/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary, / Series: Афродита

Скандалы

Люсьен Гольдберг

Нелепо погибает самая язвительная ведущая колонки светских новостей крупнейшей нью-йоркской газеты. Кто унаследует трон профессиональной сплетницы? Ее талантливая помощница, интуитивно чувствующая грядущие скандалы, или соблазнительная крошка, для которой не существует преград в достижении поставленной цели?

1995 ruen ИланЕ.Полоцк68249a2c-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Lucianne Goldberg Peaple Will Talk en Roland FB Editor v2.0 11 April 2009 OCR Larisa_F 82b17b06-77cf-102c-8f2e-edc40df1930e 1.0 Скандалы Вагриус Москва 1995 5-7027-0189-5

Люсьен Гольдберг

Скандалы

Посвящается Доминику Данну, тому, кем гордится нация, герою светской хроники и обожаемому другу

ПРОЛОГ

Лолли Пайнс вела колонку светской хроники. Ее материалы шесть раз в неделю появлялись в бульварной газете „Нью-Йорк Курьер", миллионные тиражи которой газетный синдикат распространял по всему миру.

Многие литературные критики, а также телеобозреватели считали ее вздорной посредственностью. Другие превозносили ее уникальный талант. Но, в сущности, даже почитатели Лолли Пайнс не могли положа руку на сердце сказать, что испытывают к ней искреннюю симпатию. Впрочем, как недоброжелатели, так и почитатели Лолли побаивались ее причуд, капризов и влияния, не желая терять расположения журналистки и миллионов ее поклонников.

К шестидесяти годам Лолли Пайнс, которая была чуть выше полутора метров, сохранила почти ту же фигуру, что и в четырнадцать лет. Как многие миниатюрные женщины, делавшие карьеру в пятидесятые – шестидесятые годы, Лолли ревниво оберегала от чужих глаз свою личную жизнь и профессиональные секреты. Лицо Лолли кто-то однажды мягко назвал „характерным", но эта маленькая смуглая женщина заслужила право гордиться своей внешностью. Она никогда не старалась быть хорошенькой в общепринятом смысле этого слова.

Влияние Лолли распространялось не только из офиса „Курьера" в деловой части города, но также из пентхауса номер 3 в Баррингтоне возле западной части Центрального парка, где она снимала квартиру.

В своей огромной старой квартире она любила все: и восемнадцать больших комнат, и даже царящий в них несусветный беспорядок. Родители Лолли потеряли все, что у них было, когда в 1939 году им пришлось бежать из родной Венгрии с восьмилетней дочерью. С тех пор они не хотели расстаться ни с чем из того, что приобрели, начав новую жизнь в Америке.

После смерти родителей Лолли оставила все, как было при них. Поэтому два нижних этажа походили на склад старой мебели. Кроме того, здесь хранились фотографии, кипы газет и журналов, ящики, в которых можно было найти все, что угодно, от вязания покойной матери Лолли и коллекции трубок ее отца до дешевеньких сувениров, отмечавших продвижение самой Лолли по службе. Этими безделушками она очень дорожила.

Но самым главным для Лолли был третий этаж с тремя маленькими комнатами, заставленными от пола до потолка шкафами с картотечными ящиками, в которых хранились вырезки и журнальные статьи. Их Лолли собирала с начала своей карьеры в ныне исчезнувшем „Геральд трибюн".

Вскоре после смерти отца она отвела под кабинет самую большую комнату в дальнем конце холла. Ее стеклянный потолок поднимался к острому шпилю в северо-восточной части здания. Крыша являла собой некую причуду архитектурного стиля девятнадцатого столетия: четыре стеклянные панели с каркасом из тяжелых металлических балок придавали ей пирамидальную форму. Мыть стекло было невозможно, так что на его поверхности годами скапливался птичий помет. Поэтому даже по ночам свет, проникавший в комнату, казался голубовато-зеленым.

Стол Лолли стоял у стены под карнизом. Уже много лет она не видела его убранным, но все собиралась навести на нем порядок, отремонтировать квартиру, заняться скопившимися вещами – в свое время, когда-нибудь.

Когда мир обретет стабильность.

Утром в пятницу, которая выпала на уик-энд Дня труда, Лолли, как обычно, проснулась еще до рассвета. Первым делом ей предстояло закончить свою статью, чтобы пораньше освободиться. Ровно в полдень явится ее давний друг Абнер Хун, прибывший сюда с визитом; с ним они отправятся в Хэмптон, где будет блистательный старт уик-энда. Он состоится при любой погоде у известного банкира Джордана Гарна и его жены, известной модельерши Титы Мандраки.

Она закончила работу к одиннадцати. Воскресная колонка должна быть особенно острой, чтобы привлечь к себе пристальное внимание во время этого праздничного уик-энда лета 1992 года.

Когда последняя страница выползла из принтера, она перечитала статью и улыбнулась. В четверг ей удалось наконец взять по телефону интервью у Кико Рама, телезвезды серии „Бульвар Уилшир", имевшей высокий рейтинг у зрителей.

Вот уже несколько месяцев в кругах, связанных с индустрией развлечений, ходили туманные и противоречивые слухи об этом двадцатилетнем актере со светло-зелеными глазами и густыми черными ресницами. Поговаривали, будто Рам обвиняет родителей в растрате тех денег, которые он, как несовершеннолетний, был вынужден отдавать им. В начале недели тяжба негласно завершилась за закрытыми дверями суда. Одной только Лолли удалось разузнать все подробности, и теперь она располагала достаточно пикантной информацией для воскресной колонки.

До разговора с Лолли Рам, кумир девчонок, никогда публично не высказывался обо всем этом. Чтобы услышать эту историю, она пообещала агенту этого мальчишки написать благожелательную статью и изложить это запутанное дело, строго придерживаясь версии самого актера. Такой ценой Лолли добилась того, что имя красавчика Кико Рама появится в средствах массовой информации наряду с именами Вуди, Миа и Мэрфи Брауна.

Теперь, независимо от того, подтвердятся ли полученные ею сведения, авторы других публикаций будут ссылаться на полученный ею эксклюзив. Как бы ни относились к ней лично, но, если речь идет о быстром получении информации из первых рук, способности Лолли Пайнс не подвергаются сомнению, ибо тут ей нет равных.

Немало влиятельных лиц из избранного круга Лолли Пайнс будут этим вечером на приеме в Хэмптоне. Лолли входила в число тех приглашенных, кому предложили остаться погостить в доме. Значит, в субботу вечером, когда первое воскресное издание „Курьера" появится на улицах, наверняка Лолли, а не Тита Гарн, художник-модельер, зарабатывающая два миллиона, станет звездой уик-энда.

После сенсационного брака с миллиардером Джорданом Гарном, заключенного несколько лет назад, Тита давно не появлялась в свете. То, что Джордан раньше был женат на дочери Титы, отнюдь не улучшило репутацию этой дамы.

Лолли уже складывала вещи, когда позвонил ее редактор и сообщил ей, что сегодня рано утром Кико Рам, находясь под воздействием пилюль фенциклидина, сбросил девушку с балкона третьего этажа мотеля „Ренессанс" в центре Санта-Моники. „Курьер" обладает исключительным правом на публикацию материала об этом происшествии, для чего предоставляется первая полоса воскресного номера. Эксклюзивным интервью с Кико придется пожертвовать, и за день Лолли должна написать новую статью для вечернего выпуска.

В долю секунды уик-энд в доме Гарна потерял для Лолли всякую привлекательность. Позвонив Абнеру, она устало сказала, что их планы меняются. К сожалению, она на весь день отпустила свою помощницу.

Когда она поднялась в кабинет, головная боль, начавшаяся со звонком редактора, стала нестерпимой. Стараясь не замечать ее, Лолли расположилась за столом, включила компьютер и уставилась на экран. Когда он засветился, Лолли болезненно сощурилась.

Все равно придется смотреть на экран. Может, надеть темные очки, подумала Лолли, тогда, должно быть, ей удастся поработать. Вспомнив, что где-то на полке стоит коробка, в которой, возможно, окажутся и очки, она принялась искать их, пока не обнаружила красный лакированный ящичек под пыльным, марципанового цвета бюстом Ким Бессинджер в натуральную величину, изготовленным для презентации какого-то фильма.

Лолли стоило такого труда приподнять увесистый торс Ким Бессинджер и высвободить ящичек, что она, потеряв равновесие, поняла, что падает. Испугавшись, она инстинктивно ухватилась за край полки, та покачнулась, и на Лолли рухнул бюст. Она успела заметить устремленные на нее сладко прищуренные невидящие глаза Ким, когда полка отделилась от облупившейся штукатурки стены.

1

Когда Кик Батлер рысцой промчалась между колоннами вестибюля здания в Баррингтоне, лифтер Майк улыбнулся ей. Влетев в кабину, она прислонилась к стенке и перевела дух.

– Привет, Майк, – сказала она и, выпятив нижнюю губу, подула на влажную челку. Казалось, что даже в самый дикий зной двадцативосьмилетняя Кик с ее свежим веснушчатым лицом и короткими рыжими волосами источает прохладу.

Майк, стоявший спиной к Кик, заметил:

– Жарковато, чтобы так бегать, подружка.

– Ничего не поделаешь, – отозвалась она, – вечная суета: то туда, то сюда, какие-то встречи. У помощницы всемирно известной журналистки, ведущей отдел светской хроники, нет ни минуты покоя.

– Ясно, ясно, – мрачно сказал Майк. – Не знаю, сколько она тебе платит, малышка, но, посули мне стопроцентный выигрыш в лотерее „Выбери четыре", я и то не поменялся бы с тобой местами.

– Ну, работать с ней не так уж плохо, – возразила Кик, пожав плечами. Впрочем, она не особенно горячо защищала свою патронессу. Она знала, что служащие не слишком расположены к Лолли, всегда полагавшей, что ее рождественская статья, где она поименно поминала всю обслугу дома, вполне заменяет этим маленьким людям праздничный подарок. Однако Кик не считала необходимым сообщать Лолли, что думают эти люди об ее „подарках", поскольку та не слишком щедро оплачивала ее услуги.

– Приехали, – сказал Майк, когда лифт остановился на верхнем этаже.

– Спасибо, Майк. – Выйдя на площадку, Кик порылась в поисках ключей и вытащила из заднего кармана длинный шнурок от ботинок, который приспособила вместо цепочки.

Постепенно открывая один за другим четыре замка системы „Сегал" в квартире Лолли, Кик слышала, как опускается лифт. Потом она отперла еще одну дверь: когда Лолли предложила ей эту работу, Кик соблазнилась приманкой в виде комнаты и питания. Кик понимала, что попадет в круглосуточное рабство, но сейчас ей было необходимо жилье.

Задержавшись в длинной галерее, Кик прислушалась. Иногда днем она слышала, как на третьем этаже Лолли что-то кричит в трубку. Но сегодня единственным звуком было тиканье часов в высоком футляре на площадке первого этажа. Может, Лолли уже отбыла в Хэмптон с Абнером Хуном? Было уже около двух часов, а Лолли всегда предпочитала уезжать пораньше.

Спальня Кик находилась у лестницы на втором этаже, и окна ее выходили на Центральный парк.

Высунувшись из правого окна, можно было увидеть ногу одной из двух каменных статуй на внешнем карнизе. Кик называла эти уродливые создания Тельмой и Луизой. Из окна она видела Тельму. Когда она перебралась в эти апартаменты, чтобы работать у Лолли ассистенткой и „прислугой за все", первые несколько недель Тельма казалась ей химерой-стражницей, подсматривающей за ней. И по ночам Кик рассказывала именно Тельме о бедах, преследовавших ее до того, как она оказалась у Лолли. На первых порах ей не верилось, что эта боль когда-нибудь оставит ее.

Кик знала, не будь она в таком состоянии, чуть ли не на грани помешательства, она бы ни за что не согласилась перебраться в этот зловещий старый дом. Впрочем, теперь Кик была рада, что оказалась здесь.

За год, который она провела у Лолли, Кик ощутила, что чему-то научилась, почти безотлучно находясь рядом с такой профессионалкой. Теперь она разобралась, что к чему, поняла, как и отчего туманные слухи, попав в печать, производят такое ошеломляющее впечатление. На первых порах ее терзали сомнения; собирать сплетни не казалось ей настоящим делом, а Кик считала себя опытной журналисткой. Но со временем она убедилась, какое влияние на людей во всем мире оказывают колонки Лолли. Тогда, изменив свою точку зрения, Кик стала предоставлять в распоряжение Лолли едва ли не самые ценные материалы, которые они в шутку называли „списком Кик".

В детстве Кик нравилось делать разнообразные записи. Она много путешествовала с бабушкой и за эти годы составила огромный список имен и телефонов сотен людей, с которыми знакомилась легко и без всяких условностей: швейцаров лучших отелей, барменов сверхмодных клубов, метрдотелей в ресторанах, не меньше чем трехзвездных, модных парикмахерш и фотографов, водителей лимузинов, которые возили знаменитостей не только в Нью-Йорке, но и, к удивлению Лолли, в Лондоне, Париже, Риме. Она знала все таверны, где толклась золотая молодежь. В этом подпольном мире знали подноготную каждого, о ком стоило упомянуть в прессе. За годы работы Лолли обзавелась своим списком нужных людей. Конечно, она с ним основательно запоздала, да и вообще не в ее правилах было проявлять интерес к тем, кого Лолли считала „пустым местом".

Поймав себя на том, что все чаще прибегает к списку Кик, чтобы сэкономить на взятках или выйти на чей-то след, Лолли спросила, как возник список. Кик пожала плечами и, улыбнувшись, ответила, что ее всегда интересовали люди и она коллекционирует их. Жизнь казалась Кик нескончаемой игрой „Соедини точку с точкой". Подозревая, что каждый что-то знает или с кем-то знаком, она считала нелишним иметь под рукой список, указывающий, кто есть кто.

Кик вытащила чистую белую футболку из ящика комода и, натянув ее, решила отправиться в кабинет и привести в порядок свой стол. Поскольку Лолли нет на месте, она может позволить себе слушать во время работы свою любимую станцию, передающую рок-музыку. Кик двинулась вверх по лестнице, где хранились странные и никому не нужные предметы, присланные Лолли теми, кто надеялся, что она упомянет о них в своих колонках.

В кабинете зазвонил телефон. Не успела Кик подойти, как включился автоответчик. Она услышала хрипловатый голос знаменитого юриста Ирвинга Форбраца. Он сказал, что у него есть потрясающая новость, но он вот-вот покидает свои апартаменты в „Трамп-Тауэр" и с ним не удастся связаться, пока он не доберется до Лос-Анджелеса.

Вдруг Кик застыла как вкопанная, не дослушав последних слов и в ужасе вытаращив глаза.

На полу перед своим столом лежала распростертая Лолли. Плечо ее придавили остатки бюста Ким Бессинджер. Вокруг Лолли валялись груды обломков. Похоже было, что на нее рухнула полка.

За пределами бетонных лабиринтов нью-йоркской подземки Кик никогда не видела мертвых, но, едва бросив взгляд на Лолли, тотчас поняла, что ей уже не подняться.

Она опустилась на колени рядом с ее телом. В синеватом свете, струящемся из-под купола, Кик увидела вздувшийся красноватый порез, пересекавший левый глаз Лолли. Одна из накладных ресниц отклеилась.

Кик до боли стиснула зубы. Протянув руку, она осторожно водрузила ресницу на место, затем коснулась щеки Лолли. Холодная, она напоминала автомобильную камеру.

Даже при этом свете Кик заметила застывшее на лице Лолли выражение изумления и растерянности. От ужаса одиночества и этого синеватого света Кик прошиб холодный пот. Ее отношения с Лолли были чисто профессиональными, вполне корректными, но суховатыми и лишенными сантиментов. Кик почувствовала смущение и неловкость, прикоснувшись к беспомощному, обмякшему телу Лолли.

Ее передернуло. Она встала, не отводя глаз от тела. Лолли лежала на спине, нога к ноге. Носки туфель-лодочек смотрели прямо вверх, как башмаки мертвой колдуньи в „Волшебнике страны Оз".

Кик охватила дрожь. Потрясенная до глубины души, она добралась до дивана с выпирающими пружинами и подняла вытертую соболью шубку, которую швырнула туда Лолли. Несколько лет назад ее преподнес Лолли какой-то важный гусь из „Метро-Голдвин-Мейер", то ли надеясь, что журналистка упомянет о нем в своей колонке, то ли желая избавиться от шубки.

Шубка вытерлась, мездра стала жесткой, а мех на воротнике выцвел там, где соприкасался с крашеными волосами Лолли Пайнс. Один рукав немного распоролся по шву.

Бедняжка, подумала Кик, опускаясь на пол. Надо привести все в порядок.

Она осторожно убрала обломки бюста Ким Бессинджер, сложив их в стороне, потом аккуратно прикрыла Лолли шубкой, подсунув рукава под тело.

Лолли, которая никогда не покидала дома, не одевшись и не подкрасившись на манер Джоан Кроуфорд, сейчас привела бы в ужас любого.

Кик необходимо было все обдумать. Откинув в сторону номер „Верайети", который оказался под шубкой, она села.

Кажется, у Лолли нет родни, которой следовало бы позвонить, но у нее есть поверенный. Ирвинг Форбрац годился только для торжественных случаев; Кик терпеть его не могла. Но он ведал всеми делами и налоговыми отчислениями Лолли, и она нередко упоминала его в своей колонке. Несомненно, он знает, как поступать в таких случаях. Но какой от него толк, если он уже в самолете?

Она отчаянно хотела, чтобы с ней возле тела был кто-нибудь серьезный, сведущий в таких делах, способный взять на себя ответственность за все это. Наверное, ей нужно позвонить в газету. Она уткнулась лицом в колени.

– Пожалуйста, Боже, – зашептала она, крестясь, чего не делала после окончания средней школы. – Я этого не хотела. Честное слово, в глубине души я лишь надеялась отдохнуть от нее, но никогда, никогда, никогда не думала, что она может умереть.

И тут прорезался тихий ехидный голосок: Кик не слышала его с того дня, когда он посоветовал ей пойти на работу к Лолли.

Прозвучав в первый раз, этот голос порекомендовал ей бросить женатого профессора, с которым у нее был стойкий любовный роман. Слово „стойкий" означало, что они занимались любовью лишь стоя: в пустой кладовке заброшенного холла, а однажды у капота его маленького „фольксвагена", в темноте на стоянке у стадиона. Голос обитал в недрах ее сознания и всегда раздавался в критические минуты. Именно этот голос заставил ее отправиться к редактору газеты в Спрингфилде и потребовать, чтобы под написанным ею материалом крупными буквами значилась ее фамилия. Голос предупредил Кик буквально за минуту до того, как ее угораздило влюбиться в человека, который чуть не разрушил ее карьеру и не разбил сердце; подчинившись ему, она исчезла с глаз людских и обрекла себя на изгнание.

И вот теперь, испытывая безмерное чувство вины, она вновь услышала этот голос. Проведя несколько месяцев бок о бок с Лолли, усвоив все ее ухищрения, Кик стала мечтать, что когда-нибудь ей разрешат вести свою собственную колонку. Ведь она профессиональный опытный журналист. Все чаще и чаще Лолли использовала для своих статей информацию, почерпнутую из списков Кик. Порой по ночам она шепталась с безгласной Тельмой и размышляла о том, как развернутся события, если Лолли исчезнет со сцены.

– Я этого не хотела, – снова заплакала она. – В самом деле, я никогда не хотела, чтобы такое случилось.

Тихий ехидный голосок спросил:

– Ты уверена?

2

Джо Стоун, главный редактор „Нью-Йорк Курьер", уселся на продавленный диван. Он поискал глазами простыню, чтобы прикрыться, ибо кондиционер, стоящий в ногах кровати, подавал холодный воздух. Это, пожалуй, было единственное работающее приспособление в квартире Бэби Байер на нижнем этаже, поскольку она служила ей не столько домом, сколько местом для ночлега.

Как он и предполагал, простыни не оказалось. Ее редко удавалось обнаружить на постели Бэби.

Обнаженная женщина рядом с ним раздраженно потерлась лицом о жесткое стеганое одеяло и застонала.

Джо посмотрел через плечо, спит ли она. Если ему повезет, он успеет принять душ и одеться до того, как она проснется.

Бэби стала сводить его с ума, едва только он появился в газете два года назад. Тогда он был женат на Бэт, но та все определеннее давала ему понять, что для нее нет смысла бросать работу в Вашингтоне и перебираться к Джо в Нью-Йорк. Но и теперь, когда он решил развестись с Бэт, Бэби все еще сводила его с ума. Стоило только бросить взгляд на Бэби Байер, как у любого мужчины начинали играть гормоны. Ее хотелось или как следует оттрахать, или задушить. Проблема в том, что Джо, как правило, хотел и того, и другого.

Он прокрался в ванную, не разбудив ее, и тихонько прикрыл за собой дверь. Телефон на стене рядом с аптечкой напомнил ему, что он должен позвонить Лолли и проверить, как дела с ее колонкой. Заметки не было на его столе, когда он отправлялся к Бэби. Если он будет медлить и дальше, на него обрушится масса проблем, а решать их придется ему самому.

О, черт, ведь Сэм знает, где он. Добрый старый Сэм. Единственный человек из отдела репортажа, да и во всей газете, с которым он мог поделиться этой историей с Бэби, а ведь она тянется вот уже два месяца. Бэби считала, что ее непосредственная начальница Петра Вимс, редактор полосы „Виноградинка", что-то подозревает, но Бэби никогда не утруждала себя доказательствами. Тем не менее все старались не нарушать правил, установленных владельцем и председателем совета директоров компании „Курьер Паблишинг" Таннером Дайсоном.

Джо вздрогнул, услышав телефонный звонок, тотчас схватил трубку, отошел в дальний угол просторной старой ванной и только тогда пробормотал:

– Алло.

– Джо? Это Сэм. Прости, что... беспокою тебя. У нас проблема.

– О, черт побери! В чем дело?

– Лолли Пайнс умерла.

Джо опустился на крышку стульчака.

– Что? – изумленно переспросил он. – Я же только говорил с ней утром. Она была в порядке. Господи Иисусе, Сэм. Проклятье, что же случилось?

– Она погибла в своей квартире. Я еще не знаю подробностей. Звонила ее помощница. Мы только что послали туда машину.

Джо Стоун встал и прижал телефон плечом к уху, благодаря Бога за то, что может расхаживать по просторной ванной.

– Вы уже звонили старику?

– Еще нет. Дайсон уехал к себе на ранчо. Сомневаюсь, что следует нарушать отдых издателя, если только никто не выстрелит в Президента.

– Ну, эта ситуация не многим лучше. Так что, пожалуй, позвони ему, пока он не узнал об этом из других источников.

– Не напишешь ли несколько слов для некролога, если вдруг я с ним не свяжусь?

– Попытайся первым делом найти Таннера, – сказал Джо, обдумывая все это на ходу. – Что с ее статьей? Только не говори мне, что она не успела ее написать.

Сэм выразительно помолчал, потом ответил:

– Она ее не написала.

– Проклятье! – взорвался Стоун. – Она же знала, что мне нужна эта чертова статья к четырем. Что же мне теперь делать?

– Ты на редкость отзывчив, – саркастически заметил Сэм. – Кажется, смерть вполне уважительная причина. Впрочем, можешь вынести ей выговор за срыв материала.

– Мда... Что ж, Лолли скончалась, а мы с тобой живы, Сэм, – философски произнес Джо.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что у Лолли больше нет никаких проблем, а у нас они есть, – устало отозвался Джо. – Похоже, что с этой колонкой нам придется расстаться.

Вешая трубку, Джо пнул ногой табурет на колесиках, и он загремел по кафельному полу.

Из-за двери послышался детский голосок Бэби: она всегда говорила им, когда чего-то хотела.

– Джо... ох... ох. Скорее, ми-и-илый. Мне ужасно хочется...

О, Господи, только не это, подумал Джо, закрывая глаза.

– ...сделать пипи.

– Вот дерьмо, – прошипел он сквозь зубы. – Секундочку, Бэби. Я только что закончил разговор. Потерпи немного.

Встав над унитазом, Джо помочился, стараясь делать это по возможности шумно, чтобы заглушить голос Бэби. Похоже, что она приникла к дверной щели.

Покончив со своими делами, Джо открыл дверь.

– Отливай, Бэби, – бросил он. – Я ухожу.

– Но ведь ты мог воспользоваться телефоном и на кухне, – фыркнула она, проскользнув мимо него.

Рухнув на диван, Джо поискал на ночном столике сигареты. Мятая пачка лежала в лужице вина: рядом с ней в беспорядке, свойственном Бэби, валялись флакончики лака для ногтей, наушники, журналы „Космополитен", сережки и браслеты.

Он вытащил последнюю сигарету из пачки, начатой после завтрака. „Господи, – подумал он, – закуривая: целая пачка, три бутылки содовой и две вина – и все это после ленча. С ума сойти".

Взглянув на часы, он прикинул, что они занимались любовью не меньше трех раз, после того как, закончив ленч, оказались в этой квартире. Во всяком случае, три раза он кончил, а как Бэби, не знал. На людях она вела себя так, словно ей вечно не хватало. Она всегда со всеми заигрывала, то вскидывая брови, то опуская ресницы. О чем бы ни заходил разговор, Бэби неизменно сводила его к сексу.

В ресторане Бэби всегда наклонялась и укладывала свою внушительную грудь на край стола. Из всех, кого он знал, только Бэби могла пальцами ноги расстегнуть ему молнию на брюках.

За то недолгое время, что он спал с Бэби, Джо так и не понял, в самом деле она обожает заниматься сексом или, пуская в ход разные уловки, умело изображает страсть, а при этом отлично владеет собой. Она позволяла себе в постели любые непристойные выражения, и все сходило ей с рук, ибо его они возбуждали так же, как и ее.

Даже на первых порах, когда она изображала оргазм, орала, металась и чуть не лезла на стенку, он подозревал, что она притворяется. Конечно, она любила предварительные любовные игры, когда в ход идут язык, губы и пальцы. Тут он был мастером и изо всех сил старался доставить ей удовольствие. Но какое-то шестое чувство подсказывало ему, что, едва он входил в нее, она остывала, хотя изображала стоны, скрежетала зубами и закидывала ноги ему на плечи. Убедившись, что он получил свое, она обычно вскакивала с постели и бежала в туалет, на кухню или, что хуже всего, возвращалась в ту же секунду к какой-нибудь истории, которую он заставил ее прервать на полуслове.

Взбив тощую подушку у себя за спиной, он еще раз крепко затянулся.

Его жизнь совершенно вышла из-под контроля. Он это понимал. Его коллеги в газете тоже замечали это, как и его друзья. Даже бывшая жена, с которой Джо заключил временное вооруженное перемирие, знала это.

Бэт недавно приезжала из Вашингтона, и они вместе пообедали. Бросив лишь один взгляд на него, некогда считавшегося душой компании, она спросила:

– Что, черт побери, с тобой случилось?

Мог ли он рассказать ей об этом? Мог ли объяснить, что его бледность и помятый вид вызваны душевной смутой? Он тосковал о доступном, но очень ценном: о пунктуальности, чистых носках, твердом слове. Все это ушло из его жизни. Осталось лишь возбуждение, напряжение и эротические интерлюдии. Но поэзия духа и нежность исчезли.

Сразу же после развода, когда он погрузился в хаос, тяга к Бэби стала неодолимой. Но, черт побери, Бэби Байер не только не решила его проблем, но и сама оказалась проблемой. Он совсем выбился из колеи, не устояв перед ее кокетством и начав спать с ней.

Повернувшись на бок, он бросил сигарету в пепельницу и увидел, как Бэби выскользнула из ванной, протанцевала по ковру и скрылась на кухне.

Волосы на лобке покрывали у нее всю нижнюю часть живота, доходя чуть ли не до пупка. Они были темными и жесткими, тогда как взлохмаченная голова отливала рыжиной. Впрочем, через неделю Бэби превратится в платиновую блондинку или в жгучую брюнетку. В сравнении с тонкой талией ее ягодицы казались большими, бедра – широкими, а ноги – мускулистыми. Верхняя часть тела была более пропорциональна: покатые сильные плечи и высокая крепкая грудь. Такой профиль, как у нее, мог бы изобразить на поздравительной открытке очаровательный четырехлетний малыш. Анфас у нее была довольно симпатичная мордашка с широко расставленными фиалковыми глазами, однако уголки рта, изогнутого, как лук Купидона, показывали, что она способна впадать в гнев. Из-за ее инфантильной внешности весьма сообразительной Бэби постоянно приходилось бороться за то, чтобы к ней относились серьезно. Кое-кто к ней так и относился. Единственной особенностью Бэби, которая привлекала внимание Джо, было то, что находилось у нее между ног. Он заметил также, что она способна причинять боль тем, кто ей возражает. И то и другое внушало ему опасения, отчасти даже страх.

Но все эти проблемы отступили перед тем, что сообщил ему Сэм о Лолли. Он понимал, что, узнав об этом, Таннер Дайсон тотчас начнет разыскивать его.

Именно Дайсон предложил Лолли два года назад умопомрачительный контракт, чтобы удержать ее, и с того самого дня начал использовать ее колонку в своих целях; самым вопиющим было то, что Лолли предстояло создать привлекательный имидж его второй жене Джорджине, красивой блондинке, в прошлом сотруднице журнала „Восхитительная пища".

Конечно же, за Дайсоном останется последнее слово, когда придется решать, кто займет место Лолли, что вызовет массу проблем. Джо понял это в ту же минуту, как услышал о ее смерти.

Речь пойдет не о том, чтобы привлечь в „Курьер" журналистку с именем. Они все наперечет: у Лиз Смит солидный контракт с „Нью-Йорк Ньюсдей", Билли Норвич блаженствует в „Нью-Йорк Пост", заполучив такую звезду, как Синди Адамс. Есть возможность перетащить Ричарда Джонсона из „Дейли Ньюс", но Дайсону придется тогда выкладывать деньги, которые запросит Джонсон. В журналах и еженедельниках есть, конечно, восходящие звезды, но они не достигли пока той общенациональной известности, которая позарез нужна Дайсону. Журналист силен источниками информации и связями. Дайсон захочет, чтобы место Лолли занял человек, имеющий столько же связей, если не больше. Людей, отвечающих запросам Дайсона, притом таких, кого он хотел бы взять в штат, по всему свету наберется не более полудюжины, но мало кто из них согласится занять место, где придется подчиняться капризам издателя.

Проблемы не исчерпывались общением с Дайсоном. Едва узнав новость, Бэби потребует, чтобы это место Джо предоставил ей. Амбиции и тщеславие Бэби столь же ненасытны, как и другие ее запросы. Джо поежился при мысли о том, что его ждет.

Он услышал, как кубики льда со звоном посыпались в раковину и тут же раздался голос Бэби:

– Джо, ми-и-лый! Я приготовила тебе питье. Сейчас та-а-ак жарко.

Джо тихо застонал и поднял голову.

– Спасибо, Бэби, но мне надо вернуться в контору.

Усевшись, он увидел, что Бэби прислонилась к кухонному столу и держит два стакана с темной жидкостью, в которой плавают кубики льда.

– А я думала, что ты свободен весь день, – сказала она, приближаясь к нему.

Она поставила стаканы на пол возле дивана и, опустившись на колени, примостилась между его ног.

– Должно быть, все это из-за звонка Сэма, не так ли, дорогой? – Она подняла на него глаза. – Что ему нужно?

– Хм, – произнес он, откинув с ее лба рыжий завиток. Он не хотел начинать все сначала. На сегодня с них вполне хватит секса. Его мысли были заняты смертью Лолли, голова гудела, и ему совсем не хотелось обсуждать все это с Бэби.

Она взяла стакан и извлекла из него кубик льда. Не спуская глаз с Джо, она легкими привычными движениями натерла льдом соски, отчего те мгновенно напряглись.

– Чего ради он позвонил сюда? – спросила она.

Джо положил руки ей на плечи и попытался отстранить ее, высвободив колени.

– Да ничего особенного. Какая-то мура, с которой мне придется разбираться, – сказал он. – Бэби, мне в самом деле надо бежать.

Поставив напиток, она внезапно толкнула Джо на диван и уперлась руками ему в грудь.

– Что там у тебя такое важное, Джо? – вкрадчиво спросила она, вращая бедрами. – Нет ничего важнее этого.

– Бэби, брось, не надо, – слабо запротестовал он, придерживая ее за талию, чтобы она не слишком возбуждалась. Против воли он начал реагировать на нее. – Я не могу. Мне надо идти.

– Почему, Джо? – простонала она. – Разве ты больше не хочешь? Мммм...

– Конечно, хочу, Бэби, но...

Оседлав его, Бэби приподнялась, слегка откинулась назад и заставила его войти в нее. Он попытался увернуться, но не смог. Она сжала его коленями, как тисками.

– Так что там случилось в конторе, Джо? – настаивала она, уставившись на него сверху и закинув руки ему за голову, так что ее локти торчали в обе стороны. – Не выпущу тебя, пока не скажешь.

– Тебе лучше отпустить меня, радость моя, – хмыкнул он. – А то я сойду с ума.

– Скажи мне, что случилось, Джо, – повторила она, стиснув зубы.

– О'кей, о'кей, – согласился он, тяжело дыша. Она ослабила хватку, и он глубже вошел в нее.

– Звонил Сэм, – начал Джо, ритмично двигаясь.

– Ну и?.. – спросила она; по телу ее прошла легкая дрожь.

Какого черта, подумал он, все равно она скоро узнает. Так почему не сказать ей сейчас?

– Лолли Пайнс умерла, – пробормотал он, чувствуя приближение оргазма.

Бэби перестала подскакивать и снова уставилась на него. Лицо ее горело от возбуждения, рот приоткрылся, и Джо услышал звук, которого она никогда прежде не издавала: низкий гортанный стон. При этом Бэби снова начала двигаться, сначала медленно, а потом с такой безудержной страстью, что Джо сомневался, сможет ли удержаться в ней.

– Скажи еще раз, – задыхаясь, потребовала она. – Скажи еще раз, Джо!

– Что сказать? – выдохнул он, изумленно глядя на нее.

– О Лолли.

– Она... умерла, – еле вымолвил он, задыхаясь и все глубже и глубже проникая в нее.

Бэби замерла. Он чувствовал, как его член сжимают подергивающиеся мышцы. Вдруг она откинула назад голову и завопила в экстазе:

– О, Господи, Джо... это невероятно! Сдерживаться было уже не обязательно, и он дал себе волю. Но внезапно Джо понял, что никогда еще не испытывал с Бэби такого, как сейчас. Наконец-то он довел ее до оргазма.

3

Полицейский участок был недалеко, в центре парка, так что всего через несколько минут после звонка по „911" Кик услышала сирены. Вместе с полицией прибыли управляющий домом, швейцар Эдди, бригада „скорой помощи", а затем появился симпатичный человек лет пятидесяти из редакции по имени Сэм Николс. Он сказал, что знаком с Лолли более двадцати лет и возьмет на себя организацию похорон, а также сделает все необходимые звонки и даст объявления.

Кик провела всех в кабинет. Они столпились у тела Лолли, тихо и серьезно переговариваясь друг с другом. Поняв, что большой черный резиновый предмет предназначен для перевозки трупов, Кик отвела взгляд от санитара, расстелившего его на полу. Она слышала, как застегнули длинную молнию. Когда Кик наконец повернулась, Лолли и санитаров уже не было в комнате. Из-за двери кабинета Кик увидела, как выносят на носилках тело Лолли в резиновом мешке. Обогнув напольные часы на площадке, санитары исчезли.

В комнате остались лишь два полицейских. Она понимала, что сейчас они попросят ее дать показания о смерти Лолли от несчастного случая, но не могла вникнуть в смысл их слов. Потом полицейские ушли, и только мистер Николс стоял, ссутулясь, посреди комнаты.

– С вами все в порядке, малышка? – участливо спросил он.

Кик подняла на него глаза и кивнула.

– Спасибо, да.

– Как ужасно, да? – Мистер Николс переминался, явно желая уйти.

Кик вздохнула.

– Меня словно вышибли из седла. Может, мне надо что-то сделать?

Николе опустил глаза на свои потрепанные туфли.

– Официально? Нет, – сказал он. – Полагаю, что газета поместит большой некролог. Может, вы сможете раскопать о ней что-либо любопытное. То, чего никто не знает. Она прожила интересную жизнь, весьма...

Кик вдохновила мысль о каком-то занятии. Неважно, что это будет, но оно поможет ей избавиться от ощущения ненужности и пустоты.

– Надеюсь, что-нибудь разыщу. Правда, меня дрожь пробирает, как подумаю, что надо копаться в ее вещах.

– Но ваш материал не должен быть негативным, – предупредил Николс.

– О'кей. Постараюсь.

Николе посмотрел на часы и снова стал переминаться.

– Хорошо. Я буду в газете. Позвоните, если что-то найдется.

Поблагодарив Николса, Кик проводила его.

Закрыв за ним двери, Кик вернулась и тотчас поняла, что не может найти себе места в этой огромной квартире. Она не хотела идти к себе в комнату. Мысль о том, что она сядет там перед телевизором, казалась ей кощунственной.

Около шести Кик проголодалась. Она приготовила себе чай и нашла в холодильнике кусок пиццы. Затем приняла душ, накинула старый халат и поднялась в кабинет Лолли. В это время и без того причудливая комната представлялась еще более странной. Солнце бросало через стеклянный купол рассеянный свет. Сквозь подтеки птичьего помета она видела, как темнело с наступлением сумерек.

Усевшись в кресло Лолли с высокой спинкой, Кик с удивлением обнаружила, что все это время компьютер был включен. Он продолжал жужжать даже в те минуты, когда Лолли расставалась с жизнью!

Сэм Николе, подумала Кик, дал ей это задание, чтобы немного отвлечь ее, то есть проявил любезность, сказав, что нужна ее помощь. Лолли была не из тех женщин, которых легко любить, но, сотрудничая с ней, Кик привыкла уважать ее. Лолли преподала Кик несколько весьма важных уроков, касающихся влиятельных людей. Может, она и в самом деле напишет для Сэма Николса что-то толковое; постарается раскопать факты из жизни незаурядной женщины, а вместе с тем продемонстрирует „Курьеру" свои способности. У Кик появилась уверенность, что пора и ей занять в мире место, достойное ее. Раны ее затянулись, а Лолли научила ее, как избегать ненужных стрессов. Кик чувствовала себя на пороге новой жизни: стоит сделать лишь шаг, и судьба улыбнется ей. После всего пережитого она наконец готова к новому старту.

Мать Кик Батлер, Морин, умерла при родах. Это произошло где-то над Атлантикой в самолете компании „Трансевропа". Рейс 314 следовал из Лондона в Нью-Йорк в тот самый день, когда было совершено покушение на Президента Кеннеди. Тоненькая и стройная, хорошо сложенная, Морин была из тех женщин, у которых беременность почти незаметна. Даже на шестом месяце некоторые подруги уверяли ее, что не подозревали о ее беременности. И на восьмом месяце это не бросалось в глаза, поэтому ей удалось обойти правила авиакомпании, запрещающие находиться на борту самолета женщинам на сносях: Морин убедила всех, что она на седьмом месяце.

Она решилась лететь из Лондона, где навещала свою захворавшую мать, в Нью-Йорк, потому что полтора года назад ее мужа сбила машина, и он лежал в палате интенсивной терапии в больнице „Монт Синай". Но роды – точнее, сильное кровотечение – начались на полпути через Атлантику. К моменту приземления помочь ей было уже нельзя, так что попытались только спасти ребенка. Хирургам удалось извлечь девочку из чрева матери за несколько часов до того, как отец Кик, так и не придя в сознание, скончался.

Учитывая необычные и трагические обстоятельства ее появления на свет, оставалось лишь удивляться, что Кик обладала неиссякаемой жизнерадостностью. Еще не научившись ходить, Кик умела скрывать слезы. Да и бурная любовь бабушки Элеонор, матери ее отца, была столь активной, что Кик просто не было причин жалеть себя. Достойная старая леди взяла на руки сверток – крошечного ребенка – через два дня после смерти родителей девочки, окрестила ее Кэтрин Морин и, однажды прижав к сердцу, не отпускала от себя целых двадцать лет. Не ощущая утраты того, чего у нее никогда не было, Кик счастливо жила со своей бабушкой в доме из коричневатого камня в Гринвич-Виллидж.

Примечательно, что компания „Трансевропа" была настолько скомпрометирована после этого происшествия на борту, что совет директоров, желая хоть как-то возместить ущерб, предоставил Кик пожизненное право пользоваться бесплатными билетами на две персоны на все рейсы авиакомпании. Когда „Трансевропа" слилась с „Восточными авиалиниями", этот рекламный жест позволил Кик вести в детстве действительно необыкновенную жизнь.

Кик и Элеонор побывали везде. Унаследовав небольшие деньги, Элеонор продуманно вложила их, что дало ей и внучке возможность останавливаться в лучших отелях мира. Не ведая страхов, расположенная ко всем, любознательная Кик путешествовала по свету, свободно общаясь с теми, кто оказывался рядом, и уже составляя то, что позднее превратилось в реестр имен.

В глубине души Кик никогда не сомневалась в своем будущем. Мечтая стать журналисткой, она писала в средней школе, в старших классах, публиковалась в газете колледжа, а после его окончания, уверенная в правильности своего выбора, поступила в школу журналистики при Колумбийском университете.

Вскоре после того, как Кик закончила ее, бабушка Элеонор умерла, оставив внучке лишь небольшую сумму денег: они потратили почти все на путешествия. Но любви бабушки Кик ничто не могло заменить.

* * *

Кик быстро поняла, что может справиться с одиночеством, лишь с головой погрузившись в работу. Начав работать с полной отдачей в захудалой газетенке одного из пригородных районов штата Массачусетс, Кик обрела счастье. По крайней мере, она занималась тем, чего хотела всю жизнь. Ей платили за то, что она умела наблюдать и писать об увиденном. Она с удовольствием посещала собрания портних и водопроводчиков, заседания школьных советов, но все это было только началом. Кик постепенно обретала профессионализм, необходимый для того, чтобы когда-нибудь обосноваться в Нью-Йорке и заняться большой журналистикой.

Едва отметив в Массачусетсе второй раз День благодарения, Кик вспомнила о своем списке. Прежние связи позволили встретиться и поговорить с Федалией Налл, редактором журнала „Четверть часа". Перед встречей, назначенной на понедельник, она провела весь уик-энд в городской библиотеке, знакомясь с журналом. Крепкое издание! Явно имеющий свое лицо, хотя и весьма своеобразный, этот журнал публиковал в восьмидесятых годах лучших писателей. Это будет трудно, но Кик не сомневалась, что, если ей представится возможность сотрудничать там, упускать ее не стоит.

Она пришла в редакцию журнала, помещавшуюся в здании „Мосби Медиа" на Пятьдесят четвертой стрит Ист в Нью-Йорке, зябким декабрьским утром, повторяя про себя как молитву незабвенный совет бабушки: „Будь сама собой".

Стены приемной на тридцатом этаже были увешаны фотографиями людей, прославившихся, согласно постулату Уорхола, за четверть часа. Кик провели в роскошный кабинет, где за своим овальным столом стояла Федалия Налл в ярко-розовой блузе, под которой смутно угадывалась ее полная фигура, а шею украшало ожерелье из жемчужин, каждая из которых была как шарик для пинг-понга. Она казалась довольно симпатичной, хотя явно злоупотребляла косметикой.

– Мисс Батлер, – сказала Федалия Налл, протягивая руку, – проходите, садитесь.

Кик устроилась на стуле из черного дерева перед столом редактора и одернула на коленях юбку.

– Ты хорошо пишешь, малышка. Хорошо, но без лихости. А нам нужна легкость. Я предоставляю своим авторам полную свободу. Мне нравится, когда они сами раскапывают истории. Понимаю, что по стандартам старой журналистики это не очень кошерно, но нас устраивает. Ты хоть читала „Четверть часа"?

Кик кивнула:

– Конечно.

– И как ты думаешь, сможешь писать легко и занимательно? Удастся тебе по уши уйти в тему и выяснять, что представляет собой та или иная личность? – спросила Налл, щелкая крышкой портсигара, обтянутого черной змеиной кожей. – Я курю, – сказала она, – и ни у кого не спрашиваю разрешения. Если кто-то пытается сделать мне замечание, я отвечаю, что следует проявлять снисхождение к умирающей женщине. И все затыкаются.

Кик рассмеялась. Она слыхала, что Федалия Налл – злая баба. Но ничего такого она в ней не заметила – разве что грубоватая. Приятно, что это не так, подумала Кик.

– Так вот, – привстала Кик, – что касается вашего вопроса, думаю, что могу писать так, как вам нужно. Во всяком случае, я с удовольствием попробую, если позволите.

– Давай, – сказала редактор.

– Что? – моргнула Кик.

– Я не собираюсь брать тебя на работу, – заметила Налл. – Включая кого-то в платежную ведомость, приходится заниматься этими проклятыми медицинскими страховками, социальными выплатами, отчислениями в Федеральную корпорацию страхования банковских вкладов и всей прочей бумажной мурой, которую от колыбели до могилы требует от нас это сраное правительство. Взяв кого-то на работу, изволь заботиться о нем, как о своем ребенке. А если бы я хотела иметь детей, то уж как-нибудь обзавелась бы ими сама.

Кик прокашлялась.

– Ага... дайте-ка мне сообразить. Вы сказали мне „давай", но на работу не берете?

Федалия Налл подошла к окну и оперлась на подоконник.

– В Гарлеме есть один дизайнер, – сказала она, стряхивая пепел в цветочный горшок. – Прошлым вечером за обедом кто-то мне рассказывал о нём. Он стильно оформляет похороны. Ты знаешь, в чем хоронят. Но он создает лишь часть одежды, ту, что видна. Понимаешь, половину пиджака, половину платья, носки от туфель. Вот так-то. Думаю, может получиться интересно. Хочешь попробовать?

– Ага... ну да... конечно, – пробормотала Кик. – Вы это серьезно, да?

– Я серьезна, как раковая опухоль, – ответила Налл. Отойдя от окна, она взяла со стола листок бумаги. – Вот его имя и номер телефона. Мне плевать на его мечты и надежды, но я хочу знать все тонкости и хитрости того бреда, которым он занимается. Валяй! Притащи мне две тысячи слов. Если понравится, куплю и дам тебе другое задание: три классные темы – ты должна всех потрясти. Тогда сможешь стать штатным сотрудником и твои мечты осуществятся. Денег навалом.

Получишь все, чего когда-то хотела, и будешь блаженствовать.

Федалии понравился материал, принесенный Кик. В январе она получила еще два задания – одно о странных случаях убийства и самоубийства в среде геев, происшедших в Саттон Плейс, другое – очерк, посвященный двадцатичетырехлетней женщине, которая, получив в наследство целую флотилию буксиров, руководит ею в гавани Нью-Йорка.

Как и предполагала Кик, получив от нее третий великолепно сделанный материал, Федалия Налл мучительно долго не давала о себе знать. Кик убила кучу времени на эти материалы. Она не могла врать своему боссу в газете, так что он знал о ее делах. Сначала он как будто поддерживал ее, но, когда на него надавило начальство, его отношение к Кик изменилось.

Тревоги Кик, связанные с журналом, усиливались, поскольку впереди маячила возможность остаться вообще без работы и влезть в долги.

Всю первую неделю, основательно вымотавшую ее, Кик спешила в Спрингфилд и, устроившись в чахлом палисадничке перед своим домом, ждала, не зазвонит ли телефон. Она даже не включала телевизор, чтобы не отвлекаться. Когда пошла вторая неделя, а от Федалии по-прежнему не было вестей, Кик поняла, что должна думать, как жить дальше.

Пришло время рискнуть, как ей всегда советовала бабушка.

Утром, позвонят ей или нет, она бросит работу и вернется в Нью-Йорк. Квартира, которую ее бабушка снимала в Гринвич-Виллидж, не сохранилась после ее смерти, но Кик знала, что найдет себе какое-нибудь пристанище, может, снимет в подаренду. У нее еще осталось немного бабушкиных денег, долго она на них не протянет, но и с голоду не умрет. Больше всего ей хотелось вернуться в Нью-Йорк и доказать Федалии Налл, что она имеет право состоять в штате журнала. Но пока большая журналистика, которой она так мечтала заниматься, даже не маячила на горизонте.

В первый февральский понедельник Кик поселилась в небольшой квартирке, снятой ею недалеко от Грэмерси-парка. Утром она прежде всего позвонила Федалии Налл. Не успела Кик поздороваться, как Федалия спросила:

– Куда ты запропала, черт побери?

– М-м-м... я здесь, – удивленно ответила Кик. – В Нью-Йорке. Я ушла из газеты.

– Черт побери, это лучшая новость, которую я услышала в это утро. Скоро ли ты сможешь приехать сюда? У меня есть для тебя потрясная тема.

Доброжелательность Федалии позволила Кик спросить:

– Как мой материал о буксирах?

– Викки не звонила тебе?

– М-м-м... нет, насколько я знаю.

– Проклятье! Прости, Кик. Должно быть, я забыла ей сказать. Увязла в делах. Мне материал понравился. Мы собираемся поставить его в номер, наверное, ближе к весне. А теперь мчись сюда.

Когда Кик вошла в большой кабинет с черными стенами на тридцатом этаже, Федалия говорила по телефону. Она указала Кик на кресло, приглашая садиться, дважды коротко чмокнула в телефонную трубку ярко-красными губами и распрощалась с собеседником. Улыбнувшись Кик, она запустила все десять пальцев с малиновыми ногтями в копну волос.

– Это был Питер Ши, – сказала Федалия, – известный журналист. Честно говоря, сначала я попросила его взять это интервью, но у него проблемы, и он предложил тебя. Ему тоже нравятся твои материалы.

– Вы уверены, что я справлюсь? – спросила Кик. Ей казалось, что тема, которую взял Питер Ши, журналист с бойким пером, может оказаться ей не под силу.

Федалия кивнула:

– Не сомневаюсь. В твоих работах есть молодость и задор. Старые репортеры позавидовали бы такой хватке. Мне это нравится: интересные ответы на смелые вопросы. А это задание и в самом деле довольно рискованное.

– О'кей, – охотно согласилась Кик, хотя ее подмывало спросить, придерживается ли еще Федалия правила о „трех классных материалах". Видимо, она собиралась дать ей задание как независимому журналисту. – В чем оно заключается?

Федалия сложила на столе руки и навалилась на них грудью.

– Через своего агента, этого высокомерного сукиного сына, Лионель Малтби дал согласие на первое интервью для прессы.

– О, Господи...

– Не могу поверить, что пошла на гнусные требования его агента. Можешь считать меня шлюхой, но любое печатное издание в стране хотело бы заполучить Малтби, и Ирвинг Форбрац, агент самых высокопоставленных жуликов в нашей среде, убедил его дать интервью „Четверти часа".

Кик удивило, что Федалия столь критически относится к Малтби. Из всего, что она читала об этом авторе, получившем множество наград, явствовало, что он заслужил репутацию гения.

– Вы думаете, что Лионель Малтби мошенник?

– Что-то в этом роде, – сказала Федалия, откидываясь на спинку кресла. – Я не доверяю этим уродам из масс-медиа. Его вытащили невесть откуда и сделали ему имидж. Думаю, с ним что-то не так. Он никогда не написал ничего равного его первой книге, тем не менее все твердят, что он блистателен, хотя последняя его книга устарела года на три. Лично я считаю, что он греется в лучах своей прежней славы. Вот мне и хочется, чтобы ты это выяснила.

– Занятно, – сказала Кик. – Кое-кто утверждает, что этого автора вообще не существует. Когда я училась в колледже, профессор, читавший курс современной литературы, клялся, что Малтби – псевдоним Томаса Пинчона.

– Малтби – совершенно реальное лицо, можешь не сомневаться. Жив, здоров, живет где-то в Коннектикуте и собирается выпускать в свет новую книгу. Вот почему он и вылез из своей берлоги. Не забывай, этот тип не появился даже тогда, когда ему присуждали Национальную книжную премию.

– За „Руки Венеры". Я читала ее. Все, что он написал потом, – сущий вздор, чепуха.

– Полное дерьмо, – констатировала Федалия. – Но поскольку людям вбивают в голову, что он гениален, его книги расходятся, как горячие пирожки в морозный день.

Кик отлично помнила первую книгу Малтби. Она прочитала „Руки Венеры", когда та попала в списки бестселлеров. Она показалась ей туманной и путаной, и Кик удивлялась, из-за чего вокруг этой книги такая шумиха. У Малтби купили право на ее экранизацию. Фильм так и не был снят, но Малтби уже имел такую репутацию, что Кик как-то даже поспорила с девушкой, клявшейся, что видела этот фильм.

Первое и последнее широко разрекламированное появление Малтби на телеэкранах произошло в самый подходящий момент, сразу же после того, как „Руки Венеры" стали бестселлером. Его усадили на роскошный диван, а лицом к нему на таком же диване расположилась Барбара Уолтерс. Сделав Малтби несколько традиционных комплиментов, Уолтерс задала ему один из своих обычных вопросов: „Если бы вам суждено было стать деревом, какую разновидность вы предпочли бы?" Бросив на нее убийственный взгляд, Малтби пробормотал ругательство так громко, что его услышали миллионы зрителей, и исчез с экрана. После этого никто ничего не слышал о нем целых десять лет, хотя за это время появились еще две его книги. Тем не менее популярность Малтби значительно превосходила его литературные дарования. Время от времени он разражался из своего убежища гневными письмами и статьями: их публиковали в журналах и газетах.

– Ффу! – выдохнула Кик, надув щеки. – Не знаю даже, что и сказать. Хотя, конечно, меня соблазняет эта тема, и я надеюсь с ней справиться. Но я хотела бы знать, как по-вашему, справлюсь ли я с этим?

Федалия вздохнула.

– Кик, – мягко сказала она, – будь у тебя больший опыт, я бы решила, что ты лицемеришь. Задавая такой вопрос, ты возлагаешь ответственность на меня, а с меня и без того хватает, благодарю покорно. А теперь катись. У Виктории на столе лежит куча материалов о нем, которые она собрала. За вечер успеешь посмотреть.

– Отлично, – согласилась Кик, собирая вещи. – Какого рода материал вы хотите получить?

– Я хочу получить все, что ты найдешь, – ответила Федалия, прикуривая сигарету и разгоняя дым рукой. – Что мне точно не нужно, так это многословные критические пассажи и прочая мура. Любой, кто читает его произведения, знает о них достаточно. Наших читателей интересует другое: где, черт побери, он пропадал? Мы должны знать, какое у него настроение, как он живет, чем занимается, чем увлечен, что ест, кто его друзья, какова его жена и есть ли у него любовницы. Стержнем твоего очерка должен стать вопрос: „Эй, приятель, какие у тебя проблемы?" Между прочим, можешь осведомиться, почему он сравнил Барбару Уолтерс с половым органом.

– О'кей. Изложите мне главные ограничения, мадам, будьте любезны.

– Прости, Кик, я, как и все, должна придерживаться правил, придуманных Микки Маусом. Если они будут стеснять тебя, я постараюсь сообразить, как обойти что-то из них.

– Если мне не придется интервьюировать его в голом виде и он не станет поджигать мне волосы, полагаю, все будет в порядке.

Задание Федалии Налл было весьма необычным, но никакие силы не заставили бы Кик отказаться от него.

На следующий день у главного входа в здание, принадлежащее концерну Мосби, ее будет ждать машина. Ей придется лечь на заднем сиденье и так отправиться на первую встречу с Лионелем Малтби в каком-то сельском укрытии. Федалия читала вслух продиктованные ей агентом Малтби условия, особенно выразительно произнося места, свидетельствующие об амбициях писателя, явно претендующего на то, чтобы его история была изложена в духе „плаща и кинжала". Малтби согласился побеседовать с ней один. Если беседа устроит его, они могут продолжить ее в течение нескольких часов. Пока Федалия читала, Кик пыталась понять, в самом ли деле Питер Ши отказался от этого интервью лишь потому, что агент Малтби выдвинул дурацкие требования. Но она тут же отбросила эти мысли, сосредоточив внимание на Федалии.

Та подняла палец.

– И еще одно, – добавила она. – Малтби должен все просмотреть и одобрить.

Кик пожала плечами.

– Согласна. Я воспользуюсь диктофоном и процитирую его слово в слово.

– Великолепно! Значит, с этим покончено.

– Спасибо, мисс Налл, я очень рада и благодарна вам.

– Что ты, дорогая. Это я должна благодарить тебя. – Федалия встала и проводила Кик до дверей. – Ты получишь большой белый конверт с документом, который Викки подготовила для тебя. Он носит личный характер.

– И... я получу гонорар за мою последнюю статью?

– Его уже выслали тебе по почте, – улыбнулась Федалия. – Я предлагаю тебе войти в штат. В конверте контракт.

– Правда? – еле выговорила потрясенная Кик. – Это вы и имели в виду, сказав, что после трех хороших материалов...

– Ну, конечно же, дурочка, – фыркнула Федалия. – Тебе следовало позвонить мне раньше: ты уже работала бы в штате.

Кик обеими руками толкнула большую стеклянную дверь и вылетела на Пятьдесят четвертую стрит Ист. С трудом соображая, она завернула за угол на Мэдисон-авеню. Она казалась себе Рокки, одержавшим победу, и, не будь тут так много людей, она запрыгала бы на месте, хлопая в ладоши от радости. Никогда еще она не испытывала такого счастья. Теперь она поняла, почему музыканты, артисты и все, кто любят свою работу, живут так долго. Если она и дальше сможет писать для „Четверти часа", то, ей казалось, она будет жить вечно. Благодарю тебя, Господи, подумала она. Лучше просто быть не может.

На следующий день, ровно в девять, темно-зеленый „мерседес-фургон", завернув за угол Пятьдесят седьмой улицы Ист-сайд, сбросил скорость и остановился у обочины. Моложавый мужчина в джинсах и кожаной куртке, сидевший на месте водителя, внимательно посмотрел на Кик и открыл заднюю дверцу. Махнув ему рукой, Кик поспешила к машине.

– Доброе утро, мисс Батлер. Я Рэнди, шофер мистера Форбраца.

– Здравствуйте, Рэнди, – ответила Кик, усаживаясь сзади и подбирая подол юбки, чтобы не защемить его дверью. „Почему за рулем шофер агента Малтби?" – удивилась она.

Нервничая, она ждала, когда Рэнди устроится за баранкой, потом заговорила с ним.

– Вы скажете, когда мне надо будет лечь на сиденье, о'кей?

Как раз в этот момент Рэнди пытался вписаться в поток автомобилей. Дернувшись, он бросил на нее быстрый взгляд.

– Что это значит?

Ухватившись за спинку его сиденья, Кик принялась объяснять.

Рэнди терпеливо слушал ее, кивая головой.

– Я ничего не знаю об этом, мисс Батлер, – удивленно сказал он.

Кик, вздохнув, уселась поудобнее. Теперь у нее не было возможности выяснить это у Федалии. Должно быть, агент позаимствовал все эти штучки из детективов, желая узнать, как далеко готова пойти Федалия, чтобы получить это интервью.

Все остальное время оба молчали. Съехав с магистрали, они двигались около мили по двухрядному шоссе. Внезапно водитель резко повернул направо и остановился перед низкими металлическими воротами в серой каменной стене. Опустив стекло, он сказал в электронное устройство на столбе, похожее на небольшой ящичек:

– Рэнди с мисс Батлер.

– Проезжай, – ответил мужской голос.

Машина двинулась по длинной дорожке, проложенной в пологой долине, потом преодолела небольшой подъем. По обе стороны дорожки стояли голые стволы деревьев; когда они миновали их, Кик увидела дом с зелеными ставнями, стоящий на берегу узкого пролива.

Ветер с берега вздымал маленькие белые гребешки, которые четко выделялись на фоне темной воды. Мрачные гряды туч на горизонте не позволяли определить, где кончается вода и начинается небо.

Все это показалось Кик кадрами из черно-белого фильма. Единственным цветовым пятном была красная фланелевая рубашка мужчины, стоящего в открытых дверях дома. Он был среднего роста, в коричневых вельветовых брюках и дешевых шлепанцах.

Едва Кик взяла с сиденья пальто и сумочку с заметками, блокнотом и диктофоном, как дверца слева от нее открылась и к ней наклонился улыбающийся человек в красной рубашке.

– Полагаю, мисс Батлер, – любезно сказал он.

Хм, подумала Кик, симпатяга с крепкими зубами. Это становится забавно. Ей нравились лица, как бы располагающие к флирту. Возможно, это позволит ей узнать довольно много интересного.

Она вылезла из машины и протянула мужчине руку.

– Все зовут меня Кик, – сообщила она. Рука у него была сильная и теплая.

Этот мужчина, с обветренным загорелым лицом, каштановыми, чуть тронутыми сединой на висках волосами, был на голову выше ее.

Значит, это и есть знаменитый Лионель Малтби, подумала Кик, улыбаясь ему. На редкость симпатичный, он слишком уж располагал к себе. Такой внешности Кик обычно не доверяла. Мужчины такого типа, как правило, учитывают действие своих чар и пользуются этим. Но, подумала она, не торчать же мне здесь, уставившись на него. Если уж Малтби решил произвести на нее хорошее впечатление, пусть и ведет себя в соответствии с этим. Он все еще держал ее руку.

– О, прошу прощения, – сказала она, поворачиваясь в сторону дома.

Малтби обратился к водителю, который явно ждал указаний.

– Вы вернетесь за мисс Батлер, Рэнди? Кивнув, Рэнди направился к машине.

Значит, как и договаривались, час у нее есть, подумала Кик, помахав Рэнди.

Лионель легким движением взял ее за локоть.

– Вы как раз вовремя, Кик. Мне нужна ваша помощь.

– Да? – удивилась она, идя по гравию дорожки к открытым дверям дома.

– Вы уже завтракали?

– В общем-то, да... Но я не отказалась бы от кофе.

– Отлично, идемте со мной.

Оказавшись в небольшой прихожей, она обомлела. Огромная гостиная была задумана как полотно фламандского художника и, несмотря на мрачное зимнее утро, светилась теплом. Кремовые оштукатуренные стены, стропила из мореного дуба, вдоль высокого потолка – окна, выходящие на три стороны света, камин, встроенный в четвертую стену.

На окнах, выходивших на улицу, не было портьер. На полу лежал старинный восточный ковер. Перед камином стояли удобные низкие диваны, покрытые белым полотном. Мягкий свет настольной лампы падал на глубокие кресла с цветной обивкой, расположенные в углах гостиной. Стол был завален последними книжными новинками и свежими журналами. На полу возле камина стояла огромная плетеная корзинка викторианских времен, доверху наполненная фруктами и орехами.

Взяв у Кик пальто и повесив его, Малтби легонько подтолкнул ее в направлении кухни.

Синие стены кухни были цвета веджвудского фарфора, деревянный пол – медово-желтым. Ярко блестела начищенная медь старинной кухонной утвари, а из сине-белых фаянсовых цветочных горшков с рамы широкого застекленного потолка свешивались стебли декоративных растений; в центре комнаты стоял громоздкий стол с массивной столешницей, в углу – огромная черная плита. Другие стены украшала темно-синяя декоративная утварь.

Кик уловила аромат лимонного чая, запах мастики для полов и чего-то пригоревшего.

– Черт побери, – пробормотал Лионель, поспешив к плите: из духовки явно тянуло дымком. Схватив кухонную варежку, он рывком открыл дверцу, с возгласом досады вытащил противень и швырнул его на стол. Четыре пригоревших кусочка упали на пол.

– Вафли, – простодушно пояснил он. – Бывшие вафли, а теперь угли.

Глянув на черные квадратики, Кик узнала в них некогда замороженные продукты.

– Разве вы умеете готовить?

Малтби хмыкнул:

– Как видите. Кик осмотрелась.

– Ваша кухня – мечта гурмана.

– Досталась мне вместе с домом.

– Где остатки ваших вафель? – спросила она, поглядев на высокий холодильник. – Давайте-ка я покажу вам, как это делается.

Открыв морозильник, Малтби протянул Кик начатую коробку. Кик успела заметить, что морозильник битком набит аккуратно завернутыми пачками мороженых продуктов.

Разогревая вафли и процеживая кофе, Кик нетерпеливо ждала, когда Малтби закончит разговор с владельцем зимнего бассейна, расположенного где-то поблизости. Наконец на столе появились изящные тарелки в синеватую крапинку и чашки; завтрак был подан.

Час, отведенный Кик, истекал. Сделав глоток кофе, она поставила чашку и спросила:

– Не начать ли нам?

Малтби, сидевший напротив, тоже отпил кофе и бросил взгляд на часы.

– Прошу прощения за этот звонок. Больше никто нам не помешает, обещаю.

Кик вынула из сумочки диктофон и пристроила его на столе рядом со своей чашкой. Включив его, она обратилась к Малтби:

– Не могли бы вы объяснить мне, почему оскорбили Барбару Уолтерс?

В этот момент Малтби поднес ко рту чашку горячего кофе. Едва не подавившись, он закрыл рот рукой и поставил чашку на стол. Успокоившись, он разразился хохотом.

– Вы меня ни с кем не спутали? – спросил он, потянувшись за салфеткой.

Кик, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость, уставилась на него. Сердце у нее колотилось.

– Я обещала придерживаться в ходе интервью требований, выдвинутых вашим агентом, но он не запретил мне спрашивать об этом инциденте.

– Требований? – нахмурившись, переспросил Малтби. Он так же внимательно смотрел на Кик, как и она на него. – Кто вам сказал, что я выдвигал какие-то требования в связи с этим интервью?

– Ваш агент через моего редактора, – сообщила Кик.

Малтби откинул голову и рассмеялся:

– Ох уж эта парочка! Это все игры, в которые они играют. Не обращайте на них внимания. Вы можете спрашивать меня обо всем, о чем пожелаете.

– Вы серьезно? – еле вымолвила она. – И никакого ограничения времени?

– Никакого, Кик, – сказал Малтби, поднимаясь. – Начинайте. Только захватим к камину кофе, и я расскажу вам историю с Барбарой Уолтерс, а может, и не только ее.

Захватив свои вещи, Кик последовала за ним в гостиную, где удобно устроилась на одном из диванов. Когда Малтби поднес спичку к сложенным в камине дровам, она взглянула в окно:

– Смотрите, снег пошел!

За широкими окнами медленно кружились густые хлопья снега. Вода в проливе стала еще темнее.

Бросив взгляд в окно, Малтби принялся ворошить поленья. Когда огонь занялся, Кик почувствовала странную ностальгию. Всего лишь несколько раз в жизни она бывала там, куда ее так тянуло, в местах, не похожих ни на что другое и заставляющих думать, что в подлунном мире нет ничего, подобного им. Но эти места не наполняли ее покоем и счастьем, а оставляли по себе глухую тоску. Именно это нашептывала она, когда шла по Лондонскому мосту, окутанному туманом, когда лунной летней ночью одна стояла перед Собором Парижской Богоматери. И теперь, сидя в этом прекрасном доме, рядом с которым не было ничего, кроме деревьев, воды и снега, видя напряженный взгляд и сдержанную улыбку этого человека, Кик снова ощутила то же самое – словно ей хотелось чего-то большего.

Ей хотелось понравиться Лионелю Малтби, хотелось, чтобы он оценил ее.

„Странное состояние, – заметил тихий, застенчивый голос, донесшийся из глубин ее подсознания. – Будь осторожна, тебя ждет работа".

Малтби сидел на диване напротив Кик.

– Прежде чем мы начнем, я хотел бы сказать, что ваше появление явилось для меня приятным сюрпризом. Я ожидал увидеть нечто среднее между Беатрис Артур и Голдой Меир, а тут вынырнула русалка, не девушка, а цветочек, и она наверняка, не моргнув глазом, произнесет самое нужное слово. – Он засунул большие пальцы за пояс брюк и откинулся на спинку дивана. – Ох, – вздохнул он, – надеюсь, снег будет идти вечно.

Кик зарделась от удовольствия. Взяв диктофон, она отрегулировала громкость.

Спокойнее, девочка, предупредила она себя. Ей не приходилось бывать наедине со взрослым и, вероятно, умным мужчиной после того профессора, от общения с которым у нее появились морщинки в уголках светло-голубых глаз и поникли плечи. А тут знаменитый писатель назвал ее русалкой и цветочком, дав понять, что он проведет с ней столько времени, сколько ей понадобится.

Она собралась с духом, расправила плечи и задала ему все тот же вопрос о половом органе: почему он так отозвался о Барбаре Уолтерс?

На этот раз он ей ответил. Интервью с Уолтерс пришлось на конец предельно напряженного дня, в течение которого его интервьюировали не менее дюжины раз. К тому моменту, когда он уселся лицом к лицу с Барбарой, он уже еле держался на ногах и был сыт всем этим по горло. Поэтому, потеряв самообладание, он и обозвал ее.

Удобно устроившись на диване, Малтби стал словоохотливее. Кик подумала, что у нее получится самое потрясающее интервью из всех, какие она когда-либо делала. На каждый вопрос Кик получала точные и полные ответы: к тому же Малтби сдабривал свои рассказы анекдотами и смешными случаями, весьма забавными, но вполне скромными. Он держался открыто, не лукавил, был совершенно очарователен и совершенно не похож на того, кого она, беспокойно ворочаясь ночью, представляла себе.

Они беседовали уже третий час. Вдруг Малтби подскочил, прервав на полуслове увлекательный рассказ о том, как он в роли хиппи путешествовал по Мексике в разрисованном зигзагообразными молниями школьном автобусе. Неожиданно он вскочил с дивана.

– Туалет по ту сторону прихожей, – сказал он. – Воспользуйтесь любым полотенцем. Разомнитесь. Я сейчас.

Несказанно удивившись, Кик выключила диктофон.

Когда она вернулась из ванной, его еще не было. Она походила по комнате, разглядывая книги в шкафу и листая журналы – похоже, он подписывался на все без разбора. Она посмотрела, нет ли где семейных снимков, фотографий подружек или бывшей жены, пухлых малышей с песочными ведерками в забавных шапочках. Ничего! Здесь, казалось, не было ни намека на что-то личное, на какие-то сентиментальные воспоминания.

Стоя у окна, за которым бушевала настоящая снежная буря, она услышала за спиной его шаги. Малтби пришел с большим подносом и сейчас пытался пристроить его на кофейном столике. Под мышкой у него была бутылка шампанского, из карманов брюк высовывались ножки двух бокалов.

– После долгой болтовни нам надо подкрепиться, – сказал он, выпрямившись и бросив удовлетворенный взгляд на сервированный им стол. Там было большое блюдо с холодным куриным мясом, салфетки и блюдце с оливками. – Я не слишком хорошо справляюсь с такими делами, но, во всяком случае, принес все, что есть.

Кик была тронута. Когда мужчина выкладывает на стол все, что может найти, это красноречиво свидетельствует о нем. Да если бы ей и пришлось выбирать, она отдала бы предпочтение курице.

Управившись с бокалом шампанского, Кик решилась задать следующий вопрос.

– Мне хотелось бы узнать о роли женщин в вашей жизни, – сказала она, переведя глаза на огонь, который начал разгораться.

– А, женщины... – задумчиво улыбаясь, сказал он. – Давайте сначала еще выпьем. Вот так. – Он взял бутылку шампанского и подождал, пока она поднимет свой бокал. – Когда вы должны возвращаться в город?

Кик пожала плечами.

– Я собиралась пойти в филармонию с подругой, – солгала она. – К восьми.

– Хм, – сказал он, наполняя свой бокал. – Почему не попросить Рэнди приехать к половине седьмого? Вас это устроит?

– Конечно, – ответила Кик, немного огорченная тем, что их общение закончится. – Прекрасно. В половине седьмого – просто отлично.

Едва он вышел позвонить Рэнди, Кик снова услышала тихий голосок.

„Все занесено снегом, – промурлыкал он. – Валит так, словно погода взбесилась. Машины не могут проехать по сельским дорогам. Люди отрезаны от мира. Совсем как в романах Стивена Кинга. – Голос зазвучал насмешливо, словно поддразнивая ее. – Выпей еще шампанского – оно имеет отношение к работе, это тоже дело – пока ты общаешься с ним. Выпей еще шампанского и убедись, что снег перекрыл все дороги, заставив тебя остаться наедине с этим интересным темпераментным человеком".

– Заткнись, – потребовала она, вцепившись в подушку.

– Прошу прощения, – сказал Малтби, входя в комнату.

Кик вспыхнула, испугавшись, не услышал ли он, как она разговаривает сама с собой. Он сел, сокрушенно вздохнув:

– Похоже, вам придется провести со мной еще какое-то время. Рэнди говорит, что не сможет добраться сюда, пока метель не утихнет.

– Тогда я должна предупредить подругу, – сказала Кик. – Могу ли я позвонить от вас?

Пока Кик говорила по телефону, Малтби проскользнул мимо нее к холодильнику. От него пахло древесным дымком и лимонным кремом, употребляемым после бритья. Когда Кик снова устроилась на диване перед камином, он открыл еще одну бутылку шампанского. Ее бокал был наполнен. Малтби поставил стереодиск. Музыка Шопена заполнила комнату.

Несколько минут они сидели молча, глядя на огонь, попивая шампанское и слушая музыку. Кик ужасно хотелось понять, о чем он думает. В ее же голове, шумящей от шампанского, проносились бессвязные мысли об интерьере гостиной и о самом обаятельном человеке, какого она когда-либо встречала.

Когда музыка умолкла, Малтби заговорил, наклонившись вперед и подняв к ней голубые глаза.

Он произнес самую банальную и самую провокационную фразу:

– Расскажите мне о себе.

Не будь тихий, застенчивый голос заглушен шампанским, он возопил бы, повторяя ей то, что она успела усвоить в колледже. Профессиональный журналист никогда, никогда не говорит о себе, если берет интервью. Профессиональный журналист должен соблюдать дистанцию с собеседником, не вступать с ним в личный контакт.

Она уже не могла точно припомнить, когда Лионель Малтби пересек разделяющее их пространство и сел рядом с ней. Возможно, когда она начала рассказывать о своих „стойких" отношениях с профессором. Кик чувствовала, что она в ударе. Лионель покатывался со смеху. Они говорили уже несколько часов.

Он коснулся ее только раз, легко погладив по руке. Ну, может, два... Он как бы случайно коснулся ее колена, когда встал, чтобы подбросить дров в камин. Значит, три раза. Он снова коснулся ее, когда пошел поставить „Концерт Аранхо" Иоакима Родригеса, потрясающее сочинение для классической испанской гитары, которое Кик знала и любила. Когда зазвучала музыка, Кик была уже в таком состоянии, что могла только смотреть на Малтби и вздыхать.

Снегопад прекратился. Небо над проливом очистилось, хотя все еще было свинцово-черным. Поставив другой диск, Лионель подошел к окну.

– Кик! – восхищенно сказал он. – Идите сюда. Смотрите!

Она с трудом поднялась с дивана, ухватившись за подлокотник, чтобы справиться с головокружением. Чуть не толкнув Малтби, она подошла к окну.

Лионель посторонился, потом осторожно привлек ее к себе.

– Вы когда-нибудь видели столько звезд?

И в самом деле, небо было усеяно мириадами алмазов.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, глядя на нее.

– Слегка окосела, – ответила она. – Господи, до чего же хорошо!

– Я хочу показать вам кое-что еще, – сказал он, взяв ее за руку. – Идемте со мной.

Он провел ее в кухню, затем вниз, в длинный темный холл. Толкнув тяжелую дверь в самом его конце, он включил свет. Вдоль стены дома, выходящей к проливу, на несколько метров тянулось дощатое покрытие из красного дерева, запорошенное снегом. В центре его был небольшой бассейн, напоминающий ванну; вода в нем подсвечивалась снизу. От поверхности воды в холодной тьме, пронизанной светом звезд, поднимались густые клубы пара.

– Я прыгаю в него каждый вечер, – сказал он. – Сказочное ощущение! Словно заново рождаешься.

– Неужели? – пробормотала Кик. – Ведь холодно.

– Только не здесь, – сказал он, подводя ее к деревянной кабинке по другую сторону бассейна. Открыв дверцу, он снял с крючка длинный бумажный свитер.

– Вот, – сказал он, протягивая ей свитер. – Накиньте. Я переоденусь. Вы просто не сможете дальше жить, не испытав этого.

Он стоял почти вплотную к ней, едва не касаясь ее груди. Кик чувствовала его дыхание.

– Вы хотите соблазнить меня в горячей ванне, мистер Малтби? – спросила она.

– Не волнуйтесь, Кик, – очень серьезно ответил он. – Я ни за что не стал бы заниматься этим с дамой, способной увековечить это в статье.

Повернувшись, он двинулся по дощатому покрытию и исчез в соседней кабинке.

Кик посмотрела на свитер и на горячий бассейн. Конечно, выглядел он заманчиво. Весь день она сидела, и теперь у нее ныли плечи. Во всяком случае, горячая вода рассеет пары шампанского.

Зайдя в кабинку, она сунула сумочку под старое одеяло, чтобы диктофону не повредил холод. Она сняла блузку и лифчик. Дьявольщина, подумала она, надевая свитер Малтби. Он так приветлив и любезен, ничто в нем не настораживает. По крайней мере, она как следует разомнется и испытает какие-то новые ощущения. Разве задача журналиста не в том, чтобы интересоваться жизнью и накапливать опыт? Когда у нее немного прояснится в голове, она попросит его позвонить Рэнди. Описание горячей ванны – какая прекрасная деталь для рассказа! Она умолчит о том, что сама залезла в нее.

Обхватив себя руками из страха перед холодом, от которого у нее озябли ноги, и одернув свитер, она пробежала по доскам покрытия, нырнула в облако пара и погрузилась в светящуюся и бурлящую воду. Стянув в воде свитер, она пристроилась на деревянной скамье, врытой ниже уровня воды. Погрузившись по шею, Кик подумала, что, должно быть, так же счастлив ребенок во чреве матери.

Закрыв глаза, она легла на спину и поплыла; капли воды падали ей на лоб и на щеки.

Издали до нее доносилась музыка Моцарта. Открыв глаза, она увидела Лионеля в плавках. Она сделала вид, будто не заметила, какое у него потрясающее тело, но именно таким она и представляла его себе. В одной руке он держал портативный магнитофон, в другой – холщовый мешочек. Кик снова легла на спину и закрыла глаза.

– Должно быть, так чувствуют себя в раю, – тихо пробормотала она. Ее голос заглушали звуки Моцарта и журчанье плещущей воды.

Открыв глаза, она увидела, что Малтби протягивает ей бокал с ледяным шампанским.

Сделав глоток, Кик подняла глаза к холодному бархатному небу; оно было таким чистым, что ей казалось, будто она видит, как по нему плывут звезды. – Мы так и не добрались до вопроса о женщинах, – тихо напомнила она.

Малтби не отрывал глаз от неба.

– У меня нет историй о женщинах, которые стоило бы рассказывать, Кик. Разве только наша с вами история.

– Наша? Вы же знаете, что я журналистка.

– Надеюсь, у вас нет при себе диктофона? – сказал он, сделав вид, что собирается нырнуть в бурлящую воду.

Кик хихикнула.

– Конечно же нет. Прекратите! – сказала она, брызнув на него водой.

Лионель улыбнулся и, снова откинув голову, уставился на звезды. Он заговорил тихим, но твердым голосом, сразу же заверив ее, что никогда еще никому не рассказывал о своей личной жизни. Женщины, конечно, встречались на его пути, кое-кто из них содействовал его работе.

– Но в вас что-то есть, Кик, – заметил он, протянув руку и закинув ей за ухо прядь волос. – Даже не знаю почему... но вам я доверяю.

У него были две жены. Впервые он женился до того, как стал знаменит, но та женщина оставила его. Вторая его жена, красавица, любила рестораны, приемы и развлечения. Она не выносила затворничества и не подходила для роли жены писателя, „подруги жизни".

Кик поняла, что и вторая жена исчезла со сцены. Теперь он одинок, ему не с кем поговорить, никто не заботится о нем. Ему не с кем будет даже разделить триумф, который, он полагал, принесет ему публикация его следующей, по-настоящему честной книги.

Кик слушала, нежась в воде, которая омывала ее тело, и молча кивала.

Покончив с шампанским, он замолчал и, запрокинув голову, долго смотрел на звезды. Наконец он взглянул на Кик.

– У вас волосы обледенели, – сказал он и смахнул ледяную корочку, покрывшую ее кудри. – Пока мы окончательно не размякли, давайте уйдем отсюда. Подождите, я принесу халаты.

Закутанный в толстое полотенце, он сделал несколько шагов по доскам покрытия, потом повернулся и посмотрел на нее:

– Могу ли я кое-что сказать вам? Кик посмотрела на него:

– Что сказать, Лионель? Наклонившись, он сжал ладонями ее лицо.

– Оставайтесь, – сказал он. – Оставайтесь здесь со мной. Я не хочу, чтобы вы уезжали.

– Почему? – спросила она.

Устремив глаза на темную гладь пролива, он опустил руки.

– Вы знаете почему.

– Я хочу, чтобы вы сказали об этом мне, – пробормотала она, не глядя на него.

– Я хочу вас.

– Я не могу. – Она понимала, что сдается. Тихий, застенчивый голосок промолчал. Но его обладатель наверняка беззвучно улыбался.

Еще три дня Кик провела в этом прекрасном одиноком доме.

Они занимались любовью на огромной кровати с периной в спальне на верхнем этаже и в комнате, походившей на ту, где она обитала на швейцарском горнолыжном курорте. Они любили друг друга на шкуре, брошенной перед камином в гостиной, залитые золотистым светом огня. По утрам, заливаясь смехом, они гонялись друг за другом вокруг огромного стола, потом занимались на нем любовью среди крошек, английских булочек и опрокинутых кофейных кружек.

Кик разморозила часть аккуратно завернутых пакетиков из холодильника, поджаривала на обед ветчину и цыплят, и они закусывали, сидя перед камином.

Они попытались заниматься любовью у воды, прогуливаясь по кромке пляжа, но было слишком холодно. Они начинали заниматься этим в горячей ванне и заканчивали на покрытой полотенцами скамейке в раздевалке.

Казалось, им никогда не надоест ласкать и изучать друг друга, сливаясь в единое целое.

Она просыпалась в огромной мягкой кровати, смотрела, как он спит, прикрыв рукой глаза, и пыталась понять, что же с ней произошло, как он внушил ей такую безумную страсть.

В безнадежном отчаянии она думала, как продлить все это. Как удержать его, сделать так, чтобы он не ушел из ее жизни. Она была слишком влюблена, чтобы хитрить и рассчитывать, как это делали ее подруги. Те искусно завлекали мужчин, применяя разнообразные уловки. Ей, чтобы остаться с ним навсегда, надо было иметь ясную голову и четкое представление, как этого добиться. Но Кик была слишком горда, чтобы пускать в ход те ухищрения, которыми женщины удерживают при себе мужчин. На все это Кик была попросту не способна.

Нежась на перинах, Кик поняла: чтобы сохранить душевный покой, она должна сосредоточиться на главном. Ей следует думать лишь о том, что определит ее жизнь в данную минуту, в следующий час, в конце дня.

То, что наполняло те дни и ночи, которые они проводили вместе, было, как она чувствовала, чем-то значительно большим, чем обычный секс.

Поздними ночами под небом, усеянным звездами, она приникала к сильной широкой груди Лионеля Малтби и занималась любовью с настоящим мужчиной, чувственным, благородным, нежным и страстным. О таких она читала в книгах, но никогда не предполагала, что они существуют на самом деле. Кик сознавала это, сотрясаясь от оргазмов, длившихся так долго, что ей казалось, будто ее телесная оболочка исчезает. Она сознавала это и по утрам, когда, просыпаясь от лучей зимнего солнца, находила у себя на подушке белую розу. Любовь переполняла ее, когда, открыв глаза, она видела его обнаженным у своей постели: в руках у него был поднос с кофе и стаканом апельсинового сока. Это чувство не покидало Кик и в ванной, куда он приносил ее и где они занимались любовью под струями воды.

Она и не подозревала, что бывают такие ласки. Они приводили ее в такое состояние, что она молила Малтби освободить ее. Кик сотрясал оргазм за оргазмом, и она, всхлипывая от счастья, обмякала в руках Малтби и, приникнув к нему, молча взывала к Богу, моля его остановить мгновение.

Время стало ее смертельным врагом. Прежде она почти не замечала его, но теперь ей казалось, будто оно несется вскачь. Оно утекало сквозь пальцы, и она почти физически ощущала это, когда он говорил по телефону или читал газету. Она с тоской смотрела на пляж, нетерпеливо ожидая, когда Малтби вернется со своей утренней пробежки. Она исступленно желала, чтобы он принадлежал только ей. Кик мечтала раствориться в нем, стать с ним единым духом и единой плотью.

Изнемогая от тоски, когда Лионель бывал занят повседневными делами, она непрерывно вспоминала каждое его слово, особенно те, что относились именно к ней. Она искала в его словах подтекст и нюансы. Но лишь раз он сказал то, что показалось ей очень значительным. Однажды утром, когда они держали друг друга в объятиях, он рассказал о том, как строился этот дом. Эта банальная тема была для нее исполнена поэзии. Лениво повернувшись к ней, он вдруг спросил:

– А ты могла бы жить в таком доме?

С трудом овладев собой, она ждала, когда утихнет сердцебиение. У нее перехватило дыхание, но она непринужденно ответила: „Конечно". Кик отчаянно надеялась, что ничем не выдала себя.

Как-то днем, когда Лионель работал за компьютером в своем кабинете, примыкавшем к гостиной, она поймала себя на том, что, сидя в одиночестве, прижимает к щеке его свитер, вдыхает запах его тела. По щекам ее струились слезы.

Когда третий день подошел к концу, гордость напомнила Кик о том, что лучше уехать прежде, чем ее об этом попросят.

Когда она спустилась к Лионелю, он сидел за столом в кухне. Впервые с той минуты, когда она натянула его свитер, готовясь прыгнуть в горячую воду бассейна, она надела свое платье. Кик трепетала от происшедшей с ней метаморфозы: сначала незаметно, потом стремительно она стала превращаться из застенчивой девочки в женщину, твердо знающую, что ей нужно.

Она понимала, что к прежнему возврата нет. Она понимала и то, что должна принять выпавший ей жребий легко и радостно. Ее судьба теперь полностью зависела от Малтби.

Он поднял глаза от книги и улыбнулся.

– Рэнди обещал приехать к шести.

Кик ощутила болезненный укол в сердце. Рэнди! – подумала она, с трудом проглотив комок в горле. Упоминание о Рэнди означало, что ей придется вернуться домой. Имя Рэнди означало, что все кончено. Она и сама собиралась покинуть этот дом, но об этом позаботился Лионель, а не она. Кик взглянула на часы над плитой: без пяти шесть.

Она села на высокий табурет напротив него. Кик не доверяла себе, и ей хотелось, чтобы первым заговорил Лионель.

– Итак, – начал он, и в глазах его засветились насмешливые искорки, – ты полагаешь, у тебя достаточно информации для этого материала?

Кик внимательно рассматривала свои руки.

– Будет довольно трудно удержаться от того, чтобы он не превратился в любовную исповедь. – У нее перехватило дыхание, и она покашляла, чтобы скрыть замешательство.

Поднявшись, он подошел к ней сзади и обнял.

„Прошу тебя, не надо, – подумала она. – Пожалуйста, не подходи так близко ко мне. Не ласкай меня, не то сердце мое разобьется. Умоляю, скажи хоть что-нибудь о будущем. Все что угодно. Только не заставляй меня задавать вопросы. И не стой так близко ко мне".

– Кик?

– Мм, – пробормотала она, не поворачиваясь к нему. Она слышала, как возле дома затормозила машина.

– Ты вернешься?

– Зачем? – вырвалось у нее, но она тут же пожалела, что произнесла это слово. Оно звучало так жалко.

Но, казалось, Лионель понял его так, как она и надеялась.

– Потому что ты нужна мне, – сказал он, зарывшись лицом в ее волосы.

Когда Кик устроилась на заднем сиденье зеленого „мерседеса", все плыло у нее перед глазами. Весь обратный путь она перебирала в памяти все, что произошло за эти дни, с грустью убеждаясь, что нельзя воскресить подробности пережитой радости или боли. Память хранит лишь общие ощущения этих переживаний.

„Ты могла бы жить в таком доме?" Она повторяла этот вопрос, как молитву. Что он имел в виду? Неужели это и вправду его интересовало? А может, он хотел дать ей понять, что будет рад этому?

Вернувшись домой, она проскользнула к себе, не зажигая света. Ей хотелось лишь поскорее очутиться в постели и представить себе, что он рядом с ней.

Опустив сумку на пол в спальне, она вытащила гранки его новой книги. Под ней она увидела тот свитер, который взяла со спинки стула в спальне перед отъездом. Кик затрепетала, вспомнив его руки на своем теле, прикрытом лишь этим свитером. Она вдруг подумала о том, что тихий голосок не произнес ни слова после того, как три дня назад сообщил ей о снегопаде.

На следующее утро она принялась писать. Она печатала с такой скоростью, что компьютер не поспевал за ней, о чем и давал знать сигналами, после которых отключался. Когда она сделала около двадцати страниц, зазвонил телефон.

– Я жду, – сказал глубокий голос Лионеля.

– Но я только что приехала! – Она засмеялась, пьянея от радости при звуке его голоса.

– Возьми напрокат машину. Я заплачу. Захвати вещи и возвращайся. Я не могу без тебя.

Она провела с ним десять дней, точь-в-точь таких же, как первые три.

Она так же отчаянно мечтала быть с ним, как и о том, чтобы он гордился ею. Она должна завершить материал. Она должна доказать ему, как она талантлива. Но она не могла собраться с духом, чтобы вернуться домой и работать.

Она отдала материал в понедельник и отправилась на ленч со старой подругой, которая приехала в город сделать кое-какие покупки и посмотреть несколько шоу.

Бегая по делам и прибираясь в доме, она всю неделю не позволяла себе думать, почему ни Лионель, ни Федалия не дают о себе знать.

В пятницу она позвонила в журнал, но оказалось, что у Федалии назначена какая-то встреча.

Преодолев сомнения, Кик все же позвонила Лионелю, и у нее подпрыгнуло сердце, когда она услышала его голос. Но, поняв, что это автоответчик, она поспешно бросила трубку.

Весь уик-энд она читала, усевшись поближе к телефону и отчаянно стараясь избавиться от мрачного предчувствия, будто происходит что-то неприятное, такое, над чем она не властна.

В понедельник, незадолго до полудня, ее опасения подтвердились. Едва она собралась вынести мусор из кухни, как зазвонил телефон. Сняв трубку, она услышала сухой и напряженный голос Федалии:

– Кик, я должна сию же минуту увидеться с тобой.

– Привет, Федалия! – весело сказала Кик, придерживая дверь кухни. – Возникли какие-то проблемы? – небрежно спросила она, понимая, что проблемы в самом деле возникли.

– Большие.

– С моим материалом? – уныло спросила она; сердце у нее упало, а лоб покрылся испариной.

– Хватай такси, малышка, – потребовала Федалия. – Нам нужно поговорить.

Дрожащими руками Кик толкнула тяжелую стеклянную дверь концерна Мосби. Ее прошиб пот, когда она следовала за непривычно молчаливой Викки по блестящему холлу, направляясь в кабинет Федалии.

Открыв дверь кабинета, Викки отступила в сторону. На фоне окна Кик увидела силуэт мужчины среднего роста с густыми светлыми волосами и угрожающе вздернутой бородкой. На нем была дорогая темная тройка, в обшлагах рубашки блестели золотые запонки; его начищенные туфли были из такой тонкой кожи, что спереди явственно обозначались очертания пальцев.

Федалия стояла возле стола; даже обилие косметики не могло скрыть бледности ее осунувшегося лица.

– Кик, – сказала она, лаконично ответив на ее приветствие, – это мистер Ирвинг Форбрац. Ирвинг – Кик Батлер.

– Мисс Батлер, – с мрачной вежливостью поклонился агент, не протянув руки.

Кик проглотила комок в горле; пытаясь совладать с охватившей ее паникой, она переводила взгляд с Федалии на Ирвинга.

– Давайте присядем, – предложила Федалия, указав на кресла. Когда Кик и Ирвинг сели, Федалия кивнула Виктории, стоявшей за спиной Кик.

– Виктория будет вести запись нашего разговора: необходимо зафиксировать все подробности, – кашлянув, сказала Федалия.

Кик не могла понять, на кого злится Федалия, на нее или на Ирвинга. Полные губы Федалии вытянулись в тонкую, почти неразличимую полоску, а голос стал на один-два регистра ниже, чем обычно.

Усевшись, Федалия переплела пальцы.

– У Ирвинга есть весьма серьезные возражения, связанные с твоим материалом, Кик, – сухо заметила Федалия.

„У Ирвинга есть возражения?" – переспросила про себя Кик, подавляя импульсивное желание вскочить и брякнуть Ирвингу, что он лезет не в свое дело. Но, повернувшись к нему, она спросила:

– Какого рода возражения, мистер Форбрац? Ирвинг скрестил ноги, аккуратно поправив складку на брюках.

– Мисс Батлер, как вы помните, тот, кого вы интервьюировали, должен был удостоверить точность вашей записи. В своем материале вы приписываете мистеру Малтби некоторые совершенно недопустимые выражения.

– Но ты же пользовалась диктофоном, Кик? Не так ли? – Федалия постукивала ручкой по столу.

– Конечно, – спокойно ответила Кик, поняв, к чему клонит Ирвинг. Она включила в материал подробности, которые не были зафиксированы на пленке. Этими подробностями Лионель делился с ней после того, как интервью, так сказать, завершилось. Она постаралась отогнать от себя воспоминание об их совместном пребывании в горячей ванне под звездным небом.

Но, Боже милостивый, там же масса других подробностей, подумала она. Например, то, что он говорил ей в постели. Ей и в голову не приходило, что с этим возникнут проблемы. Он был так откровенен с ней, прямодушен. В том, что он рассказывал о выпадавших на его долю минутах счастья, было что-то глубоко человечное. По опыту она знала, что некоторые люди испытывают скованность во время записи: тогда надо выключить диктофон. Никто не скажет, даже полностью расслабившись за пивом: „Почему бы тебе не написать, что я – сущее дерьмо, задушил своего первенца и обокрал сиротский приют?" Ее материал представлял Малтби в самом лучшем свете, и не могло возникнуть сомнений в том, насколько он достоверен. В нем было то, что он рассказывал ей в минуты интимной близости, это и придавало ее работе особую убедительность. Ведь образ этого человека Кик строила на его же собственных словах. Она не только написала чистую правду, но и вложила в материал свое отношение к этому человеку. Не этого ли требовала от нее Федалия? Разве она не предоставляет своим авторам свободу самовыражения? Но суть вопроса в другом: ради всех святых, почему и против чего возражают Лионель или его агент?

Кик повернулась к Федалии; та, казалось, ждала исчерпывающего ответа.

– Мисс Налл, – с подчеркнутой вежливостью произнесла Кик, – заверяю вас, каждая фраза, процитированная в этом материале, принадлежит Лионелю Малтби.

Федалия приоткрыла рот, блеснув белыми зубами. Слова Кик ее не убедили.

– Пленки, Кик. Мы должны прослушать пленки.

Кик уставилась на свои колени. Она не могла ни соврать, ни сказать правду.

– Пленки у меня, – еле выдавила она. Ирвинг умоляюще поднял загорелую руку с безукоризненным маникюром.

– В таком случае, леди, – тщательно выговаривая каждое слово, произнес он, – признаюсь, что был полностью дезинформирован и прошу у вас прощения. Нам необходимо одно: чтобы мисс Батлер представила эти пленки. – Улыбка еще играла на его губах, когда он встал и повернулся к Федалии.

– Нам необходимо одно? – переспросила Кик. От острой неприязни к Ирвингу Форбрацу щеки ее покрыл густой румянец. – Вы считаете, что недоволен и мистер Малтби, а потому говорите о вас обоих? Лионель прочитал материал, и у него возникли возражения?

Произнеся это имя, Кик ощутила прилив сил. Должно быть, она угадала – Лионель материала не читал. Сомнительно, что он просмотрел его и высказал возражения. Ирвинг хитрит, как это ему и свойственно. Скорее всего, хочет, чтобы она не воспроизводила того, что говорил о нем Лионель: с каким бесстыдством он рекламировал его первую книгу, которую сам Лионель отнюдь не считал хорошей, как с самого начала он эксплуатировал Лионеля и манипулировал им. Она не сомневалась, что Ирвинг спасает свою шкуру. Поделом ему! Он не заботился о своем клиенте, беспокоясь лишь о своей дутой репутации и больших комиссионных. Она уже представляла себе, как Лионель потом и кровью зарабатывает двадцать тысяч долларов. А Ирвинг Форбрац, получив от него ни за что ни про что деньги, покупает себе изысканный костюм. Эта мрачная картина обрела завершенность, когда Ирвинг предстал в ее воспаленном воображении в виде дьявола. Кик даже подумала, как нелегко было портному упрятать его раздвоенный хвост.

– Моя дорогая мисс Батлер, – расплылся он в елейной улыбке, – некоторые из высказываний, согласно вашему утверждению, принадлежащих мистеру Малтби, могут нанести серьезный урон ему и его семье. Если кое-какие из его высказываний и нашли отражение в вашем материале, в чем мы сомневаемся, он все же настаивает на сокращении большей части вашего текста.

Вскинув голову, Кик впилась в него глазами. Слово „семья" как громом поразило ее. Нет, сейчас она не имеет права думать об этом, пока борется за свой материал – и за свою жизнь. Она удивленно посмотрела на Федалию:

– Вы показывали Лионелю мой текст? Вы так и не позвонили мне... и ничего не сказали... – Внезапно до нее дошло: Ирвинг Форбрац вел дела весьма влиятельных клиентов.

– Минутку, Кик, – сказала Федалия. Поднявшись, она протянула руку Форбрацу. – Если вы не возражаете, Ирвинг, я хочу перекинуться парой слов с мисс Батлер. Спасибо, что заскочили. Я позвоню вам, хорошо? Викки, проводите мистера Форбраца.

Вместо того чтобы пожать руку Федалии, Ирвинг, склонив голову, чмокнул воздух над ней. Затем покинул кабинет в сопровождении Викки.

Федалия уставилась на Кик убийственным взглядом, выражавшим приблизительно следующее: „Я знаю, что ты знаешь, что я знаю..." Несколько раз постучав ручкой по столу, она отшвырнула ее, и она пролетела мимо правого уха Кик.

– Ты спала с ним, не так ли? – спросила она, когда ручка наконец упала.

– Федалия... – умоляюще начала Кик.

– Иисусе Христе! – заорала та. – Уж не в овощной ли корзинке тебя доставили в этот город, малышка?

– Перестаньте, Федалия, – робко попросила Кик. – Это нечестно.

Федалия нагнулась к ней и свела брови в одну прямую линию.

– А ведь ты ручалась за свою задницу, – спокойно сказала она.

– Но...

– Кик, некоторые места в твоем материале просто превосходны. По сути, это весьма выразительная картина того, что происходит с человеком, который, делая карьеру, позволяет другим руководить собой. Но вместе с тем это столь же впечатляюще свидетельствует о том, что происходило между вами во время этого интервью. Я хочу сказать, что это, черт побери, самое настоящее любовное излияние! И что-то мне подсказывает: ты из самых лучших побуждений оставляла свой диктофон за дверью.

– Но, Федалия, не могла же я все записывать, – запротестовала Кик, ненавидя себя за то, что ей приходится оправдываться. – Он же знал, что я интервьюирую его. Я хочу сказать, что, когда мы получше узнали друг друга, он стал держаться свободнее и я узнала от него очень много.

– Представляю себе, – обронила Федалия, не скрывая иронии. – Довольно трудно управляться с диктофоном, когда обеими руками держишься за то, что составляет средоточие твоих интересов.

Кик, смутившись, опустила глаза.

– Послушай, Кик, я знаю, как это бывает, – несколько смягчившись, начала Федалия. – Наверняка он сказал тебе то, что ты включила в статью. Конечно же, люди спят друг с другом: секретарши – со своими боссами, старлетки – с продюсерами, в бассейнах мальчики-спасатели – с женами богатых клиентов. Но неужели тебе в самом деле было необходимо залезать в постель к Лионелю Малтби, чтобы вытянуть из него все это? Ты знала, что мы обязались показать Ирвингу материал. Ты должна была предвидеть, что он не пропустит подобных упоминаний о себе.

Кик поразилась.

– Но я думала, что Лионель сможет... – пролепетала она. – Разве не за ним последнее слово?

Навалившись на стол, Федалия хмыкнула:

– Очнись, Кик, и учти: Малтби видел текст и он ему не понравился. Это тебе о чем-то говорит?

Подавленная Кик съежилась в кресле.

– Федалия, – сказала она, еле сдерживая слезы. – Я думала, между нами произошло нечто необычайное. Я сходила с ума, все было так прекрасно и...

– И под тобой плыла земля, – закончила Федалия. – Избавь меня от удовольствия лицезреть твои слезы и сопли, Кик. Я бы поняла тебя, услышав, что ты переспала с ним, дабы сделать материал более убедительным. В конце концов в твоих занятиях есть элемент риска, но, даже потеряв голову, ты не должна была терять рассудок. Я не хочу даже слышать слова, начинающегося на „л". Лионель Малтби так влюблен, что обращается к юристу с просьбой защитить его от Клеветы! Ирвинг побывал тут, дабы сообщить Лионелю, что он виделся с тобой и зарезал материал.

Слова Федалии не могли бы ошеломить Кик больше, если бы даже каждое из них сопровождалось пощечиной.

– Лионель должен был сказать мне только одно: он не хочет, чтобы материал появился в печати в таком виде, – проговорила Кик. – И, прочитав его, он мог позвонить мне.

– Кик, просиди ты в конторе чуть дольше, ты поняла бы, что все это происходит иначе. Есть определенные правила: все, что сказано после того, как ты выключила диктофон, не принимается в расчет. Так вот: выключив его, ты подставилась этому старому сексуальному маньяку Лионелю Малтби. Он понял: до тебя еще не дошло, что ты играешь в высшей лиге. Он излагал тебе все эти смачные подробности, чтобы ты растаяла, отлично понимая, что позже сможет все вычеркнуть.

Кик встала и подошла к телефону.

– Я позвоню Лионелю и все выясню.

– Не утруждай себя. Он отключил телефон и не хочет говорить с тобой.

Кик застыла посреди комнаты.

– Откуда вы знаете?

– Потому что у меня с ним был продолжительный разговор.

– Лионель говорил с вами обо мне? Не могу поверить, что он способен на это. Он даже спрашивал у меня, не соглашусь ли я жить... – Кик остановилась на полуслове, поняв, как глупо это звучит.

– Присядь, Кик, – сказала Федалия. От военных действий в ее голосе появились нотки усталости и горечи. – Я хочу, чтобы ты кое-что пообещала мне. Я изложу тебе кое-какие печальные истины. Когда я закончу, спустись вниз и возьми мою машину. Она ждет меня, но я прошу тебя воспользоваться ею. Отправляйся домой. Никуда не заезжай, отключи телефон и ложись в постель. Проснувшись, ты увидишь все это в другом свете. Ну что, обещаешь?

Кик застыла в оцепенении. Ее пугало то, что ей предстояло услышать.

– Во-первых, – начала Федалия, загибая длинный указательный палец, – я тут кое-кому позвонила. Лионель Малтби – известный любитель дам, рядом с ним даже Уоррен Битти кажется пай-мальчиком. Лионель предполагал уделить моему репортеру не более часа. Но переменил намерение, едва увидев, как ты, длинноногая, с тугой маленькой попкой, вылезаешь из машины.

Во-вторых, Рэнди спокойно мог доставить тебя домой. Дороги были не так уж плохи. Малтби намекнул ему, чтобы он не слишком старался. Он же позаботился о том, чтобы Рэнди отвез тебя домой. Будь ты сообразительнее, ты не сидела бы в машине, повесив голову.

Кик прижала костяшки пальцев к вене на виске, которая болезненно пульсировала.

– Кик, – мягко сказала Федалия, – неужели этот дом тебя не насторожил?

– Этот дом? Вы там были? – спросила Кик. „Она была в нашем доме, потому так и завелась".

– Вчера Ирвинг возил меня для серьезного разговора с глазу на глаз.

Кик испытывала мучительное унижение. Мысль о троице, которая сидела в той самой гостиной, где она пережила экстаз, и „обсуждала" ее, как какого-нибудь воришку-подростка, попавшегося в супермаркете, была невыносима.

– О'кей, этот дом – не приют писателя-затворника. Это, черт возьми, объемный цветной разворот из „Архитектурного обозрения". Это дом, где чувствуется рука женщины. Как ты считаешь, почему у Малтби, который якобы не умеет ни хрена готовить, холодильник забит замороженными мясными продуктами от „Балдуччи"? Думаешь, есть у него время подбирать кувшинчики из яшмы и ставить в них сушеные гортензии? А как насчет косметики, а? – прибавила Федалия.

– Какой косметики, о чем вы?

– Кик, первым делом хороший репортер заглядывает в аптечку.

– Ну и я заглядывала каждое утро, доставая зубную щетку.

– Ты была не в той ванной. Если бы ты зашла в другую, в холле напротив спальни, то все поняла бы и уехала после первых его поползновений.

– Он сказал, что это ванная горничной. Я ничего не заподозрила.

– Ну, если бы ты все же зашла туда, ты бы увидела женское белье, лифчик 75 размера на полке справа за ночным кремом „Эсти Лаудер" и „Алказельтер". Белье было еще влажным. Не чистым, заметь, а влажным.

Кик, он женат. А 75 – это размер его жены. Ее зовут Басиха. Она художественный редактор рекламного агентства. За день до твоего визита она уехала на съемки в Чили.

От унижения Кик покраснела.

– Все несчастье в том, Кик, что, проводя время с мужчиной, ты не позаботилась защитить себя: эмоционально и профессионально. Вместо того, чтобы разобраться в его делах, ты подставилась. Вместо того, чтобы защитить самое ценное в себе – не то, что между ног, конечно, – а свою человеческую цельность, ты угодила в ловушку. Вместо того, чтобы контролировать ситуацию самой, ты доверила это ему.

Кик была в отчаянии, но все же не могла не признать, что Федалия права. Тем не менее она разразилась бранью.

– Да, я спала с ним! – кричала она. – Но какое это имеет значение, если я написала хороший материал? Все это правда. Лионель Малтби – блестящий и замкнутый человек. Он раскрылся передо мной, рассказал правду о себе, и я поверила ему.

– Послушай, Кик. Лионель Малтби не блестящий, он ловкий. Он из тех, кого я называю профессионалами, к тому же великий соблазнитель. Учуяв, что женщина благоговеет перед ним, он притворяется слабым, доверчивым и милым, чтобы скрыть свою ненадежность. Что касается замкнутости, так и это притворство. Он знает, что если он изливает душу, то верят каждому его слову. Ты приехала одна, ему было скучно, шел снег, жена на съемках. Он знал, что гнусная свора его покровителей не позволит тебе использовать этот материал.

– Мне кажется, что вы сами, Федалия, из этой гнусной своры, – вымолвила Кик, понимая, что ступает на опасный путь.

– Не совсем так. Я все еще хочу поместить правдивый материал о Лионеле Малтби. Но это будет не твой материал. Жаль, а мог бы быть и твоим. А теперь у меня нет затравки для следующего номера.

– Ах, вот как! – гневно воскликнула Кик, надеясь, что Федалия уже все сказала. Еще минута, и она разрыдается. – Вас интересует только журнал!

Федалия встала.

– Конечно, а ты как думала? Ты должна была написать хорошую статью. А оказывается, тебе нужно повзрослеть, Кик. Но у меня нет времени воспитывать тебя. Да здесь и не место для этого.

– Значит, я уволена, – спокойно заключила Кик.

– Думаю, да. Мне жаль. Мне действительно жаль, Кик.

Кик уставилась на носки своих ботинок. Ей было тяжело, она вдруг почувствовала ко всему этому гадливость, словно из нее выкачали воздух, а вместо него осталась грязь.

– Я полюбила его, Федалия, – сказала она тонким, слабым голоском.

– Знаю, Кик, – мягко отозвалась та. – Все проходят через первую глупую влюбленность, и хорошо, если извлекают из этого урок. Этот Малтби бывает обольстителен. Уж он-то тебя как следует оттрахал, правда?

Кик вздрогнула.

– Не надо так... – вымолвила она, хватая сумочку.

– Извини. Зря я сказала это. Кик повернулась и пошла к двери. Федалия проговорила ей вслед:

– Я тоже расстроена, Кик. А ведь могло бы получиться.

– Да, – согласилась Кик, прикрывая за собой дверь.

Оказавшись на улице, Кик увидела большой темно-синий лимузин Федалии. Ей не хотелось садиться в него. Ей вообще хотелось не иметь больше ничего общего с „Четвертью часа".

Подняв воротник, она направилась в сторону Центрального парка. Ей надо подумать, что же, собственно, с ней случилось, и разобраться в этом.

Добравшись до озера и фонтана Бетесды, Кик уже перестала плакать. Она больше не чувствовала, как замерзли ее влажные щеки. В ней все онемело, и она больше ничего не ощущала.

Значит, вот как это делается, думала Кик, глядя на замерзшее озеро и закусив дрожащую губу. Вот зачем нужны власть и влияние: чтобы поймать в свои сети какое-нибудь простодушное создание, высосать из него все соки, а потом, нажав на нужные рычаги, избавиться от него.

Федалия разозлилась не потому, что Кик спала с Лионелем, а потому, что она оказалась слабой и уязвимой и не смогла держать себя в руках, как того требовала от нее издательница.

Она оказалась во власти Лионеля, его отсутствующей, но реальной жены, Ирвинга, Федалии, даже доброй и молчаливой Викки. Они все были в заговоре против нее, а ведь она так ждала с их стороны одобрения и признания, надеясь, что это изменит ее жизнь. Они вышвырнули ее, как приблудного котенка, которого суют в мешок, чтобы утопить в озере. Да разве кому-нибудь есть до нее дело? Она всего-навсего драный котенок, которому предстоит утонуть.

Повернувшись, она увидела в нескольких футах от себя под деревом расписанную граффити телефонную будку. Ей мучительно захотелось услышать от самого Лионеля, почему он так поступил с ней. Горе так оглушило Кик, что она уже не испытывала боли. Она должна все выяснить.

Порывшись в сумочке, она нашла несколько монет и набрала номер его загородного дома.

Два звонка, три... она судорожно соображала, что сказать, если раздастся голос автоответчика.

– Алло!

Это был он. Он сам снял трубку.

– Лионель, это Кик. Я понимаю, что тебе не понравился мой материал, – смело начала она, ежась на ветру.

– Откровенно говоря, нет.

– В нем была только правда.

– Но правда бывает разной, – загадочно ответил он.

– Я иначе думаю, Лионель. Ведь ты мог утаить то, о чем не хотел рассказывать.

– Ну, – сказал он с каким-то гадким смешком, которого Кик ни разу еще не слышала от него. – Во всяком случае, ты кое-что усвоила.

Кик слышала, как звякнули монеты в автомате, когда она отошла от него.

Она не помнила, как добралась домой к Грэмерси парку, не помнила, как очутилась в постели.

Потом поднялась высокая температура и выступил холодный пот; еще никогда в жизни у нее не было такого тяжелого гриппа.

Доктор сказал, что у нее почему-то резко ослаб иммунитет и ей нужно, как минимум, месяц отдохнуть. Кик шесть месяцев не выходила из дому, разве что в магазин. Наконец завершился срок аренды ее комнатушки, и ей пришлось съезжать. Старая приятельница бабушки свела ее с Лолли Пайнс, и Кик испытала облегчение, получив работу и крышу над головой. Она понимала, что эта работа не по ее уровню, но она должна успокоиться, а на это уйдет немало времени. У нее не было ни малейшего желания покидать свое убежище, пока она не обретет силы, чтобы защищаться.

Проснувшись, Кик потянулась и постаралась отделаться от воспоминаний. Теперь все это в прошлом. Острая боль от предательства Лионеля теперь притупилась. Она снова поверила в свои творческие силы. За это время она научилась вести закулисные игры; ведь что ни говори, но весь прошлый год она проработала с настоящей профессионалкой.

Так что теперь, может быть, пришел срок оплатить векселя. Порыв, с которым она откликнулась на предложение Сэма Николса написать добротную статью о Лолли Пайнс, теперь стал осознанным желанием. Хотя Кик была знакома с Лолли не так уж долго, она знала ее лучше, чем кто бы то ни было. В отличие от многих других, Кик, не кривя душой, могла сказать, что Любила Лолли и восхищалась ею. Она надеялась, что сумеет выразить эти чувства в своей статье. Возможно, пора вернуться на сцену, а вместе с тем отдать долг женщине, которая так много сделала для нее.

4

Бэби неподвижно лежала на животе посреди кровати, наслаждаясь прохладным воздухом, поступающим из кондиционера. Она услышала, как хлопнула дверь в холле. Убедившись, что Джо ушел, она встала на четвереньки и поползла к телефону на ночном столике. Ей надо пошевеливаться.

Выяснив, что Джо выкурил все сигареты, она нашла окурок подлиннее, раскурила его и набрала номер Джорджины. Она знала, что жена Таннера Дайсона проводит этот длинный уик-энд дома в одиночестве.

Джорджину никогда не привлекало ранчо Таннера в Колорадо. Он удалялся туда, когда был женат в первый раз, и Джорджина терпеть не могла этого места. Таннер посещал свои „просторы" и занимался там мужскими делами: лошадьми, коровами и ружьями. Джорджина же оставалась дома, осуществляя свой тайный замысел.

Едва они поженились, Таннер направил всю мощь своей незаурядной энергии, благодаря которой он держал все под контролем, на Джорджину, заставляя ее исполнять общественные обязанности и заниматься благотворительностью. Не питая интереса ни к тому, ни к другому, она делала это, стремясь доставить удовольствие обожаемому мужу. В последнее время Бэби не знала о жизни Джорджины ничего, кроме того, что попадало в прессу, но не сомневалась – Джорджина сделает все, чего потребует Таннер, и никогда не даст ему понять, что она несчастлива.

Когда они разговаривали в последний раз, месяцев шесть тому назад, Джорджина призналась Бэби, как ей хотелось бы, чтобы журналистские навыки и обретенные ею знания в области домоводства помогли ей претворить в жизнь некий проект, в который Таннер, по ее убеждению, никогда не станет вмешиваться. Не только потому, что в этом он был абсолютно несведущ; скорее всего, он сочтет это не стоящим внимания трудом. Если же ей повезет, она заслужит его полное доверие.

Проведя унылое детство в пригороде Колумбуса, Джорджина проделала затем долгий путь. Она обладала ангельским характером и кожей цвета распускающейся розы, как у холеного английского ребенка. По мнению Бэби, она была скучна, как стакан с теплым молоком, но куда более полезна.

Бэби познакомилась с Джорджиной еще до того, как та вышла замуж за известного газетного магната. Джорджина писала в газете на темы кулинарии. Их столы разделяла перегородка. С изумлением узнав о тайном романе юной журналистки, ведущей кулинарную колонку, с владельцем газеты, Бэби приложила все усилия, чтобы сблизиться с Джорджиной.

Бэби собиралась бросить трубку, когда запыхавшаяся Джорджина наконец ответила ей.

– Привет, радость моя, – сказала Бэби своим обычным веселым и игривым голосом. Бэби редко представлялась по телефону, справедливо полагая, что знакомые сразу же узнают ее.

– Бэби! Как приятно слышать тебя! Мы уже сто лет не виделись! – воскликнула Джорджина.

– Да, да, довольно давно, – нетерпеливо подтвердила Бэби. – Я просто не могла не узнать, слышала ли ты новости?

– Не думаю, – осторожно ответила Джорджина. – Намекни.

– Лолли Пайнс скончалась, – произнесла Бэби тоном, соответствующим драматизму события.

– Ах, вот оно что! Да, ужасно, не правда ли? Таннеру придется вылетать на „Гольфстриме". Бедняжка, он так ждал этого уик-энда.

Господи, ну до чего похоже на Джорджину, подумала Бэби, бросив окурок сигареты в недопитый стакан Джо. Вы можете сообщить Джорджине, что в среду взорвется мир, а она ответит, что должна в этот день взять из чистки темно-синий костюм Таннера.

– Почему ты так тяжело дышишь? – спросила Бэби, меняя тему и обдумывая, как наставить Джорджину на путь истинный.

Джорджина хихикнула:

– Я бежала из ванной для прислуги.

– Почему ты не пользуешься своей?

– Я проводила там эксперименты с салатом латуком и оказалась права. Если головки заморозить и держать в воде, они будут сохранять свежесть около двух недель. И не прорастут.

Бэби нетерпеливо барабанила пальцами по телефонному аппарату. Она не могла позволить себе выслушивать кулинарные изыски. Пришло время решительных действий.

– Джорджина, – хрипло сказала Бэби, – нам надо поговорить.

– О, прости, Бэби, – чуть смутившись, отозвалась Джорджина. – Я собираюсь уходить.

– Лолли Пайнс скончалась, Джорджина.

– Я знаю, Бэби, и искренне сожалею об этом. Но, откровенно говоря, она была не слишком приятной женщиной. Она прекрасно относилась и ко мне и к Таннеру после его развода, но лишь потому, что хотела нравиться ему. По-моему, на ее место надо взять Энн Ландерс, это сразу оживит газету.

– Джорджина, – бросила Бэби, – не надейся. Следующей Лолли Пайнс станет Бэби Байер.

– Дорогая, это потрясающе! – в восторге воскликнула Джорджина. – Я просто вне себя! Но почему Таннер не сказал мне об этом? Должно быть, забыл. Он так торопился.

– Ну, это еще не решено окончательно, – заметила Бэби, укладываясь на живот и подминая под себя подушку.

– Ах, вот как. А я уж подумала, что дело в шляпе. Когда ты узнаешь точно?

– Пока не известно, но хотелось бы серьезно обсудить это с тобой, – сказала Бэби, вытаскивая ящичек ночного столика. Она извлекла оттуда флакончик красного лака для ногтей и, усевшись, стала красить ногти на ногах. – Если уж Таннера нет дома, почему бы нам не встретиться в „Мейфэр". Мы выпьем и поговорим об этом.

– Ох, Бэби, даже не знаю. Я совсем отошла от редакционных дел. Я всего лишь жена владельца газеты.

– Всего лишь жена. Точно, – саркастически подтвердила Бэби.

Последовала долгая пауза.

– Джорджина? Ты меня слышишь? – забеспокоилась Бэби.

– Я здесь, дорогая.

– Ну? Как насчет „Мейфэр"? Скажем, в половине седьмого?

– Вообще-то, я работаю с образцами краски. Все разложено на буфете в посудной. И мне очень хочется прибраться до появления Таннера.

Теперь замолчала Бэби, продолжая не спеша накладывать лак. Наконец она спросила с наигранной небрежностью, скрывая возрастающее беспокойство:

– Когда вернется домой Таннер?

– Ближе к вечеру. Я не хочу, чтобы он увидел этот беспорядок, когда войдет в дом.

Бэби покончила с педикюром.

– Понимаю, – сказала она, тщательно обдумывая слова. – Тогда, может, мы могли бы встретиться на неделе. – Она помолчала. – За ленчем. – Последовала еще одна пауза. – Мы можем пойти в „Каравеллу". – Она прислушалась к биению своего сердца. – Как в добрые старые времена.

Так. Она все же произнесла это. Она позволила себе предъявить тот счет, по которому, как она уверяла Джорджину, ей никогда не придется платить.

Поскольку в вертикальном положении Бэби чувствовала себя увереннее, она спустила ноги с кровати. Она задела пяткой флакончик с лаком, и он, опрокинувшись, оставил на простыне ярко-красное пятно.

– Проклятье! – прошипела она и, попытавшись соскрести лак, лишь ухудшила картину.

– Бэби? В чем дело? – спросила Джорджина.

– Проклятье! – воскликнула Бэби, прижимая трубку плечом. – Я только что пролила лак на эту чертову простыню.

– Скорее возьми старое полотенце и подложи под пятно. Затем найди пятновыводитель. И прикладывай, но только не растирай.

Поднявшись, Бэби четко и ясно повторила ее указания. Уязвить Джорджину не удалось.

5

Нива Форбрац покинула галерею в Саттон-Плейс Саут, где проходил аукцион, в полдень пятницы перед Днем труда. До последней минуты она надеялась, что ей удастся найти что-нибудь для приема у Гарнов этим вечером в Хэмптоне; вещи для уик-энда так и не были уложены. У Гарнов намечался великолепный прием. Все умирали от желания увидеть, во что Тита с помощью денег Джордана превратила свой дом в Хэмптоне. Когда Нива спешила по Пятьдесят седьмой стрит Ист, по улице пронесся порыв душного влажного ветра, и ее тонкое льняное платье прилипло к ногам.

Ей очень нравилось ходить на работу с голыми ногами. Будь ее воля, она вообще ходила бы обнаженной. Другие женщины в галерее упали бы в обморок при виде нагой плоти. Как ни любила Нива аукционный бизнес, она с удовольствием избавилась бы от общества дам, с которыми ей приходилось работать. К себе они относились с исключительной серьезностью, а вот к работе – совсем иначе. Выглядеть как можно более элегантными и исполнять работу с изящной небрежностью входило в их обязанности. Внешне все они походили друг на друга, как горошины из одного стручка: черные бархатные ленточки в волосах, строгие аккуратные костюмчики и нитка жемчуга на шее.

Ниве нравилось, когда ее внешность привлекала внимание, особенно после того, как галерею посетил Джеффри Дансмор, единственный, кому удавалось развеселить ее. Интересный молодой человек этот юный сын Обри Дансмора, владельца галереи: на редкость обаятельный, с таким чувством стиля, что порой Нива испытывала рядом с ним некоторую скованность.

Оказавшись на углу Первой авеню, она поискала глазами свободное такси, моля Бога, чтобы Ирвинг не задержался в своем офисе. Он обещал, что успеет вернуться домой, сложить вещи и приготовиться к отъезду в Хэмптон не позже двух.

Она никогда не была уверена в нем. Нередко возникали какие-то неожиданности. Будь она замужем даже за акушером или пожарным – и то ее жизнь была бы более предсказуемой. Ирвинг постоянно попадал в критические ситуации. По его милости ей приходилось отказываться от приглашений на обед, отменять отпуск и ночь за ночью проводить в одиночестве целые недели. Но если и в этот уик-энд Ирвинг подведет ее или же из-за него придется отказаться от приема у Гарнов, этого она ему никогда не простит.

Когда такси наконец пробилось сквозь пробку и Нива вышла у дверей „Бергдорф" на Пятьдесят седьмой стрит Вест, наступил час ленча, и она серьезно забеспокоилась, успеет ли вовремя.

Она тотчас направилась к отделу одежды. Выбора не было: для приема у Титы Гарн она должна подобрать себе нечто умопомрачительное. На третьем этаже она заметила то, от чего сердце у нее дрогнуло. Прямо перед ней в торговый зал выкатили вешалку. Первая же висящая на ней вещь поразила ее: бежевое шелковое платье, созданное самой Титой Мандраки. Нива решительно перевернула ярлычок. Ее размер! И стоит вдвое меньше, чем она предполагала. Сняв платье с плечиков, она пошла в примерочную в конце прохода.

Закрыв за собой двери, она стянула свое льняное платье, надела новое и расправила его.

Оно сидело как влитое на ее тонкой стройной фигуре. Ниве было уже около сорока, но ее маленький бюст остался высоким, как и прежде. Длинные ноги и прямые светлые волосы естественного оттенка привлекали к Ниве внимание. Форма ног, пожалуй, нравилась и ей самой, но она хотела бы, чтобы они были длиннее. Чуть осветленные в салоне „Трамп Тауэр" волосы и широко расставленные серые глаза делали ее особенно привлекательной. Впрочем, весьма критическое отношение к себе удерживало Ниву от самолюбования. Тем не менее Нива Форбрац обладала неброской, но неоспоримой красотой.

Наклонившись к зеркалу, она провела пальцами от скул к вискам. Чтобы разгладить кожу, потребовались усилия. Все же сказывается время, подумала она. Пластическая операция поможет ей продержаться.

Повернувшись спиной к зеркалу, она взглянула через плечо на глубокий вырез.

– Отлично, – прошептала она. – Нужно будет надеть колье из речного жемчуга, которое Ирвинг подарил ей на день рождения, и подобрать изящные туфли.

Через несколько минут она уже стояла у кассы. Улыбнувшись кассирше, Нива протянула ей кредитную карточку. Пока та вставляла карточку в щель кассового аппарата, продавщица аккуратно упаковала платье и положила его на прилавок.

Касса издала странный звук, и кассирша смущенно улыбнулась.

– Прошу прощения, – растерянно сказала она. – Машина старая и порой отказывает. – Вынув карточку, она снова попыталась сунуть ее в щель, но и на этот раз ей это не удалось.

Нива, немного обеспокоенная, взглянула на кассиршу.

– В чем дело? – спросила она.

Та, смущенно вздохнув, вернула Ниве карточку.

– Боюсь, что с вашей карточкой, миссис Форбрац, возникли проблемы. Не могли бы вы подняться на восьмой этаж и там все выяснить? Попросите мистера Сассера из кредитного отдела.

Нива решила сохранить самообладание. Она-то знала, что кассирша тут ни при чем, понимая также, что ей незачем подниматься на восьмой этаж и встречаться с мистером Сассером. Ей было ясно, что случилось с ее кредитом у „Бергдорфа". Ирвинг снова не заплатил по счетам.

– Тогда, – сказала она, – попробуйте вот эту. – Она протянула „Тэппери-Виз". – С этой карточкой все в порядке.

По милости Ирвинга Нива постоянно пребывала в состоянии стресса – так говорила ее покойная мать. Она уже вошла в лифт, крепко держа в руке сумку с платьем от „Бергдорфа", когда услышала голос матери. „Этот бездельник, за которого ты вышла замуж, – прошипела Роза откуда-то из заоблачных высот, где, вероятно, как всегда, играла в маджонг, – мистер как-его-там слишком занят, чтобы платить по счетам. У него есть деньги на машину, на водителя, на вонючие сигары, но он не может рассчитаться с „Бергдорфом".

Когда Роза была жива, Нива могла повернуться к ней и сказать: „Мама, прекрати!" Но от покойницы не уйдешь. Роза незримо заботилась о ее благополучии и от этого казалась Ниве вечно живой.

Спустившись на лифте, Нива направилась к выходу. Губы ее были плотно сжаты, в глазах щипало. „Трамп Тауэр" находился по другую сторону улицы. Она будет в своих апартаментах меньше чем через пять минут.

И там она может позволить себе поплакать.

Дожидаясь зеленого света на запруженном перекрестке Пятьдесят шестой стрит и Пятой авеню, она вспоминала, с каким удовольствием последние десять лет Роза при каждой возможности доказывала ей, что была совершенно права насчет Ирвинга.

Едва оформив развод со своей первой женой, Ирвинг отправился с Нивой в муниципалитет, и они вступили в брак. Не появись упоминание об этом в колонке светской жизни в „Нью-Йорк Курьер", мать сошла бы в могилу в блаженном неведении. Тогда Нива так и не поняла, каким образом Лолли Пайнс удалось об этом пронюхать. Теперь, проведя с Ирвингом столько лет и наблюдая за ним, она точно знала, что он сам рассказал Лолли.

Роза лечилась в отделении Клингенштайна в больнице Монт Синай после сердечного приступа, с которым ее доставили туда из общей примерочной в магазине Лахманна на Фордхем-роуд. Ей показала эту газету медсестра. И в конце дня, когда Нива приехала покормить мать ужином, та выглядела далеко не лучшим образом.

– Нивила, – простонала Роза из-под трубочек, покрывавших ее бледное лицо, – почему ты это сделала? – Она показала на колонку в газете, которая, как надеялась Нива, не попадется ей на глаза.

– Я люблю его, ма. – Это было все, что она нашлась сказать. – Он очень достойный человек. Ты увидишь.

– Тоже мне достойный, – прохрипела Роза. – Он гониф[1]. Тому, кто женится украдкой, никому не сказав, есть что скрывать.

– Да нет, ма. Мы не поэтому так поступили. Мы собирались все рассказать тебе, как только ты оправишься.

– Брось его, – потребовала Роза. Это были ее последние слова. Она умерла в тот же вечер, не успев увидеть утренних заголовков газет, сообщавших, что Ирвинг Форбрац добился оправдания Тики Шамански, бывшего управляющего фармацевтической компанией, который до смерти избил своего поставщика стероидов.

Первые годы с Ирвингом прошли благополучно. Нива ни о чем не спрашивала мужа, не лезла в его дела. Но в последнее время в их отношениях возникла какая-то напряженность. Инцидент в „Бергдорфе" завершил цепь столь же неприятных эпизодов, связанных с деньгами. Всего неделю назад казначей совместного предприятия сказал по телефону, что есть „определенные основания для тревоги" по поводу ежемесячного чека Мортона. Затем она оказалась в неприятной, даже отвратительной ситуации, когда после ленча с владельцем галереи попыталась расплатиться карточкой „Америкен Экспресс" и выяснила, что та аннулирована. А когда Нива попыталась заказать в цветочном магазине „Трамп Тауэр" цветы для украшения обеденного стола, ей объявили, что их счет закрыт из-за неуплаты.

И каждый раз Нива не желала прислушиваться к голосу матери, требовавшему от нее решительных действий. Она оставляла лишь ехидные записочки на столе в кабинете мужа, но он никогда не отвечал на них. Ирвинг не любил плохих известий. Нива сдерживалась изо всех сил, избегая конфликтов, но дела шли все хуже. Унижение, которое она испытала у „Бергдорфа", было последней каплей.

Она быстро миновала квартал, обдумывая, как начать с Ирвингом этот неприятный разговор о деньгах. Может, стоит подождать, пока они не окажутся в бунгало на пляже. Поднимаясь в лифте, Нива решила, что Ирвинг расслабится, поплавав и пропустив коктейль; вот тогда она и приступит к делу.

Нива открыла дверь квартиры на сороковом этаже. Взглянув, нет ли почты на столике, поверхность которого имитировала инкрустацию из панциря черепахи, она удивилась: почты не было. Обычно горничная клала ее на поднос.

Проходя по длинному, устланному коврами холлу в большую спальню, она поняла, что случилось с почтой. Ирвинг пришел домой и забрал ее в свой рабочий кабинет. Исполнив обещание, он явился пораньше. Распахнув дверь спальни, Нива увидела, что Ирвинг копается в шкафу. Она обрадовалась, заметив, что возле широкой кровати стоит его сумка.

– Я дома, дорогой, – окликнула его Нива, направляясь в свою ванную, чтобы поскорее освежиться под душем после жаркого дня.

Когда через несколько минут она вернулась в спальню, Ирвинг выкладывал на стул рядом с комодом стопку шортов.

– Ради Бога, Ирвинг, – сказала она, – мы отправляемся всего на три дня. Так много тебе не понадобится.

– Планы изменились, бэби. Приходится ехать на Западное побережье, – сообщил Ирвинг, засовывая в сумку пару шлепанцев со своей монограммой.

Нива, открыв рот, застыла на португальском вышитом ковре, понимая, что уик-энд, на который она возлагала столько надежд, пошел прахом.

Ирвинг направился к шкафу и вернулся, повесив на палец несколько плечиков с шелковыми рубашками.

„Да говори же! – гаркнула ей в ухо Роза, бдительно отстаивающая права дочери. – Ты не можешь позволить ему так вести себя!"

Как ни огорчилась Нива, она прежде всего обвинила себя. Она ведь даже не объяснила ему толком, как много значит для нее этот прием у Гарнов. Надо дать ему понять, как она огорчена и уязвлена. Не зная, как действовать, Нива избрала не слишком агрессивную тактику.

– Я бы хотела знать, как вести себя, попав в „Бергдорфе" в такое дурацкое положение, – робко произнесла она.

Ирвинг промолчал, засовывая в сумку длинный шелковый халат.

– Ирвинг, – повысила голос Нива, – кассирша предложила мне подняться в кредитный отдел. Ты оплатил в этом месяце счет?

– Во вторник позвони в контору, – отозвался он, продолжая укладывать вещи. – Скажи Вивиан, чтобы она послала чек.

Так, все ясно.

– Сказать Вивиан? – не выдержала Нива. – Сказать Вивиан? Не хочу я ничего говорить твоей секретарше. Ты должен сам беспокоиться о своих делах. Ради Бога, Ирвинг, неужели ты не читал записки, которые я тебе оставляла?

– Я был очень занят.

Нива со вздохом опустилась на свою половину кровати.

– Ирвинг Форбрац, – вздохнув, проговорила она, – единственный, кто способен одержать верх над Аланом Дершовицом у свободного микрофона, не в состоянии вовремя оплачивать свои счета?

Едва только эти слова сорвались с ее губ, она поняла, что любой намек на репутацию Ирвинга заставит его вспомнить обо всех обидах. Красноватое лицо Ирвинга стало багровым, его остроконечная ван-дейковская бородка затряслась, когда он направился в ванную.

– Ты должен понять, что единственная причина, побудившая меня сегодня отправиться к „Бергдорфу", это необходимость что-то купить на прием к Гарнам, – бросила она ему вслед.

– Проклятье! – заорал Ирвинг из ванной, где, чем-то громыхая, собирал свои туалетные принадлежности. Он показался в дверях с большим несессером от „Марка Гросса" и ужасающим цветастым чепчиком, который он напяливал на голову в душе, чтобы не намочить свои длинные седеющие волосы. Каждое утро их укладывал парикмахер в „Тауэр Трамп". – Это дело на Западном побережье не терпит отлагательств. И мне необходимо быть там.

– Что это за проклятая спешка, почему ты должен лететь в Лос-Анджелес на уик-энд? Только не внушай мне, что Спилберг уже заинтересовался историей твоей жизни.

Ирвинг бросил на нее гневный взгляд.

– Ты что-то много болтаешь, Нива, распустила язык, – сказал он, поворачиваясь к своей сумке. – Так уж вышло: мне приходится представлять интересы девушки, так жестоко пострадавшей от этого знаменитого телеактера Кико Рама. И девушка, и пять свидетелей утверждают, что виновен он. Вовремя оказавшись на месте, я успею уладить это дело, так что, если хочешь, чтобы этот чертов счет у „Бергдорфа" был оплачен, тебе лучше помолчать.

Рывком схватив сумку с кровати, Ирвинг не оглядываясь направился к дверям. Нива ждала, когда захлопнется дверь. Так и не услышав этого, она пошла в спальню. Ирвинг в своем кабинете говорил по телефону: слов она не могла разобрать, но догадалась, что он записывает инструкции на автоответчик.

Едва она вернулась к постели, как закрылась входная дверь. Она глубоко вздохнула, подтянула покрывало, сложенное в ногах кровати, и прикрылась им: из кондиционера поступал холодный воздух. Она взяла одну из подушек Ирвинга и прижала ее к груди.

Прежде чем закрыть глаза, она обвела взглядом комнату. На стуле возле шкафа осталась стопка шортов, которые он собирался засунуть в сумку. Ему придется обыскать весь Беверли-Хиллз, чтобы купить их в уик-энд. Однако Ирвинг не сможет заниматься делами, если его яйца не будут ощущать прикосновение тонкого шелка. Она подумала, не позвонить ли швейцару. Ирвинг, скорее всего, стоит у дома и ждет машину. Если она сейчас позвонит, портье может позвать его, тогда он поднимется и возьмет свои шорты.

Нива устроилась поудобнее и натянула покрывало до плеч. Затем, протянув руку, отключила телефон. Перед ней проплыло улыбающееся лицо Розы: она сидела на лужайке в алюминиевом шезлонге.

6

У Бэби Байер зудело во рту. Она ощущала каждый зуб, и ей казалось, что какая-то когтистая лапа вцепилась ей в макушку и давит на глазные яблоки. Но точно Бэби знала одно – она не в своей постели. Простыни, почти невесомые, были из такого тонкого льняного полотна, что она почти не чувствовала их. Наволочки на подушках из такой же тонкой ткани были отделаны по краям бельгийскими кружевами. От постельного белья исходил легкий аромат лаванды.

Бэби боялась открыть глаза. А что, если кто-то в постели рядом с ней? А что, если она даже не знает, кто это? В памяти у нее всплыла сцена из фильма: главная героиня просыпается в залитой кровью кровати рядом с трупом. Едва представив себе это, она в ужасе открыла глаза. Над головой ее был прозрачный полог с блестящей шелковой отделкой. Балдахин закрывал массивную кровать с трех сторон.

Она медленно повернула голову, и боль переместилась ко лбу. Зажмурившись, она все же решилась открыть глаза и бросить взгляд на другую половину постели: она была пуста.

Бэби попыталась приподняться, но рухнула на подушки.

– Черт возьми, куда же я попала? – прошептала она. – О, мерзость, – простонала она, наконец вспомнив все.

Она была в одном из отдаленных летних „коттеджей", принадлежавших Тите и Джордану Гарнам. События прошлого вечера во всей полноте всплыли у нее в памяти, пока она маялась головной болью.

Она снова услышала слова Титы: „Оттащите куда-нибудь эту дрянь и суньте ее в постель".

Собравшись с силами, она приняла сидячее положение и откинула прозрачную москитную сетку. От обстановки у Бэби перехватило дыхание. Все было белым, а из широких и высоких стеклянных дверей открывался вид на океан. Балкон, который тянулся вдоль всей комнаты, был уставлен вазами с розовыми и белыми цветами.

Поднявшись, Бэби босиком прошлепала по белому ковру и вышла на балкон. До нее доносились плеск воды, голоса и смех людей. Она облокотилась на перила и посмотрела вниз. Там, вокруг сверкающего бирюзового плавательного бассейна, расположилось около дюжины людей, легко и небрежно одетых. У каждого в руках был бокал. По изумрудной лужайке, отделявшей бассейн от океана, сновали взад и вперед официанты в белых смокингах с закусками на подносах.

„Который же час?" – подумала она, стиснув голову. Жареные бифштексы и салаты на столе меньше всего походили на завтрак.

Она должна выбираться отсюда, но как? Она не могла допустить, чтобы кто-то увидел ее в этом черном одеянии без лямочек и в босоножках на высоких каблуках.

Оторвавшись от перил, она повернулась, чтобы найти свои босоножки и сумочку. Слава Богу, что, уезжая из города, она догадалась сунуть в нее полный набор косметики.

Преодолев мраморный порог открытой двери, она подпрыгнула от удивления. Возле кровати стояла молодая темноволосая девушка в белой нейлоновой форме и в передничке.

– Что вы здесь делаете? – выдохнула Бэби. Девушка удивленно подняла на нее глаза.

– Привожу в порядок комнату, – сказала она.

Отыскав сумочку, Бэби порылась в ней в поисках бумажника. Господи, хоть бы не оказалось, что она его посеяла. Девушка с бесстрастным лицом, собрав белье, остановилась в дверях.

Бэби подошла к ней и протянула пятидолларовую купюру.

– Пожалуйста, вы не могли бы проводить меня? У меня нет машины, и я не знаю, черт побери, где тут станция. Я должна вернуться в Нью-Йорк.

Горничная словно не заметила денег.

– Почему бы вам не позвонить и не вызвать машину? – деловито спросила она.

Бэби отдернула руку.

– Отсюда?

– Вы же не на Луне, мисс. Позвоните и скажите, что вы в Уиллоуз, потом спуститесь и подождите перед домом. Вам далеко добираться?

– И откуда только вы такая умная? – саркастически осведомилась Бэби.

Повернувшись, горничная направилась в холл.

– Из Мичиганского университета, – бросила она через плечо и исчезла в дверях соседней комнаты.

Всхлипнув, Бэби присела на матрац. Не следовало так вести себя с горничной. Теперь она в самом деле в безвыходном положении. Взглянув на телефон, Бэби обругала Титу Мандраки-Гарн за то, что из-за нее она попала в такую ситуацию. Ну, ничего, подумала Бэби, придет час и она возьмет свое. Тита, эта богатая сучка, что она вообразила? Ей ли не знать, что все о ней говорят? Как несколько лет назад она увела у дочери ее единственного дружка. В свое время дочка ее была классной девочкой по вызову, но ей повезло, и она выскочила замуж за Гарна. Когда дочь развелась с Гарном, Тита оказалась тут как тут и женила его на себе. Тсс! Провалиться мне, если это не появится во всех газетах и журналах. Тита и ее муженек достойны книги. И если Петра даст Бэби возможность описать эту вечеринку, она уж, черт побери, ничего не забудет.

А теперь ей больше всего хотелось унести отсюда ноги, ни с кем не столкнувшись.

Бэби явилась сюда накануне вечером на пару с Тони, фотографом из „Курьера", чтобы дать отчет о приеме. У самых ворот он заявил, что хочет раскурить самокрутку с марихуаной, и заставил Бэби подождать его у высокой каменной стены, окружавшей поместье.

Она чувствовала себя сущей идиоткой в легком платьице, почти ничего не прикрывавшем, и босоножках на высоких каблуках, когда мимо нее по дорожке шуршали лимузины и роскошные спортивные машины.

– Тони, ради Христа, пошевеливайся, – проворчала она, подходя к машине „Курьера", которую Тони поставил на обочине. – Надо собрать материал и покончить с этим делом.

– Да ты просто хочешь, чтобы на тебя обратили внимание, – глотая слова, невнятно буркнул он, стряхнув тлеющий кончик самокрутки и спрятав ее в нагрудный карман.

Следуя за лимузинами и спортивными автомобилями, Тони поставил помятую машину „Курьера" возле будки охраны и показал на наклейку нью-йоркского департамента прессы на ветровом стекле. Охранник, прищурившись, посмотрел на нее и махнул рукой, разрешив проехать. Вереница машин неторопливо двигалась к главному зданию.

Тони откинулся назад, положив руки на рулевое колесо.

– В конторе говорят, что ты кормишь с ложечки Джо Стоуна, – с хитрой улыбкой сказал он.

Глаза Бэби, сузившись в щелочки, наполнились ненавистью.

– Тони, – ровным голосом сказала она, – знаешь, кто ты такой?

– Ну и кто же? – спросил он, подав машину чуть вперед.

– Тупоголовый хам!

– Как мне нравится, когда ты злишься, – сказал он, потирая висок. Вдруг он замер. – Боже, ты только глянь на это!

Бэби повернулась. Она никогда еще не видела здания, так сверкавшего огнями на фоне ясного вечернего неба. Подсвеченное снизу, оно, казалось, воспарило над бархатными лужайками и живыми изгородями, окружавшими его. Вдоль второго и третьего этажа тянулись широкие балконы: от этого здание походило на ярко освещенный речной теплоход. На флагштоках, прикрепленных к каждому углу мансарды, развевались под порывами вечернего океанского бриза золотистые полотнища знамен. Вдоль полукруглой подъездной дорожки сновали какие-то высокие люди в белых смокингах с золотистыми бабочками. Они помогали гостям высаживаться из машин и показывали водителям места стоянки.

Бэби сникла.

– Господи, а мы в такой развалюхе, – простонала она. – Поставь ее, Тони, и пойдем.

– Черта с два я буду суетиться. Я ничем не хуже этих фанфаронов. Ты только посмотри на них.

– Я-то их вижу, Тони, – стиснув зубы, сказала Бэби. – И не хочу, чтобы они видели меня в этой мятой консервной банке. А теперь выпусти меня.

Тони нажал на тормоза.

– Да? Ну иди, – согласился он.

Выйдя из машины, Бэби наклонилась к нему.

– Я войду в дом и смешаюсь с гостями. Будь любезен, отыщи меня и начинай снимать, как только увидишь, что я с кем-то разговариваю. Ты найдешь меня у ближайшей стойки.

– Ясно, ясно, ясно, – сказал он, отмахиваясь от нее.

Бэби одернула помявшееся в машине платье, поправила прическу и двинулась по дорожке. Она не выносила работать с фотографами, особенно с Тони. Когда у нее будет своя колонка, ей не придется иметь дело с такими кретинами.

Она присоединилась к гостям, толпившимся возле широкой мраморной лестницы, которая вела на огромную террасу, окружавшую весь дом. Добравшись до верхней ступеньки, Бэби приподняла руками груди, перевесила сумочку на другое плечо и изобразила улыбку.

За высокими двойными дверями она видела, как блестит мраморный пол, отражавший свет множества канделябров со свечами. Даже в таверне „Грин" канделябров было гораздо меньше. Венецианское стекло отливало разными цветами. Дом выглядел на редкость импозантным. Возможно, его недавно перестроили, и хозяева явно кичились богатством. Бэби не слишком хорошо разбиралась в интерьере, но отлично понимала, как выглядят большие деньги. В этот же особняк было вложено не менее миллиона долларов.

Взглянув направо, она заметила белый смокинг Дана Разера и кивнула ему.

– Ух, – сказала она. – Ну просто сон наяву, не так ли?

Разер обнимал жену за талию.

Вдали зазвучала музыка. Пока Бэби пробивалась через толпу, музыка становилась все громче. Люди смеялись, но говорили приглушенными голосами, пораженные великолепием особняка. Впрочем, они были достаточно воспитанны, чтобы не показывать своего изумления.

Широкая терраса за огромным холлом была выложена каменными плитами и окружена низкой оградой. Бэби присмотрелась к группе, расположившейся между террасой и большим белым тентом. Взяв бокал шампанского, предложенный ей официантом, Бэби услышала, как там то и дело упоминают имя Лолли Пайнс. Она приблизилась.

– Она была замужем? – спросила женщина с таким носом, с каким обычно прибегают к помощи пластической хирургии.

– Не думаю, – зычным голосом ответила обладательница еще более чудовищного носа. – Брэндон, Лолли Пайнс была когда-нибудь замужем?

Мужчина в розовой мексиканской рубашке покачал головой:

– Понятия не имею. Насколько мне известно, Лолли была самой закоренелой девственницей из всех старых дев.

– Я слышала, что она была лесбиянкой, – сказала дама в солнечных очках „Порше".

– Я доподлинно знаю, – вмешалась ее собеседница, – что Лолли пару раз поимели во времена Эйзенхауэра.

– Кого? Лолли? – возмутились ярко-красные губы. – Ты шутишь? Даже тогда не могло произойти ничего подобного. Лолли Пайнс никогда в жизни не раздвигала ноги.

Все засмеялись. Расплескивая шампанское и переминаясь с ноги на ногу, дамы высвобождали высокие каблуки из расщелин каменных плит. Значит, весть о смерти Лолли уже докатилась до Лонг-Айленда. Наверное, об этом узнают в Монголии, подумала Бэби. Плохо! Она рассчитывала воспользоваться этой новостью как поводом завязать разговор.

Бэби навострила уши, очутившись рядом с другой компанией. Там был юрист с Парк-авеню, который обычно оттягивал время между предъявлением обвинения и началом процесса; бывшая девушка по вызову, преобразившаяся в литератора; весьма влиятельный деятель с Уолл-стрит, содержавший в том же доме, где жила Бэби, квартиру, где хранил свои лифчики, платьица и белокурые парики, и еще чета, симпатичная Бэби. В свое время муж обладал доходом вдвое большим, чем у Джордана Гарна, но теперь пошел на дно, хотя пока это оставалось тайной. Они существовали на те деньги, которые его жена зарабатывала в фирме „Секс по телефону", сидя в библиотеке двухэтажной квартиры „Ривер Хаус".

Если не считать семейного юриста, все собравшиеся полагали, что об их грешках никто не знает. Их имена время от времени упоминались в разделе „Виноградинки" в связи с разными событиями, но в сравнении с тем, что можно было бы написать о них, это было не так уж интересно.

Бэби редко приходилось писать о таких больших приемах: приглашения обычно доставались Петре Вимс или кому-нибудь из штатных любимчиков. И если бы Гарны давали свой прием в любой другой вечер, а не в эту пятницу перед началом летних отпусков, сегодня здесь была бы Петра, а не она. Бэби решила извлечь из представившейся ей возможности все, что можно. Она изобразила самую сияющую улыбку и с помощью локтей втерлась в группу.

– А вы знаете, почему Леона Хелмсли так жутко боится отправляться в тюрьму? – спросила бывшая девушка по вызову.

Все головы повернулись в ее сторону.

– Во-первых, ей не позволят красить волосы, – греясь в лучах всеобщего внимания, сказала она. – Во-вторых, у нее потечет силикон, который ей ввели как раз над верхней губой: процедуру надо повторять каждые шесть месяцев. Кроме того, ей запретят носить накладные ресницы.

– Но самое главное, она лишится обслуживания а ля Венера, – заметила одна из женщин.

Дамы ахнули в один голос, а мужчины смущенно переглянулись.

Когда вокруг бывшей девушки по вызову восстановилось спокойствие, она сказала:

– Не сомневаюсь, какой-нибудь могучий охранник-гомосексуалист обрадуется возможности обслужить ее.

– Что это за обслуживание? – поинтересовался деятель Уолл-стрита. – Никогда о нем не слышал.

Бэби придвинулась поближе. Она тоже никогда не слышала об этом. Если это какая-то новинка, которой увлекаются дамы из общества, ей надо быть в курсе.

– Вам, мужчинам, незачем знать об этом. Все равно никто из вас не признается, что занимался такими делами, – заметила молодая дама. – Тс-с-с, девочки, больше ни слова.

Бэби втиснулась в их компанию.

– Привет, – радостно сказала она. – Я Бэби Байер из „Курьера".

Улыбки погасли, все разом повернулись к ней и уставились на нее так, словно у нее что-то висело под носом.

– А о чем это вы сейчас говорили... насчет Венеры? – Все как по сигналу повернулись и отошли в глубь террасы. Как у балерин из русской „Березки", у них двигались только ступни.

Обескураженная, но не унывающая Бэби повернулась и увидела Дэйва Дрикса из „Верайети"; он, ухмыляясь, смотрел на нее.

– Это жуткое дело, малышка. Скорее всего, нечто вроде мощного венгра-гомосексуалиста с дилдо[2], украшенным драгоценными камнями. Но тебе ведь не нужен гомосексуалист с такой штукой, а, Бэби?

Бэби повернулась к нему спиной и направилась к краю террасы. Взяв с подноса мятый финик, она посмотрела, нет ли кого-нибудь, кто может объяснить, что это за штука. Не успела она отправить финик в рот, как сзади раздался громкий голос с выраженным английским акцентом.

– Ну разве это не потрясающе? Чем больше у вас денег, тем большее уединение вы можете себе обеспечить. Затем вы приглашаете кучу гостей, которые бродят по дому и открывают ящики шкафов и комодов. Или задвигают их так, что не открыть.

Засунув финик за щеку, Бэби повернулась. Сзади стоял розовощекий человек в белой рубашке навыпуск, которая висела до колен; через открытый ворот виднелись клочки седоватых волос. Вокруг головы был повязан белый шелковый носовой платок, впитавший пот, и от него так неприятно пахло, что не помогал даже дорогой одеколон.

– Привет, – без особого воодушевления сказала Бэби. Он ей совсем не понравился, но почему бы с ним не поговорить.

– Привет, – ответил британец, приподнимая бокал. – Я бы подал вам руку, но мне так жарко, что не могу ни к кому прикоснуться. Не понимаю, как только вы, янки, выносите такую жару. Типичная колония.

– Все нормально, – кивнула Бэби. – Я Бэби Байер, от комплиментов можете воздержаться.

– Я и не собирался. Абнер Хун, к вашим услугам. – Он слегка наклонил голову с лысой ярко-розовой макушкой.

– Абнер Хун! Из „Лондон Газетт"! Я время от времени читаю вашу колонку, – восхищенно сказала Бэби, обрадованная встречей с коллегой. – Я пишу для полосы „Виноградинка" в „Курьере".

– „Виноградинка"? Это вы воруете у меня материалы или все в этом участвуют?

Бэби засмеялась.

– Мы заимствуем у вас далеко не так много по сравнению с Лолли Пайнс. Может, вы думаете иначе, мистер Хун?

Хун поднял руку, как бы желая оборвать этот разговор.

– Прошу вас, дорогая. Не надо упоминать мою обожаемую Лолли Пайнс. Я выпил тьму-тьмущую шампанского, чтобы хоть немного утешиться. Вы знаете, что она должна была приехать со мной сегодня вечером. Я вне себя от горя.

Бэби уставилась в пустой бокал.

– Простите, я не учла, что вы были такими близкими друзьями, – искренне сказала она. Бэби очень хотелось понравиться Абнеру Хуну. Он первый колумнист в Лондоне, влиятельный член международного информационного союза. Из-за шестичасовой разницы во времени статьи из лондонских газет воспринимались как сногсшибательные новости. Петра Вимс постоянно прибегала к услугам факса и, получая номера, тут же публиковала известия из Лондона, несколько обработав их.

Покачнувшись, Абнер Хун подхватил Бэби за локоток и учтиво повлек ее к бару.

– Джин с тоником, дорогой, – сказал он бармену, – только без льда, без лимонного сока и поменьше тоника. А вы, мисс Байер?

– То же самое, – ответила Бэби.

Держа в руке стакан, Хун повернулся к Бэби:

– Скажите, что вы собираетесь написать об этом приеме?

– Понятия не имею. Хун нахмурился.

– Пока я подыскиваю тему. Но ничего стоящего услышать не удалось, одна болтовня. Кто с кем. Намеки. Ну вы знаете: „А также присутствовали..." – а дальше унылый перечень имен. Но людям это нравится.

– И сколько же тем вы накопали за вечер? – спросил Хун с той английской интонацией, которая бывает одновременно вежливой и покровительственной.

– Какие-то новинки из салона красоты... – начала Бэби.

– Я слышал, что какая-то венгерка пользует этих дам... вроде бы дилдо. У нее есть частный салон где-то на Пятой авеню.

– Откуда вы знаете? – невинно спросила Бэби, удерживаясь от смеха.

Хун наклонился к ней. От него пахло, как от мокрого пса.

– Я только что натолкнулся на Дейва Дрикса из „Верайети". Конечно, я давно уже слышал об этой женщине. Ну, не изысканное ли удовольствие?

– М-м-м... – промычала Бэби, улыбаясь, – куда уж изысканнее.

Похоже, Хун вспомнил, что ему следует быть сдержаннее, поскольку он только что перенес такую утрату.

– Ваш издатель, Таннер Дайсон, позвонил мне в машину, когда я был на пути сюда. Он решил устроить неслыханную панихиду по незабвенной Лолли. Ну, не прекрасно ли это, а? – с воодушевлением произнес он.

– И в самом деле, прекрасно, – согласилась Бэби, сочувственно пожав ему руку. Если уж Таннер Дайсон потрудился разыскать Абнера Хуна, то ли со своего ранчо, то ли из салона своего „Гольфстрима" по пути в Нью-Йорк, значит, Абнер Хун действительно был лучшим другом Лолли.

– Скажите, – спросила она, – как вы полагаете, кто будет на этой панихиде?

Он вскинул руки.

– Дорогая, да мало ли кто! Если уж вы считаете, что здесь полно знаменитостей, так вы и представить себе не можете, сколько их придет отдать последний долг Лолли. Целый мир! Вселенная!

– Так много? – растерянно проговорила она, вытаращив глаза и уставившись на него. – Абнер, – мягко сказала она, – знаете, я обожала Лолли.

– Все мы так к ней относились, дорогая.

– И мне бы хотелось быть там.

– Ну так, конечно, будете, почему бы и нет?

– Но я не знаю, пригласят ли меня. Мне никогда не случалось бывать в обществе Таннера Дайсона.

Абнер слегка поежился, но потом хмыкнул:

– Служба будет в театре Минскофф. Он будет забит до предела, так что приходите пораньше. Дайте мне номер вашего телефона, и я скажу вам, в какое время.

– Правда? – пискнула Бэби.

– Конечно, – сказал он, протягивая руку. – А теперь давайте займемся более приятными вещами. Может, прогуляемся по дому и выясним, как Тита тратит денежки Джордана?

Бэби быстро повернулась к нему:

– Вы думаете, нам удастся?

– Почему бы и нет? – прошептал он. – Если нас остановят, скажем, что ищем туалет.

Бэби поджала губы и закатила глаза. Если ей доведется обозреть этот великолепный дом, она сделает материал экстра-класса. Может, даже он станет гвоздем номера. Ей было приятно, когда ее материалы появлялись на странице „Виноградинки". Случалось это не часто, потому что Петра относилась к этому весьма ревниво, но если она первая осмотрит перестроенный дом Гарнов, то пусть Петра хоть удавится, – Бэби отправится с материалом прямиком к Джо.

Она взяла Абнера под руку, и они отправились к входу со стороны океана.

По пути Хун, задрав голову, осматривал дом.

– Я помню его еще с тех времен, когда тут обитал Трент Нуннали, – ностальгически произнес он. – Первый этаж был сплошь отделан африканским красным деревом; его, кусок за куском, доставляли через мыс Горн. Полировали его на месте. Потрясающий был дом. Надеюсь, они его не слишком изменили.

Потолок комнаты, где они оказались, был поднят еще на этаж. Стены покрывало дымчатое стекло с золотыми нитями. По обе стороны огромного камина, в котором можно было зажарить мамонта, среди зеленых шелковых папоротников стояли на задних ногах две гипсовые зебры. Хун не двигался и почти не дышал.

– Боже! – воскликнул он, оглядевшись. – Ну и ну!

Бэби обвела взглядом комнату.

– Ужасно, не правда ли? – Она вытащила из сумочки блокнот и стала делать заметки.

– О, моя дорогая, вот об этом и напишите. Непременно. Кто-то должен поведать об этом безобразии. – Хуна все это вывело из себя. По мнению Бэби, оно того не стоило. Если на деньги Гарна благородное старое дерево покрыли слоем зеленой краски, разве на деньги кого-то другого нельзя нанять рабочих и восстановить все в первозданном виде?

– Идем, – скомандовал он. – Посмотрим, какое еще непотребство устроили здесь эти выскочки.

По пути Хун долго и возмущенно обвинял Гарнов за оскорбительное отношение к прекрасному старому дому. Бэби поддакивала. Но, увидев, что Хун двинулся вверх по лестнице, она спохватилась:

– Абнер! Едва ли стоит туда подниматься. Давайте перекусим.

– Ладно, – сказал он. – Теперь меня уже ничто не остановит. Только помните, если нас заметят, мы ищем туалет.

Второй этаж походил на первый; одна за другой следовали спальни. Бэби и Абнер заглядывали в каждую из них, отпуская остроты и приглушенно смеясь, когда на цыпочках пересекали холл. В конце его оказалась большая комната, напомнившая Бэби модную лавку на Мэдисон-авеню: низкие удобные диваны, покрывала цвета спелой пшеницы, бесчисленные вешалки с предметами дамской одежды. Сначала она подумала, что они попали в самую большую гардеробную Титы Мандраки, но, присмотревшись, заметила, что тут висит по несколько одинаковых изделий разных размеров.

Она наблюдала, как Абнер осматривает бар с прохладительными напитками в конце холла. Снизу, где проходил прием, доносились звуки музыки. Антураж комнаты вызвал у Бэби неудержимое желание рассмотреть все подробнее.

Подойдя к первой вешалке, она стала неторопливо передвигать плечики по металлической трубке. Сердце у нее трепетало. Никогда еще Бэби не видела таких изящных моделей, потрясающих тканей, такой тонкой ручной работы. Она представила себе, как придет на панихиду в золотистой мини-юбке и все будут оборачиваться и глазеть на нее. Или вот в таком бледно-розовом шифоновом платье с тончайшими гофрированными складками. Каждая вещь, к которой она прикасалась, казалась ей еще более привлекательной, чем предыдущая.

Она посмотрела на свою сумочку, потом обвела взглядом комнату. Ну есть же какой-то способ, подумала она, и сердце ее громко забилось. Хорошо бы незаметно стянуть хоть одно из этих потрясающих платьев. Присматривая в магазине купальник, Бэби обычно совала его под платье. Она еще ни разу в жизни не купила себе купальника. Выскользнуть из примерочной совсем нетрудно. Конечно, приходилось довольствоваться теми, что не звенят, когда выходишь из магазина, но не все ли равно, какой у них цвет, если они достаются бесплатно.

Она осмотрела свой „наряд для коктейлей". Под ним никак не спрятать платье. Она приподняла юбку свободного покроя: под ней вполне можно скрыть эту изумительную золотистую мини-юбку и выскользнуть отсюда.

Торопливо сунув под юбку приглянувшийся ей туалет, она мечтательно посмотрела на жакетик. Какая досада, что она не захватила с собой большую сумку. А может, попытаться и его унести...

Она уже протянула к нему руку, но вдруг от дверей раздался голос:

– Вас что-то заинтересовало? – Бэби безошибочно уловила саркастическую нотку.

В дверях показалась величественная фигура хозяйки дома.

Вот тут она и впала в панику. Единственное спасение – немедленно изобразить обморок.

С грохотом повалившись на пол, Бэби услышала крик Титы, шаги в холле и голос Абнера. Какой тупой старый болван, подумала она, мог бы сообразить, что тут происходит.

– Боже мой, Боже мой! – причитала Тита. – Помогите!

Бэби не шевелилась. Она лишь чуть приоткрыла рот, словно в беспамятстве у нее отвалилась челюсть.

– В чем дело? – услышала она голос Абнера.

– Эта женщина пыталась примерить мои вещи, – гневно выдохнула Тита. – Увидев меня, упала в обморок.

– О, моя дорогая, – смутился Абнер, опустившись на колени возле Бэби и положив ей на лоб влажную липкую руку. – Вы знаете, кто это? – спросил он Титу.

– Боюсь, что нет. Впрочем, какая разница! Гостям не следует заходить в эти комнаты.

Абнер убрал руку со лба Бэби и поднялся.

– В таком случае вы должны были указать гостям, где находятся туалеты, – важно произнес он. – Эта дама из „Курьера". Она собирается написать для своей газеты материал об этом великолепном доме.

Бэби слышала, как Тита, стоявшая над ней, фыркнула.

– Какой, однако, странный способ собирать материал, примеряя мои вещи. Мне придется сообщить об этом Таннеру Дайсону.

– Думаю, сейчас естественнее было бы позаботиться об этой молодой даме! – взорвался Абнер. – А теперь, будьте любезны сказать, где ее можно привести в чувство?

– Если уж это необходимо, в конце холла есть пустая комната для гостей. Унесите туда эту мерзавку и суньте ее в постель.

Бэби решила, что пришло время застонать. Может, не желая разговаривать с ней, Тита уйдет. Бэби чуть приподняла голову. Приоткрыв глаза, она увидела, как Тита торопливо удаляется.

Абнер, наклонившись к уху Бэби, прошептал:

– Ты, маленькая идиотка, вставай и уноси ноги, пока не появился кто-то еще.

Бэби широко открыла глаза:

– Но...

– Никаких „но", малышка. Я знаю, чем ты тут занималась. И не одерни я платье над той золотистой юбочкой, которую ты пыталась спереть, ее бы как пить дать заметила мадам Гарн. А теперь поднимайся и снимай юбку. Мы уложим тебя в постель.

Бэби с трудом поднялась и, выдернув из-под подола юбку, повесила ее на плечики вместе с жакетом. Потом повернулась к Абнеру, ждавшему ее у дверей.

– Ради Бога, зачем мне ложиться в постель? Все кончено!

– Нет, не кончено. Ваше появление внизу вызовет неприятности. Нельзя исключить, что ее убедил этот маленький спектакль. Значит, вы не можете просто исчезнуть. Если вы ляжете в постель, я спущусь вниз, скажу, что вы нездоровы, и, может быть, спасу вашу репутацию.

Абнер проводил ее в комнату, и она, не раздеваясь, легла в постель.

Бэби подтянула простыню до самого подбородка и огляделась.

– Я не могу тут задерживаться, Абнер. Я сойду с ума. Кроме того, как там мой фотограф? Он начнет искать меня.

– Я найду его и займусь им, – сказал Абнер, задергивая шторы. – Можете заснуть?

– Господи, конечно же нет, когда такой шум и гам под окном.

Засунув руку в карман брюк, Абнер вытащил маленькую серебряную коробочку и открыл крышку.

– Давайте-ка посмотрим. Я захватил с собой синюю, зеленую, трехцветную... Думаю, что синяя пригодится.

Бэби встревоженно подскочила на кровати.

– Что это вы там делаете? Не буду я принимать никаких идиотских пилюль.

Подняв на нее глаза, Абнер нетерпеливо облизнул губы.

– И что же ты собираешься делать, любовь моя? Лежать тут и смотреть в потолок или вздремнуть пару часов, пока не минует опасность?

Застонав, Бэби рухнула на подушки.

– Ну, ладно. Но только что-нибудь полегче. Я хочу поскорее встать и свалить отсюда. Часик, не больше. А потом вы придете и вытащите меня, да?

– Вот, – сказал Абнер, протягивая ей небольшую синюю пилюлю. Рядом с кроватью на столике стоял хрустальный графин с водой. Он налил стакан и поднес ей.

Бэби, проглотив пилюлю, посмотрела на своего спасителя.

– Вы так добры, Абнер. А ведь вы даже не знаете меня.

– О, еще как знаю, – сказал он с кривой усмешкой. – Я добр к вам по тем же причинам, по которым поддерживал афганцев у них на родине. Они тоже склонны к решительным необдуманным действиям и так же тупы, как вы. Свойства характера, которым просто невозможно противиться.

Бэби легла на подушки и закрыла глаза.

– Спасибо, – сказала она. – Я подумаю. – Когда перед глазами у нее заплясали маленькие красные точки, она решила, что Абнер хочет спуститься вниз и сам написать об этом приеме. Но было уже слишком поздно.

Она отключилась.

Короткий резкий стук в дверь испугал Бэби. Подняв глаза, она увидела, что в дверях стоит горничная-студентка с перекинутым через руку свежим бельем.

– Вы Бэби Байер? – скучным, ровным голосом спросила она.

– Э... э... да, – смутившись, сказала Бэби. – А что?

– Только что звонили от входных ворот. За вами пришла машина.

– Машина? За мной?

– Так мне сообщили, – сказала горничная.

– Как мне спуститься вниз?

– Миновав холл, поверните направо и спуститесь по лестнице к дверям.

Горничная взмахнула в воздухе простыней, разворачивая ее. Та легким облаком опустилась на кровать.

– На вашем месте я бы поскорее ушла. И не стала бы делать вид, что заблудилась. Внизу разговаривали только о вас.

Бэби повернулась:

– Да? И что же они говорят? Горничная улыбнулась:

– Рассказывают, что миссис Гарн поймала вас на месте преступления, когда вы прошлым вечером пытались украсть вещи у нее из мастерской.

– Вранье! – пылко возразила Бэби. – Я репортер. Меня направили сюда из газеты. Мне надо было все посмотреть, чтобы написать материал об этом доме. От жары я потеряла сознание, меня положили в постель и дали какую-то таблетку, от которой я проспала всю ночь.

– Вот как?

– Именно так.

– Ну хорошо, – горничная пожала плечами. – Тогда вам не о чем беспокоиться. Вы же знаете, как люди любят судачить.

7

– Что это такое? – гаркнул Джо Стоун, поеживаясь от холода в кабинете. Он полусидел на столе в редакции „Курьера". С таким же успехом он мог орать в аэродинамическую трубу. В редакции не было никого, кроме его секретарши Джейн, а она сидела за дверью и, глядя в экран выключенного компьютера, как в зеркало, укладывала свои густые, пышные волосы. Застонав, Джо рухнул в кресло. Он только что пришел в редакцию, но уже устал как собака. Смерть Лолли Пайнс безнадежно испортила ему этот длинный уик-энд так же, как и всем прочим сотрудникам „Курьера", которые рассчитывали провести несколько дней вне стен редакции.

Конечно, если уж Таннеру Дайсону пришлось сократить свой уик-энд, значит, то же самое придется сделать и всем остальным.

Теперь, сидя за столом и разбирая ленту факса, состоящую из девяти страниц, первая из которых куда-то запропастилась, он не мог дождаться, пока секретарша кончит возиться с прической. Она была вне себя от злости, что ей пришлось явиться в контору в воскресенье как раз перед Днем труда, но ведь и ему не лучше.

Собрав страницы, Джо подошел к столу секретарши.

– Не хотелось бы отрывать вас, Джейн, от столь важного занятия, но куда запропастилась первая страница этого факса?

Рука Джейн с гребнем застыла в воздухе. Обернувшись, она уставилась на стопку листов в руках Джо.

– Скорее всего, на полу, – пожала она плечами. – Очень неплохо, вы уже прочитали?

– Пока не успел, Джейн, – сказал он тем бодрым тоном, каким обычно разговаривают с душевнобольными. – Я только что пришел.

– А! В самом деле.

– Похоже, вы уже прочитали... Что это такое?

– О Лолли Пайнс. Воспоминания человека, который в самом деле любил ее, – сказала Джейн. – Принес Сэм Николс.

– Не может быть, – сказал Джо. – Никто не любил Лолли Пайнс.

– Тем не менее.

Вернувшись в кабинет, Джо перерыл все в поисках пропавшей страницы с именем и адресом отправителя.

С самого утра пятницы потоком пошли письма и телеграммы по поводу кончины Лолли Пайнс Сотни людей, не скрывая надежды, что сообщение подтвердится, желали получить убедительный ответ.

Среди бумаг, дожидавшихся появления Джо, была записка, от которой он содрогнулся. Следуя принципу Питера, гласившему, что самую деликатную работу надо поручить тому, кто меньше всего знает, как ее выполнять, Таннер Дайсон без экивоков поручил Джо взять на себя организацию панихиды.

Снова опустившись в кресло, Джо потянулся за картонной коробкой с не слишком крепким кофе, который покупал в греческой кофейне на Первой авеню. В кабинете с работающим кондиционером становилось все холодней. Едва Джо поднес стакан ко рту, как увидел страницу факса, лежавшую под коробкой.

Выдернув ее, он прочел вслух:

– Кому: Сэму Николсу. От кого: К.М.Батлер. „Черт возьми, что за Батлер? – подумал он. – Уж не Конрад ли Батлер, новый посол в одной из стран бывшего Советского Союза? Но откуда же Конрад Батлер знал Лолли Пайнс?"

Усевшись поудобнее, Джо стал читать факс. Пробежав его глазами, он положил ноги на стол и прочел еще раз, более внимательно.

– Хороший материал. Ну просто исключительно хороший. – Он подтянул к себе первую страничку и снова посмотрел на нее. – Джейн! – рявкнул он. – Не затруднит ли вас подойти ко мне?

Секретарша повернулась вместе с креслом, встала и лениво, едва передвигая ноги, направилась к Джо.

Он ткнул пальцем в первую страничку.

– Что это за номер факса? Я понятия не имею ни о каком К.М.Батлере.

Джейн прищурилась.

– Хм... да это же номер факса Лолли Пайнс. Материал, должно быть, пришел от Кик, ассистентки Лолли. Так ее зовут.

– Где живет эта Кик? То есть как связаться с ней в воскресенье?

– У Лолли.

– У Лолли?

– Ну да, она там живет. Я бы с удовольствием побывала в этих апартаментах. Я слыхала, что они величиной с Мэдисон Сквер Гарден и все забито барахлом.

– Свяжите меня по телефону с этой Кик.

– Свяжу, – сонно сказала Джейн и побрела к своему столу.

В воскресенье утром Кик заспалась. Уже было около одиннадцати, когда она, с трудом выбравшись из постели, спустилась по двум лестничным маршам трехэтажного особняка Лолли. Она подняла воскресное издание „Таймс", лежащее на крошечном коврике у двери Лолли.

Работа над текстом, которому она посвятила весь вечер пятницы и добрую часть субботы, решив отдать последний долг Лолли, отняла у нее последние физические и душевные силы. Ранним воскресным утром, отправив материал по факсу, она почувствовала себя предельно измотанной – такой усталости она не знала уже много лет. Лишь рухнув в постель, она стала припоминать, правильно ли набрала номер факса. Но сил встать и проверить это у нее уже не было.

Она вошла в кухню с газетой под мышкой, бросила ее на стол и замерла, прислушиваясь к звукам пустого дома. Только сейчас Кик осознала, что она в самом деле одна. Лолли уже не хлопотала, готовя себе чай. Тишину нарушало лишь дребезжание старого холодильника и тиканье часов.

Вдруг раздался телефонный звонок. Сняв трубку, Кик чуть было не сказала: „Офис мисс Пайн". Но, прикусив язык, откликнулась:

– Алло.

– Могу ли я поговорить с Кик Батлер? – осведомился мужской голос.

– Это я.

– Кик, это Джо Стоун из „Курьера". Я только что прочел факс, который вы прислали.

Кик присела на маленький стульчик рядом с телефоном.

– О, Господи! Я и не думала, что услышу вас. Я же послала материал Сэму Николсу.

– Верно, но он был настолько любезен, что передал его мне.

– В самом деле любезно, – согласилась Кик, почувствовав, как струйка пота бежит у нее между лопатками.

– Весьма интересная работа, – заметил Джо Стоун. – Мне бы хотелось поговорить с вами о ней. Вы свободны во время ленча?

– Сегодня? Так ведь воскресенье...

– Верно, – засмеялся он, – но ведь едят и по воскресеньям, не так ли?

– Когда вы хотели бы встретиться со мной? – спросила Кик, стараясь не выдать возбуждения.

– На Семнадцатой, как раз у Девятой авеню есть одно местечко, именуемое „Ренальдо". Вас устроит половина первого?

– Прекрасно, мистер Стоун, – сказала она. – А как я вас узнаю?

– Я буду один за столиком в заднем садике и поверну лицо к солнцу. В этот уик-энд я собирался усиленно загорать. А как вы выглядите?

Кик задумалась. Она не помнила, чтобы кто-то последнее время просил ее описать себя.

– Ну... Высокая, с короткими рыжими волосами, с... м-м-м, веснушками и без загара.

– Великолепно, – откликнулся Джо Стоун. – До встречи.

Кик четко представляла себе Стоуна: грузный, лысый, испитой, с желтыми от никотина пальцами, циничный и умный. Галстук распущен, на воротничке не хватает пуговицы – словом, типичный редактор бульварной газетенки.

Взбежав по лестнице в свою комнату, она порылась в ящиках.

– Слава Богу, – с облегчением вздохнула она, обнаружив в третьем ящике снизу пакет с колготками.

Уже собираясь уходить, она по привычке перебрала в памяти все дела. Автоответчик? Включен. Окна на случай дождя закрыты. Оставить записку под настольной лампой Лолли и сообщить, когда вернусь...

Задержавшись на этой мысли, она присела на край кровати. Господи, о чем она думает? Лолли лежит в морге Риверсайда за Амстердам-стрит, а она мчится на какие-то деловые переговоры. Что сказала бы Лолли?

Так что же она могла бы сказать? Кик закрыла глаза и на редкость живо представила себе маленькую энергичную Лолли, стоящую в дверях: подбоченившись, она притопывала ногой.

Что она сказала бы? Кик почудилось, будто она слышит ее слова: „Вставай и отправляйся, девочка. Наконец пришел твой звездный час".

8

Бэби ненавидела воскресенья. Никого нигде нет. На улицах жарко и пусто. Она уже посмотрела почти все фильмы, которые шли в городе. И разве не безумие отправиться летним воскресным днем одной в кино?

Она то слонялась по своей запущенной квартире, то валялась на постели перед кондиционером, крася ногти.

Вернувшись из Хэмптона, она уже дважды звонила Абнеру в „Карлайл". Оба раза его не было на месте, и Бэби оставила ему послание.

По пути из Хэмптона в присланной им машине Бэби вообразила, что он пригласит ее на ленч в воскресенье. Тогда придется потратить целый день, но закрепить это знакомство. Абнер Хун попался в ее сети, как и все, кого Бэби встречала после Джорджины Дайсон, и теперь нужно лишь убедиться, что она ему необходима. Но это не так уж просто, если ей не удастся встретиться с ним.

Она подумала: может, позвонить Джорджине и дать ей еще один шанс. Но, взяв трубку, вспомнила, что Таннер сейчас конечно же дома. Так что от разговора с Джорджиной тоже пришлось отказаться, ибо он невозможен в присутствии Таннера.

Хотя в любой неприятной ситуации Бэби, как правило, чувствовала себя жертвой, история с женитьбой Таннера ее многому научила. Она прекрасно понимала, что, выйдя замуж за издателя „Курьера", Джорджина отдалилась от своего прежнего круга в Нью-Йорке на непреодолимое расстояние. Ирония судьбы заключалась в том, что не в пример Бэби, прилагавшей все силы, чтобы попасть в общество влиятельных лиц, Джорджина никогда не преследовала такой цели.

По совести, Бэби не могла не признать, что, работая с Джорджиной в газете, она старалась снискать ее расположение. Но, даже опекая Джорджину и заботясь о ней, Бэби все же считала, что ее подруга не стоит внимания Таннера. Хотя все это произошло два года назад, воспоминание об этом по-прежнему не давало ей покоя.

Стоял конец зимы 1990 года. Весь штат газеты работал круглые сутки, освещая ход войны в Персидском заливе. Талант Бэби отыскивать мрачные сплетни пропадал втуне: три дня подряд страничку „Виноградинки" снимали из номера; на свободных полосах печатали снимки американских солдат, готовых к военным действиям в пустыне.

Бэби, как обычно, являлась на работу поздно и слонялась по комнатам, скучая и чувствуя себя никому не нужной. В ее серой жизни вдруг мелькнул проблеск надежды, когда она узнала о назначении нового главного редактора. Перед его появлением прошел слух о том, что у него отменное чувство юмора и густые волосы, что пригласил его сам издатель, а главное и самое интересное, что брак его ненадежен.

На этой неделе у Бэби были на него свои виды.

Добравшись до шестого этажа, она сразу же нырнула в дамскую комнату, чтобы нанести последние штрихи макияжа. Наклонившись к зеркалу, она аккуратно положила еще один слой теней, как вдруг до нее донеслись сдавленные рыдания из отдаленной кабинки.

– О, Господи... – простонал голос.

– С вами все в порядке? – не оборачиваясь, крикнула Бэби.

Жалобные стоны сменились молчанием. Подойдя к кабинке, Бэби сказала в щелку между дверцей и косяком:

– Я Бэби Байер. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Ответа не последовало, но за дверцей звучно высморкались.

– Вам плохо?

Наконец тихий, дрожащий голос откликнулся:

– Нет, нет... со мной все в порядке. Я выхожу. Вы не могли бы одолжить мне расческу?

– Конечно, – охотно откликнулась Бэби, роясь в сумочке. Отыскав расческу, она поспешила удалить с нее свои светлые волосы. Увидев через плечо, как приоткрылась дверца кабинки, Бэби изумленно повернулась.

– Джорджина? – спросила она, не веря своим глазам: неужели эта зареванная женщина с бумажной салфеткой, прижатой к носу, и есть Джорджина Холмс из отдела кулинарии? Бэби не видела, чтобы Джорджина хоть раз позволила себе небрежно одеться, она всегда была безупречна. Сейчас глаза ее припухли и покраснели, косметика размазалась, изящная французская прическа рассыпалась и вдоль лица висели спутанные пряди волос. Не менее странным казалось и то, что при ней был экземпляр одной из утренних газет, которые доставлялись в редакцию. Несмотря на всю ее преданность работе, зачем Джорджине Холмс таскать в сортир „Нью-Йорк Пост"? Не для того же, чтобы почитать здесь газету!

Когда Джорджина положила газету на край раковины, она упала, раскрывшись на шестой странице, где печаталась полоса светской хроники, пошлое подобие „Виноградинки" в „Курьере".

Не удержавшись от искушения, Бэби взглянула на полосу. Ближе к краю была помещена весьма ехидная анонимная заметка – из тех, которые, как надеялась Бэби, когда-нибудь доверят писать и ей: „Какой успех – многократно женатый газетный магнат делит с редактором отдела кулинарии не только порцию крем-брюле".

Значит, сплетники не лгут, подумала Бэби, перемывая им кости последние несколько недель. Впрочем, никто, даже сама Бэби, которая жадно ловила слухи, так и не узнала ничего определенного.

Бэби охватила дрожь возбуждения. Такого случая ей больше не представится. Оказаться рядом с человеком, которому предстоит выпутываться из предельно напряженной, даже драматической ситуации в самый важный момент жизни. Бэби должна пошевеливаться, чтобы утащить Джорджину в безопасное место и тем самым стать для нее незаменимой.

Джорджина прислонилась к раковине, беспомощно промокая глаза, которые тут же снова наполнялись слезами.

– Джорджина, – сочувственно сказала Бэби, – чем я могу тебе помочь?

– Не знаю, – всхлипнула Джорджина. – Кто-то оставил это на моем столе. О, Господи, не могу же я вернуться с таким лицом.

Бэби с видом заговорщика оглядела дамскую комнату, словно желая убедиться, что их никто не подслушивает.

– Значит, так, – зашептала она. – Я не думаю, что тебе нужно возвращаться в таком виде. Мы спустимся на запасном лифте, поймаем такси и отправимся к тебе домой, прежде чем кто-то тебя заметит. Где ты живешь?

– На углу Семьдесят второй и Третьей авеню, – все так же всхлипывая, проговорила Джорджина. – Но в холле моего дома наверняка толпится куча репортеров. Таннер такая заметная персона. А что, если кто-то меня сфотографирует? Это будет для него ужасным ударом.

Бэби подумала, что у Джорджины легкая паранойя. Это же всего-навсего анонимная заметка, а не какой-нибудь материал на первой полосе с фотографией смущенной Джорджины во всю страницу. Но паранойя Джорджины очень на руку Бэби.

– Мы поедем ко мне. Никому и в голову не придет искать тебя там.

Так оно и было. Случайная встреча в туалете привела к тому, что Джорджина поселилась с Бэби, наполнив волнениями ее монотонную жизнь. Когда такси доставило их к небольшому домику в середине квартала, Бэби вспомнила, что, как всегда, не убрала постель. Одежда валялась на спинке сломанного стула, и трудно было вообразить, в каком виде ванная. Квартира обычно выглядела так, словно в ней произошел небольшой взрыв, но сегодня она была и того хуже.

Когда они вышли из машины, Бэби извинилась:

– Боюсь, у меня дома ужасный кавардак, Джорджина. Сегодня утром я заспалась и не успела прибраться.

Джорджина была уже во вращающихся дверях холла; шарфом она прикрывала лицо на манер „королева-Елизавета-бредет-через болота".

– Все в порядке, – не оборачиваясь, откликнулась она и почти бегом миновала холл.

К чести Джорджины, она и бровью не повела, заметив чудовищный беспорядок в однокомнатной квартире Бэби.

– Могу ли я воспользоваться твоей ванной? – робко спросила она.

Кинувшись туда, Бэби торопливо подобрала с пола заношенное белье и грязное полотенце.

– О'кей, она в твоем распоряжении! – крикнула она, сунув вещи в забитую корзину за дверью.

Она судорожно искала в шкафчике над мойкой хоть пару чистых чашек с блюдцами, когда в дверях кухни появилась Джорджина. Ее лицо заметно посвежело, когда она смыла остатки косметики. Ее прическа приобрела обычный вид. Бэби никогда не встречала ее за пределами редакции и теперь ощутила легкий укол зависти, увидев, как безукоризненно красива Джорджина Холмс. Неудивительно, что даже такой немолодой и влиятельный человек, как Таннер Дайсон, рискуя своей безупречной репутацией, влюбился в Джорджину.

– Бэби, – сказала Джорджина, – я даже не знаю, как благодарить тебя.

Бэби потушила огонь под чайником.

– Да что ты, – чирикнула она. – Не сомневаюсь, ты сделала бы то же самое для меня, окажись я в такой ситуации. – Так и не отыскав чайную посуду из сервиза, она взяла две кружки.

– У меня все так ужасно запуталось, – вздохнула Джорджина, когда Бэби, обнаружив два пакетика с чаем, опустила их в кипяток.

– Ерунда, – сказала Бэби, – давай присядем. И ты мне толком расскажешь, что случилось. А потом мы прикинем, что можно сделать.

Они расположились друг против друга на шатких креслах-качалках, которые Бэби поставила в нишу эркера, и Джорджина начала повествование.

Потрясенная Бэби слушала, навалившись на стол и стараясь не упустить ни слова. Ее всегда интересовали пикантные подробности жизни известных людей, но сейчас она поняла, что сама невольно вовлечена в один из таких любовных романов, информация о которых взрывает застойное болото журналистики.

Джорджина вовсе не собиралась завязывать роман с этим немолодым человеком. Уважая его, она была польщена и взволнована, когда он попросил именно ее составить план ленчей для штата его помощников и гостей. Это произошло два месяца назад. Сначала он держался с ней вежливо и сдержанно, как с профессионалом, на которого можно положиться. Ни лишнего слова, ни лишнего движения.

Затем, как-то днем, проводив президента Нью-Йоркской фондовой биржи и двух президентов банков, он попросил ее задержаться, чтобы вкратце обсудить с ней меню следующего ленча.

Она вернулась на кухню, ожидая, когда он позовет ее. Джорджину слегка насторожило, что он не пригласил ее ни в свой кабинет, ни в обеденный зал, но появился на пороге служебной кухни. В это время она как раз сунула кассету с „Богемой" в свой маленький магнитофон и, обдумывая меню, напевала про себя. Подняв глаза, она обратила внимание на его странную улыбку и глаза, устремленные в пространство. Свет настольной лампы создавал ореол вокруг его серебристых волос, и ей показалось, что синяя рубашка того же цвета, что и глаза.

– Мистер Дайсон, – промолвила она, – вы меня напугали.

– Изумительно, – сказал он.

– Что?

– Вот этот пассаж, – сказал он, мечтательно поводя головой. – Каждый раз, как слышу его, у меня сердце поет.

Только сейчас она поняла, что он говорит о музыке.

– У меня тоже, – проговорила она, и они вместе дослушали арию до конца.

Во время паузы он сделал шаг к ней.

– Вы любите оперу, мисс Холмс?

– О, да, – сказала она. – Мы с отцом каждое воскресенье слушали трансляции из Метрополитен-опера. И это были самые счастливые часы в моей жизни.

Ее очень удивило, когда он пододвинул высокий кухонный табурет, сел и начал расспрашивать о ее любимых операх. Они обсуждали эту тему с особой заинтересованностью, свойственной поклонникам искусства. Так другие говорят о ловле бабочек или бейсболе. Его знания были гораздо глубже, чем у нее.

Они обсуждали постановку „Кавалера Роз", которую несколько лет назад он видел в Вене, когда Таннер внезапно бросил взгляд на часы и встал.

– Боже милостивый, я заставил сенатора Брогана ждать меня целых полчаса.

Джорджина смутилась, словно разговор с ней отвлек его от неотложных дел.

– Вот что, – обронил на пороге Дайсон. – „Богема", которую вы так любите, будет в четверг вечером. Не хотите ли пойти?

Джорджина, растерявшись, уставилась на него. Его слова, произнесенные вскользь, заставили ее усомниться в их серьезности.

Он понял это и засмеялся.

– Не волнуйтесь, мисс Холмс, – сказал он. – Мы пойдем втроем. Мой помощник Нил Грант обычно сопровождает меня. Дело в том, что миссис Дайсон сейчас в Париже на демонстрации мод. Кроме того, она вообще не выносит оперу.

Вот так все и началось.

Джорджина бросила взгляд на Бэби; та ловила каждое слово. Начавшийся дождь стучал в плохо закрепленные стекла эркера.

– Я была так наивна, – заметила Джорджина. – Потом оказалось, что Нил Грант совсем не любит оперу, он просто делал вид, что ходит туда со мной.

– Ну и?.. Так когда же... ну, ты понимаешь, у вас началось?

Джорджина смутилась, догадавшись, что интересует Бэби.

– Когда у нас начались интимные отношения?

– Ну, Джорджина, тебе не о чем было бы беспокоиться, если бы вас объединяла лишь любовь к опере.

Джорджина не отводила глаз от своей кружки.

– Бэби, ты когда-нибудь испытывала оргазм? У Бэби отвалилась челюсть, но она тут же овладела собой.

– Прости за идиотский вопрос. Конечно, ты испытывала его.

– Даже в подземке, на линии „Д", – соврала Бэби, поддерживая репутацию секс-бомбы. – Даже по воскресеньям, когда я хожу в кино одна, я могу его испытать.

– Ну, это уж что-то выдающееся! А вот мне тридцать один год, а я и не знала, что это такое.

– Надо же, – удивилась Бэби.

– Но как бы там ни было, после второго посещения оперы я наконец узнала его.

– На второй вечер! И что же произошло? Приблизившись к ней, Джорджина зашептала:

– Бэби, мы занимались этим на заднем сиденье его лимузина. Мы вышли из оперы и посадили Нила в такси. Машина Таннера ждала нас перед Линкольн-центром. Все время в опере Таннер сидел очень близко ко мне. Нас словно пронизывал электрический ток. Водитель едва успел закрыть дверцу, как мы буквально стали сдирать одежду друг с друга. Я даже не пыталась сопротивляться. Откровенно говоря, я первая дала ему повод. Я просто вцепилась в него. Понадобилось всего несколько минут. Мы издавали такие страстные стоны, что, наверно, даже у водителя началась эрекция. Я только успела заметить, что мы на Таймс-сквер. Он кончил одновременно со мной. Мне казалось, что я разрываюсь на части. Никогда в жизни не испытывала ничего подобного.

– Ну и ну! – сказала потрясенная Бэби. – Наш безупречный лидер! Председатель совета директоров Таннер Дайсон со спущенными брюками на заднем сиденье! Мне это нравится!

Джорджина, вне себя от ужаса, всплеснула руками:

– Бэби! Молю тебя, никогда никому не говори о том, что я тебе рассказала. О, Господи, зачем я это сделала...

– Успокойся, Джорджина, пожалуйста, – попросила ее Бэби. – Ты должна была мне все рассказать. Иначе я не смогу помочь тебе.

– Ох, Бэби, ты так добра ко мне!

– Ну ладно, значит, так все и началось. Вы что, сразу влюбились? Или это пришло потом?

– Трудно сказать. Я знаю одно – мы с трудом удерживались от того, чтобы не кинуться друг другу в объятия. Я поднималась пораньше, чтобы приготовить завтрак, а потом мы занимались этим у него в кабинете. Как-то раз, когда я совсем голая перегнулась через его стол, а он уже готовился сзади войти в меня, постучала его секретарша. У Бэби дрогнули губы.

– Таннер Дайсон предпочитает позицию сзади?

– Бэби! – воскликнула Джорджина, опуская глаза, и на ее бледных щеках появился яркий румянец.

– Ну что ж, – нахмурившись, сказала Бэби. – Услышав эту историю, я увидела Таннера в совершенно ином свете. Фантастическая личность!

Джорджина закусила губу.

– Это еще не все, – прошептала она. – Он удовлетворял меня и языком. Ну, ты знаешь, покусывал. Он ласкал меня, пока я не начинала кричать, а потом и он... ты понимаешь.

– Трахал тебя, так? Ух-х-х! Вот это да! – восхитилась Бэби. – Теперь я понимаю, как вы оказались в такой ситуации.

– Я не должна была тебе рассказывать. Но я просто с ума схожу, едва вспомню об этом. Мы все время хотели друг друга. Мы даже оставляли Нила сидеть за столиком в ресторане и выходили, успевая как раз к тому времени, когда приносили заказ.

– Где же все это происходило? Не в его же квартире?

– Это оказалось самым сложным. Он хотел снять номер у „Карлайла", но я отказалась. Мы занимались этим в машине. А в основном у него в кабинете. Он не заходил ко мне, опасаясь, что его узнает швейцар. Ты же знаешь, некоторые швейцары дают сведения для колонки светских сплетен.

– Правда? – удивилась Бэби, пряча глаза.

Так началась эта эскапада, в которой Бэби играла роль покровительницы Джорджины и наперсницы обоих. Таннер и Джорджина прибегали к услугам Бэби, которая стала их связной, и пользовались ее квартирой. Таннер, любивший безукоризненный порядок, нанял горничную. Теперь к услугам Бэби были всевозможные развлечения, ибо Таннера смущало, что ей приходится из-за них уходить из дома. Она получила возможность посещать симфонические концерты и пользоваться лимузином Таннера. Нил Грант, вполне симпатичный, но несколько замороженный, водил ее в ,21" и к „Мортимеру", а также, упаси Бог, на баскетбольные игры, на мотогонки в Центральном парке и на балет. В конторе распространились слухи, что Бэби крутит с помощником шефа, но она наслаждалась всем этим. Толком никто ничего не знал.

Задержка перепугала Джорджину. Когда врач сказал, что необходимо хирургическое вмешательство по поводу внематочной беременности, она запаниковала.

Обливаясь слезами, она позвонила Таннеру прямо из приемной.

Но она понятия не имела, что делит с миссис Таннер Дайсон не только ее мужа. Оказалось, что они пользуются услугами одного и того же гинеколога. Через несколько минут после ухода Джорджины из приемной последовал еще один звонок.

Бэби была рядом с подругой во время бракоразводного процесса. Теперь они часто проводили время за ленчем: метрдотель и официанты „Каравеллы" оберегали покой этих дам от непрошеного любопытства, пока не улеглись страсти.

Лунным летним вечером, когда с берега дул легкий бриз, донося ароматы Гудзона до побережья Джерси, Бэби стояла рядом с Нилом Грантом на корме яхты Таннера Дайсона, слушая, как судья Верховного суда Манхэттена совершал обряд бракосочетания между Джорджиной Холмс и Таннером Дайсоном.

Бэби явно перебрала великолепного шампанского, чуть не сбила с ног стюарда, желая вырвать у него букет для Джорджины, и уже собиралась увлечь за собой Нила Гранта, как вдруг в коридоре показался Таннер. Извинившись перед Грантом, он повел Бэби к дивану.

– У меня есть для вас маленький подарок, Бэби, – сказал он, запуская руку во внутренний карман белого смокинга.

У Бэби расширились глаза. Услышать такую фразу от богатого человека всегда более чем приятно, подумала она, улыбаясь ему.

Таннер протянул ей футлярчик величиной с яйцо малиновки, перевязанный белой шелковой ленточкой.

– Хочу поблагодарить вас за все, – смущенно сказал он.

Бэби медленно открыла коробочку, желая продлить удовольствие. Ее ослепил блеск бриллиантов, которыми была усеяна брошка в виде полумесяца величиной с ее большой палец.

У нее перехватило дыхание.

– О, Таннер, какая красота! – выдохнула она. – Но в этом нет необходимости.

– А я думаю, есть, – сказал он, продолжая рыться во внутреннем кармане. – Кроме того, я бы хотел, чтобы вы подписали одну бумагу.

Нахмурившись, Бэби взяла сложенный листок.

– Я? А что подписывать? Не понимаю.

– Прочитайте, – сказал он.

Бэби пробежала текст, и хмель вылетел у нее из головы.

„Я, Минерва Тереса Байер, известная под псевдонимом Бэби Байер, клянусь в том, что не буду ни говорить, ни писать, ни каким-либо иным способом распространять сведения, касающиеся отношений между миссис Джорджиной Холмс Дайсон и ее мужем Таннером Вудруфом Дайсоном, предшествовавших их браку, – ни сейчас, ни когда бы то ни было.

За эту нерушимую клятву я получила компенсацию в виде изделия из драгоценных камней стоимостью тридцать тысяч долларов. Нарушив каким-либо образом данное соглашение, я обязуюсь возместить стоимость изделия и заплатить сто процентов компенсации за ущерб, нанесенный репутации Таннера, его адвокату немедленно".

Бэби, прищурившись, уставилась на Таннера.

– Что это за дерьмо, Таннер? – буркнула она.

– Вы же только что прочитали.

– Да, кроме дерьма собачьего, ничего там не написано.

– Бэби, вы слишком много выпили, – заметил Таннер, когда она поднялась.

– Точно, и благодари за это свою счастливую звезду, а то я тебе тут же устроила бы инфаркт.

– Успокойтесь, Бэби. Это всего лишь формальность. Человек моего ранга не может рисковать. Вдруг кто-нибудь начнет рассказывать о подробностях его личной жизни. Жизнь непредсказуема. В один прекрасный день вы можете перейти на работу в конкурирующую газету, и они попросят вас рассказать обо мне. Я должен обеспечить себе полную безопасность.

– Ты двуличный подонок! – вскипела она. – Мне лучше всего подняться на палубу и показать это Джорджине.

– Бэби, – сказал Таннер, спокойствие которого не уступало ее бешенству, – сомневаюсь, что Джорджине следует знать об этом. Вы же, надеюсь, не думаете, что она примет вашу сторону. Вспомните, мы столько вынесли, чтобы быть вместе.

– И все же я не подпишу, – рявкнула она.

– Вы завтра же можете продать это. Я надоедал вам лишь потому, что Джорджине хотелось преподнести подруге подарок на память. Тридцать тысяч позволят вам оплатить неплохую квартиру, дорогая.

– В моей квартире что-то не так? Кажется, вам ничто не мешало там трахаться.

Дайсон скорчил гримасу.

– Я этого не подпишу.

Пока Таннер мерил шагами палубу, Бэби взгромоздилась на табурет у стойки и плеснула себе бренди столетней выдержки в грязный стакан, оставленный кем-то на стойке.

Таннер проговорил:

– Бэби, подпишите эту бумагу, и, когда Лолли Пайнс уйдет, а я полагаю, что случится это довольно скоро, ее колонка перейдет к вам.

Бэби хватила глоток обжигающего бренди и закашлялась так, что у нее чуть слезы из глаз не брызнули.

– Лолли собирается уходить? – откашлявшись, спросила она.

– Есть основания думать, что „Дейли Ньюс" сделает ей предложение. Но мне бы не хотелось, чтобы слух об этом распространился.

– Я подпишу.

Лолли так и не ушла из „Курьера". С тех пор минуло два года, Лолли наконец умерла, но Бэби устала ждать. Закупорив флакончик с лаком, она подставила ногти под струю кондиционера. Ей безумно хотелось получить эту колонку, она уже как бы ощущала ее вкус и аромат. Бэби была готова на все, чтобы она ей досталась. Теперь пришло время решительных действий.

Сидя одна в своей развороченной квартире, Бэби припомнила те заметки, что она набросала на вечере у Гарнов. Может, имеет смысл отправиться в контору и состряпать материал, пока еще никто за это не взялся.

Явившись через час в отдел, куда стекались новости, она испытала облегчение: место, отведенное под „Виноградинку", все еще пустовало. Она услышала, как зазвонил телефон на столе Петры в ее кабинете. Ни секунды не раздумывая, она вошла и подняла трубку.

– „Виноградинка", – утомленным голосом сказала она.

– Привет. Это Ирвинг Форбрац из Лос-Анджелеса. С кем я говорю?

Бэби онемела от восторга и возблагодарила судьбу за то, что вовремя оказалась здесь.

– А, здра-а-авствуйте, мистер Форбрац, – проворковала она. – Вы меня не знаете. Я Бэби Байер. Я видела вас в программе Ларри Кинга на прошлой неделе и подумала, так ли вы симпатичны и в жизни. – Форбрац участвовал в телевизионной передаче, посвященной этому несчастному Кико Раму.

Наступила пауза. Ирвинг проникновенно спросил:

– Простите, как вас зовут?

– Бэби Байер, что-то вроде Китти Кэт или Пусси Уиллоу, – захихикав, ответила она. – Так чем же я могу быть вам полезна, мистер Форбрац?

9

Ирвинг Форбрац положил трубку телефона, стоящего у кровати в его номере в отеле „Беверли-Хиллз", и попытался представить себе, как выглядит Бэби Байер. Голос у нее явно молодой. Скорее всего, из тех неаппетитных девиц, что болтаются в редакциях, пока не подцепят какого-нибудь йяппи с Уолл-стрита и не выйдут за него замуж. Ирония судьбы: от такой особы ему пришлось узнать о кончине Лолли Пайнс. Теперь понятно, почему ему не удалось связаться с ней.

Потеря Лолли была для него ударом. Он чувствовал угрызения совести из-за того, что узнал о ее смерти лишь день спустя. Но кое-что его порадовало. Ему удалось уговорить Дейва Каско из „Уорлд" выложить семьдесят пять кусков за историю девушки Лопес. Самое приятное в этой сделке то, что он не обязан тут же отстегивать девице все деньги. Она никуда не денется.

Во всяком случае, его маленькая вечеринка оправдала себя. Через час он вышел из номера, прикрыв за собой дверь, и изумленно помотал головой. Ну и ну, подумал он, мадам Ди-Ди поработала на всех парах, стоило ей взяться за дело.

Звали ее Моника. Обошлась она ему в полтора куска, но за восемь часов обладания такой потрясающей задницей, какой он не видел уже много лет, не жалко было бы отдать и в десять раз больше. Да и походила она на двойняшку Урсулы Андрес.

О, черт, да кто, кроме него, помнит Урсулу Андрес?

Нужно положить конец воспоминаниям о прошлом, например о деле „Иран-контрас", да и вообще обо всем, что было до войны в Заливе. То, что случилось позавчера, по сути, уже не имеет значения. Мир принадлежит тем, кто жадно впитывает в себя новое.

Ему пятьдесят девять. Ужасно! Всего шаг до шестидесяти.

А что, если его хватит инфаркт в компании одной из таких шлюх? А что, если полиция Нью-Йорка, Лос-Анджелеса, Майами или Атлантик-Сити найдет его в таком виде, как Джона Гарфилда: со спущенными трусами? Ведь эта шлюха, впав в панику, не догадалась одеть его.

Бедная Нива, все будут, скрывая улыбки, сочувствовать ей, когда до нее дойдет эта весть. Бедная Нива, черт попутал ее выйти замуж за такого идиота, как Ирвинг Форбрац, у которого было столь слабое сердце, что он не успел натянуть штаны и умереть достойно, сидя у телевизора. Только в таком виде его и должна найти полиция. Что же до его сына Джейсона, который более чем преуспевал в издательском деле, то с ним он не разговаривал после развода. Значит, мальчишка и ухом не поведет.

Сейчас не стоит об этом думать. Пока что он жив, голоден, и ему предстоит уладить кучу дел. А Лолли Пайнс так помогла бы ему управиться с делами! Ее смерть – такое невезение для него. Придется самому думать.

А что, если эта Бэби Беар, Байер, как там ее зовут, сможет оказаться полезной? „Виноградинка", конечно, далеко не то, что колонка Лолли Пайнс, но хоть что-то.

Не пригласить ли ее пообедать завтра вечером? Хотелось надеяться, что смотрится она прилично. Но предварительно им надо будет пропустить по рюмочке в „Сент-Реджисе", после чего он закажет столик к обеду. Ирвинг Форбрац обедал лишь с равными себе.

10

Джорджина услышала, как таймер духовки подал сигнал. Осталось поджарить еще одну порцию картофельных биточков. Она вытащила противень из духовки, поставила его на большой стол и выложила готовые биточки.

Вирджинскую ветчину она предварительно нарезала и обжарила. Были готовы восемь дюжин маленьких бисквитов, а также закуска из крабов, мясное филе в тесте и рисовый плов.

Все надо было сделать заблаговременно, поставить в холодильник и разогреть, когда Таннер вернется из офиса. Он недоволен, если она не уделяет ему полного и безраздельного внимания.

Ему пришлось основательно похлопотать в этот уик-энд. Он так любит свое ранчо. Он всегда неохотно покидает его, но возвращаться из-за смерти коллеги – это уже из ряда вон.

Джорджина не была знакома с Лолли, хотя какое-то время они вместе работали в „Курьере". Лолли никогда не заходила к ней в кабинет, да и чем могла Джорджина заинтересовать Лолли, пока не вышла замуж за Таннера.

Бросив взгляд в прошлое, она подумала: все, что имело для нее значение в жизни, поблекло и отошло на задний план в тот день, когда Таннер зашел в маленькую служебную кухоньку и спросил, любит ли она оперу.

С того дня у нее появилась одна цель: сделать Таннера счастливым. И если ту волшебную жизнь, которую она вела сейчас, омрачало одно облачко, она скрывала это глубоко в сердце. Но Джорджина все же чувствовала себя обманщицей.

Таннер считал ее безупречной женой. Он не знал и не должен знать, какой она была, когда впервые очутилась в Нью-Йорке.

Та Джорджина Холмс не была стройной и отнюдь не походила на статуэтку. Ее даже нельзя было назвать полной. Сейчас трудно представить себе ту Джорджину. Та была попросту толстой.

В шестнадцать лет Джорджина уже носила размер „экстра большой", а это означало, что она непомерно раздалась из-за пристрастия к дешевым закусочным; она все толстела, и продавщицы в магазинах готовой одежды смотрели на нее с таким выражением, словно кол проглотили. Поскольку Джорджине требовалась все более просторная одежда, ей приходилось добираться в поношенном дождевике до тех магазинов, где одевались только толстухи. Джорджина уже давно поняла, какие дамы могут позволить себе на загородных пикниках гордо и невозмутимо поглядывать на толстух.

В старших классах школы и в колледже мать Джорджины полагала, что у дочери эндокринные нарушения. Позже, когда Джорджина стала писать о кулинарии, мать решила, что виной всему ее профессия. Ну может ли женщина весь день жарить и парить, ничего не пробуя?

Откровенно говоря, у Джорджины никогда не было настоящего друга. Некий Руперт в старших классах школы был не толще ее ноги. Он любил тискать ее груди и при этом хихикал. В колледже появился Карл; он ходил за ней до тех пор, пока его не доняли шуточки других студентов, давших ему прозвище „любитель пухлых щечек". До того как она очутилась в объятиях Дайсона, раздевшего ее на заднем сиденье машины, Джорджина никогда не испытывала особого интереса к мужчине, тем более не помышляла о близости с кем бы то ни было из них.

В 1980 году она жила в пригороде Колумбуса, работая в агентстве и специализируясь на рекламе кулинарных изделий. Занятая только работой, она успевала писать заметки о домоводстве и вести колонку кулинарных рецептов в городской газете профсоюза работников питания. Благодаря этому ее пригласили на работу в Нью-Йорк, где ей предстояло делать макеты для фотообложки журнала „Восхитительная пища".

Занятие это требовало больше уловок, чем честности. Оно означало, что анемичную жареную индейку надо было обильно поливать техническим маслом, дабы придать ей золотистый блеск. Или смазывать горы фруктов детским кремом, чтобы они не обесцвечивались при съемках, а также закрашивать фломастером зеленые пятна на бананах. Кроме того, весь день приходилось возиться с продуктами. Через шесть недель пребывания в Нью-Йорке она опять катастрофически растолстела.

И тут она встретила Бобби Макса.

Бобби Макс Килгор был геем, человеком столь легким и ярким, что почти порхал по жизни. В том мире, где существовал Бобби Макс, ему не приходилось прятаться по углам, он чувствовал себя хозяином жизни. В конце семидесятых – начале восьмидесятых геи в Нью-Йорке завоевали себе право открыто жить и делать все, что им взбредет в голову. Их новые блистательные, часто эксцентричные бары и клубы представляли собой гигантское сценическое пространство, в пределах которого могла воплотиться в жизнь любая фантазия. Музыка, наркотики, возможность вступать в любые связи давали им иллюзию, что они – участники безумной, восхитительной оргии, напоенной парами галюциногенов, и ей никогда не будет конца.

Бобби Макс Килгор жил в том же, что и Джорджина, многоквартирном доме в Ист-сайде. Спустя несколько дней после того, как Джорджина обосновалась здесь, она заметила, что у нее с порога исчезает экземпляр „Нью-Йорк Таймс". Она слышала, как почтальон бросал его на коврик у дверей. Но когда она выходила взять газету, ее уже не было. Через час она уходила на работу: „Таймс" лежал на месте. Когда Джорджина поднимала газету, та, к ее удивлению, была теплой, словно лежала на радиаторе.

Все это озадачивало ее, пока в одно воскресное утро она не обратила внимание на коричневое прожженное пятно на внутренней полосе газеты.

Более удивленная, чем сердитая, Джорджина взяла газету и, как была, в своем восточном халате, пересекла холл, направляясь к еще одной квартире на этом этаже.

Ей пришлось прождать несколько минут, прежде чем приоткрылась дверь, запертая на цепочку. На нее уставился налитый кровью глаз.

– Хм? – произнес сквозь щель голос неопределенного тембра, то ли мужской, то ли женский.

– Здравствуйте, я Джорджина Холмс, живу в квартире 4 А. Не вы ли, кстати, каждое утро проглаживаете мою „Нью-Йорк Таймс"?

Дверь приоткрылась чуть шире, и она увидела перед собой молодого человека лет двадцати с небольшим, с симпатичной физиономией и с ежиком на голове.

– Почему бы и нет, дорогая? – сказал он, понизив голос. – Когда газета мнется, лакей обязан разгладить ее перед тем, как подать королеве.

– Мне это совершенно не нужно, – в тон ему ответила она.

– Но вы не сердитесь на меня? – сокрушенно спросил он.

– Нет. Но мне это кажется странным. Лучше бы этого не было. Если вы хотите читать газету, я могу оставлять ее для вас, возвращаясь домой.

– Я живу минутой, дорогая, а потому не могу ждать целый день.

– Извините, – растерялась Джорджина.

Он распахнул дверь. На нем была черная рубашка, расстегнутая до пояса, и черные хлопчатобумажные джинсы.

– Не хотите ли войти? – смущенно предложил он. – Я только что сварил свежий кофе, и у меня божественные булочки с вареньем. Я купил их по пути домой. Пекарня открывается с самого утра, так что они свежие-пресвежие.

Джорджина засмеялась. Перебравшись в этот город, она не разговаривала ни с кем, кроме сотрудников, но искушение попробовать свежие булочки было непреодолимым.

– О'кей, – неуверенно согласилась она. – Но только на несколько минут.

– На работу вам идти не надо. Сегодня воскресенье. Разве что вы священнослужитель. Но, надеюсь, это не так?

Она засмеялась.

– Нет, меня, скорее, можно назвать кулинаром.

– О-о-о! – воскликнул он, хлопая в ладоши. – Вы делаете художественные произведения из продуктов? Если я дам вам несколько яиц, сможете ли сделать мне из них яичницу высотой с Кенсингтон-палас?

– Конечно, если смешаю их с парафином, – серьезно ответила она, входя в квартиру.

Расположение комнат было зеркальным отображением ее квартиры, но преобразить ее стоило огромных трудов. Стены были в бледно-оранжевых языках пламени, а на драпировку окон пошли, наверно, сотни три метров на редкость красивого цветастого ситца. Мебель представляла собой эклектическое соединение различных предметов. Все они, должно быть, давно пришли в негодность, но их склеили и привели в порядок. Так что здесь было вполне уютно.

За кофе и булочками, которые в самом деле оказались очень свежими и вкусными, Бобби Макс сообщил ей, что он оформляет витрины у „Блумингдейла". За обстановку квартиры платить ему не пришлось; он купил лишь телевизор и стереоустановку. Кое-что подобрал на улице, притащил с работы – там эти вещи уже никому не нужны.

Они провели вместе почти весь день, болтая, смеясь и постепенно выясняя, что у них много общего. Оба были родом из небольших городков. Бобби родился в техасском захолустье. В местной парикмахерской стояло лишь одно кресло; Бобби там „совершенно не понимали". Оба интересовались искусством, но Бобби был более широко образован. Джорджина ушла от него во второй половине дня, чувствуя, что встретила родственную душу. В первый раз за всю ее сознательную жизнь она провела несколько часов с человеком, который, казалось, вообще не заметил, что она толстая.

Вскоре она окунулась в ту бурную жизнь, которая кипела в квартире Бобби. Он познакомил ее со своими друзьями, и время от времени она помогала ему устроить на скорую руку импровизированный ужин. В свою очередь Бобби повесил в ее квартире новые гардины и застлал пол ковром.

Однажды в воскресенье вечером он предложил ей пойти потанцевать.

Она с трудом скрыла изумление. С таким же успехом он мог бы спросить, не хочет ли она взлететь на воздушном шаре.

– Я не танцую, – буркнула она, примостившись в углу кушетки. Забившись туда, она одной из его шелковых подушек прикрывала свою расплывшуюся талию.

Убрав посуду на кухне, Бобби Макс вошел в комнату и, нахмурившись, уставился на нее.

– Танцуют все, – ровным голосом сообщил он. – Даже паралитики и дети. Тебе надо только решиться.

– Ты не понимаешь, – тихо возразила Джорджина. – Я ни разу в жизни не танцевала. Меня никто никогда не приглашал.

– Дорогая, – взвился он, – когда ты танцуешь с нами, тебе не нужен определенный партнер. У тебя будет три сотни партнеров, тысяча! Вот увидишь!

– Бобби, – грустно сказала она, – мне не в чем идти на танцы.

– Еще как есть! – обрадовался он. – Накинь на себя что-нибудь блестящее, а я ровно в полночь постучусь к тебе.

– В полночь! Да я уже буду спать, – запротестовала она.

– Только не сегодня. На самом деле, в полночь даже несколько рановато.

– И у меня нет ничего блестящего.

– Надень вот это! – крикнул он, с грохотом вываливая лед из формы в раковину.

– Что „это"? – с вызовом спросила она. У нее было лишь полистироловое широкое цветастое платье непомерного размера со сборочками у воротника и жакет такого же свободного покроя.

– Твою черную штуку с серебром. Джорджина задумалась. Черную штуку с серебром?

– Ох, Бобби, – вздохнула она, – да ведь это халат. Его можно надевать только дома. Я даже сплю иногда в этой тряпке. Выходить в нем нельзя.

Бобби поставил перед ней на столик высокий стакан охлажденного чая со льдом.

– Конечно, можно. Тащи его. Я покажу тебе.

Джорджина неохотно поплелась к себе и сдернула с крючка в ванной бесформенное одеяние. На него пошло несколько метров черной вискозы с серебряным люрексом. В нем не было ничего примечательного, кроме блестящей ткани и покроя, скрывавшего изъяны ее фигуры.

Когда она вернулась, Бобби уже расставил на столе набор косметики. На спинке стула висели разноцветные шарфы, боа из перьев и длинные ожерелья.

Подтащив кресло, он усадил ее.

– Сюда, – приказал он. – Сейчас мы создадим леди Лилит, королеву ночи.

Джорджина без возражений села, наблюдая, как Бобби Макс запустил обе руки в копну ее волос неопределенного цвета.

– Прежде всего мы их подкрасим. Затем заберем повыше, вот так, вот так. А еще, я думаю, сделаем челку.

– Постой, постой, – запротестовала она. – Я никогда в жизни так не причесывалась.

– Это я заметил, дорогая.

Часа через три была создана новая Джорджина. Взглянув на себя в зеркало, она разразилась слезами.

Бобби молча стоял у нее за спиной. Он инстинктивно угадал причину этих слез. Трансформация не разочаровала и не огорчила ее. Это были слезы радости.

То, что он с ней сделал, было больше чем волшебство. Ее волосы отливали темным золотом, великолепный макияж подчеркивал глубину глаз и правильные черты лица. Незнакомку, которая смотрела на Джорджину из зеркала, пожалуй, можно было назвать красавицей.

Бобби Макс подождал, пока она успокоилась.

– Еще не все, – сказал он. – Надень вот это. Он протянул ей бесформенный халат и, когда она облачилась в него, накинул на нее длинный, отделанный серебром шарф из мягкой парчи. Он закрыл ей шею, сделал на плече огромный бант и тщательно приладил его.

– Вот, – торжественно произнес он, – родилась новая звезда.

И Джорджина отправилась на танцы.

С ними пошли шесть человек, и их церемониймейстером был Бобби Макс. Эта ночь началась в Ледяном Дворце на Пятьдесят седьмой улице Вест-сайда, откуда на улицу выплескивалась ритмичная музыка.

Джорджина никогда еще не видела ничего подобного. В огромном зале, похожем на пещеру, симпатичная толпа, танцуя почти в полной темноте, как бы соединялась в единое целое. Вдоль большой танцевальной площадки стояли низкие диваны. Увидев, в каких позах лежат на диванах люди, Джорджина отвела глаза.

Бобби Макс подхватил ее и, вращая плечами и бедрами, увлек в самую гущу танцующей толпы. Растерянно постояв на месте, Джорджина вдруг начала двигаться синхронно с Бобби. Она почувствовала, как кровь прилила к ее щекам, откинула голову и, перекрывая музыку, закричала:

– Я танцую! Смотрите все, я танцую! В ночной рубашке!

В этот момент Джорджина обрела свободу.

Она чувствовала себя так, словно ее пригласили вступить в тайное общество. Геев она знавала и раньше. Ей приходилось работать с ними, – среди них было немало дизайнеров. Она замечала, что они собираются группами, разговаривая и смеясь. Они казались ей весьма экзотическими созданиями. Теперь она была с ними или одной из них, и они относились к ней очень внимательно: для них она была настоящей звездой.

Она бежала домой с работы, где была толстой застенчивой Джорджиной, не понимающей скабрезных шуток, краснеющей, если разговор хоть чуть-чуть выходил за рамки приличия, но дома она обретала иное обличье. Наложив макияж и облачившись в какой-нибудь эффектный туалет своего увеличившегося гардероба, она вместе со спутниками спешила на очередную вечеринку. Между этими вечеринками иногда бывали перерывы, но Джорджине казалось, что она посещает их ежедневно.

Платья становились ей слишком широки. Юбки падали с нее, так что она закалывала их сзади булавками.

У нее обрисовались скулы, а грудь, которая прежде почти сливалась с выпирающим животом, приобрела выразительные очертания.

На работе ей уже не хотелось доедать то, что оставалось после съемок, если даже это были пирожные. Раньше за ленчем она уминала полную тарелку картошки с лионским соусом и цыплячьи ножки с подливкой. Теперь она ограничивалась йогуртом, который запивала водой „Перье".

Ее ночной мир интересовался пищей не больше, чем выхаживанием младенцев, и там она утоляла голод горстью конфет, попкорна или картофельных чипсов.

Она питалась от случая к случаю вместе с молодыми людьми, которые приходили в восторг, наблюдая, как ее тело освобождается от жировых складок и она все больше сбрасывает вес.

Проснувшись однажды утром, она обнаружила то, чего у нее никогда прежде не было. Тазовые кости! У нее появилась талия! И бедра! У нее настоящее тело!

Год шел за годом, и постепенно небольшая веселая компания Бобби Макса стала распадаться. Танта Буфанта перебрался во Флориду, где открыл салон „Фонтенбло". Потом кто-то сообщил, что он серьезно болен. У Большого Сэма возникли неприятности из-за таинственной смерти манекенщика. Кто-то покончил с собой; кто-то нашел работу в Калифорнии, откуда не давал о себе знать. Один за другим закрывались клубы.

В середине восьмидесятых единственным клубом, куда еще стоило ходить, было огромное заведение „Святые". Но женщин туда не допускали. Бобби Макс пытался связаться с людьми, которые превратили этот клуб в „закрытое заведение", надеясь, что для Джорджины сделают исключение. Но все было напрасно.

В конце восьмидесятых, когда Джорджине предложили работу в „Курьере", танцы практически сошли на нет. Летом, конечно, можно было посещать „Павильон" в „Файр Айленд-Пайнз", но тамошняя атмосфера чем-то настораживала и пугала, так что вечеринкам пришел конец.

В тот день, когда Джорджина начала работать в газете, она спешила домой, чтобы рассказать обо всем Бобби Максу. К тому времени он трудился на текстильной фабрике в центре.

Стоял душный июньский день, и даже вечер не принес прохлады. Бобби открыл ей дверь; в квартире был спертый воздух.

– Боже милостивый, Бобби, – сказала она, ставя сумку на стул возле двери. – Включи хоть кондиционер. Ты же задохнешься.

– Мне и так хорошо, – возразил он, взяв бутылку вина и длинную булку: это был их обычный обед.

Когда он брал бутылку, их руки соприкоснулись. У него были влажные холодные пальцы. Она посмотрела на него. На лбу и на верхней губе Бобби выступила испарина.

– Как тебе может быть хорошо, радость моя? Ты же весь вспотел.

– О'кей. Все о'кей, – сказал он.

– И вовсе не о'кей, – возразила она. – И почему на тебе рубашка с длинными рукавами?

Бобби Макс медленно подошел к дивану и опустился на него. Он долго смотрел куда-то в пространство, а потом поднял взгляд на Джорджину. Под глазами у него были темные круги.

– Ты потрясающе выглядишь, дорогая, – сказал он. – Просто персик! И как тебе идет это платье!

Джорджина взглянула в зеркало. Сегодня, разговаривая с Адольфо, она поневоле пустила ему пыль в глаза.

– Спасибо, дорогой, – сказала Джорджина. – Надеюсь, что все сработало, как надо.

Бобби расцвел.

– Получилось! – воскликнул он, расплываясь в улыбке. – Я потрясен! Ну, не говорил ли я тебе, что ты обязательно попадешь в „Курьер"!

Милый Бобби Макс, подумала она, как бы ему ни было плохо, он всегда рад за других. Обычно, если у нее что-то получалось, все равно что, он радовался, казалось, больше, чем сама Джорджина. Едва услышав о новой работе, где ей обещают платить вдвое больше, он прежде тут же вскочил бы и закружил ее по комнате, распевая „Мы при деньгах" или же другую песенку.

Но сегодня Бобби Макс не поднялся с дивана, хотя очень старался радоваться.

– Милый, в чем дело? – Она присела рядом с ним.

Бобби Макс съежился. Он не смотрел на нее.

– В общем-то, ничего. Думаю, что просто простудился. Этот идиот Ресник продержал меня вчера вечером чуть не до полуночи на складе, поучая, как переделывать „Хелмсли отель".

– Бобби... – сказала Джорджина. – В полночь обычно начинались вечера.

Они посидели молча, рассеянно глядя на Питера Дженнингса, но не включая звук телевизора.

В тот день, когда Джорджина отвезла Бобби Макса к врачу, его последний любовник уехал в Сан-Франциско.

Весь конец года она посвящала свободное время уходу за Бобби Максом. Многие недели он проводил в больнице, в отделении больных СПИДом. На Рождество больные получили по флакончику духов от Элизабет Тейлор, и все отделение благоухало. Все остальное время он находился в своей квартире, настолько заваленной поломанными игрушками, увядшими цветами, спущенными воздушными шариками, видеокассетами, книгами и журналами, что, несмотря на ужасное состояние Бобби, Джорджина однажды собрала и выбросила весь этот хлам. Похоже, Бобби Макс этого даже не заметил. Ему становилось все хуже.

Прошло несколько недель; она меняла ему простыни и готовила еду; поняв, что зашивается на работе, Джорджина наняла дневную сиделку и позвонила Большому Сэму. Тот стал дежурить возле Бобби по ночам.

И именно он позвонил ей как-то вечером, когда она задержалась в газете, готовя полосу, посвященную пасхальному столу.

Когда она вошла в квартиру Бобби, он лежал с открытыми глазами на специальной кровати, которую Большой Сэм пристроил так, чтобы его друг мог смотреть телевизор. Джорджина придвинула кресло с высокой спинкой и взяла Бобби за руку. Оба рассмеялись, когда Дельта Берк сказала: „Я-то все знаю о стариках, я к ним на свиданье бегаю".

Смех отнял у Бобби последние силы, и он зашелся в жестоком приступе кашля. Большой Сэм подошел и выключил телевизор. Когда приступ кашля прошел, Бобби откинулся на подушки.

– Что тебе сделать? – спросила Джорджина. – Хочешь немного сока? Я утром поставила в холодильник клюквенный.

Бобби пошевелил пальцем, словно прося ее наклониться. Джорджина склонилась над ним.

– Ты помнишь ту вышитую шерстью обивку кресел в холле „Хелмсли"? – прошептал он.

Она не помнила, но кивнула.

– Это подделка, – сказал он и закрыл глаза. Похоронив Бобби, Джорджина почувствовала полную опустошенность. В тот же год она проводила в могилу Большого Сэма и Вилли Вонку. Танту Буфанту кремировали в Майами.

К тому времени, когда Таннер Дайсон пригласил ее на ленч, она была безысходно одинока. Все покинули ее.

Джорджина не заметила, когда таймер подал сигнал. Теперь она пожинала плоды рассеянности: из духовки тянулся дымок. Она вскочила и рванулась к ней, надеясь спасти картофельные биточки.

Но, увы, они уже никуда не годились. И без того больные СПИДом, которым Гровер, ее дворецкий, каждую неделю отвозил приготовленные ею кушанья, не страдали излишним аппетитом.

Рассеянно соскребывая остатки своей стряпни, она вспомнила о телефонном звонке Бэби Байер в пятницу. Она всегда знала, что у Бэби непомерные амбиции, но все же Джорджину удивило и несколько разочаровало, что Бэби пытается через нее надавить на Таннера. Их с Бэби уже нельзя назвать близкими подругами. А Таннер встречал каждое упоминание о Бэби ледяным молчанием.

Джорджина так и не поняла, в чем дело. Предполагая, что замкнутый Таннер ревнует ее к бывшей подруге, Джорджина постепенно свела на нет их отношения, хотя порой чувствовала себя ужасно одинокой. Конечно, она была женой Таннера, но все же тосковала о ком-то, кто мог бы относиться к ней не только как к его жене.

Но как чудесно быть женой Таннера! Не хуже, чем ощущать себя Лилит. Но не стоит забывать о том, что случилось с Лилит. Ей были уготованы смертные муки. Как знать, не ждет ли подобная судьба и жену мистера Таннера? Так что же ей делать?

Она вспомнила о головках салата, лежащих в ванне ее служанки Сельмы, и о других замыслах, которые она втайне воплощала дома. Неужели, читая о том, как отклеивать комочки жевательной резинки с ковриков в ванной, она спасется от этих проклятых мыслей? Так что же ждет женщину, вышедшую замуж за человека вдвое старше ее? Джорджину никогда не интересовало материальное благосостояние. Оно не имело для нее значения и сейчас. Но что Джорджина хотела испытывать постоянно, так это ощущения той ночи, когда Бобби Макс увлек ее, нелепо одетую, в круг танцующих. Когда она оказалась в том мире, который принял ее такой, какая она есть, когда к ней пришло чувство долгожданной свободы.

11

Едва Кик очутилась в центре, ей показалось, что она вступила в Сумеречную зону. Ее встреча за ленчем с Джо Стоуном должна носить строго деловой характер. Лучшее, на что она может надеяться, так это на то, что ей предложат постоянную работу или, на худой конец, одноразовое задание. Самое плохое с ней уже произошло. Через несколько минут она встретится лицом к лицу с этим человеком.

Дребезжащее такси, которое везло ее по Девятой авеню, ухитрялось налетать на каждую выбоину и подминать каждую банку из-под содовой, валявшуюся после выходных.

Подпрыгивая на заднем сиденье, Кик вспоминала всех мужчин, с которыми ей приходилось столкнуться за тот год, что она провела в доме Лолли. Их было семеро.

Двое китайских посыльных: один из „Хунана" на Коломбус-авеню, другой из закусочной на вынос „Ю Со". Был еще Лерой из конторы срочной доставки „Крылатые ноги". Ему позволяли подниматься к дверям их дома. Потом два швейцара, управляющий и лифтер – Майк. Да, еще кто-то из телефонной службы Манхэттена.

За целый год она общалась лишь с восемью лицами мужского пола.

Ну и ну! Восемь существ, обладающих, скорее всего, первичными половыми признаками, низкими голосами спрашивали ее: „Где засор в туалете?" и „Будьте любезны расписаться вот здесь, мисс". Нет, это явно не назовешь общением. Черт возьми, как же ей выдержать ленч с особой мужского пола, столь существенно отличающейся от прочих. Ведь именно Джо первым узнает обо всех событиях в мире?

Легкая беседа, вот что ей нужно. Поверхностный, остроумный, вполне толковый треп, который покажет Джо Стоуну, что она не только образованна и сообразительна, но и ориентирована в том, что такое девяностые годы.

Да что же с ней происходит? Никогда в жизни она не пугалась встреч с незнакомыми людьми. Во время путешествий, в школе, в газете она всегда считала, что общение с незнакомцами – самое интересное дело в мире.

Но Джо Стоун – мужчина. В этом-то и проблема. Человек, имеющий возможность круто изменить жизнь Кик, если она ему понравится. Ее никогда не волновало, нравится ли она людям: обычно они симпатизировали ей. Если последний из тех, кого она встретила, предал ее, не стоит делать вывод, что таковы и другие.

Когда такси оказалось на углу Девятой авеню и Семнадцатой Вест, Кик наклонилась к водителю.

– Здесь! Остановите здесь! – крикнула она, перекрывая звуки радио и дребезжание разболтанных механизмов.

Если объехать квартал лишь для того, чтобы оказаться прямо перед входом в ресторан, это обойдется ей в лишний доллар. Что бы ни сулил ей этот ленч с Джо Стоуном, постоянный доход он пока явно не гарантирует. А сейчас каждый пенни на счету, поскольку она принялась искать квартиру. В соответствии с законом управление домами любезно согласилось подождать плату месяц, но грузчики уже, конечно, наготове.

Очутившись после залитой солнцем улицы в полумраке холла, она сначала ничего не могла разглядеть. Потом увидела слева от себя длинную стойку бара, пустые столы, покрытые клетчатыми скатертями, и полосу света в дальнем конце помещения. Скорее всего, она падала из садика, где собирался загорать Джо Стоун.

Прислонясь к стене, за стойкой бара стоял грузный человек; скрестив на груди руки, он наблюдал за игрой в футбол на экране большого телевизора.

Когда Кик сделала несколько шагов, бармен опустил руки и повернулся к ней.

– Мисс Батлер? – спросил он.

Слава Богу, подумала Кик, он не пришел. Могу повернуться и идти домой. У меня ничего не получается. Придется преподавать в какой-нибудь начальной школе в Ист-Сайде, и в один прекрасный день я выйду замуж за учителя физкультуры.

Кивнув, она улыбнулась.

– Да, я мисс Батлер.

– Джо в саду.

Ну и ладно, подумала Кик. Не так уж мне хочется выходить замуж за учителя физкультуры.

Кик направилась к задним дверям. Она еле передвигала ноги, словно к ним были привязаны свинцовые гири. „Отлично, – подумала она. – Я хорошо выгляжу, неплохо соображаю, значит, в прекрасной форме".

Оказавшись в маленьком садике, она окинула себя взглядом и пожалела о том, что у нее небольшая грудь. Роскошные формы почему-то придают уверенность, а ей этого явно не хватает. Мужчины первым делом смотрят на грудь. Даже интеллектуалы начинают разглядывать ваш бюст, стоит вам отвести от них взгляд. Печальная истина или одна из истин. Только женщины с большой грудью говорят, что им это безразлично.

Кик испытала облегчение, убедившись, что в садике почти так же прохладно и спокойно, как и в холле. Над головой шелестела листва могучих платанов, под ногами – каменные плиты пола. За столиком, покрытом скатертью, сидел мужчина лет сорока с небольшим, с темно-каштановыми волосами и крупным подбородком. Он откинул голову и прикрыл глаза.

Подойдя к столу, Кик обнаружила, что глаза у него полуприкрыты и из-под ресниц он наблюдает за ней. Он удивленно поднял голову.

– Приветствую вас, – сказал он, встал и отодвинул складной стул, который с противным металлическим скрежетом протащился по полу. – Джо Стоун, – представился он, протянув одну руку, а другой придерживая сползающую с колен салфетку.

На нем была темно-синяя спортивная рубашка, аккуратно заправленная в хлопчатобумажные брюки. Он ничуть не походил на то помятое потное создание, каким она представляла его себе. Белые ровные зубы, густые брови и весьма привлекательная физиономия.

– Кик Батлер, – застенчиво представилась она, надеясь постепенно обрести уверенность. Она улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, и неожиданно почувствовала напряжение.

– Вам здесь нравится? – он указал ей на стул. – Мы можем устроиться и внутри.

– О нет, – с деланной бодростью ответила Кик. – Здесь очень приятно. Такое неожиданно укромное местечко в Нью-Йорке: ребенком я ходила по этому кварталу сотни раз, не подозревая о его существовании.

– Вот как, – улыбнулся он. – Вы родом из Нью-Йорка? Мы с вами редкие птички. Я вырос в Ривердейле.

Садясь, Кик усмехнулась.

– Для девочки, выросшей в Гринвиче, Ривердейл – что-то вроде Северного полюса.

Джо взглянул через плечо.

– А вот и мой Джино спешит на помощь. Кик повернулась и увидела перед собой бармена со стаканами. В них, казалось, плавало облако: это был крошеный лед. Один стакан он поставил перед Стоуном.

– Фетуччино для вас и леди, Джо? – спросил Джино, отходя от стола.

Джо улыбнулся и подмигнул Кик.

– Я сам сделаю. У вас есть ветчина, Джино? – спросил он.

– Ну уж нет, – буркнул Джино. – В прошлый раз, когда вас пустили на кухню, вы там чуть все не спалили. Отдыхайте, я приготовлю спагетти.

Провожая глазами Джино, Кик подумала, что отплывает спасательная шлюпка, а она вот-вот потонет. Она повернулась к Джо, лихорадочно соображая, что бы сказать.

– Кажется, вы тут часто бываете, – решилась она.

– Лишь потому, что не стоит из-за ленча ходить далеко, – улыбнулся Джо. Кик с благодарностью отметила, что пока он не бросил ни одного взгляда на ее грудь. – Я живу в соседнем квартале.

– Удобное соседство, – закинула удочку Кик. Сказав, что живет рядом, он, может, добавит что-нибудь и об условиях жизни. Но он не сделал этого.

– Итак, Кик Батлер. Как это такая симпатичная девушка попала в услужение к такой ведьме, как Лолли Пайнс? – спросил он, помешивая лед соломинкой.

– Я была очень привязана к Лолли Пайнс, – осторожно заметила Кик. – Она... то есть, в ней было... что-то необычное.

– Что не облегчало жизнь ее помощниц.

– Я многому научилась у нее. – Кик прислушалась к своим словам: уж не начала ли она с ним спорить? Она поправилась: – Работа с Лолли дала мне очень многое в профессиональном плане. Я разнюхала массу сплетен, но пришла к выводу, что почти все написанное или сказанное относится именно к этому разряду, даже передовица в „Нью-Йорк Таймс".

Стоун поднял руки, дав понять, что сдается.

– Прошу прощения. Я и не предполагал этого. Скорее всего, у меня старомодное предубеждение против светских хроникеров.

– Я многому научилась от Лолли. И надеюсь когда-нибудь стать таким же репортером, как она. – Кик понимала, что это лучше всего выдать с улыбкой и тут же сменить тему. Ей совсем не хотелось, чтобы он воспринял ее как просительницу.

Стоун откинулся на спинку стула и заткнул за пояс угол салфетки.

– Давно вы занимаетесь этим, Кик? – спросил он, как равный равную.

– Начала еще в колледже Колумбийского университета, два года была репортером местных новостей в небольшой газетке, шесть месяцев приходила в себя после большой встряски, потом около года провела у Лолли.

– Более чем достаточно, чтобы излечиться от излишней скромности. Тот материал, что вы мне прислали, чертовски хорошо сделан.

Сердце у Кик забилось. В этот момент появился Джино с двумя тарелками горячей пиццы и корзинкой с хлебом, которую он придерживал локтем.

– Мы подождали бы, пока ты сходишь второй раз, Джино, – заметил Стоун.

– Ну уж нет. Уругвай выигрывает, черт побери, – буркнул Джино и, расставив все на столе, исчез.

– Почему бы нам не помянуть Лолли? – предложила Кик.

– Конечно, – откликнулся Стоун.

Их глаза встретились. В его взгляде было какое-то странное выражение, словно он хотел задать ей личный вопрос. Она понимала, что сейчас самое время проявить женственность и расспросить его о работе, жизни, о заветных мечтах и надеждах на будущее. Но, увы, все это ее совершенно не волновало. В Джо Стоуне ее интересовало одно – от него зависело, сможет ли она снова писать. Она не хотела посвящать его в свои проблемы, хотя стоило бы, посмотрев ему прямо в глаза, объявить, что она без работы и почти бездомная.

Она глотнула охлажденный лимонад и поставила стакан.

– Так вот, я безработная и почти бездомная.

– Ну что ж, приезжайте и работайте для меня, – почти сразу ответил он.

– Для вас? – ошеломленно спросила она.

Он сказал „приезжайте". Значит, это связано с путешествиями. Это слово вызывало ассоциацию с сережками и пиджаками с широкими плечами. Все равно что сказать, будто лакированные лодочки так же удобны, как кроссовки, но ведь у кроссовок нет высоких каблуков и острых носов, и от ходьбы в них не болят икры.

Усмехнувшись, Джо покачал головой.

– Что-то я не слышу возгласов радости и восторгов от девушки, мечтающей о карьере.

– Простите, – смутилась она. – Я слишком удивлена, чтобы бурно выражать чувства. Но, пожалуйста, считайте, будто мне не свойствен энтузиазм. Мне хотелось бы знать, вы говорите о работе в редакции или о чем-то другом?

– О чем-то другом, – ответил он.

– О другом? То есть вы хотите, чтобы я не только писала?

– Мне нужен сенсационный материал, – уточнил он. – О Лолли Пайнс.

– Сделать сенсационный материал о Лолли? Вот это мне нравится! Но почему я?

– А почему нет? Ваша небольшая статья очень и очень недурна. Вы живете в ее доме, и у вас есть доступ к ее досье. Кто же справится лучше вас? Наш предводитель, рыцарь без страха и упрека, Таннер Дайсон, хочет дать в воскресном номере большой материал о ней. Скорее всего, его распространит газетный синдикат, так что ваши строчки появятся во многих других изданиях. Я неплохо заплачу вам. И если справитесь с этой работой, получите другую. Так что ж, по рукам?

– Договорились. С удовольствием, – улыбаясь, сказала она.

– Это будет нелегко. О Лолли будут писать везде: от „Мирабеллы" до „Уолл-Стрит джорнал". А я хотел бы получить нечто иное. То, чего мы о ней не знали. Вела ли она какие-то записи или дневники, которыми вы могли бы воспользоваться?

Кик задумалась.

– Ее квартира забита барахлом. Едва ли она вообще что-нибудь выкидывала. Могу посмотреть. Когда вам нужен материал?

– Как только успеете.

– Постараюсь, – сказала Кик, горя желанием взяться за дело. Она чувствовала такое облегчение, что даже есть уже не хотелось. Конечно, он пока не предложил ей постоянную работу, но с души у нее все же свалился камень. – Сегодня же начну разбираться в ее вещах.

Принявшись наконец за еду, Джо Стоун заговорил. Не глядя на нее, он попросил:

– Расскажите мне о тех шести месяцах, когда вы погрузились в серьезные размышления.

Кик обрадовалась, что во рту у нее пицца: это дало ей возможность обдумать вопрос. Меньше всего ей хотелось вспоминать о том времени. Вкусная еда, солнце и приятный собеседник – все это не спасло ее от самого худшего, от кошмара, преследующего тех, кто ищет работу: в ее биографии зиял провал.

Врать она не хотела, но правда совершенно неприемлема, к тому же все это еще очень болезненно для нее. А между тем все пережитое ею не имеет никакого отношения к тому, сможет ли она справиться с материалом о Лолли Пайнс.

Хотя она жевала долго и старательно, отвечать все же пришлось.

– Я оказалась в очень неприятной ситуации личного характера. Это несколько выбило меня из колеи, но теперь я в полном порядке.

– Это связано с мужчиной? – спросил он, положив в рот паштет.

– М-м-м... – промычала Кик.

– Лионель Малтби!

Кик чуть не выронила вилку, но быстро оправилась.

– Откуда вы знаете о Лионеле Малтби?

– Слыхал.

– Но обо мне не интересно сплетничать. – Она старалась говорить ровно и спокойно. Почувствовав, что лоб у нее покрылся испариной, Кик промокнула его салфеткой.

– Те, кто связан с известными личностями, из-за одной только близости к ним привлекают внимание, – заметил он. – Кроме того, Федалия Налл – моя давняя приятельница.

– Не забыть бы внести Федалию в список моих кровных врагов, – сострила Кик, испытывая омерзение от того, что ее опять предали. Ей никогда еще не приходилось обсуждать такие темы, и она чувствовала раздражение.

– Лионель Малтби – крыса, – констатировал Джо, отломив кусок булки. – Полагаю, вы и сами об этом знаете.

– Сначала не знала. И мне было весьма неприятно убедиться в этом.

– Такие ситуации всегда тяжелы. Мне тоже нелегко досталось это знание.

Кик, обрадованная возможностью изменить тему разговора, невольно повысила голос:

– Правда? Расскажите мне об этом.

Джо Стоун пожал плечами.

– Не думаешь об этом, пока это не случается с тобой. Та, на которой я женился, была интересной, но трудной личностью. Со временем она становилась все более требовательной. Особенно, когда решила, что моя карьера отдаляет меня от нее. Теперь я развелся. Понимаю, почему вы так долго не могли оправиться от удара, нанесенного Малтби. Плохо, однако, что это сказалось на вашей работе.

– Так оно и есть, – сказала Кик, мечтая, чтобы на ресторан упала ракета. Тогда они оставят наконец эту тему и начнут спасать раненых.

– Слава Богу, что подвернулся „Курьер", – сказал он. – В этой суматохе я просто не успевал ни о чем думать. А возвращаясь домой, спасался виски.

Она с надеждой ухватилась за неожиданно представившуюся возможность, начав с энтузиазмом рассказывать ему, как любит газету. Сработало. Казалось, его обрадовало, что кто-то любит такие издания, да и вообще средства массовой информации.

Кик, выяснявшая для Лолли, собирается ли жениться Уоррен Битти, отправится ли в тюрьму Леона Хелмсли и каковы подробности развода Иваны Трамп, научилась внимательно слушать собеседников.

Время от времени он о чем-то спрашивал ее, и она коротко и четко отвечала, надеясь, что ей удастся отвлечь его от разговора о Малтби. Похоже, он с удовольствием слушал ее, иногда смеялся от души и сам рассказал ей несколько любопытных историй из тех времен, когда был военным журналистом. У него была пестрая жизнь: еще мальчишкой, с заданием от „Роллинг Стоун" он провел несколько дней в гибнущем Сайгоне, работал в Бейруте, ползал под пулями в Панаме и только потом стал редактором „Курьера".

Перед тем как Джино принес им кофе, Кик расслабилась настолько, что осмелилась спросить, кто займет место Лолли.

– Что будет с ее колонкой?

Джо Стоун застонал и схватился за голову.

– Вот тут-то мне и достанется куча радостей, – сказал он.

– Простите...

– Ничего. Просто я знаю, что меня заклюют до смерти. Слишком многие претендуют на это место, но далеко не все подходят для этой работы. Едва ли газета станет ждать, пока кто-то завоюет себе имя. Газета способна раскошелиться ради известного человека.

Джо помахал официанту, чтобы тот принес счет. Джино, стоявший в дверях, исчез.

Когда Кик повернулась, Джо сидел, положив руки на стол и навалившись на них грудью.

– Лучший ленч, который у меня когда-либо был, – улыбаясь, сказал он.

– Самый лучший из всех? – засмеялась Кик. Вдруг Джо задумался.

– Когда-то я писал о конференции НАТО в Париже и перекусывал в маленьком кафе, выходившем на Сену... – начал он, но тут же покачал головой. – Впрочем, сравнения быть не может. Тогда я был один.

Кик поняла, что он дурачится, но это было прекрасно.

– А мой лучший ленч был в старом винном погребке на Флит-стрит, когда я отмечала первое Рождество в колледже. Друг моего отца работал тогда в лондонской „Таймс" и привел меня туда. Стояли холода, шел дождь, там было полно журналистов, не желавших возвращаться на работу. Они пили и что-то рассказывали.

– „Эль Вино".

– Точно! Вы его знаете?

– Конечно. Немало часов я проторчал в „Эль Вино". Не могу припомнить, чем там кормили.

– Дело не в этом, там было ощущение общности. У меня ведь не было настоящей семьи. Только я и бабушка. И в тот день в „Эль Вино" я в первый раз оказалась в обществе людей, профессия которых сплотила их в семью. И этот день изменил мою жизнь.

Джо положил кредитную карточку на счет, протянутый Джино, и расписался в нем.

– Теперь вы, конечно, понимаете, что на ваше решение повлияло общение с компанией пьяниц, которые сочиняют байки, а не работают?

– Конечно, но я никогда не жалела об этом.

– Вам в самом деле так нравится эта бандитская профессия? – спросил Джо, отодвигая стул.

– Еще бы!

– Ну что ж, посмотрим, чем я смогу вам помочь.

Когда они шли по неровным плитам садика, Кик почувствовала, как его рука легко коснулась ее талии. Она надеялась, что он не заметил, как она вздрогнула.

12

Джо не собирался возвращаться в контору после ленча с Кик, но в такси было так душно, что когда оно вырулило на Восьмую авеню, хорошее настроение Джо рассеялось. Проехав еще пару кварталов, он понял, что с ним происходит. Последние два часа он нравился самому себе. Оказалось очень приятно быть самим собой.

Он попытался вспомнить, какой он представлял себе Кик. Когда он позвонил ей и пригласил на ленч, Джо просто не думал об этом. Он знал одно: она как следует вкалывала для Лолли. Этого было вполне достаточно. Ему хотелось, чтобы материал о Лолли, который должен был стать гвоздем номера, сделал человек, имеющий на это право и способный справиться с задачей.

Он совсем не ожидал, что повеет свежим ветерком, когда в садике Джино появится эта веснушчатая физиономия. Дело не только в том, что она обезоруживала простодушием. Эта девушка, умеющая слушать, была редким явлением в Нью-Йорке девяностых годов.

Думая о своих сложных и неровных отношениях с Бэби, он вспоминал непринужденный разговор с Кик, и душа его радовалась, словно он слышал „Бранденбургский концерт".

Слегка коснувшись ее талии, когда они выходили из ресторанчика, он почувствовал под легкой тканью летнего платья прохладное упругое тело. Может, это и показалось ему, но он готов был поклясться, что от его прикосновения она вздрогнула.

Трудно вообразить, что в Нью-Йорке осталась женщина, которая вздрагивает от прикосновения мужской руки.

Что-то надо решить с Бэби. Бэби... Это будет и трудно и неприятно. Поняв, что место Лолли освободилось, Бэби вцепилась в него, как хорек.

Погруженный в размышления, он чуть не столкнулся с какой-то парой, двигавшейся ему навстречу. Они были в шортах и майках, обычных для воскресного дня в Нью-Йорке. Мужчина катил перед собой коляску с ребенком, а малыш постарше сидел у него на плечах с водяным пистолетом. Под руку с ним шла женщина.

Когда они разминулись, Джо почувствовал такой острый приступ ностальгии, что у него закружилась голова. Он прижался к стене здания, чтобы немного постоять в тени.

Потом ускорил шаги, но это чувство не покидало его. Как странно, подумал Джо. Он же совсем не сентиментален. Он женился на Бэт потому, что хотел этого. Большинство его сверстников уже обзавелись спутницами жизни. Чтобы сделать предложение по всем правилам, ему пришлось проявить немалое мужество. Считая, что его уклад жизни дает ему право на это, Джо чувствовал уважение к себе. Хотя он никогда себе в этом не признавался, в те времена ему казалось, что появилась надежда на стабильные отношения, и он был бы не прочь даже обзавестись детьми. Как выяснилось, брак ничего не дал ему. Но теперь он понял, что все еще чего-то ждет.

Может, хаотичность его жизни объясняется тем, что он не хочет быть один. Он тосковал по спокойным отношениям без взаимного раздражения и скандалов. Но между „Касабланкой" и „Фатальным увлечением"[3] стало тяжелым испытанием быть гетеросексуалом.

Вот если бы Кик Батлер разделяла его стремления к спокойной нормальной жизни! В конце концов одно то, что она где-то рядом, окрыляло его надеждой.

Каковы бы ни были его отношения с Бэби, в них нет тепла.

Проведя несколько часов с Кик, он понял, что должен взять себя в руки и вернуться к нормальной жизни. Но вот вопрос – как?

Джо махнул охраннику в холле, свернул к дверям, ведущим в здание „Курьера", и поднялся в пустом лифте.

Увидев в коридоре Бэби, Джо почувствовал раздражение от ее покачивающейся верблюжьей походки. Таким способом она обычно старалась привлечь внимание к своей особе. Бэби прижимала к своему огромному бюсту компьютерную распечатку.

Господи, подумал он, сейчас она будет врать, что ждала меня.

– Что ты здесь делаешь? – грубовато спросил он, ускоряя шаг и тем самым давая понять, что занят по горло.

– Ты как всегда спешишь, – протянула Бэби, внимательно осматривая его с головы до ног.

Джо свернул к своему кабинету. И не оглядываясь, он знал, что Бэби следует за ним по пятам.

Он поспешил сесть за стол, надеясь тем самым оградить себя от ее цепких лапок.

– В чем дело? – спросил Джо, перебирая бумаги на столе.

– Господи, как тут холодно, – игриво сказала Бэби, прижимаясь бедром к краю его стола. – Честно говоря, Бэби мерзнет весь уик-энд. И кто-то все не навещает Бэби и не хочет ее согреть.

Подняв на нее глаза, Джо удивился: как это он считал, что у Бэби милая мордашка.

– Этот кто-то занят сверх головы. Если ты забыла, напоминаю, что газета потеряла выдающегося колумниста.

Бэби села на край стола и закинула ногу на ногу. Она все еще прижимала распечатку к груди.

– Не понимаю, почему ты должен тратить на это время, – промурлыкала она.

– Приходится, когда издатель затаскивает тебя в кабинет и просит организовать панихиду, – ровным голосом проговорил Джо.

– Поэтому ты сегодня и пригласил на ленч секретаршу Лолли?

– Она вовсе... не была секретаршей Лолли. Она репортер.

– Ну-ну, чего ты так взъерепенился?

– Откуда ты узнала, с кем я провел ленч?

– Ты сам мне сказал, – попыталась вывернуться она.

– Бэби, – он предостерегающе взглянул на нее.

– Ладно. Когда я пришла в контору, Джун сказала мне, что ты отправился к „Ренальдо". Я позвонила Джино и от него узнала, что ты сидишь с дамой по фамилии Батлер. Тут я позвонила Сэму и...

– Ладно, ладно, ладно. Бэби, ты никак не можешь угомониться, да?

– Зачем тебе понадобилась эта секретарша? Чтобы отдать ей колонку ее патронессы? Кто она такая, черт возьми, Эви Харрингтон, что ли?

– Бэби, чего ты хочешь? – раздраженно спросил Джо.

– Ты сам знаешь, Джо, – сказала Бэби, уставясь в потолок. – Я, как и все, огорчена смертью Лолли. Жутко неприятно. Но в газете есть люди, способные вести ее колонку.

Джо отъехал с креслом подальше к стене, чтобы не видеть микромини Бэби.

– Ты хочешь мне что-то показать, Бэби?

Она кивнула и прикрыла глаза.

– Просто небольшой материал для завтрашней „Виноградинки", который я только что получила. – Она подтолкнула бумагу к Джо, и та легла перед ним. – Вот тут, с самого верха.

Джо вслух прочел строки, на которые она указала ярко-красным ногтем.

– „Знаменитый адвокат Ирвинг Форбрац сообщил сегодня, что он собирается возбудить иск на двадцать миллионов долларов против телезвезды Кико Рама за попытку изнасилования..." – Дочитав, Джо вернул материал Бэби.

– Что? – взвилась она.

– Плохо.

– Я узнала это от самого Ирвинга, – гордо сказала Бэби.

– Послушай, – бесконечно усталым голосом произнес Джо. – В этом сообщении достойно внимания лишь одно: после смерти Лолли Форбрац собирается использовать тебя. Мы не имеем права сообщать, что он намерен делать. Каждый может позвонить и сказать, что он, мол, предполагает что-то совершить. Мы сообщаем лишь то, что уже произошло. И ты это знаешь, Бэби. А теперь – что ты на самом деле хочешь мне сказать?

Джо был знаком с Ирвингом несколько лет и не выносил его. Все в облике Ирвинга и его делах внушало подозрения – бегающие глаза, суетливые жесты, привычка подтягивать брюки, демонстрируя пояс от „Гуччи". Но хуже всего то, о чем знали все: Ирвинг занимался темными делами. На пустом месте, подумал Джо, такая репутация не возникает.

– Ну и что?! – взорвалась Бэби, мотнув головой. – Думаю, и я собой что-то представляю, раз уж Ирвинг поставляет мне информацию. Очень жаль, что это не произвело на тебя впечатления. Завтра я ему об этом сообщу. Он пригласил меня на коктейль в „Сент-Реджис", и, возможно, потом мы пообедаем.

Джо снова стал рыться в бумагах.

– Ну и отлично, малышка. Можешь, кстати, сказать ему, что я не забыл, как он испоганил моему приятелю договор на книгу. Просто упомяни Эдди Сомса. Он все вспомнит.

– Он был женат? – спросила Бэби, облизывая язычком верхние резцы.

– Да, он оставил вдову, покончив с собой из-за того, что не смог вернуть аванс в сто тысяч долларов. Его дом конфисковали. Так что я не могу благоволить к Ирвингу К Форбрацу.

– Да нет! – злобно буркнула Бэби. – Я говорю об Ирвинге. Он-то женат?

– О, Господи, Бэби, – простонал Джо. – Понятия не имею. В чем дело? Ты никогда не выпивала с женатым мужчиной?

– Конечно, приходилось. Просто, обзаводясь новым приятелем, я хочу знать, женат он или нет.

– Встань-ка, Бэби, – сказал Джо, вытаскивая из-под нее стопку бумаг. – Ты уселась на бумаги, с которыми мне надо работать.

Бэби прошмыгнула за стол и склонилась над его плечом.

– О-о-о, список приглашенных на панихиду по Лолли! – восхищенно сказала она. – Боже, кого тут только нет! Мы пойдем вместе с тобой, да?

– Нет, – сказал Джо, не глядя на нее. Запах ее духов волновал его.

– Нет?! – завопила Бэби. – Что ты хочешь этим сказать? Ты должен пойти со мной!

– Успокойся, Бэби. Там будет только руководство. Я не могу идти туда с тобой, и ты это отлично знаешь.

– Но это всего лишь деловое мероприятие. Никому ничего и в голову не придет, если я появлюсь с тобой, Джо. Так что брось, – взмолилась она, поглаживая рукав его рубашки. – Пожалуйста!

– Ирвинг Форбрац получил приглашение. Вот и попроси, чтобы он прихватил тебя. Это назначено на конец недели, и у тебя хватит времени, чтобы его обработать.

Бэби отдернула руку и резко повернулась на каблуках.

– Ты сущее дерьмо, Джо Стоун, – фыркнула она. – Кажется, такого я никогда и не встречала.

– Сомневаюсь, Бэби, – пробормотал он, делая вид, что читает.

– Я еще с тобой расквитаюсь, – пообещала Бэби, направляясь к двери.

– Уверен в этом, – ответил Джо.

Сквозь стеклянную перегородку он видел, как Бэби с развевающимися светлыми волосами вылетела в коридор.

Отложив бумаги, Джо уставился в окно. В пространстве между двумя складскими помещениями по другую сторону улицы он заметил медленно поднимающийся по реке прогулочный теплоход; его палубы были заполнены туристами.

Бэби права. Он и есть дерьмо. Вот почему Бэт не поехала за ним в Нью-Йорк и даже не попыталась найти какое-то компромиссное решение. Она устала находиться рядом с тупым и невнимательным дерьмом, эгоистом и карьеристом.

Не стоило так разговаривать с Бэби. Она тупа и нахальна, но все же не заслуживает такого отношения. Может, она займется Ирвингом и оставит его в покое? „Эта парочка составит великолепный дуэт, – подумал он, улыбнувшись. – Газетный вариант Бонни и Клайда".

13

Около тысячи человек прибыли на панихиду на Таймс-сквер в четверг утром после Дня труда. Начиналась она в полдень. Вылезая из машины, в которой приехала вместе с Таннером и двумя спутниками из руководства газеты, Джорджина заметила в середине толпы Бэби, направлявшуюся в холл.

Когда Бэби заговорила с кем-то, Джорджина заметила, что она сделала со своим лицом нечто невообразимое. Веки были покрыты чем-то блестящим, а длинные, как у жирафа, накладные ресницы придавали ей вид застывшего изумления. На ней была соломенная шляпа шафранового цвета в стиле Авраама Линкольна и свободное мини-платье из оранжевого и желтого шифона, складки которого сейчас колыхались.

Оказавшись в прохладном холле, Джорджина обратила внимание на то, что телевизионщики и фоторепортеры проявляют сдержанность, подобающую печальной атмосфере панихиды, хотя здесь собралось на редкость много знаменитостей. Несколько телеоператоров прижались к стенкам, освобождая проход.

Таннер, сказав несколько слов в микрофон, поднял руку, попросив, чтобы его пропустили. Он усадил Джорджину на место и пошел за кулисы, чтобы собрать тех, кто во время панихиды будет сидеть на сцене. Джорджина осмотрелась и вновь заметила соломенную шляпку Бэби через несколько рядов от себя. Она то подскакивала, то опускалась, когда Бэби говорила с мужчиной справа от нее, а потом с сидящим впереди.

После музыки в исполнении струнного квартета, к которому Таннер питал особое пристрастие, он поднялся, чтобы произнести проникновенную речь о долгом пути Лолли. Пока он говорил, Джорджина поглядывала по сторонам. Лолли испытала бы большое удовлетворение от того, что все эти люди пришли отдать ей последний долг.

Таннер завершил выступление, зачитав телеграммы от знаменитостей, которые не смогли прибыть сюда, после чего представил самого давнего и близкого друга Лолли. Абнер Хун слегка склонил голову.

На нем был серебристый галстук, а в петлице – огромная калла. Его слова о давней дружбе с Лолли казались вполне искренними. Когда Абнер возвращался на свое место, Джорджина заглянула в программку. Следующим должен был выступить Уолтер Кронкрайт, сидевший рядом с Таннером. Поймав взгляд Таннера, Джорджина помахала ему. Она улыбнулась, когда Кронкрайт махнул ей в ответ.

Таннер привстал, чтобы представить Уолтера Кронкрайта. В этот момент Джорджина увидела, как стремительно подпрыгнула шляпка Бэби. Она было подумала, что Бэби решила в самое неподходящее время удалиться в дамскую комнату, но когда увидела, что та торопливо идет по проходу к ступенькам, ведущим на сцену, у нее перехватило дыхание, и Джорджина снова уставилась в программку. Имени Бэби там не было.

Тем не менее Бэби, поднявшись на сцену, направилась прямо к трибуне. Ее оранжевые каблучки громко стучали, когда она проходила между цветочными вазами, стоящими вдоль рампы.

Таннер, сидевший далеко от трибуны, вскочил было с неудобного вращающегося стула. Он был вне себя от гнева. Однако, окинув взглядом аудиторию, он медленно сел. Конечно же он понял, что лишь усложнит ситуацию, если попытается остановить Бэби.

К счастью, кто-то поставил для Абнера небольшую подставку за кафедрой, иначе вместо Бэби появилась бы говорящая шляпка.

Бэби развернула листок бумаги, откашлялась, пододвинула к себе микрофон и подождала, пока стихнет гул в огромной аудитории.

Когда воцарилась тишина, Бэби заговорила тихо и проникновенно. Джорджина скоро поняла, что она читает стихотворение „Ветер моих крыльев", переведя все глаголы в прошедшее время; при этом она выразительно жестикулировала.

– Я так и не сказала тебе, что ты была моей героиней, – завывала она. – О, моя бесценная Лолли, ты была ветром моих крыльев.

Джорджина готова была провалиться от смущения. Никогда еще ей не было так неловко. Что-то наглое и липкое было в декламации этих переиначенных стихов. Чего ради Бэби это затеяла? Решила показать себя во всей красе этим людям, о большинстве которых писали журналы „Вэнити Фейр", „Форчун", а также коллеги Бэби. Так или иначе, она устроила вопиюще вульгарное представление, несовместимое с траурной церемонией. Джорджине казалось, что она воочию видит, как рушится карьера Бэби.

Наконец муки Джорджины прекратились: Бэби замолчала. Как ни странно, оркестр за сценой выразительно исполнил „Ты ветер моих крыльев". Джорджина предположила, что Бэби успела заблаговременно снабдить их нотами.

К изумлению Джорджины, Бэби проводили оглушительными аплодисментами, когда она под звуки музыки покинула сцену.

Все головы повернулись к ней, когда она шла к своему месту. Джорджина, чуть не вывернув шею, наконец увидела, что Бэби сидит с этим ужасным Ирвингом Форбрацем. Когда Ирвинг наклонился к уху Бэби, Джорджина уже не сомневалась, что они не только вместе пришли сюда, но именно Ирвинг толкнул ее бывшую подругу на этот неслыханный поступок.

Панихида продолжалась еще сорок пять минут, уже без всяких инцидентов. Джорджина так нетерпеливо ждала конца церемонии, что едва вникала в происходящее, не улавливая ни слова из речей ораторов.

Когда панихида наконец подошла к концу, Таннер поблагодарил всех прибывших отдать Лолли последний долг, и люди стали расходиться.

Лимузин Таннера был уже под навесом у входа. Джорджина ждала Таннера снаружи, обмениваясь репликами с газетчиками. Она стояла рядом с Мередит и Тимом Брокау, когда наконец заметила Таннера. Приблизившись к машине, он приложил к губам указательный палец. Склонившись к ней, он шепнул:

– Мы подбросим Брокау. И ни слова о Бэби.

Только в конце дня, после приема, Джорджина узнала о последнем сюрпризе, преподнесенном Бэби в этот необычный день. Таннер, который после их свадьбы почти не упоминал имени Бэби, назвал устроенное ею представление „довольно трогательным".

14

Прошло уже около двух недель после панихиды, а в „Курьере" так никто и не занял место Лолли. Чтобы заполнить пространство, столько лет отведенное под ее колонку, приходилось печатать сообщения с телетайпа и довольно слабые материалы, раздобытые репортерами.

Джорджина знала, что Таннер обдумывает, кого взять на место Лолли, но со дня ее смерти ему приходилось разбираться со многими проблемами в газете, и Джорджина почти не видела его. Он уходил рано утром и являлся домой поздно вечером.

Накануне она все же дождалась его и заставила пообещать, что завтра он пообедает дома. Ей хотелось провести с ним хоть немного времени. И на то у нее были особые причины.

Оставшись одна в своей огромной кухне, она весело мурлыкала что-то себе под нос, готовя Таннеру обед из его любимых блюд.

Она обваляла в сухарях свиные отбивные. С недавних пор она стала прибегать к маленьким хитростям, готовя блюда для Таннера. Она очень любила проводить вечера дома, вдвоем с мужем, но терпеть не могла благотворительные балы, приемы в четырехзвездочных ресторанах и обеды в огромных апартаментах на Парк-авеню и Пятой, где бывали люди, так или иначе связанные с жизнью Таннера.

Для каждого семейного обеда она всегда старалась приготовить что-нибудь особенное: то потушить мясо, нарезанное в виде сердечек, то украсить желе рожицами: долька лимона – рот, кусочки апельсина – глаза, земляника – нос. Обеды, которые она готовила, не только заклеймили бы позором на образцовой кухне журнала „Восхитительная пища", но над ними презрительно посмеялась бы та публика, с которой Джорджине приходилось теперь поддерживать отношения. В этой компании Джорджина была самой молодой из жен. Никого из этих людей она не воспринимала как друзей в привычном значении этого слова. Они занимали руководящие места в мире бизнеса и играли значительную роль в общественной жизни. Деловая жизнь этих банковских воротил и королей прессы была связана с Таннером. У многих из них были взрослые дети.

Некоторые жены считали очень милым, что Джорджина сама готовит для мужа, но относились к ней несколько снисходительно, хотя и брали у нее кулинарные рецепты.

Таннер пытался смягчить задевавшие Джорджину случайные замечания, высоко ценил ее искусство и при каждом удобном случае напоминал, что до того как они поженились, она была одним из самых известных в стране кулинаров. Он утверждал, что именно ее стараниями в зале для приемов „Курьера" подавались столь восхитительные блюда.

Замечая легкие усмешки на лицах слушателей, Джорджина с горькой обидой понимала, что умение приготовить отбивную не делает ее в их глазах интересной личностью.

Отбивные зашипели на сковородке. Соскользнув с высокого табурета, Джорджина стала искать лопаточку, чтобы перевернуть их. Они были золотисто-коричневыми и хрустящими, такими, какие любил Таннер.

Она посмотрела в глазок духовки. Ей осталось сделать только сырную подливку для цветной капусты и поджарить лук с грибами. Позже она взобьет мутовкой орехи с сахаром для карамельного соуса и польет им бананы на десерт.

Джорджина улыбнулась, подумав, в какой ужас привели бы ее обеды сторонников разумного питания. Они были не только разнообразны, но и перегружены жирами, калориями и холестерином. Но ее это не волновало. Сегодня был особый вечер, и хорошее настроение Таннера должно обеспечить успех ее замысла. Сегодня она расскажет ему о своем тайном проекте.

Джорджина послала свою рукопись о секретах домоводства и кулинарии единственному знакомому ей человеку в издательском мире. Рона Фридман была выпускающим редактором в „Восхитительной пище", когда Джорджина там работала; уйдя оттуда, она стала редактором в издательстве „Уинслоу-Хаус". Джорджина знала, что рукописи, поступающие не через агентов, часто возвращаются даже не прочитанными, но все же надеялась, что Рона когда-нибудь даст о себе знать.

Джорджина не знала, как Таннер отнесется к этому. Если не считать приготовления пищи для больных СПИДом, этот выношенный ею замысел, который она инстинктивно держала в тайне от Таннера, принадлежал ей и только ей. Муж не принимал в нем ровно никакого участия, в отличие от ее прочих занятий, вроде устройства общественных приемов, балов и украшения дома.

Но публикация книги – это совсем другое дело, настоящая работа, которая привлечет внимание именно к ней. Ей безумно хотелось, чтобы Таннер не только одобрил ее план, но и отнесся к нему с пониманием. Чтобы добиться этого, придется очень деликатно подойти к этой теме.

Она вспомнила, как советовала стажерам, приходившим на образцовую кухню в журнал: „Настоящее блюдо получается, если задумать его заблаговременно и готовить на небольшом огне".

Теперь она должна воспользоваться своим же советом – затеять разговор в начале обеда и спокойно дождаться момента, когда можно будет рассказать об этой идее.

У нее осталось время принять ванну, надеть любимое платье Таннера и даже послушать новости, чтобы побеседовать за столом и о том, что происходит в мире.

Через двадцать минут, когда перед зеркалом Джорджина накладывала последние мазки на веки, она увидела, что Таннер стоит у нее за спиной. Она улыбнулась ему и подставила щеку для поцелуя, засмеявшись, когда он пощекотал ей затылок.

– Не знаю даже, что пахнет вкуснее, обед или ты, – сказал он.

Закрыв глаза, Джорджина с облегчением перевела дыхание: кажется, он в хорошем настроении. Ведь Таннер всегда мог встретиться с кем-то: с коллегами, с профсоюзом, с юристами, с соперниками – да мало ли что происходит за день, после чего он возвращается весьма мрачным.

– Как прошел день, дорогой? – по обыкновению спросила она.

Сняв пиджак, Таннер бросил его на кресло, чтобы Гровер почистил его.

– Похоже, что Синди Адамс отвергла наше предложение вести колонку Лолли. Она не хочет уходить из „Пост". И мы опять остались ни с чем.

Джорджина поднялась из-за туалетного столика. Ей хотелось спросить, не думал ли он о Бэби. Заметив удовлетворение на его лице, когда он расстегнул светло-голубую рубашку, она решила не рисковать и промолчала.

Таннер отправился в свою гардеробную, где бросил рубашку. Он вернулся в спальню в махровом халате с монограммой – значит, он идет в бассейн в гимнастическом зале за террасой.

– Что ты сегодня мне приготовила, радость моя? – спросил он.

– Кое-что интересное, – загадочно ответила она. – Иди поплавай. А я расскажу тебе за обедом.

Рассевшись по обе стороны длинного стола, они почти одновременно развернули салфетки.

Гровер налил Таннеру немного вина и подождал, пока тот продегустирует его. После того как Таннер кивнул в знак одобрения, дворецкий снял с буфета поднос с любимым блюдом Таннера из телятины. За его спиной стояла Сельма, собираясь поменять тарелки.

– Потрясающий обед, моя дорогая, – сказал Таннер, поливая сырным соусом цветную капусту. – Ни один ресторан в городе не сравнится с твоим искусством.

– Спасибо, милый. – Полированная поверхность стола красного дерева отразила улыбку Джорджины. Она очень хотела начать разговор и при первой же возможности вскользь упомянуть о своей книге. Нельзя же сразу ошарашить его.

Она наблюдала, как он сосредоточенно и неторопливо ест, пока не почувствовала, что терпеть больше не в силах.

– Сегодня я вспомнила старую приятельницу, – небрежно сказала она, понимая, что этим привлечет его внимание. Выражение „старая приятельница" было чем-то вроде кода. Так она называла тех, кого знала до Д.Т. – до Таннера, – обитателей того темного загадочного мира, в котором блуждала Джорджина, пока не встретила его. Таннер положил вилку и посмотрел на нее.

– Да? – Он чуть приподнял свои седые брови. – И кто же это?

– Рона Фридман. Мы работали вместе в журнале. Она была выпускающим редактором. Она придумывала для куска мяса такое количество названий, что ты и вообразить не можешь.

Таннер подозрительно относился не только к ее бывшим подругам, но и ко всем, кто не входил в их круг и мог попытаться каким-то образом использовать Джорджину. Он сдвинул брови.

– И твоя подруга Рода все еще в журнале? – невозмутимо спросил он.

– Рона, – поправила его Джорджина, сделав глоток вина.

– Прости. Рона.

– Нет, она редактор в издательстве „Уинслоу-Хаус".

– Ага, – просветлев, сказал Таннер. – Роб Рой Каданофф, которому я давал в гольфе гандикап в шесть очков. Не так давно я играл с ним.

– Кто это Роб Рой Каданофф? – смутившись, спросила Джорджина.

– Главный в „Уинслоу". Отличный парень. Он мне очень нравится.

Джорджина перевела дыхание.

– Прекрасно, дорогой. – Она изобразила улыбку. Она могла бы догадаться. О чем ни заговоришь, Таннер неизменно имеет к этому какое-то отношение. Очень утомительно. Но сейчас это ей на руку. – Во всяком случае, – продолжала она, осуществляя свой план наступления, – я надеюсь, она сообщит мне что-то о замысле книги.

У Таннера слегка дернулся уголок левого глаза, но выражение лица не изменилось. Он аккуратно сложил салфетку и положил ее рядом с тарелкой.

– Должен признаться, что ты удивила меня, дорогая.

– Что же в этом удивительного? – как можно непринужденнее сказала она.

Таннер набрал в грудь воздуха и покачал головой.

– Я так и думал, что этого не избежать, – сокрушенно заметил он. – Я полагал, что рано или поздно ты получишь такое предложение от одного из этих городских стервятников. Но чтобы им оказался Боб Каданофф...

Джорджина совершенно растерялась от его реакции.

– О, мой дорогой, сомневаюсь, чтобы глава компании обратил внимание на столь незначительную работу.

Таннер кивнул Гроверу и подождал, пока тот наполнит его бокал.

– Не будь так наивна, Джорджина. Сомневаюсь, чтобы какому-нибудь скромному редактору пришла в голову такая мысль без распоряжения сверху. И, конечно же, она не рискнула бы самостоятельно обратиться к тебе с таким предложением.

Джорджина, нахмурившись, уставилась на мужа.

– Ты не понял, Таннер. Роне ничего и не приходило в голову. Я сама послала ей рукопись.

На правом виске Таннера запульсировала жилка.

– Прости? – Брови его слегка дрогнули. – Ты послала ей рукопись?

„Господи, – подумала Джорджина. – С чего это он взял, что издательство ни с того ни с сего вдруг обратилось ко мне?"

– Ох, мой дорогой, мне очень жаль, Таннер. Похоже, я начала тебе рассказывать все это с середины, а не с начала. Я написала нечто вроде... м-м-м... – она беспомощно развела руками, – кулинарную книгу с приложением советов по домоводству. Понимаешь, некое руководство для людей, которые работают целый день, но все же хотят, чтобы у них был хороший... – Она поперхнулась, взглянув на Таннера.

Джорджина не сразу поняла, что Таннер едва удерживается от смеха. Борясь с собой, он поднес ко рту скомканную салфетку. Она тоже невольно засмеялась. Хотя скорее изобразила смех. На самом деле она кипела от ярости. Как он может смеяться над тем, что так важно для нее?

– Таннер? – беспомощно вопросила она. Таннер, уже не сдерживаясь, бросил салфетку, запрокинул голову и взвыл от смеха. Наконец, взяв себя в руки, он извинился и удивленно покачал головой.

– Честно говоря, не вижу, что тут смешного, – сказала она, с трудом сдерживая раздражение.

– О, Джорджи, я старый болван, – проговорил он, вытирая глаза. – Ты знаешь, что я подумал, когда ты сказала... ну, когда ты... – Он снова разразился хохотом. Наконец, овладев собой, он начал объяснять: – Знаешь, что я подумал? Я было решил, что мой старый приятель Боб Каданофф подкатился к тебе с предложением написать исповедь. Типа „Как я вышла замуж за миллионера". Ну, и тому подобную чушь.

– Таннер! – воскликнула Джорджина. – Как тебе могло прийти в голову, что я способна сделать подобное?

– Милая, прости меня. Я имею дело с такими сенсациями каждый день, и я развращен. Мне очень жаль. А теперь расскажи мне толком о книге, которую ты написала, лисичка ты этакая. Когда только ты нашла время?

Веселье улетучилось. Джорджина, не поднимая глаз, водила пальцем по росписи на ободке тарелки.

– Время у меня было, – тихо сказала она. – Прости, что в этом нет никаких сенсаций, но таков уж круг моих интересов.

Таннер кивнул Гроверу, который поднес ему корзинку с хлебом. Взяв кусок, он заговорил:

– Так вот откуда ванна с салатом-латуком? Джорджина поджала губы.

– Значит, ты его видел? Я специально положила его в заднюю ванну, чтобы не вызывать у тебя подозрений.

– О, нет. Я просто отнес Гроверу обувь, чтобы он ее почистил, и увидел это. Мне ничего и в голову не пришло. Я все хотел тебя спросить, что это такое.

Джорджина улыбнулась. Если Таннер предпочитает говорить о салате в ванной для прислуги, а не о том, что она написала и собирается издать книгу, ей остается только поблагодарить его. Главное, что он не вышел из себя, а ее волновало лишь это.

– Едва ли это интересно тебе, но под водой салат может сохраняться до двух недель.

– Вот такие сведения ты и поместила в своей книге?

– И много других. Все то, чего не было в предыдущих работах.

Таннер положил вилку и потянулся за бокалом.

– Какой гонорар обещала тебе твоя приятельница?

– Таннер, книгу еще не приняли.

– Ты, конечно, понимаешь, что предлагать ее должен был твой агент. Тебе не стоило напрямую говорить с этой Роной.

– Таннер, дорогой, но у меня нет агента, – сказала она тем же тоном, которым сообщила бы, что у нее нет инструктора по парашютным прыжкам. Вести переговоры через агента – означало точно рассчитать каждый свой шаг, но Рона была ее приятельницей. Джорджине и в голову не пришло, что следует переслать ей рукопись через агента. Может ли она напускать этих типов с хваткой бультерьеров на старую подругу?

– Если ты хочешь осуществить свой замысел, дорогая, я сегодня же вечером позвоню Ирвингу Форбрацу.

– Ирвингу Форбрацу? – У нее так перехватило дыхание, словно он бросил перед ней на стол дохлую кошку. Минуту назад Таннер осуждал Рону за то, что та не упустила такой соблазнительной возможности. Он и не подозревал, что в ужасное время, предшествующее его разводу, этот наглец Ирвинг Форбрац предложил ей продать их историю. – Дорогой мой! Едва ли Ирвинг способен отличить голландский соус от чая; это не его сфера. Я видела его не так давно в телевизионной дискуссии, где шла речь о девушке, на которую покушался Кико Рам. Она собирается написать какую-то книгу обо всех знаменитостях, с которыми занималась сексом. А самое пикантное место в моей книге – это совет, как отбеливать грязное белье.

Таннер допил вино.

– Джорджи, радость моя, если ты всерьез решила издать книгу, тебе стоит воспользоваться нашими связями, – терпеливо сказал он. – Так что после обеда я позвоню Ирвингу. А утром он свяжется с Бобом Каданоффом.

Джорджина посмотрела на белоснежные обшлага Гровера, уносящего тарелки. Жаль, что она утруждала себя приготовлением десерта. Больше всего ей хотелось встать из-за стола и покончить с разговорами о своей книге. Она знала, что сидит, ссутулясь, чего Таннер не выносил. Но она ничего не могла с собой поделать. Что теперь будет? Через несколько минут ее скромным замыслом займется известный юрист, он же агент, а еще председатель совета директоров более чем преуспевающего издательского концерна. И то, что доставляло ей столько удовольствия в свободное время, станет предметом интересов матерых профессионалов.

К счастью, едва только Гровер убрал тарелку Таннера, появилась Сельма с десертом.

Таннер вытаращил глаза, увидев, как аппетитно украшены бананы. Джорджине и самой всегда нравились золотистые хрустящие плоды, посыпанные сахарной пудрой и плавающие в карамельной подливке: сервировка десерта была столь хороша, что хоть сейчас неси его в студию и фотографируй. Таннер, как обычно, почему-то сказал о том, сколько лишних дорожек в бассейне ему придется проплыть ранним утром. Когда Гровер подлил соуса, он отпустил еще несколько таких же банальностей.

– Дорогой, – обратилась к нему Джорджина, решив воздержаться от дискуссии: но ей все же следует решить вопрос с книгой, иначе ее ждет бессонная ночь. – Тебе не кажется, что Ирвинг Форбрац – слишком масштабен для столь незначительного замысла?

Вилка Таннера застыла в воздухе.

– Ирвинг умеет делать знаменитостей.

– Радость моя, я не хочу быть знаменитостью. Я просто хочу, чтобы моя книжонка вышла в свет. Если она понравится, я сделаю еще одну. Я не претендую на лавры Джули Чайлд. И пусть меня не втягивают ни во что, чуждое мне, как Ирвинг поступает с той девушкой из телепередачи.

Она увидела в глазах Таннера холодный блеск. Его не интересовали ее желания. Он видел перед собой лишь новый проект, который следует держать под контролем. Она должна подойти к мужу иначе.

– Ты не думаешь, что контакты с агентами и издателями пригодятся тебе, когда ты будешь писать мемуары?

Таннер встрепенулся.

– Если я займусь этим, все они будут к моим услугам. А сейчас я считаю, что ты нуждаешься в защите, дорогая.

– От кого? Кто-то может подать на меня в суд за то, что мое „мраморное пирожное" не отвечает медицинским установкам?

Таннер не засмеялся. Он бросил взгляд на Гровера, который тотчас сделал шаг назад и отодвинул стул хозяина.

– Я позвоню Ирвингу, и тогда мы, по крайней мере, начнем, – сказал он, бросая на стол салфетку.

– Но... – запротестовала было Джорджина и осеклась. Она налила себе еще полчашки кофе и разрешила Сельме убирать со стола. Ей хотелось спокойно посидеть хоть несколько минут.

Не в первый раз Таннер выхватывает у нее из рук то, чем она может заниматься сама. В прошлом его вмешательство не так уж сказывалось, касаясь куда более скромных вопросов. Когда она давала ему понять, что ей нужны новые платья, он звонил президенту „Сакса", и ей привозили изделия прямо на дом. Когда она надела на какой-то прием туфли на высоком каблуке и сломала себе большой палец во вращающихся дверях „Пьера", он вызвал заведующего ортопедическим отделением в больнице Монт Синай, и специалист явился к ней в номер отеля.

Покончив с кофе, Джорджина отодвинула стул. Она не может остановить Таннера. Ей было очень досадно.

15

Кик так давно ни с кем не общалась и не разговаривала, что невольно подумала: уж не привиделось ли ей все это. Лолли скончалась три недели назад; панихида, со дня которой прошло около двух недель, уже стала историей. Кик и в самом деле ни с кем не разговаривала до ленча с Джо Стоуном. Она потерла ноющую шею и запрокинула голову на спинку кресла Лолли.

С самого утра она сидела за компьютером, выжимая из себя тот „гвоздь номера", о котором ее просил Джо. На столе и на полу вокруг нее громоздились выцветшие пачки досье. От них поднимались такие облака пыли, что комнату, казалось, заволокла пелена тумана.

Она сидела, застыв на месте и слушая отдаленные звуки города. В старом доме никогда не было полной тишины. Сюда постоянно доносился слабый шум из Центрального парка, сигналы грузовиков или визг тормозов. Просто удивительно, как много могут рассказать даже затихающие глубокой ночью звуки.

<