Что я узнал об обезьянах Эфиопии

ПРИ помощи сотрудников больницы, а также работников советской миссии, я познакомился с местными охотниками и любителями природы Эфиопии. В течение нескольких дней я старательно выяснял все что известно о жизни обезьян, о местах, где они водятся, и расспрашивал, где и как я могу купить их. Но именно насчет возможностей покупки обезьян сведения были самые разноречивые и не очень отрадные.

Прежде всего выяснилось, что никто в Эфиопии обезьян в большом количестве не ловит. Крестьяне охотятся на некоторых обезьян ради их шкурок, пригодных для меховых изделий, на других — ради уничтожения, так как эти обезьяны разоряют их поля и сады. В том и другом случае животных убивают, и только если во время охоты иногда удается поймать детеныша, то его приручают ради забавы или несут в город продавать европейцам. Это случается не часто. Поэтому не было никакой надежды заготовить нужные мне десятки экземпляров за счет случайных покупок у крестьян.

В Эфиопии редко производили массовый лов обезьян для отправки в Европу, так как более удобными местами вывоза служили английские, французские и бельгийские колонии в Африке и Азии, имеющие порты вблизи мест обитания обезьян.

Только немецкая фирма Гагенбека в промежутке между первой мировой войной, когда Германия потеряла колонии, и до итало-абиссинской войны 1937 г. вылавливала в Эфиопии диких зверей, в том числе и обезьян, и отправляла их в зоопарки различных стран.

Фирма имела в Аддис-Абебе своего представителя, который нанимал местных охотников, снабжал их орудиями лова и устраивал экспедиции за животными в глубь страны. С тех пор прошло свыше десяти лет; представитель Гагенбека умер, никто его не заменил, а об охотниках, участвовавших в ловле, никто ничего не знал.

Мне рассказывали, что вблизи Аддис-Абебы встречается очень мало обезьян, но в глубине страны, т. е. не ближе 80—120 км от столицы, их много. В различных зонах страны на высоте от 1000 до 3500 метров над уровнем моря водится несколько видов обезьян. В зоне, называемой Война-Дега, расположенной на высоте от 1500 до 2500 метров над уровнем моря, наряду со многими тропическими животными — слонами, жирафами, леопардами, удавами, крокодилами и др. — обитают четыре вида обезьян. Наиболее-распространены зеленые мартышки и павианы гамадрилы, значительно меньше павианов анубисов. В лесистых местах этой же зоны обитает абиссинская гвиреца. В скалистых местах самой высокой зоны (Дега), на высоте 2750—4200 метров над уровнем моря, наряду с павианами гамадрилами часто встречается темнокоричневая обезьяна гелада.

Меня прежде всего интересовали павианы гамадрилы, обитатели высокогорных районов, где годовые колебания температуры были почти такие же, как и на Кавказском побережье Черного моря. Большой интерес представляли для меня также гелады, стада которых обитают на высотах, где в зимнее время по ночам температура падает до нуля и нередко до 3—4 градусов ниже нуля. Гелад никто не пробовал приспособить к нашему климату. Эти обезьяны также редко встречаются и в зоопарках, по-видимому, потому, что они водятся только в Эфиопии, а тут, как уже было сказано, вообще редко ловили обезьян. Хотел я также раздобыть мартышек и гвирец. Мартышки хотя и менее холодоустойчивые животные, чем павианы, но они удобны для экспериментов, во-первых, потому что хорошо приручаются и легко приспосабливаются к жизни в неволе, и, во-вторых, благодаря своей относительно малой величине. С огромными павианами, весом в 25—30 килограммов, очень трудно справляться во время опытов. Чтобы вспрыснуть им какое-нибудь вещество, измерить температуру, взять кровь и тому подобное, требуется несколько опытных работников. С мартышкой же могут справиться один-два человека. Мне было бы весьма любопытно понаблюдать гвирец. Эти обезьяны мало изучены, главным образом, потому что, как я уже говорил, они почти не выживают в неволе. Эфиопский охотник рассказал мне, что лет двадцать пять тому назад представитель крупного европейского зоопарка пообещал уплатить десять тысяч долларов тому, кто доставит живую гвирецу в Европу. Один из предприимчивых охотников убил самку гвирецу, а ее грудного детеныша забрал и искусственно выкормил. Детеныш хорошо развился и в течение года рос дома у охотника. Ловец повез молодую гвирецу в Европу, но она погибла на пароходе на пути через Красное море. И все же, повидимому, лишь таким путем можно вырастить и приручить это свободолюбивое животное к неволе. Очевидно, именно благодаря этому способу некоторым европейским зоосадам удавалось, хотя и не на длительное время, иметь гвирецу среди своих обезьян.

Мои попытки сговориться о покупке обезьян с охотниками, доставляющими шкурки мартышек и гвирец аддис-абебским скорнякам, принесли мало пользы. На вопрос, могут ли они взяться поймать требующееся количество обезьян к определенному сроку, охотники уклончиво отвечали, что поймать можно, ко это дело хлопотное, и они не могут дать ручательства насчет сроков и гарантировать нужного мне количества животных. Я расспрашивал, как надо ловить обезьян; охотники пускались в пространные объяснения, из которых можно было сделать только один вывод, что о способах ловли они знают больше понаслышке. Говорили, что надо расставить в местах, где водятся «четверорукие», сосуды с алкоголем и сахаром. Обезьяны охотно пьют эту смесь, пьянеют, и тогда их можно брать руками. Рассказывали, что иногда их ловили при помощи глубоких волчьих ям или устраивали облаву и загоняли их на отдельно стоящее дерево, а затем сгоняли оттуда и, когда обезьяны пытались проскочить через цепь людей, окруживших дерево, их ловили сетями, арканами или руками. Для ловли иногда устраивали домики и большие ящики с дверцами, автоматически захлопывавшимися, как только животные входили туда, привлеченные лакомой пищей. Кстати, этот последний способ ловли был мне хорошо знаком, так как им широко пользуются в Сухумском питомнике при поимке сбежавших обезьян. Об облавах в свое время рассказывал проф. И. И. Иванов, ловивший обезьян во Французской Гвинее. Ему случалось нанимать до сотни человек местных жителей, которые, выследив местопребывание стада, окружали его цепью и загоняли на какое-нибудь дерево. Затем вокруг этого дерева рубили все остальные деревья и кустарники, чтобы обезьяны не смогли удрать, прыгая с ветки на ветку. После этого рубили ствол, на котором сидели животные. Дерево падало, и люди ловили обезьян в сетки, оглушали их ударом дубинки, или просто хватали руками.

Все эти способы, несомненно, можно применять, но некоторые из них трудно осуществить. У меня не было возможности собирать сотни людей для облав или рыть многочисленные и глубокие волчьи ямы, из которых пленники не смогли бы выбраться.

После расспросов мне стало ясно, что нужно попытаться организовать ловлю самому, захватив с собой только нескольких помощников и проводников из местных жителей, знающих места обитания обезьян, находящиеся не слишком далеко от Аддис-Абебы.

Отправляясь в поездку из Сухуми, я не предвидел, что мне придется ловить обезьян, но теперь, когда выяснилось, что без этого не обойтись и что купить их не удастся, я даже обрадовался, что мне придется стать охотником. К тому же я увлекался перспективой не только ловить обезьян, но и понаблюдать поближе их жизнь в природе. Впрочем, решение самому ловить обезьян было принято не сразу; не обошлось без сомнений и колебаний. «Куда вы один поедете? — говорили мне товарищи. — Вот на реке Аваш[1], в том месте, где вы собираетесь ловить обезьян, в прошлом году крокодилы съели одного шведа, охотившегося на газелей. Там же, года три назад, кобра укусила иностранца-биолога и он умер через полчаса». Тут же вспоминали, что где-то на дороге был убит итальянец, а в другом месте леопард загрыз пастуха, и тому подобные страсти. Советский поверенный в делах в Эфиопии слушал эти разговоры, посмеиваясь. «Все страхи преувеличены, — сказал он. — Вам нужны обезьяны, кроме того, вы хотите познакомиться с их жизнью в природе, а это можно сделать на реке Аваш, в горах Куромаша и в других, совсем не страшных местах. Там живут люди, они вам покажут, где водятся обезьяны, и помогут избавиться от опасностей. Да и мы с удовольствием в свободное время будем ездить с вами и помогать в ловле».

Итак, мой первоначальный план резко изменился. Я начал срочные приготовления к охоте. Администрация больницы предоставила мне автомашину для поездок в леса. Одно из хозяйственных помещений больницы при небольших переделках могло послужить для временного содержания пленников. Клетки для ловли и перевозки обезьян решено было заказать в одной из деревообделочных мастерских Аддис-Абебы. К счастью, таких мастерских оказалось несколько в разных концах города, они механизированы, станки их получают энергию от городской гидроэлектростанции. Главные мастера обычно итальянцы или армяне, но там же работает много эфиопов. Мастерские изготовляют мебель и деревянные детали для домов. Замечу, кстати, что строительного леса вблизи Аддис-Абебы почти нет, да и вообще в Эфиопии его мало. Хотя в обширных лесных массивах растут огромные деревья, но по своему качеству они не пригодны для столярных изделий и мало подходящи как стройматериал. В последние годы в Эфиопии стали усиленно насаждать эвкалипты, которые очень хорошо растут почти во всех местах страны. Начало их посадкам положил еще Менелик II в начале XX века. Некоторые предприимчивые владельцы земельных угодий развели эвкалиптовые плантации, насчитывающие по нескольку десятков тысяч деревьев. Из-за недостатка деловой древесины, а также деревообделочной промышленности изделия из дерева в Эфиопии стоят очень дорого.

Итак, в одной из мастерских мною была заказана разборная клетка размером в два кубических метра, с массивным опускающимся люком на одной стороне клетки. Пока она изготовлялась, я занялся приспособлением помещения в больничном дворе, а в свободные часы знакомился с Аддис-Абебой.

Столица Эфиопии Аддис-Абеба

АДДИС-АБЕБА сравнительно молодой город, ему всего 50 лет. Он расположен на возвышенности, называющейся по-амхарски Абеш, достигающей 2500—3000 метров над уровнем моря.

Рассказывают, что когда в конце прошлого столетия негус Менелик II шел со своим войском против итальянцев, вторгшихся в Эфиопию, он стал на однодневный отдых в том месте, где теперь расположен город. Место ему понравилось, и, после того как в 1896 г. итальянская армия была разгромлена в битве при Адуа, здесь решено было обосновать город и назвать его Аддис-Абеба, что означает «новый цветок». Новый город вскоре стал столицей вместо Энтото, расположенного в двенадцати километрах от Аддис-Абебы.

В книгах, написанных всего 25—30 лет назад, можно прочесть, что Аддис-Абеба имеет вид огромной деревни с соломенными и глиняными круглыми хижинами, и только дворец и несколько домов в центре сложены из камня, что улицы в городе немощеные, поэтому во время дождливого сезона стоит непролазная грязь — «чика», и проехать по городу можно на лошади или муле и то с риском, что животные завязнут или сломают себе ноги. Однако ныне столица Эфиопии представляет собою сравнительно хорошо благоустроенный город, улицы в нем мощеные, а во многих местах асфальтированы, город освещается электричеством, есть гидроэлектростанция, канализация и водопровод. В центральной части — каменные немногоэтажные дома. В Аддис-Абебе четыре кинотеатра, строится драматический театр, есть несколько хороших гостиниц и ресторанов, городская библиотека, постоянная эфиопская выставка, несколько больниц, около сорока начальных, средних и военных школ. Все это, так же как и правительственные учреждения, расположено в каменных или кирпичных зданиях европейского типа. В городе несколько благоустроенных площадей, на которых стоят памятники: негусу Менелику II, объединившему в конце прошлого столетия Эфиопское государство, священнику-патриоту, не покорившемуся итальянцам и зверски ими убитому в 1937 г., патриотам, погибшим тогда же в борьбе за город с итальянскими захватчиками, которые, ворвавшись в Аддис-Абебу, убили около 9 тысяч мирных жителей.

Обелиск — памятник жертвам итало-фашистского террора.

Негус имеет в столице два дворца: старый, построенный еще при Менелике II, и другой, построенный в более позднее время. К одной из городских площадей прилегает обширный двор, в котором находится мавзолей Менелика II. Имя этого энергичного реформатора-негуса окружено в стране большим почетом. Память о Менелике II связана с разгромом итальянцев при Адуа и дипломатической борьбой, которую этот негус вел против Англии, Франции и Италии, на протяжении многих лет пытавшихся полностью закабалить Эфиопию. Многие годы он боролся за сохранение целостности Эфиопского государства, используя противоречия между колониальными хищниками.

Центральная площадь столицы радиофицирована, кроме того, организованы радиопередвижные пункты на автомашинах. Возле радиорупора и возле радиопередвижек, особенно в праздничные дни, собирается много горожан и приезжих слушать передачи, состоящие из объявлений, правительственных постановлений и национальной музыки. В праздничные дни на центральных улицах многолюдно.

В столице около 120 тысяч постоянных жителей, из них несколько тысяч иностранцев — англичан, американцев, французов, шведов, итальянцев, арабов. Большинство иностранцев — торговцы, владельцы мелких предприятий, различного рода советники (финансовые, военные, полицейские) и тому подобные лица, приехавшие сюда либо для личного обогащения, либо ради колониальных интересов своих государств, а вернее всего, и для того и для другого вместе.

В базарные дни в Аддис-Абебу съезжается много народа с разных концов страны. Базар, занимающий огромный участок, может вместить около ста тысяч человек. Раньше маркат (базар) был не только местом торговли обычными товарами, но и клубом, базаром невест и рабов. Толпы людей собирались здесь, чтобы посмотреть выступления певцов и танцоров или принять участие в судопроизводстве, которое чинил приходивший на базарную площадь судья, послушать императорского глашатая, объявлявшего правительственные постановления, время выхода императора в город или день и час приема во дворце.

В связи с проведением ряда реформ и новых законоположений облик страны, хотя и медленно, меняется. Постепенно центральный базар все больше и больше становится только местом купли и продажи продуктов сельского хозяйства и охоты, кустарных и промышленных товаров местного производства, а также привозных. Среди людей, съезжающихся с разных концов страны на базар, можно увидеть представителей многих из пятидесяти племен, населяющих Эфиопское государство. В белых одеждах (брюки-галифе и блуза), покрытые белыми шаммами с зелеными и красными каемками, шоанцы, гондарцы, годжанцы не спеша прогуливаются или сопровождают мулов с кладью, или сидят возле своих товаров. Их красивые, с правильными чертами лица, светлошоколадного цвета, резко выделяются среди чернокожих лиц галласов, данакалийцев и других представителей племен, входящих в хамитскую группу эфиопской расы. Здесь же нередко можно встретить негров («шанкала») из племени банту, населяющих бассейн р. Баро и побережье озера Рудольф. Собравшись со всех концов Эфиопии, территория которой равна территории Англии и Франции вместе взятых, люди различных племен, говорящие на различных языках, продают свои товары, покупают предметы первой необходимости и снова уходят через горы и долины, местами поросшие трудно проходимыми лесами, в свои маленькие деревушки, разбросанные по всей стране. Сюда приходят и жители Аддис-Абебы — не только купить нужные предметы, но посмотреть людей, встретить знакомых или родственников из далекой провинции, — являются ремесленники, мелкие служащие, торговцы и знатные эфиопы — государственные чиновники и владельцы земельных угодий, живущие постоянно в Аддис-Абебе. Нередко можно видеть, как пожилой знатный эфиоп или эфиопка, верхом на муле с разукрашенной сбруей, в сопровождении нескольких слуг, под защитой соломенного зонтика от солнечных лучей, пробираются через толпу, важно поглядывая на шумящий праздношатающийся или торгующий люд.

Уголок центрального базара в Аддис-Абебе.

Все это в совокупности образует необычайно пеструю разнообразную картину. Не часто можно встретить столь необычайное смешение племен и рас, костюмов, языков и наречий, цветов кожи от белого до светлошоколадного и черного. Только-что ты был в центре, на бульваре Раса Маконена, где торгуют европейские магазины, возвышаются каменные здания самой различной европейской и восточной архитектуры, а возле находится стоянка такси. А немного дальше на базаре перед тобою, как в калейдоскопе, появляются галласы с копьями, эфиопы в длинных белых шаммах, вроде тог древних римлян, среди торговцев можно увидеть греков, армян, арабов и индусов, тут же проходят англичане, французы в белых костюмах и пробковых шлемах, женщины, закрывшие лица покрывалами, из-под которых виднеются только глаза. На окраинах каменные здания сменяются бедными эфиопскими хижинами.

Африканское солнце шлет беспощадные лучи, над базаром плывет немолчный многоголосый шум, слышны крики ослов, рев верблюдов.

Однажды я видел в районе базара князя — местного богача, владельца десятков тысяч гектаров земли и нескольких каменных домов в городе. Выехавший на прогулку грузный старик, с седой бородой, ни на кого не глядя, важно восседал на рослом муле, украшенном богатой сбруей. Его сопровождала толпа слуг, человек тридцать. В прошлом этот князь играл видную официальную роль в государственных делах Эфиопии. Во время итало-фашистского нашествия он не покидал страны и сотрудничал с итальянцами. После освобождения Эфиопии его сын был казнен, сам князь некоторое время находился в тюрьме, но затем был освобожден, а часть его богатств была конфискована. Один эфиоп мне рассказывал, что негус освободил князя, пожалев его старость. Повидимому, этот вельможа является представителем группы влиятельных консервативных эфиопов. Он воинственно настроен против нововведений, проводимых современным правительством, открыто протестует доступными ему средствами против отмирания старых обычаев. Так, рассказывают, что он всегда появляется на улице босой (раньше в Эфиопии все ходили босые, в том числе и негус), но, чтобы иностранцы не подумали, что он это делает из бедности, слуги несут за ним на палках несколько пар отличных ботинок. Князь живет в круглой эфиопской хижине, которая стоит рядом с многоэтажным каменным домом, принадлежащим ему же. На официальных банкетах он демонстративно не пользуется ножом и вилкой, отказывается от европейских блюд, ест по старому эфиопскому обычаю сырое мясо. Князь любит щеголять своим богатством. Рассказывают, что, посетив Париж и зайдя в богатый парфюмерный магазин, он окинул взглядом полки и приказал завернуть ему все, что было в магазине. Проезжая мимо базара, князь бросил мимолетный взгляд на горы товаров и толпы людей, его хмурое лицо еще больше омрачилось. Может быть, он пожалел, что здесь больше не продают рабов, захваченных солдатами негуса в негритянских районах.

Представитель эфиопской расы.

Большинство товаров, привезенных для продажи, начиная с зелени и кончая шкурами леопардов, удавов, крокодилов, слоновой костью и т. п., попадает в руки скупщиков, а затем в натуре или в виде изделий появляется здесь же в обширных рядах базара или вывозится в другие страны. Шкуры различных зверей и кофе являются одними из главных предметов экспорта Эфиопии. В стране выращивается два сорта кофе: в провинции Харар — «мокко харари» и в провинциях Каффа и Сидамо — «абиссинский кофе». На тот и другой сорт на мировом рынке большой спрос. Кофе, собранный на плантациях, в большинстве случаев принадлежащих европейцам, доставляется караванами за сотни километров в Аддис-Абебу и новый Харар, а затем по железной дороге в порт Джибути. Таким же путем осуществляется вывоз и всех остальных товаров, поступающих из Эфиопии на мировой рынок.

Промышленные товары ввозятся тем же путем. Они идут по преимуществу из Англии и Америки. Своей промышленности Эфиопия не имеет, за исключением одной текстильной фабрики, выделывающей дешевую ткань, главным образом на эфиопские «шаммы», соляных копей и золотых приисков. О размерах промышленности Эфиопии можно судить уже по тем данным, что в ней занято всего около шести тысяч рабочих из почти двенадцатимиллионного населения! Англо-американские советники так направляют развитие экономики Эфиопии, чтобы страна оставалась для них источником сырья и местом сбыта своих товаров.

Некоторая часть крестьян обходится без перекупщиков; тесно усаживаясь друг возле друга длинными рядами, они целый день торгуют, разложив перед собой продукты своего хозяйства. Под большими навесами лежат горы мешков с кукурузой, пшеницей, шумбурой (горох), просом и другими зерновыми культурами. Возле, хлебного-базара расположен ряд с железными изделиями. Там продаются топоры, копья, наконечники для сох, изготовленные в кустарных мастерских из железа, добытого примитивным способом из недр земли. Дальше идут ряды, в которых продают одежду, посуду и прочие хозяйственные предметы, домашних птиц и животных.

Все эти товары на базаре значительно дешевле, чем в магазинах в центре, где поэтому бывает очень мало покупателей. Английские и американские товары в магазинах, принадлежащих европейцам, в большинстве случаев дорого стоят и невысокого качества. Изделия местного производства — грубые шерстяные и меховые ковры, глиняная посуда и прочее — помимо базара продаются также в одном из больших магазинов в центре города.

Свадебная процессия на улице Аддис-Абебы.

С кустарными способами производства можно ознакомиться на постоянной эфиопской выставке. Здесь в отдельном павильоне показана домашняя утварь современного крестьянского хозяйства и способы ее изготовления. Во дворе выставки под навесами расположены станки, на которых молодые эфиопы показывают посетителям, как делается глиняная посуда различных размеров и форм.

Здесь представлены также сельское хозяйство, промышленность и природные богатства Эфиопии. Выставка организована правительством с целью пропаганды современных способов обработки земли и культурного скотоводства. Однако знатоки эфиопского сельского хозяйства рассказывают, что эта пропаганда почти не достигает цели, так как остатки феодализма в землепользовании являются трудно преодолеваемыми основными препятствиями развития сельского хозяйства.

Земли, арендуемые крестьянами у помещиков, возделываются весьма примитивными способами. Столь же примитивно и скотоводство. Скот круглый год находится на подножном корму и в засушливое время года страдает из-за недостатка пищи и воды. Отсутствие надлежащих условий не позволяет разводить высокопродуктивные ценные породы. Они не приживаются и уже через три-четыре поколения вырождаются, теряя свои качества. Из мясо-молочных пород к эфиопским тощим пастбищам хорошо приспособились некрупные горбатые коровы (зебу), но они в здешних условиях дают мало молока, откармливаются главным образом на мясо и служат как рабочий скот. В качестве вьючных животных применяются верблюды, мулы, ослы и реже лошади, которые в основном употребляются для верховой езды. Из мелкого скота крестьяне держат овец и коз, особенно в гористых местностях.

Несмотря на теплый климат и плодородные земли, крестьянам удается собрать только один урожай, посеянный в период «больших дождей», второй урожай в большинстве случаев погибает от засухи. Какое обилие сельскохозяйственных продуктов могло бы быть в этой стране при наличии ирригационных сооружений! В дождливый сезон выпадает ежегодно столько осадков, что при сохранении их хватило бы на два года. Но вода беспрепятственно уходит по склонам гор, через ручейки и реки в Нильскую долину или теряется в песках побережья Красного моря.

На окраине Аддис-Абебы.

На выставке почти не представлена богатая флора Эфиопии и очень слабо показана фауна: многих интересных тропических животных, населяющих Эфиопию, на выставке нет. Из обезьян показаны только гвиреца и павиан анубис. И все же выставка привлекает много посетителей, особенно по воскресеньям. Группы крестьян, приехавших из отдаленных районов, подолгу рассматривают красивых, с гладкой шерстью, горбатых быков и коров зебу, лошадей, мулов и тонкорунных овец, а также сельскохозяйственный инвентарь.

В центре города в двух одноэтажных павильонах размещена постоянная советская фотовыставка, подробно рассказывающая о жизни и труде народов Советского Союза. Здесь всегда много посетителей. Переходя от стенда к стенду, эфиопы с большим вниманием рассматривают и читают надписи на эфиопском языке, объясняющие содержание фотоснимков, диаграмм или таблиц. Особое внимание уделяется отделам, где представлены сельское хозяйство и промышленность и проиллюстрирована героическая борьба советских народов против фашистских захватчиков. Эфиопам, не раз на протяжении своей истории успешно боровшимся против иноземных поработителей, пережившим недавно итальянскую оккупацию, особо должна быть понятна эта часть выставки.

В Аддис-Абебе несколько церквей. Одна из них (собор св. Георгия) — внушительное сооружение, по своей архитектуре почти ничем не отличающееся от православных церквей. Официальная религия, играющая огромную реакционную роль в жизни Эфиопского государства, близка к православной. Это — секта христианской старогреческой церкви, образовавшаяся в IV веке в Египте и считающая, что Христос только бог, в то время как православная церковь считает его богом и человеком. Христианская религия распространилась в Эфиопии в IV веке нашей эры, и с тех пор глава эфиопской церкви формально подчинялся коптскому патриарху в Египте, Только в июле 1948 г. было достигнуто выделение эфиопской церкви в самостоятельную единицу.

Эфиопы в массе очень аккуратны и точны в исполнении религиозных обрядов. Отличительная черта их, как и многих других народов Африки, — веротерпимость. Тем не менее время от времени на религиозной почве между магометанами, населяющими восток Эфиопии (провинция Харар), и христианами возникают конфликты. Их провоцирует агентура империалистов, заинтересованных в нарушении единства эфиопского государства и его ослаблении.

Пока шли приготовления к охоте, я часто ходил по городу. Его окраины, как я уже говорил, застроены хижинами, оплетенными из прутьев и обмазанными глиной. Здесь живут рабочие, кустари, мелкие служащие, торговцы и крестьяне, обрабатывающие небольшие участки земли. Эта часть города не благоустроена — нет канализации, не везде есть водопровод и электроосвещение. Любопытная подробность: в Аддис-Абебе очень много птиц, которых называют здесь коршунами, зорко высматривающих падаль и всякие прочие отбросы и жадно хватающих их. Роль «санитаров» разделяют с ними гиены. Они воют всю ночь напролет не только на окраинах города, но нередко и в центре. Ночью в городе пустынно: с часу ночи до шести утра не разрешается находиться на улице. Если же ночью необходимо вызвать или посетить врача; житель должен известить об этом ближайшего постового полицейского и получить от нею разрешение.

Нередко по городу проходит строем отряд солдат из гвардии императора или принца. Солдаты одеты в защитного цвета летнюю форму, состоящую из короткой блузы и трусов. Они ходят в сандалиях или босиком. В такую же форму одеты 10—12-летние ученики школы, воспитывающей офицеров эфиопской армии.

Пока я знакомился с городом, в мастерской изготовили заказанную мной клетку. Кроме того, появился один из охотников, сообщивший, что он знает, где водится «бузу, бузу тото» (много, много мартышек).

Можно было отправляться. Охотник Мангиша согласился поехать со мной, быть моим проводником и помочь нанять рабочих для переноса орудий лова и клеток.

Охота за зелеными мартышками

НА РАССВЕТЕ мы погрузили ящики и клетки в кузов больничного «пикапа» и выехали ровно в шесть часов утра, а по эфиопским часам 0.0. Отсчет часов эфиопы ведут с восхода до восхода солнца. Восход обозначается 0.0, а заход — 12 часов. День и ночь здесь равны почти круглый год, только зимой ночь несколько больше (в пределах до 45 минут).

Улицы были еще пустынны, лишь кое-где во дворах виднелись только что проснувшиеся люди. Мы выбрались из города на шоссе, ведущее к Дире-Дауа, мощеное булыжником, неширокое, но достаточное, чтобы на нем могли разъехаться две грузовые машины. Оно тянется вдоль железной дороги Аддис-Абеба — Джибути.

Это одна из самых крупных дорожных магистралей страны. Первое место занимает шоссе Аддис-Абеба — Асмара, оно достигает 1100 км длины и имеет многочисленные ответвления, по которым можно доехать до некоторых районных центров. От Аддис-Абебы в разных направлениях расходится еще несколько более коротких мощеных дорог.

Кроме того, строится дорога от Найроби (административный центр английской колонии в Экваториальной Африке) до Аддис-Абебы, входящая в стратегические планы англо-американских поджигателей войны. Империалисты не скрывают своих намерений сделать Африку сырьевой базой Североатлантического союза. Газета «Юнайтед стейтс ньюс» пишет:

«Африка играет крупнейшую роль в военном планировании Англии и США».

Нужно заметить, что отсутствие в стране добычи нефти не дает возможности широко использовать шоссейные дороги для автотранспорта. Еще в начале нынешнего столетия с участием одною русского дельца была предпринята попытка найти в Эфиопии промышленную нефть. Местность, в которой производились или должны были производиться розыски, назвали Баку, под этим названием она известна и сейчас, но нефть в достаточных для добычи количествах пока что там не найдена. После вытеснения итальянцев из Эфиопии, еще в 1941 году, англичане поспешили ввести свои войска в Огаден, в так называемую зарезервированную зону, и остаются там по сей день. Этим же районом заинтересовались и американцы, снарядив туда экспедицию по розыску нефти. Интересно отметить, что эта экспедиция терпит одну за другой неудачи, на нее нападают «банды», мешающие производить разведки. Сведущие люди предполагают, что «неудачи» экспедиции объясняются нежеланием англичан допустить американцев к природным богатствам Эфиопии.

Я с интересом вглядывался в развертывающийся пейзаж. Однако в апреле, когда мы начали свое путешествие, картина оказалась мало привлекательной. Желтеет выгоревшая трава, виднеются русла пересохших ручьев, посевы убраны, а новый еще не начался, крестьяне ждут дождливого сезона. Скот в это время худеет от недостатка воды и кормов. Люди также ощущают недостаток в воде. По дороге, в 3—4 км от жилья, нам попадались крестьянки, несшие на плечах огромные круглые глиняные кувшины с водой. Колодцев в деревнях нет, копать их не принято, хотя сведущие люди говорят, что водоносные слои нередко встречаются в здешней почве.

Я невольно удивлялся: где же абиссинские колодцы, широко известные как дешевый и удобный способ добывания воды? Способ этот таков: железная труба вколачивается до водоносного слоя, а затем вручную, насосом, по ней выкачивается вода. Оказывается, еще в прошлом столетии во время вторжения английской военной экспедиции Нэпира в Абиссинию этот способ был впервые применен английским военным инженером для снабжения водой своих солдат. Такой колодец под названием абиссинского распространился по всему миру, не привившись, однако, в самой Абиссинии.

Через полчаса навстречу нам стали попадаться тяжелые грузовые машины, наполненные дровами, мешками с углем и зеленью. Поверх груза сидели люди, воспользовавшиеся попутной машиной для поездки на базар. Шли караваны верблюдов и мулов, груженные мешками с древесным углем, зерновыми продуктами и даже живыми курами, связанными за ноги в гирлянды и перекинутыми через седла. Мерно двигались пешеходы, неся на плечах различные продукты своего хозяйства. Изредка попадались стройно сидящие всадники в пробковых шлемах, в белых брюках-галифе, с сандалиями на ногах, до подбородка закутанные белыми «шаммами», — богатые эфиопы, направляющиеся в город, в правительственные учреждения по делам или на базар. Каждого всадника сопровождало несколько босоногих слуг. Они бежали, держась за стремя или хвост лошади.

Иностранцы, давно живущие в Аддис-Абебе, рассказывают, что когда богатые эфиопы впервые начали применять мотоциклы и автомобили, то некоторые из них, не желая уступать старым обычаям, ездили также в сопровождений толпы слуг. Машины вынуждены были останавливаться через каждые 300—400 метров, чтобы подождать бегущую и выбивающуюся из сил свиту. Это оказалось настолько неудобным, что владельцам машин пришлось поступиться старыми обычаями и ездить без сопровождения.

Мне ни разу в Эфиопии не приходилось видеть никакого гужевого транспорта, за исключением извозчиков («гари»), разъезжающих по городу на разукрашенных двухколесных кабриолетах, запряженных лошадьми. Очевидно, передвижение на колесах не смогло привиться из-за недостатка дорог. По горные тропам и среди зарослей на колесах не проедешь.

Все встречные спешили, чтобы попасть к началу базара. Возле большого дерева собрался в путь заночевавший караван из нескольких верблюдов и мулов. Вьюки укладывались на животных. Караван выстроился гуськом, повод одного верблюда привязывали к хвосту другого, впереди стоящего. Ствол дерева толщиной в три-четыре обхвата, под которым ночевал караван, был несколько раз перевязан тонким белым шерстяным шнурком в знак того, что дерево священное — «атбар». В Эфиопии существует обычай охранять многовековые деревья, растущие возле дороги или на краю селения.

Караван на отдыхе.

По пути мы не видели больших сел, а лишь деревушки, состоящие из нескольких хижин. Вдали на отдаленных бугорках и возвышенностях виднелись эфиопские усадьбы, зачастую обсаженные эвкалиптами, с изгородью из камней или колючих веток. Круглые с конической крышей из соломы крестьянские дома («тукули») покрашены в белый цвет и издали напоминают украинские хаты. В наиболее населенных местах на возвышенности обычно красовалась деревенская церковь, такая же круглая, с конической крышей, как и остальные дома, но значительно больших размеров.

Проехали селение Бишофта, расположенное возле одноименной железнодорожной станции. Здесь живут железнодорожные служащие и рабочие, но есть и крестьяне. В поселке несколько харчевен, обслуживающих караваны и автотранспорт.

В этих местах, так же как и в других окрестностях Аддис-Абебы, в Хараре, а также и в провинции Галла-Сидамо, после вторжения итальянцев было размещено много итальянских переселенцев. Им отдали лучшие земли. Однако после освобождения Эфиопии переселенцы поспешили вернуться к себе на родину, вслед за военными, чиновниками, торговцами, нахлынувшими сюда во время оккупации с целью наживы. Только мастеровые: шоферы, слесари, механики, столяры и другие — остаются до сих пор в Эфиопии.

Озеро Бишофта, расположенное в 50 км от Аддис-Абебы.

После Бишофта все чаще стали попадаться хижины галласов. Это четырехугольные и круглые шалаши, сделанные из соломы и веток. Вдали виднелось между горами озеро Бишофта, имеющее вулканическое происхождение. Проехав пятьдесят километров, мы спустились метров на пятьсот ниже к уровню моря. Растительность стала здесь обильнее, вдали появились лесные массивы, по бокам дороги возникли густые кустарники. Я увидел здесь деревья с короткой кроной; их многочисленные ветви и листва образовали над стволом плоскую шапку. Деревья имеют вид грибов: они приспособились к засушливым временам года. Прикрываясь от знойного солнца зеленым куполом, они сохраняют влагу у своих корней. На ветках подвешено очень много шарообразных гнезд из сухой травы, искусно сделанных небольшими птичками ткачиками меньше наших воробьев. Мне рассказывали, что на юге Эфиопии водятся так называемые колониальные ткачи, которые сообща делают из травы большой навес, а затем под ним каждый для себя подвешивает свое гнездо.

На семидесятом километре от Аддис-Абебы мы проехали городок Моджо. Здесь, в отличие от селений, значительно больше каменных построек, но на окраинах городка стоят те же эфиопские тукули и соломенные шалаши галласов.

За уборкой урожая.

За Моджо шоссе круто ушло вправо от железной дороги, по бочкам его прибавлялось все больше и больше растительности. Я любовался зарослями мимозы и огромными многовековыми сикоморами. Реку Моджо мы переезжали дважды: сразу за городом — по каменному мосту, а потом второй раз вброд, так как тамошний деревянный мост в это время ремонтировался. Здесь мы были задержаны застрявшим в реке грузовиком. Стоя по колено в воде, человек тридцать толкали тяжелую восьмитонную машину и кричали в такт: «форса, форса» — что-то вроде нашего «дружно взяли». За рекой вдоль шоссе тянулась хлопковая плантация, занимающая 400—500 гектаров земли, расположенной в треугольнике, который образуют, сливаясь вместе, реки Моджо и Аваш. Возле плантации располагался поселок из полутора десятков соломенных шалашей, а в полукилометре — деревня Коко из нескольких десятков таких же жилищ. Жители этих поселков сеют кукурузу и пшеницу, но многие из них работают на плантации, принадлежащей иностранцу. Земля не является собственностью плантатора, он ее арендует у богатого эфиопа, владеющего многими земельными участками в несколько тысяч гектаров. По эфиопским законам вся земля считается собственностью негуса, фактически же значительная часть ее принадлежит помещикам, церкви, военачальникам и лишь некоторая доля — крестьянским общинам. Земля по закону не может быть продана иностранцам, они могут лишь арендовать ее на сроки до 30 лет. Преобладающая часть крестьян арендует землю у владельцев. Налоги и арендная плата поглощают изрядную часть урожая, по некоторым подсчетам, более половины. При таких условиях сельское хозяйство не может выйти из состояния нищеты и отсталости.

Район, куда я приехал, населен преимущественно галласами (галла), народностью с более низкой культурой, чем эфиопы, называющими себя «абиша» (абиссинцы).

Землю здесь пашут массивной рогулей, короткий конец которой заострен и обуглен или имеет железный наконечник. Длинный конец привязывают к шлее быка. В поцарапанную этим орудием землю бросают зерна, которые благодаря обилию влаги (сеют в дождливый сезон), тепла и плодородной почве быстро прорастают. Несмотря на примитивность обработки, урожай собирают обильный. Садоводство и огородничество почти отсутствуют, только вблизи рек галласы возделывают маленькие огородики, где сеют красный перец и несколько сортов трав, применяющихся в качестве приправы к пище. Огороды размером в пятьдесят — сто квадратных метров ограждаются забором из колючих веток — преградой для домашних и диких животных. Крестьянский скот пасется по опушкам леса под надзором общественных пастухов. Несмотря на обилие скота, поля не ограждены, и поэтому часто бывают потравы. Возле хлопковой плантации большая загородка, куда загоняют скот, попавший на плантацию. За выкуп коровы или быка надо уплатить десять эфиопских шиллингов, т. е. стоимость одного барана. Большой вред полям приносят дикие животные, в изобилии обитающие в густых лесах, на опушках которых расположены обрабатываемые земельные участки. На поля приходят стадами и в одиночку газели, антилопы, дикие кабаны. Возле крупных озер поля разоряет бегемот, съедающий за год столько, сколько нужно, чтобы прокормить две тысячи человек. Не меньший вред приносят и стада обезьян, живущих вдоль рек.

Здесь я впервые познакомился с зеленой мартышкой, о которой Брем говорит как об очень подвижном и изящном животном. Эти обезьяны принадлежат к многочисленному роду мартышек, населяющих значительную часть Африки. Зеленая мартышка водится в Эфиопии на высоте от 1000 до 2000 метров над уровнем моря. Она очень невелика: самки — с крупную домашнюю кошку, а самцы немного больше. Туловище зеленой мартышки тонкое, длиною до полуметра, такой же длины покрытый короткой шерстью хвост, поднятый вверх, когда животное идет по земле. Обезьяна покрыта серой короткой шерстью с желтовато-зеленоватым оттенком на спине и на боках; на брюхе и подмышками шерсть беловатая. На щеках длинные белые волосы; расходясь веером вверх, они образуют красивые баки. На голове шерсть более темная, чем на остальных частях тела. Кожа на лице и руках черная, на туловище светлая, а в паху у самцов — яркоголубая.

Постоянные места обитания этих мартышек находятся возле рек с крутыми и местами отлогими берегами. Здесь обычно растут огромные в пять-шесть обхватов сикоморы, достигающие 15—20 метров высоты.

На реке Аваш встречаются небольшие рощи из таких многовековых деревьев. В некоторых местах их толстые и уродливые стволы, соприкасаясь друг с другом, образуют как бы стены гигантских причудливых беседок, покрытых крышей из густых веток с листвой. В такой беседке можно спрятаться даже от тропического, низвергающегося водопадом дождя. Могучие стволы сикомор не соблазняют лесорубов-угольщиков: их слишком трудно рубить. Растущие по обоим берегам эти исполины, соприкасаясь своими ветвями, образуют шатер над узкими реками. У основания сикомор растут высокие кустарники, переплетенные лианами, которые тянут свои тонкие стволы к толстым ветвям дерева, спускаясь гигантскими петлями над водой и затем снова исчезая в густых ветвях. Вое это создает непроходимую чащу, где только юркие мартышки могут сновать взад и вперед. На верхушках гигантских деревьев виднеются многочисленные гнезда орланов.

Густые ветви сикомор, перевитые лианами, служат для мартышек убежищем, куда они прячутся на ночь или убегают днем от людей и зверей. Самый страшный их враг — леопард, подкрадывающийся из-за кустов, когда обезьянки спускаются на землю в поисках пищи. Как ни осторожны мартышки, но мне иногда удавалось незаметно близко подойти к ним и долгое время наблюдать их.

Обычно большое количество мартышек, прыгающих по веткам, можно видеть только утром и вечером, в остальное время дня они почти все время находятся на земле: щиплют побеги молодой травы, ловят насекомых (саранчу, кузнечиков), снуют по кустарникам, отыскивают гнезда птиц и поедают их яйца и птенцов или совершают набеги на огороды и поля. Только в июле и августе, когда созревают плоды сикомор, по вкусу напоминающие инжир, но менее сладкие, мартышки редко спускаются на землю. В отличие от павианов, мартышки не уходят далеко от деревьев, и поэтому поля, расположенные за один-полтора километра от леса, не страдают от их набегов. Разыскивая пищу, мартышки не всегда ходят стадом, как павианы, а разбредаются врозь; только детеныши и подростки держатся возле взрослых или обособленными группками. У каждого стада из 10—20 особей есть свое место на деревьях, куда оно возвращается после поисков пищи. В стаде мартышек очень много крика и драки; дерутся из-за корма, места на дереве и по причинам, неуловимым для глаза наблюдателя. Вообще создается впечатление, что это очень неуживчивые и сварливые животные. Особенно драчливы взрослые особи, однако их агрессия редко направлена на детенышей или подростков. Мне приходилось наблюдать в лесу и позднее в клетках, как двухгодовалые детеныши-подростки безнаказанно вырывали пищу из рук у взрослого свирепого самца. Самец ограничивался только угрожающим жестом в сторону похитителей, а если бы это были взрослые обезьяны, то дело наверняка кончилось бы потасовкой. В противоположность павианам, самец мартышки в большинстве случаев не вмешивается в драку между самками. У зеленых мартышек нельзя заметить такой «тирании» со стороны самца-вожака по отношению к стаду, как у павианов, особенно гамадрилов. Самки и детеныши берут пищу и едят ее в присутствии вожака, у павианов же это редко можно наблюдать. Их детеныши и самки, за исключением приближенной, едят корм только после того, как наелся самец.

Группа зеленых мартышек, пойманных у берега реки Моджо.

В стаде мартышек в большинстве случаев бывает только один взрослый самец. Когда подрастает другой, то между молодым и старым начинаются свирепые бои, в которых нередко принимают участие самки и подростки, поддерживая одну из сторон. Драка кончается тем, что побежденный соперник уходит, уводя иногда с собой часть стада. Мне приходилось наблюдать и процесс разделения стада после боя и отдельно бродивших взрослых самцов, повидимому, изгнанных из сообщества. У мартышек стадо менее организовано, чем у павианов, у них менее выражены стадные взаимоотношения, чем, например, у гамадрилов, где вожак не только «деспот», отнимающий корм у своих «подчиненных», но и сторож, первый замечающий опасность, и вожак, призывающий стадо к нападению или бегству, прекращающий ссоры и драки.

Звуки, издаваемые зелеными мартышками, несложны и немногочисленны; мне удалось уловить всего два звука, которые отличаются друг от друга: крик, сигнализирующий опасность, и крик во время драки или нападения. У самцов-вожаков, кроме того, существует еще один звук, что-то вроде «скр-ка-ка», который они издают при виде опасности, а утром на восходе солнца и вечером при заходе — без всякой видимой причины.

У мартышек менее выражена стадная реакция защиты отдельных членов стада, чем у павианов. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы стадо мартышек пыталось освободить попавшего в ловушку подростка или взрослого собрата. Они никогда не нападают на человека, захватившего мартышку, хотя кричат и угрожают, забравшись высоко на дерево. Их мимика и жесты угрозы похожи на готовность к прыжку. Стоя на четырех конечностях, мартышка сгибает передние конечности, пригибает спину, поднимает слегка морду кверху, расширяет глазные щели и при этом делает резкие и короткие выпады всем туловищем вперед, производя как бы начальную стадию прыжка, но не отрывается от места, на котором она стоит.

Впрочем, и мартышки — вожаки стада, хотя и менее ревностно, чем павианы, выполняют сторожевые функции: завидя врага, они оповещают своих сородичей криком об опасности. Когда мартышки спускаются на землю в поисках пищи, то вожак время от времени поднимается на задние лапы и стоит одну-две минуты не двигаясь, только голова его ворочается из стороны в сторону: он пристально осматривает район, занятый обезьянами. Иногда нам удавалось въезжать на машине в глубь леса по широким тропам, проложенным людьми. Нередко на перекрестках троп вдали виднелся самец-мартышка, замерший столбиком и поглядывавший в нашу сторону. Шофер Ильма с восторгом кричал: «Смотри, мистер, полис (полисмен-регулировщик) стоит». Но как только машина приближалась метров на 200, «полис» издавал крик «скр-кр-ка-ка» и, задрав хвост, скрывался в кустах.

Самки-мартышки, как и все другие обезьяны, очень нежные и заботливые матери, самцы же к малышам равнодушны. Детеныш держится всеми четырьмя конечностями за шерсть матери, находясь у нее на груди и брюхе. Неся его, самка ловко карабкается по толстым стволам деревьев и проделывает большие прыжки с ветки на ветку и с дерева на дерево.

В район, где водятся мартышки, мы приехали поздно вечером и остановились на обширном дворе хлопковой плантации. Хозяин, узнав о цели нашего приезда, через переводчика сообщил, что мы можем располагать его двором столько, сколько нам будет нужно. Мангиша с шофером отправились в близлежащую деревню узнать, есть ли люди, умеющие ловить мартышек. Заодно они решили поужинать в местной харчевне. По религиозным обычаям эфиопы едят мясные блюда, приготовленные только эфиопами, так как мяса многих животных они не едят. Погаными животными («мидако») считаются свинья, заяц, некоторые породы газелей, утки, гуси. Животные же, считающиеся съедобными, должны быть зарезаны «абиша» (эфиопом). Очень строго соблюдают они посты, принятые старогреческим вероисповеданием, едят в это время пресные лепешки и пьют воду. Упущенное стараются наверстать после окончания поста, для чего заранее усиленно откармливают домашних животных — овец и коз.

Мангиша и Ильма заночевали в деревне. Вернувшись рано утром, они сообщили, что нашли человека, который ловил когда-то мартышек. Охотник обещал притти в полдень и показать свой способ ловли. Я не хотел терять время. Мы отправились в заросли на берегу реки Аваш и установили нашу, клетку для ловли мартышек. Ловушку поставили на одном берегу под огромной сикоморой, а на другом берегу, в зарослях, посадили караульщика. Как только мартышка войдет в клетку, привлеченная положенной там кукурузой, ловец должен дернуть за проволоку, переброшенную через реку, и поднятый люк упадет. Сторожить взялся, находившийся у реки старик — караульщик примитивной водонасосной установки, принадлежавшей плантатору. По нашему предположению, обезьяна не должна бояться человека, сидящего на противоположном берегу. Во всем этом было лишь одно неудобство: чтобы подойти к ловушке, нам всякий раз надо было обходить кругом через мост, расположенный за полкилометра от места ловли. Переходить реку вброд нельзя, так как в Аваше водятся крокодилы.

Мы ушли к машине. К вечеру я вернулся, и сторож, взволнованно жестикулируя, начал быстро что-то говорить мне по-эфиопски. Из взволнованной речи я понял только, что «тота елем туруно» (мартышка нехорошая), «лепард туруно» (леопард хороший). При слове «тота» он корчил гримасу отвращения и плевал, а, упомянув леопарда, замемекал, как козленок, а затем начал производить гибкие движения телом и руками, подражая приготовившемуся прыгнуть хищнику. При этом караульщик негромко, но удивительно похоже зарычал, как леопард. Его энергичный, но непонятный мне рассказ был прерван громким смехом Ильмы, появившегося внезапно из зарослей. Ильма тотчас перевел, что «дзобаня» (сторож) предлагает оставить ловлю мартышек — этих мерзких животных — и советует привязать на ночь в клетку козленка. На его голос придет и попадется леопард, а это не чета мартышке, за его шкуру можно получить десять фунтов стерлингов, а если продать живого «френч» (европейцам), то можно выручить и значительно больше. Ильма закончил свой рассказ, обругав предприимчивого «дзобаня» глупцом («рас елем»), и с удивлением развел руками. Как это, мол, старик не может понять, что нам нужны живые мартышки, а не леопарды.

Наш способ оказался мало удачным. После того как захлопнули в клетке одного самца, остальные обезьяны ушли и больше не показывались. Переходить с тяжелой клеткой в другие места по берегу, заросшему колючками, было очень трудно. В течение следующих четырех дней попалась еще одна мартышка. Тогда мы с успехом применили другую систему, предложенную эфиопом из деревни Кока. Там, где водились мартышки, на гладком месте мы установили купол-корзину, сплетенную из веток. Диаметр купола около двух метров. Корзину мы ставили на один край, а второй поддерживали палочкой, подвешенной на стоящую вертикально рогатку. Чтобы подвешенная палочка не соскочила под тяжестью купола, ее удерживала горизонтальная палочка, которая подвешенную палочку прижимала к ножкам рогули. На горизонтальную палочку положили ряд прутьев, идущих под купол, а между ними заложили приманку (горох, пшеницу и кукурузу). Как только обезьяна забиралась под купол и брала приманку, она нажимала на прутья, которые сбивали горизонтальную палочку. Подвешенная палочка выскакивала под тяжестью купола, который падал и покрывал мартышку. Обычно наша пленница сильно билась, пытаясь поднять купол, подрыться под его края. Чтобы она не могла поднять западню, мы клали наверх полено или камень. Как только купол падал, нужно было сразу бежать и забирать мартышку, пока она не успела выбраться и удрать. Молодых мартышек брать легко. Мы приподнимали слегка купол и хватали обезьянку за хвост; она не оборачивалась и не кусала руки человека, а старалась, вырваться. Затем вырывающуюся обезьяну хватали другой рукой за шиворот и прижимали мордой к земле. После этого хвост отпускали и свободную руку подводили под подбородок обезьяны. Соединяя пальцы обеих рук вокруг шеи мартышки, но нажимая пальцами только на нижнюю челюсть и шейные позвонки, самую большую мартышку может удержать один человек. Попав в такое положение, обезьяна перестает биться, но старается пальцами и когтями щипать и царапать руки, удерживающие ее. Взрослых мартышек нельзя брать только за хвост, так как они оборачиваются и кусают руку, подобно тому как это делают собаки и кошки. Поэтому, прежде чем зажать руками шею мартышки, нужно извлечь конечности обезьяны через просветы между прутьями купола или через ячейку сетки, покрывающей купол, и удерживать их до тех пор, пока удастся, подняв купол, захватить ее вышеописанным способом за шею.

Таким путем мне и моим помощникам-эфиопам удавалось в течение дня поймать двух-четырех мартышек. Только один раз мы поймали за день восемь штук, и среди пойманных была одна самка с грудным детенышем. Но были и неудачные дни, когда мы, проходив целый день по лесу, возвращались к машине с пустыми руками. Хотя мои помощники получали поденную плату, независимо от количества пойманных обезьян, они переживали неудачи острее, чем я.

Всего мне удалось поймать около шестидесяти экземпляров, и среди них трех самок с грудными детенышами. Мартышки, как и все обезьяны других видов, рожают одного детеныша и, повидимому, очень редко двух. Мне пришлось видеть сотни самок, и каждая из них была только с одним детенышем.

Однажды, когда я вынул самку мартышку из ловушки, она была с малышом. Мангиша заволновался и пытался оторвать его от матери, чтобы он не убежал. Но мартышка-мать стала сильно рваться, и тогда мы не стали брать маленькой обезьянки. Она не пыталась бежать, а еще больше прижималась к матери, обхватив ее всеми четырьмя конечностями. Судорожно зажав в своих миниатюрных пальчиках шерсть матери, не выпуская изо рта соска, «тениш тото» (маленькая мартышка) смотрела на меня испуганными глазами.

Самки с детенышами наиболее осторожны, а мне хотелось наловить побольше молодых обезьянок, так как они лучше приспосабливаются к неволе и легче приручаются. Иногда, скрепя сердце, я просил Мангиша — отличного стрелка — застрелить детную самку, в надежде, что малыш не уйдет от матери и его удастся захватить. Мангиша несколько раз удачно стрелял из мелкокалиберной винтовки, попадая в голову обезьяне. Мертвая мать всегда оставалась висеть на густых ветвях дерева. Детеныш по нескольку часов сидел на трупе матери, но потом уходил и скрывался в листве. Только раз одному из моих помощников удалось забраться на дерево и поймать осиротевшего детеныша. Обезьяны очень хорошо знают действие огнестрельного оружия, поэтому, завидя человека с ружьем за несколько сот метров, они поспешно уходят, в то время как без ружья к ним можно подойти на 50—100 метров, а иногда и ближе.

Однажды я приехал для очередной ловли мартышек рано утром, но, пройдя вдоль реки около километра, к своему удивлению, не увидел ни одной обезьяны. В этом месте тракторами пахали большое поле площадью 300 гектаров. Часть поля, прилегающая к зарослям, расположенным вдоль реки, уже была обработана, и на ней высевали зерна касторового дерева. Один из рабочих, подошедший к нам, рассказал шоферу, что вчера по распоряжению хозяина плантации была устроена облава с ружьями на мартышек, так как они вытаскивали из почвы посеянные зерна. Тридцать четыре мартышки были убиты, а остальные ушли за много километров вдоль реки и, наверное, скоро не появятся в этих опасных для них местах. Пришлось, пригласив еще двух рабочих, отправиться в том направлении, куда ушли мартышки. Машина осталась на плантации под присмотром сторожа. Мы захватили с собой клетки, ловушку, оружие и провизию, Ильма захватил также две итальянские гранаты, без которых он никогда не ходил в лес. По его словам, гранаты нужны в лесу на случай встречи с леопардом. Он с ними так вольно обращался, что его гранаты меня больше беспокоили, чем леопарды. Кстати сказать, мы их не встречали, несмотря на то, что, по свидетельству местных жителей, эти хищники водятся в здешних лесах.

Нам пришлось пройти около шести километров, пока были замечены мартышки. Это маленькое расстояние мы преодолевали почти три часа; было очень трудно под палящими лучами солнца тащить на себе все наше снаряжение. Приводилось часто делать остановки. Кроме того, нас задерживали и босоногие носильщики; то один, то другой, не пройдя и сотни метров, опускал ношу на землю и начинал вынимать занозы из ступней. Для этой операции у всех эфиопов, живущих в лесистой местности, возле пояса в ремешок вставлены самодельные иголки и пинцетики.

В этот день обезьяны плохо шли в ловушку. Все же к вечеру нам удалось поймать двух взрослых мартышек и двух подростков. Всякий раз как одна обезьяна попадалась в ловушку, остальные совсем уходили прочь или держались на почтительном расстоянии. Приходилось, водворив пленника в клетку, переносить ловушку еще за 200—300 метров. Иногда новое место бывало выбрано неудачно. Подождав с полчаса и видя, что обезьяны не подходят, мы снова переносили ловушку. Так за день мы прошли незаметно около десяти километров.

Обычно носильщики с клетками оставались где-нибудь в кустах метров за 200—300; я, замаскировавшись, сидел в таком месте, откуда хорошо видна ловушка, а один из помощников уходил вперед выбрать следующее удобное место. Как только обезьяна попадалась, по моему сигналу ко мне бежал кто-нибудь из помощников, и мы вместе извлекали пленника и пересаживали его в клетку.

Однажды, расположившись за тенистым кустарником, я наблюдал за мартышками, резвящимися на большой сикоморе. Ловушка стояла под деревом на берегу реки, у самой воды, возле которой росла густая трава. Я сидел на бугорке в сотне метров и хорошо мог видеть все, что делается под деревом. Но странно, прошло уже минут двадцать, а ни одна мартышка не слезла с сикоморы. Обычно же, если обезьяны и не идут в западню, то находятся возле нее, обследуют ее, стараются, не входя под купол, достать передней конечностью приманку. Наконец, я заметил, что десятка два мартышек спустилось на нижние ветви. Раскачивая их, они кому-то угрожали, глядя в сторону ловушки. Присмотрелся внимательно: ловушка стоит в прежнем положении и ничего возле нее незаметно. Зарядив свою двухстволку патроном с крупной картечью, я стал осторожно пробираться к дереву. Сухая ветка треснула под моими ногами, и мартышки мгновенно скрылись в листве. Не доходя метров пяти до западни, я увидел у самого края воды, за травой, какое-то странное бревно. Не успел я его рассмотреть, как оно мгновенно взметнулось, и тут же раздался сильный всплеск воды. Теперь ясно был виден уплывающий трехметровый крокодил. Я так растерялся, что не сразу позвал Ильму и не выстрелил. Опомнившись, я крикнул: — Ильма! Через несколько секунд шофер выбежал из кустов. Он сразу же увидел плывущего вниз по реке крокодила и, закричав: «Стреляйте, мистер», — побежал вдоль берега, но, схватившись за карман, где у него лежали гранаты, остановился. Оказывается, гранаты остались в фуражке под деревом, где Ильма отдыхал, поджидая моего зова. Как он был расстроен! Такой хороший крокодил ушел, а его можно было убить гранатой.

Крокодилы в этой местности встречаются не так часто, но зато здесь очень много крупных ящериц-варанов, которых называют также мониторами. Они достигают двух метров длины и по внешнему виду несколько напоминают крокодилов. Вараны — земноводное животное, поэтому их много встречается вблизи рек. Питаются они мелкими животными, весьма прожорливы и свирепы, иногда могут напасть на крупное животное, а порою и на человека и могут нанести серьезные ранения своими острыми зубами или сильные ушибы хвостом. Мне приходилось десятки раз видеть этих непривлекательных ящериц, которые очень часто, раньше чем я их замечал, с шумом убегали, ломая ветки кустарников, а, если река была близко, прыгали в нее с крутых берегов. Наряду с варанами-мониторами часто встречались огромные черепахи, принадлежащие к семейству пелемедуз. Длина тела такой черепахи 60—80 сантиметров, вес ее — 15—20 килограммов. Голову и ноги эта черепаха, как и наша водная и сухопутная, прячет в панцырь. Сильнейшим врагом ее являются крупные черные муравьи (по-эфиопски «гунданы») — они забираются внутрь панцыря и съедают его владелицу. Во многих местах мне приходилось видеть пустые панцыри черепах, побелевшие и выветрившиеся, напоминавшие черепа каких-то странных животных.

Места, по которым я бродил в поисках мартышек, изобиловали мелкими и крупными рептилиями. Здесь встречались миниатюрные наземные и древесные ящерицы, окрашенные под цвет растительности или почвы, здесь же можно было встретить крупных питонов и удавов, достигавших четырех-пяти метров длины, и очень ядовитых змей. Самая опасная из них — кобра. Ее укус смертелен, обычно смерть наступает через несколько часов, а если яд попадает в крупный кровеносный сосуд, то человек умирает почти мгновенно. Мне рассказали, что за год до моего приезда в этих местах охотился французский врач. Он ловил кобр и добывал у них яд. Это делалось следующим образом. Туловище змеи прижималось к земле палкой с рогулькой на конце, затем человек брал рукой змею вблизи головы так, чтобы она не могла его укусить. Затем край часового стекла вставлялся в раскрытую пасть змеи: она кусала стекло, оставляя на его поверхности капли яда. При высушивании на месте ядовитой жидкости образовывались маленькие кристаллы. Яд был нужен врачу для приготовления сыворотки против укуса змеи. Полученные кристаллы легко растворяются в воде и вводятся в определенных количествах под кожу лошади. У нее в крови образуются иммунные тела, разрушающие яд. Если взять сыворотку крови такой лошади и ввести человеку, укушенному ядовитой змеей, то больной выздоравливает. Однажды, добывая яд от кобры, врач допустил неосторожность, и она укусила его за палец. Присутствовавшие эфиопы рекомендовали немедленно отрубить палец (что они обычно и делают в таких случаях). Врач не согласился и применил обычные средства: перетянул руку жгутом, сделал надрез на месте укуса, обколол место укуса раствором марганцовки и т. п. Однако все это оказалось недостаточным, и через несколько часов он умер.

Мне всего один раз пришлось встретиться с коброй. Однажды с восходом солнца вместе с одним из сопровождавших меня охотников — Балачо, о котором еще будет речь впереди, мы отправились пострелять голубей или цесарок на завтрак. По дороге я выстрелил в пролетающего голубя и хотел перезарядить ружье. Но выбрасыватель патрона не действовал, а шомпол я забыл в палатке. Балачо, вынув свой железный кож-кинжал, тут же стал изготовлять импровизированный шомпол из очень крепкой ветки какого-то кустарника. Пока он резал и строгал, я присел на полусгнивший ствол свалившегося дерева и вдруг увидел, что в трех шагах от меня, с солнечной стороны, под деревом мирно спит огромная змея. Это была кобра. Я шопотом позвал Балачо, он обернулся и мгновенно бросился к змее, которая сразу же подняла часть своего туловища на полметра от земли. Раскрыв пасть, она раскачивалась, как бы готовясь к прыжку. Балачо ударил ее только что изготовленным шомполом, и она с раздробленной головой беспорядочно заметалась по земле. Оставив обезвреженную кобру на месте происшествия, мы отправились своей дорогой.

Но возвращаюсь к моему рассказу. Этот день был для нас одним из самых тяжелых. Мы шли к машине поздно вечером, с трудом передвигая уставшие ноги. Уже надвинулась ночь; мы шли, натыкаясь на ветки, под аккомпанемент ухания гиен и воя шакалов. То и дело приходилось останавливаться и отдыхать. На одном из коротких привалов Мангиша спросил, где мой дом, в какой стране «Москов». Я посмотрел на черный небосклон, отыскал Большую Медведицу и показал ему направление. Тут же я заметил, что хвост Медведицы идет не вверх, как у нас, а, наоборот, вниз, и сама Медведица перевернута. В другом положении находился и месяц — заостренными концами он был обращен кверху. Мои скудные познания в астрономии не дали мне возможности заметить большие отличия в звездной карте. Не отрывая глаз, я вглядывался в темное небо. Мангиша тоже смотрел на звезды и что-то задумчиво говорил по-эфиопски, а потом сказал мне по-английски: «Рашен вери гуд кантри» (Россия очень хорошая страна).

Мы подошли к машине, погрузили ящики и прочий груз и решили ехать ночевать во двор плантатора.

Понемногу мы выбрались на большую дорогу и поехали мимо галласской деревушки и поселка галласов — рабочих плантации. Через открытые двери соломенных четырехугольных хижин светились маленькие костры, возле которых сидели люди. Повидимому, они готовили пищу, а может быть, и просто грелись, так как после очень жаркого дня наступила прохладная ночь. Я-то блаженствовал, но мои помощники кутались в «шаммы» и говорили, что очень холодно, хотя температура воздуха была не ниже 12—10 градусов тепла.

Семья эфиопов у своего жилища.

Сразу после ужина мы быстро улеглись спать, так как на утро предстояла поездка за пятнадцать километров к озерам, где, по рассказам галласов, очень много мартышек, и никто их там никогда не стрелял. Через час я был разбужен многоголосым шумом. На дворе было необычайно светло, как будто вблизи горел огромный костер. Я вскочил на ноги. Это был пожар; в 300 метрах от нас пылало несколько соломенных шалашей. Два огромных столба огня поднимались в черное небо, ветер уносил тысячи искр, гаснущих в темноте ночи. На крыльце дома плантатора стоял один из помощников хозяина. Увидев меня, он сложил по-наполеоновски руки на груди, и, показав на пожар, произнес: «Ром» и, ткнув себя пальцем в грудь, — «Нерон», затем залился неприятным смехом. Люди бегали возле своих горящих жилищ и возле остальных шалашей, повидимому, вынося свой несложный скарб. К счастью, в здешних условиях потеря жилища не очень большое несчастье, ибо постройка его весьма проста. И действительно, через несколько дней возле пепелища уже стояли новые шалаши.

Пожар кончился, я уснул.

На дворе уже совсем светло, когда я проснулся. Во дворе плантации давно возились рабочие: кто заправлял машину или трактор, кто нес воду.

Наша машина никак не заводилась. Ильма уселся за руль, а мы с Мангишей стали катать «шевроле» по двору. На крыльце появился ночной «Нерон» и что-то закричал по-эфиопски. Тотчас из кухни выбежали человек пять эфиопов и отстранили меня от машины. Они стали помогать Мангише. Тем временем «Нерон» пригласил меня отойти в сторону и, хоть и вежливо, стал меня поучать: «Мистер профессор, вы совершаете ошибку! Нельзя делать ту работу, которую могут выполнить эфиопы. Вы не знаете эфиопов и не знаете наших условий. Эфиопы ленивы, злы и неблагодарны. Если они увидят, что вы считаете их за людей, они перестанут вам подчиняться». Я, тоже в вежливой форме, возразил: «Любой труженик, независимо от расы и национальности, для меня такой же человек, как и я сам». «Да, мистер, — протянул «Нерон», — я вас понимаю, вы человек из другого мира. Но мы иначе не можем поступать, у нас опыт, Подсказывающий, что мы правы». Хотелось мне сказать этому плантатору, что и у нас были когда-то люди, убежденные, что они не могут иначе поступать, но мы их быстро «разубедили», и они со своими убеждениями канули в вечность.

Наконец, машина завелась. Потрескивая, она обдавала двор черным дымом. Из кабины выглянул улыбающийся Ильма, он звал меня ехать и кивал на солнце, показывая, что уже поздно. Я воспользовался этим, чтобы покончить бесплодный разговор, и побежал к машине.

Итак, мы поехали на новое место. Проводником у нас был галлас Деста из деревни Кока, тот самый, который научил нас ловить мартышек. Вначале он и сам поймал трех обезьян, но потом стал только наблюдателем, потому что последний пойманный большой самец сильно покусал ему руку. Хотя я сразу оказал Деста первую помощь по всем правилам, рука его сильно распухла. Рваные и глубокие раны от укусов обезьян обычно очень плохо заживают.

Ехать вначале пришлось широкой лесной тропой. По дороге попадались упавшие гнилые деревья и небольшие кустарники. Мы останавливались и сами расчищали путь. Через несколько километров выехали на проселочную дорогу, идущую между кукурузными и пшеничными полями. Наконец, показалась роща из огромных сикомор, под которыми виднелись соломенные жилища галласов. Мы остановились под высоким развесистым деревом, с верхушки которого слышался тревожный крик вожака мартышек: «скр-ка-ка», призывающий стадо обратить внимание на появившихся людей. Наш автомобиль окружило несколько десятков совершенно голых детей и полуодетых подростков. Дети с любопытством смотрели на нас и на машину, дотрагивались до нее руками. Особый восторг вызывало боковое зеркальце возле кабины шофера. Подростки заглядывали в зеркальце и поднимали к нему малышей.

В стороне от деревушки, под большим деревом, мы поставили западню, и через десять минут в ней уже прыгала пойманная молодая мартышка. Дети, обозревавшие машину, стремглав помчались к ней и стали палками и камнями забрасывать пленника. Если бы мы прибежали на несколько минут позже, то нам бы досталась только шкурка от мартышки. Повидимому, маленькие галласы решили, что мы ловим мартышек ради меха, и они готовы были помочь нам, а также отомстить этому вредному животному, всегда готовому забраться в жилище, чтобы стащить какую-нибудь еду. Мы извлекли испуганную обезьяну и перенесли ловушку под следующее дерево.

Я попросил у хозяйки ближайшего дворика разрешения осмотреть хижину. Молодая галласка, накинув шамму на плечи и прикрыв оголенную верхнюю часть туловища, пригласила нас войти. Четырехугольный двор площадью около ста квадратных метров, был огорожен колючими ветками. Сюда на ночь загоняют скот. Как выглядит галласское жилище? Круглая хижина без окон, с одним отверстием для входа расположена в углу двора. Ее стены сплетены из прутьев, на которых плотно укреплены соломенные цыновки. Конусообразная крыша также сделана из прутьев и соломы. Внутри хижина не больше пяти-шести метров в диаметре. Она разделена на две части. В передней — загородка для новорожденных телят, хозяйственный скарб, кувшины для воды, глиняная и деревянная посуда, небольшие жернова для растирания зерен, топоры и прочая утварь. В этом отделении, повидимому, готовят пищу. В задней части, сплошь до уровня крыши отгороженной плетнем из веток, вдоль стен на полу лежат шкуры домашних животных и цыновки из соломы, на которых обычно спят обитатели хижины. Посередине этого отделения в очаге, сложенном из нескольких камней, тлеют палки и сучья. Дым от очага уходит в щели стен и крыши.

Хозяйка приветливо пригласила нас войти, затем взяла деревянную миску с жареным горохом и протянула ее мне. Ильма немного знал галласский язык, и через его посредство я расспрашивал хозяйку о жизни и занятиях ее семьи. Не знаю, как долго продолжался бы наш визит, но в это время затопало множество ног: ребята прибежали сказать, что поймалась «тото». Мы поспешили поблагодарить хозяйку за гостеприимство и побежали к ловушке.

Солнце уже почти достигло зенита. В это время все мартышки уходят либо поближе к воде, либо на «пастбище». Возле ловушки остались Деста и Мангиша, а мы с Ильмой отправились поохотиться на уток и гусей. Мелкие озера и болота начинались в полукилометре за деревушкой. Здесь же, справа от болот и озер, расстилался огромный заливной луг, на котором паслось несколько сот коров, овец, ослов и лошадей, принадлежащих помещику и крестьянам соседних деревушек. В здешних местах, благодаря наличию невысыхающих озер, развилось скотоводство, землепашеством же занимались мало. Мясо в питании здешних галласов играет главную роль. Едят его в вареном и жареном виде, но впрок не заготавливают, не солят и не вялят. Поэтому, если забивают быка или корову, то мясо дают взаймы соседям, а остальное стараются съесть как можно быстрее, чтобы оно не испортилось.

Пастухи на отдыхе.

Расспросив пастухов, как пройти к озерам, мы отправились по указанной тропинке. Вскоре показалось небольшое озеро, изобилующее водоплавающей птицей. Но подойти ближе чем на сто метров нам не удалось из-за непролазной грязи. Справа, на обширном зеленом лугу паслось несколько десятков черных египетских гусей. Луг этот оказался заросшим болотом, и по нему можно было передвигаться, только прыгая с кочки на кочку. Побродив часа полтора, мы подстрелили двух гусей и четырех уток.

Возвращались другой дорогой, обойдя озеро, вдоль леса. На опушке нас встретило человек шесть эфиопских детей в возрасте 8—12 лет. Они сказали нам, что здесь в кустарнике очень много «коко» (диких курочек), и повели по едва заметным и известным только им тропам среди кустарника. То и дело кто-нибудь из ребят шептал «синьор, синьор» и показывал на курочку, притаившуюся шагах в двенадцати — пятнадцати в траве у куста. Поражаясь их отличному зрению, я подстрелил несколько курочек. Мы сели отдохнуть на живописной полянке, в тени густого дерева. Наши проводники расположились тут же, с любопытством разглядывая меня и мои вещи. Я в свою очередь рассматривал их. Ребята были полуголые, очень худые и, повидимому, редко имели дело с водой и мылом. Через Ильму я задавал им вопросы, выясняя, что они делают. На мой вопрос, посещают ли они школу. Ильма, даже не спрашивая детей, сказал: «Нет, мистер, здесь школы нет, они не могут ходить в школу. Вот так бегают целый день в лесу и вырастают как дурак. Как плохо, мистер, что у нас очень мало школ», — вздохнул Ильма.

Чем же заняты дети весь день? Старшие присматривают за младшими, приносят домой немного сучьев для очага, помогают собирать кукурузу. Скот пасут не они, а общественный пастух. Во многих местах, как мне рассказал Ильма, крестьяне не имеют лично им принадлежащего скота: скотом владеет сообща все селение, и каждый получает свою долю мясом. Значительную часть дня ребята проводят на опушках леса, собирая и тут же поедая плоды диких деревьев и какие-то съедобные корни.

Угостив детей галетами, мы простились с ними и пошли к деревушке. По дороге Ильма снова заговорил о том, как плохо, что мало школ в Эфиопии. Сам он почти неграмотный, с трудом разбирает амхарскую письменность. Он рассказал мне свою биографию. Отец Ильмы живет в сотне километров от озера Тан, к нему нужно ехать день на машине, а затем лесными и горными тропами пробираться еще три дня. Пятнадцати лет Ильма ушел на заработок в Аддис-Абебу и поступил на лесопилку. Его обязанностью было убирать мастерскую, приносить воду и бегать за покупками для хозяина и рабочих. Вскоре началась война с итальянцами. Когда враг подошел к Аддис-Абебе, Ильма вместе с несколькими другими рабочими присоединился к отряду «шифта» (партизанам). Их отряд, передвигаясь с места на место, уничтожал итальянских солдат и машины с грузами. Так Ильма провел в горах и лесах около четырех лет. После освобождения Эфиопии его приняли в военную школу шоферов. Некоторое время он находился на военной службе, а затем его демобилизовали, и он поступил работать в советский госпиталь.

Мы вернулись с охоты, когда солнце уже значительно спустилось к западу. Вышедший навстречу Деста доложил, что пойманы еще две мартышки, но больше их нет и, повидимому, не будет, так как все они ушли в лес, расположенный вдоль реки Аваш.

Я решил возвратиться в Аддис-Абебу.

В погоне за мартышками мы уже провели в лесу шесть дней. Пойманные обезьяны все время сидели в тесных клетках, пора было пересадить их в более просторное помещение. Кроме того, аккумулятор машины, по словам Ильмы, «сильно устал».

Мы выбрались из лесу на большую дорогу, заехали на плантацию, поблагодарили хозяина за гостеприимство и, несмотря на темную ночь, отправились в Аддис-Абебу. Дорога была пустынна: в эти часы автомашины и караваны верблюдов останавливаются у харчевен для ночлега. В местечке Моджо мы тоже задержались на полчаса, чтобы перекусить.

Мы вошли в мазаную низкую хижину с соломенной крышей. У входа стояли три груженых восьмитонки. Обстановка внутри была убогая: всего несколько маленьких столиков из грубых досок и такие же табуретки. За прилавком торчал хозяин с сонными глазами. За столиком сидело трое, они пили пиво и вели жаркий спор на итальянском языке. В разговоре то и дело мелькало имя Дарвина. Это привлекло мое внимание. Один из спорщиков держал в руках и перелистывал потрепанную книгу, на страницах которой я заметил рисунки, обычно сопровождающие изложение эволюционной теории. С помощью Ильмы мне удалось разобрать, что это шоферы, остановившиеся на ночевку, спорят по поводу того, произошел ли человек от обезьяны. Вряд ли кому-нибудь из путешественников, побывавших раньше в Эфиопии, приходилось слышать подобный спор. Ни в одной книге я этого не встречал.

Немного погодя мы снова тронулись в путь. Автомобиль, гладкое шоссе, вокруг темно, казалось бы, можно и забыть, что мы в Африке, и представить себе, что едешь, допустим, по украинской земле. Но не тут-то было. Через дорогу то и дело в свете фар перебегали мангусты с пушистыми хвостами, леопардовые кошки и гиены, поджав хвост и согнув и без того короткие задние ноги, вприпрыжку уходили от нас. Крупные и мелкие ночные бабочки, а также птицы мелькали в полосе света, ударяясь о машину. Картину тропической фауны нарушали только, пожалуй, зайцы. Попав в полосу света, они долго мчались по дороге впереди автомобиля, пока на повороте не скрывались в темноте.

Вдруг в совершенно пустынном месте, где лишь изредка встречаются кустарники, впереди нас по светлой от фар дорожке быстро промчались две мартышки. Я был изумлен. Откуда они взялись? Мы были уже далеко от мест, где водятся обезьяны. Кроме того, ночью они не спускаются на землю, а ночуют на деревьях. Может быть, я бы еще долго ломал себе голову над этим странным явлением, если бы Мангиша не обнаружил, что две наши пленницы сбежали, пробравшись через плохо закрытую дверцу одной из клеток. Посмеявшись над моим «открытием» нового места обитания обезьян и пожалев беглецов, которым не сладко придется здесь, пока они доберутся до своих сородичей, мы продолжали свое путешествие, скоро добрались до Аддис-Абебы и около часу ночи благополучно въехали во двор нашего госпиталя. «Дзобаня» (сторож) распахнул ворота и побежал сообщить директору о нашем возвращении. Доктор Л. радостно нас встретил. Он, оказывается, был обеспокоен нашим долгим отсутствием и уже собирался снаряжать экспедицию для розыска «пропавших охотников».

После этого я совершил еще два выезда на реки Моджо и Аваш за мартышками.

В одну из последних поездок к нам присоединился давно живущий в Аддис-Абебе любитель-охотник армянин Мушег. Он родился в Турции. Когда турки «разрешали» армянскую проблему, т. е. попросту убивали армян и захватывали искони принадлежавшие им земли, его родители вынуждены были бежать в Африку. Здесь он и вырос. В Аддис-Абебе Мушегу принадлежала маленькая кустарная мастерская, где он собственным трудом добывал пропитание для своей семьи, в свободное же время охотился в горах и лесах окрестностей Аддис-Абебы. Мне сказали, что Мушег отличный стрелок, хорошо знает повадки различных зверей, места, где они водятся, и способы охоты. Он обещал помочь мне ловить обезьян и показать охоту на бегемота. Помощь такого опытного человека могла быть мне весьма полезна, и я охотно взял его с собою.

В ловле обезьян Мушег не обнаружил рвения. Посмотрев нашу ловушку, он ее одобрил и, когда попалась первая мартышка, вскинул ружье на плечо и сказал, что у нас дело идет и без него хорошо, а он пока пойдет охотиться на газелей. Мы продолжали ловлю, а Мушег вернулся только к вечеру в сопровождении двух эфиопов, которые тащили на жерди убитую им газель. Поужинав поджаренным на вертеле мясом, мы решили заняться охотой на бегемотов. Быстро сложили клетки и ловушку на машину и отправились к озеру, где водились эти животные. На бегемотов надо охотиться в лунную ночь, когда они обычно выходят на пастбище. В двух километрах от озера находилась небольшая деревушка, в которой жил начальник этой местности. Мы поехали к нему. Начальник выслушал нашу просьбу разрешить охоту на бегемотов, приветливо улыбнулся и сказал целую речь: «Я вас очень прошу, убейте хоть одно из этих вредных животных, потому что оно ежемесячно может съесть «гаша» (около 40 гектаров) посевов, а их в озере живет три. Это — бедствие для нашей деревни».

Расспросив его подробнее, мы узнали, что в районе озера водится много дичи, но что обезьян здесь нет, они находятся вдоль Аваша, т. е. в том месте, откуда мы приехали. Уже стемнело, когда мы отправились к озеру, осторожно спускаясь по очень плохой дороге при свете автомобильных фар. Дальше машину пришлось оставить, мы пошли вдоль озера пешком и, наконец, уселись на камнях в том месте, где, судя по протоптанным следам, бегемот постоянно выходил ночью на пастбище. Разговаривали мы шопотом, курили, пряча папиросу в рукав. Через два часа терпеливого ожидания. Мушег насторожился; он услышал плеск воды. Не прошло и двух минут, как почти у самых зарослей камыша показалась большая голова и часть туловища бегемота. Зверь остановился, замер; в таком положении он походил на огромный торчащий из воды камень. Мушег заволновался, быстро вскинул винтовку и выстрелил. Раздался сильный плеск — и мы увидели большие волны, поднятые нырнувшим зверем, колебавшие лунную дорожку на поверхности озера. Вскоре все успокоилось и вода снова стала гладкой, как стекло. Мушег суетился, светил карманным фонарем и уверял, что видит на воде кровь. Но бегемота и след простыл, и мне осталось только жалеть, что не пришлось увидеть это исполинское животное во всем его неуклюжем величии. Обратно мы ехали молча, и только Ильма ворчал, что езда по такой плохой дороге портит машину, что этого не стоят и десять бегемотов, от них все равно никакого проку нет. Мясо их несъедобно, а шкуру нужно снимать два дня, да и в машину она не поместится. Мушег был расстроен: мы только из-за его горячности упустили бегемота.

Надо было продолжать лов обезьян, и мы направились к Авашу. Добрались туда только к двум часам ночи, недолго поспали и рано утром снова приступили к делу.

День выдался не очень удачный, поймали всего только двух мартышек, хотя прошли от машины километров шесть вдоль реки. Тут произошло новое приключение. По дороге мне попалась на глаза огромная черепаха, килограммов двадцать весом. Но так как у всех была ноша, то мы решили оставить черепаху до вечера, положив ее на спину. В таком положении она беспомощна, сама перевернуться не может и будет нас ожидать сколько угодно. Отдохнув после дневной ловли, я с одним из эфиопов пошел поохотиться и заодно забрать черепаху. Однако и я и мой проводник забыли дорогу к ней. Мы долго бродили по зарослям и на обратном пути совсем заблудились. Ночь надвигалась очень быстро, а мы все кружили, отыскивая реку, по которой легко было бы выйти на шоссе, где осталась наша машина. Еще через полчаса мы очутились в полной темноте и шли наугад. Сухие ветки трещали и ломались у нас под догами. Треск раздавался и вдали от нас — там бродили какие-то звери. Раздавалось уханье гиен. Побродив без толку еще с полчаса, мы решили ночевать в лесу, забравшись на дерево. К счастью, в этот момент я увидел впереди мерцающий огонек. Мы пошли к нему. Оказывается, мы были совсем близко от шоссе, возле моста через реку Моджо. Огонек оказался потухающим костром, на котором рабочие, строившие новый мост, готовили себе пищу. Мой незадачливый проводник, на счастье, оказался сносным переводчиком. С его помощью я расспросил рабочих, не проезжала ли здесь машина «шевроле», не спрашивал ли кто о нас, заблудившихся в лесу. Нет, машины они не видели, о нас никто не спрашивал. Я представлял себе, как волнуются Ильма и Мушег. Наверное, они пошли нас разыскивать.

Мы вышли на шоссе и вскоре добрались до нашей машины. Оказывается, Мушег и Ильма расстреляли все патроны, подавая нам сигналы, и уже собрались отправиться в ближайшую деревню, чтобы организовать розыск. В общем все окончилось благополучно. Весь следующий день мы снова посвятили охоте на мартышек, а вечером без новых приключений вернулись в Аддис-Абебу.

С ловлей обезьян приходилось торопиться. Засушливый сезон кончался, через три-четыре недели должны были начаться тропические ливни, длящиеся в Эфиопии около трех месяцев. В период дождей здесь столько воды и такая грязь, что на автомашине не проедешь и сотни метров в сторону от шоссе. Кроме того, в это время бурно растут разнообразные травы, обезьяны сыты, и мало надежды, что их привлечет приманка.

В гостях у старосты деревни

КОГДА было изловлено достаточное количество мартышек и они были доставлены в Аддис-Абебу и посажены в оборудованное при госпитале помещение, начались сборы на охоту за павианами анубисами.

Меня познакомили с владельцем земельного угодья, расположенного вдоль реки Моджо большим массивом длиною около пятнадцати, а шириною около двух километров. Хозяин этой земли, по происхождению иностранец, уже давно поселился в Эфиопии и вскоре женился на богатой эфиопке. Занимаясь коммерческими делами, он решил обзавестись имением, но так как по эфиопским законам иностранец не может стать собственником земли, то юридически купля оформлялась на жену и детей, считавшихся эфиопскими гражданами.

На территории его участка находилось несколько галласских деревушек, жители которых арендовали у него землю и занимались главным образом скотоводством, а также охотой и выжиганием древесного угля. Этот владелец — господин Р., живший в Аддис-Абебе, разрешил мне ловить обезьян на его участке и дал рекомендательное письмо к старосте деревни, который одновременно являлся управляющим его земельным участком. Старосте в этом письме поручалось оказать мне всяческое содействие: обеспечить рабочими и материалами для постройки ловушек, а также предоставить надежную охрану в лесу от диких зверей и «недобрых людей». Заручившись письмом, мы отправились. Уход за обезьянами в мое отсутствие я поручил очень смышленому и трудолюбивому четырнадцатилетнему мальчику-эфиопу по имени Гетачо, а общее наблюдение за правильным кормлением и уборкой взяла на себя врач больницы Мария Ивановна П., которая и до этого много своего свободного времени отдавала уходу за моими пленниками.

Не доезжая километров пятнадцати по главной дороге до реки Моджо, мы круто свернули вправо, поехали по проселочной дороге и через полчаса оказались у крутого берега этой же реки. Нам предстояло переехать на другую сторону, чтобы попасть в указанную в письме деревню. Но моста через реку здесь не оказалось. Ильма вызвался переправиться и привести кого-нибудь. Захватив свои гранаты, он быстро скрылся в зарослях, покрывающих крутой спуск к воде. Мы прождали около двух часов, пока он возвратился с группой эфиопов. Ильма представил мне управляющего земельным участком — старого, рослого эфиопа по имени Баданья и его двух сыновей — Хайлю и Балачо, а также их соседа — старика Вольдея. Баданья прочел предписание своего хозяина и разрешение министерства сельского хозяйства Эфиопии на ловлю обезьян, после чего приветливо закивал головой — «ишши» (хорошо, ладно). Затем он объяснил, что переезда здесь нет уже лет пятнадцать, а для того чтобы попасть на другой берег, нужно вернуться назад и, проехав через известный нам мост, держать путь вдоль реки по старой дороге, соединявшей лет сорок тому назад Аддис-Абебу с Дире-Дауа. Дорога порядком заросла, и, чтобы мы не сбились с пути, он решил послать с нами своего младшего сына Балачо в качестве проводника. Если же Балачо будет плохо показывать дорогу, то мы должны взять палку и бить его, — в шутку добавил старик. При этих словах вое засмеялись, а Балачо — рослый двадцатилетний парень — широко улыбнулся, показав красивые белые зубы. Наш новый проводник, как и его отец и брат, был одет в брюки-галифе и гимнастерку защитного цвета, на голове его красовался пробковый шлем, на ногах — кожаные краги, но обувь отсутствовала.

Вернувшись на шоссе и переехав мост через реку Моджо, мы, как было нам указано, свернули направо, вдоль реки. Дорога часто исчезала в кустах, тогда Балачо прыгал с подножки на землю и бежал впереди машины, отыскивая путь между колючими кустарниками, упавшими деревьями, показывая объезды оврагов. Порою Балачо бежал так впереди машины минут пятнадцать без отдыха и, пробежав около трех километров, не проявлял при этом никаких признаков усталости. Выносливость Балачо меня поразила. Я спросил Ильму, как долго он может так бежать без передышки. «Долго, — ответил Ильма, — до вечера, мистер». Должно быть, Ильма сильно преувеличил, так как до вечера оставалось еще около пяти часов. Но судя по виду Балачо, он, действительно, был отличным бегуном. Я вообще заметил, что эфиопы очень выносливы и совершают с тяжелой ношей длинные переходы. Они худощавы и мускулисты. Среди простых людей мне ни разу не пришлось видеть тучных, страдающих одышкой. Зато среди чиновников, интеллигенции и богатых эфиопов довольно много толстых, ожиревших людей.

За час мы продвинулись на двенадцать километров и, наконец, подъехали к селению. У крайнего обширного двора нас встретил Баданья и пригласил войти. Я с любопытством осматривал его хозяйство. Двор был огорожен забором из длинных жердей, привязанных лыком к столбам, а между жердями были густо воткнуты колючие ветки. Внутри двора было очень чисто. Очевидно, Баданья держал свой скот в загородке где-нибудь поблизости, как это часто делают эфиопы. Баданья объяснил, что у него во дворе имеют право пребывать только «уша» (собака) по кличке «Шир-шир», что означает «шляющийся» или «бродяга», и верховая лошадь. Возле хижины было сложено в порядке несколько сох и еще какой-то сельскохозяйственный инвентарь. Посреди двора сохло несколько кож недавно убитых телят и коровы, над ними «носились тучи мух. В Эфиопии, особенно в сухое время года, мух очень много, и жители почти не расстаются с опахалом, сделанным из конского хвоста.

В эфиопской деревне.

Староста пригласил нас в «тукуль» (дом). Это была круглая хижина, метров пятнадцать в диаметре, обставленная самодельной, довольно убогой мебелью: несколько трехногих стульев без спинок с сиденьями из сыромятной кожи, низенький столик и несколько топчанов из вытесанных топором досок. Это почти и все. Топчаны, покрытые цыновками из соломы и кожами домашнего скота, служат постелями. В стороне от очага, на лавке расставлена деревянная и глиняная посуда, здесь же круглые кувшины с водой. На стенках — две шкуры леопардов, несколько фотокарточек членов семьи хозяина дома и несложные рисунки, сделанные цветным карандашом на толстой бумаге, изображающие людей и животных.

Жена хозяина, пожилая галласка, с поклоном пригласила нас к столу. Пока мы ехали в объезд, нам приготовили обед, состоящий из «инжира» (блины из просяной муки), к нему мясной соус с перцем и «вот» (рагу из курицы). Мясные кушанья были сильно сдобрены красным перцем. Не желая обидеть гостеприимных хозяев, я принялся за еду, но каждый кусочек мяса, который я клал в рот, обжигал меня, как будто я ел раскаленный уголь. Даже щедро подливаемый в высокие стаканы медовый напиток — «гедж» — не спасал. Только через несколько часов после обеда жжение во рту утихло, и я почувствовал некоторое облегчение. Превозмогая неприятности, причиненные мне перцем, я расспрашивал старосту об обезьянах. Баданья, оказавшийся очень словоохотливым человеком, подробно рассказывал о многих обитателях леса, на опушке которого он прожил всю жизнь.

В лесу очень много «дженжеро». Баданья знал их излюбленные места и обещал сегодня же вечером, если мы не устали с дороги, показать их. В этих местах нужно построить из кольев маленькие домики, а к ним сделать дверцы, автоматически закрывающиеся как только обезьяна войдет внутрь. Конечно, Баданья не мог сказать, пойдут ли обезьяны в ловушку, так как он их никогда не ловил, но слышал, что таким способом ловят, и полагал, что и нам это удастся. Почему бы обезьянам не пойти в домик, рассуждал он, ведь они приходят в деревню, когда люди работают в поле, залезают в хижины, разыскивают там запасы кукурузы и пшеницы. Был случай, когда обезьяны сожгли тукуль. Забравшись в дом, «дженжеро» не только разбросали всю утварь, но вытащили из очага горящие головешки и расшвыряли их по сторонам. Соломенная хижина быстро воспламенилась и сгорела.

В лесу, кроме павианов и мартышек, водится много других диких животных: «коркоро» (кабаны), «тынчер» (зайцы), «дигра» (цесарка), «коко» (дикая курица), газели, антилопы, удавы и леопарды. Самый опасный зверь — леопард, он причиняет людям много неприятностей. Баданья, показывая на стенку, рассказывал, что леопард, шкура которого висит здесь, двадцать дней назад напал на общественного пастуха, сорвал у него кожу с груди, почти оторвал руку и перегрыз горло. Баданья случайно проходил мимо с группой галласов — рабочих-угольщиков и убил зверя, терзавшего свою жертву.

Баданья также рассказал, как однажды он пошел на опушку леса, находящегося в полукилометре от деревни, чтобы подстрелить диких голубей на завтрак гостившим у него иностранцам. Войдя в редкие заросли, он внезапно встретился с леопардом. Зверь зарычал и приготовился к прыжку на охотника. Баданья выстрелил сразу из двух стволов, заряженных мелкой дробью, и убил хищника наповал. Гости были восхищены смелостью и находчивостью хозяина, а присутствовавший среди них врач анатомировал леопарда и нашел в его мозгу несколько маленьких дробинок. Баданья привел нам еще несколько случаев встреч с леопардом, свидетельствовавших, насколько этот зверь опасен. Впрочем, в отличие от тигра и льва, он никогда не охотится на человека: среди леопардов не бывает леопардов-людоедов, подобно тому как это встречается среди львов и тигров. Только защищаясь при неожиданной встрече или будучи ранен, он бросается на человека.

Балачо, сын Баданья, успешно охотится на леопардов. В течение нескольких лет ему удалось поймать целый десяток. Впоследствии Балачо показывал мне в лесу расставленные им примитивные, но оригинальные ловушки. Устраиваются они так. Выбирается дерево со стволом, растущим под углом в 45°. Метрах в шести от корня к стволу, между расходящимися ветвями или суками, привязывается колода длиной в метр и диаметром около пятнадцати сантиметров. Середина колоды высверлена, и получается нечто вроде трубы с внутренним диаметром в пять-шесть сантиметров. Через трубу-колоду пропускается двойная веревка, образующая при выходе петлю. На конец колоды привязывается козленок. Заслышав его мемеканье, зверь взбирается на дерево и, просунув голову в петлю, передними конечностями тянет к себе колоду с козленком. Чем ближе он подтягивает к себе жертву, тем сильнее затягивается петля вокруг шеи хищника. Он срывается с дерева и повисает. Охотятся на леопарда также с огнестрельным или холодным оружием. Приманкой и тут служит козленок; охотник прячется вблизи, а затем стреляет в явившегося хищника или мечет в него копья. Этот способ очень опасен, так как раненый зверь делает огромные прыжки и может настигнуть охотника. Только мужество и хладнокровие человека, во-время подставившего копье или выстрелившего в упор, может спасти его от смерти. Баданья советовал мне не ходить в лес одному. На всякий случай он приставил ко мне для охраны своих сыновей, знающих лес и места, в которых может появиться леопард. Мои телохранители были вооружены винтовками — самым надежным оружием в здешних местах.

Сплошной лес, где можно было найти обезьян, находился в пяти-шести километрах от деревушки. Решено было ехать поближе к лесу и там выбрать место для нашего лагеря.

Охота на павианов анубисов

ДЛЯ стоянки машины мы выбрали местечко на обширной опушке леса в километре от реки, на участке, обработанном под кукурузное поле, принадлежавшее Баданья и его односельчанам. Дальше начинался дремучий лес с огромными оврагами, заросшими по краям колючим кустарником. Заросли были настолько густы, что ветви кустарника, сливаясь в сплошную массу, образовывали над оврагами почти непроницаемый для света свод. Получалось нечто вроде туннелей, тянущихся на несколько километров по направлению к реке и только изредка прерывавшихся тропами, которые проложили здесь люди. На сухом глинистом дне оврага мы заметили следы различных животных, проходивших к реке на водопой. Следы были старые, оставленные еще когда дно оврага было влажно от дождевой воды. Здесь проходили мелкие газели, крупные антилопы и кабаны, сохранились следы неуклюжих гиен и едва заметные, уловимые только для глаза опытного охотника, отпечатки лап леопардов, мускусных и леопардовых кошек.

На машине в лес можно проехать по широкой тропе, но не далее, чем на два километра. На опушке, возле поля, где остановилась наша машина, виднелась большая загородка из беспорядочно наваленных колючих сухих веток, а в ней шалаш для пастуха и караульщиков полей. Во время созревания урожая поля в здешних местах охраняются круглые сутки, так как из лесу совершают опустошительные набеги стада павианов, диких кабанов и других животных, жаждущих полакомиться кукурузой и горохом. Мы поставили посередине загородки свою палатку для жилья, а шалаш решено было использовать как склад провизии и кухню. После оборудования лагеря Баданья повел нас в лес показать места, излюбленные обезьянами. Таких мест оказалось три: на них обычно ночует около десятка стад, по десяти — двадцати павианов анубисов в каждом. Первое место — в двух с половиной километрах от нашей стоянки, на берегу реки, на обширной поляне с редко растущими огромными колючими мимозами. Второе — в четырех километрах, на краю большого оврага, покрытого теми же колючими мимозами, и третье — в шести километрах, у родника, находящегося в центре рощи многовековых сикомор.

Баданья обещал утром следующего дня нанять десять — пятнадцать галласов и в два-три дня построить ловушки во всех трех местах, а я решил, пока будут сооружаться западни у реки и оврага, понаблюдать за жизнью павианов, обитающих у родника.

Юный дровосек-галлас.

Рано утром пришла группа строителей, состоявшая главным образом из подростков, вооруженных топорами, называющимися «матробя». Матробя — орудие из железа; в зависимости от того, как его надевают на крючковатую палку, оно служит либо топором, либо киркой, а если надеть его на прямой конец этой палки, то им можно орудовать, как лопатой. Это почти единственный инструмент, которым здесь пользуются при рубке леса. В районе нашего расположения во многих местах рубят толстые деревья на поленья и, сложив их в конусообразные кучи, выжигают уголь. Нередко для того, чтобы свалить высокое и толстое дерево, у его основания раскладывают костер: нижняя половина ствола сгорает, а верхняя падает, и ее рубят на куски. Выжженный уголь караванами верблюдов отправляют до шоссейной дороги, а оттуда на грузовых машинах в Аддис-Абебу и другие города.

Постройка ловушек шла медленно, наши работники значительную часть дня проводили под тенью деревьев, укрываясь от жгучего солнца. Не теряя времени, я ушел вместе с Балачо к роднику, где провел почти двое суток.

Здесь в роще обитало два стада павианов анубисов. Они не смешивались между собой, и на ночлеге и во время розыска пищи находились всегда раздельно. Кроме того, метрах в ста от одного стада, на большой сикоморе всегда ночевал огромный самец. Это был, повидимому, изгнанный соперник вожака стада.

Павианы анубисы — это крупные собакоголовые обезьяны. Самцы достигают 25—30, а самки — 15—20 килограммов веса. Тело их покрыто густой темносерой с коричневым оттенком шерстью. Неволосистые части тела — морда, ладони и ягодицы — покрыты черной кожей. У самцов нет гривы, подобной той, какую имеют павианы гамадрилы. Туловище анубиса более вытянуто, чем у гамадрила, хвост такой же длинный, достигает 40—50 сантиметров. Как и гамадрилы, анубисы — наземные обезьяны, но ночуют не на скалах, а на деревьях. Живут они отдельными стадами, состоящими из одного взрослого самца, нескольких самок (3—10) и примерно такого же количества детенышей и подростков.

Стадо обезьян, за которым я наблюдал, ночевало на толстых ветвях сикоморы и обычно просыпалось и спускалось на землю с восходом солнца. В течение 40—60 минут обезьяны находились вблизи дерева, пили воду из родника, обыскивали друг друга или детенышей, в общем, совершали утренний туалет. Одна-две самки быстро рылись в шерсти вожака, а он сидел в важной позе, облокотившись на ствол дерева, и зорко посматривал по сторонам. Детеныши играли. Иногда они в погоне друг за другом налетали на матерей, за что тут же получали шлепки, поэтому то и дело раздавались взвизгивания и крики наказанных шалунов. Нередко на этой почве возникали ссоры. Мать обиженной обезьянки яростно нападала на обидчицу. Самки визжали, бегали, угрожая друг другу, подбегали жаловаться к спокойно сидящему самцу. Часто он и прекращал ссору: бросив грозный взгляд в сторону одной из самок, он подкреплял его ударом лапой по земле. Если этого оказывалось недостаточно, вожак быстро вскакивал, устремлялся на одну из дерущихся и задавал ей трепку. Ту же картину я не раз наблюдал у павианов гамадрилов, живущих в вольерах Сухумского питомника. Порою в питомнике многим наблюдателям удавалось отмечать и более сложные взаимоотношения в стаде гамадрилов.

Самец и самка павиана анубиса, пойманные у берега реки Моджо.

Через час после восхода солнца обезьяны уходили в лес или на поля искать пищу. Едят они молодые побеги травы и кустарников, корни растений, насекомых, яйца птиц и рептилий. Вожак всегда находился впереди стада, неизменно выполняя функцию дозорного, независимо от того, собирало ли стадо плоды с дикого дерева, «грабило» ли кукурузное поле или бродило по лесу в поисках пищи. В полдень обезьяны возвращались к своему постоянному месту ночлега, пили воду, отдыхали, дремали и через час-два снова уходили в лес или на поля. Вечером они снова возвращались к своему дереву и после некоторой возни, сопровождаемой криками ссоры и угрозы друг другу, или мирного воркования успокаивались. Голосовые реакции павианов анубисов напоминают звуки, издаваемые павианами гамадрилами, но они более резки, менее сложны и по количеству их меньше. Если у гамадрилов насчитывается около шестнадцати различных звуков, имеющих определенное значение, как средство общения друг с другом, то у анубисов мне удалось уловить не больше шести-семи звуков.

Ночевали павианы анубисы всегда на одном и том же месте, тесно располагаясь друг возле друга на толстых нижних ветвях и суках крупных деревьев, метрах в пяти-шести от земли. Если в лесу появлялись люди, обезьяны, разбуженные зовом вожака или одного из членов стада, заметившего опасность, стремглав прыгали на землю и с криком уходили прочь. Они никогда не прятались, забираясь на верхушку дерева или перепрыгивая с одного дерева на другое, как это делают мартышки. Если ночь проходила спокойно, то утром, с восходом солнца, обезьяны вновь спускались на землю.

Только ядовитые змеи, удавы и леопарды представляют опасность для павианов. Впрочем, охотники рассказывают, что леопард редко нападает на павианов, потому что они могут оказать дружное сопротивление всем стадом. Хищник обычно подкарауливает газелей и антилоп, идущих на водопой, и любит полакомиться мартышкой, так как тут он не встречает никакого сопротивления со стороны стада.

Анубисы — очень осторожные животные. При малейшем шорохе в ближних кустах в стаде сейчас же раздается крик, предупреждающий об опасности («оуу»), и обезьяны уходят прочь. Мне удавалось, вместе с Балачо, ползком подбираться к ним очень близко, почти на сто метров, и тогда, затаив дыхание, я мог наблюдать их жизнь. Серьезной помехой мне сказалось присутствие в лесу большого количества зеленых попугаев. Эти беспокойные птицы, заметив человека, издают пронзительный крик, и тогда все животные немедленно скрываются в зарослях. Обезьяны издали замечают людей и бегут, особенно, если люди вооружены огнестрельным оружием, но почти не обращают внимания на безоружных пастухов и подходят очень близко к пасущимся в лесу стадам домашних животных. Мои попытки проследить движение стада, отправившегося на поиски пищи, не увенчались успехом. Обезьяны очень скоро обнаруживали мое преследование и быстро убегали метров на 300—400, а затем вожак поднимался на высокое дерево и зорко следил за мною. Как только я приближался к этому дереву, вожак быстро слезал вниз, уводил стадо и снова появлялся вдали на дереве, посматривая в мою сторону. Так повторялось несколько раз, пока я не прекращал свои попытки следовать за стадом.

Сначала я пытался наблюдать обезьян и в ночное время и провел вместе с Балачо всю ночь и часть следующей в лесу. Но так как ночью все равно ничего не видно, и только изредка слышны крики ссорящихся из-за места на сикоморе обезьян, то я решил вести наблюдения только днем. При обилии диких зверей и огромном количестве малярийных комаров ночевать в лесу было небезопасно. Впрочем, комары осаждали нас и возле палатки, несмотря на дымовую завесу от костра. Вокруг нашей загородки по ночам бродили и ухали гиены, нередко подходя совсем близко, чтобы подобрать кости или остатки нашей пищи. Несколько раз я безуспешно стрелял в темноту по светящимся от костра глазам гиены. Но мне не удалось убить ни одной, да и отпугнуть их тоже нелегко. Выстрелы тут мало помогали; удалившееся ухание через четверть часа снова раздавалось где-то рядом. В первую ночь, когда я выстрелил в нахальных гиен, лежавшие возле палатки Балачо и Хайлю не шелохнулись и продолжали спать, крепко зажав в руках свои винтовки. Я заметил проснувшемуся от выстрела Ильме, что охрана у нас не очень надежная; ее трудно разбудить даже выстрелом из ружья. Ильма передал мои слова Баданье, отцу наших телохранителей. Старик засмеялся и просил перевести мне, что его сыновья очень хорошие охотники и храбрые люди, они нужны господину днем и ночью в лесу. Сюда же, за колючую загородку, зверь не проберется, а дурные люди не пойдут, так как всем известно, что там находятся его вооруженные сыновья. Баданья просит по ночам спать и не беспокоиться. Всю ответственность за нашу жизнь он берет на себя. Он никогда не допустит, чтобы «гёточ москов» (господин русский) мог пострадать в местности, находящейся в его ведении.

Ловушки, строившиеся галласами под руководством Баданья, через четыре дня были готовы. Каждая из них представляла собой четырехугольную коробку, размером приблизительно в метр ширины, два метра длины и метр высоты, поставленную открытой стороной наземь. Стенки ловушек были сделаны из кольев.

Вначале колья пытались прибить к длинным жердям гвоздями. Однако ни один гвоздь не лез в сырую мимозу. Пришлось заменить их лыком и веревками. Стараясь забить хоть один гвоздь и согнув их десятка два, Баданья схватил целую пачку и гневно швырнул ее на землю.

Он долго ворчал. Ильма объяснил, что Баданья ругает грека, продающего «мусмар» (гвозди), которые можно забивать только в коровий навоз. Виноват был, однако, не продавец: на обертке была надпись: «Мейд ин Ингланд» (изготовлены в Англии).

Между кольями были оставлены промежутки, через которые можно было бы просунуть руку. На одной стенке ловушки был устроен вертикально падающий люк из вытесанной топором доски. При помощи веревки и системы палочек люк так укреплялся в поднятом положении, что как только животное войдет в западню и наступит на одну из палочек, он должен был упасть и закрыть выход.

«Зарядив» ловушку, нужно было несколько раз в день проверять ее, потому что сюда, кроме анубисов, могли попасться и другие животные. Мы неоднократно обнаруживали цесарок, мартышек, а однажды попался крупный дикий кабан из семейства бородавочников. Кстати сказать, я рассматривал его с большим интересом. Название свое эти дикие свиньи получили от того, что у них под глазами расположены бородавки, которые приподнимаются и закрывают глаза от сора, когда свинья роет землю своими лопатообразными клыками в поисках съедобных корней. Еще до моего прихода кабана убили копьями, а тушу его бросили в небольшой овраг. Эфиопы с отвращением вытирали руки о сухие листья. Свиньи, и дикие и домашние, как я уже указал, считаются у эфиопов погаными животными. Только немногие крестьяне разводят свиней вдали от своих жилищ с целью продажи европейцам. Я хотел взять на память клыки бородавочника, но отложил это до завтра, так как торопился к другой ловушке. Однако на следующий день от кабана не осталось и следа; его, видимо, растащили гиены. Эти трусливые животные обладают очень острыми зубами и сильными челюстями, что дает им возможность разгрызать огромные кости, с которыми не могут справиться другие, даже более крупные животные.

На третий день от ловушки у родника, запыхавшись, прибежал Вольдей и еще издали закричал мне: «Геточ, телик дженжеро» (господин, большая обезьяна). В этот момент возле нашей палатки было человек шесть галласов. Захватив с собой веревки, топоры и копья, они быстро побежали с Вольдеем, который успел пояснить, что дженжеро ломает ловушку, и они, наверное, его уже там не застанут. Мы с Балачо побежали вслед за другими, но вскоре, из-за меня, отстали от быстро скрывшейся в лесу группы. Добравшись, наконец, до ручья, я увидел такую картину: галласы, окружив ловушку и просунув палки в щели, мешали попавшему в нее огромному самцу анубису разрушать западню. Анубис кричал, грыз палки и пытался выдернуть колья стенок. На крики пленника громко отзывались другие обезьяны, расположившиеся на противоположном крутом берегу реки метрах в полутораста от ловушки. Они кричали, угрожали нам жестами, ударяя передними лапами по земле. Большой вожак стада буквально неистовствовал: он широко раскрывал пасть, расширял глазные щели, приподнимал брови, топтался на месте и делал выпады всем туловищем вперед, как бы готовясь прыгнуть на нас. Однако, хотя через реку можно было пройти по упавшему дереву, стадо не решалось нападать на нас.

Вскоре удалось схватить пленника за хвост, а затем за переднюю лапу, которую он высунул, чтобы выручить хвост. Лапу быстро привязали веревкой к колу. То же сделали и со второй лапой, которой пленник пытался разорвать веревки. Затем открыли люк, связали задние лапы и накинули анубису на морду петлю, туго завязав ее так, чтоб он не мог открыть свою страшную пасть. Кстати сказать, клыки самца анубиса достигают трех сантиметров. После этого зверя извлекли из ловушки и между его связанными передними и задними лапами просунули длинную жердь для переноски. Два человека подняли пленника, и мы пошли к палатке. Стадо павианов, перебравшись на наш берег, следовало в ста — полутораста метрах за нами, издавая крики и угрожающе жестикулируя по нашему адресу. Чтобы отпугнуть их, я выстрелил из двустволки мелкой дробью. Обезьяны закричали еще громче, метнулись в сторону и несколько отстали. Все же они провожали нас еще километра три.

Пойманный самец был тем самым изгнанным из стада отшельником, которого мы с Балачо не раз видели вблизи стада анубисов. Он отчаянно рвался, нести его было неудобно, и носильщикам приходилось часто меняться. Переход к палатке занял целых два часа. Наконец, мы поместили анубиса в прочную клетку. С полчаса он лежал неподвижно, но затем стал яростно грызть сетку зубами и рвать ее лапами. Ежеминутно кричал оу-у, очевидно, взывая о помощи к стаду, которое раньше его выгнало, а потом не очень ревностно защищало, когда он попал в беду. Ильма подходил к клетке и говорил: — Что ты кричишь, «рас елем»? У тебя не было мадам, теперь, тебе мистер поймает мадам и будет давать «маджари» (еду).

Через два дня анубис успокоился и только тогда бросался на сетку клетки, когда кто-нибудь подходил к ней. На другой день утром он съел данную ему кукурузу и моченый горох и выпил много воды. Из рук еду он не брал, а когда человек подходил к клетке, анубис отодвигался в угол, злобно поглядывал на непрошенного гостя, судорожно производил жевательные движения и зевал. Через три дня он стал резко хватать просунутые через ячейки сетки початки кукурузы и кусочки хлеба. В тот же день на мое «приветствие» (частое чмокание губами) он ответил тем же. Ильма, смеясь, объяснил присутствующим при этом галласам, что «мистер разговаривает с дженжеро». Однако эта дружеская «беседа» чуть не кончилась для меня печально. «Разговаривая», я не заметил, как, упираясь рукой в сетку, просунул в нее палец. Приветствовавший меня дженжеро мгновенно бросился и схватил зубами за палец. К счастью, палец не попал на клыки, и я быстро отдернул руку, отделавшись легкой царапиной и испугом.

Мои помощники несколько привыкли к моему странному с их точки зрения обращению с обезьянами, но приходившие к нашему бивуаку крестьяне старались украдкой просунуть палку в клетку и ударить затворника. Мне приходилось зорко следить за гостями, чтобы они не мстили моим пленникам за испорченные поля.

На следующий день в западни около ручья и около оврага попалось по одной самке. Предсказанья Ильмы сбылись: «мадамы» для нашего анубиса были пойманы. Анубис, хрюкая, все время смотрел в сторону их клетки и очень злился, когда кто-нибудь из людей подходил к ним.

Охотясь за анубисами, мы прожили в лесу восемь дней.

Собираясь в этот длительный поход, я захватил изрядное количество припасов. Хлеб, печенье, рыбные консервы, сухая колбаса «салями» из ослиного мяса и прочая снедь до отказа заполнили мой рюкзак. Однако уже через три дня продовольствие оказалось на исходе, потому что я не хотел и не мог есть свои припасы в одиночку, не приглашая к трапезе нанятых мною рабочих. Мой рюкзак опустел, но в лесах Эфиопии это не угрожало голодом. Не говоря уже об изобилии дикорастущих вполне съедобных фруктов, на каждом шагу нам встречались дичь и звери: курочки, голуби, цесарки, зайцы, газели, антилопы, кабаны и т. д. Эфиопы едят только курочек (кока) и цесарок (дигра), да и то лишь при условии, если они прирезаны эфиопом, все же остальные животные считаются погаными — «мидако».

В сопровождении галласа Деста я отправился на охоту. Нам не пришлось далеко пройти. За триста — четыреста метров от нашего лагеря мы встретили выводок крупных цесарок. Я выстрелил, и четыре цесарки остались на земле. Деста бросился к ним и перерезал горло подстреленным птицам. Когда мы принесли дичь к палатке, мои помощники-эфиопы посмотрели на цесарок и что-то спросили у Ильмы. Ильма обратился ко мне с вопросом, кто резал цесарок. — Деста, — ответил я. — Мы не можем их кушать, мистер, — сказал Ильма, — потому что Деста галла — он не христианин. Если бы вы резали, мы бы кушали: «москов» (русский) христианин, а галла «мидако». Было бы бесполезно пытаться разубедить Ильму. Я вручил ему свое ружье и указал рукой на лес. Через двадцать минут он принес пять голубей и четырех цесарок, убитых и прирезанных по эфиопским правилам.

Мы сварили дичь и с удовольствием расправились с ней. Через день у нас не оказалось соли. Командировали Деста за солью в деревню, расположенную на столбовой дороге. Там была лавочка, где можно было купить соль, спички, сигареты и разные хозяйственные мелочи. Таким образом были решены все продовольственные вопросы.

Балачо укоризненно качал головой, когда я убивал одним выстрелом только одну цесарку. Это невыгодно, объяснял он, заряд стоит полшиллинга, столько же и цесарка, и то, если ее отвезти на базар в Аддис-Абебу. Однажды он взял мою двустволку и показал, как нужно охотиться: неслышно подкрался к выводку цесарок и, подождав, пока они соберутся в кучу, выстрелил. На земле трепыхалось пять крупных цесарок, и довольный Балачо быстро прирезал их своим обоюдоострым ножом-кинжалом.

В Эфиопии очень распространена охота на зверей и птиц при помощи различных ловушек, западней, силков, волчьих ям, канканов и прочих приспособлений, так как огнестрельного оружия у населения мало и заряды дороги. Зверей бьют также копьями. Эфиопы бросают их очень метко. Однажды возле нашего бивуака собралось человек десять молодых галласов. У каждого было копье — двухметровое древко, на которое надет широкий, обоюдоострый кинжалообразный наконечник из железа. Я попросил их показать свое искусство. Мы прикрепили шагах в двадцати на травянистой кочке кусок бумаги — четверть газетного листа. Галласы выстроились в ряд и одновременно бросили свои копья. Почти все они точно попали в цель. Балачо тоже метко бросал копье, но он был и отличным стрелком из винтовки.

К нашей палатке по вечерам приходило много галласов. Они садились на корточки возле костра, держа копья между коленями, и сосредоточенно рассматривали нас, изредка переговариваясь друг с другом. Ильма плохо знал галласский язык, он неохотно участвовал в разговоре, может быть, поэтому, а может быть, потому, что, как и многие другие эфиопы амхара, не питал симпатии к галласам. Галласы, как и данакиль и сомали, принадлежат к хамитам. До XVI века они занимали территорию юго-востока нынешней Эфиопии, где вели кочевой образ жизни, занимаясь скотоводством. В XVI веке, теснимые своими воинственными соседями — данакиль и сомали, галласы вторглись на территорию амхара и осели там, заняв область, которая сейчас называется Галла-Сидамо. Только в XIX веке при Менелике II амхарцы покорили галласов. Ведя завоевательную политику и силой подчиняя различные племена, населяющие территорию нынешней Эфиопии, вожди амхарцев культивировали в народе представление, что амхарцы воины, а все остальные племена подвластны им и должны их снабжать всем необходимым и быть их рабами. Повидимому, пережитки этих взглядов сохранились и по сей день, хотя сколько-нибудь острой розни в отношениях амхарцев и галласов я не заметил.

Как-то раз, проходя по лесу, мы заметили в двухстах метрах от нас небольшое стадо павианов. Одна из самок несла детеныша. Балачо выстрелил, смертельно раненая обезьяна упала, прижимая детеныша к груди, а стадо павианов с громкими криками мгновенно скрылось в кустах. По рассказам охотников и путешественников, обезьяны очень часто подхватывают и уносят раненого члена стада и забирают с собой детеныша убитой самки. В нашем случае мы этого не наблюдали. Когда Балачо подбежал и с силой оторвал кричащего детеныша от трупа обезьяны, стадо павианов, остановившееся неподалеку в редком кустарнике, заволновалось. Обезьяны кричали и угрожали нам жестами. Однако ни одна из них не бросилась выручать малыша-обезьянку. Почти все низшие и человекообразные обезьяны не решаются напасть на человека, предпочитая во всех случаях скрыться. Исключение представляет среди низших обезьян живущий на островах Малайского архипелага макака, известный под названием «старика» за его белую бороду или «свирепого» — за агрессивный нрав; он может броситься на человека, повстречавшегося ему в лесу, даже если тот не нападает на него. Из человекообразных обезьян своей агрессивностью известны гориллы, главным образом их вожаки; предупреждая криком самок и детенышей об опасности, они могут в некоторых случаях броситься на человека, преследующего стадо.

Детеныш, взятый Балачо от убитой самки павиана, оказался двух-трехмесячным самцом. С отчаянными криками он цеплялся за руку убийцы его матери. Этот детеныш впоследствии доставил мне много хлопот, отказывался пить молоко и сосать из соски, однако со временем привык к пище и ко мне. В июле, в связи с начавшимися дождями, когда ночью температура воздуха в Аддис-Абебе падала до +6°, детеныша пришлось брать к себе в комнату. Он охотно следовал за мною повсюду. Однажды, когда я убирал помещение, где содержались мартышки, одна из них подбежала и схватила этого молодого анубиса, прицепившегося к моей ноге. Детеныш охотно к ней пошел, и она стала его заботливой нянькой, очищала его шерсть от грязи, защищала от других мартышек. Через месяц вместо черной шерсти на нем стала появляться рыжеватая шерсть, как у взрослых анубисов. В обществе мартышек он хорошо вынес дорогу и ныне здравствует в Сухумском питомнике. Сейчас его уже нельзя держать с мартышками, так как он сильно вырос и обижает их, в том числе и свою покровительницу — няньку.

Первая охота на павианов анубисов продлилась, как я уже сказал, восемь дней. Успехи в ловле были незначительны. Но жизнь в лесу на лоне африканской природы, полная трудов и приключений, осталась в моей памяти как одно из самых ярких и сильных впечатлений. Особенно запомнились темные тропические ночи. После захода солнца до быстро наступающей темноты лес полон шумом и криком разнообразных птиц, беспрерывным треском цикад, отрывистыми резкими криками мартышек и воркующим «говором» засыпающих павианов. Наступает ночь; большинство животных и птиц смолкает. Трещат цикады, раздается противное уханье гиен, выходящих из своих нор на поиски падали и отбросов, которые они находят и в лесу и вблизи жилища человека. Гиены бродят по лесу всю ночь напролет. Иногда раздается рев леопарда, приводящий в трепет почти всех обитателей леса. Хищник бродит по лесу, высматривая любимую пищу — притаившуюся в кустах газель или задремавшую на досягаемом месте мартышку. На рассвете леопард пробирается к реке и караулит у выхода заросшего оврага животных, идущих по его дну на водопой.

Едва начинает светлеть черный небосклон, гиены смолкают. С восходом солнца лес снова оглашается криком птиц; шумят и стрекочут зеленые попугайчики, посвистывают цесарки, идущие стаями на водопой или возвращающиеся оттуда. Вдоль реки эхом отдаются крики павианов. Из густых ветвей сикомор выходят мартышки, и их вожаки звуками «скр-ка-ка» приветствуют восход. Медленно поднимается солнце. Газели, антилопы, дикие кабаны спешат уйти в непроходимую чащу. Лениво, едва поворачиваясь, уходит с суши крокодил, карауливший на рассвете козочек возле водопоя. Покачиваясь на воде, он дремлет возле упавшего в реку дерева, сам похожий на прибившееся к берегу бревно.

По пыльным дорогам, через опушки леса, идут к берегу реки стада коров, быков, ослов, коз и овец, наполняя воздух разноголосым блеянием, мычанием и криками. Сзади стада, покрикивая гортанными голосами на отстающих животных, медленно движутся пастухи, за ними волочатся длинные концы бичей. В лесу появляются лесорубы и угольщики. В одиночку и группами приходят к реке женщины стирать или набрать воды в круглые глиняные кувшины. Теперь только случайно вблизи реки можно встретить диких животных.

Грозу эфиопских лесов — леопарда — мне только раз довелось увидеть на близком расстоянии Однажды я с Балачо на рассвете отправился в лес, чтобы осмотреть ловушки и, если нужно, зарядить их. Так как было уже поздно, то к дальней западне мы решили пойти по кратчайшей дороге, минуя хорошо проторенные тропы. Мы шли вдоль извивающейся реки, иногда переходя ее по колено в воде, по дороге спугнули несколько варанов и газелей, в одном месте увидели скрывавшегося в густых зарослях крупного удава, на опушке леса перед нашими глазами пронеслась антилопа величиной с небольшую корову. Наконец, нам осталось пройти поляну и пробраться через довольно редкий кустарник, граничащий с сикоморовой рощей, в которой стояла наша ловушка. Перейдя реку вброд, мы вышли на поляну и стали невольными зрителями лесной трагедии. Крупный леопард в полутораста метрах от нас, делая огромные прыжки, настигал газель. Через несколько секунд она и ее преследователь скрылись в кустах — и тотчас послышался двукратный рев. Балачо сделал выразительный жест рукой, показывающий, что леопард настиг свою жертву.

В этих местах мне пришлось побывать еще дважды по нескольку дней. Но ловля не увенчалась большими успехами. Нам удалось поймать только еще несколько подростков павианов анубисов. Обезьяны боялись ловушек и не подходили к ним близко. Нужно было переносить западни в другие места, где обезьяны еще не были знакомы с ними. Но ближайший район, где можно было найти анубисов, находился, по словам Баданья, на расстоянии пятнадцати километров вверх по реке Моджо. Времени у меня оставалось мало, а еще предстояла ловля павианов гамадрилов и гелад, обитающих в горах Куромаша, в 85 километрах от Аддис-Абебы по дороге на Асмару.

За гамадрилами и геладами в Куромаш

ОДНАЖДЫ Мангиша, уже не раз сопровождавший меня в поездках, сказал мне, что его дядя, начальник крупного горного селения, сейчас находится в больнице и обещает посодействовать ловле обезьян в его местности. Дядя оказался высоким рослым эфиопом с красивыми глазами и черной роскошной бородой. После расспросов, для чего нужны обезьяны и неужели в России не водятся в лесах эти животные, он обещал узнать у крестьян, смогут ли они поймать обезьян или помочь нам в ловле.

Через несколько дней дядя позвонил по телефону[2] в больницу к Мангиша и сообщил, что можно приехать и привезти клетки, так как он нашел охотников.

Мы собрались и отправились. Со мной поехали Мангиша и Ильма.

Дорога на Асмару оказалась лучше, чем на Моджо; во многих местах она асфальтирована, через небольшие ущелья и реки перекинуты хорошие каменные мосты. Порою мы проезжали мимо обширных долин, где черноземная почва обработана под посевы либо оставлена под пастбища для скота. На мелких озерах и реках виднелось много диких уток и гусей, которых можно было бы стрелять, не выходя из машины. Проехав восемьдесят километров, мы остановились в селении. Базарная площадь была полна людьми, пришедшими с гор с различными продуктами своего хозяйства. Мангиша отправился разыскивать знакомых и родственников, чтобы узнать, дома ли дядя и нет ли здесь желающих наняться к нам ловить обезьян. Встречая близких людей, Мангиша низко кланялся, говорил «денастели» и трижды целовал в щеку повстречавшегося, тот ему отвечал тем же. Это обычный способ приветствовать родственников или хороших знакомых. Менее знакомые люди обычно ограничиваются низким поклоном друг другу и словами «денастели».

Выяснилось, что дядя дома, в селении, находящемся за пятнадцать километров отсюда, и там же нас ждут охотники, согласившиеся ловить обезьян. Мы поехали туда по горной, крутой дороге. Чем выше мы поднимались, тем более красивые виды открывались перед нами. Повсюду вздымались высокие скалистые голые горы и ущелья с водопадами. В провалах внизу пролегали обширные долины, лесные массивы и возделанные поля. На склонах гор, в долинах и на возвышенностях там и сям были заметны отдельные крестьянские усадьбы. Здесь живут главным образом эфиопы, попадаются и галласские деревушки. Дорогу перед машиной перебегали и низко перелетали дикие курицы, по полям бегали десятки зайцев. Отбежав от машины метров на двадцать пять, заяц обычно становится столбиком и, похлопывая ушами, смотрит.

На горе, куда с трудом поднялась наша машина, почти не было деревьев, кое-где рос редкий кустарник. Мы спустились в небольшую ложбину и затем снова взяли крутой подъем. Еще несколько спусков и подъемов — и мы оказались у цели, в селении из нескольких десятков домов, расположенном на склоне горы, у которой была как бы срезана верхушка. На самой вершине виднелась крепость, быть может след давнего прошлого. Навстречу нам вышло несколько хорошо одетых эфиопов, за каждым из них следовал десяти-двенадцатилетний мальчик, несущий винтовку и револьвер в кобуре. Это — оруженосцы знатных эфиопов. Нас почтительно приветствовали и предупредили, что начальник знает о нашем приезде и скоро придет. Как он мог узнать об этом? Оказывается, когда мы еще находились за пятнадцать километров, Мангиша прокричал о том, что мы едем, хозяину ближайшего к дороге двора, тот передал следующему, и так весть о том, что приехал Мангиша, а с ним «москов геточ» (русский господин), желающий ловить обезьян, передаваясь от человека к человеку через горы, дошла до начальника значительно раньше, чем мы приехали на машине. Эта своеобразная эстафета напомнила мне «узун кулак» (длинное ухо) в среднеазиатских степях.

Дядя Мангиша вскоре пришел и приветливо поздоровался с нами. Зз ним появился, повидимому, писарь, попросивший у нас «аурокар», т. е. бумагу (разрешение на ловлю обезьян). Он переписал его на отдельный лист и подлинник вернул нам. В ожидании охотников начальник пригласил нас войти во двор и отдохнуть. В чистом дворе под большим эвкалиптом нас усадили на табуреты и угостили «инжирой» и «теджем». Вскоре появились два молодых эфиопа, завербованные начальником ловить павианов и гелад. Мы с ними договорились, что оставляем у них клетки, а через неделю приедем забрать их с пойманными обезьянами. На все наши пожелания эфиопы отвечали «ишши» (ладно). Эта форма обещания отличается от более определенного «туруно» (хорошо) тем, что она не обязывает к выполнению обещанного. Повидимому, ловцы не были уверены, что смогут поймать обезьян. Это зародило во мне некоторые опасения, и они, увы, подтвердились. Когда я вновь приехал через неделю, то ловцы сказали, что обезьяны очень хитрые, при этом один из охотников показал пальцем на свою голову, затем поднял палец кверху и сказал: — Дженжеро о-о! Они не хотят попадаться в ловушку.

Пришлось искать других ловцов, вернее помощников, и, используя уже имевшийся опыт в ловле павианов анубисов, организовать ловлю павианов гамадрилов и гелад.

Павианы гамадрилы, как и анубисы, — крупные собакоголовые обезьяны. Средний вес самца — 23—24, а самки — 13—15 килограммов. Шерсть густая, длиной 5—6 сантиметров, темносерого цвета с оливковым оттенком. Живут они стадами по склонам скалистых гор. Ночуют гамадрилы обычно на неприступных скалах, собираясь туда большими группами в несколько стад. Во главе стада ходит самец с большой седой гривой в виде плаща, поэтому этих павианов называют также плащеносными павианами. В стаде бывает несколько самок, подростков и детенышей. Под предводительством вожака они целый день бродят по склонам гор и спускаются в долины для розыска пищи. Питаются они молодыми побегами травы и кустарников, насекомыми и их личинками, яйцами птиц и, когда голодны, то, повидимому, и птицами. Гамадрилы совершают набеги на кукурузные и пшеничные поля, на огороды и сады. В случае опасности забираются высоко на скалы и оттуда угрожают противникам ударами передней лапы о землю, при этом широко раскрывают рты, глазные щели и приподнимают брови. Из расспросов выяснилось, что в нескольких километрах от селения Куромаш, на большой скале, мимо которой проходит горная тропа, постоянно обитает свыше сотни обезьян. Хождение по этой тропе считается небезопасным, так как, по рассказам местных жителей, павианы нередко забрасывают путников камнями. О способности абиссинских павианов бросать камни можно прочесть в записках различных путешественников, посетивших Эфиопию. Эта версия вошла даже в научную литературу о животных. Такие случаи описывает, например, Брем. При этом он ссылается на рассказы очевидцев, бывших в Эфиопии. Однако все эти рассказы являются плодом фантазии или недоразумения. Ни одна низшая обезьяна не способна пользоваться камнями для бросания, если ее не обучить путем длительной дрессировки. В Сухумском питомнике два десятка лет содержалось несколько сотен павианов гамадрилов, и ни разу никто не видел, чтобы какой-нибудь из них кидал камни, хотя в питомнике они и могли бы выучиться этому путем подражания человеку. В условиях эксперимента, путем сочетания случайного падения камня из лап обезьяны с дачей обезьяне кусочку пищи, одному сотруднику в течение многих месяцев удалось обучить обезьяну бросать камни в определенное место. Мне рассказывали, что один человек из охраны русской (царской) миссии в Эфиопии, донской казак, любил содержать и приручать диких животных. Наряду с прочими, он держал павиана гамадрила, прикованного на цепь к огромной смоковнице, Ради забавы казак приучил павиана швырять камни в проходящих людей и за каждый бросок выдавал ему кусочек лакомой пищи. В конце концов павиан так хорошо научился бросать, что без промаха попадал в ноги проходящего человека. Эта забава кончилась тем, что владелец павиана получил нагоняй и приказ убрать своего «снайпера» подальше от местонахождения людей. Совершенно очевидно, что обезьян можно обучить кидать камни, но в естественных условиях эта способность им несвойственна.

Эта нежная пара павианов гамадрилов поймана в горах Куромаша.

Как же объяснить рассказы путешественников и самих эфиопов? Очевидно, только так. Завидя идущих людей, павианы убегают на скалы. В бегстве они сбивают мелкие камни и вызывают обвал щебенки, которой усеяны склоны скал. Щебенка сыплется на головы людей, и создается впечатление, что обезьяны «забросали градом камней», как об этом рассказывают наивные очевидцы. Кроме того, забравшись на недосягаемую высоту, обезьяны садятся на скалы и угрожают людям. Ударяя по мелким камням, они их сбивают с места, камни катятся вниз и вызывают обвал других камней. Взмахи лапами и летящие камни в совокупности создают иллюзию целенаправленного бросания.

При помощи ловушки, изготовленной подобно тем, которыми мы ловили анубисов, нам удалось поймать несколько гамадрилов. Среди них оказались три огромных самца, представлявших особую ценность как новые производители для Сухумского питомника. Переноска пойманных павианов на расстояние двенадцати километров до машины производилась все тем же способом — на жердях. Измученные во время доставки по горным тропам животные только на второй день приходили в себя. Замечу, что взрослые павианы гамадрилы почти не приручаются, а самцы, даже если они были в детстве ручными, по достижении половой зрелости становятся очень агрессивными по отношению к человеку. Один из пойманных мною — взрослый самец — через месяц стал проявлять ко мне некоторую «доброжелательность». Когда я подходил к клетке, то он подставлял плечо, чтобы я его почесал. Эта «доброжелательность» могла быстро перейти в свою противоположность. Как только я просовывал палец далеко за сетку, павиан мгновенно менял свое «настроение» и пытался схватить палец зубами. Резкая смена эмоциональных состояний наблюдается у павианов не только по отношению к человеку, но и по отношению друг к другу. Поэтому в их стаде много крика и ссор. Но как только дело доходит до общей опасности, стадо павианов дружно защищает друг друга. Правда, от большинства врагов павианы спасаются бегством.

В тех же горах, где водятся гамадрилы, но на несколько сот метров выше, живут стадами обезьяны, которых долгое время считали одним из видов павианов. В последнее время их относят к самостоятельному роду, названному «гелады». По-эфиопски эти обезьяны называются «анко», а в некоторых местностях — «джелады». Обитают они только в высокогорных районах Эфиопии, от 2500 до 3500 метров над уровнем моря. На этих высотах в зимнее время года температура по ночам падает до двух — четырех градусов ниже нуля, а днем нередко держится на нуле. В такое время стада гелад и павианов гамадрилов, которые тоже часто высоко поднимаются в поисках пищи, устремляются вниз.

Места обитания гелад.

Однажды в сопровождении своего неизменного спутника Ильмы и трех эфиопов-носильщиков, нанятых в деревне, расположенной у подножья горы, я в поисках гелад поднялся на высоту приблизительно 3000—3200 метров над уровнем моря. День был солнечный и довольно теплый. Впрочем, мои спутники усиленно кутались в «шаммы». Поднявшись на гору, мы попали в полосу сильного дождя и града и укрылись под нависшей скалой. Выглядывая из своего убежища, мы увидели, как в полукилометре от нас с горы спасалось бегством стадо гелад. Падающий град смывался дождем в ложбинки, и вскоре во многих местах горы образовались большие белые пятна, издали напоминающие снег. Ильма что-то начал рассказывать эфиопам, часто упоминая слово «москов». При этом он проделывал движения лыжника, опирающегося на палки. Я заинтересовался, о чем он говорит. Ильма сказал мне, что он видел в советском журнале фотоснимки лыжников, которые совершают поход по огромной массе выпавшего града. Я пытался объяснить ему, какая разница между градом и снегом, но он не мог меня понять. Только спустя две недели, когда мы поднялись примерно на такую же высоту в районе Энтото (городок в 12 км от Аддис-Абебы), мы увидели там камни, покрытые густым инеем. Соскоблив ножом иней и показав его Ильме, я пояснил, что примерно такой вид имеет снег, по которому ходят на лыжах. «Теперь знаю, мистер, мне мой отец рассказывал, что когда-то высоко в горах выпало очень много вот такого», и Ильма сказал какое-то слово, обозначающее по-эфиопски снег.

В наших зоопарках, насколько мне известно, гелад никогда не было, и в западноевропейские зоопарки они доставлялись редко. Кожа гелад светлая, напоминающая кожу человека, только на конечностях и короткой морде она черная, а на груди и в паху у самцов — бледнорозовая, у самок — яркорозовая. Окрашенная часть груди — голая, остальная часть тела, за исключением морды, ладоней, подошв и седалищных мозолей, покрыта темнокоричневой тонкой и мягкой шерстью, напоминающей волосы человека. У самцов из такой же шерсти образуется грива, подобная плащу у гамадрил. Взрослые самцы гелады были таких же размеров, как взрослые гамадрилы, но отнюдь не «человеческого роста», как об этом говорит Брем, ссылаясь на рассказ какого-то путешественника. Их жесты и мимика угрозы почти такие же, как и у павианов. Угрожающая гелада ударяет передней конечностью по земле, производит жевательные движения и широко зевает, обнажая клыки, которые у взрослых самцов бывают до 3—4 см длиной. При этом гелады приподнимают брови, обнажая светлую кожу, находящуюся между верхними веками и бровями. От этого глаза обезьяны кажутся издали очень большими. Нападая на врага, гелады визжат, при этом верхняя губа обезьяны выворачивается, закрывая ноздри, от чего ротовое отверстие издали кажется огромным. Таким образом, устрашающие жесты и мимика у них более выразительны, чем у павианов. При малейшей опасности они спасаются бегством, забираясь на скалы. Гелады очень любят молодые побеги диких и культурных злаков и их зерна и приносят большой вред полям не только во время созревания урожая, но и во время всходов и роста зерновых культур. Главный вид их пищи — разные травы, но, кроме того, они, как и прочие обезьяны, питаются некоторыми насекомыми и яйцами птиц и рептилий.

Самка гелада, пойманная в горах Куромаша.

Мне приходилось видеть, как гелады, воспользовавшись отсутствием караульщика на поле, быстро разгребали землю и выбирали зерна недавно посеянной кукурузы. Эфиопским крестьянам в местностях, где водятся эти обезьяны, приходится все время сторожить свои поля, начиная с посева и кончая периодом созревания. Крестьяне с еще большим усердием уничтожают гелад, чем других обезьян, например живущих в лесах павианов и мартышек, которые делают набеги на поля только когда посевы уже созрели. Поэтому гелады очень осторожны, держатся подальше от людей и предметов, им принадлежащих. Завидя человека, в особенности вооруженного, за полкилометра, они стараются быстро уйти. Однако пойманные молодые экземпляры хорошо приручаются и поддаются домашней дрессировке.

Мне надо было расспросить местного охотника о способах ловли гелад. Для этого пришлось совершить путешествие в горы по крутым, полузаваленным камнями тропам. Мангиша, заботясь обо мне, нашел где-то верховую лошадь. Она оказалась довольно тощей, слабосильной, шаталась из стороны в сторону и спотыкалась на крутых подъемах. Я предпочел карабкаться в гору пешим, а Мангиша вел лошадь на поводу.

Охотник-метис («шанкала») жил в довольно пустынной и скалистой местности. Рядом с его круглым, сложенным из хвороста шалашом был небольшой, метров двести, участок земли, засеянный кукурузой. Это маленькое поле было столь густо усеяно мелкой щебенкой, что приходилось удивляться, каким образом здесь может что-нибудь расти. Хозяин вышел из шалаша и поклонился, приветствуя нас. За ним появилось несколько человек ребят, некоторые из них были совершенно голые. Девочка лет 6—7, увидев меня, судорожно уцепилась за ногу отца и, спрятавшись за него, громко закричала. Она еще громче закричала, когда я улыбнулся и протянул ей конфету. Повидимому, на ее коротеньком веку ей еще не встречались белые, и я казался ей каким-то чудовищем. Пока Мангиша разговаривал с хозяином, я вошел в шалаш. Он был почти пуст. Стены и пол были покрыты шкурами диких и домашних коз. Возле двери, вернее входного отверстия, стояло несколько деревянных мисок, круглый глиняный кувшин для воды и закопченные консервные банки, которые, повидимому, служили в качестве кастрюль. Нищета этого жилища тягостно поразила меня.

Охотник рассказал Мангиша о способе ловли гелад и об излюбленных местах их ночевок и поисков пищи. Участвовать в ловле он отказался, так как земля, на которой водятся обезьяны, принадлежит какому-то знатному эфиопу и без его разрешения он-де не может там охотиться. За неразрешенную охоту ему могут отрубить руку. Действительно, здесь лет 30—40 назад за воровство и браконьерство рубили руки, но теперь этот обычай, или закон, существовавший в Эфиопии много сотен лет, отменен, проступки этого рода караются штрафами или тюремным заключением. Охотник был неграмотен, поэтому он не мог сам прочесть «аурокар» (разрешение) на ловлю обезьян, который мы ему показывали, и мы не смогли убедить его принять участие в охоте. Он кланялся, сложа руки на груди, и говорил, что он готов нам помочь, если ему прикажет начальник. Нам пришлось действовать самим. Мы наняли помощников для ловли гелад в деревне, где жил дядя Мангиша, и на другой день с успехом применили советы охотника. Ловля обезьян происходила следующим образом.

На конце длинной, в 30—35 метров, веревки делалась большая петля. Она расстилалась на ровном месте в виде круга диаметром в 1—2 метра. В середину этого круга бросалась приманка — кукуруза или пшеница. Конец веревки отводился метров на 25—30 в укромное место среди камней к ловцу. Обезьяна обычно усаживалась в центре петли и поедала приманку. В это время ловец, спрятавшийся в камнях, сильно дергал веревку и захватывал лакомку петлей. Пытаясь удрать, животное лишь еще туже затягивало свои путы. Однажды петля захлестнула большого самца геладу за шею и удушила его. Несмотря на срочно примененные меры «скорой помощи», мне так и не удалось спасти этою единственного попавшегося нам взрослого самца.

Такой способ ловли требует большой сноровки и умения, но, хотя ни я, ни мои помощники не могли этим похвастать, все же мы поймали несколько экземпляров взрослых самок и подростков обоего пола.

Возвращаясь после одной из поездок за геладами, мы остановились в небольшом селении перекусить. Как и всегда, мы разошлись по разным харчевням, потому что мои помощники-эфиопы не ели мяса, приготовляемого не «абиша», а я избегал сильно наперченных блюд эфиопской кухни. Собравшись после еды у нашей машины, мы застали там солидного эфиопа, ожидавшего нас. По его горделивой осанке, по одежде и по тому, что возле него стоял молодой эфиоп с винтовкой в одной руке и с револьвером в другой, можно было заключить, что наш гость — кто-то из начальствующих лиц. Действительно, выяснилось, что это «губернатор» со своим оруженосцем и что он просит подвезти его в Аддис-Абебу. Расспрашивая Ильму, я понял, что это вовсе не губернатор, а начальник одного из местных районов вроде волости в дореволюционной России, но с тех пор, как в Эфиопии (лет 25—30 назад) появилась должность губернатора провинции, эфиопы стали в общежитии называть всех местных начальников губернаторами.

Пока Ильма бегал за водой для машины, «губернатор» пробовал завязать со мной разговор без переводчика. Он спросил, говорю ли я по-французски, и, получив отрицательный ответ, сокрушенно покивал головой и причмокнул. Затем он начал объясняться тем единственным способом, какой возможен при таких обстоятельствах. Он ткнул меня пальцем в грудь и спросил: «Москов?»; я утвердительно кивнул головой. Следующий вопрос коснулся международной темы. «Губернатор» спросил: «Инглиш, москов бум бум?»; при этом он жестами изобразил стрельбу друг в друга. Я ответил отрицательным жестом и просил моего спутника-эфиопа объяснить гостю, что Англия и Советский Союз не воюют друг с другом. «Губернатор» с недоверчивой миной выслушал перевод. Затем он произнес целую речь, в которой часто повторялись слова Эфиопия, Англия и Огаден. Я догадывался о смысле его слов, и моя догадка тут же подтвердилась переводчиком: «губернатор» ругал англичан, которые ведут себя в оккупированной провинции Огаден, как во вражеской стране.

О поведении английских войск в оккупированной части Эфиопии и о политике Англии в Эфиопии было уже широко известно, и это не раз освещалось в нашей и зарубежной прессе.

Этот вопрос заслуживает того, чтобы на нем остановиться. Всем известно, что Италия в 1935—1936 гг. при помощи новейшей военной техники жестоко подавила сопротивление эфиопского народа, полностью оккупировав страну. Эта политика Италии шла вразрез с колониальными интересами Англии в Восточной Африке. Укрепление Италии в Эфиопии угрожало ближайшим английским колониям, поэтому англичане поспешно выступили в роли «друзей» Эфиопии. Эвакуировавшимся из страны императору Хайле Селассие, его министрам и государственным чиновникам было предоставлено в Англии убежище и обещана помощь в борьбе за освобождение Эфиопии.

Партизанская война в стране не прекращалась в течение всего периода итальянской оккупации. Во многие районы итальянцы не могли сунуться без танкеток, а некоторые горные участки полностью находились под контролем отрядов эфиопских партизан. В 1941 г. английские войска, находившиеся в Британском Сомали и Кении, вступили на территорию Эфиопии. При помощи значительно усилившегося партизанского движения английские войска с ничтожными потерями (убитых 116 и раненых 386 человек) заняли к ноябрю 1941 г. всю территорию Эфиопии. Несмотря на официальные заявления о ней, как о независимом государстве, на ее территории была установлена английская администрация и порядок управления, как на вражеской территории. Это продолжалось, вопреки возмущению населения, около полугода. Наконец, в 1942 г. Эфиопии был навязан договор, согласно которому суверенные права Эфиопии хотя и признавались, но целый ряд статей сводил на-нет это признание и ставил Эфиопию в разряд полуколониальных стран. По договору устанавливался английский контроль над финансами страны, английские граждане объявлялись неподсудными местным судам, под контроль английских советников отдавались все отрасли экономической жизни государства, английские военнослужащие могли свободно въезжать и выезжать из Эфиопии, эфиопская армия передавалась для обучения английским офицерам, единственная железная дорога передавалась в ведение английского военного командования. Договор также узаконивал размещение английских войск в неограниченном количестве в провинции Огаден, расположенной в треугольнике между Кенией, Британским Сомали и бывшим Итальянским Сомали. Кроме того, для английских войск были также предоставлены некоторые районы, прилегающие к Огадену, так называемая Зарезервированная зона. На этой территории, равной одной трети всей Эфиопии, устанавливалась английская администрация со всеми правилами и законами колониального управления. По истечении двух лет, в 1944 г., договор был заменен новым соглашением, смысл которого оставался прежним. Как и раньше, английские войска остаются на территории Эфиопии, остаются также советники и военная миссия, контролирующая армию Эфиопии.

Эфиопский народ с возмущением воспринял это соглашение, что нашло отражение в газетных статьях, публичных выступлениях и в петициях к негусу, в которых излагались вое ужасы колонизаторского произвола английских войск и английской администрации в оккупированных зонах. Несмотря на все это, англичане во имя укрепления своих позиций в Африке продолжают грубо попирать суверенитет Эфиопии, являющейся членом Организации Объединенных Наций.

За последнее время, начиная с 1943 г., США также начали «осваивать» Эфиопию, не уступая англичанам в наглости и хищничестве. Американская нефтяная фирма получила в Эфиопии концессию, была создана американско-эфиопская авиакомпания, американцами проведена денежная реформа и взят под свое руководство эфиопский банк.

Совершенно ясно, что англо-американская политика в Эфиопии, несмотря на существующие между Англией и США глубокие противоречия, направлена к полной ликвидации независимости Эфиопии, к превращению ее в сырьевую базу и в рынок сбыта. Вот почему среди эфиопского народа растет возмущение англичанами и американцами, сменившими итальянских поработителей.

Мой „обезьянник“ в Аддис-Абебе

МОЙ обезьяний питомник все больше и больше увеличивался и стал местом паломничества многих посетителей. К моему удивлению, жители Аддис-Абебы также весьма любопытствовали посмотреть обезьян, хотя, казалось бы, столь распространенные в их стране, животные не должны были привлекать их внимание. Посетители, стараясь угостить обезьян, совали им в клетки что попало — грязную траву, веточки, кусочки малосъедобной пищи и т. п. Видя это, я распорядился, чтобы приходящие в обезьянник не кормили животных и держались подальше от клеток. Однако я часто и надолго уезжал на ловлю. И вот, чтобы посторонние не могли войти в обезьянник в мое отсутствие, я при входе, привязал на длинных цепях к дереву злого самца-мартышку «Мистера» и не менее сердитого самца-подростка геладу в качестве «сторожей».

«Мистер» получил свою кличку при довольно забавных обстоятельствах. Не зная в первое время, как по-эфиопски обозначаются самец и самка, я условился с моими помощниками сообщать мне, кто попался — «мадам» или «мистер». Мне хотелось поймать побольше «мадам». Один из дней выпал очень неудачный — все время ловились самцы. Перед вечером мы снова поставили ловушку. Мои помощники, видя мое огорчение, успокаивали меня, что вот-де сейчас попадется «мадам». Однако в ловушку снова угодил самец. Я с огорчением воскликнул: «Опять мистер». У Ильмы, Деста и Мангиша был настолько смущенный вид, что я рассмеялся и жестами успокоил их. Сообща мы решили назвать пойманную мартышку «Мистером»; так эта кличка за ним и осталась. «Мистер» оказался существом довольно приятного нрава и очень быстро привык ко мне. Когда я входил в помещение, где содержалась группа мартышек, он подходил и старался залезть лапой в карман моего халата, чтобы поживиться каким-нибудь лакомством, которое я там всегда держал для моих пленников. Мы быстро подружились настолько, что он без опасения лез ко мне на колени. Однако, когда я хотел его взять в руки, он старался укусить меня, что несколько раз ему и удавалось. Однажды я все же схватил «Мистера», надел на него поясок, прикрепил к пояску длинную цепочку и приколотил ее к дереву, стоявшему у входа к клеткам обезьян. Несмотря на это мое коварство, «Мистер» относился ко мне благосклонно, но всех остальных людей он пытался кусать за ноги. Так как с другой стороны входа был привязан таким же способом самец гелада, столь же неприязненно относившийся к людям, то вход к обезьянам был надежно защищен и «неорганизованные экскурсии» прекратились.

В моем питомнике оказалось около сотни обезьян. Пришлось часто посещать овощной базар, чтобы закупать для них корм. Так как мое «семейство» было весьма многочисленно, то я стал самым популярным покупателем. Каждый торговец овощами и фруктами имеет своего «агента» — 10—12-летнего мальчика-зазывалу. Появляясь на базаре в сопровождении Ильмы, я сразу же попадал в шумную группу этих зазывал, кричавших на все лады: «Хорошо-хорошо». Ильма отгонял мальчишек и говорил: — Какой дурак! Когда англичанин приходит, они кричат — вери гуд, итальянцу кричат — боно, русский приходит, тоже кричат — хорошо. Рас елем, хит (безголовые, пошли вон), — кричал Ильма. Я успокаивал его и просил не трогать ребят. Эти детишки вызывали у меня горячее сочувствие. Они целые дни работают за гроши. За каждого покупателя они получают «гуршу» (подарок) от торговца в виде мелкой монеты, кроме того, иногда им удается получить «гуршу» и от покупателя, если он согласится, чтобы его покупка была доставлена на дом или снесена в машину. Торговец выдавал «гуршу» не только своим агентам, но и покупателям; взвесив довольно неточно несколько килограммов овощей или фруктов, он добавлял «поход», приговаривая при этом, что это «гурша» и он надеется, что покупатель следующий раз также придет за товаром к нему.

Для эфиопского рынка, как я уже говорил, характерно большое количество перекупщиков, увеличивающих цены на продукты сельского хозяйства, кустарных промыслов, охоты и т. п. При моих обширных закупках переплаты составляли значительную сумму. Поэтому Ильма предложил мне покупать овощи и фрукты непосредственно у крестьян, которые обычно продают продукты своего хозяйства при въезде в город.

В один из дней закупки овощей для обезьян мы отправились к въезду в Аддис-Абебу со стороны Аддис-Аляма. Тут я случайно узнал от Ильмы, что рядом помещается психиатрическая больница. Меня заинтересовало это учреждение. По моей просьбе Ильма снесся с заведующим. Доктор сообщил, что с удовольствием покажет свою больницу. Мы въехали на ее территорию, огороженную невысоким дощатым забором. Во дворе оказалось несколько одноэтажных длинных домов, типа временных сооружений. Заведующий больницей врач, француз Глюк, встретил нас приветливо. Он рассказал, что война застала его в одной из французских колоний Африки, где он изучал малярийные психозы. В 1941 г. он присоединился к французской армии, находившейся в колониях и выступившей против немцев. Воинская часть, в которой он состоял, дошла до Аддис-Абебы. Обнаружив здесь психиатрическую больницу, доктор Глюк пожелал остаться, чтобы продолжать свои наблюдения над психическими расстройствами, вызванными различными инфекционными заболеваниями. Доктор производил впечатление серьезного научного работника и энтузиаста своего дела; он с жаром рассказывал о своих пациентах. Но то, что я увидел, было крайне тягостно и невероятно далеко от современной психиатрической лечебницы. В больнице около ста коек, все они были заполнены. Койки представляли собой железные кровати с досками, без матрацев. Больные укрывались лохмотьями, едва напоминающими одеяла. Большинство пациентов лежало и ходило нагишом. Среди них оказалось очень много прогрессивных паралитиков, жертв довольно распространенного в Эфиопии сифилиса. Я с гнетущим чувством покинул больницу, поспешив воспользоваться сообщением Ильмы, что машина уже готова к отъезду.

Начался дождливый сезон, который обычно продолжается здесь с начала июня и до конца сентября. В остальное же время года, за исключением «малых дождей» в феврале, осадков нет вовсе.

Хотя я принимал все меры, чтобы защитить обезьян от дождя и холода, многие из них плохо переносили резко меняющуюся погоду. Это относилось главным образом к зеленым мартышкам, которые, находясь в Аддис-Абебе, оказались почти на тысячу метров выше обычного уровня мест их обитания, где температура в самое холодное время года не бывает ниже 10—12 градусов тепла. Павианы и гелады не страдали от похолодания, так как в высших пределах мест, где они водятся, температура в зимнее время падает до нуля и даже немного ниже, камни, на которых они ночуют, покрываются густым инеем, и нередко выпадает крупный град, устилающий почву слоем в несколько сантиметров.

Наибольшее неудобство обезьяны испытывали не от дождя и холода, а от тесноты помещений. Даже крупных павианов гамадрилов приходилось держать по-двое в одной клетке объемом не больше кубометра. В большинстве обезьяны жили мирно; печально поглядывая на деревья, они сидели обнявшись или роясь в шерсти друг у друга. Если же начинались ссоры между какими-нибудь двумя пленниками, то нужно было держаться на-чеку и во-время рассадить их по отдельным клеткам, пока все это не кончилось сильной дракой.

Много хлопот доставили мне два крупных павиана, сидевших в одной клетке. Раза два в неделю между ними происходили свирепые бои. Драчуны визжали, катались по клетке клубком. Я успокаивал дерущихся, обливая их водой из ведра. Павианы боятся воды и в отличие от некоторых других обезьян, например макак, никогда не купаются.

Схватки между моими павианами проходили всегда благополучно, без особых последствий, но однажды «старики», как мы их называли, довольно изрядно потрепали друг друга: у одного оказалась разорвана ноздря вместе с губой, у другого — прокушена рука. На этом бои прекратились, так как мы рассадили драчунов в разные клетки.

Довольно часто вели бои между собой мартышки. Пришлось несколько раз обращаться к Лидии Сергеевне, врачу-хирургу советского госпиталя, за помощью. На рваные раны по всем правилам накладывались швы. К счастью, у обезьян раны заживают очень хорошо, без нагноения.

Во время пересадок из одних клеток в другие некоторые юркие мартышки-подростки умудрялись удирать. Постепенно из беглецов во дворе на высоких эвкалиптах образовалась группа из восьми мартышек. В часы кормления они спускались на землю и в определенных местах ждали корма или бегали к клеткам и тащили еду через сетку. Они не уходили со двора, хотя могли бы легко уйти в горы, перебегая и перепрыгивая с дерева на дерево по сравнительно густо растущим в Аддис-Абебе эвкалиптам. Повидимому, их удерживало не только место кормления, но и стадный инстинкт. Правда, все это были подростки, и, вероятно, если бы выскочили взрослые самцы и самки, то, образовав стадо, они бы ушли.

Ночью, когда вблизи двора раздавалось уханье гиен, обезьяны сильно кричали и беспокоились.

Все, что мне предстояло сделать, было выполнено. Пора было собираться в обратный путь. На мой запрос я получил ответ, что в начале августа в порт Джибути зайдет грузовой пароход Совторгфлота, который доставит моих пленников в Сухуми. Предстояло, однако, проехать с ними по железной дороге Аддис-Абеба — Джибути. Наведя справки у администрации дороги, я узнал, что могу получить товарный вагон для перевозки моего груза, но что в августе не рекомендуется провозить животных через Джибути, так как там в это время года стоит сильная жара. Кроме того, для подвоза животных через Французское Сомали нужны документы, свидетельствующие об их здоровье. Больных не пропустят.

На другой день городской ветеринарный врач-эфиоп осмотрел моих затворников и выдал справку, гласящую: такой-то врач с полным сознанием своего долга удостоверяет, что животные свободны от туберкулеза, сапа и желудочно-кишечных заболеваний. Я стал готовить в дорогу корм для обезьян, кормушки, инструмент для починки клеток. Мой помощник Гетачо в последний раз тщательно вымыл и вычистил помещение, мы с ним тщательно заделали в полу клеток все щели, которых, по указанию железнодорожной администрации, не должно быть. Дворник Габрамарьям, обычно с отвращением подходивший к обезьяньим клеткам, на этот раз тщательно обметал их и даже забыл заткнуть себе ноздри эвкалиптовыми листьями, как он это делал обычно, чтобы не слышать дурного запаха обезьян. Ильма, Гетачо, Хайлю, Габрамарьям, Мангиша и другие эфиопы, с которыми мне пришлось работать, выражали искреннее сожаление по поводу моего отъезда. Общаясь с эфиопами из трудового населения и наблюдая их жизнь, я убедился, насколько лживы утверждения туристов из капиталистических стран о том, что эфиопы ленивы и неспособны к полезному труду. Не подло ли возводить такую клевету на свободолюбивый эфиопский народ, который в течение многих десятков лет упорно сопротивляется попыткам «цивилизованных» колонизаторов полностью закабалить его и столь быстро в самых неблагоприятных условиях преодолевает свою вековую отсталость!

Очевидно, именно хищнической деятельностью колонизаторов объясняется то сдержанное и недружелюбное отношение к европейцам, которое мне приходилось наблюдать в Эфиопии. Совершенно иначе относятся эфиопы к русским. На остановках в лесу или по дороге к нам обычно подходили местные крестьяне. Большинство из них со смущением и опаской поглядывали на меня, тихонько расспрашивали обо мне у Ильмы. Услышав, что я русский, они отбрасывали всякую робость, на их лицах появлялись приветливые дружеские улыбки, они смело подходили ко мне, вступали в разговоры. Общаясь с простыми людьми, я ни разу не почувствовал хотя бы тени недоброжелательства по отношению к русским.

Эфиопы чувствуют разницу между представителями русского народа и колонизаторами из Западной Европы и США хотя бы на примере работы нашего советского госпиталя в Аддис-Абебе, врачи которого оказывают большую помощь местному населению. Но, конечно, решающую роль, определяющую дружелюбное отношение эфиопского народа к русским людям, играет та справедливая политика, которую проводит Советский Союз, отстаивая права на независимость народов колониальных и полуколониальных стран вообще и народов Африки в частности. Правда об этой политике доходит до широких масс, передаваясь из уст в уста среди неграмотных и малограмотных людей всех племени и народов.

Путь от Аддис-Абебы до Джибути

НАСТУПИЛ день отъезда. Клетки с обезьянами были перевезены на железнодорожную станцию. Администрация предоставила мне сплошь засыпанный нафталином пульмановский вагон. Повидимому, в нем перед этим везли кожевенное сырье. Пришлось все мыть и чистить. До отказа заполненный клетками вагон прицепили к товарному поезду. Согласно здешним правилам, по однопутной узкоколейке, соединяющей Аддис-Абебу с Джибути, товарные поезда идут только ночью, а днем стоят на станциях и полустанках. Пассажирские же поезда, наоборот, идут днем; на ночь пассажиры, оставляя багаж в вагонах, отправляются ночевать в гостиницу.

В качестве проводника и переводчика я пригласил одного старого охотника, проживающего около пятидесяти лет в Африке. Он знал многие африканские языки, а также в совершенстве владел французским языком. Это должно было очень пригодиться в Джибути, где надо было некоторое время ожидать парохода.

Почти все сотрудники советской больницы пришли провожать нас на вокзал. Москвичи просили передать привет родственникам, знакомым и сказать, что они с удовольствием здесь работают, но очень скучают по родине. Эфиопы желали мне счастливого пути и приглашали снова приезжать за обезьянами. Наконец, старинный маленький паровозик с длинной трубой издал пронзительный тоненький свист, запыхтел, понатужился, и поезд, постукивая буферами, тронулся.

Железная дорога — старая, насчитывает около пятидесяти лет. Узкие рельсы уложены на железных шпалах, которые плохо укреплены в каменистом грунте. Поэтому все время стоит грохот, создающий впечатление, что мы едем по железнодорожному мосту. Деревянные шпалы класть здесь нельзя; их съедают термиты, трех-четырехметровые глиняные жилища которых виднеются из дверей вагона во многих местах нашего пути. Переводчик, поглядывая на термитники, рассказывал, как однажды термиты забрались к нему в дом и, пока он был на охоте, съели всю мебель. Еще опаснее термитов крупные черные муравьи, по-эфиопски «гунданы». Время от времени они появляются несметными количествами вроде саранчи. Они идут сплошной массой, занимая фронт в несколько километров. Звери и люди бегут, спасаясь от них, как от лесного пожара, переправляясь через реки. От человека или животного, застигнутого врасплох лавиной муравьев, через некоторое время остается только скелет. Переводчик рассказывал, как однажды он был в лесу с группой охотников. Вдруг они услышали необычный все усиливающийся шум — это шли муравьи, шурша старыми листьями и веточками, покрывающими почву. Охотники быстро перешли реку вброд, вместе с ними бежали газели и другие животные, спасаясь от страшного «зверя». Вскоре появились муравьи; от их множества противоположный берег стал черным, как уголь. Слушая этот рассказ, я вспоминал, какие неприятности эти насекомые причиняли мне и моим обезьянам в Аддис-Абебе. Привлекаемые остатками пищи, черные муравьи в больших количествах собирались возле клеток и забирались внутрь. Обезьяны влезали на самые верхние жердочки и, тревожно покрикивая, с испугом смотрели на кучи муравьев, облепивших кусочки еды. Стоило подойти к клетке, как гунданы забирались под одежду и впивались своими острыми челюстями в кожу. Выручил меня от этой напасти дворник Габрамарьям. Оказывается, хорошим средством против гунданов служат эвкалиптовые ветки, разбросанные по земле. Муравьи не переносят запаха эвкалипта и бегут прочь.

Вокзал железной дороги Аддис-Абеба — Джибути.

Дорога большей частью шла под уклон по сбросовой долине, которая тянется от Аддис-Абебы примерно на 160 км. Поезд наш двигался довольно быстро. Но на станциях и полустанках мы стояли долго, нередко по нескольку часов. К нашему вагону часто подходил кто-нибудь из поездной бригады и спрашивал, не нужно ли нам воды для животных, удобно ли нам здесь ехать, может быть мы желаем перейти в «фургон» для бригады. Ради любопытства на большой остановке я заглянул в этот «фургон», прицепленный в конце состава. Это был маленький товарный вагон. Бригада располагалась там в одной половине на досках, положенных на колеса железнодорожной дрезины. В другой половине вагона на полу сидело человек десять безбилетных пассажиров, повидимому, взятых в поезд бригадой за некоторую мзду.

Наш вагон был более комфортабелен. Из мешков с кукурузой и пшеницей, предназначенных для корма обезьян, мы оборудовали отличные спальные места, и если бы не запах от клеток, то было бы совсем недурно. Нашим взорам открывались красивые виды, один лучше другого. Начав свой путь с высоты 2500 метров над уровнем моря, нам предстояло спуститься к самому морю, проехав все три зоны Эфиопии. Высокогорная зона «Дега» мне была уже хорошо знакома. В погоне за обезьянами я спускался и в среднюю зону — «Война-Дега», теперь предстояло побывать и в самой низкой зоне — «Колла». Но до нее было еще далеко, она должна была начаться после Дире-Дауа, недалеко от границы с Французским Сомали. Пока что мы обозревали лесные массивы, перемежающиеся с населенными плодородными долинами и горными скалистыми участками. В живописных местах, покрытых обильной тропической растительностью, нередко можно было видеть пасущихся газелей и антилоп, передвигающихся с места на место обезьян. Рассказывают, что обезьяны очень близко подходят к проходящим пассажирским поездам и, усаживаясь возле железнодорожного полотна, ожидают подачки от пассажиров.

Раньше в этих местах ходили стада крупных антилоп бейра, обладающих большими саблевидными рогами, многочисленные стада буйволов, напоминающих по внешнему виду домашних буйволов, но более крупных, стада слонов и многие другие животные. Неорганизованная, в большинстве случаев хищническая охота привела к исчезновению или к сильному сокращению многих зверей. Особенно много представителей здешней фауны было уничтожено во время итало-фашистской оккупации Эфиопии. Итальянцы расстреливали из автоматов целые стада ради «забавы». Такая охота привела к тому, что некоторые животные ушли за пределы страны. Например, слоны стали теперь редкостью для фауны Эфиопии. Значительная часть их была истреблена, а уцелевшие ушли в ущелья гористой Кении, принадлежащей к английским колониям в Африке. Массовое уничтожение слонов происходило в погоне за их бивнями, которые ценятся на рынке от 200 до 500 американских долларов за штуку. Обычно, настигая слона, охотники убивали его, отпиливали бивни, а огромную тушу оставляли на съедение гиенам и шакалам. Только при нехватке пищи охотники отрезали и ели слоновий хобот.

Затем дорога пошла по высокой насыпи и мосту через высохшее русло реки. Вдоль ее каменистого ложа по берегам росли гигантские деревья, уходящие на несколько километров вдаль от полотна. Это — «слоновая дорога», объяснил переводчик. Когда-то, лет тридцать — сорок тому назад, здесь водилось очень много слонов, по этому руслу они ходили на водопой. Повидимому, это продолжалось в течение многих сотен лет, поэтому на каменистом берегу реки и до сих пор остались заметные следы этих огромных животных.

Охота на них крайне опасна. Переводчик рассказывал, что он охотился в этих местах с группой эфиопов и убил десять слонов. Был случай, когда раненый слон бросился на него. Рассказчик еле успел скрыться между толстыми стволами деревьев. Раненому зверю удалось схватить хоботом одного из охотников и с силой швырнуть его на высокое дерево. В этот момент другие охотники выстрелами почти в упор убили слона. Но товарища своего они сняли с высокого дерева уже мертвым. В другой раз раненый слон бросился на группу охотников, схватил одного из них хоботом, высоко поднял и, бросив на землю, стал топтать ногами. Когда охотники пришли в себя и пристрелили бушевавшего великана, они увидели на земле сплошное месиво из мяса, костей и остатков одежды своего погибшего товарища.

Встречая человека, слон не нападает на него (если только уже раньше не подвергался преследованию, не был объектом охоты). Зорко посматривая своими относительно маленькими глазами, исполин спокойно проходит мимо. В этот момент охотник прицеливается и стреляет из крупнокалиберной винтовки в висок животного. В этом месте у слона очень тонкая кость. Рассказывают, что один иностранец — коллекционер птиц — как-то заснул в лесу, сидя под деревом. Он держал в руках поставленную между коленями заряженную мелкокалиберную винтовку. Внезапно проснувшись, он увидел, что над ним стоит огромный слон и, слегка покачивая хоботом, внимательно рассматривает задремавшего человека. Судорожно вцепившись в свою винтовку, испуганный птицелов нечаянно спустил курок. Произошел выстрел, и маленькая пулька, угодив слону в висок, убила гиганта наповал. — Это очень правдоподобно, — добавил мой рассказчик, — но я там не был и не могу ручаться, так ли это было.

Вообще мой спутник-переводчик всю дорогу развлекал меня рассказами об опасных встречах со львами, леопардами, крокодилами, о быте и нравах отсталых кочевых племен, населяющих пустынную зону Эфиопии. Я слушал его с интересом. Его рассказы были красочны и живописны. Думаю также, что они были правдивы. Я не увидел в них свойственного многим европейцам, живущим в Африке, стремлений изобразить свое превосходство над ее обитателями, а также преувеличений и фантастики, к которым склонны многие охотники. О себе самом и своих приключениях он говорил скромно.

Сбросовая долина окончилась, поезд стал подниматься в гору на перевал, перерезанный глубоким ущельем, над которым был проложен довольно жиденький мост. Неподалеку виднелся разрушенный итальянцами во время их нападения на Эфиопию арочный мост. Его огромные фермы свисали над глубокой пропастью.

Все новые и новые изумительные картины природы, которые я жадно рассматривал, интересные рассказы моего спутника и хлопоты по уходу за обезьянами помогали сокращать время, и я не заметил, как мы подъехали к Данакилийской пустыне. Леса все редели и редели. Вдруг я увидел любопытное зрелище. По песчаному полю, покрытому полуметровым кустарником, параллельно поезду, в ста пятидесяти метрах от полотна железной дороги, бежала группа страусов. Как бы соревнуясь с поездом, она почти не отставала от него. Я помахал рукой, прощаясь с последними представителями эфиопской фауны. Еще немного, и мы въехали в пустыню. Здесь уже только кое-где виднелась низкая скудная растительность, мелкий кустарник. На полустанках к вагону подходили посмотреть на обезьян данакилийцы в белых коротких одеждах с кривыми ножами на поясе. В разговоре у них обнажались острые зубы, похожие на зубья пилы. У данакилийцев с древних времен существует обычай надпиливать у мальчиков зубы. Эта болезненная операция делается для того, чтобы мужчина-воин имел свирепый вид.

В течение дня мы пересекали пустыню, плотно закрыв окна и двери, чтобы спастись от мелкого песка, приносимого ветром. Наконец, поздно вечером поезд остановился на обширной станции с многочисленными низенькими постройками и множеством запасных путей — мы приехали в Джибути.

В Джибути, в ожидании парохода

ПЕРЕВОДЧИК немедленно отправился на переговоры с станционной администрацией. Железнодорожный чиновник обещал отправить наш вагон в порт утром, после санитарного осмотра нашего груза. С трудом мы выдержали душную ночь. У обезьян был очень скучный вид, они тяжело дышали, отказывались от еды и с жадностью поглощали противную соленую воду джибутинского водопровода. Город получает воду из горного источника. Местами эта вода идет по открытому грунту, насыщаясь солью, которой пропитана почва всей прибрежной полосы.

В душном вагоне, горячем от солнца, которое еще не успело высоко подняться, но уже жгло немилосердно, моим обезьянам угрожала гибель от перегрева. Переводчик отправился в город разыскать ветеринарного врача, который должен был дать официальное разрешение на перевозку обезьян в порт. Спасая животных, мне пришлось выставить из вагона часть клеток в промежутки между запасными путями.

До 10 часов утра я ничего не мог добиться от железнодорожных служащих. Мне говорили, что еще нет паровоза, что ждут ветеринарного врача, докладывают начальству и т. п. Наконец, в 11 часов утра мой проводник вернулся с ветеринарным врачом.

Осмотрев обезьян и проверив ветеринарное свидетельство, врач заявил, что, по существующему положению, животных нужно отправить за город в карантин на две недели. Из его объяснений мы узнали, что этот карантин представляет собой просто большую открытую загородку на песке, там нет тени и близко нет воды. Ветврач согласился с нами, что мои питомцы могут там погибнуть от перегрева в первые же два дня, и обещал ходатайствовать, чтобы нам в ожидании парохода разрешили остановиться во дворе ветеринарной больницы. Пока будет получено разрешение на это от начальства, он под свою ответственность согласился на два-три дня предоставить нам двор больницы.

Не теряя времени, мы наняли машины у грузовой компании «Ориентальафрика» и быстро перебросили клетки в указанное нам место. Двор ветбольницы оказался наиболее приятным местом во всем городе. Здесь росло десятка два пяти-шестиметровых жиденьких деревьев, в скудной тени которых мы расставили клетки с обезьянами. Мешки с кукурузой и мукой сложили посредине двора, под открытым небом, не опасаясь дождя, так как в Джибути в августе его никогда не бывает, да и в другое время дожди выпадают здесь очень редко.

Джибути — одно из самых жарких мест на земном шаре, и к тому же здешнюю жару очень тяжело переносить из-за очень высокой влажности воздуха. Днем термометр в тени показывал не менее сорока пяти градусов. Иногда дул ветер, но он был горячий, как ток воздуха от костра. Ночью температура падала всего на 6—7 градусов. Когда солнце находится в зените, в городе не видно ни одной живой души. Только из ворот и парадных подъездов выглядывают белые тюрбаны (головной убор в виде чалмы) сенегальских стрелков, несущих охранную службу в Джибути.

Горожане в это время отсиживаются в домах, где беспрерывно работают электровентиляторы, и пьют воду со льдом, который здесь выдается по карточкам наряду с другими продуктами питания.

При содействии ветеринарного врача нам также ежедневно выдавали большую плиту льда, который мы подкладывали в клетки обезьянам. Кроме того, пришлось по десяти — пятнадцати раз в день поливать животных водой из водопровода. Хотя вода имела температурку не меньше 45°, все же такое купанье несколько охлаждало и освежало наших пленников. Хуже всего переносили жару зеленые мартышки. Некоторые из них, особенно взрослые самцы, перегревались до такой степени, что замертво падали на дно клетки, судорожно подергивая конечностями. Часть таких, тяжело переносивших высокую температуру, животных удалось путем охлаждения льдом вернуть к жизни, но несколько экземпляров погибло. Все же павианы, гелады и преобладающее число мартышек довольно стойко переносили перегрев, однако многие из них подолгу не брали корма и, тяжело дыша, сидели неподвижно, свесив головы. Замечу, что хотя обезьяны — тропические животные, они с трудом переносят сильную жару. На своей родине, в жарких частях Африки и Азии, в полдень, когда температура воздуха становится выше 40°, они прячутся в тени густых тропических лесов. Организм обезьян обладает менее совершенной терморегуляцией, т. е. способностью сохранять и отдавать теплоту, чем организм человека. Особенно плохо переносят они прямые лучи солнца. Поэтому мои затворники больше всего страдали во время переезда с вокзала по городу и при погрузке на пароход, происходившей как раз когда солнце находилось в зените.

Население города весьма интересовалось моими питомцами, но осматривали обезьян главным образом французы, так как сомалийцев во двор ветеринарной больницы не пускали. Несколько французов почти ежедневно приходили в больницу и, подолгу наблюдая обезьян, расспрашивали меня об их нравах и образе жизни.

Особенно часто приходил в гости к моим пленникам молодой инженер, работающий на строительстве порта, месье Ж.

В Джибути ему было очень скучно, он изнывал от жары и мучился от «бурбулей», как называют здесь воспаление потовых желез, имеющее вид сыпи по всему телу и сопровождающееся сильным зудом. Год назад он приехал из Франции, где окончил перед войной высшее учебное заведение. Во время войны Ж. участвовал в движении сопротивления. После войны он не смог получить во Франции работы и вынужден был уехать в колонию.

Я воспользовался пребыванием в Джибути, чтобы посмотреть город. Улицы его почти лишены зелени. Лишь кое-где растут кустарники и деревья, содержание которых обходится недешево, так как их нужно часто поливать.

Преобладающее население города — сомалийцы, данакилийцы, арабы и другие народности Африки. Живет здесь также несколько тысяч европейцев, главным образом французов, занимающих руководящие должности в порту, на железной дороге и в городских учреждениях.

Являясь главным городом Французского Сомали, Джибути охраняется несколькими батальонами сенегальских стрелков. Они помещаются в казармах с обширным двором, откуда по вечерам доносится пение и топот ног солдат, танцующих под звуки барабана. Один из французов говорил нам, что раньше солдат тут было меньше, но в последнее время их количество увеличилось, ибо одно из соседних государств хочет-де вооруженной рукой присоединить Сомали, будто бы когда-то ему принадлежавшее. Француз явно намекал на эфиопские притязания получить выход к морю. Однако вся эта версия о том, что Эфиопия хочет захватить Сомали, — явная провокация. Французские власти усиливают здесь свои силы, вернее всего из боязни десятков тысяч немилосердно порабощенных сомалийцев.

Производстве соломенных корзин для фруктов и «инжиры» (блинов из просяной муки).

Об отношении французов к сомалийцам ярко свидетельствует характерная подробность моего разговора с тем же французом. На мой вопрос, сколько жителей в городе, он ответил:

— Мало, всего три тысячи.

Я удивился и заметил ему, что только в старом порту и на постройке нового порта работает, по крайней мере, тысячи четыре человек.

— Это ведь сомалийцы, а я говорю об европейцах, — ответил мой собеседник. Коренное население этот тупой колонизатор не считал за людей.

Я обнаружил в Джибути ту же картину, что и в Тегеране, Каире и других городах Ближнего Востока и Африки, где мне довелось побывать. Городские учреждения и жилища немногочисленных французов размещались в хороших каменных домах в центре города, тогда как тысячи сомалийцев ютились в лачугах, расположенных на окраинах. Впрочем, их обитатели почти не бывают дома, так как весь день проводят на постройке порта, на погрузочных работах в порту, на железной дороге и соляных приисках, а ночью идут спать на берег Аденского залива, укладываясь друг возле друга длинными рядами на километровом пляже, усеянном мелким песком. Только здесь в ночное время могут они отдохнуть от изнуряющей духоты, царящей днем и ночью в черте города.

Мой переводчик иногда простирал руки вверх и трагическим голосом говорил: «Господи, мучаешь весь день, дай же отдохнуть хоть ночью». Если так плохо чувствовал себя он, полсотни лет проживший в Африке, то что уж можно было сказать обо мне, впервые в жизни попавшем в такой тяжелый климат.

Каждый день рано утром мы ходили купаться в Аденский залив, где вода за ночь немного остывала, и мы могли слегка освежить наши измученные тела. К вечеру же вода нагревалась до 40° и становилась горячей. Переводчик шутил: если солнце еще немного постарается, то в заливе будет суп с рыбой, который, кажется, по-русски называется уха.

По дороге на пляж мы встречали толпы сомалийцев, отдохнувших ночью на берегу и направлявшихся в порт, чтобы заработать несколько десятков ежедневно падающих в цене франков на скудное дневное пропитание. Некоторые из них оставались здесь же на берегу, возле городской бойни, чтобы подобрать выкидываемые оттуда в море внутренности животных.

Дети и старики бродили по берегу залива и высматривали «дары» моря, выброшенные во время прилива: кусочки кораллов и причудливые раковины, которые можно продать за несколько франков пассажирам пароходов, идущих в Европу.

В двух-трех метрах от воды на пляже виднелось огромное количество нор, из которых выглядывали сухопутные крабы песчано-зеленого цвета, величиной с куриное яйцо. Они очень быстро бегают, и мне не удалось поймать ни одного. Попытки вырыть какого-нибудь краба лопатой также не увенчались успехом. Араб, привозивший нам по утрам из залива свежепойманную рыбу и огромных морских крабов, рассказывал, что мясо из ножек сухопутных крабов считается лучшей наживкой при ловле рыбы.

Купающимся в заливе не разрешается отплывать более чем на 200—300 метров от берега за коралловые рифы. По ту сторону рифов глубина больше двух с половиной метров, т. е. достаточная для акул. Однажды француз Ж., с которым я познакомился, встретив нас на пляже, сказал, что в полукилометре от нашего места купанья рыбаки вытащили огромную акулу. Мы пошли посмотреть на нее, но, к сожалению, опоздали: тушу акулы уже увезли на автомашине, а на берегу осталась только ее отрубленная огромная голова с раскрытой пастью. Тут уже собралось человек тридцать. Люди внимательно рассматривали голову этого морского хищника. Пасть акулы была настолько велика, что когда какой-то молодой французский моряк из любопытства сунул в нее свою голову, то его плечи не задевали густых крайних зубов. В толпе раздались возгласы удивления, посыпались насмешки. Любознательный моряк смутился и отошел в сторону. На берегу залива мы не раз видели валяющиеся головы акул, но все они были во много раз меньше, чем эта.

Страдая от убийственной жары и опасаясь за моих обезьян, я с нетерпением ждал парохода. Наконец, пришли радиограмма, что он прибывает в Джибути на следующий день.

На борту парохода

СОВЕТСКИЙ пароход остановился на рейде, потому что новый порт еще не был готов, а в старый могли входить лишь суда с небольшой осадкой. Мы перевезли обезьян в порт на машинах, затем перегрузились на большую железную баржу и при помощи маленького буксира причалили к пароходу. Переводчик провожал меня до последней минуты. Оказывается, еще в 1908 г. он здесь же отправлял и грузил слона и других диких животных, закупленных русской миссией для Московского зоопарка. Когда слона зацепили канатами и стали поднимать на пароход лебедкой, гигант испугался и начал так сильно рваться, что канаты лопнули, и он упал в воду. Не успели люди, стоявшие на борту, протереть глаза от брызг соленой воды, как слон вынырнул и, быстро работая своими неуклюжими ногами, поплыл к берегу. К счастью, в отличие от своих африканских сородичей, которые, как правило, не приручаются, этот слон был довольно ручной, его удалось через два дня поймать и на сей раз без помехи доставить на пароход.

Наша погрузка обошлась без подобных происшествий. Клетки с обезьянами подняли лебедкой и поставили на передней палубе, под брезентовый тент, специально натянутый для экзотических пассажиров. Команда приняла нас радушно. Хотя это был грузовой пароход, мне постарались предоставить самое комфортабельное место. Мои животные привлекли всеобщее внимание; матросы чистили их клетки, носили им воду, боцман провел к клеткам особый шланг от баков с пресной водой. Капитан, улыбаясь, говорил: «Давно плаваю, но первый раз приходится возить таких забавных пассажиров».

Загрохотал подымающийся якорь. Через несколько минут пароход развернется и возьмет направление в открытое море. Я попрощался с переводчиком, поблагодарил его за помощь, пожелал ему счастливо добраться до охотничьего домика на пустынном, глубоком озере, где он постоянно живет. Старый охотник стоял на барже, сняв пробковый шлем, махал им и кричал на прощанье, чтобы тент обязательно поливали водой и чтобы я не унывал, если несколько штук моих питомцев не выдержит перехода через Красное море. «Отход» должен быть обязательно: никто никогда не провозил животных через этот «ад» без потерь.

Я вспомнил, как еще на железной дороге один из администраторов говорил мне, что в августе нельзя провозить животных через Джибути, но что русские люди храбрые и им, может быть, это удастся. Действительно, удалось. Я смотрел, как матросы чистят клетки, поливают тент мощной струей воды из шланга, и чувствовал себя не столько храбрым, сколько счастливым. Самый трудный путь был уже позади, а здесь меня и мой груз окружили таким вниманием, что уж теперь-то едва ли будет «отход».

Мы вышли в открытое море. Слева по борту дул освежающий ветер, и в тени под тентом жара уже не слишком чувствовалась.

Наш пароход — довольно крупное судно. Команду составляли люди в большинстве молодые, но уже прошедшие школу морского дела. Многие были участниками Великой Отечественной войны. Почти у всех было что рассказать о героических эпизодах борьбы нашего торгового флота, перевозившего боеприпасы, продовольствие и воинские части на фронт, с фашистскими рейдерами и подводными лодками. Среди команды оказались и старые морские волки, уже десятки лет плавающие по морям и океанам. Все это был народ веселый, дружный, сжившийся друг с другом. В свободное от вахты время, по вечерам, люди собирались на баке, чтобы потанцевать, «забить козла» в домино, послушать доклад или просто побалагурить, рассказать и послушать «интересную историю».

Старший помощник капитана и боцман, осмотрев, как размещены обезьяны, решили расширить их «жилплощадь». Плотнику дали задание сколотить еще несколько клеток из старых продуктовых ящиков. Через два дня было готово шесть отличных клеток, в которые тут же пересадили часть обезьян. Во время уборки и пересадки некоторым шустрым мартышкам удалось выскочить из своих тесных помещений. Постепенно на палубе из беглецов образовалось целое стадо, штук двадцать. Они прыгали по мачтам, вантам, бортам, трапам и надстройкам. Некоторые из них так освоились, что подходили к людям, брали корм из их рук и залезали через иллюминаторы в каюты. Их игры и стремительные прыжки по бортам парохода вызывали серьезные опасения.

Капитан полушутя говорил «вахтенным, если сорвется кто-нибудь из этих пассажиров, подавать команду «зверь за бортом» и обещал остановить пароход, чтобы выловить шалуна из воды. Ко всеобщему удовольствию, за борт никто не угодил. Только один злой старик-мартышка исчез во время стоянки в одном из портов. Он всегда держался в стороне от образовавшегося стада беглецов, убегал подальше от людей и, забравшись на мачту, производил угрожающие жесты в сторону матросов, убиравших палубу.

В тот день, когда было обнаружено его исчезновение, вахтенный видел его на носу парохода, где свирепый старик, свесившись с борта, внимательно смотрел в воду. Повидимому, он спрыгнул в море, чтобы вплавь добраться до суши. Едва ли это ему удалось, потому что пароход стоял на рейде в километре от берега. Если же мартышка не утонула, выбившись из сил, то ее могли слопать акулы, в изобилии шныряющие в Аденском заливе.

Наш пароход шел не очень быстро, так как после большого рейса с длительными остановками у него выросла изрядная «борода», мешавшая ходу. «Бородой» моряки называют наросты из ракушек, обильно покрывающие днища пароходов, из-за чего время от времени судно приходится ставить в док для очистки.

Жаркое Красное море оказалось не таким уж страшным, так как нас овевал освежающий ветер, но пустынные берега и острова, выжженные солнцем, имели угрюмый и неприветливый вид, и мы не видели там ни признака растительности. Вокруг было безлюдно. Только на некоторых островах в самых высоких местах виднелись башни маяков, свидетельствующие, что и здесь изредка попадается живая душа.

Наконец, мы подошли к Суэцкому каналу и бросили якорь вблизи группы пароходов, ожидавших разрешения на вход в канал. Обычно по Суэцкому каналу можно было проходить без особой задержки. Но на сей раз, в силу военного положения, объявленного Египтом по случаю войны в Палестине, пароходы пропускались караванами по десять — пятнадцать судов сразу, одно следом за другим на расстоянии полукилометра. Прежде чем разрешали пройти канал, производилась тщательная проверка судовых документов.

Караваны одновременно выходили с обоих противоположных концов. Встречались же они и расходились в том месте, где канал проходил через так называемое «Большое горькое озеро».

По дороге мы встретили американский грузовой пароход, который, вопреки правилам, шел в одиночку. Чтобы пропустить встречный караван, он почти впритирку прижался к берегу.

С самолета канал мне больше нравился, чем с парохода. Теперь было видно, что облицовка берегов во многих местах осыпалась, а в тех местах, где она совсем отсутствует, берега обрушились, и песок занес края канала. Здесь копошились сотни полуголых арабов, вручную очищая русло от песка и ремонтируя обвалившуюся облицовку. Навстречу нам и перегоняя нас, по шоссе вдоль канала мчались грузовые и легковые машины, по обочинам дороги арабы ехали верхом на мулах и вели навьюченных верблюдов. Пролетели английские военные самолеты, видимо, поднявшиеся с расположенного где-то здесь вблизи аэродрома. Между пальмовых рощ виднелись белые палатки лагеря английских войск, на низеньком «виллисе» вдоль шоссе промелькнула группа английских офицеров.

Среди официальных цифр о количестве грузов и людей, проследовавших через канал, скрыты сведения о пушках, танках, самолетах и солдатах, отправляемых для убийств и истязаний населения Индонезии, Вьетнама, Малайи, Индии и Индокитая.

Самые различные суда встречались нам в Красном море. Быстроходный белый пассажирский пароход под французским флагом с нарядными пассажирами на палубе, грузовые пароходы разной величины под разными флагами. Вот вдали появилось низенькое судно довольно странной формы. Рассматриваем его вблизи; оказывается, это английское десантное судно с огромной обрезанной кормой. Пришвартовавшись задом к берегу, оно может выбросить из открывающейся кормы сотни людей с полным вооружением.

При входе в Суэцкий канал встретили полугрузового «Египтянина», палуба которого была набита до отказа людьми в убогих белых одеждах с белыми повязками на головах. Лоцман араб, сопровождавший нас по каналу, всмотревшись в пассажиров встречного парохода, замахал руками и что-то прокричал, а затем объяснил нам, что это едут из Порт-Саида мусульмане-паломники из Северной Африки и с Ближнего Востока в порт Джидду, расположенный на восточном побережье Красного моря. Оттуда они автобусом или пешком преодолевают восьмидесятикилометровый знойный путь от Джидды до Мекки, чтобы поклониться святым местам и реликвиям ислама.

Совершив путешествие в Мекку, мусульманин, отдавший все свои собранные годами трудовые сбережения «мутавифу» (лицо, обслуживающее паломников), возвратится домой, получив звание «хаджи» (паломника).

Наш пароход медленно вошел, наконец, в Порт-Саид мимо памятника Лессепсу, организатору и строителю Суэцкого канала.

Остановились на якоре в трехстах метрах от берега. На борту вскоре появился «шипчандлер» (агент, снабжающий суда провиантом). Это — старик-араб, хорошо говорящий по-русски. Он предупредил, что сейчас в Порт-Саиде военное положение по случаю войны с государством Израиль в Палестине. Поэтому пассажирам и командам многих иностранных пароходов выход на берег не разрешен. «Шипчандлер» не скрыл своего удовлетворения. Такая ситуация ему наруку, так как капитаны судов, команда и пассажиры вынуждены производить все закупки через него; заработок его возрос.

В порту у причала и на якорях стояло несколько пароходов, один из них в это время грузился углем из баржи. На сходнях копошились сотни покрытых угольной пылью грузчиков, переносивших на головах корзины с углем с баржи на пароход.

Казалось бы, куда удобнее и быстрее грузить уголь с помощью механизмов! Но при той безудержной эксплоатации, которой подвергают здешнее население империалисты всех мастей, ручной труд — самый дешевый «механизм» в этих странах.

После двухчасовой стоянки в Порт-Саиде мы вышли в Средиземное море. Постепенно город с его минаретами и многоэтажными домами скрылся за горизонтом.

Средиземное море встретило нас спокойно, но через несколько часов разыгралось волнение. Большие волны ударяли в борт парохода, порой захлестывая палубу. Клетки с обезьянами пришлось поднять на горловину трюма и крепить проволокой. Некоторые из моих питомцев плохо переносили качку, сидели со скучным видом, ничего не ели; очевидно, они были подвержены морской болезни, как и многие люди. К счастью, погода вскоре улучшилась. Море успокоилось, на его гладкой поверхности вблизи парохода появились стада резвящихся дельфинов. Завидя их, гелады судорожно цеплялись за сетку, испуганно покрикивали, им вторили павианы, оглашая пароход резкими сигналами опасности. Только мартышки, забившись в глубь клеток, молча сидели, прижавшись друг к другу.

Нередко радист сообщал капитану, что пароход такой-то передает о замеченной в таком-то месте мине. В Средиземном море все еще встречается немало плавающих мин — это последствия войны.

По пути мы встретили нашу китобойную флотилию во главе со «Славой», направляющуюся в Южное полушарие на промысел. Наш капитан оживился — эта встреча напомнила ему о тех временах, когда служил на китобойном судне «Алеут». — Любопытно, — говорил капитан, — что несколько лет я плавал на грузовом пароходе по тем местам, где водились киты, и ни разу их не видел. Но как только пересел на китобойный пароход, я не только видел ежедневно по нескольку штук китов, но и успешно охотился на них, и приходилось удивляться, как я их раньше не замечал.

Слушая капитана, я вспомнил, что, находясь в местах, где водятся кобры, удавы и леопарды, я тоже как-то мало и редко замечал их, очевидно, потому, что все мое внимание поглощали обезьяны.

Мы пересекли Средиземное море, прошли Эгейским морем мимо его многочисленных островов и, наконец, вошли в Дарданельский пролив. Местами он настолько узок, что на обоих берегах отлично видны люди и постройки.

Через Мраморное море, Дарданельский и Босфорский проливы мы шли в сопровождении турецкого лоцмана, маленького, худощавого человека, одетого в новую морскую форму, довольно хорошо объясняющегося по-русски. Когда-то он был капитаном парохода, плавал по Черному морю и бывал в наших портах. По внешности он был больше похож на грека, чем на турка. Я спросил: «Не грек ли вы?» — Он уклончиво ответил: «Все, кто живет в Турции, по национальности турки». Я невольно вспомнил рассказы Мушега, охотника из Аддис-Абебы, о том, как турки «разрешали» армянскую проблему.

Мы проходили Босфор перед заходом солнца, освещавшего последними лучами Стамбул с многочисленными мечетями; над которыми возвышалась Айя-София. Это великолепное здание было построено как христианский собор еще во времена Византии, когда Константинополь принадлежал грекам.

Солнце опускалось все ниже, и город медленно исчезал вдали, покрываясь вечерней мглой.

По выходе из Босфора в Черное море капитан взял прямой курс на Сухуми. Мне надо было торопиться с ловлей «свободных пассажиров», чтобы посадить их в клетки и приготовиться к разгрузке.

В ловле мартышек приняла участие почти вся команда. Мы изготовили и расставили примитивные ловушки повсюду: в подшкиперской, куда на ночь обезьяны прятались от холода, в каютах, куда они залезали, чтобы чем-нибудь поживиться. В машинном отделении одну мартышку поймали попросту за хвост. Только одна беглянка оказалась неуловимой, она не шла ни в какие ловушки и почти весь день проводила на мачте, спускаясь только, когда вблизи не было людей, чтобы подобрать корм, выпавший из клеток, или напиться, вытянув поилку из клетки. Она так и осталась на пароходе, и только из Новороссийска, куда он ушел, высадив нас в Сухуми, в питомник пришла телеграмма: «Зверь пойман, посажен на цепь». Посланный в Новороссийск сотрудник забрал «зверя» и благополучно доставил его в Сухуми.

Была уже осень. В Черном море моим пленникам стало холодно. Клетки с мартышками пришлось внести в подшкиперскую, а павианов и гелад снова покрыть брезентом. В тропиках он защищал обезьян от жгучего солнца, теперь ограждал их от резкого и холодного ветра.

На половине пути в Сухуми мы попали на перелетную дорогу перепелок. Уставшие птицы садились на пароход и забивались под брезент, покрывающий клетки. Но тут они попадали в руки обезьян, которые их ощипывали и убивали. Большинство обезьян не ело перепелок, только один свирепый павиан, получивший в свое время кличку «Ноздрев», и несколько мартышек с жадностью съедали пойманных птиц.

Поздно вечером 23 октября 1948 г. «справа по борту», как об этом объявил дежурный матрос, показались огни Сухуми.

Во время нашего длительного морского перехода мы нерегулярно читали газеты, получая их от случая к случаю со встречных пароходов. Слушая же радио, мы, повидимому, пропустили сообщение о пуске Сухумской гидроэлектростанции. Поэтому я не узнал города. Вместо обычных редко мерцающих огоньков, над Сухуми стояло зарево от сливающихся в огненное море ярких точек. Чуть ниже светлого края зарева мерцал Сухумский маяк.

Капитан отдавал команды, выравнивая курс парохода: «Право руля!» — «Есть право руля», — слышен ответ рулевого. «Так держать!» — «Есть так держать». Через час, показавшийся мне вечностью, пароход тихо причалил, ориентируясь на световые сигналы с пристани.

Несмотря на поздний час, на причале было много народу: сотрудники медико-биологической станции встречали меня и моих пленников. Мое восьмимесячное путешествие благополучно закончилось.

Новые обезьяны в Сухумском питомнике

ВПЕРВЫЕ за время существования питомника низшие обезьяны прибыли к нам непосредственно из их родных мест. В ожидании новых питомцев сотрудники биологической станции подготовили для них помещения в лучшем доме, разработали план медицинского обследования и лечения на случай, если окажутся больные. Конечно, длительный переезд, новые условия — вое это не могло не сказаться. В дороге мне не всегда удавалось приобретать в достаточном количестве свежие овощи и фрукты, поэтому у части обезьян появились признаки цынги. Все животные во время ожидания отправки и в пути неизбежно общались с людьми, поэтому могли быть обезьяны, заболевшие туберкулезом. Наконец, не исключена была возможность завоза из тропической страны заболеваний, неизвестных у нас. Поэтому наши новые питомцы были изолированы от старых и от людей. Обслуживающий персонал придерживался всех порядков, установленных для изоляторов. Новоприбывших подвергали тщательным обследованиям, несколько обезьян, подозрительных на туберкулез, пришлось отделить от других. Однако преобладающее количество моих подопечных оказалось здоровым. Благодаря хорошему уходу и питанию на новом месте они быстро набирали в весе, шерсть их становилась гладкой и блестящей.

Однако всем обезьянам предстояло тяжелое испытание — приспособиться к новому климату. Зима 1949 г. не способствовала этому. Уже через два месяца после нашего прибытия выпал снег, он лежал почти месяц, потом сошел, но через-несколько дней снова выпал и окончательно растаял только в марте. По ночам температура в течение почти трех месяцев держалась от нуля до трех, а нередко и до шести градусов холода. Такая длительная и холодная зима была в Сухуми впервые со времени организации питомника. Поэтому пришлось держать в теплом доме, всячески охраняя от сквозняков и охлаждения, не только новых питомцев, но и часть обезьян, уже легко переносивших сухумскую зиму, привыкших находиться в открытых вольерах. Лишь обезьян, родившихся и выросших в питомнике, мы оставили на воздухе. Прячась, на ночь в легкие дощатые домики, они днем выходили, бегали по снегу и, как видно, не страдали от холода.

Весной значительную часть новых обезьян выпустили в вольеру с кустарниками и деревьями, где они должны были остаться до наступления холодов. Затем, на следующую зиму, наиболее крепкие останутся в вольере, а остальных уберут в дома, чтобы весной снова выпустить их на вольный воздух. Так постепенно, в течение нескольких лет, они привыкнут к новому для них климату.

Уже через пять месяцев после приезда в Сухуми одна из зеленых мартышек принесла детеныша, а через некоторое время родила и другая. Маленькие обезьянки цепко держались за своих матерей, бойко прыгавших по веткам акаций, не боясь их колючек, как всего несколько месяцев тому назад они прыгали по колючим мимозам у себя на родине.

Стадо павианов гамадрилов в вольере Сухумской медико-биологической станции (зима 1948/49 г.).

Стадо павианов гамадрилов в вольере Сухумской медико-биологической станции (зима 1948/49 г.).

Хуже обстояло дело с павианами и геладами. Две самки павиана родили мертвых детенышей, а у гелады беременность прервалась. Повидимому, эти не могли так быстро приспособиться к новым условиям. Вообще, наш опыт предыдущих лет показал, что акклиматизация дается обезьянам не легко. Не забудем, что обезьяны попали в совершенно новую обстановку. С высоты 2000—3000 метров над уровнем моря их привезли к самому морю, качество и характер пищи резко изменились. Привыкшие к ничем не ограниченной подвижности, обезьяны попали в клетки и вольеры. Играет немалую роль, также изменение окружающей температуры, влажности воздуха и т. п. Однако мы уже знали, что и при этих условиях акклиматизация обезьян вполне возможна. Несомненно, что через один-два года новые обезьяны будут так же хорошо размножаться, как и давно живущие или родившиеся и выросшие в питомнике. Преобладающее большинство привезенных обезьян — молодняк, еще не достигший половой зрелости. Через один-два года они приспособятся к нашим условиям, а к тому времени придет и пора размножаться..

Стадо зеленых мартышек — двенадцать самок и два самца — живет сейчас вместе с шестью подростками геладами в обширной вольере, заросшей большими акациями и другими деревьями. Гелады и мартышки в природе не встречаются друг с другом, так как они обитают в разных местах, а здесь им пришлось поселиться на одной территории. Пока что дело обходится без столкновений, правда, мартышки избегают встреч с геладами. Замечу кстати, что обезьяны разных видов, особенно молодняк, обычно уживаются мирно, даже в тесных помещениях. Серьезные осложнения могут возникать между самцами, тут надо быть на-чеку.

Значительная часть мартышек, за исключением выпущенных в вольеру, уже стала объектом различных опытов по микробиологии, эпидемиологии, физиологии и других исследований.

Товарищи по работе не переставали расспрашивать меня о природе Эфиопии и ее людях. Я охотно рассказывал о своих впечатлениях и с удовольствием вспоминал о моих помощниках — приветливых эфиопах, приглашавших меня снова приехать к ним, чтобы ловить «дженжеро».