/ / Language: Русский / Genre:sf, sf_social / Series: Румбы фантастики

День без Смерти (сборник)

Леонид Кудрявцев

Сборник фантастических повестей, рассказов, очерков, критики молодых авторов, членов Всесоюзного творческого объединения молодых писателей-фантастов при ИПО ЦК ВЛКСМ “Молодая гвардия”. В критический раздел вошли также статьи профессиональных писателей и критиков.

Предисловие

Леонид Кудрявцев.

Леонид Кудрявцев.

Виталий Забирко.

Феликс Дымов.

Елена Грушко.

Елена Грушко.

Игорь Пидоренко.

Михаил Пухов.

Евгений Дрозд.

Виталий Пищенко.

Юрий Глазков.

Владимир Щербаков.

Григорий Арабескин.

Ирина Игнатьева.


День без Смерти

Сборник фантастических рассказов, повестей, очерков, статей

ПРЕДИСЛОВИЕ

Фантастику любят многие, она является сегодня одним из наиболее популярных жанров литературы и — неизбежное следствие популярности — одним из самых дефицитных. Вот почему появление нового сборника НФ всегда приветствуется читателями и поклонниками этого жанра. В последнее время таких радостных событий становится все больше. Расширяется география — новые авторы появляются в Сибири и на Дальнем Востоке, в Прибалтике и Закавказье, на Украине и в Белоруссии. Но все-таки начинающему литератору, а фантасту в особенности, трудно пробиться к читателю, издательства до самого последнего времени не баловали НФ своим вниманием. Редкие нерегулярные публикации в периодике — вот практически все, на что могли рассчитывать молодые авторы. А ведь им есть что сказать — многие пишут вполне профессионально, крепко и добротно, отличаются “лица необщим выраженьем”, не эпигонствуют, имеют свою манеру письма, зачастую свежую и оригинальную.

Надо было искать выход, и выход был найден. Кому в первую очередь близки интересы молодых авторов, работающих и в жанре фантастики? Ответ напрашивается сам собой — конечно, ЦК ВЛКСМ. В мае 1988 года при издательско-полиграфическом объединении ЦК ВЛКСМ “Молодая гвардия” было создано Всесоюзное творческое объединение молодых писателей-фантастов. Основой для него послужил Новосибирский семинар молодых писателей Сибири и Дальнего Востока, работающих в жанре фантастики и приключения.

Несмотря на свою “юность”, ВТО МПФ многое успело: издательством “Молодая гвардия” выпущен ряд сборников, подготовленных Объединением, в разных городах страны проведены семинары молодых писателей, сыгравших особую роль в жизни творческого объединения.

Собственно, с семинара вес и началось. С того самого семинара, который состоялся в Новосибирске в июне 1987 года. Конструктивная позиция издательства “Молодая гвардия”, активно поддержавшая идею встречи молодых авторов Сибири и Дальнего Востока, участие в ней Евгения Гуляковского, Юрия Медведева, Сергея Павлова, Владимира Щербакова и других известных писателей, заинтересованность Новосибирского обкома комсомола, все это определило успех начинания и способствовало тому, что сравнительно короткая встреча начинающих авторов заложила основу постоянно действующего семинара, силами которого был подготовлен к изданию и выпущен в свет сборник “Румбы фантастики”.

Старт был удачным. За ним последовало не менее успешное продолжение: сборники “Дополнительное расследование”, “Сана торий”, “Миров двух между” и другие, более десяти книг, пришедших к читателю на сегодняшний день.

В 1988 году были проведены всесоюзные семинары в Ташкенте и Днепропетровске, экспресс-семинар в Риге. В январе этого года — всесоюзный семинар в Минске. Казалось бы, что особенного — еще одним мероприятием больше! В конце концов, семинары молодых фантастов — и ежегодные, и действующие на постоянной основе — существовали и раньше. Однако следует сказать о принципиальном отличии семинаров ВТО МПФ от всех других. Как и положено, на встречах такого рода авторы, участвующие в семинаре, обмениваются мнениями, обсуждают литературные произведения, выявляют их сильные и слабые стороны, в общем, учатся литературному мастерству. Но семинар ВТО МПФ, кроме того, дает и оценку произведению, рекомендуя или не рекомендуя его в печать. Литературный процесс получает свое логическое завершение, когда талантливое произведение приходит к читателю. Эту цель и преследуют семинары творческого объединения.

Семинары являются как бы общественной редколлегией, чье коллективное мнение — мнение квалифицированной и достаточно большой (в каждом семинаре участвует несколько десятков человек) группы людей со своими вкусами, взглядами на литературу, личными пристрастиями, наконец, — служит гарантией того, что отбор произведений будет произведен достаточно объективно в соответствии с литературными достоинствами.

Эта задача сказывается и на общей атмосфере этих встреч, где взаимная доброжелательность сочетается с высокой требовательностью.

Под обложкой этой книги встретились авторы, чьи произведения были одобрены на трех семинарах: в Ташкенте, Днепропетровске и Минске. Они представляют разные города нашей страны; Горький и Красноярск, Москву и Ленинград, Ставрополь и Новосибирск. Разнообразие географическое как в зеркале отразилось в разнообразии тематическом В сборнике соседствуют фантастика психологическая и остросюжетный “боевик”, пародия и лирика, взгляд в прошлое и путешествие в будущее. Но при всем разнообразии и непохожести произведений творчество авторов этой книги имеет и нечто общее гуманизм, оптимистическую веру в человека и его будущее — те характерные черты “школы Ефремова”, которые залетал новому поколению советских фантастов Иван Антонович. Насколько удалось следовать им — судить читателю.

Игорь ЗУБЦОВ

СЕМИНАР

Леонид Кудрявцев

День без Смерти

Рассказ

Запах лекарств гулял по просторным комнатам дворца Верховного Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего созвездие Павлина.

Сам он лежал на изукрашенном драконами ложе, укрытый до подбородка белоснежным одеялом. Глаза закрыты, в уголках губ — страдание.

В капельнице беззвучно лопались пузырьки.

Врач выключил универсальный диагност и задумчиво почесал за ухом.

— Когда? — спросил Верховный Предводитель, не раскрывая глаз.

— Сегодня или завтра, — ответил врач, сматывая щупальце диагноста.

Умирающий открыл глаза и приподнял голову. Голос его был тих и спокоен.

— Вот что. Я не хочу умирать и не умру. Через минуту здесь должен быть мой секретарь. Пусть захватит бланк для очередного указа.

Врач пожал плечами и взялся за трубку телефона…

Была ночь. Дождь бегал по городу, словно сороконожка, отталкиваясь тоненькими струями от крыш и асфальта.

Смерть спряталась в ближайшее парадное и, только когда патрульный самоход проехал мимо, отправилась дальше. Она шла вдоль по улице и думала, что ничего, кроме насморка, такая погода принести не может И вообще, лучше бы ей сейчас сидеть у камина и смотреть, как поджаривается на огне сочное мясо. А потом наполнить высокий хрустальный бокал густым, похожим на кровь, вином…

Однако какие уж там удобства? По пятам идет погоня, и есть только полчаса, чтобы найти убежище. Потом будет поздно.

Смерть невесело усмехнулась и подумала, что за долгую жизнь повидала всякого. Но чтобы бегать по городу в поисках убежища, спасая собственную жизнь? Бред!

Хорошо — предупредили. Иначе сейчас все было бы кончено.

Патрульный самоход вынырнул из-за угла совершенно бесшумно, как призрак. На этот раз Смерть спряталась за статую Вечного просителя возле входа в управление Лессырпромрыбснабсбыта.

Машина остановилась около статуи, и смерть смогла разглядеть тех, кто в ней сидел. Их была трое. Генерал в позолоченном хомуте, поручик в посеребренном и капрал — водитель, на шее которого тускло светилась медь. Генерал небрежно курил тонкую сигарету, стряхивая пепел за окно.

Подумав о том, как тепло и сухо у них в машине, Смерть аж скрипнула зубами.

Хорошо живут, гады.

— Ну, скоро там? — спросил генерал и выкинул окурок на тротуар.

— Сейчас, сейчас, — ответил капрал и стал торопливо крутить ручки настройки передатчика. Поручик выудил из кармана плоскую фляжку и, сделав порядочный глоток, сказал:

— Черт, ну не охломоны ли эти, из службы успокоения. Не могли взять какую-то старуху. Эх, послали бы меня… Я бы им показал… я бы их научил… А теперь ищи ее — свищи.

— Со Смертью шутки плохи, — сказал Капрал.

— “Плохи!” — передразнил его поручик. — Смерть теперь отменена. И чтобы другим неповадно было, ее надо уничтожить. А то, не дай бог, скажут что-нибудь, да еще думать начнут^ что совсем уже скверно. Если каждый будет думать, так и к анархии прийти можно… Эй, чего там копаешься? К черту, поехали в управление, там все и узнаем.

Самоход скрылся.

По лицу Вечного просителя стекали струйки воды, словно слезы.

Смерть вздохнула и, взвалив на плечо завернутую в мешковину косу, пошлепала дальше. Собственно, молено было постучать в первую попавшуюся дверь. Ей стало почти безразлично, выдадут ее или спрячут. Но какое-то чувство подсказывало, что нужно пройти еще немного.

И только проскользнув через площадь Вечных Идеалов, она наконец увидела подходящий дом. Старый, обшарпанный, с остроконечной крышей и загаженным парадным.

Быстро оглянувшись по сторонам, Смерть нырнула в подъезд. На третьем этаже она наступила на осколок разбитой бутылки и чуть не порезала ногу. На площадке четвертого этажа, из-под батереи, которая неизвестно для чего висела на стене, выскочил старый, облезлый кот и с визгом рванул вверх по лестнице.

А потом был пятый этаж, и тут Смерть почувствовала, что пришла. Да, несомненно, вот эта квартира ей подходила. Смерть осторожно опустила косу на пол и, откинув со лба прядь мокрых волос, постучала…

За окном шелестел дождь. Была ночь.

Аким проснулся и долго лежал с открытыми глазами, думая о том, что в холодильнике у него имеется кусок рыбы. Хорошей рыбы горячего копчения. Стоил ли он книги Эльфонсо Сельмари, которую Аким за него отдал? Наверное, стоил. По крайней мере, его можно съесть. А можно оставить на завтра. И тогда на базар он пойдет лишь послезавтра. И тем самым выиграет еще один день.

Впрочем, зачем? И у кого он этот день собирается выиграть?

Аким все же чуть не пошел за рыбой, но, вовремя спохватившись, некоторое время боролся со своим желудком и, чтобы отвлечься от еды, стал себе врать.

Итак, о чем бы это? Ну, например, о том, что было бы, родись он в другом мире. А что, неплохо!

Например… Он мог бы скакать на горячем коне, подставляя холодному ветру загорелое лицо, а потом, в глухих каньонах, задыхаясь от недостатка воздуха, рубиться с врагами, нанося и отражая яростные удары. А потом, когда последний вражеский воин исчезнет в бездонной пропасти, вложить меч в ножны и отправиться дальше, на поиски новых приключений и новых врагов.

А еще… Он мог бы всю жизнь носить власяницу, подпоясанную туго-натуго хорошо просмоленной веревкой, для того, чтобы не так сильно чувствовать голод. Каждый вечер брать со стены тяжелую плетку и полосовать свое алчущее удовольствий тело… Сильнее, еще сильнее, до крови, до большой крови… Лишь для того, чтобы в последние часы, которые останутся ему до небытия, почувствовать краешек того, что называется истиной. И иронически улыбнуться.

А еще… Он мог бы ходить в горностаевой мантии. И в тиши кабинета, иногда в одиночку, иногда с горсткой особо доверенных лиц, принимать решения и говорить слова, которые смогут повлиять на судьбы мира. Словно паук, плести самую прочную на свете паутину и время от времени, для забавы, дергать за нее, заставляя окружающий мир выворачиваться наизнанку. И в гордом одиночестве понимать, что такое власть и какое счастье ею обладать.

Он мог бы…

Кто-то стучал в дверь.

Аким даже не удивился. Наверное, он ждал этого стука и знал, что будет дальше. Вот сейчас ввалятся люди в черных хомутах и среди них будет один в посеребренном. И солдаты будут пинать Акима по ребрам тяжелыми подкованными ботинками. Книги они выкинут на улицу — просто так, ради развлечения. И там, в этой осенней промозглости, лощенные, ломкие листы старинных книг будет заливать дождь, смывая с них золото заставок и миниатюр. Но никому до этого не будет дела.

Аким слез с кровати. Сунул ноги в шлепанцы и запахнув халат, не спеша пошлепал к двери.

Да нет, чего это он выдумал? Солдаты так не стучат. Они будут бить в дверь сапогами и прикладами, добросовестно выполняя свой нехитрый солдатский долг. Нет, этот стук можно даже назвать деликатным. Безусловно, это не солдаты!

Скорее всего, кто-то из бывших знакомых. Ну, спал себе человек и вдруг среди ночи проснулся от того, что замучила совесть. И тогда он пошел Акима проведать… Поесть чего-нибудь принес…

Горло перехватила голодная спазма. Аким включил свет в прихожей и откинул тяжелый крючок.

На лестничной площадке стояла Смерть.

Сердце Акима ухнуло куда-то вниз, и он почувствовал одновременно ужас и почему-то облегчение.

— А-а-а, — сказал он. — Так вас же запретили.

Смерть пожала плечами и чихнула. Саван на ней был насквозь мокрый. Он плотно облегал ее невероятно худое тело, и с него текла вода, которая собиралась на полу в маленькую лужицу.

— Э… так вы простудитесь, — сказал Аким и сделал приглашающий жест. — Прошу.

Смерть несмело улыбнулась и Аким заметил, что зубы у нее белые-белые, молодые.

А она, оказывается, не такая уж и дряхлая.

Он провел ее через прихожую, потом мимо пыльных неисчислимых шкафов, забитых старинными книгами, в спальню, где достал из гардероба свой — старинный халат и широкое полотенце.

— Берите. Оботритесь и переоденьтесь. А потом ложитесь в постель: так вы скорее согреетесь. А я подотру лужу в коридоре, чтобы следов не осталось. За вами, наверное, гонятся…

С лужей он возился минуты две, а потом прошел в кухню.

На секунду остановившись у холодильника, Аким подумал, что теперь уже ничего не имеет значения, и открыл вогнутую, поцарапанную дверцу. Кусок рыбы он положил на треснувшую тарелку настоящего фарфора. Потом недолго подумал и налил в граненый стакан водки из початой бутылки. Высыпал туда же ложку перца и пошел в спальню.

Смерть уже сидела на кровати, плотно завернувшись в халат и накрывшись одеялом. Саван ее был развешан на батарее.

— Выпейте это, — сказал Аким, садясь в свое любимое кресло. — И закусите.

— Спасибо, — поблагодарила Смерть и залпом осушила стакан. Очевидно, его содержимое попало не в то горло, потому что она закашлялась.

— Ну что же вы так, — пробормотал Аким и, встав, похлопал ее ладонью по спине.

Наконец смерть отдышалась и, благодарно ему улыбнувшись, набросилась на рыбу. Очевидно от выпитой водки на ее щеках появился слабый румянец, и теперь она была, ну, просто обыкновенной старушкой, которая долго шла под дождем, но вот вернулась домой и, выпив горячительного, вкушает скромный ужин.

Акиму страшно захотелось покурить. Он вытащил одну из пяти оставшихся у него сигарет и блаженна закурил. А потом стал смотреть, как Смерть ест.

Делала она это не без некоторого изящества, временами бросая на него благодарные взгляды. Потом., когда на тарелке остались только кости, Аким вытащил из гардероба старое драное одеяло и потертый плед, из который и соорудил себе постель на полу.

— Не беспокойтесь. Если я вас стесняю, я могу и уйти. Право, мне так неудобно…

— Неудобно спать на потолке, — проворчал Аким. — Лежите, лежите. В конце концов, вы ведь дама.

— Да? — удивилась Смерть и тут же хихикнула. — А я ведь и забыла?

Она лукаво посмотрела на него:

— Вот уж не думала, что кто-то увидит во мне даму.

— Ладно, хватит болтать… Вам сейчас надо в постель и хорошенько выспаться. Может, даже и простуды не будет.

Он потушил свет и, устроившись на своем самодельном ложе, спросил:

— А за вами не следили?

— Нет, — Смерть сладко зевнула.

— Нет, — пробормотал он, закрывая глаза, с твердым намереньем уснуть. Но через минуту опять спросил:

— Скажите, а вот там, за порогом смерти, что-нибудь есть? Ну, я имею в виду, что не может быть, чтобы ничего не было. Что-то же должно оставаться от сознания, от мыслей, от воспоминаний.

— Право, не знаю, — сказала Смерть. — Я ведь только Смерть. Я отнимаю жизнь. А что потом — меня уже не касается.

— Э-э-э, — разочарованно протянул Аким и, повернувшись на правый бок, моментально уснул.

Было утро. Аким осторожно выбрался из-под одеяла и, прошлепав к окну, выглянул на улицу.

Ничего особенного.

Маленький старичок выгуливал средних размеров игуанодонта. Чуть дальше разместился лоток продавца милосердия. А в сторонке пинаются два телеграфных столба. Очевидно, после ночной прогулки никак не могут поделить место, на котором удобно отдохнуть и отоспаться.

Только что это выглядывает из-за угла? Что-то очень знакомое! А именно? Да провалиться мне на месте, если это не бампер полицейского самохода…

Аким задернул шторы поплотнее и пошел на кухню. Ставя на газ чайник, он подумал, что теперь все на своем месте и можно не рыпаться. От судьбы не уйдешь.

Правда, есть время. Пока молодчики из службы умиротворения запросят инструкций, пока пройдут все инстанции… В общем, канитель долгая. Никак не меньше, чем на полдня, и это надо использовать.

Аким услышал, как в соседней комнате завозилась Смерть. Что ж, надо пойти и пожелать даме доброго утра.

Он деликатно постучал в дверь и, получив разрешение, вошел.

— С добрым утром, — сказала Смерть. — А если попробовать через крышу?

— С добрым утром, — ответил ей Аким. — Бесполезно. Знаю я их, мерзавцев. Аккуратные.

— Ну, что же, ничего другого не остается…

— Угу, — согласился Аким и стал натягивать штаны. Смерть тоже стала одеваться, и Аким подумал, что тело у нее не такое уж и старое. Ну, худая и худая. Так теперь это, кстати, модно.

Они покончили с утренним туалетом и сели пить чай. Пили его долго, обстоятельно и с наслаждением. Тем более, что ничего, кроме чая, у Акима больше не было.

Потом Смерть перевернула пустую чашку и, блаженно улыбнувшись, сказала:

— Знаешь что? У тебя в, шкафу, на одной из полок, лежат клубок шерсти и спицы. — Она озорно прищурилась и даже вроде бы подмигнула. — Честное слово, я тысячу лет не вязала. А так хотелось бы.

— Хорошо. Я сейчас, — Аким вынул из шкафа клубок и спицы. Отдавая их Смерти, пояснил:

— Это от жены. Она пять лет назад…

— Я помню, — сказала Смерть и надела на нос неизвестно откуда появившиеся очки. — Такая милая женщина, с родинкой на щеке. Ну что тут поделаешь, голубчик!

— Угу, — кивнул головой Аким и, прикусив губу, ушел в соседнюю комнату. А Смерть стала вязать.

Книги занимали целую стену. Словно лаская, Аким провел пальцами по ровным золотистым корешкам и, вздохнув, подумал, что про каждую из этих книг он мог рассказать целую историю.

А потом быстро отобрал пять самых любимых томиков и, секунду подумав, завернул их в прошлогоднюю газету.

Уже надев пальто, он заглянул в гостиную. Смерть с увлечением вязала.

Аким кашлянул.

— Я ухожу, — сказал он почему-то шепотом. — Часа через два вернусь. Хотелось бы, пока есть время… В общем, я не то чтобы об этом мечтал. Наверное, совсем наоборот. Но раз уж так складываются события. В общем, я хотел умереть раньше… раньше, чем вы… ну сами понимаете…

Он неожиданно для себя засмущался, но Смерть как, ни в чем не бывало продолжала вязать, размеренно отсчитывая петли.

Аким пожал плечами и, сунув сверток с книгами под мышку, пошел к выходу.

Смерть догнала его уже в прихожей.

— Глупый, — сказала она. — Ну, конечно. Какой может быть разговор.

Она легонько прикоснулась губами к его щеке и ушла. А Аким, пробормотав “все они такие”, вышел на лестничную площадку и нажал кнопку вызова лифта.

На улице он сейчас же увидел бампер второго полицейского самохода, который выглядывал из-за противоположного угла.

Акиму стало почти весело.

Проходя мимо, он не удержался и постучал пальцем по толстому броневому стеклу одной из дверок. Он видел, как водитель дернулся, но тут, же, совладав с собой, сделал вид, что ничего не заметил.

— Дурак! — крикнул Аким и потряс в воздухе свертком с книгами. — Вот я тебя сейчас этой штукой! В клочки!

Но даже это не подействовало.

— Ну и шут с тобой, — сказал он водителю самохода, который, сохраняя каменное выражение липа, смотрел куда-то поверх его головы. Аким безнадежно махнул рукой и пошел дальше, помахивая пакетом и чуть слышно напевая:

— Вот и все… тра-ля-ля-ля… сегодня после обеда… тра-ля-ля-ля-ля… а так как мы не сдадимся… пам-пам-пам… то будет… тра-ля-ля-ля… страшно представить… пам-пам-пам-пам… и тут главное успеть… парам-парам-парам… пока не поздно… ля-ляля…

И вдруг остановился, неожиданно осознав, что это действительно — все. И сегодня после обеда его уже не будет.

Наверное, Аким очень сильно побледнел. Ему даже какой-то головоногий, проезжавший мимо в ванне на пяти колесиках, сочувственно сказал:

— Милый, что-то ты неважно выглядишь. Вернись немедленно домой, хвати стакан аммиаку с перцем и сейчас же — спать, желательно в вентиляционную трубу. Право, так гораздо лучше.

— Да пошел ты… со своим аммиаком, — сказал Аким, чувствуя, что постепенно приходит в себя. Через минуту он совершенно оправился и медленно пошел по направлению к базару.

Он посмотрел на голубых слонов, которых продавали за грош. На факиров в заляпанных печатями чалмах, которые молча глотали длинные, трехгранные, украшенные драгоценными камнями оскорбления. Прошелся мимо продавцов призрачного счастья и мимоходом убедился, что счастье у них действительно призрачное, без малейшего обмана. А потом поглядел на бой идей, которые абсолютно походили друг на друга и поэтому дрались отчаянно, шипя, пуская ядовитую слюну и яростно сверкая глазами.

Потом Аким стал рассматривать тех, кто ходил по базару. Он видел почтенных, заслуженных купцов и их бесконечно преданных приказчиков. Важных, вроде бы безразличных ко всему стражей порядка. Видел, как иногда в глазах у них появлялся алчный блеск. Это значило, что им нравилась какая-нибудь вещь. Они ее сейчас же получали, за символическую медную монету.

Еще он видел зевак с затянутыми паутиной, вечно открытыми ртами. Жулики в белых халатах меняли медные деньги на серебряные, уверяя, что серебро вредно влияет на организм. И тут же, прямо на базаре, ссорились, дрались, торговались, любили и валяли дурака простые люди. Дурак, которого они валяли, был одет в телогрейку и кирзовые сапоги.

Постепенно это базарное сумасшествие Акиму надоело. Он собрался было уходить, но неожиданно наткнулся на стадо лозунгов, которые размножались прямо посреди базара. За ними присматривал солидный купец с тяжелым лицом и раскосыми глазами.

Лозунгов было много. Яростно взрывая копытами землю, извиваясь матерчатыми телами, они прыгали друг на друга и сливались. Рано или поздно одна из пар лозунгов исчезала. На ее месте тут же появлялись новые две, которые мгновенно вырастали до размеров взрослых особей.

Ради развлечения Аким даже прочитал несколько из них:

“Труд — высшая форма развития души”, “Тот, кто трудится хорошо, — получит свое”, “Вера в будущее — вот наш козырь”, “Тот, кто шагает вперед, — придет”, “Тот, кто придет, — придет куда надо”, “Главное не дорога — главное путь”, “Путь души непонятен и неизмерим”, “Непонятное не обязательно должно вести вперед”, “Все, что не ведет вперед, — ведет назад”, “Тот, кто идет назад, — никуда не придет”.

Аким усмехнулся и пошел дальше. Он ушел с базара и долго бродил по улицам, вдыхая восхитительный запах орхидей, которые в это лето росли буквально на каждом шагу. А нанюхавшись чуть не до одурения, зашел и оставил у одного из своих старых друзей сверток с книгами.

И снова гулял по городу, пытаясь ловить солнечных зайчиков, которые увлеченно грызли вышедшие в тираж цитаты, и даже встретил бродячий плетень. Аким сейчас же попытался навести на него тень, но плетень ускользнул, так как был старый и опытный.

А потом вышло время. Из любезности оно еще немного постояло возле Акима, но потом сказало, что пора. Не может же оно тянуться вечно. И так на целых полквартала вытянулось. И Аким понял, что действительно — пора…

Возле его дома уже собралась порядочная толпа зевак. Аким протолкался к подъезду и вошел. Толпа за его спиной привычно ахнула.

Войдя в квартиру, он аккуратно повесил пальто на вешалку и пошел посмотреть на Смерть.

Она сидела в гостиной и задумчиво протирала масляной тряпочкой косу. Аким тяжело вздохнул и сел рядом с ней.

Когда в дверь заколотили приклады, Смерть положила косу возле себя и повернулась к Акиму. Их глаза встретились.

— Ну? — сказала Смерть.

— Да, — ответил Аким.

— Хорошо. Я помню твою просьбу.

Она провела ладонью по его груди и, услышав, как последний раз дрогнуло сердце, потянулась за косой.

Дверь упала минут через пять. Еще через несколько секунд полицейские были в комнате и ошарашенно разглядывали Смерть, которая стояла перед ними, насмешливо улыбаясь и подняв косу.

— Ну? Что же вы стали? — спросила она. — Уж не трусите ли?

— Огонь, — приказал поручик, у которого на шее поблескивал посеребренный хомут.

Но выстрелить никто не успел. Смерть взмахнула косой и срезала передних троих. А потом поручика. И еще одного, того, который судорожно дергал затвор винчестера. А потом вон того, рыжего, с бородавкой на носу. И этого было достаточно. Они побежали.

Они скатились по лестнице, как горох, и мгновенно рассыпались по улице.

А Смерть высунулась в окно и, засунув два пальца в рот, насмешливо засвистала.

И тут ей в лоб попала пуля, которую выпустил снайпер с крыши соседнего дома.

А потом началось… Газеты вышли с аршинными шапками, в которых провозглашалась эра бессмертия. На улицах было настоящее столпотворение. Все смеялись, танцевали и кидали в воздух валенки. По карнизам домов скакали абсолютно свежие лозунги, рассыпая фейерверки красивых слов. На всех углах раздавали леденцы на палочках. Скоморохи прославляли мудрость Верховного Предводителя, который решил запретить смерть. И народ им вторил. На радостях подожгли три оперных театра и восемь домов терпимости. А потом дружно плевали в потолок, да так, что обрушились потолки в нескольких тысячах домов.

С экранов телевизоров зачитывали приветственные телеграммы из других стран. А еще сообщили, что, по просьбе народа, дабы увековечить это знаменательное событие, трем городам и семидесяти двум улицам присвоено имя Верховного Предводителя.

А еще по улицам ходили молоденькие девочки в национальных костюмах и целовали всех подряд. А ветераны картофелеуборочных кампаний нацепили ордена, медали и бляхи и бряцали ими на каждом углу. На радостях объявили было войну тараканам, но тс вовремя ушли в подполье, и воевать стало не с кем.

И тогда просто обнимались, целовались, ходили по улицам, распевая старинную патриотическую песню: “Эх, железной лопатой да врага по голове!”

А сверху падали звезды и беззвучно гасли, не достигнув земли. Старухи выкидывали из окон приготовленные для себя саваны и устраивали из них на площадях костры. Половина владельцев похоронных обществ сбежала, прихватив с собой в качестве сувениров чемоданчики, битком набитые деньгами. Другая половина попыталась покончить с собой, но потерпела в этом деле крах. А народ веселился и развлекался, пел и танцевал. Все чувствовали себя так, как будто с плеч упал огромный, тяжелый груз и в будущем ожидается только хорошее, и никакого повышения цен больше не будет.

И никто не знал, что в это время в одной из самых секретных лабораторий с лихорадочной поспешностью пытаются создать синтетическую смерть. В первую очередь для того, чтобы отправить в страну теней Верховного Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего созвездие Павлина, который восьмой час бился в агонии и никак не мог умереть.

Леонид Кудрявцев

Выигрыш

Мама и сын идут мимо кинотеатра.

Сын читает афишу:

— Пароль “голубой лотос”…

Мама, а что такое лотос?

— Стиральный порошок, сынок…

(Из современных диалогов)

Рассказ

…В конце концов результатом явилось то, что он кое-что повидал и узнал нечто важное о себе и окружающем мире. Но началось все просто — он уснул в трамвае. И снился ему один из самых любимых снов, что не мешало Клобу1 воспринимать его как реальность.

…Белое пятно на черном фоне постепенно увеличивалось, превращаясь в окно.

Да, он стоял возле широкого окна, свет из которого резал глаза, мешая разглядеть — что же дальше. Само по себе это было достойно удивления. Однако существовало.

Потом что-то дрогнуло, картина изменилась, став более реальной… Наверное, Клоб просыпался.

Он проваливался сквозь окно и свет, о чем-то сожалея и чего-то пугаясь, в ожидании неизбежного конца…

Однако на этот раз все стало слишком уж реально…

Сон кончился.

Гомонили пассажиры, временами сквозь шум прорывался крик кондуктора. Пахло “Огуречным лосьоном” и “Беломором”, рублями и трешками, а еще керосином. Потом запахло чем-то трудноопределимым. Этот непонятный запах вскоре заглушил все прочие.

И тут же Клобу наступили на ногу. Он вскрикнул, открыв глаза, и увидел, что это гнусное действие произвела огромная старуха в синем трикотажном костюме. Дернул ногой, пытаясь освободиться. Лицо старухи дрогнуло, но чудовищная галоша не сдвинулась ни на миллиметр.

— Слушайте! — крикнул Клоб. — Отпустите мне ногу! Ну, я прошу вас! Ну, что вам стоит! Я же вам ничего плохого не сделал!

Однако старуха стояла непоколебимо. И длилось это целую вечность, за которую Клоб успел с сожалением подумать, что когда-то она была красивой девушкой. И конечно же, ее кто-то любил, ночей не спал. И, черт возьми, до чего же ей трудно поверить сейчас, что все это когда-то было. И, конечно же, катастрофа — ощущать, как стройное нежное тело постепенно, но неотвратимо изменяется. Выпадают зубы, волосы, нет уже гладкой кожи. И мужчины не провожают взглядами. И тогда начинаешь понимать, что это — старость.

Да, ей можно посочувствовать. Но я — то почему должен страдать? Ой, как больно!

Трамвай остановился. Клоб дернулся, попытался опереться спиной о стенку и столкнуть нахальную старуху свободной ногой, но не тут-то было.

Больше ничего придумать не успел. В трамвай хлынула толпа. Клоба стиснули. Небритый дядька в помятой мушкетерской шляпе и зеленом фраке, с сеткой пустых бутылок в руках, сейчас же попытался поставить ее на голову Клобу, но промахнулся и водрузил ее на спинку сиденья.

С другой стороны к Клобу прижался двухметровый кузнечик в черных очках и с японским зонтиком.

— Люди! — взвыл Клоб. — Погибаю! Спасите!

Но было поздно. Трамвай тронулся. В окне мелькнуло покосившееся здание театра отпора и берета, потом голубые башенки дворца звукосочетания, увенчанный треуголкой усатый солдат с вилами наперевес. Замелькали полосатые столбики. Трамвай мчался и мчался…

Клоб понял, что погиб окончательно, и закричал:

— Люди! Ратуйте! На помощь! Спасите ветерана двух картофелеуборочных кампаний!

Трамвай резко остановился. Все, кто стоял в проходе, в том числе и чудовищная старуха, рухнули друг на друга и покатились к передним дверям.

Клоб ощутил, что свободен, и резво сорвавшись с места, выскочил на улицу. Там он врезался в толпу, окружавшую водителя, который осматривал правую переднюю трамвайную ногу.

Вдоволь на нее наглядевшись, он закурил сигарету и пробормотал:

— Так я и знал, опять заноза.

По толпе пробежал шепоток. А кто-то довольно громко и негодующе сказал: “Ну, это надолго”.

Клоб плюнул и, прихрамывая, пошел домой. Свернув для того, чтобы сократить путь, в проходной двор, он чуть не налетел на какое-то громадное существо. В руке оно сжимало граненый стакан, наполненный на одну треть беловатой жидкостью.

— Лазют тут всякие, — проворчало существо. — Не дают людям проходить курс лечения. Ишь, напялил шляпу, шары твои бесстыжие.

Клоб трусливо прошмыгнул мимо и побежал, слыша за спиной какие-то малопонятные ругательства.

На улице он едва не затоптал процессию полосатых, покрытых длинным мехом гусениц, во главе которой шел Чрезвычайно важный дятел. Поневоле сбавив, ход, Клоб стал оглядываться, выискивая знакомые ориентиры.

Так, все верно. Вот шарманщик с побитой шарманкой. Несомненно — совершенно знакомый. И шарманка у него та же, как и жалостная песня: “Жили-были три бандита”.

Потом книжный киоск, все полки которого были заставлены “Справочником по ремонту швейных машин”. В киоске сидела толстая неопрятная продавщица, отгородившись от всего окружающего “Современным бушменским детективом”.

Потом — спортзал, на одной из колонн которого белел листок с объявлением: “Открыт набор девушек в секцию борьбы за жизнь по системе “Принимаю окружающий мир таким, как есть, не забывая, что он такой до тех пор, пока является таковым в моем сознании, значительно расширенном именно такими методами, которые приводят к таким же результатам”.

Тут Клоб нырнул во второй проходной двор, промчавшись сквозь него, ворвался в арку, благополучно ее миновал и очутился на следующей улице, где наконец и увидел свой дом.

Осторожно проскользнув в темноту подъезда, Клоб стал крадучись пробираться по лестнице, нащупывая в кармане ключ…

Да так и замер.

Площадкой выше разговаривали двое.

И тут же Клоб почувствовал, что какая-то опасность прячется в темноте подъезда. И даже не сама опасность, а так, некий намек на нее.

Хулиганы?

Тут Клоб себя пожалел. Хотя и понимал, что жалеть в общем-то нечего. Кто он? Маленький человечек, ничем не отличимый от тех сотен муравьев, исчезающих каждый день, не оставив после себя даже воспоминаний, а только ощущение, что здесь, на этом месте что-то было. Вроде бы — живое. Но вот оно исчезло, и невозможно вспомнить — что.

Правда, может быть, он отличался от других умением делать слова?..

И некоторое время, стоя на пыльной лестнице, он цеплялся за эту мысль, хорошо понимая, что без нее не было бы надежды. А наверху говорили и говорили. Клоб понял, что искусство делать слова — не такое уже большое достоинство.

Осознав все это и прочувствовав, что стал пустым и безвольным, он двинулся наверх, мечтая, чтобы все побыстрее кончилось. Но тут появилась злость и напомнила, что в кармане у него что-то лежит.

Точно, там была металлическая расческа с длинной, тонкой и острой ручкой. Он сжал ее и пошел наверх, но тут же задел носком ботинка пустую бутылку, и та, со звонким шорохом прокатившись по бетонной ступеньке, упала вниз и разбилась.

Клоб замер и прислушался.

Хулиганы разговаривали.

— А это что? — спросил сиплый, прокуренный голос.

— А так… Вот тут нажмешь — он и сработает. Как надо сделает. А? Как надо… И план у нас сразу даже выше, чем думали, чем объявляли, на что можно было надеяться. Словил? А? — радовался кто-то тонким голосом.

— “А-а!” — передразнил прокуренный. — Тебе бы “а-а”, а объект не появляется. Вот скотина. И чего это он? Ведь всегда же приходил вовремя. А сейчас, когда вдруг понадобился, — нет его. Ведь время выходит. Вот что. Где же он, идиот… Ну ничего. Даже если он кое-что заподозрил, мы его достанем.

Теперь Клоб шел почти не таясь, думая о том, что предстоит… Так, обычное дело. Рулетка. Пан или пропал? Они тебя или ты их?

Мешало только чувство сожаления. Вот ведь, была же самая обыкновенная жизнь… Да, может, не яркая, и событий было маловато, но зато не надо особенно думать — все известно заранее. А теперь же он падал в неизвестность — стремительно, неудержимо.

Ступеньки кончились. Он повернулся и увидел площадку. Здесь имелось окно, в которое проникал скудный свет, и это давало возможность разглядеть мужчину с огромной мясорубкой в руках. А из-за его спины выглядывал кто-то, почти совершенно скрытый в полутьме. Виднелись только меховая шапочка, круглые любопытные глаза и остренький носик.

— Ну, иди сюда, — сказал мужчина и взял мясорубку поухватистей. Тот, кто прятался за его спиной, сдавленно захихикал.

Во рту у Клоба пересохло, он шагнул вперед…

Этажом выше открылась дверь. На лестницу хлынул свет. Нетрезвые голоса затянули:

И тут она ему сказала,
ко мне, сердечный, не ходи!

Сквозь это пение прорывался чей-то бас: “А мы по-простому… Раз вы для нас ничего делать не хотите, то и мы совершенно ничего…”

Человек с мясорубкой заметался, пытаясь запихнуть ее в клеенчатый футляр. Женщина, теперь ее хорошо было видно, вдруг подпрыгнула, мгновенно уменьшилась и исчезла в кармане его плаща.

А на лестнице уже виднелось множество ног. Штиблеты и импортные кроссовки, белые лодочки и чулки-сапоги на платформе надвигались на владельца мясорубки.

И тот перепугался еще больше и, судорожно замотав свое снаряжение в футляр, сиганул по лестнице вниз. Клоб еще успел посторониться.

А потом ему в лицо шибануло портвейном, “шанелью”, сивухой, тройным одеколоном, шашлыками по-карски, ливерной колбасой и ананасами.

Все эти запахи, к своему удивлению, Клоб уловил и разложил по полочкам. Но зато те, кто прошел мимо него, слились в какую-то пеструю, кричащую, лопочущую, визжащую’ массу, которую невозможно было расчленить на составляющие части. Она пронеслась, отшвырнув его к самой стене, и ринулась вниз.

Клоб успел заметить только ночной горшок на тоненьких ножках, из которого торчал стебелек ромашки. Горшок перепрыгивал через две ступеньки, прилагая бешеные усилия для того, чтобы успеть за своим хозяином.

Некоторое время топот удалялся, потом хлопнула дверь подъезда и наступила тишина.

И только тогда, прижимаясь лопатками к надежной и холодной стене, Клоб почувствовал, что рубашка у него на спине мокрая. Он расслабился, сунул расческу в карман и на ватных ногах пошел к своей квартире…

Закрыв дверь и привалившись к стене, Клоб вслушивался. А не скрывается ли в квартире что-нибудь опасное?

Но нет, все вроде в порядке.

Повесив пальто в шкаф л мягко ступая по облезлому ковру, он прошел к зеркалу. Терпеливо подождав, пока отражение закончит чистить ногти и обратит на него внимание, махнул рукой.

Отражение вздохнуло и, сокрушенно покачав головой, передвинулось ближе. Встав, как положено, оно еще раз вздохнуло и стало принимать облик Клоба. Секунд через десять контуры отражения стали четче, и оно даже попыталось копировать движения Клоба, правда, довольно вяло.

Если верить отражению — он выглядел еще неплохо и даже мог кое-кому понравиться. Особенно эти пышные, моржовые усы! Ах, бедные дамы, эти усы вас погубят! Ах, ах… Ну ладно, хватит…

Он прошел на кухню и сделал несколько бутербродов. Потом кинул домовому за батарею кусок сахара, а тот высунул голову и пожаловался на соседа, который “увел у него мировую подругу”, причем лишь благодаря умению танцевать брейк.

Посочувствовав, Клоб посоветовал сейчас же приступить к освоению этого престижного танца и, вынув из холодильника бутылку молока, белую булку сел ужинать.

Дожевывая последний кусок, он немного погулял по потолку, размахивая руками для улучшения пищеварения, потом, опустившись в продавленное кресло, задумался о том, какой сегодня был отвратительный день. Сначала старуха, потом хулиганы… И что это за жизнь такая пошла?

Он думал об этом и думал, а потом прикрыл глаза и тотчас же увидел что-то похожее на… Нет, дождем это быть не могло. Разве может он падать такими удивительными струйками, которые переплетаются, схлестываются в узелки и, дрожа и переливаясь, поднимаются вверх?

А память уже подсказывала, что это не дождь, это все, что накопилось за недавнее время. Чувства, мысли, образы — были здесь. Ужас и отчаяние, страх и надежда, злость и жалость к себе. Все это было здесь, и стоило только протянуть руку, ухватив нити, и сплести их в единое целое.

Он торопился, очень торопился. Пальцы не слушались, нити легко обрывались, но, несмотря на это, через полчаса на столе лежало свежее, абсолютно готовое слово. Затвердевая, оно слегка подрагивало, рассыпая по сторонам веселые, голубые искры.

Вот и все. Теперь осталось самое легкое — загадать желание. Он положил слово на ладонь и в очередной раз удивился тому странному ощущению, которое вызывал его вес. Он постоянно менялся, и слово становилось то легким, как пушинка, то тяжелым, как пудовая гиря.

Он еще успел усмехнуться, подумать, что таких, как он, совсем немного, и вдруг осознал, что слово удалось ему как нельзя лучше, и нужно загадать действительно большое и трудное желание. Что он и сделал.

А потом оставалось только ждать. Слово мало-помалу таяло и, наконец, исчезло совсем. Вот и все. Окружающий мир остался прежним, только противоположная стена неожиданно стала сжиматься, как гармошка, но потом все же остановилась. С кухни доносились равномерные шлепки, очевидно, домовой разучивал брейк. И Клоб уже хотел пойти и шугануть его, когда прозвенел звонок…

Почтальон смущенно переминался с копыта на копыто, и вырезанные на них магические слова “адидас” вспыхивали алмазной пылью.

— Мне? — спросил Клоб.

— Так, — почтальон порылся в объемистой сумке, задумчиво почесал поросший кучерявой шерстью лоб и, возобновив поиски, вынул небольшой пакет. — Это… как победителю лотереи “Красивая жизнь” вручаю вам приз… так сказать, в торжественной обстановке… и…

Но тут из стен появились репортеры. Тесная лестница взорвалась салютом вспышек. А кто-то уже сунул Клобу под нос микрофон и спросил:

— Как вы считаете, где пропадают самые лучшие куриные ножки?

Тут наконец Клоб очнулся, сказал в микрофон: “Да пошли вы…”, — и резко захлопнул дверь. Прислушался. В коридоре обсуждали технические качества портативных таранов.

— Э нет, ребята, ничего у вас не выйдет, — ухмыльнулся Клоб. — Дверь у меня старинная, еще от дедушки досталась, а тому в свою очередь… Говорят, она даже против татаро-монгол устояла!

Вот так все и получилось. И нужно-то было — счастливый момент, да правильно загаданное желание. Хм, теперь он призер “Красивой жизни” и может перекроить свою судьбу, как только пожелает. И причиной всему маленький предмет, который лежал в пакете. Он видел его, как наяву, этот небольшой плоский медальончик на цепочке, на одной стороне которого была надпись “Хлеба и зрелищ”, а на другой — большая волосатая рука. И стоит только надеть эту штуку на шею, как жизнь волшебным образом изменится, станет прекрасной и неповторимой.

Но не сейчас. Уже поздно и все магазины закрыты. Л вот завтра с утра можно и попробовать, главное тары взять побольше. Сейчас же надо просто отдохнуть, потому что торопиться некуда, дело сделано.

Он прекрасно провел этот вечер: отдыхал, смотрел телевизор и рано лег спать. Да, обязательно надо выспаться, потому что завтра…

Уже выключая свет и вспомнив, что медальон лежит на тумбочке возле кровати, он взял его и сунул себе под подушку. Как бы чего не вышло!..

Город стал совершенно другим, открывшись на неизвестном ранее уровне. Для этого Клобу пришлось измениться самому, словно гусенице, которая, проходя стадию куколки, неожиданно превращается в бабочку, чтобы открыть для себя лето, синее небо, цветы и возможность летать.

Пожалуй, ему следовало пожалеть неловкого, трусливого и посредственного Клоба, который умер. Но отнюдь! Король умер, да здравствует король! Именно — здравствует… и развлекается.

Да, он развлекался, мимоходом всматриваясь в прохожих, определяя, у кого что за душой. Это было интересно, и он некоторое время классифицировал проходивших мимо людей, легко определяя, например, что вот этот гражданин — простой работяга, за душой копейки не имеет. А вот эта фифочка-дочка какого-то начальника. На такую мысль наводили добротные синие “замарашки”, плотно облегавшие юный зад, развинченная походка и брезгливо оттопыренная верхняя губа.

Эти молодые идиоты честно зарабатывают кусок хлеба, с которого те, кто половчее, украли все масло. Бог с ними, дальше… Старушка “божий одуванчик”, донельзя озабоченная тем, что ее правнучек последнее время зачастил на “дисковку” и совсем забросил книги. К черту бабулю, дальше.

О, вот это человек! Несмотря на заношенную “скаутку” и побитые “боинги”. Это — делец! Экстра-класс! Наш!

А, заметил? Подмигнул? Даже рукой помахал! А как же? Все-таки свой теперь человек.

Так что же ты стоишь? Дурень, действовать надо, суетиться, хватать то, что в рот плывет. В умелый рот много чего заплывет, если постараться да головой думать — а не другим местом. Вон — очередь. Явно что-то дают…

Он рванулся вперед. Заученно (и откуда что взялось?), вроде не быстро, но и не медленно, легко раздвигая полусогнутой рукой чужие тела, просочился к истоку очереди, затылком чувствуя, как люди с гневом смотрят ему вслед, но тут же понимают, что он из “тех”, не то что они — черная кость. И успокаиваются, не рискуя связываться, так, для виду поворчав, да и то трусливо (а вдруг услышит?).

Легко проделывая все это, он бормотал про себя, как клятву… А может, и действительно клятву? Потому что именно в этот момент он по-настоящему стал призером “Красивой жизни”. И, проталкиваясь. в голову очереди, шептал, что теперь-то им покажет. Кому? Им всем, кто вокруг. Почему? Да потому, что живем лишь раз и пока еще есть время — надо жить так, чтобы взять свое. Л уж теперь-то он это сумеет, хватит опыта, ума и силы. А самое главное — наглости, потому что у дельцов так: кто хам — тот и ам. Клоб пробился к прилавку, и рыженькая продавщица с размалеванным, будто вывеска, лицом, с килограммовым золотым браслетом на левой руке и серебряной гирькой в правом ухе подмигнула ему, махом заприметив и определив как своего.

И он по-хозяйски шагнул за прилавок и тоже подмигнул. А она, сказав что-то шаловливое, щелкнула его пальцем по носу. Он же попытался перехватить этот пальчик зубами, с шутливым: “Гр-р-р-р-м!” — и так далее и тому подобное, пока вся эта очередь ожидала, когда они натешатся, и только угрюмо молчала. Но ведь известно, очередь на то очередь и есть… Правда, иногда находится какой-нибудь крикун, но одного можно и к ногтю. А когда остальные молчат — это запросто.

Ну ладно, некогда ему.

Клоб что-то сунул в карман продавщицы, вынул из воздуха сетку, которую она быстро и ловко нагрузила яркими, цветными коробочками, перевязанными золотистыми ленточками со множеством иностранных букв и иероглифов и, конечно же (куда от “их денешься?) красоток с пышными формами и минимумом одежды.

Все, дело сделано.

Клоб шагнул из-за прилавка и тотчас же насторожился. Что-то неладно. Точно! К очереди подходила бабка. А как известно, деловые люди боятся только бабок, потому что те никого не боятся и способны практически на все, от линчевания до полной конфискации дач и машин.

Вспомнил он это на бегу, потому что надо было уносить ноги. А тут кстати подвернулся проходной Двор. Нырнув в него, Клоб остановился и, отдышавшись, выглянул на улицу. Нет, все было спокойно. Он потопал дальше, гулко печатая в темноте шаги.

Слева возникла какая-то темная личность. Клоб ткнул ее легонько в живот двумя пальцами и вкрадчиво сказал:

— Утухни, чадо. Что, давно окурки в глазах не шипели?

Чадо стушевалось ч исчезло в какой-то нише.

Миновав проходной двор, Клоб все еще усмехался. А ведь когда-то этот тип был способен напугать его до смерти! Когда-то… да это “чадо” само себя боится. Они все трусы, хулиганы-то. Эх-ма, ну и жизнь пошла!

Проходя мимо книжного киоска, Клоб молча подмигнул продавщице. И та тотчас же ему заулыбалась, кокетливо стреляя глазами. Пришлось свернуть к киоску.

Открыв дверь, Клоб прошествовал прямо к хозяйке и хлопнул ее ладонью по округлому боку, одновременно выговаривая: “У-тю-тю… пышечка… кошечка… лапочка…”, обмирая от собственной наглости, даже чуть зажмурившись в ожидании пощечины. Но ничего особенного не случилось. Продавщица зарделась, забормотала:

— Ну вы скажете, хи-хи-хи… охальник, ой вы охальник.

— А как же, а как же, — осмелел Клоб, давая рукам полную волю. Но продавщица уже тянула у него узорную коробку из сетки.

— А что это у вас? А-а-а… “хлостики”! У-у-у… да еще и с перконовыми вставками! Сила! А слышали последнюю песенку у “Клопиков”… ну эту… “. Вдрызг напившись, бодаю ворота?..” А та мымра из продмага опять к своему дураку вернулась. Нет, бывают же такие мужики! И даже не пикнул! Опять белье ей стирает. Дурачок! Эх, мне бы… Ну да ладно… Все там будем… Ты “Три покойника в дому с пурпурными трубами” имеешь? Нет? Мен на мен. Я у тебя одну эту, а тебе “Покойников”. Заметано? Чего головой мотаешь? Ну так уж и быть, добавлю эту, как ее… а, “Тайны секскулиской проблемы”… Между прочим, заграничное издание, но на нашем языке. Все, железно, бери…

Она вытащила из-под прилавка две книжки. На обложке одной был нарисован сумрачный тип в низко надвинутой шляпе, с окровавленным кинжалом в руке. На другой — довольно миловидное женское лицо, ко почему-то с открытым в крике ртом и вытаращенными глазами.

Пока продавщица прятала под прилавок одну из его коробок, Клоб ошалело рассматривал книжки. Лотом захотел что-то сказать, уже и рот открыл, но испугался, что сморозит глупость, и по этой причине впал в некую задумчивость. К счастью, продавщица истолковала его состояние как восхищение сделкой. Она мягко взяла Клоба за плечи, развернула и, сказав, что скоро придет ее любовник (а он такой дурашка, такой ревнивец — чуть что, за перо хватается), деликатно, но довольно настойчиво вытолкала на улицу.

Некоторое время Клоб стоял возле киоска, нащупывая в кармане сигарету и остывая. Когда отпустило, закурил, потихоньку соображая — пожалуй, влип.

Господи, да что же это со мной деется? Кто я теперь, я, бывший простой человек? Ведь всю жизнь честно тянул лямку. И нет, был бы чей-то сынок, а то ведь так, без роду, без племени. И как теперь быть? И что делать? Если даже продавщица книжного ларька принимает за своего?

Господи, да ведь призеров “Красивой жизни” иногда даже сажают! Положим, не за то, что они понаделали, а так, за какую-либо мелочь. В основном, попадают они в переплет из-за того, что дорогу кому-то перебежали. А я — то, я — то, я же на первых шагах срежусь и застучу кандалами по тракту. Да куда это я вляпался и чем все кончится?..

Но время шло, сигарета уменьшалась, и Клоб постепенно успокоился. Выкинув окурок — махнул рукой:

— Эх, была не была, двум смертям не бывать, а одной не миновать!

Поудобнее ухватил сетку, двинулся дальше…

Возле дома толпился народ, лежали какие-то ящики. Клоб подошел поближе и тут его заметили, замахали руками, кто-то закричал: “Граждане грузчики!.. Вот он!.. Родимый… Идет… Вот он!” Наверное сработали какие-то предохранительные клапаны, которые природа предусмотрела в человеке для подобных случаев. К ящикам он прошел не Дрогнув и, выслушав рапорт двух небритых мужиков в ватных телогрейках, милостиво махнул рукой. Небрежно вынув из кармана каким-то чудом попавшие туда полсотни сорингов, сунул их одному из грузчиков и скомандовал: “Двинули!”

Мужики подхватили первый ящик и, вломились с ним в парадное. Клоб умудрился проскользнуть в дверь первым и заспешил по ступенькам, подкидывая в руке ключ и прислушиваясь, как за спиной пыхтят грузчики.

Подниматься было легко. Ступени приятно пружинили, подталкивая вверх. Перила услужливо извивались под рукой, видимо, испугавшись, что их помощью пренебрегут.

Дверь распахнулась перед ним сама. Клоб снял ботинки в передней и, пройдя к зеркалу, некоторое время рассматривал спину отражения, которое гляделось в другое зеркало и расчесывало волосы. В этом зеркале можно было разглядеть еще одно отражение и тоже с зеркалом, а за ним еще и еще… Получился бесконечный зеркальный коридор и нескончаемый ряд отражений…

— Пренебрегаешь, да? — оскорбился Клоб и прошел на кухню, чтобы поставить чайник на газ.

Домовой сидел на батарее и горестно разглядывал большие портновские ножницы.

— Что невесел? — спросил Клоб, гася спичку.

— А-а-а… — махнул лапкой домовой. — Научился я брейку… И что?

— М-м-м?

— Она сказала, что все это чепуха. Причина в другом.

— А?

— Уши у меня холодные, говорит.

— Это точно, — сам поражаясь своему злорадству, согласился Клоб. — Уши у тебя — холоднее некуда. Я бы с такими ушами холодильником работал. А еще у тебя холодный нос. Это точно.

Поправляя крышку чайника, он услышал, как в коридоре загрохотало и заскрипело. Клоб вышел в гостиную и увидел, что грузчики уже втащили ящики в комнату. Четко, со знанием дела, они приступили к распаковке, слаженно орудуя ломами и монтировками. Из одного ящика извлекли портативный стереовизор.

Клоб нажал кнопку. Стереовизор чмокнул и спроецировал “Последние сплетни”. Моложавый диктор, благоухая дорогим одеколоном, проникновенно убеждал, что надо “задать угожай в сырок” и прибрать все, что осело на полях шляп… В общем, обычная бодяга, давно набившая оскомину.

Клоб выключил стереовизор и сунул одному из грузчиков еще сто сорингов. Потом величественно махнул рукой и, когда они удалились, блаженно рухнул в кресло.

Все, хватит с него происшествий. Сегодня он будет отдыхать и не более. Будет лежать на диване весь оставшийся день, обязательно поймает по стереовизору что-нибудь интересное и со стрельбой. И чтобы усталый герой с умными глазами одного за другим раскалывал и отправлял на тот свет вражеских агентов, а после, задумчиво чистя верный “стармер”, тоскливо глядел на проплывавшие по небу косяки галочек, очевидно, сбежавших из какой-то ведомости. А еще, чтобы там была любовь…

Он вернулся на кухню и снял с плиты закипевший чайник. Наливая чай, покосился на задумчивого безухого домового, который сидел по-прежнему на батарее, сокрушенно ощупывая нос.

— Придурок, — сказал ему Клоб, уходя в соседнюю комнату. Поставив на стол чашку с чаем, он придвинулся к стереовизору и замер.

В его любимом кресле сидела незнакомая женщина.

— Ку-ку, — сказала она и тотчас же засмущалась.

От этого Клобу стало легче. Он осмелел и елейным голоском, подойдя поближе, сказал:

— Кхе-кхе. Вы… если того… случайно сюда попали, то вы не волнуйтесь, прямо скажите, и я вас выпущу, бог с вами. А если насчет того, чтобы что-то своровать, то не бойтесь, я тут вызову… и они вас перевоспитают. Вы вдумайтесь, ведь красть грешно!..

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Ты что, того? — спросила она.

— Нет, — сказал Клоб и присел на подлокотник кресла, в котором она сидела. — Ты откуда? И как сюда попала? Отвечай быстро. Имей в виду, через минуту вызываю специальные органы.

— Да ты что?! Я из ящика.

— А как в него попала?

— Вот чурка. Да в комплекте я. Ты что, не знаешь, чем являются эти вещи?

— Нет, понятия не имею.

— Это “Ветеренар”. Вечный, темпоральный редубликатор начального разряда.

— А проще?

— Ну, неужели не понятно? Сейчас ты достиг определенного уровня. Тебе положена надлежащая обстановка. Как только сумеешь свой уровень повысить — обстановка сменится автоматически. А я к ней приложена. Я — типовая подруга. Поэтому просьба — соблюдай правила эксплуатации. Идет?

— Так ты робот?

— Фи, ни в коем случае. Я — подруга, и этим все сказано. И больше не задавай мне глупых вопросов.

Клоб ничего не сказал, а как бы случайно положил ей руку на плечо. В висках у него зашумело, разгоряченная ладонь скользнула к глубокому вырезу ее платья.

— Руки! — Женщина больно стукнула Клоба по пальцам. — Вот когда сговоримся, тогда и руки… А пока — нет. Как, подхожу я тебе?

— Подходишь, подходишь, — с некоторой долей сомнения пробурчал Клоб, разминая кисть.

И тогда женщина, устроилась рядом с ним, нежно обхватив руками, заглянула в глаза и, смешно вытягивая губы, сказала:

— Глупыш. Вот и договорились. Только не надо дергаться, терзаться и делать глупости. Думаешь, случайно ты получил приз “Красивой жизни”? Темнота! Об этом постаралась определенная группа людей. И они на тебя рассчитывают, сам понимаешь. Так что пока ты нам нравишься, но не дай бог мы в тебе разочаруемся… А если ты думаешь, что причиной приза было слово, то зря (видишь, как хорошо мы тебя знаем?). Да, пожалуй, оно нас немного подтолкнуло. Разве плохо иметь среди своих человека, который умеет делать слова? А? Вот так вот, это все и намотай на ус. А что касается меня, то я являюсь твоей собственностью и у меня есть правила эксплуатации. Во-первых: достаточно денег на расходы, во-вторых: не перегружать домашней работой, в-третьих: изменять, будешь не чаще чем раз в неделю. И чтобы все было шито-крыто. Идет?

— Идет, — ошалело сказал Клоб.

— Ну вот и ладушки, — обрадовалась она. — Кстати, учти: чем выше поднимаешься — тем лучше я буду выглядеть. Так что получается — я тебя буду стимулировать на продвижение вверх. Ладно, ладно… Убери руки, что за пошлые манеры! В общем, так, распаковываться больше не будем, сделаем это завтра. А сейчас — укладываться спать. Видишь, за окном темнеет. Все, я пошла, а ты приходи минут через пятнадцать.

Она встала. Потянулась, наверняка не без тайного умысла демонстрируя свои прелести.

Клоб заметил, что на шее возле ушка у нее вдруг обозначилась странная морщинка. Но сейчас это не имело значения. Сказки Шехерезады! Портной в одну ночь стал принцем! Так легко было поверить в чудо и забыть, что бесплатных чудес не бывает.

— Эх, как мы с тобой заживем! — Она остановилась на полдороге в спальню. — Что за вещи мы будем носить! Куда только не попадем! Чего только не увидим! Эх, пошла жизнь, пошла!.. И где остановится — никто не знает.

И в спальню. Там что-то зашелестело и защелкало, будто расстегивались пуговицы. Потом послышались шаги и легкое музыкальное посвистывание.

А Клоб сидел на диване и напряженно думал.

И где была его голова?.. Да, но что он мог сделать? Он, слабый, никчемный человечишка?

Неправда, не такой уж он и слабый. Просто жил — как хотел, не высовываясь, тщательно избегая неприятностей. Впрочем, кто их в наше время желает? Это только раньше считали, что неприятности — ничего, главное — принципы. Сейчас нет, принципы и все прочее — чепуха. Лишь бы чего не вышло. Так что остается только ждать, наплевав на совесть и людское мнение, потому что их не существует. Именно так. Того, во что мы не верим, на самом деле — нет. И со всеми этими моральными проблемами дело обстоит просто: веришь — не веришь. И если сумеешь убедить себя — их нет и не будет.

Сидя на диване, Клоб уговаривал себя, убеждая в том, что так и надо, так и должно быть. А сам прислушивался. Но в спальне было тихо. Наверное, пора уже идти. Однако он медлил, чего-то ожидая, и невольно думал о том, как хорошо было раньше. Да, ведь действительно хорошо! Ни забот, ни хлопот, живи в свое удовольствие. А тут…

Ему вдруг стало ясно, что ничего не нужно. Ни дорогой обстановки, ни этой нахальной бабы, похожей на биоробота, ничего. Лишь бы его оставили в покое, чтобы можно было сидеть на кухне, попивать кофе и не думать ни о чем подобном. Но слишком поздно. За что? Ведь всего только загадал желание! И теперь всю жизнь должен куда-то бежать, кого-то охмурять, чего-то доставать и отдавать еще за что-то. И так по кругу, безостановочно: отдал, достал и, частично поглотив, отдал снова. Все быстрее и быстрее, пока есть силы, а они — увы — не бесконечны. Рано или поздно иссякнут! Тогда К. лоб попросту сдохнет, надорвавшись. Вещи и девица перекочуют к кому-то другому, который будет их менять, собирать и снова менять, но надорвется и он… И так до конца, до самого конца.

И вот тут-то ему действительно стало страшно, до холодного пота и мурашек по коже. За что? За какие грехи он попал в эту бесконечную гонку?

К черту! Надо избавиться от этого выигрыша. И тогда все пойдет по-старому. Он попытался нащупать медальон, который был там, где ему положено быть — на шее. Но вдруг почувствовал, что медальон врос в мясо, ушел под кожу. Да что же это такое!?

Клоб рванул медальон и вскрикнул от сильной боли.

Да, теперь, пожалуй, от него можно избавиться только с помощью хирургической операции. Вот так ловушка! Но что же делать!

И тогда, словно ребенок, который в темноте прячет голову под подушку, он зажмурил глаза и попытался спастись последним оставшимся у него способом.

Слово! Именно оно!

Из спальни его позвали нежно и многообещающе, но Клоб не услышал. Вцепившись побелевшими пальцами в колени, он пытался собрать воедино весь страх новой жизни и жажду модных тряпок, жизненные несуразицы и бесстыжую девицу, в общем — все.

И что-то получилось, он это чувствовал и, умирая от любопытства, пытался предугадать, какое оно получится, это слово. И не мог.

Так длилось минут пять, пока он не ощутил — все. Конец! Баста! Работа окончена!

С полминуты он отдыхал, откинув голову на спинку кресла. А потом открыл глаза и увидел…

На столе лежал маленький белый крокодил.

И пока окаменевший Клоб его разглядывал, крокодильчик плюхнулся на пол, подбежал, смешно шлепая короткими лапками, и вонзился острыми зубками ему в ногу…

КУДРЯВЦЕВ Леонид Викторович

Родился в 1960 году. После окончания школы служил в армии. Работает токарем на заводе. Пишет только в жанре фантастики. Публиковался в периодической печати, в сборнике “Румбы фантастики”. Живет в Красноярске. Участник IX Всесоюзного совещания молодых писателей в 1989 г. в Москве. Стипендиат Литфонда Союза писателей СССР.

Виталий Забирко

Войнуха

Повесть

Из доклада Франца Лаобина, профессора сравнительной космической биологии

(извлечение из стенограммы заседания Коллегиального Совета Комиссии по вопросам внеземных цивилизации)

…Представленный нами на рассмотрение объект не может быть отнесен ни к одной из известных в космической биологии классификаций. Несмотря на явную схожесть рассматриваемого вида с отрядом приматов, на данном этапе исследований его нельзя отнести к нему, поскольку человекообразная особь этого вида представляет собой (по нашему предположительному заключению) всего лишь одну из форм метаморфоза, отдаленно напоминающего метаморфоз насекомых. К сожалению, из представленных для предварительного заключения материалов полного цикла метаморфоза установить не удалось. Известно только, что человекообразные особи появляются из океана, обычно под вечер, уже полностью сформировавшимися и не меняющимися на протяжении всего своего существования в данной форме метаморфоза. Продолжительность существования человекообразной формы оценивается нами, по косвенным данным, в пределах тридцати — пятидесяти лет. Что происходит с этой формой метаморфоза далее, по истечении указанного срока — то ли она переходит в другую, то ли особь, являясь высшей формой метаморфоза, просто прекращает свое существование — можно только предполагать, поскольку информация по этому вопросу отсутствует.

Как уже указывалось, человекообразная форма метаморфоза внешне весьма похожа на нас. То есть людей. Вместе с тем наблюдается и ряд отличий, например волосяной покров, занимающий, как и у человека, теменно-черепную область, простирается также и на область шеи (так называемая львиная грива), глазное яблоко при рефлекторном сокращении закрывается нижними веками; носовые полости снабжены клапанными перепонками, являющимися, очевидно, рудиментарными образованиями предыдущей формы метаморфоза, а также наблюдается практически полное отсутствие внешних половых признаков, хотя этимология их языка и дает четкое разделение по половым категориям. К сожалению, более детальное исследование объекта с изучением его внутреннего строения не было проведено, поскольку объект, по вполне понятным этическим причинам, не был нам предоставлен. Поэтому единственные признаком, по которому мы пока можем отличить разнополость особей, является волосяной покров под глазными впадинами у мужских особей и его отсутствие у женских. Следует, однако, указать, что разделение особей на мужские и женские полы, предложенное первооткрывателями, весьма условно, поскольку их половые функции не отвечают земным представлениям. Точнее, особей разного пола можно было бы назвать разнополыми или противополыми, поскольку их половые функции, с нашей точки зрения, равнозначны.

Особь человекообразной формы метаморфоза легко поддается обучению, так, например, явившаяся из океана особь уже через неделю свободно разговаривает и отличается от других особей только индивидуальными особенностями. Вместе с тем следует указать, что накопленные этой формой метаморфоза знания, а также вновь приобретенные используются только для игр и исключительно для игр, откуда можно предположить, что психология человекообразных особей весьма напоминает детскую. Является ли это следствием беззаботного существования, обусловленного легкостью добывания пищи или отсутствием половых инстинктов, либо человекообразная особь является своеобразной детской формой метаморфоза, мы можем только предполагать. Но поскольку “взрослой” формы метаморфоза на планете не обнаружено, то данное сообщество, несмотря на его ярко выраженную разумность и коммуникабельность, трудно назвать гуманоидной цивилизацией. Скорее, здесь можно вести речь о гуманоидной псевдоцивилизации. Если до сих пор критерием определения цивилизации, будь то гуманоидная или негуманоидная, являлось стремление к познанию, пусть даже в странных, нелогичных, а иногда и просто неприемлемых (свойственных негуманоидам) формах, то, в данном сообществе, несмотря на era явно гуманоидную разумную структуру, такой критерий отсутствует.

Выводы нашей подкомиссии могут кому-либо показаться несколько прямолинейными и категоричными. Принимая это во внимание, нам бы хотелось предостеречь слишком восприимчивых слушателей от их безоговорочного восприятия. Учитывая, что материал, представленный в нашу подкомиссию, был собран неквалифицированными исследователями, подготовленными к такого рода деятельности, а энтузиастами, весьма далекими от ксенологии, и несет зачастую предвзятую, искаженную, иногда противоречивую и весьма неполную информацию — следует отнестись к выводам подкомиссии как к предварительным и не принимать, их как утверждение, ибо они могут оказаться неверными.

Из дознания Алексея Рюмми и Донована Малышева, членов корабля ПГП-218

(извлечение из стенограммы заседания Коллегиального Совета Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций)

Председательствующий. На прошлом заседании мы ознакомились с рапортом Алексея Рюмми, капитана корабля ПГП, вернувшегося из Дальнего Поиска В связи с этим у меня есть несколько вопросов к начальнику Картографической службы при Совете Астронавигации Антуа Бальрику. Скажите, Бальрик, Проект Глобального Поиска осуществляется под. руководством вашей службы?

Бальрик. Да.

Председательствующий. Уточните, пожалуйста, цель создания данного. Проекта и каким образом он осуществляется.

Бальрик. Цель Проекта? Мне кажется, что среди присутствующих здесь членов Коллегиального Совета она известна всем. Но я готов повторить. Проект Глобального Поиска создан для систематизации изучения и картографии звездных систем и представляет собой предварительную разведку, на основании которой Совет Астронавигации решает, насколько данная система пригодна для дальнейшего исследования и использования ее материальных и энергетических ресурсов. Такая разведка рассчитана на пять — шесть недель, включает в себя картографию исследуемого района и планетарных систем, с чем, в общем-то, справляется автоматика, а в случае необходимости — высадку на отдельные планеты, представляющие, по мнению капитана корабля ПГП, интерес для исследований.

Председательствующий. Что вы подразумеваете под словами “интерес для исследований”?

Бальрик. Возможность наличия на планете любых форм жизни.

Председательствующий. Спасибо. Но, насколько я понял, это ближняя разведка, не далее ста парсеков. Нас же больше интересует, что из себя представляет Дальний Поиск.

Бальрик. Фактически, это то же самое. Но Дальний Поиск рассчитан на большую самостоятельность и более широкий круг исследований. Маршруты Дальнего Поиска строго согласовываются и обсуждаются. Максимальное время, отведенное для исследований — не более трех лет, минимальное количество участников — три человека.

Председательствующий. Кто проводит данные исследования?

Бальрик. Совет ПГП.

Председательствующий. Я спрашиваю о непосредственных исполнителях.

Бальрик. Ближний Поиск является курсовой работой каждого студента штурманского факультета Института астронавигации. В Дальний Поиск уходят обычно дипломники и некоторые наши сотрудники.

Председательствующий. Благодарю вас. Я приношу вам свои извинения за то, что заставил повторить всем известные факты. Но вот передо мной лежат три личных дела: Алексея Рюмми, Донована Малышева и Кирша Алихари. Скажите, пожалуйста, каким образом эти три человека, не имеющие никакого отношения к Картографической службе и вообще к космическим исследованиям, я позволю себе напомнить их специальности: Рюмми — кибермеханик, Малышев — воспитатель детского сада и Алихари — поэт, могли получить разрешение на Дальний Поиск?

Бальрик. Спасибо за вопрос. Хоть здесь я смогу высказаться по этому поводу. Дело в том, что план работ по Проекту., предложенный нам Советом Астронавигации, настолько превышает наши возможности, что постоянно находится под угрозой срыва. Несмотря на мои неоднократные обращения в Совет Астронавигации о сокращении плана или хотя бы об оказании помощи в проведении исследований, они остаются без ответа. Вот почему мы вынуждены приглашать энтузиастов со стороны. Они проходят у нас подготовку, сдают экзамены и только после этого направляются в Дальний Поиск. Правда, и добровольцев у нас не очень-то и много. Работа у нас скучная, однообразная, состоящая в основном из сбора информации о звездных системах и лишь в малой степени их непосредственном исследовании. И то, что экипаж корабля ПГП-218 обнаружил обитаемую планету, составляет настолько мизерный шанс, ибо, как вы все знаете, Проект Глобального Поиска создан для картографии самых бесперспективных районов космоса, что его не стоит даже принимать во внимание. Поэтому не удивительно, что добровольцы предпочитают по пять лет стоять в очереди в комплексную экспедицию, а к нам идут люди только таких специальностей, которые заведомо там не понадобятся.

Председательствующий. Благодарю. К вам вопросов у меня больше нет. Алексей Рюмми, скажите, вы проходили подготовку в Картографической службе?

Рюмми. Нет. Так как у меня есть любительские права пилота, то этого посчитали достаточным.

Председательствующий. Оригинальный метод подготовки.

Бальрик. Но я уже говорил…

Председательствующий. Во-первых, вы говорили о проводимой у вас в Картографической службе подготовке пилотов. Во-вторых, насколько такой подготовки достаточно для экипажа ПГП, будет решено на заседании Совета Астронавигации. В-третьих, я вам слова не давал. Продолжим, Рюмми. Скажите, вас знакомили с Положением “О возможности встречи в космосе с внеземной цивилизацией?”

Рюмми. Я был знаком с этим Положением еще до того, как подал заявление в ПГП, и меня только проэкзаменовали, насколько хорошо я его знаю.

Председательствующий. Почему же тогда вы не покинули Сказочное Королевство сразу после обнаружения на планете разумной жизни, как то предписывает Положение?

Рюмми. Видите ли, я считаю, что Положение является только ориентировкой того, как следует вести себя в космосе при встрече с инопланетной цивилизацией, а вовсе не обязательной установкой. Да вы и сами, просмотрев привезенные нами материалы, смогли убедиться, насколько быстро, легко и, главное, безболезненно нам удалось установить контакт с народцем Сказочного Королевства.

Председательствующий. Вот именно, для того, чтобы вы так не считали, вас и должны были соответствующим образом подготовить. Спасибо. У меня к вам вопросов больше нет.

Родерик, инспектор патрульно-спасательной службы. У меня вопрос к Рюмми. С какой целью вы поставили на Сказочном Королевстве планетарно-исследовательский Купол?

Рюмми. Мы разместили в Куполе информаторий, чтобы чародеи мог ознакомиться с нашей цивилизацией.

Стапински, член экспертной подкомиссии. У меня вопрос к Малышеву. Скажите, чем вы можете объяснить такую легкость установления контакта с так называемым вами народием Сказочного Королевства?

Малышев. Ну… Трудно сказать… Возможно, их полным сходством с детьми, их детской непосредственностью, любознательностью… Понимаете, они именно как дети, и это, пожалуй, самое удивительное и единственное объяснение.

Стапински. Тогда почему на планете остался Алихари, а не вы, ведь у вас вроде бы самая подходящая для данного случая профессия?

Малышев. Гм… Мы просто тянули жребий.

Председательствующий. О, господи! Мы тоже, похоже, имеем дело с детьми. А скажите, Малышев, почему на Сказочном Королевстве вообще кто-то должен был остаться?

Малышев. Ну, как… Должен же быть при информатории кто-то, кто бы мог объяснить, показать…

Докладная Записка Йожеса Родерика, инспектора патрульно-спасательной службы, Любомиру Кроугарту, координатору Совета Астронавигации.

Довожу до Вашего сведения, что в течение одиннадцати суток со дня опубликования в широкой печати рапорта капитана корабля ПГП-218 Алексея Рюмми нами было зарегистрировано двадцать шесть попыток угона кораблей различных классов с целью посещения Сказочного Королевства. Мотивы, выдвигаемые нарушителями Особого распоряжения о космических полетах, введенного на период подготовки Чрезвычайной экспедиции Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций на Сказочное Королевство, сводятся или к праздному любопытству, или к попыткам установления контактов на дилетантском уровне. Пока нам удается перехватить этих непрошеных коммуникаторов отчасти потому, что их действия в настоящий момент носят стихийный, неподготовленный характер, отчасти из-за введения жестких мер, обусловленных Особым распоряжением: отмена частных полетов, резкое сокращение плановых исследований Большого Космоса, контроль транспортных и пассажирских линий.

Вместе с тем, согласно решению координационной группы планирования исследовательских работ, на комплектацию и подготовку Чрезвычайной экспедиции КВВЦ на Сказочное Королевство отводится три месяца. Обращаю Ваше внимание на то, что сохранение на протяжении всего этого времени Особого распоряжения не только нанесет ощутимый вред в связи с нарушением структуры транспортно-пассажирских сообщений с Освоенными Системами и срывом исследований Большого Космоса, но и не сможет гарантировать полной изоляции Сказочного Королевства от некомпетентных лиц, поскольку, как уже упоминалось выше, попытки посещения Сказочного Королевства носят пока стихийный и неподготовленный характер, но за три месяца могут созреть в хорошо продуманные и вполне осуществимые, а патрульно-спасательная служба не имеет опыта в подобных делах, поскольку впервые столкнулись с таким явлением.

Поэтому, в связи с вышеизложенным, патрульно-спасательная служба предлагает в кратчайшие сроки направить к Сказочному Королевству свой крейсер с целью установления на орбите планеты санитарного контроля для перехвата кораблей с некомпетентными лицами.

Глава первая

И приснилась ему маленькая тонконогая девчонка с длинными льняными волосами, серыми смеющимися глазами и безудержной радостной улыбкой. Она стояла у темного проема огромной тростниковой кампаллы, вся золотая от полуденного солнца, а он шел к ней по сыпучему, как ватному, песку и не мог дойти.

Айя, сказал он. Моя королева…

И проснулся.

Сегодня, подумал Донован. Уже сегодня я увижу тебя. Он соскочил с кровати, наскоро умылся, бриться не стал — еще успею, на эспандер тоже махнул рукой и начал быстро одеваться. Брюки, рубашка… Куртка, несмотря на все его усилия, долга не хотела налезать на голову, пока он не догадался, что она застегнута наглухо.

Копуха, сказал он себе. Стереофотографическая Айя смеялась над его геркулесовыми боданиями застегнутой куртки со стены.

“Привет, — подмигнул он ей. — Как дела?”

“Причеши вихор, — сказала она. — Опять торчит”.

Он повернулся к зеркалу, пригладил хохол на голове и снова вопросительно посмотрел на нее. Она молчала.

“До встречи!” — Донован махнул ей рукой и вышел в коридор.

Быстрым шагом он прошел к лифту, поднялся в штурманский отсек и вошел в рубку. Здесь была сумрачно, рабочий свет приглушен и на огромном, в полстены, обзорном экране, прямо перед ним, лазоревым серпом светилось Сказочное Королевство.

— Ага, вот и он сам, — послышался откуда-то со стороны голос Нордвика. — Здравствуй, Малышев.

Донован рассеянно кивнул.

Долетели, подумал он. Вот и долетели… Ну., здравствуй. Я не был на тебе целый год… Целую вечность. Здравствуй. Как я по тебе соскучился…

— Ты садись, — сказал Нордвик. — Да садись, же! Удружили вы нам. Что вы там за маяк поставили, чертовы работнички?

— Маяк? — Донован не сразу понял вопрос. Он сел и огляделся. В рубке были только комкор Нордвик и инспектор КВВЦ Берзен. И дернуло же его ворваться сюда без спроса.

— Сигнальный? — переспросил он. — Как какой? Обыкновенный, стандартный… — И тут у него засосало под ложечкой. — Это… Это который мы поставили здесь?

Нордвик удивленно поднял на него глаза.

— Ах, так ты еще не знаешь ничего, — сказал он. — Не слышал. Не проснулся. Ты еще в одних трусах… — И он вдруг взорвался: — Маяк ваш молчит, понимаешь?!

Молчит? Как это — молчит, подумал Донован. Ведь его даже межмолекулярный деструктор не берет! Тем более, там рядом Кирш… Внутри у него все похолодело. Кирш… Что у тебя там случилось, Кирш, что стряслось? Почему ты молчишь, почему молчит маяк? Почему ты не можешь ничего с ним сделать?

— Как вы думаете, Малышев, — спросил Берзен, — Кирш не мог отключить его?

Донован вздрогнул.

— Кого? Маяк? Не знаю… — До него дошел смысл сказанного Берзеном, и он посмотрел ему прямо в глаза. — А зачем это ему могло понадобиться, как, по-вашему?

Берзен только пожал плечами.

— Зачем? — хмыкнул Нордвик. — Я тоже так думаю — зачем? Но тем не менее он молчит.

Донован поднял голову и насмешливо покосился на Нордвика. Нордвик стоял спиной к нему и сосредоточенно набирал на клавишах пульта вопросы биокомпьютеру, а тот моментально отвечал ему разноцветным перемигиванием на панели. Речевая характеристика была почему-то отключена. Ответы биокомпьютера явно не нравились Нордвику, он часто сбрасывал задание, вводил новое, но нужного ответа так и не получал. Наконец он оставил это занятие и вернулся на свое место.

— Чертовы работнички, — снова выругался он. — Маяк поставили, а координаты засечь забыли. Значит, так… — Он окинул Донована взглядом и явно “стался недоволен. — Кстати, ты почему сегодня небрит?

Донован демонстративно возвел глаза горе.

— Ну, да ладно, — Нордвик вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Брит ты или небрит — это меня сейчас не очень интересует. Для меня гораздо важнее, чтобы ты вспомнил, хотя бы приблизительно, координаты Деревни, потому что без маяка мы затратим на се поиски отнюдь не одну неделю.

Так вот в чем дело, понял Донован. Так вот зачем я вам нужен. Он отвернулся и посмотрел на экран. На лазоревый диск Сказочного Королевства, по которому медленно проползал размытый, похожий на сдобный рогалик континент.

— Если тебе понадобится, можно опустить корабль ниже.

Донован прикрыл глаза.

— Не надо, — хрипло сказал он, сглотнув ком в горле Перед глазами у него стояла Айя. Такая, какой она ему приснилась. Простоволосая, она шла, протянув к нему руки, по безбрежной пустыне и беззвучно, широко раскрывая рот, звала его. Смогу ли я найти тебя? Он даже усмехнулся про себя. Смогу, с закрытыми глазами смогу.

— Что не надо? — не понял Нордвик.

— Искать не надо.

Донован судорожно вздохнул и открыл глаза. Затем протянул руку и показал на экране, на проплывающем под ними континенте, где находится Деревня.

— Это здесь.

— Здесь?

Донован промолчал.

— Ты в этом уверен? — переспросил Нордвик.

Донован только кивнул головой.

Тогда Нордвик нагнулся над пультом, щелкнул клавишей и сказал:

— Пилотская? Раубер, можете начинать. Спуск вертикально вниз до шести тысяч. — Он снова обернулся к Доновану. — Мы выйдем где-то над морем, а стороне от Деревни. Посмотрим сначала, что она из себя представляет. Ну, а потом уже, может быть, и сядем.

Донован вздрогнул и насторожился.

— Почему это — может быть? — резко спросил он.

Нордвик поморщился и прямо посмотрел в глаза Доновану.

— Потому, что я не хочу, чтобы нас видели из Деревни.

— Почему?

— Потому, что ваш маяк молчит. Еще вопросы будут?

Донован весь вскипел, но сдержался. Только на скулах надулись желваки.

Внезапно он почувствовал, что в рубке что-то изменилось. Он не сразу понял, что просто перестал верещать зуммер и на мгновение в рубке воцарилась неподвижная умиротворяющая тишина. И сразу же за тем корабль дрогнул, и диск планеты начал расти, увеличиваться, разрастаясь на весь экран голубой клубящейся атмосферой. Сердце у Донована сжалось.

— Наконец-то! — вздохом облегчения вырвалось у него. Он отбросил все лишние мысли в сторону, и его охватило лихорадочное возбуждение предстоящей встречи. Сейчас же в памяти всплыла Лагуна, тихая-тихая, редковатая рощица, сквозь которую просматривалась Деревня и беспредельные пески.

Нордвик начал опять колдовать над пультом — изображение на экране запрыгало, сместилось и появился океан с какой-то ненастоящей бирюзовой водой и пенными барашками волн. Затем все уплыло в сторону и появился берег.

— Нет, это не здесь, — сказал Донован. — Деревня немного дальше на север по берегу. Там лагуна, а сразу же от берега начинается роща…

По экрану сверху вниз заструилась, заизвивалась кромка берега.

— Стоп! — почти выкрикнул Донован и изображение на экране моментально застыло.

Он расстегнул ворот куртки — давило.

Лагуна на экране стала расти, расползаться по нему, все увеличиваясь в размерах. Стало видно песчаную косу, а рядом, за зеленоватой черточкой рощи, появились золотистые точки. Целая россыпь золотистых точек.

— Деревня… — радостно заулыбался Донован.

Нордвик перевел Деревню в центр экрана и дал максимальное увеличение. На экране появились аккуратные, как стожки сена, хижины. Из-за большого расстояния и плохой фокусировки они дрожали и прыгали по всему экрану.

— Раубер! — наклонившись над пультом, недовольно повысил голос Нордвик. — Потише, пожалуйста — не дрова везете!

Дрожание на экране уменьшилось.

Донован даже на мгновенье зажмурился и мотнул головой. Кампалла Айи стояла на краю Деревни, ровненькая и аккуратненькая, как и год назад. Айя, счастливо подумал он. Айюшка!

— Любопытно, — протянул Нордвик.

Донован скосил на него глаза. Нордвик весь подался вперед, напряженно вглядываясь в экран. Куртка на нем взъерошилась, жесткий воротник, наверное, резал шею, и он беспрерывно подергивал головой, отчего волосы на затылке приподнимались, открывая неестественно оттопыренное правое ухо и безобразный шрам за ним.

Почему он не сходит к косметологу, неожиданно подумал Донован. Впрочем, он сам был свидетелем, как Нордвик отказался от услуг корабельного врача Риточки Косе, когда она предложила ему провести сеансы косметической регенерации. Вернее, он даже не отказался, а просто промолчал, как обходит он всякий раз тему Сандалузской катастрофы.

— Ты заметил? — обернулся Нордвик к Берзену. Тот кивнул.

— Что? — насторожился Донован.

Нордвик недовольно скосил на него глаза.

— Деревня-то ваша пуста, — проговорил он. — И, похоже, давно.

— Как пуста?! — непроизвольно вырвалось у Донована. Сердце у него похолодело.

— Следов на песке нет, — буркнул Берзен.

— Где вы поставили Купол? — спросил Нордвик.

— Купол? — сдавленно переспросил Донован. Взглядом он буквально вцепился в экран. Песок между кампалл Деревни был аккуратно прилизан ветром. И, действительно, никаких следов.

— В Пустыне… Километрах в пятнадцати на юг. Нордвик молча закрутил ручку настройки оптики, Деревня с рощей уплыла за кромку экрана, затем проплыли серо-оранжевые барханы песка… и вдруг на экран выползло нечто несуразное, просто не имеющее право на существование здесь, на Сказочном Королевстве. Химера.

Что это, обомлев, подумал Донован. Он почувствовал, как ужас, именно ужас, сминает в комок его, его душу, его всего и швыряет в свой бездонный колодец. Что это? Он не верил своим глазам. Он не хотел верить своим глазам! Ну, что же это такое?!

Купола, как такового, каким они поставили его здесь, не было. Одни развалины. Да и не самого Купола, а каких-то допотопных сооружений из рыжего рассыпчатого кирпича, местами разрушенных до основания, оплавленных, с глубокими свежими бороздами и выбоинами на закопченных остовах. Кое-где целые кварталы представляли собой непроходимые горы битого кирпича напополам с серой крупчатой пылью. И нигде никого. Все то ли попрятались, то ли здесь на самом деле уже никого не было, хотя в одном из кварталов что-то медленно, неторопливо чадило густым черным дымом. Внезапно один из полуразрушенных домов вдруг вспучился, вспыхнул кострищем и разлетелся во все стороны обломками кирпича. И тотчас из соседних домов, из темных провалов окон выплюнулись несколько тонких ослепительных лучиков и суетливо заметались по улице. На стенах после них оставались раскаленные рытвины со сверкающими потеками, а кое-где подрезанные под основание руины неторопливо, замедленно как-то, как при малой гравитации, обрушивались на улицу. Красиво так, со снопом искр и тучами пыли… Непонятно и страшно.

— Прилетели… — зло процедил Нордвик и выключил экран.

Донован подслеповато обернулся и почувствовал, что у него сильно затекла шея, а во рту пересохло, просто до задубения.

— Что? — хриплым голосом выдавил он из себя.

Ратмир Берзен сидел, крепко вцепившись в подлокотники кресла, и недобрым долгим взглядом смотрел на Донована. В этот момент его круглое добродушное лицо было страшным.

— Что там происходит? — медленно проговорил он.

По лицу Донована катились капли холодного пота. Если бы он знал!

— А ты еще не понял?! — зло повысил голос Нордвик. Он отвернулся и включил селектор.

— Внимание! — сказал он. — По всему кораблю объявляется особое положение! Вплоть до его отмены десантной группе, группе радиолокации и лазерного контроля находиться в готовности номер один. Далее: вывести крейсер на круговую экваториальную орбиту. Группе радиолокации и лазерного контроля обеспечить наблюдение…

Вот так, с горечью подумал Донован. Он уже не слышал, что там дальше говорил Нордвик. Прилетели… На сказочную, тихую, спокойную планету, где все хорошо, где все люди — как дети, где смеются, радуются, веселятся на всю катушку… Играют! И в какие только игры играют!.. Играли. Год назад. А сейчас, здесь, похоже, идет война. Странная какая-то война. Будто призраки воюют или невидимки… Да и не воюют, а так, развлекаются. Сидят себе по подвалам, да изредка постреливают… Да взрывают дома, какие вздумается…

— Ну, что будет делать? — спросил Нордвик, напряженно вглядываясь в Берзена. — Командуешь, теперь ты.

Берзен недобро сощурился.

— Согласно Положению КВВЦ о гуманоидных цивилизациях, разрешающих внутренний конфликт…

— Какой внутренний конфликт? — взорвался Нордвик. — Ты же помнишь все материалы о Сказочном Королевстве. О каком внутреннем конфликте может идти речь? Неужели ты на самом деле думаешь, что народец Сказочного Королевства за год прошел то, что человечество за тысячелетия?! Да ты пойми, что эта язва на планете — это наша язва, что это дело рук человеческих и мы просто обязаны вмешаться, чтобы убрать ее.

— И наделать еще больших глупостей, — спокойно проговорил Берзен. — Для вмешательства у нас нет полномочий.

— И поэтому ты предлагаешь сидеть сложа руки и спокойно наблюдать за всем этим?

— Нет, вздохнул Берзен. — Но прежде, чем что-либо предпринять, нам надо хотя бы провести разведку. Тем более, что на это мы имеем право.

Донован сидел съежившись, его страшно трясло. Лицо было серо-белым, как мраморное, а на нем застыли крупные капли пота.

Нордвик скрипнул зубами и отвернулся.

— Ну, что ж, — недовольно сказал он Берзену, — командуешь теперь ты…

Глава вторая

Это была дорога. Самая настоящая, точно земная биостеклопластная дорога. Чуть уже, чем магистральное шоссе. Она выползала из-за бархана, текла по песку серебряной лунной дорожкой и кончалась тут, чуть ли не в центре пустыни, зарывшись в песок.

Феликс осадил “богомола” и удивленно уставился на нее.

— Донован, — растерянно спросил он, — это что — их дороги? Они умеют их строить?

Донован зло глянул на него, но ничего не сказал. Рывком распахнул спектроглассовый фонарь “богомола” и выпрыгнул на шоссе.

Шоссе как шоссе, подумал он. Откуда ты здесь?

Шоссе звенело под каблуками настоящим земным биостеклопластом, и было заметно, как занесенные на него ветром песчинки медленно ползут к обочине. Он опустился на колени и разгреб руками песок на обочине. Край дороги был неровен и бугрист, местами в него, как в леденец, вкрапились полурасплавленные песчинки.

— Что там такое? — громко спросил Ратмир и тоже выпрыгнул из “богомола”.

— Да так… — Донован обернулся. — Собственно, ничего.

Он провел ладонью по краю дорожного полотна и засыпал его песком. Как рашпиль. Брак. А фактура-то земная…

Ратмир остановился рядом.

— Нашел что-то?

Донован покачал головой.

Ратмир потоптался, присматриваясь к полотну дороги, и снова спросил:

— Ты думаешь, Кирш?

— Ничего я не думаю! — огрызнулся Донован и резко поднялся с колен. Он отряхнул песок с брюк, затем вытер руки о куртку и посмотрел на Ратмира.

Задумчиво выпятив нижнюю толстую губу, Ратмир пытался ковырять носком ботинка биостеклопластную поверхность дороги. Донован раздраженно передернул плечами.

— У него было что-нибудь для ее постройки? — спросил Ратмир.

Донован отвернулся. Пошел бы ты со своими расспросами…

— Было, — буркнул он. — Все, что мы здесь сделали и что оставили — полностью изложено в нашем отчете Комиссии.

— Ах, да, Большой синтетизатор, — вспомнил Ратмир. — Я всегда удивлялся, почему у вас в экипировке очутился Большой синтетизатор — словно вы летели не обыкновенными исследователями, а колонистами или, по крайней мере, строителями курортных городков.

Он вздохнул и стукнул каблуком по дороге. Полотно дороги отрывисто звякнуло.

— Похожа на земную, не находишь?

У Донована перехватило горло. Он поднял глаза и посмотрел на дорогу. Расплавленный ручеек песка, вытекающий из-за бархана.

— Похожа… — он зябко повел плечами. Почему я не могу врать? Почему я не умею врать?! Не похожа она, в том-то все и дело! Она — земная… Донован провел рукой по лицу. А как бы мне хотелось уметь врать… Спокойно так, глядя в глаза, уверенно… врать улыбаясь, врать самозабвенно… веря самому себе. Своей лжи. Пожалуй, это самое главное — чтобы самому верить своей лжи! Ничего бы я не хотел так сильно, как то, чтобы все, что я вижу, что я чувствую, что предчувствую, оказалось самой обыкновенной ложью. Слышишь, Кирш, — самой обыкновенной ложью! Самой заурядной…

— Донован? — осторожно тронул его за плечо Ратмир.

— Что? — встрепенулся Малышев. — Да, сейчас поедем.

И он быстро зашагал к “богомолу”.

Ратмир проводил его взглядом, но ничего не сказал.

У самого борта “богомола” Донован остановился, пропуская Ратмира вперед, на его место, и оглянулся.

Пустыня. Серо-желтые барханы, песок, песок… До самого горизонта. А над песками зеленоватое небо с еле заметными нитевидными облаками и солнце. Жгучее, пылающее. И дорога. Сказочное Королевство, почему ты невесело? И ему вдруг вспомнился тот самый день, когда Айя дала ему прозвище.

В тот день он ушел на “попрыгунчике” в Пески брать пробы. Алеша тоже ушел куда-то, то ли в океан, то ли по побережью, и в Деревне остался один Кирш. Он, наверное, купался вместе с народцем в Лагуне и играл с ними в воде в мяч, потому что, когда Донован вернулся, все они тесным кругом лежали на песке и, затаив дыхание, слушали побасенки Кирша, а чуть в стороне сиротливо лежал мокрый, вывалянный в песке волейбольный мяч.

Донован вылез из “попрыгунчика”, но все были настолько увлечены рассказом Кирша, что его никто не заметил. Он очень удивился таким небывалым способностям Кирша к воспитанию детей, чего он за ним вообще-то не замечал, и, вместо приветствия, заулюлюкал на манер сустеков в Патагоны, собирающихся на ночное пиршество. На Земле, когда он еще работал в детском саду, на его воспитанников это обычно производило впечатление.

Все как по команде подняли головы, и тотчас из кучи тел выскочила золотистая фигурка Айи и со всех ног бросилась к нему. Она бежала ему навстречу, радостная и довольная, растрепанная, крича на все побережье:

— Ды-ы-ылда! Дылда приехал! — Затем, подпрыгнув, повисла у него на шее и, уткнувшись носом, в ухо, чуть задыхаясь от быстрого бега, выпалила: — Милый мой, хороший мой Дылда!

Донован остолбенел.

— Ведь ты Дылда, да? — она отстранилась и взъерошила ему волосы.

Донован ошарашенно посмотрел на Кирша. Тот, ехидно сощурившись, что-то весело насвистывал.

— Это он тебя научил? — кивнул Донован в сторону Кирша.

— Ага! Я спросила его, как будет по-земному “Самый добрый, самый умный, самый сильный и хороший, и красивый, самый длинный из людей”, и он сказал, что Дылда… А что — неправда?

Донован прищурился и представил, как Айя пробовала на язык предложенное Киршем слово, долго катала его на языке, прищелкивая… И как оно ей понравилось. Он улыбнулся:

— Правда.

Ратмир высунулся из “богомола” и посмотрел в пустыню. Туда, куда смотрел Донован. Ничего там не обнаружив, он осторожно окликнул Малышева.

— Да? — Донован очнулся. Затем тяжело вздохнул, передернул плечами и полез через борт.

— Поехали…

Феликс вывел “богомола” на дорогу, и сразу же по дну, как ножом по сковородке, завизжали растираемые в пыль песчинки. Он поморщился, приподнял машину над шоссе и пустил ее в нескольких сантиметрах над поверхностью.

Дорога, изгибаясь, шла вокруг бархана. Чувствовалось, что на этом участке ее биосиликетное квазиживое тело расслабилось, растеклось по песку, готовясь сократиться, сжаться и вползти на вершину бархана, пока песок не успел засыпать его. Далее дорога ныряла между двумя горбами и круто взбиралась на вершину следующего бархана. И, казалось, так до бесконечности. Было жарко и сухо. Необыкновенно сухо. И пустынно. Пески. Континент песков. Целая планета песков.

— Ну и сушь! — просипел Феликс. Только от вида крупнокристаллического песка, пропитанного солнцем, першило в горле и все время хотелось пить. Он поляризовал прозрачность фонаря “богомола”, чтобы не так резало глаза.

— Лично я никогда бы не назвал все это Сказочным Королевством. Разве что в сравнении с детской песочницей…

Он хотел еще что-то добавить, но тут “богомол” вылетел на бархан, и прямо перед ним выросла массивная ярко-оранжевая громада дорогозаливочного комбайна. “Богомол” прыгнул, перелетел через него, и Феликс сразу же затормозил. Все как по команде обернулись.

— Ну вот, — сказал Ратмир и посмотрел на Донована. — Кажется, мы теперь знаем, как делалось это шоссе.

Феликс вскочил и рывком распахнул фонарь.

Комбайн был новенький, можно сказать, с иголочки. Он стоял, половина на шоссе, носом в песке, и резал глаза люминофорной окраской. Ни царапинки, ни облупленки. А рядом, на обочине шоссе, в полусогнутом состоянии замерли два универсальных кибера. Руки у них странно скрючились на животах, головы опущены — как каменные бабы в Голодной степи.

Феликс выпрыгнул на шоссе, обошел комбайн вокруг, постучал по его цистерне и затем залез в кабину. Было слышно, как он там ворочается, чем-то звякает, чертыхается, очевидно, пытаясь завести. Комбайн не заводился.

Не заведется, тоскливо подумал Донован. Он вдруг почувствовал, что ему стало как-то все равно, какая-то пустота на душе. Апатия. А вокруг тишина, необычная, неземная, глухая… неживая какая-то, даже песок не шуршит, мертвая… Странно и одиноко. Стоит заглохший новенький комбайн, зарывшись носом в песок, стоят обесточенные киберы… Буднично, обыденно, заброшенно. И жутко.

Из кабины комбайна наконец выбрался Феликс.

— Черт… — он пнул машину ногой. — Не заводится. А цистерна, между прочим, полная. По самую завязку.

— Да? — отрешенно пожал плечами Донован. Он проследил глазами за Ратмиром, обошедшим комбайн и остановившимся у киберов, и отвернулся.

— Такое впечатление, — сказал Феликс, — будто комбайн только что заправили, вывели на дорогу и бросили.

— Донован, — позвал вдруг Ратмир. Он заинтересованно копался во внутренностях одного из киберов. — Подойди-ка, пожалуйста, сюда.

Донован оторвал взгляд от пустыни, вздохнул и, неторопливо выбравшись из “богомола”, пошел к Ратмиру.

Кибер был несерийный. Сразу видно, что это продукт местного производства, без заводского номера, пластхитин на нем шероховатый, не отполированный, и даже на глазок заметно, что он сделан наспех.

— Посмотри, — сказал Ратмир и с трудом отогнул клешню кибера от живота.

Донован вздрогнул. Даже так, подумал он, глядя на развороченный, с острыми оплавленными краями, вспоротый живот.

— Как ты думаешь, что бы это значило?

А ты не понимаешь, зло подумал Донован. Неужели ты такой дурак, что не понимаешь? Или ты просто хочешь меня позлить, показать, во что обошлась Сказочному Королевству наша беспечность?

Феликс протиснулся вперед, ощупал рваные края на корпусе кибера.

— Деструктором… — пробурчал он. Затем заглянул под кожух. — А сделано, между прочим, лишь бы как… Словно только для того, чтобы вспороть им животы.

Ратмир вскинул брови.

— По-твоему, это все бутафория? — быстро спросил он.

— Бутафория? — Феликс удивленно посмотрел на него. — Нет, почему же… Я вовсе так не думаю. Просто впечатление такое, будто их делали топором — тяп-ляп и готово.

Ратмир потер подбородок.

— Значит, по-твоему, они могли передвигаться?

— По-моему, они здесь работали.

— Да?

Донован сцепил зубы, чтобы не сорваться.

— Ладно, — проговорил Ратмир, — разберемся позже. А сейчас едем дальше.

Феликс двинул плечами. А в чем, собственно, разбираться?

— Поехали… — вздохнув, согласился Донован, и у него сразу же почему-то перехватило горло.

Они забрались в “богомол”, задвинули фонарь, и Ратмир заставил их заново проверить индивидуальную защиту. Все было нормально, комплекты новенькие, только что заряженные, и тогда Феликс снова поднял машину над дорогой, и они двинулись дальше.

Донован обернулся и проводил взглядом дорого-заливочный комбайн. Первая веха…

Не имеем мы права быть сейчас здесь, с тоской подумал он. Сюда нужно умных людей, которые смогли бы во всем разобраться, сделать что-то… Наконец, иметь право что-то сделать! А мы ведь всего-навсего обыкновенный патруль, со строго ограниченными полномочиями: забрать с планеты Кирша и на орбите дожидаться полномочной экспедиции КВВЦ. Да еще охранять планету от самовольных коммуникаторов…

Донован скрипнул зубами и вдруг почувствовал, что в кабине необычно тихо, и спины у Ратмира и Феликса напряженные, застывшие, настороженные… Он чуть приподнялся и через их головы увидел развалины.

В первом же квартале развалин, куда Феликс осторожно ввел “богомол”, их обстреляли, и Ратмир приказал остановиться. Стреляли откуда-то из-за обуглившихся остатков стен, гнилыми зубами торчавших на перекрестке, и пули с неестественным чмоканьем вонзались в силовую защиту и лепешками сползали на засыпанную гарью и обломками кирпича мостовую.

— Хорошо нас встречают, — нервно улыбнулся Ратмир. — Как вы считаете?

Феликс зябко передернул плечами.

Донован встал с кресла, выпрямился. В груди чувствовался неприятный холодок, он шумно вздохнул и, рванув на себя фонарь “богомола”, выпрыгнул на мостовую. Стрелять из-за угла сразу же перестали. Он оглянулся, посмотрел, как из “богомола”, настороженно осматриваясь, выбирается Ратмир, и сам гоже стал внимательно ощупывать взглядом окрестности.

На что же это похоже, подумал он. Ведь похоже на что-то. Ужасно похоже… Глубина улицы была непривычно светлой, затянутой белым спокойным туманом. Вокруг звенела тишина, неестественная какая-то для этого места, звенящая, как после побоища. И он понял, почему там, за перекрестком, так светло. Не было там просто ничего. Ни домов, ни улицы. Пустота. Даже ветерок не пахнет, не разметает звенящий туман. Тихо и покойно… Как на кладбище.

Краем глаза Донован вдруг заметил, что сбоку, на оплавленной стене, за насыпью из строительного хлама, зашевелилась кучка пестрого тряпья. Он резко обернулся, но уже ничего не увидел. И тут его. захлестнула злость. Ах, даже так! В кошки-мышки., в казаков-разбойников играемся! Он оглянулся на Ратмира, все еще топчущегося возле “богомола”, и ничего не сказав, стал быстро взбираться по насыпи, битого кирпича.

— Донован, ты куда?! — закричал Ратмир. — Стой!

Донован даже не обернулся. Он почувствовал, как За стеной кто-то снова зашевелился, рванулся к ней, одним махом перепрыгнул и вовремя успел поймать за шиворот всклокоченного, перемазанного сажей и грязью с головы до ног человечка.

— Пусти! — заверещал тот и, извернувшись, ударил Донована прикладом деструктора. — Я кому говорю, пусти!

— Это еще почему? — переведя дух, спросил Донован и, всмотревшись в закопченное гарью лицо, вдруг узнал человека. — Олли?

— Ну, пусти, — взмолился человечек. — Просят же тебя, как человека, пусти!

Донован вскипел.

— Это что еще за глупости?! — заорал он. — Что я тебе, мальчик, что ли? А ну, быстро отвечай, что у вас здесь творится? Где Кирш?!

— Ну, прошу тебя!.. — завизжал Олли и вдруг, резко вывернувшись, укусил его за руку.

Донован, больше от неожиданности, чем от боли, разжал руку, и Олли, вырвавшись на свободу, стремглав бросился к полуразрушенной гранитной лестнице, ведущей куда-то вниз, в подвал. И уже казалось, что он сейчас нырнет в темный провал подземелья и скроется с глаз… Но он не успел. Сбоку, из-за шлакоблочной кладки, встал золоченый от загара голый человечек с автоматом у бедра и прошил его очередью.

Донован окаменел. Во рту пересохло. А человечек быстро перепрыгнул через кладку, через еще шевелящегося Олли и исчез в проломе противоположной стены.

— Дурак, — сказал Олли и захныкал. — Ты, Дылда, дурак. В такую игру помешал играть…

Он согнулся и начал уже костенеющими пальцами вытаскивать пулю из рваной раны на животе.

Боже, простонал Донован. Ведь они же не чувствуют боли… Почти не чувствуют. Они даже не знают, что это такое!

Его замутило.

И в этот момент из-за стены появился запыхавшийся, красный Ратмир.

— У-ух! — облегченно выдохнул он, увидев Донована. Он опустился на обломок стены и вытер плат-Ком потное лицо.

— Я за тобой по всем развалинам гоняться не намерен, — сердито сказал он. — У меня не тот возраст, чтобы в жмурки играть. — Он прислонился спиной к стене и еще раз облегченно вздохнул. — Что тут было? Я слышал, стрелял кто-то…

Донован не слушал его. Так на что же все-таки вес это похоже? На войну все это похоже… На вторую мировую. Была у нас на корабле такая пленка. Он вспомнил кадры: беззвучно оседающие заводские трубы… наружу вываливается стена дома и из штукатурочной пыли выползает тонконосая гусеничная черепаха и начинает вздрагивать и сморкаться огнем… люди в шлемах бегут, пригибаясь, прячутся за обломками… падают. Старая была пленка, древняя. Молчаливая. По-своему мудрая.

— Так что тут произошло?

Донован глубоко вздохнул и тяжело, на трясущихся ногах, пошел прочь.

— Пошли, — сказал он Ратмиру. — Здесь все заняты… Очень заняты. Здесь нам никто ничего не скажет. Поехали в Деревню.

Ратмир хотел что-то сказать, но тут же осекся. Лицо у него вытянулось. До сих пор Донован закрывал своей фигурой вход в подвал, но сейчас, когда он отошел, Ратмир наконец увидел на пощербленных гранитных ступенях скорченный, окровавленный труп маленького человечка.

Донован пошатнулся, словно оступился, и обернулся.

— Что же это я… — он вдруг резко побледнел и, опустившись на груду мусора, стал усиленно растирать себе виски. Он представил себе, что где-то в этом отвратительном городе, вот так же, на исковерканных, припорошенных серой штукатуркой ступенях, лежит Айя.

— Ну, что же это я… — простонал он. — Прямо как последний подлец… Похоронить бы его надо… а?

Глава третья

Сверху Деревня выглядела большой голой песочной поляной в редколесье; хижины казались аккуратными стожками из тростника. По центральному проходу ветер заводил песочные юлы, и они мчались маленькими водоворотами от хижины к хижине, почти незаметными сверху полутенями. Деревня была пуста. Ветер давно замел все следы, насыпал песка на стены хижин, и его никто не убирал. Тростник местами разлезся, и хижины зияли черными прорехами.

Феликс медленно провел “богомола” над самыми крышами, чуть приподнял повыше, и завис над Деревней у самого центра.

— Пусто, — он посмотрел на Донована и сразу же отвел взгляд.

Донован сидел, скрючившись в кресле, глаза его лихорадочно блестели из-под козырька шлема, желваки перекатывались по скулам.

— Здесь сядем? — неуверенно предложил Феликс.

— Что? — просипел Донован и прокашлялся. Он вытянул ноги, расслабился. Одернул куртку. Стряхнул с колен несуществующие крошки.

— Сядем? Да-да, сядем, — у него было что-то с горлом. В гортани застрял хриплый горький ком. Он мотнул головой, пытаясь проглотить его. — Давай на том конце Деревни, — указал он рукой.

Феликс молча кивнул, развернул “богомола” и, проведя его на окраину Деревни, опустил на песок. Донован неподвижно застыл, только желваки по-прежнему дергались на его щеках.

— Выйдем? — предложил Ратмир.

Донован ничего не ответил. Он резко вскочил с кресла и, выпрыгнув из машины, зашагал к ближайшей хижине, оставляя на сухом сером песке бугристые воронки следов. В лобовое стекло “богомола” было видно, что шагает он грузно, как-то устало и цепочка следов выгибается и петляет.

Донован дошел до хижины и бессильно уцепился за косяк. Сердце бешено колотилось.

Айя, с болью подумал он. Где ты сейчас, Айя?

Хижину бросили. Не так давно — месяца два на-зад, — но запах жилья уже успел выветриться, стены обветшали, на циновках лежал ровный слой песка и пыли, со стоек свешивались обрывки гамаков. Веяло безлюдьем и запустением.

Донован потоптался на пороге, отвернулся и безжизненно поплелся назад. Километрах в пятнадцати на юго-восток что-то урчало, стрекотало, изредка бухало, и тогда над горизонтом среди бела дня мигала зарница. А сзади, в черном провале хижины, шепеляво насвистывал сквозняк и раскачивал огрызки веревок.

— Пусто, — надтреснутым голосом сказал Ратмир, и Феликс вздрогнул. — Впрочем, это можно было предугадать…

Феликс тяжело вздохнул и откинулся в кресле.

— Удивляюсь я ему… — задумчиво проговорил он. — Ведь он, кажется, любит эту Айю?

Ратмир только пожал плечами.

— Не понимаю я это, — продолжал Феликс. — Как можно полюбить существо, пусть внешне и похожее на человека, но биологически абсолютно отличное от него…

Ратмир удивленно вскинул брови.

— Ты считаешь… — он внезапно улыбнулся. — По-твоему, любовь можно характеризовать только как влечение противоположных полов?

Феликс поморщился.

— Грубо, но, наверное, где-то так.

— А куда же ты отнесешь любовь, допустим, к домашним животным? — саркастически улыбнулся Ратмир.

— Но ведь народец — не животные.

— Хорошо. А любовь к детям? Допустим, к своим детям любовь можно объяснить материнским или отцовским инстинктом. А к чужим?

Феликс неопределенно пожал плечами. Ратмир хотел что-то добавить, но, увидев, что Донован возвращается, промолчал.

Донован подошел к “богомолу”, сорвал шлем и бросил на сиденье. Лицо у него осунулось и потемнело, будто он успел загореть за несколько минут.

— Пошли купаться, — хрипло, ни на кого не глядя, сказал он и, не ожидая согласия, пошел сквозь рощу к Лагуне, на ходу расстегивая куртку.

Феликс встревоженно глянул на Ратмира.

— Иди тоже искупайся, — сказал Ратмир. — И заодно присмотри за ним. А я пока переговорю с Нордвиком.

— Хорошо, — кивнул Феликс. Он девитализировал “богомол”, спрыгнул на песок и зашагал вслед за Донованом.

Донован разбросал одежду по всей роще, с отвращением сдирая ее с себя и бросая на кусты, на песок, себе под ноги, вышел на пляж в одних плавках и вошел в воду. Вода в Лагуне была теплой, парной, вечерней. Не то. Сейчас бы холодную, ледяную., отрезвляющую, чтобы встряхнуться, промерзнуть до костей, заработать на всю катушку: взмах — гребок, взмах — гребок, голову под волну, — сбить дыхание, устать, безмерно физически устать… Нет, не получится так. Не хочется.

Донован остановился, лениво перевернулся на спину. Сзади, ужом скользя по воде, догонял Феликс. Он подплыл к Доновану поближе, довольно фыркнул, затем тоже перевернулся на спину и затих. Вода была туманно-зеркальной и почти неощутимой. Она легонько баюкала, усыпляла, чувствовалось, что она куда-то ненавязчиво тянет, уносит от берега, и это было приятно и противиться ей не хотелось.

Их снесло на песчаную косу. Донован почувствовал затылком дно, сперва не понял, что это так назойливо трет его по голове, удивился, затем перевернулся и встал на ноги. Вода была по колено. Над тихим гладким океаном за косой висел сиренево-зеленый мягкий закат, как свежая, еще мокрая акварель. А на песке, прямо перед Донованом, буквально в двух шагах от него, сидел спиной к нему, словно вырезанный из черной бумаги, человечек и строил вокруг себя песочный городок.

Донован вздрогнул. Сзади шумно забарахтался в воде Феликс, выскочил на берег и тоже от неожиданности застыл.

Человечек обернулся.

— Дылда? — удивился он. — Ты вернулся? Здравствуй. Я всегда знал, что ты вернешься. — Он отвернулся и снова принялся что-то сооружать из песка. — Иди сюда, — позвал он — помоги мне. У меня что-то не получается.

Донован проковылял к нему на подгибающихся ногах и упал на колени прямо на песчаные постройки.

— Ты что?! — вскочил человечек. — Не видишь, что ли? Ты…

— Обожди, — поймал его за руки Донован и усадил на песок.

Человечек весь дрожал от обиды и негодования.

— Извини, Райн, — сказал Донован. — Ну, извини. Сегодня сумасшедший день… — Его лицо вдруг стало жалким и плаксивым. — Где вы все? — просительно протянул он. — Куда, почему вы ушли из Деревни?

— А-а… — скривился человечек. — Все ушли в Войнуху играть. — Он махнул рукой в сторону развалин.

Феликс подошел ближе.

— Что он говорит? — спросил он.

Донован досадливо отмахнулся.

— Что это такое? Что у вас тут вообще творится?!..

— Войнуха? — удивился Райн. — Это игра такая. Только шумная и длинная очень… Мне она не понравилась и я ушел. — Он отвернулся и стал поправлять растоптанные домики. — Ее Кирш придумал, — сказал он.

Донован даже зажмурился. Кирш, подумал он. Все-таки это ты, Кирш. Что же ты тут натворил…

— А ты надолго вернулся? — спросил Райн, прихорашивая песочную пирамидку. — Мы вас ждали: и тебя, и Алешу… И Айя тебя ждала… — Он разгладил песок. — Скажи, что бы мне в центре соорудить?

Донован не слышал. Внутри все оледенело. В висках стучала кровь — ждала… Она его ждала! Горло перехватило стальным холодным обручем. Только почему — ждала? Почему — ждала, а не ждет?

— Что с ней? — прохрипел он.

— С кем? — Райн удивился. — С Айей? А ты разве не видел ее? Она в Деревне…

Донован обомлел. Он вскочил, засуетился, но сразу же сник, обмяк.

— Неправда, — с болью сказал он. — Неправда это. Зачем ты врешь, Райн?

— Вру? — обиделся Райн. — Я не вру…

— Ее нет в Деревне. Я был там — кампалла ее пуста. Давно пуста.

— А-а… Вот ты о чем, — Райн начал лепить песочную башню. — Она сейчас живет в кампалле Йио. Как вернулась из Города, так перебралась туда и живет.

Донован, словно не понимая, уставился на него.

— Ты… Это правда?!

— Правда? А почему нет?

Донован рванулся назад к Лагуне, прыгнул и, бешено, в пену, взбивая воду, поплыл к берегу. Феликс недоуменно посмотрел на Райна, затем вслед Доновану и, поминутно оглядываясь, тоже вошел в воду.

— Ну, вот, — сказал Райн. — Пришли, напакостили…

Он отвернулся и принялся поправлять разрушенный песочный городок.

Донован выбрался на берег. Сзади, где-то посередине Лагуны, безнадежно отстал Феликс, но он на него даже не оглянулся и побежал в Деревню. Быстрее, быстрее, подгонял он сам себя, не замечая, как ветки кустов хлещут его по голому телу. Остановился он только у кампаллы Йио. Перевел дух, вытер локтем лицо и, наконец, отважился заглянуть внутрь хижины.

В кампалле было чисто прибрано, тихо и уютно. Пахло морем и листьями тмитянного дерева. На потолке уже начинал светиться большой оранжевый светляк, а стены мерцали голубой искрой. Кампалла была жилой.

Донован свыкся с полумраком и увидел, что в углу, закуклившись в паутину гамака, как в кокон, чуть слышно посапывала Айя. Сплюх ты мой милый, по-детски умиленно подумал он и тихонько позвал:

— Айя… Айюшка!

Айя сладко чмокнула, потянулась и открыла глаза.

— Доновен, — удивилась она ему, как видению, и встала, закачалась в гамаке.

Он шагнул к ней.

— Дыл-да… — все еще не веря, прошептала Айя и кончиками пальцев коснулась его мокрой груди. Поверила.

— Дылда, — сказала она счастливо, — ты мне сегодня снился… — И она, обняв его за шею тоненькими прутиками своих рук, уткнулась носом в соленое плечо.

Милая ты моя, подумал Донован. Хорошая ты моя, золушка, принцесса с льняными волосами… Как я тебя нашел… Нет, как я тебя искал, боже, как я тебя искал… Чего я не передумал, как я за тебя боялся…

Она легонько оттолкнула его, отстранилась.

— Доновен, — сказала она по-своему, чуть искажая его имя. — Ну, здравствуй, Доновен. Как я по. тебе соскучилась… Ты купался в Лагуне, да? Мокрый весь…

Она провела ладонью по его щеке. Он снова привлек ее к себе и поцеловал в висок возле левого глаза.

— Здравствуй, Айя…

— И все? — лукаво спросила она. Он поцеловал ее в правый висок.

— И все? — Она сделала вид, что обиделась, надула губы. — А дырку?

— Что — дырку?

— В пузе! — звонко крикнула она, цыкнула сквозь зубы и неумело, по-детски, провертела пальцем ему живот.

— Ах ты, проказница! — он подхватил ее на руки и закружил по кампалле.

— Ой-ей! Бешеный, бешеный! — счастливо захлебывалась она смехом, а он кружил, кружил ее по кампалле, закрыв глаза и щекоча ее своей шевелюрой.

— Обожди, — вдруг задергала она его. — Остановись…

Донован остановился и открыл глаза. В дверях черным силуэтом стоял Ратмир. Донован смутился и опустил Айю на пол.

— Возьми одежду, — протянул Ратмир узел. — Разбросал по всему берегу.

Донован машинально взял узел.

— Это Ратмир, — сказал он Айе. — Познакомься.

— Он вместо Алеши?

— Нет, — усмехнулся Ратмир. — Я сам по себе. Не помешаю?

Айя удивленно посмотрела на него.

— Ты можешь говорить? — спросила она. — Доновен, как прилетел, так сразу не мог…

Ратмир пожал плечами и прошел в кампаллу.

— Можно я сяду?

— Пожалуйста…

Айя вдруг стала тихой какой-то, собранной, будто сразу подросла. Как будто она вообще когда-нибудь могла подрасти.

Ратмир осмотрелся. Сесть, собственно, было не на что. Пол был аккуратно застелен серыми квадратами циновок, и, хоть на нем и стояли пары две махоньких детских пуфиков, пушистых, как одуванчики, но уж настолько миниатюрных, что садиться на них было боязно, а сидеть и того более — неудобно. И тогда он сел просто на пол, на тонкий, как шагреневая кожа, коврик.

Спрашивать будешь, тоскливо подумал Донован. Неужели ты ничего не понял, тебе ничего не ясно? Впрочем, конечно, ничего…

Айя оглянулась на Донована, пододвинула ногой пуфик и села.

— Ты говорить пришел? — спросила она Ратмира. — Ведь видно, что не просто так, не играть, не сказки сказывать, а расспросить, узнать что-то. По делу. Да?

Ратмир пожевал губами, вздохнул.

— Да, — кивнул он. — Айя… — он запнулся и отвел глаза в сторону. — Нам нужна твоя помощь.

Айя от неожиданности смутилась, опустила голову, плечи непроизвольно передернулись.

— Что тут у вас происходит? — спросил Ратмир. — Откуда эти средневековые развалины, пулевое оружие, интеграторы, термические и лучевые бомбы — вся эта архаика, все эти отбросы, исчезнувшие на Земле два века назад? Кто вам все это дал, кто надоумил, кто научил? Кирш? Зачем вам все это, что вы не поделили, что вы этим самым приобрели?! Деревню бросили… Купол исчез куда-то…

Он глянул на Айю и осекся. По ее лицу было видно, что она ровным счетом ничего не понимает.

— Что он говорит? — недоуменно обернулась она к Доновану.

Донован молчал, судорожно сцепив зубы.

— Кирш, — выдохнул Ратмир. — Где Кирш?

— В Городе… — робко сказала Айя. — Кирш в Городе. Вы были там?

— Были, — сказал Ратмир и замолчал.

— Кирш там. Он в лабиринте под Куполом. Правда, Купол разрушили, когда началась Войнуха, но если вам очень нужно, я вас туда проведу…

— Н-да… — протянул Ратмир. Его передернуло. — Вы даже еще больше дети, чем я о вас думал…

И застыл.

Понял, подумал Донован. Наконец ты тоже понял.

Айя растерялась. Ей было непонятно, неясно, она не воспринимала эту чужую, тяжелую тревогу, не чувствовала ее, хотя она относилась прямо к ней, ко всем человечкам, ко всему Сказочному Королевству!

— Это игра, — тихо сказала она и растерянно повернулась к Доновану, ища поддержки.

Ратмир тяжело вздохнул.

Кирш, с болью подумал Донован. Он застонал от бессильной ярости, нахлынувшей на него, и опустился на пол. Будь ты проклят, Кирш!

Они поставили Купол километрах в пятнадцати на юго-восток от Деревни. Это был самый обыкновенный стандартный купол, которыми снабжают каждую исследовательскую группу для работы на безатмосферных планетоидах, но они его расширили и приспособили под информаторий. Затем переправили туда с корабля всю библиотеку и фильмотеку, в подвале установили большой синтезатор, сделали с его помощью массу псевдоэкспонатов, заставили ими все залы и комнаты, навели в них стереоэффекты, контуры псевдообоняния, псевдоосязания и псевдоприсутствия, и в Куполе ожил уголок Земли.

Восторг, с которым человечки осматривали Купол, превзошел все ожидания. В зале с экспозицией лесного озера они в мгновение ока разогнали всех ящериц и черепах, с диким гвалтом и ужасной “мала-кучей” переловили всех бабочек и жуков, хотя и были затем несколько ошарашены их таинственным исчезновением из своих накрепко зажатых кулачков. А Айе так понравились черепахи, что она, вцепившись в рукав Донована мертвой хваткой, долго канючила:

— Ну, Доновен, ну, пожалуйста, поймай мне черепашку… Я тебя очень прошу, поймай черепашку! Я хочу черепашку!.. — и не успокоилась до тех пор, пока Донован клятвенно не пообещал привезти ей с Земли настоящую живую черепаху, которая не исчезнет без следа из ее рук и которую нужно кормить такими же не исчезающими живыми мухами, червяками и жуками.

Айя долго с сомнением смотрела на воду озера, а затем спросила:

— А эти черепашки — хуже?

— В общем-то нет. Но эти черепашки живут только здесь, а ту, земную, ты сможешь взять даже к себе в кампаллу.

Айя с недоверием посмотрела на Донована, затем снова перевела взгляд на озеро.

— Да? А играть с ней можно будет?

Донован улыбнулся.

— Ну, конечно.

— Тогда я согласна, — неуверенно прошептала Айя, все с тем же сомнением глядя на воду.

В зале с псевдоокеанарием человечки вели себя несколько поспокойней. Возможно, потому, что с океаном они были знакомы, ведь они сами жили на берегу океана, а возможно, просто потому, что здесь не был установлен контур псевдоприсутствия и они не могли погладить осьминога или поиграть с акулами в пятнашки. Скорее всего, было верно второе, так как в зале с экспозицией саванны они устроили такой бедлам, что семейство львов, устроившееся неподалеку от них на лежбище, оглядываясь, ретировалось в кусты, а смешанное стадо зебр и антилоп гну, пасшихся здесь же, порывом ветра унеслось за линию горизонта.

А потом Кирш собрал всех человечков в просмотровом зале и стал их знакомить с историей человечества. Человечки смотрели на все, затаив дыхание и открыв рты. Особенно сильное впечатление на них производили военные баталии — тогда они начинали восторженно галдеть, топать ногами и стучать кулаками о подлокотники кресел. Возбуждение, которое человечки получили от этого зрелища, оказалось настолько сильным, что, когда они вечером вернулись в Деревню, они устроили грандиозную возню, подражая войнам всех времен и народов Земли, и в азарте даже завалили две или три кампаллы.

С пригорка, на котором Алеша, Кирш и Донован поставили палатку, была видна вся панорама этого “побоища”. Донован все порывался спуститься вниз, чтобы хоть как-то урезонить разбушевавшиеся страсти, но Кирш его удержал.

— Нечего тебе там делать, — сказал он. — Прекратить потасовку ты все равно не сможешь. Никто тебя не послушается. Да ничего страшного и не произойдет, разве что каждый обзаведется парой синяков. Садись!

Донован неуверенно опустился на песок. Он по-прежнему встревоженно поглядывал на Деревню. Подошел Алеша и тоже сел рядом.

— Н-да, — сказал он, глядя на Деревню. Затем обернулся к Киршу. — Это полностью твоя заслуга. Кстати, до сих пор не могу понять, зачем ты акцентировал внимание человечков именно на войнах? Боюсь, что у них о нас может сложиться несколько превратное впечатление. Будто на Земле только этим и занимаются.

— Я не заботился о впечатлениях.

— И напрасно. Наша первейшая задача — это произвести хорошее впечатление.

Кирш промолчал.

— А вы знаете, о чем я подумал, глядя на человечков во время сеанса? — спросил Донован. — Сейчас бы каждому из них по порции мороженого… А что, ребята, давайте завтра и в самом деле угостим их мороженым?

— И огромным кремовым тортом с орехами и трюфелями, — иронично поддержал Кирш. — На этой стороне Деревни мы насыплем им огромную кучу игрушек, на той — погремушек. А посередине воздвигнем пирамиду из халвы, мармелада и шоколада. Пусть резвятся и наслаждаются! — Он поморщился и с горечью добавил: — Тогда уж лучше сразу сбросить на это болото аннигиляционную бомбу локального действия…

Донован опешил.

— Зачем?

— О, святая душа! — взорвался Кирш. — Тебе бы только, чтобы все они были чистенькими и здоровенькими! Да кашу бы ели хорошо, да носы чтобы у всех были вытерты… А ты заметил, что они ничего больше не делают, как только спят, едят и резвятся? А тебе известно, что если цивилизация не движется вперед, топчется на месте и этим вполне довольна, то это все вместе называется одним словом — регресс? Что все Сказочное Королевство обречено на вы-ми-ра-ние?.. Молчишь? Не согласен? Тогда, может быть, ты мне объяснишь, почему на всей планете Деревня — единственная колония человечков?

— Тпр-р! Понес, поехал! — осадил его Алеша. — У тебя что… э-э… есть какая-то программа, ты что-то предлагаешь, чтобы изменить вот этот, как ты его называешь, регресс? Чтобы всколыхнуть это “болото?”

— Кажется, да. Во всяком случае, то, что они сегодня увидели, может оказаться именно тем фактором, который необходим народцу, чтобы всколыхнуть их застоявшееся бездумное существование и вывести его из тупика.

— Ты имеешь в виду — войны?

— Да.

Алеша присвистнул.

— Оригинально. Это что, раздать каждому человечку по ружьишку — и пуляйте друг в друга? Но ведь из твоих рассуждений и так выходит, что они вымирают!

— Зачем война? — не понял Донован.

— Обожди, — отмахнулся Кирш и снова повернулся к Алеше. — Тебя интересует, почему им нужна война? Да потому, что война — самый действенный двигатель прогресса! Как технического, так и социального. Именно войнам обязаны своим появлением капитализм, социализм…

Алеша вдруг рассмеялся.

— Не обижайся, — сказал он и похлопал Кирша по плечу, — но твои познания в этом вопросе весьма дремучи. Жаль, что сейчас не преподают азы политграмоты, поэтому я тебе советую обратиться к учебнику двадцатого века.

— Ты хочешь сказать, что война не является двигателем прогресса? — взъерошился Кирш.

— Является, ну и что? А мир не является? Вот уж сколько лет на Земле нет войн и, тем не менее, мы вроде бы не деградировали. Или ты думаешь иначе? А потом, откуда у тебя такая уверенность, что эта цивилизация дряхла, что она вымирает?

— Но ведь их ничего не интересует, кроме игр и забав!

— Детей тоже ничего не интересует, кроме игр.

— Но это не дети.

— Но это и не люди. У них своя логика, своя мораль, свои жизненные принципы… Ты знаешь их жизненные принципы?

Алеша приподнялся и, повернувшись лицом к Деревне, прислушался.

— Ну, вот и все, — улыбнувшись, сказал он. — Вот и все твои концепции о войне. Прислушайтесь!

Донован поднял голову. Со стороны моря тянул вечерний ветерок, неся с собой солоноватый запах морской воды и водорослей, и во всем этом как-то ощутимо чувствовалась тишина. Потом он понял — в Деревне прекратилась потасовка. Весь народец, наверное, устремился купаться, чтобы смыть с себя пот, пыль и грязь своей импровизированной битвы.

— Жизненные принципы, — пробурчал Кирш. — Вырождение — вот их жизненный принцип…

Алеша вытянулся на песке и вздохнул.

— Перестань, — сказал он. — Дай спокойно отдохнуть усталому человеку… В конце концов, это не наше дело. Вернемся на Землю, доложим куда следует, получим нахлобучку за то, что сами установили контакт, а затем уже дяди из КВВЦ разберутся во всем, в том числе и в жизненных принципах на Сказочном Королевстве, гораздо лучше нас с тобой. Да, кстати, о войнах. Давным-давно был принят закон, запрещающий пропаганду войны. Если не ошибаюсь, еще в двадцатом веке. И до сих пор по этой статье никто не привлекался. Не старайся меня уверить, что ты хочешь быть первым.

Некоторое время Кирш молчал.

— Ладно, — наконец сказал он и встал. — Пойду соберу хворост для костра.

Он ушел, и скоро из рощи послышался треск ломаемых сучьев.

Донован вздохнул, хотел лечь на уже остывший песок, как и Алеша, но вдруг насторожился. Из-за темнеющих силуэтов деревьев вынырнула чья-то тень и стала неслышно подкрадываться к ним.

— Айя, — негромко позвал он.

Она засмеялась, перестала прятаться и уже открыто подошла.

— Ты меня узнал? — спросила она и принялась выкручивать мокрые волосы. — А я так старалась… А почему вы не купаетесь? Вода такая хорошая!

Из темноты появился Кирш и вывалил перед ними охапку хвороста. Айя радостно запрыгала, захлопала в ладоши.

— Костерчик, костерчик! У нас, будет костер! — Она велела Киршу нагнуться и поцеловала его. — Какой ты молодец, Кирш!

Кирш хмыкнул и стал ломать хворост готовя его для костра.

Айя подскочила к Доновану сзади, обняла за шею мокрыми руками и прошептала в самое ухо:

— Знаешь, я ведь страшно люблю костры… — и исчезла в темноту, оставив на шее влажный след рук. Через минуту, когда Алеша уже начал раздувать огонь, щуря от дыма глаза, она вернулась, таща за собой по песку старую, видавшую виды гитару Кирша.

— Кирш, ты нам что-нибудь сыграешь, хорошо? Она протянула ему гитару. Кирш вытер руки и взял ее. Айя сразу же села на песок и, обхватив колени руками, приготовилась слушать.

Кирш усмехнулся и, легонько коснувшись Айиного носа пальцем, весело сказал:

— Расскажу я вам сейчас удивительный рассказ. Как у Айи на носу ели черти колбасу!

Айя прыснула.

— Другого места не нашли, — проворчал Донован.

Кирш промолчал. Он склонился над гитарой и начал ее настраивать. Костер слабо потрескивал, сипел сырыми ветками, стрелял искрами; запах дыма был знакомый и терпкий, как будто жгли обыкновенные земные сосновые ветки.

— Ну, и что же тебе сыграть? — спросил Кирш и начал легонько перебирать струны.

— Сыграй что-нибудь о Земле, хорошо, а? — несмело попросила Айя.

Кирш кивнул и задумался, по-прежнему перебирая струны. Алеша поворошил угли в костре и подбросил веток. Костер чуть присел, задымил, но сразу же оправился и взмахнул вверх. Айя сидела притихшая, завороженная, и только в ее огромных глазах отражались мерцающие языки пламени.

Кирш долго подбирал мелодию, наигрывая что-то грустное, и, наконец, тихонько начал…

Были уже густые сумерки. Ратмир ушел, и Айя вышла его проводить. В хижине было темно, оранжевый светляк почти угас, и только россыпь голубой искры все еще колюче пялилась со стен. Донован встал и, пригнувшись, вышел из хижины. Песок под ногами был холодным, остывшим, из пустыни дул слабый ветер и нес с собой жаркий кислый запах жженого железа. Душный запах, отвратительный запах, мерзкий запах… Запах смерти. Он отвернулся, растер виски обеими ладонями и сел на песок, прислонившись спиной к стене хижины.

Не надо об этом, подумал он. Отдохни, рассейся, не думай ни о чем. Он закрыл глаза и запрокинул голову.

Не ходите дети в Африку гулять, подумал Донован.

Он почувствовал, как рядом из темноты возникла Айя и прильнула к его плечу теплым, маленьким, участливым комочком. Это сразу как-то успокоило. Стало тепло и уютно. Покойно.

Милая моя, подумал он. Как хорошо, что ты рядом. Спасибо. Аня тихо пошевелилась, ласково провела пальцами по его щеке.

— Где ты сейчас? — еле слышно спросила она. Он помолчал.

— На берегу, — наконец сказал он. — Ночью… Море такое тихое-тихое и спокойное… И луна. И лунная дорожка широкая, яркая, почти не раздробленная…

— А я там есть?

— Да.

— Где я?

— Рядом.

Она замолчала, уткнулась носом в его плечо. Совсем недалеко, за рощей, спало море, из-за горизонта степенно выкатывалась луна и прокладывала в спокойной воде ровную золотую дорожку.

— Ты устал сегодня, — сказала она. — Пошли спать.

Он закивал головой и открыл глаза.

— Да. Пошли.

Ночь была тихая и светлая. В открытый проем хижины нахально заглядывала полная круглолицая луна, вырезав из циновок вытянутый золотистый овал. Донован лежал с открытыми глазами, никак не мог заснуть, и ему было хорошо видно, как со своего гамака в другом конце хижины тихонько встала Айя и на цыпочках, крадучись, подошла к нему. Сейчас, в темноте, когда не было видно ее странных глаз, полуприкрытых нижними веками, и трепещущих клапанов носа, ее фигура ничем не отличалась от фигуры земной девчонки.

— Ты спишь? — шепотом спросила она и подергала за сетку гамака.

— Нет.

Она перелезла через паутину нитей и забралась к нему в гамак.

— Расскажи что-нибудь, а? — попросила она, прильнув к нему. — Как тогда, помнишь? Сказочку-рассказочку…

Он погладил ее по голове. Сказочку… До них ли вам теперь…

— Я знаю, Доновен, я знаю, — говорила она уткнувшись носом ему в грудь, — ты сейчас думаешь, тебе сейчас плохо, и я нехорошо делаю, что прошу тебя… Но, Доновен, милый, хороший, Дылда…

Мне сейчас плохо, подумал он. Мне сейчас плохо? Это вам, вам всем сейчас плохо! Хотя вы все страшно веселы, жизнерадостны как никогда, но все это — бег белки в колесе. Вроде бы бежите — а на месте. Даже еще хуже.

Он вздохнул.

— Что тебе рассказать?

Она сильнее прижалась к нему, спрятала лицо на груди.

— Дылда, милый… Спасибо.

Он улыбнулся. Стало лучше, легче.

— О чем ты хочешь?

— О чем? — Она вскочила в гамаке на колени. — Обо всем! Всем, все-ом!!! — радостно закричала она.

Донован тихо рассмеялся.

— Знаешь, что? — спросила она.

— Что?

— Расскажи… — она задумалась. — Расскажи так, чтобы о нас, но и не о нас. О Других.

— Каких это — других?

— Ну… Других. Не понимаешь? — Она засмеялась. — Совсем не понимаешь?

Донован помотал головой.

— Ну, что ты, Дылда! Ну, это… Ну… — Она сама запуталась, но все же попыталась выбраться из этих Дебрей. — Ну, вот, как нашли вы нас, — растягивая слова начала объяснять она. — Ну… А то — Других. Понимаешь?

Донован кивнул.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал о человечках, живущих на других планетах?

Айя снова рассмеялась.

— Ну, вот, Дылда, ты же все понимаешь! Ты просто меня разыгрываешь! А может… А может, вас тоже нашли? — Она рассмеялась такой догадке и весело зашлепала ладошками по его груди. — А, Дылда, а? А вас тоже нашли! Нашли! Да? Да, Дылда, да?

Он поймал ее руки, прижал к себе.

— Не шлепай так, в соседней кампалле всех разбудишь.

Она смеялась.

— А там никого нет. Все ушли в Войнуху играть. — Она высвободила руку и нажала ему пальцем на нос. — Вот так!

На Войнуху… Снова все приблизилось, весь сегодняшний день. Он вздохнул и отпустил Айю.

— А Доновена нашли! Нашли! Дылду тоже нашли!

Она замолчала.

— Нет, — сказал он вяло, — никто нас не посещал. И мы никого больше не нашли.

— Никто? — спросила она.

Он помотал головой.

— И никого?

— Нет.

Она снова затихла. Затем спросила:

— А мы?

— Вы — первые.

Айя подумала.

— Тогда знаешь, что?

— Что?

— Ты все равно расскажи о Других. Ну, их, сейчас, не было, но ты расскажи о них, как на самом деле. Ну, словно они есть. Хорошо?

Донован улыбнулся, погладил ее по голове. Выдумщица…

— Хорошо?

Он кивнул, и тогда она села в гамаке, обхватила колени руками и, уткнув в них подбородок, приготовилась слушать.

Он подумал. Закинул руки за голову. Что же тебе рассказать?

— Ну?

И тогда он начал.

“Жили-были на далекой-далекой планете люди. Были они веселыми и дружными, ласковыми и добрыми. Они не знали ни зла, ли унижения; ни лжи, ни жадности; ни подлости, ни трусости. Планета не была сурова к ним, климат ее был мягким, земля плодородной. Люди были трудолюбивы и жили счастливо”.

Идиллия, подумал Донован. Боже мой, какую идиллию я нарисовал… Впрочем, там и на самом деле была идиллия.

“Но однажды на планету прилетел пришелец. Ему, как и полагается, как гостю, оказали высокие почести, устроили пир горой и поселили в лучшей, самой просторной хижине у резчика Аола. И он остался.

Ему все было интересно, он обо всем расспрашивал, везде совал свой нос. Когда Аол вырезал какую-нибудь фигуру, он спрашивал:

“Зачем ты это делаешь?”

“Мне нравится”, — отвечал резчик.

“А для кого ты ее делаешь? Тебе ее кто-то заказал?” — не унимался пришелец.

“Нет, мне ее никто не заказывал”, — отвечал резчик. “Тогда зачем ты ее делаешь?” — снова спрашивал пришелец. “Я делаю ее для себя, — отвечал резчик. — Для себя и для людей”.

“Как это?” — не понимал пришелец.

“Для себя, — разъяснил Аол, — потому, что мне это нравится. Для людей — если понравится и им. Тогда я отдам свою работу людям”.

“И ты что-нибудь за это получишь?” — спрашивал пришелец,

“Да”, — отвечал резчик.

“Что именно?” — спрашивал пришелец.

“Уважение и одобрение”, — отвечал резчик.

“Как это?” — снова не понимал пришелец.

“Уважение, — терпеливо объяснил Аол, — если моя работа им понравится и они ее оценят. Одобрение за то, что не бездельничал”.

Пришелец хмыкал и качал головой.

Когда Аол ловил рыбу или собирал плоды, он спрашивал:

“Зачем тебе так много?”

“Это для людей, — отвечал Аол. — Для людей и для себя”.

“Как это?” — не понимал пришелец.

“Я отдам все людям, — разъяснял Аол, — а себе оставлю лишь необходимое”.

Глядя на хижины в деревне, пришелец удивлялся:

“Почему у вас нет дворцов?”

“А зачем?” — спрашивал Аол.

“Чтобы жить лучше!” — восклицал пришелец.

“Мы живем хорошо”, — отвечал Аол.

Глядя на пустую площадь в центре деревни, пришелец удивлялся:

“Почему у вас нет памятников?”

“А зачем?” — спрашивал Аол.

“Чтобы увековечить память ваших выдающихся людей!” — восклицал пришелец.

“Память о людях должна всегда храниться в сердце”, — отвечал Аол.

“Но вы же так можете многих забыть!” — восклицал пришелец.

“Если они достойны — их не забудут”, — отвечал Аол.

— Это ты про нас, — задумчиво сказала Айя. Про нас и про Кирша…

Донована охватила тихая ярость. Не ей я это рассказываю, подумал он. — Это я им говорю. Это я дол-жем им всем рассказать, а не ей одной.

— Нет, — сказал он вслух, — это не про вас. Это сказка.

И продолжил.

И тогда пришелец, спросил:

“Ты знаешь, что такое власть?”

Аол удивленно поднял брови.

“А хочешь ее иметь?”

“Я не знаю, что это такое”, — отвечал Аол.

Пришелец загадочно улыбнулся.

“Я научу тебя, как ее добыть”, — предложил он.

И Аол согласился…

И тогда пришелец сказал Аолу:

“Видишь, идет Мона?”

“Да”, — отвечал Аол.

“Побей ее”, — сказал пришелец.

“Зачем?” — удивился Аол.

Пришелец снова загадочно улыбнулся.

“Ты побей — увидишь”.

Аол долго не решался, но пришелец все настаивал и настаивал, и тогда он как-то у ручья, все-таки отважился и толкнул ее. Она отодвинулась, уступая ему место. Тогда он хлопнул ее по щеке.

“Что тебе, Аол?” — удивленно спросила она.

И он ушел.

“Избей ее, — говорил пришелец. — Избей и возьми”.

“Она невеста Эло, — отвечал Аол, но на следующий день он-таки избил ее, а потом сделал своей женой.

Он издевался над своей женой, рвал волосы, избивал до кровавых синяков… И чувствовал при этом удовольствие.

Но пришелец сказал:

“Это еще не власть”.

И дал Аолу оружие.

“Убей Эло”, — сказал он.

И тогда Аол на мгновение проснулся.

“Вчера я отнял у него невесту”, — сказал он.

“Да, — сказал пришелец. — Это власть”

“Сегодня я хочу убить его самого”.

“Да, — сказал пришелец. — Это власть”.

“А завтра кто-нибудь захочет мою жену”.

“Нет, — сказал пришелец. — Ты не понял. Обожди”.

“А послезавтра кто-нибудь захочет убить меня”.

“Обожди, — сказал пришелец. — Ты не понял”.

“Ты болен”, — понял Аол.

“Обожди”, — сказал пришелец.

“Ты заразен”, — сказал Аол.

“Обожди”, — сказал пришелец.

“Ты заразил меня”, — сказал Аол.

“Обожди”, — сказал пришелец.

Но Аол убил его.

Затем он убил Мону — она знала, что такое рабство.

Затем он убил себя. Он знал, что такое ВЛАСТЬ.”

Айя сидела тихо-тихо, не шелохнувшись. Ее большие, огромные глаза светились в темноте.

— Страшно, — наконец сказала она. — Ты рассказал плохую, страшную сказку. Да и не сказку вовсе…

Она зябко передернула плечами и, вытянувшись, нырнула к нему на грудь. Тело у нее было холодное, просто закоченевшее.

— Я сама виновата, — прошептала она, прижимаясь тесней. — Тебе было плохо, а я все настаивала и настаивала… И ты взял и рассказал такую историю Страшную.

Страшную, согласился Донован. Бедный Аол. Он совсем не знал, ему даже невдомек было, что пришелец — это только разведчик, только первая ласточка чужого мира, и что к ним скоро нагрянет целая орава пришельцев со специально разработанной и хорошо отрепетированной методикой обучения цивилизаций с более низкой ступенью развития и начнет обучать аборигенов, как нужно жить, как порвать с этой рутиной, с этим топтанием цивилизации на месте, с этим бесконечным, бесполезным бегом по кругу, чтобы двинуться вперед, семимильными шагами к прогрессу… Беда только, что это будет чужой прогресс.

Айя успокоилась, согрелась.

— Ты мне не будешь больше рассказывать таких страшных историй? — попросила она. — Хорошо, обещаешь?

Донован сглотнул тугой ком слюны. Закрыл глаза.

— Обещаю, — наконец сказал он. — Тебе — нет.

Глава четвертая

Он проснулся резко и сразу, будто его кто-то толкнул. Утро было свежим и солнечным. Это Чувствовалось сквозь закрытые веки, но он не стал их Открывать — по ним бегали резвые солнечные блики. Он усмехнулся и представил, как Айя стоит на пороге хижины и зеркальцем пускает ему в глаза солнечных зайчиков, а сама, еле слышно шевеля губами, шепчет заклинание: “Вставай, лежебока!”

— Солнышко-солнышко, — сказал он и прикрыл глаза рукой, — доброе утро!

Айя радостно взвизгнула, вбежала в кампаллу и бросилась к нему на грудь.

— Вставай, ле-же-бо-ка! — восторженно завопила она и принялась его тормошить. Он снова притворился спящим. Тогда она попыталась вывалить его из гамака просто на пол, но он расслабился, сделался тяжелым и вовсе не собирался помогать ей в этой затее, и тогда она отстала.

— У-у, тяжелющий! — вздохнула она и снова взорвалась на высокой ноте: — А ну, вставай!

Он сладко причмокнул губами и приоткрыл один глаз. Она засмеялась.

— Солнышко высоко?

— Высоко, высоко!

Он открыл второй глаз.

— А море спокойно?

— Спокойно, спокойно! — А я небрит?

Она рассмеялась и протянула ему зеркальце.

— Ты как морская шушандра!

Он посмотрел и улыбнулся. Двухдневная щетина искрами вкрапилась в его лицо.

— Тогда вперед!

Он вывалился вместе с ней из гамака, стараясь не зашибить вскочил на ноги и, забросив ее за спину, галопом помчался к Лагуне.

— Ура-а! — звонко на всю Деревню закричала Айя и немилосердно замолотила пятками, пришпоривая своего скакуна.

Донован диким аллюром проскочил рощу, выбежал на берег, на всех парах влетел в воду, но здесь уже не удержался на ногах и они с хохотом и визгом, с тучей брызг, с шумом и плеском полетели в холодную гладь.

— Бр-р-р! Холодина! — отфыркиваясь, выдохнула Айя, окатила Донована водой из-под ладошки, засмеялась и нырнула от него в глубь Лагуны. Она вынырнула метрах в семи-восьми впереди, крикнула: — Дылда, догоняй! — и снова нырнула.

Донован уже хотел броситься ей вслед, но непроизвольно оглянулся и увидел, как по берегу, пыля песком и выбросив в стороны длинные суставчатые лапы, мчит “богомол”, а из кабины выглядывает Ратмир и машет ему рукой.

“Богомол” подкатил поближе, крутнулся на месте и стал, подтянув под себя лапы. Из кабины выпрыгнул Ратмир, тщательно выбритый и не менее тщательно причесанный, и, увязая в песке, зашагал к нему.

— С добрым утром, Донован, — поздоровался он, подходя, и остановился на самой кромке берега.

Донован кивнул, буркнул приветствие и начал выходить из воды.

— Нам пора, — сказал Ратмир, не глядя на Донована. — Позови Айю, она обещала показать на лабиринт.

Донован выбрел из воды и устало, разбито опустился на песок.

— А я, признаться… — Он скрипнул зубами и перевернулся ничком. — Забыл я обо всем, Ратмир.

Ратмир вздохнул и сел рядом с ним.

Вот и все, с болью подумал Донован. Где ты, мой солнечный зайчик?

Айя выскочила из воды и прямо так, мокрым холодным лягушонком, прыгнула ему на спину.

— Чего ты меня не догонял?

Донован обернулся, поднял ее на руки и встал. Через силу улыбнулся.

— Да так… Нам пора в Город.

— Ну, вот, — Айя насупилась и исподлобья посмотрела на Ратмира. — Будто мы среди дня не можем туда поехать…

— Надо, — сказал Донован и опустил ее па песок. — Понимаешь, надо. — Он вздохнул. — Сбегай, пожалуйста, принеси мне одежду.

Айя выскользнула у него из рук и медленно, всем своим видом выражая недовольство, направилась в Деревню. Она поминутно останавливалась, оглядывалась на Донована, в надежде, что, может быть, он все-таки махнет рукой на этот Город и позовет ее назад. Вид у нее было очень обиженный.

Иди, молча кивнул Донован и отвернулся.

Ратмир посмотрел на Донована, достал из кармана брюк тюбик депилата и аккуратно надрезал его.

— Возьми, побрейся, — сказал он, протягивая тюбик.

Донован молча взял тюбик и, глядя в воду себе под ноги, как в зеркало, снял с лица ржавую щетину. Обмыв лицо, он обернулся, чтобы отдать тюбик Ратмиру, но вместо него прямо перед собой увидел запыхавшуюся, раскрасневшуюся Айю. Ком одежды лежал тут же, на песке, а она стояла рядом, глубоко, с надрывом, дыша, и протягивала ему полотенце. Видно, пулей назад летела.

Он улыбнулся.

— Спасибо, кроха, — поблагодарил он и взял полотенце.

Айя расцвела.

— Только сперва меня, Дылда! — крикнула она громко и требовательно. — Сперва меня…

Донован усмехнулся. Обмотав полотенце вокруг шеи, чтобы не мешало, он схватил ее в охапку и с силой зашвырнул в Лагуну. Айя завизжала, задрыгала в воздухе ногами, плюхнулась в воду и сразу же, как ошпаренная, выскочила на берег. Донован поймал ее, укутал в полотенце, как в простыню, стал растирать, а у нее глаза от удовольствия стали масляными, превратились в щелочки, и она даже похрюкивала.

— А теперь, — сказал Донован и легонько шлепнул ее, — шагом марш в машину.

Айя отпрыгнула в сторону и обиженно стала пятиться к “богомолу”. Губы она нарочито надула, как две оладьи, но в глазах прыгали смешливые бесики.

— Бесстыдник ты, Дылда, — проговорила она. — Рад, что здоровый вымахал — знаешь, что сдачи не дам…

Она явно подзадоривала его, чтобы он сыграл с ней в догонялкой. Но Донован игры не принял. Он молча оделся и пошел к “богомолу”.

— Залезай, — приказал он Айе, и она беспрекословно подчинилась.

Подошел Ратмир.

— Ну, что, поехали? — спросил он.

— Поехали, — буркнул Донован и, пропустив Ратмира вперед, рывком забросил свое тело в кабину.

Феликс уже сидел в водительском кресле. Он обернулся, кивком головы поздоровался с Донованом.

— Шлем застегни, — подсказал он и тронул машину с места.

На этот раз они въехали в Город с северной окраины. Город начинался сразу, же, вырастая из песка дымными развалинами. Здесь, с краю, дома были более целыми, еще похожими на дома, с золоти песочным оттенком.

На одном из перекрестков Айя задергала Донована за рукав.

— Смотри, смотри! — указала она пальцем. — Чучело!

На втором этаже дома стоял застывший кибер. Руками он держал огромный блок стены с проемом окна. Видно, он хотел его поставить, но в это время для него прекратили подачу энергии.

Атлант, подумал Донован, и ему страшно захотелось увидеть Кирша и посмотреть ему в глаза.

Вход в лабиринт был загорожен гусеничным краулером, и если бы не Айя, то они навряд ли отыскали его Протиснувшись между краулером и стеной, они увидели огромную дыру, всю закопченную, из полуобвалившихся стен крючьями торчала арматура, а откуда-то с потолка сочился ручеек и, журча, убегал в темноту. Из провала тянуло промозглой сыростью, ржавым металлом и гнилой, мертвой биоэлектроникой.

Ратмир принюхался, поплямкал губами, словно пробуя воздух на вкус.

— Не нравится мне все это…

Айя передернула плечами.

— Он тут, — сказала она. — Только тут ходов много, запутаться можно и не просто так, а надолго. Кирш говорил, что неделю можно ходить-ходить, а может быть, даже и больше, и выхода не найти.

— Да, окопался, — проговорил Феликс, с интересом осматриваясь по сторонам, и прицокнул языком.

Ратмир бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.

— Ты знаешь, как его здесь найти? — спросил он Айю.

— Нет, — Айя помотала головой. — Он меня сюда не водил. Говорил, нельзя, я заплутаюсь, а он потом не найдет. Но это все враки, конечно, я бы нашла Дорогу назад, но он сюда вообще никого не водил.

— Жаль, — вздохнул Ратмир. Он повернулся лицом ко всем. — Значит, так, Феликс, останешься в машине. А ты с Донованом спустимся в лабиринт. Никаких действий до нашего возвращения не предпринимать.

— Хорошо, — недовольно буркнул Феликс и, протиснувшись между краулером и стеной, зашагал в сторону оставленного “богомола”.

Ратмир проводил его взглядом, затем кивнул Доновану.

— Идем.

И стал быстро спускаться в провал по каменному крошеву. На полдороге он остановился и глухо, как из бочки, сказал:

— Айю оставь. Ни к чему ей туда.

Донован посмотрел на Айю, улыбнулся и развел руками. Что поделаешь, нужно подчиняться. Он спустился вслед за Ратмиром и в конце провала оглянулся. Айя стояла боком к нему, черная фигурка на светлом пятне входа, и обиженно сколупывала со стены штукатурку. В лабиринт она не глядела.

Ничего, сказал про себя Донован. Ты не расстраивайся. Он сейчас на самом деле прав. Незачем тебе туда.

Ратмир тронул его за плечо.

— Здесь мы разделимся. Пойдешь прямо, а я — налево. Встреча здесь же, через два часа. Ты хорошо ориентируешься?

Донован пожал плечами.

— Если стены здесь не двигаются…

Ратмир сдержанно улыбнулся.

— Тогда — до встречи, — сказал он, кивнул головой и сразу же исчез за поворотом. Там он включил фонарь, и было видно, как по стенам, все удаляясь под гулкий звук шагов, бегают блеклые отблески.

— До встречи… — сказал ему вслед Донован, еще раз оглянулся на Айю и пошел в другую сторону.

Коридор, в который он свернул, был тускло освещен унылым грязно-красным светом, и от этого все вокруг казалось серым и угрюмым, как в туманную лунную ночь. Донован шел неторопливо, прислушиваясь, запоминая дорогу, но фонарь не включал. В лабиринте было сыро и затхло, во рту ощущался оскомный привкус ржавого железа и вообще весь этот полумрак, это запустение, шелушащиеся штукатуркой стены, кучи седого хлама, битый пластик и гнилая слизь, распластавшаяся коричневыми скользкими лужами по полу, источали тревогу и полную безысходность. Как тут можно жить? Кирш, до чего же нужно опуститься, чтобы тут жить? Ведь это нора, грязная, спущенная, захламленная нора, где могут жить лишь какие-то нечистоплотные твари, но не люди… Логово.

Донован остановился и прислушался. Где-то рядом, за стеной, кто-то еле слышно бормотал. Он всмотрелся в темноту, увидел вход в соседнее помещение и шагнул туда.

Комната, была маленькой, приблизительно три на четыре метра, относительно чистой и пустой. Лишь посреди нее сизой громадой возвышался громоздкий универсальный кибер, давно обесточенный, горел только зеленый огонек приемника, и он, голосом Кирша, монотонно декламировал какую-то белиберду, сильно нажимая на “р”. Донован нагнулся пониже, чтобы попытаться хоть что-нибудь расслышать.

— Крыльями кружа красиво, — зло и тихо сказал Кирш ему в самое ухо, — крыса кралась кромкой крыши. Крепче кремня кривошипы, кроя кропотливо кражу, кролика кредитовали…

Декламирование оборвалось и раздался глухой простуженный кашель. Больной кашель, плохой, буханье, можно сказать, а не кашель. И опять.

— …Крепко кроль кричал, креняся, крепость кропля кратно-красным…

Кирш, подумал Донован. Ты все пишешь стихи… Упражняешься… Он почувствовал, как ярость плотным давящим комком поднимается к самому горлу.

— …Крюк кривой кромсал круп кроля, кровью круто кровоточа…

Донован размахнулся и со всей силы ударил ребром ладони по зеленому огоньку на панели кибера. Что-то зазвенело, огонек погас, и воцарилась тишина. Кирш, что же ты здесь наделал… Донован посмотрел на ладонь. Из ссадины сочилась кровь. Он прислонился лбом к холодному пластхитину кибера и вдруг услышал, как за стеной пробубнил голос Кирша:

— …Кроткий крот, крепя крест кролю, крапивой крушенье красил…

Донован скрипнул зубами и пошел прочь от этого места.

Вслед ему неслось:

— …Крякча крысе кровожадной крах кромешный…

Замолчи… Замолчи, замолчи! Донован сцепил кулаки и быстро, почти бегом, зашагал вперед.

Он шел напрямик, не разбирая дороги, через анфилады комнат, через завалы протухшей бумаги, гнилого тряпья, ржавого железа, битого стекла, развороченных, смятых, словно они побывали под прессом, каких-то приборов и механизмов, назначение которых сейчас невозможно было определить — какая-то дикая смесь контуров псевдоприсутствия, частей роботов, биоэлектронного оборудования, транспортных средств, пересыпанная мелкими деталями и залитая разложившейся слизью биоэлектронного наполнителя. Он не помнил, сколько времени так шел, не останавливаясь, не обращая ни на что внимания, уже притупилось в памяти, куда он шел и что здесь искал… И тут перед ним Открылся относительно хорошо освещенный зал, широкий, но с низким потолком, закопченным, покрытым каплями воды. Он остановился.

Это был генеральный зал. А посередине него, у пульта синтетизатора, спиной к нему на косоногом стуле в грязном, пятнами, как маскировочном, жеваном комбинезоне, скорчившись, сидел Кирш.

Вот и встретились, почему-то совершенно спокойно подумал Донован. Кирш чуть заметно покачивался, словно был вдребезги пьян, и что-то монотонно бормотал. Вот как мы встретились… Донован смотрел ему в трясущийся затылок и чувствовал, что в нем снопа начинает закипать злость. К этому человеку. Неко1да его другу. Последнему подлецу.

— Кирш, — тихо окликнул он.

Жалобное нытье оборвалось. Кирш застыл. Мгновенье он сидел так, сцепившись в судорожный комок, затем резко вскочил. Стул полетел в сторону, загрохотал, и Донован увидел, что прямо на него, медленно разрастаясь, движется светящееся, перемигивающееся снежное облако.

Ах, ты!.. Ярость ударила в голову, и он прыгнул. Вперед, в сторону и к Киршу. Облако осталось сбоку и сзади, а прямо перед собой он увидел Кирша, небритого, сгорбленного, трясущегося и, не размахиваясь, ударил. Просто в лицо. Грязное, липкое от холодного пота, жирное, противно жирное… Все.

Он постоял немного над распростертым телом, отдышался, затем перешагнул через него и подобрал отлетевший в сторону арлет. Единственное оружие, против которого бессильно силовое поле защитного хаема… Донован вздохнул и переломил арлет пополам. Указатель заряда стоял ровно посередине шкалы. Где же ты его достал, Кирш? Ведь во всех синтезаторах на его производство наложено вето… Он поморщился. Пятки болели, будто их отбили бамбуковыми палками (это прыжок, подумал он), а левое плечо совсем не чувствовалось, занемело, покалывало. Зацепило-таки облако. Он положил арлет в карман и стал усиленно массировать плечо. Кто же мог ожидать от тебя такой прыти? Донован поднял кособокий стул и сел. Именно такой…

Кирш все еще неподвижно, не шевелясь, лежал на полу. Донован огляделся. Синтетизатор был разворочен, все рубильники, клавиши, кнопки выдраны из своих гнезд с корнем; ни одного целого стекла, ни одного целого экрана… Сбоку на панели виднелся желто-кристаллический потек кислоты, а на полу, на том месте, куда она стекала, вздувшиеся пузыри жженого бетона.

— Вставай, — сказал Донован. Кирш не шевелился.

Тогда Донован, кряхтя от боли, встал, приподнял Кирша под мышки и прислонил к стене. Голова Кирша свесилась. Донован поискал баллон с водой, нашел его под пультом синтетизатора и, открыв вентиль, начал выливать воду на голову Кирша.

— Я в сознании, — тихо сказал Кирш.

Вода все лилась. Кирш открыл глаза и поднял голову.

— Я в сознании, — громче сказал он, — и даже его не терял.

— Жаль, — вздохнул Донован и бросил баллон рядом с ним на пол. — Для всех было бы лучше…

— Ты не галлюцинация? — спросил Кирш. — У меня в последнее время часто… — Он потрогал подбородок. — Впрочем, нет. Давно прилетели?

— Давно… — Донован протащился назад к стулу и сел. — Вчера.

— А-а…

Они помолчали.

— Ну, здравствуй, Кирш.

— Здравствуй, Донован. Айю видел?

Донован молча кивнул. Что же тебя спросить, мучительно думал он. Что? Столько было вопросов… Его начал бить озноб.

— Давно… все это началось?

Кирш судорожно вздохнул.

— Давно… Не помню. Сейчас что — день?

— Убитых… Сколько убитых?

— Не-не знаю.

Снова воцарилось молчание.

— Понимаешь, — сказал Кирш, — я думал, ну, будут убитые, без этого ведь нельзя, но потом кто-то кого-то возьмет в плен, кто-то победит… Появятся вожди, все прочее…

Скотина, подумал Донован. Мерзкий, самодовольный тип.

— Это ты Комиссии расскажешь, — процедил он. Кирш сник.

— Знаешь, я много думал. Я всегда был дилетантом. Раньше — как поэт, теперь — как вершитель чужих судеб…

— Я, я, я! — взорвался Донован. — Все я! Устроил человеческую бойню, а теперь думаешь только о себе! Зачем ты это сделал? Заруби на носу: если теория не гуманна — она абсурдна! А фанфаронить, видите ли, он дилетант, будешь перед девочками, а не передо мной!

Кирш отвел глаза в сторону.

— Читайте еженедельник Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций, — пробормотал он.

Донован внимательно посмотрел на него.

— Ты пьян?

— Нет. Нечем… А хорошо бы. И гитару… Побренчать, как ты говоришь. — Он помолчал немного, затем тихонько продекламировал: — “В Лизни мужчинам не мало дано: богом — женщина, чертом — вино. Но женщин желанней, хмельней вина, есть для мужчин — война”. — Он посмотрел на Донована. — Нет, это не я. Это Киплинг.

— Бренчал бы где-нибудь в другом месте, а сюда бы не лез, — зло сказал Донован. — Вершитель судеб, черт тебя побери!

Кирш устало прикрыл глаза.

— Ты знаешь, у меня даже как-то было желание покончить с собой, — сказал он спокойно. — Убей фашизм в себе самом… — Он усмехнулся. — Хорошо звучит, а? В себе самом…

По лицу Донована заходили желваки.

— Для этого ты и нацепил на голову шлем защиту? Не смеши. Мы с тобой не на театральном сеансе.

— В том-то все и дело, — вздохнул Кирш. — Мне порой кажется, что все это сон. Кошмарный сон. Хорошо бы проснуться…

Они снова замолчали. Донован почувствовал, как в кармане запищала рация и вытащил ее.

— Донован! Донован! — звал Ратмир. — Вы нашли Кирша? Где вы? Тут кибер, я через него слышу, как вы разговариваете!

Донован встал, подошел к пульту и отключил передатчик.

— Это кто? — безразлично спросил Кирш. — Начальник экспедиции?

Донован не ответил.

— Понаехало шишек, руководителей, начальников… — Кирш вздохнул. — Ничего, разберутся. — Он вытер мокрый лоб, чтобы вода не капала на глаза. — Понимаешь, — сказал он, — вся беда в том, что для них это просто игра. Ни больше и ни меньше.

Донован поднял с пола баллон, закрутил вентиль и поставил его у стенки синтетизатора.

— Благодетель человечества, — с тоской в голосе сказал он. — Ты приговорил этот мир к самоубийству я этого тебе еще мало. Хочется, чтобы все было красиво, с пафосом.

Краем уха он услышал за стеной зала какую-то неясную возню, быстрый топот босых детских ног и, прислушиваясь, замолчал. На мгновение в коридоре притаились, затем блеснула вспышка, кто-то захохотал, снова побежал, шлепая босиком по цементному полу, и в зал стремглав влетела Айя. Донован остолбенел.

— Ты что тут делаешь? Почему ты здесь, а не…

Он осекся. Вслед за Айей в зал ворвался человечек с интегратором наизготовку. Он остановился, словно ослепленный светом, а затем увидел Айю.

— Ага! — победно закричал он и нажал на спуск.

Донован рванулся наперерез, прыгнул к Айе и дернул ее за руку. Хлопнула неяркая оранжевая вспышка. На миг его окутал радужный туман, затем в шлеме щелкнуло реле, туман сразу же исчез, и Донован увидел, что лицо у человечка начало вытягиваться. Он растерянно опустил дуло интегратора. Где-то сзади, за спиной, заливисто расхохоталась Айя.

У Донована задергалась щека. Это хорошо, что у меня на голове шлем, подумал он. Я ведь как-то об этом и не подумал. Он шагнул вперед, схватился за дуло интегратора и, вырвав его из рук человечка, зашвырнул под синтетизатор.

— Вон! — заорал он, повернул человечка за плечи и дал пинка. — Мерзавец! Чтоб духу твоего здесь не было!

— Ты что? — возмутилась Айя. — Доновен, как ты мог? Ведь мы просто играли!

Донован на негнущихся ногах подошел к ней, осторожно потрогал ее волосы. Губы его дрожали.

— При чем тут он, — спокойно сказал Кирш. — Если уж кого по морде — так это меня.

Донован молча взял Айю на руки, перенес ее к стулу и посадил.

— Доновен, как же это ты? — тихо спросила она, глядя ему в глаза. — Что с тобой, тебе плохо, да?

Он снял с себя шлем, надел ей на голову и наглухо застегнул.

— Не снимай его, пока я не разрешу, — сказал он.

— Зачем? Это что — новая игра?

Донован вздрогнул.

— Нет. Но так надо.

— У-у, я тогда не хочу! — закапризничала Айя. — Он большой и болтается на голове.

— Ничего. Это ненадолго. До вечера. Айя недовольно поморщилась.

— Да… Ты на всех будешь так надевать? — саркастически усмехнулся Кирш.

Донован повернулся к нему. В глазах у него была откровенная, ничем не прикрытая ненависть. Он подошел к Киршу, взял его за ворот комбинезона и рывком поднял на ноги.

— Послушай-ка, ты… — сцепив зубы выдавил он и оттолкнул Кирша к стене. — Ты хоть понимаешь, что ты здесь натворил?

Кирш отвел глаза в сторону.

— Да, — сказал он. — Я научил их убивать.

— Кто, кто дал тебе на это право?!

Кирш передернул плечами.

— Риторический вопрос. Никто не может дать такого права.

Он впервые посмотрел прямо в глаза Доновану, и на его лице резко обозначились скулы.

— Да, я научил их убивать друг друга! — почти выкрикнул он. — Я рассказывал им о штыковой атаке, обучал окопной войне, партизанскому ведению боя… Я учил их закладывать мины, бросать гранаты, стрелять из противотанковых ружей, интеграторов, деструкторов.

В Доноване начала закипать ярость. Не отрывая взгляда от глаз Кирша, он нащупал в кармане арлет у вытащил его. Кирш все это видел, но, даже не пошевельнувшись, только чуть побледнев, продолжал говорить.

— … Я учил их хитрить, притворяться, пить воду из луж, пытать пленных, быть беспощадными…

(“Ты болен”, — сказал Аол).

… Я учил их ненависти, скрытности, подозрению…

(“Ты заразен”, — сказал Аол.)

…Я приподнес им все это, всю грязь человеческую — в виде аппетитного заманчивого торта, и они съели “го, не заметив, что отравились…

(“Ты заразил меня”, — сказал Аол.)

…А затем я построил им этот город и сказал — вот вам место для игры. Воюйте.

— Все, — оборвал его Донован. — Я думаю, ты все сказал.

Он закрыл арлет. Кирш замолчал и, не отрываясь, смотрел на него. Тогда Донован медленно, как на Дуэли, поднял арлет до уровня глаз и нажал на спуск. Кирш вздрогнул, но даже не сделал попытки отойти в сторону. Он так и остался, прислонившись к стене, Ждать медленно ползущее к нему, переливающееся, Как снег искрами, смертоносное облако.

“Ну, уйди же, уйди!” — кричало, разрывалось на Части сердце Донована. Но Кирш так и не ушел. Облако достигло его, впиталось в тело, и только на комбинезоне остались перемигивающиеся искорки. Губы его конвульсивно дернулись, видно, он хотел что-то сказать, но уже ничего не смог и только улыбнулся, Устало и вымученно. Затем лицо его начало стекленеть, будто покрываясь глазурью.

Ведь ты все врал, подумал Донован и мешком опустился на пол. Ты ведь все врал! Специально, цинично, боже мой, до какой степени цинично!.. Чтобы я смог нажать на спуск.

Постепенно, становясь прозрачным, Кирш стал медленно исчезать.

— Дылда! — возбужденно закричала Айя. — Это что, новая игра? — Она вскочила со стула и радостно захлопала в ладоши. — Как красиво, Донован! Я тоже так хочу!

Донована затрясло.

И тут в зал вбежал Ратмир. Он увидел Донована, Айю и, тяжело дыша, остановился.

— Ох! — облегченно вздохнул он, огляделся, нашел глазами стул и тяжело опустился на него. — Я уже думал, у вас что-то стряслось. То было слышно, а то вдруг раз — и как вводу… — Он еще раз обвел глазами зал, посмотрел на сидящего на полу Донована, и его охватило смутное беспокойство.

— А где Кирш? — встревоженно спросил он.

Айя рассмеялась:

— Он спрятался. Они с Доновеном играли, и Доновен его спрятал!

Донован неподвижно сидел на цементном полу и вокруг него разводами стояла сизая вода. Ратмир медленно, с тяжелым предчувствием, встал и подошел к нему.

— Где Кирш? — спросил он.

Донован вздрогнул и выронил на пол арлет. Он со стуком ударился об пол, и по масляной воде пошли разводы.

— Нет его, — сипло сказал он.

Ратмир пошатнулся. Некоторое время он стоял так, с болью глядя на Донована, затем нагнулся и поднял арлет.

— Донован, — глухо, неумело, непривычно для самого себя сказал он, — я объявляю вас арестованным.

— Хорошо, — свистящим шепотом ответил Донован и встал.

Все вокруг словно изменилось, стало более рельефным, почти осязаемым. Он потрогал стену, где стоял Кирш, и она пылью начала осыпаться под его пальцами.

Так и нужно было, жестко подумал он. За всех человечков. В голове было необычно ясно и трезво. Только так. И совесть меня не будет мучить.

Глава пятая

Сквозь тревожную дрему Донован слышал, как за стеной кто-то монотонно и надоедливо бубнит. Не можешь ты ничего слышать, уверял он себя. Часа два назад, когда мы подъехали к куполу, поставленному еще вчера Ратмиром и Феликсом рядом с Деревней, Ратмир собственноручно запер тебя в отсеке на все межмолекулярные замки… Не можешь ты ничего слышать. Он очнулся от дремы, открыл глаза и стащил с себя шлем волновой психотерапии. Дверь в рубку была приоткрыта и оттуда слышался чей-то неторопливый обстоятельный разговор. Все-таки не галлюцинация, подумал он и прислушался. Похоже, что Ратмир докладывал на корабль о положении на Сказочном Королевстве.

Ратмир. …Дело в том, что законы развития нашего человеческого общества, тем более в том жестком виде, в котором их пытался приспособить здесь Кирш, неприменимы для Сказочного Королевства. Несмотря на внешнюю схожесть человечков с нами, физиология, психология и, естественно, вытекающая из этих факторов личная и общественная жизнь человечков в корне отличны от наших, что и составляет проблему несовместимости и неприменимости законов развития нашего общества по отношению к данной цивилизации.

Нордвик. В каком тогда плане вы расцениваете действия Кирша?

Ратмир. Я считаю, что его действия на Сказочном Королевстве следует расценивать так же, как расценивает человечество эксперименты фашистов, прививавших людям болезнетворные вирусы. Гадко, мерзко и дико. Все, что здесь пытался внедрить Кирш, похоже либо на откровенную дремучую глупость воинствующего фанатика, возомнившего себя неким новым миссионером-проповедником земной цивилизации, Действующим по иезуитскому принципу “цель оправдывает средства”, либо на откровенный циничный садизм. Что двигало им, предположить трудно. Возможно, желание таким жестким образом подстегнуть цивилизацию в своем развитии, но, не имея ни малейшего представления о ее социальной структуре, ее направленности, эта попытка была заранее обречена на провал. Поняв свою ошибку, он прекратил производство оружия, обесточил всех киберов, кроме некоторых, имеющих автономное питание, прекратил строительство домов, дорог… Короче, свернул всю свою программу. Это, конечно, при условии, что она у него была. Действия его носили сумбурный, нервный, я бы лаже сказал, психически надломленный характер, что, вероятно, связано с тем, что спровоцированная им война, или как ее здесь называют, — “войнуха”, с самого начала вышла из-под его контроля. Большего, чем все вышеперечисленное, он сделать не смог, это было не в его силах. Да, я думаю, и не в наших.

Нордвик (со вздохом). И откуда он выкопал такую дикую идею…

Ратмир. Откуда? Я тоже долго думал над этим вопросом и пришел к странному выводу. Из нашего воспитания. Вот уж двести лет, как человечество живет без войн, забыло, что это такое, что они собой представляют. Мы ничего не помним о них, да и не хотим вспоминать — неприятно вспоминать о темных пятнах на совести цивилизации. И поэтому, когда вот такой вот, “не отягощенный памятью войн” энтузиаст, как Кирш, сталкивается с отсталой, по его мнению, цивилизацией, и, в благодарном порыве своего дремучего невежества, хочет помочь ей в ее развитии, то может произойти все, что угодно… Что и произошло. Насколько я понял, Кирш в поисках такого катализатора, могущего послужить толчком в развитии цивилизации Сказочного Королевства, обратился за помощью к истории Земли и, просмотрев огромное количество материалов, имеющихся в информатории, пришел к неутешительному для нас и нашей системы воспитания и чудовищному по своей сути выводу, что войны являлись самым действенным двигателем прогресса человечества.

Нордвик. Вы предлагаете изменить нашу систему воспитания?

Ратмир (жестко). Я нахожусь здесь всего двое суток. И не могу делать столь скоропалительных выводов. Хватит с нас и одного такого — скорого на решения.

Нордвик (после некоторого молчания). Скажите Ратмир, какого вы мнения о войне. То есть, “войнухе?”

Ратмир. По своей сути — это игра. Веселая, если здесь уместно упоминание этого слова, многоходовая, где выигрывает сила, ловкость, хитрость, чутье, а проигравший ставит на кон свою жизнь. Человечков совсем не привлекает социальная или даже моральная проблема этого явления, как хотелось бы Киршу. Очевидно, это в какой-то степени связано с их физиологией, почти полным отсутствием нервно-болевых центров и окончаний, откуда следует совершенно безразличное, бесчувственное отношение к насильственной смерти.

Нордвик. Как вы думаете, можем ли мы если не прекратить “войнуху”, то хотя бы приостановить военные действия, заморозить, насколько это возможно?

Ратмир (вздохнув). Я думал над этим всю ночь и целый день. Но кроме такого убогого решения, как ловить их поодиночке, отбирать оружие и изолировать, у меня никаких других предложений нет.

Нордвик. Возможно, и не такого убогого… Слушайте, Ратмир, во время утреннего сеанса связи вы сообщили мне, что в Деревне находятся человечки. Насколько я понял, они не принимают никакого участия в военных действиях. Вы могли бы подробнее обрисовать причины, побудившие их остаться или вернуться в Деревню, а также определить возможность через них повлиять на судьбу всего народца?

Ратмир. Это исключено. Дело в том, что у каждого из оставшихся в Деревне свои, сугубо личные, причины, собственно и обусловившие раздел между ними и ушедшими в Город. Да и остались-то в Деревне всего двое — Айя и еще некто Райи. И то, Айя осталась в Деревне не по своей воле, а, как она сама говорила. Кирш ей строго-настрого запретил показываться в Городе, велел сидеть в Деревне и дожидаться Донована. Надо признаться, что это чувство товарищества более всего поразило меня в Кирше после всего увиденного здесь. Ну, а Райн… Тут причины более сложные и не совсем ясные. По его словам, эта игра, я имею в виду “войнуху”, ему просто не нравится. Но я подозреваю, что для него просто приближается окончание его жизненного цикла — смерть или переход в следующую стадию метаморфоза (или, как это там в докладе Лаобина?), — что выражается у него в стремлении к одиночеству, замкнутости, этаком несколько нетипичном для человечков отшельничестве.

Нордвик. Жаль Значит, и этот вариант отпадает. Кстати, Ратмир, объясните, пожалуйста, если, конечно, можете. Я не совсем понимаю — что у Донована с Айей?

Ратмир. Я думаю, любовь.

Нордвик. Простите?..

Ратмир. Не вы первый, кто задаст мне этот вопрос. Почему-то слово “любовь” в данном случае все склонны рассматривать в сексуальном аспекте, хотя физиология человечков вовсе не дает на это права…

Нордвик начал что-то тихо отвечать, но Донован уже не прислушивался. Вот и до нас с Айей добрались, подумал он. Он отошел от двери и огляделся. Все двери отсека, которые два часа назад, старательно пыхтя, запирал Ратмир, были приоткрыты. Вот как, подумал он. Добрый гений, добрый дух. Он вышел в коридор и увидел, что входная дверь тоже приоткрыта…

В пустыне мел сухой южный ветер, поднимал тучи песка и бросал его в лицо. Он ступил на песок, сде-иал несколько шагов, затем оглянулся. Купол со стороны был похож на большую казахскую кибитку, еетер шатал приоткрытые двери и, словно детским совочком, швырял в тамбур горсти песка. Донован немного постоял, посмотрел, как ветер заносит его следы- быстро, размашисто, с бесшабашной лихостью.

Теперь в Город, подумал он. В Город, в Город… Делать что-то нужно, а не трепать языком. Он вздохнул Если бы только знать — что?

“Прощай”, — безмолвно сказал он куполу, отвернулся и пошел против ветра в сторону Города.

Вначале идти было тяжело, ноги глубоко увязали в песке, но затем он выбрался на так называемый человечками тырпчан (застывшую смесь выступившей на поверхность нефти с песком), голым асфальтовым хребтом выступавший из песка, и теперь только ветер, который парусом раздувал куртку, мешал его продвижению.

То, что ты ничего не можешь, ты должен забыть, говорил он себе. И не только должен просто забыть, но и должен что-то делать. Что именно? Во-первых, немедленно вывести Айю из Города. Во-вторых… Во-вторых, сесть и хорошенько подумать. Хорошо подумать, что же я здесь все-таки смогу сделать. Но сперва Айя… Он вздрогнул. Нет. Сейчас самое главное — чтобы не догнали. Спохватились как можно позже и не догнали, не вернули.

Он остановился и обернулся. Прошел он уже километра два, купол еще виднелся на горизонте ярко-зеленой букашкой среди вертикальных хвостов крутящегося песка. Хорошо, подумал он. Хорошо… И тут сердце его екнуло. Купол вдруг смялся и исчез. Не успел, значит, я все-таки… Он в надежде оглянулся. Спрятаться было негде. Он представил, как Ратмир с Феликсом в спешке собирают купол, укладывают его, задраивают фонарь “богомола” и устремляются — в погоню. Что-то долго, долго вы там собираетесь… Донован пристально, защищая рукой глаза от песка., всмотрелся в горизонт. Хоть бы полетели в сторону Деревни — может быть, он еще успел бы уйти в пески…

Песок все-таки сверлом пробил брешь в его ладони и разгневанными осами впился в глаза. Он зарычал от боли и, спрятав голову на груди, стал лохматым: краем куртки выуживать песок из-под век. Ну, и правильно. Так тебе, дураку, и надо. Нечего в пустыне таращиться, как баран на новые ворота… Он поднял слезящиеся, красные от рези глаза и увидел, как на горизонте медленно раскручивается черный смерч, а прямо над ним уползает в небо серебряная, мигающая сквозь песочные вихри точка десантного бота. От неожиданности он выпрямился, снова широко открыл глаза и ветер опять швырнул в них горсть песка.

Вот даже как, ошарашенно подумал Донован и опустился на песок. Из зажмуренных глаз по щекам катились слезы и застывали песочными сталактитами. Улетели. Совсем улетели. Как это там сказано в Положении КВВЦ — категорически запрещается некомпетентным лицам вмешиваться во внутренние дела внеземных цивилизаций?.. А эти самые компетентные лица прибудут только через два месяца… Но здесь уже ничего не будет. И никого. Ему вспомнились чуть, ли не настежь открытые двери купола. Какие вы все добрые — оставили меня, чтобы я мог спасти Айю. Добренькие. Да не для меня будьте вы добренькими. Будьте добрыми к Сказочному Королевству, не бросайте его так!

В Город он вошел уже под вечер. Защитного шлема на нем не было, он еще в лабиринте отдал “го Айе, и теперь приходилось остерегаться каждого угла. Глаза его опухли, он все время щурился, моргал и почти ничего не видел. Тем не менее его ни разу не обстреляли. Раза два где-то за остовами домов начиналась перестрелка, и он даже попался на глаза человечку, который, пригибаясь, пробирался по гряде из обломков крупноблочной стены с гнутыми прутьями арматуры, но человечек только скользнув взглядом по Доновану, как по пустому месту, и скрылся в густой тени развороченной подворотни. Похоже, что человечки просто считали не интересным играть с ним.

Испытательный полигон, подумал он и скрипнул зубами. Была у Кирша такая песня…

Донован с большим трудом разыскал вход в лабиринт. Улицы, по которой они утром проехали к лабиринту, уже не было; на месте перекрестка, где Айя заметила застывшего кибера, дымился горячий кратер и едко пахло пережженным железом. Донован обошел кратер стороной, прикрываясь от жара рукой и чувствуя, как шипят и трещат силицитовые подошвы. Только бы она не вздумала снять с головы шлем, только бы!.. Эта мысль болью пульсировала в голове и, чем ближе к лабиринту, тем сильнее.

— Айя! — закричал он еще у входа в лабиринт, но звук его голоса не раскатился эхом, а утонул, как в вате. — Айя, где ты? Это я, Донован, отзовись!

Он вбежал в зал, где стоял развороченный синтетизатор и где он оставил Айю, и, тяжело дыша, остановился.

— Айя…

Зал был пуст. Он растерянно огляделся.

— Ах, ты…

В нем закипела злость, и он изо всей силы пнул ногой стул. Стул отлетел, как картонный, ударился в стену и покатился по полу назад. Внутри словно что-то оборвалось, злость пропала и стало пусто. Бездонно пусто. Он постоял, тяжело вздохнул, безразличным взглядом обвел зал, поднял стул и сел. Зачем ты ушла отсюда, Айя1 В воспаленных глазах заплясали песчаными вихрями желтые круги, и Донован почувствовал, как боль начала толчками расходиться or глаз по всей голове. Он провел ладонью по лицу. Оно было иссечено, залеплено песком, волосы представляли собой спутанный, жесткий, как половая щетка, которой только что сметали песок с садовой дорожки, проволочный парик. Даже не отряхнув песок, он начал массировать виски, но это мало помогало. Боль ползла по телу, переливаясь вместе с кровью, затыкала уши сипящими тампонами, и он не услышал за своей спиной подозрительного шороха.

Он вздрогнул, ощутив опасность только за миг до того, как кто-то прыгнул ему на спину, вцепился в него, и они вместе полетели на пол. Донован быстро вывернулся и очутился сверху.

Под ним была Айя.

— Ты что, Дылда, — обиженно протянула она, распятая под его тяжестью на холодном цементном полу. — Пусти. Ты грубый и невоспитанный.

Он растерянно, даже, скорее, ошарашенно, встал, взял Айю на руки, и его вдруг затрясло, все тело забил холодный озноб.

— Айя… — все еще не веря себе, сказал он и провел ладонью по ее волосам. — Зачем ты ушла отсюда, Айя?

— А я не уходила. Просто, когда ты меня начал звать, я взяла и спряталась, а ты… Ты грубиян, Дылда! Хоть бы извинился!

Он облегченно вздохнул и уткнулся носом в ее волосы.

— Ну, извини меня…

— А вот теперь уже нет! — Она схватила его за ухо и стала таскать, как маленького ребенка. — Нет, нет и нет!

Донован легко, со смехом освободился, и вдруг улыбка сползла с его лица.

— А где шлем? — встревоженно спросил он.

Айя сконфуженно замялась, виновато посмотрела на него и отвела глаза.

— Я его потеряла…

Донован невесело усмехнулся.

— Эх, ты, маша-растеряша, манная каша… — Он погладил ее по голове и серьезно сказал: — Когда ты меня будешь слушаться…

— А я разве непослушная?

Донован покачал головой.

— Неправда, я хорошая…

— Да, ты хорошая, но непослушная. Но теперь ты меня будешь слушаться?

Айя утвердительно закивала головой.

— Мы договорились? Твердо? Ну, вот и хорошо. А теперь, пожалуйста, возьми свой ротик на замочек, а если тебе что-то нужно будет спросить, говори шепотом. Ладно?

— А я и так молчу!

— Тс-с! — Донован приложил палец к губам.

— А что ты будешь делать? — спросила Айя, послушно перейдя на шепот.

Он снова приложил палец к губам, и Айя притихла. Тогда он поудобнее усадил ее у себя на руках и, перешагнув через сизую лужу, понес ее прочь из лабиринта.

У самого выхода он остановился и опустил Айю на пол.

— Обожди меня здесь, — прошептал он, напряженно вглядываясь через насыпь из железобетонных обломков в сереющее пятно выхода.

Айя согласно кивнула.

— Только ты побыстрее, хорошо?

— Хорошо.

Донован вышел из лабиринта и, осторожно выглянув из-за загораживающего вход краулера, огляделся. Никого. Только ветер и песок. Но их он не слышал — для него в Городе была тишина. Прячась за броней машины, он внимательно осмотрел улицу… Тишина была подозрительной, нехорошей какой-то, ждущей чего-то, с подвохом… Злой. Он устало прислонился щекой к шероховатому, нагретому солнцем боку краулера и вздрогнул, будто сталь обожгла лицо. Краулер, неожиданно для себя овеществленно подумал он о машине. Он осторожно, чуть ли не ласково потрогал броню, погладил ее. Кто тебя сделал? Кирш? Разъезжал, наверное, на тебе по всему Городу и посматривал за строительством… Если только ты не бутафория, как почти все в этом Городе.

Донован тихонько, неслышно открыл дверцу и залез внутрь. Сердце радостно, учащенно забилось. Глазами он пробежал по приборной доске. Краулер был с иголочки, словно только что с конвейера, заправленный, хоть сейчас садись и поезжай. Так же осторожно Донован вылез из него и вернулся назад к Айе.

Айя сидела, поджидая его на куче какого-то тряпья и играла, как на струне, на пластметаллической щепке.

— Сяку, сяку, сяку. Высяку десяку. И сек-пересек, и семнадцать насек, — напевала она детскую считалочку. Увидев Донована, она воткнула щепку в тряпки и спросила: — Ну, что?

— Пойдем, — шепотом сказал он и, чтобы исключить лишние вопросы, приложил палец к губам.

Они забрались в краулер и притаились. Айя уселась рядом с ним на переднее сиденье и сидела не шелохнувшись, только восторженно водила головой, осматривая внутренности машины. Донован посмотрел на нее, затем глубоко, чтобы хоть немного успокоиться, вздохнул. Ну, милый, теперь только ты не подведи! Он положил руку на штурвал.

— Держись, — сказал он Айе и включил двигатель сразу на полную мощность.

Краулер, как потревоженный бык, взревел, крутнулся на одной гусенице и сорвался с места. Донован резко бросил его вправо, за угол здания, и как раз вовремя, потому что сзади блеснул разряд межмолекулярного деструктора, и экран заднего обзора навсегда замутился. Вот, значит, что я чувствовал, мельком подумал Донован и бросил машину через уже застекленевший кратер от термобомбы. В центре его еще что-то багрово булькало и разбрызгивалось, но краулер благополучно перепрыгнул через огненную трясину, подскочил на скользком крае кратера и рванулся дальше. Под гусеницами что-то с треском взорвалось, машину подбросило, развернуло, но Донован даже не подумал разворачивать ее назад, протаранил стену Дома и, разметая во все стороны обломки, выскочил на соседнюю улицу. Испытательный полигон, испытательный полигон, испытательный полигон…

На одном из перекрестков ему обыкновенным пулевым оружием разнесло и передний экран и он теперь управлял краулером почти вслепую. А Айя прыгала на сиденьи рядом и радостно визжала.

— Направо давай! Направо!!! Ура! Стенку в кусочки! А теперь налево! Да налево же, Дылда, ты что не слышишь?!

Они вырвались за Город, промчались по биостеклопластному шоссе метров двести, и тут в них все-таки попали. Сзади грохнул взрыв, пахнуло раскаленным железом, и краулер, браслетами расстилая по шоссе свои гусеницы, ткнулся носом в песок. Донован успел выставить в сторону Айи руку и, когда их тряхнуло, почувствовал, как ее нос ткнулся ему в локоть. Сзади на него что-то навалилось, до боли сжав ногу; он рывком выбил дверцу и, схватив в охапку Айю, вывалился с ней из машины.

Весь кузов краулера был разворочен и дымился. Пригибаясь, стараясь быть все время за полосой дыма, он, прихрамывая, побежал прочь.

— Пусти меня! Да опусти же ты меня в конце концов на землю! — канючила Айя, но он ее не слушал.

Когда он отбежал метров на сто, краулер дымно пыхнул и взорвался. Только тогда Донован, наконец, облегченно остановился, чтобы перевести дух, и опустил Айю на землю.

— Как хорошо все было! — сказала Айя. — Мы теперь так каждый день будем играть, да?

Донована перевернуло. Он поднял голову и посмотрел назад, на затянутый серой дымкой песчаного ветра Город.

— Нет, — хрипло сказал он и прокашлялся. — Мы пойдем в Деревню. И ты оттуда не отлучишься у меня ни на шаг!

— В Деревню… — Айя обиделась. — Не хочу я в Деревню. Сам, наверное, будешь сюда каждый день приходить.

— Я — это совсем другое дело.

— Ты всегда так… Ну, хоть посмотри, ветер-то какой! А нам идти… Может, на ночь лучше остаться в Городе, а завтра, когда ветер стихнет, и пойдем?

Только тут Донован заметил, что ветер стал еще сильнее и свирепей. Целый ураган-суховей. Он перевел взгляд на Айю и увидел, что у нее рассечен лоб и из ранки сочится кровь. Дрожащими пальцами он стер ее со лба.

— Нет, — твердо сказал он, — пойдем в Деревню.

Ночь была ветреная, как и весь сегодняшний день. Мокрый ветер с моря крутил по Деревне песок и огромными горстями разъяренно бросал ого на стены кампалл. Айя давно уснула, а Донован без сна, закинув руки за голову, неподвижно лежал в своем гамаке. Глаза все еще немного ныли, но уже тише, успокаиваясь.

Ушли, подумал он с тоской. Ушли и бросили. Пришли, посмотрели, что тут делается, и ушли. Будто так и надо. Будто иначе нельзя. Да люди ли вы?! Можно ли, увидев все это, только сочувственно повздыхать, развести руками и уйти? Даже не попытавшись хоть чем-то помочь?

Он прикрыл глаза и представил, как за пределами атмосферы в безвоздушном, пустом, без единого звука, без этого воющего ветра и колючего песка в лицо, пространстве в полном соответствии с Положением КВВЦ тает патрульный корабль. Его корабль. Он зажмурился. Один. На тысячи парсеков…

Айя зашевелилась в своем гамаке и сквозь сон зачмокала губами.

— М-м… м-м… Дылда… м-м…

Донован встрепенулся.

— Что? — осторожно спросил он, но в ответ услышал только успокаивающееся детское посапывание. Намаялась за день, подумал он. Устала.

Он снова лег. Нельзя мне сейчас отчаиваться. Нельзя. Знал, на что идешь. Впрочем, знал ли? Делать тут что-то нужно, чтобы прекратить эту бессмысленную бойню, а не сидеть, сложа руки, и ждать, пока через два месяца сюда прибудет экспедиция КВВЦ. Тогда уже будет поздно. Он вздохнул и потер пальцами виски. Голова болит… Есть вообще-то одна мысль: клин клином вышибать, игру — игрой. Только вот какой? Какая игра для детей увлекательней, ну пусть хоть на чуть-чуть притягательней, чем игра в войну? Он перебрал в голове все детские игры, которые ему приходилось разучивать с детьми в детском саду, но так ничего подходящего и не нашел. Был бы Цел Купол, можно было бы собрать народец и показывать им целыми днями Землю, чтобы хоть на время отвлечь их от войнухи… А так, ну что он один может сделать? Ни краулера, ни защитного шлема… Хотя, может быть, это все и к лучшему, что нет у тебя ни Краулера, ни защитного шлема. К ним нужно идти открыто, не прячась, с чистыми руками, открытой душой и добрыми помыслами.

Донован вздохнул. Именно с добрыми помыслами… А сейчас тебе нужно спать, подумал он. Выспись-ка получше. Утро вечера мудренее. Сегодня тебе все равно ни до чего толкового не додуматься.

И он закрыл глаза. Сперва перед глазами была темнота, почти такая же, как и в кампалле, такая же черная, но в то же время какая-то ватная, застойная, не ограниченная тростниковыми стенами, беспредельная, как Вселенная. В ней не было ни кругов, разноцветных и наплывающих друг на друга, ни мерцающих точек — мозг Донована настолько устал, что не проецировал на темноту уже ничего. Но затем темноту все-таки заволокло серым туманом, и из него выступило лицо Кирша.

Кирш уже давно ждал его. Очень давно…

“Зачем ты меня ждешь? — спросил Донован. — Зачем ты вообще пришел?”

Кирш молчал. Глаза его смотрели пусто, с безграничной усталостью. Как тогда.

“Ни к чему тебе было приходить. Я не звал тебя”.

Кирш вздохнул.

“Поговорим?”

“О чем? О чем мне с собой говорить? О Войнухе? Наговорились…”

“О Войнухе”.

“Не хочу. С тобой — не хочу”.

Кирш снова вздохнул.

“Спасибо тебе, — сказал он. — За арлет. Сам бы я не смог”.

Донован застонал.

“А я смог?! А я, тебя спрашиваю, смог?! Уходи!”

Он замотал головой, открыл глаза, и Кирш пропал. Тяжело дыша, заворочался в гамаке, вытер со лба холодный нот. Вспомнилось: “…и совесть меня не будет мучить”. Он скрипнул зубами, Да, не будет.

Чтобы хоть как-то успокоиться, он начал про себя считать числа, сбился, еще раз начал считать и снова сбился. Нет, сказал он сам себе, это не поможет. Давай что-нибудь другое. Можно, конечно, стихи. Только чтобы они были отрывистые, резкие. Он вспомнил бешеную гонку по Городу и свистопляску в памяти киршевой песенки “Испытательный полигон”. Нет, подумал он, хватит с меня стихов.

Донован снова заворочался в гамаке и тут, сквозь завывание ветра и шелест песка за стенами кампаллы, услышал тоненький мышиный писк. Он приподнялся на локтях и прислушался. Пищало в кампалле. Тогда он протянул руку над собой, погладил светляк, и он загорелся блеклым оранжевым светом. Писк доносился из-под одежды, брошенной на один из пуфиков, словно какой-то зверек забрался в нее, запутался и не может теперь выбраться.

Донован вздохнул, вылез из гамака и приподнял одежду. Никого. Тогда он осторожно тряхнул, и тотчас кто-то тяжелый прошелестел по складкам куртки, прыгнул на пуфик и, мигая зеленым светящимся глазом, скатился на пол.

Донован остолбенел. На полу лежал карманный передатчик, пищал и подмигивал сигнальной лампочкой.

Кто это? Кто это может быть, ошеломленно подумал он. Он нагнулся, взял в руки передатчик и машинально утопил клавишу приема. Передатчик еще раз мигнул, и тотчас пространство кампаллы заполнила рубка корабля.

Прямо напротив Донована сидел Нордвик, взъерошенный, злой, с черным от бессоницы лицом и красными набухшими глазами.

— Наконец-то, — вздохнул он и привычным жестом потрогал свое изуродованное ухо. — Здравствуй, Донован. Уменьши изображение — батареи передатчика еще понадобятся.

Донован послушно покрутил ручку регулятора. Ярко освещенная рубка пропала, снова появились стены кампаллы, и только посередине, в своем кресле, остался сидеть Нордвик, фосфоресцирующий, как приведение- освещение в рубке было гораздо сильнее, чем в кампалле.

— Здравствуй, — протянул Донован. В голове назойливо вертелось: почему они не улетели? Почему? Что им еще надо?

— Почему вы еще не улетели? — спросил он и тут же понял. — А, забыли попрощаться! Врожденная вежливость и доброта… Ну, что ж, попутного вам ветра, как говаривали во времена парусного флота… — Он попытался как можно более язвительно усмехнуться и выдохнул: — В корму!

Нордвик недоуменно застыл, затем лицо его страшно передернулось, и он изо всей силы ударил кулаком по невидимому для Донована пульту.

— Мальчишка! — заорал он. — Ты что себе думаешь?! Один ты у нас такой — благородный и самоотверженный?! А остальные все — трусы и подонки?!

Донован потерял дар речи. Сперва он был просто оглушен акустическим ударом и хотел тоже взорваться, но тут до него начал доходить смысл сказанного.

— Ты еще в куклы игрался, — бросал ему в лицо Нордвик, — когда я в Сандалузе потерял всех — друзей, жену, детей!..

Он осекся, и лицо у него вдруг стало старым к дряблым, и стало видно, что память об этой катастрофе так и не зарубцевалась у него в душе, лишь стянув ее таким же безобразным шрамом, как и шею. Он прикрыл глаза, вздохнул и осторожно, как в первый раз, потрогал свой шрам.

— Да и не в том дело, потерял кто-то кого-то или нет, — тихо сказал он. — Просто я не знаю у себя на корабле человека, который бы смог сейчас отвернуться от Сказочного Королевства, уйти — и жить потом со спокойной совестью.

Донован почувствовал, как у него в груди начинает больно таять смерзшийся комок, глаза застилает пелена, все вокруг расплывается, и ему показалось, что он теряет сознание. На руки упало что-то теплое и маленькое, как бусинка, потом еще и еще и покатилось с рук на землю. И тогда он понял, что это просто слезы.

Нордвик посмотрел на Донована и замолчал. Он понимал его. Он понимал его с самого начала — еще когда эта троица: Алексей Рюмми, Кирш Алихари и Донован Малышев, обнаружив на Сказочном Королевстве цивилизацию, не смогли пересилить себя и покинуть планету. И он понимал его сейчас.

— Донован, — сказал Нордвик, — мы идем на посадку. К сожалению, там у нас внизу песчаная буря и мы ничего не можем различить. Будь добр, дай нам пеленг.

1972 г.

ЗАБИРКО Виталий Сергеевич.

Родился в 1951 году. Работает старшим научным сотрудником в НИИ. Публиковался в периодике, автор книги “Теплый снег” (на украинском языке). Живет в Донецке. Участник IX Всесоюзного совещания молодых писателей в 1989 г. в Москве.

Феликс Дымов

Эриния

Рассказ

Их назвали эриниями не в память о богинях мести, хотя что-то от овеществленного проклятия в них, несомненно, было. “Эриния” — вот все, что осталось от четырехстрочного описания, в котором греко-латинские “эритр”, “Арес” и “пирин” вместе означали “огненно-красный цветок Марса”. Насчет цветка ясности не было: некоторые ученые из чистого упрямства относили к флоре упругую камышинку с двумя узкими длинными листьями у пушистой головки; корни и обычный для растений фотосинтез затмевали для них сложные, характерные, скорее, для животных двигательные реакции. Новой сенсацией явилось открытие у марсианских переселенцев “телепатических” свойств: эринии оказались безошибочными индикаторами настроения…

Ралль обнаружил это случайно. В лаборатории было тихо и пусто. “Резвая Маня” с выключенными экранами дремала в углу. В линиях магнитного лабиринта путался механический мышонок Мими. Нетопырь Кеша с вживленной в мозг “сеткой Фауди” завис кверху ногами под потолком, уронив крылья и развесив уши. Последние дни Ралль не торопился Домой, в свою уютную миникомнату на Большой Пушкарской, где стены читают желания и воздух дрожит от еле сдерживаемого исполнительского зуда. Там его, помимо автоматики, не ждет никто. Л здесь, в лаборатории, можно по горячему следу проверить идею шефа о деформации коллектива сильной минус-эмоцией отдельной личности. Проверять такие вещи сподручнее, конечно, одному, в тиши, без этого самого коллектива…

Ралль честно отсидел под широким “маниным” шлемом, пока Янис, не любивший терять в дороге время, вставлял в очки детективную ленту, а Иечка под укоризненным Ритиным взглядом перекрашивала глаза из рабочего серого цвета в какой-то немыслимо-сиреневый. Еще минут пятнадцать Ралль ждал, пока шеф Ростислав Сергеевич стаскивал пушистый профессорский свитер и снова превращался в сокурсника Роську Соловьева. Зашнуровав гермески, Роська накачал пульсирующим газом многоцветный метровый мяч, сунулся под шлем:

— Постукаем?

В “маниных” недрах предупреждающе заурчало разрегулированное поле.

— Убери локаторы! — буркнул Ралль.

— Джеральд! Что за язык? — ужаснулась Маргарита, успевшая влезть в глухую даджболку. Продольные желтые полосы на ее литом теле натянулись так, что тронь — зазвенят. — Наждак жевал?

— Не я, “Маня”! — съязвил Ралль.

Ростик покрутил пальцем у виска. Не уточняя, к кому это относится, обнял вибрирующий мяч, И шагнул за окно.

Ралль понял, что больше сегодня не работать. Снял шлем. Раздвинул пошире стенные панели. Солнце ворвалось в лабораторию. Ослепленная “Маня” притушила экраны, будто зажмурилась. В ногу ткнулся мышонок Мими, пискнул, волчком закрутился на месте. “Маня” пожалела его, вернула в лабиринт.

Игра была в самом разгаре. Гуннар из соседней лаборатории рыбкой вилял между корпусами, закрывая от нападающих мяч. “Привет, Джеральд!” — успел крикнуть, пролетая мимо окна. И пропал из виду. Ростик свечой взмыл с газона, выбил мяч, головой послал в узкую щель ворот.

— Банка! — пропела Маргарита, накидываясь на шефа.

Обе команды облепили автора гола, в воздухе заклубилось нечто невообразимое, ощетинило перепутанные конечности. Желтые полосы на даджболках — цвета их лаборатории — едва не переплелись с серебряным пунктиром формы соперников.

И все же Ростик выскользнул, дрыгнув гермесками, спланировал под покров родных стен. Клубок тел распался. Демонстрируя повышенный уровень минус-эмоций, игроки через окно ринулись в лабораторию. Дружные сокурсники Роська и Ралль аккуратно принимали их здесь за руки, за ноги, встряхивали и выбрасывали обратно.

— Братцы! Наших бьют! — заорал Эдик Слуцкий. Оттеснил Гуннара. И ребром ладони ударил пульсирующий мяч в миг его полного сжатия.

Это был классный удар. Чемпионский. Мяч, завывая, вывинтился в зенит. И прянул оттуда в спину свесившегося наружу Ростика. Шеф оторопело перевалился через подоконник и, поворачиваясь с боку на бок, спикировал к земле. Над клумбой конвульсивно дернулся, почесал одной ногой другую. Возле недвижного тела застыла Маргарита. Команда рядом демонстрировала скорбь.

Ралль поморщился: что бы шеф ни выкинул, подчиненные рады стараться: подхватят, разовьют — идеальные отношения, примерный коллектив, отзывчивые сослуживцы…

Он не сразу заметил, что в желтом пластмассовом кубике с отпиленной гранью беспокоится гибкий кроваво-красный цветок с кисточками на концах листьев сгорбился, прикрыл пушистую головку — будто крошечный человечек, оглушенный болью. Внешне эринии не похожи на человека. Тем выразительнее в их передаче человеческие эмоции, низведенные до изначального, телесного смысла слова “отчаяние”. Так в диспропорциях детского рисунка по дыму над трубой проволочного домика узнаешь настроение хозяина. Так художник одной только экспрессией позы передает обнаженный страх…

Ралль горько рассмеялся: эриния всегда попадает в его настроение — чужое на Земле растеньице понимает людей лучше, чем они сами себя, чем друзья-психологи, для которых достаточный признак веселости — улыбка на устах. Ралль по инерции еще смеялся, но кожу на висках начинало стягивать, заломило скулы, пришла невнятная тоска.

Нетопырь Кешка завозился под потолком, сухо зашелестел крыльями. По полу лаборатории процокали коготки — “Резвая Маня” перестроила для Мими лабиринт.

— Тебе же не смешно, заинька!

Линкин голос, любимое Линкино словечко… Линка Умеет подойти беззвучно, буквально возникает из мыслей, когда Раллю это осязаемо нужно. Впрочем, видеть девушку хочется постоянно, он ее ждет всегда, ждет день и ночь, ждал всю жизнь, особенно последние два года, так что неожиданности в ее приходе нет. Зато и веры, что она на самом деле пришла, тоже нет. Однажды протянешь руку — и не ощутишь Линкиного тепла. Останется только голос — бесплотный, живой, без застенчивости и кокетства. И этот единственный на свете, живущий сам по себе Линкин голос повторит, как и сейчас:

— Тебе же не смешно, заинька!

Не оборачиваясь, Ралль усилием воли стер с лица закаменелую гримасу смеха, откинулся назад. Линка обеими руками прошлась по его волосам. Ладони у нее холодные. Длинные тонкие пальцы с вмятинкамн на подушечках тоже холодные и твердые от микроцарапин и от цезия — все контакт-посредники она монтирует сама.

— В тебе умер музыкант, — сказал Ралль каждому из ее пальцев.

Линка банальностей не терпит:

— Скорее карточный шулер, заинька… “Заиньками” Линка зовет всех подряд, и поначалу это на Ралля не действовало. А потом стало слишком поздно…

— Оттаял немножко? — Линка чуть отстранилась, заставила его покивать.

Он все еще не видит ее лица, но знает, что она улыбается. Ему нравится, когда она улыбается. Ей тоже нравится, улыбка делает Линку симпатичной: хитрые лучики бегут от уголков губ, тонкими складками очерчивают щеки, собираются в две ямки у крыльев носа. Лицо лукавое-лукавое, глаза — и так-то колдовские — превращаются в затягивающие бесовские болотца…

— Оттаял, оттаял, вижу. А то от твоих страданий Кешка чуть не заикал…

Эриния по-прежнему притягивала взгляд: подалась вперед, лист поперек стебля, кисточка еле-еле колышется — словно массирует сердце или что там у нее под алой корой… И такая безнадежность в облике! Самое ужасное — эриния не солгала: Линкин приход не дал облегчения. Но откуда все это известно “марсианам”?!

Нет, что же творится в мире, если с Линкой стало хуже, чем без нее? Ее, как и эринию, не обмануть. Надо притворяться, лавировать, уходить от разговора. Знакомая волна боли поднялась из-под сердца.

— Я звонила тебе. Но пси-Маргарита не иначе ревнует. “Вам же известно, девушка: психолога нельзя отвлекать от эксперимента. Эксперимент — пик исследования, нерв науки!”

— Роськины слова! — Ралль наконец обернулся, и две Линки — одна из его памяти, другая настоящая- слились. — Ну, а ты?

— Ах, ничего особенного! Ты же знаешь мой характер!

— Представляю! — Ралль фыркнул. — То-то у Маргариты до конца дня на меня запала хватило.

— Не понимаю, Джеральд, что ты в ней нашел? Ни лику, ни шику! — Линка соблазнительно обтянула краем юбки колени, присела на подоконник и так похоже передразнивала Маргариту, что Ралль выглянул, нет ли той поблизости: — Неловкая, угловатая, блестит и режется, как стекляшка. Фу!

— Ага, разоблачили? — Ралль привлек девушку за плечи, ткнулся лбом в теплые волосы. — Я каждый раз после встречи с тобой руки осматриваю: нет ли новых порезов…

— Ну, тебе грех жаловаться, заинька, ты мое счастливое исключение. Я только и делаю, что шипы втягиваю да острые грани от тебя отворачиваю, — Линка смешно выпятила задорный подбородок. И сразу же посерьезнела: — Ты хоть понимаешь, что мы любим друг друга?

— Ну, Линушка, не мы первые.

— А ты на других не смотри. Тоже мне любовь — на сотню умников нашего института и одного ребенка не приходится!

— Так ты решила сделать из меня Адама? Боюсь, не выйдет. И потом, солнышко, один перевоспитанный ничего не решает. — Он подул ей в волосы, потерся Щекой. Похоже, ссоры снова не избежать. Что-то они участились. Это уже не первая. Но не дай бог, если последняя! Хорошо бы и этой встрече окончиться не хуже предыдущих. От Линки можно ждать чего угодно. — В конце концов, Линушка, я отношусь к тебе Как все.

— А нравишься мне, между прочим, как раз тем, что не похож на всех. Не до конца похож… Хоть и боишься в этом признаться, стремишься за остальными, Ты больше мой, чем их…

— Опять ты за свое. Не надоест тебе самокопание…

— Я же не могу, как вы, поставить проблему любви в лаборатории. На бедном Кешке.

— Мы не занимаемся стандартными психическими реакциями.

— Жаль. Представляешь влюбленного нетопыря, а? Смешно. А главное — нестандартно!

Вот сейчас, сейчас, торопил развязку Ралль. Еще слово — другое, еще минута — две, и они уйдут друг от друга расходящимися амплитудами ссоры. Сейчас. Еще слово — и конец.

Однажды они уже сидели так, в тихом ресторанчике на Невском. Столик на двоих здесь понимали буквально: одно ребро столешницы вогнутое, другое выпуклое, третья неизбежная сторона завивалась улиткой, так что третьему за столом места не было. По залу бесшумно сновали приветливо-безразличные роботы-официанты в белоснежных рубашках и немнущихся брюках. Скрытые вентиляторы нагоняли из кухни синтетический шашлычный чад.

— Нравится тебе здесь? — спросила Линка.

— Несколько часов посвящать еде среди других жующих? Довольно унизительный возврат к природе.

— На людях веселее.

— Если не думать, куда девать руки.

— Твой шеф занял бы их раскуриванием трубки.

— Которая здесь, в общем, так же уместна, как этот искусственный дым: мясо жарят дистанционно, а чадят отдельно, для экзотики.

— Брюки на роботе тоже условность. Как и все его человскоподобие. Проще было построить тележку с манипуляторами.

— В Каунасе я заходил в охотничью корчму. Шкуры на стенах. Скобленные добела столы. Деревянные ложки…

— А по лавкам — “охотнички” в черных пиджаках и галстуках-бабочках, правда? Помню. Нелепо, хотя и красиво. Впрочем, насколько мне известно, шкуры там искусственные.

— Дожили! Возрождаем то, что давным-давно утратило смысл.

— А ты полагаешь, ваша ужасная рациональность всегда осмысленна?

— Что ты имеешь в виду?

— Например, хвост общего любимца лаборатории д^ими. Почти натуральный мышиный цвет из дымчатого стекловолокна. И нулевая полезность…

— Кстати, нам не подали меню. Позвать официанта?

— Весьма кстати. Но мы не торопимся.

Из вазы посреди стола показалась горстка сине-розовых, сморщенных, словно озябших, бутонов сирени и с мультипликационной быстротой распустилась на глазах — будто каждым соцветием выстреливали. Верх гостеприимства — возгонка букета персонально каждой паре. А подумаешь, как заряжают букет, как подстерегают момент, как лупят бедное растение токами или вспрыскивают химией… Все автоматизировано, поневоле коробит: мы ведь люди, не роботы!

Линка зарылась лицом в свежую влажную гроздь:

— В старину, говорят, цветок из пяти лепестков приносил счастье.

— Ну, при возгонке все цветы один в один отштампованы. Ты ведь знаешь…

— Лучше бы не знать. — Линка понюхала букет, сморщила носик и отодвинулась.

Ралль повел рукой по ребру столешницы. Линка повторила его движение на своей стороне. Руки встретились.

— Как хорошо, что, несмотря на прогресс, две линии по-прежнему пересекаются. — Линка вздохнула.

— Даже такие разные, — подхватил Ралль. — Моя сторона вогнутая — словно мир молча замыкается вокруг. Зато твоя выпуклая, открытая — ты ведь сама беспрерывно излучаешь!

— Раньше девушкам говорили: “Ты мое солнышко!” Нынче — “Ты беспрерывно излучаешь!” И все равно жить хочется, правда?

Ралль лихо крутнул, пальцем по извиву столешницы:

— Гиперболическая бесконечность. Похожая на ту взаимную разомкнутость, которая была до нашей Встречи и наступит после…

— Как ты умеешь все запутать и утопить в слова! Почему бы не сказать проще: “Давай расстанемся”? Не прибегая к иносказаниям?

— Я же совсем не об этом, я о третьей лишней стороне. Необходимое заставляет думать о сиюминутном, лишнее — о перспективе, замечаешь? Толчок новым мыслям…

— Меня иногда тошнит от вашей назойливой оригинальности. Ни словечка попросту, все с шарадой да с заумью… Оставьте хоть что-нибудь роботам: посмотри, куда вы их загнали! — Лина кивнула в сторону кухни.

Повинуясь ее кивку, приблизился официант, склонился с блокнотиком в руках.

— Нет-нет, мы уходим. Спасибо.

Лина шумно поднялась. Робот галантно отодвинул стул.

У него даже пальцы белеют от усилий, подумал Ралль. Может, неправда, что они — автоматы?

— Не провожай меня, — бросила Лина в сердцах.

В тот день он впервые почувствовал собственное сердце…

Из воспоминаний Ралль вынырнул так же неожиданно, как и окунулся в них. В уши впился противоестественно, вызывающе ровный Линкин голосок:

— …так искусно боролись против эгоизма, что проморгали незащищенность человека перед обществом. Раньше боялись вторжения в личность, подавления ее другой, более сильной. Естественной защитной реакцией каждого был собственный эгоизм. Теперь прятаться не от кого. Мы все нараспашку. И общество постепенно размывает личность…

Ралль не сразу включился и наудачу возразил:

— Психологи ничего подобного не замечают.

— А что вы вообще замечаете? Глобальные проблемы? Взгляни на своих бородатых коллег. Им все дано. И все дозволено. А им скучно, их ничто по-настоящему не волнует. Возрастом, понимаешь,’ не вышли…

Ралль обернулся. На краешке подоконника, свесив ноги на улицу, сидела розовая после игры Маргарита и независимо раскачивала гермесками.

— Лина! — предостерегающе произнес Ралль.

— Что “Лина”?! Боишься, услышат? Пусть слышат. Я при ком угодно повторю: вы невзрослеющие вундеркинды! Ума хватает, а куда применить — не придумали. Способности обогнали возможности. Вы даже на женщин смотрите с детской непосредстенностью. Как-то пришлось влепить пощечину твоему шефу, и он искренне удивился: почему ему не позволено то, что позволено тебе?

— Подумаешь, недотрога! — Маргарита дернула круглым плечом. — Уж и пошутить нельзя.

— Нам с младенчества вбивали в голову уважение к женщине, — не обратив на нес внимания, продолжала Линка. — Этакое благодушное абстрактное уважение к женщине вообще. Но я — то не вообще, я конкретная.

— При чем тут ты? — Ралль поежился. Медленная тоска знакомо заливала грудь.

— Вот именно. Тоже мне, предмет беспокойства — одно человеческое настроение! Да еще в свете наших достижений! — Лина говорила почти без выражения — на одной взвинченной, повышенной ноте.

Чтобы сменить тему, Ралль подошел к пульту, ткнул наугад клавишу “Развлечения”. “Резвая Маня” откашлялась и голосом Эдика Слуцкого продекламировала:

— Старинная народная задачка с логическими вариациями и промежуточным ответом. Внимание: Пэ и Ку сидели на суку. Пэ уехал за границу. Ку чихнул и лег в больницу. Кто остался на суку? Ку-ку!

Где-то что-то щелкнуло. “Маня” выдала первый вариант:

— Поскольку “Пэ” за границей, “Ку” в больнице, а кто-то все же кукует, следует предположить, что действие происходит в лесу. На опустевший сук уселась кукушка.

Голос Эдика с трудом перекрыл хохот:

— Браво, “Маня”! Другого от тебя и не ждали. Ваша очередь, “маэстры”!

— Абсолютно ясно: никто не остался. — Маргарита, зачем пилить сук…

— Не продолжай! — вскричал Янис. — На суку сидели трое: “Пэ”, “И”, “Ку”, верно? Значит, остался “И”.

— Милый друг, детективы определенно идут тебе на пользу. Совсем чуть-чуть не угадал.

— Повеселились? — загремел Ростик. — Сейчас я вас всех примирю. “Ку” остался. Ведь он только чихнул, а в больницу лег “И”. Примитивный вариант…

— Безупречная дедукция, шеф. Нет слов!

— Ку-ку, — завершила спор “Маня”.

Ралль надеялся, что Лина хотя бы улыбнется. Но она слушала равнодушно. А может, и не слушала.

— Эх, горе мое! — Лина отключила экран, положила руки Раллю на плечи, откинулась, долго смотрела ему в глаза. — Я считала психологов более чуткими: им бы первыми откликаться на беду. А у вас дурные задачки на уме.

— Да где ты беду выискала? — Ралль прижал щекой к плечу ее ладонь. Маленькую ладонь. Пахнущую цезием и апельсинами. — Вот жизнь, Линушка. Вот моя работа. И я делаю ее изо всех сил.

— А кому она нужна, такая работа? Присмотритесь к тем, для кого вы ее делаете. Не для себя же трудитесь, для них, понимаешь? Вокруг что ни человек, то аномалия. А вы их, знай, по линеечке ровняете. Усвойте наперед простенькую мысль: где опаздывают психологи, там уже психиатру делать нечего…

— Ну, это всерьез и надолго. — Маргарита соскользнула с подоконника и, как сидела нога на ногу, так, подражая шефу, и поплыла вниз.

Лина проводила ее глазами:

— Мы убили в человеке любопытство, цель, право на риск, на неиспользованное желание. — Она тряхнула головой. — И знаешь, чем? Изобилием. Да-да, не смейся, изобилием.

— Ты ошибаешься, Линушка. От изобилия еще никто не умирал.

— Пока нет. Но радость жить уже отравлена. Как-то личностей поубавилось.

— Наше общество…

— Оставь общество в покое. Мне четыре семестра читали социологию и шесть — историю.

— Все равно твои страхи беспочвенны. Мы…

Лина быстро прижала ему губы пальцем:

— У каждого явления два полюса. По-моему, мы, не подумав, шагнули к исполнению желаний. Всесилие рождает равнодушие. А равнодушие погубит Землю точно так же, как когда-то оно уже убило Марс.

— Еще один домысел. Много у тебя таких?

— Я жалею сейчас об изжитом эгоизме. Он бы еще мог спасти нас. По крайней мере, подхлестнул бы любопытство. От любопытства не так уж далеко до заинтересованности. А нам бы теперь любую цель, хоть самую мелкую, лишь бы каждому. Насаждайте, ребятки, разумный эгоизм. Рано мы его похоронили.

Линка наклонилась над пластмассовым кубиком, шепнула что-то, и эриния выпрямилась, успокоенно развернула листочки.

— Вот ты, Ралль: ты бы отдал свою рубашку первому встречному?

— Конечно. Шкаф изготовит мне еще дюжину на выбор.

— Элементарная расшифровка щедрости. Ты даже не заглянешь в лицо тому, кто к тебе обратится за помощью, правда?

— Ну, почему…

— Потому, что мы безразличны друг к другу в своей пылкой любви к обществу. Понимаешь? К обществу в целом. А тот, с рубашкой, по нашей железной логике, не может быть обижен при нашем справедливом строе. Плевать на аномалии. Главное, у него тоже есть где-то такой же шкаф.

— Странная ты сегодня.

— Еще бы. Ты не хочешь меня понять. И все не хотят, все отмахиваются. Дескать, истерика сентиментальной девицы!

Ну, о чем она говорит? Зачем? Лучше бы уж добрая, старая, не оставляющая следов ссора! Ралль ощущал этот нарастающий в ней день за днем страх. Но причины не находил…

— Ты хоть задаешь вопросы, выискиваешь странное… Так ведь не я, вы странные! Спроси вон у этих! — Лина кивнула за окно. — Думаешь, им очень весело? От скуки шалят. Боятся остаться наедине с собой. Играют в инфантильность, чтобы подольше не взрослеть. Ведь взрослеть — значит задумываться, взваливать на себя заботу и ответственность. А заботиться о ком-либо мы уже давно разучились.

— Послушай, да кто, наконец, тебя обидел?

— Ты. И Янис. И Ростик. И директор института, который не поленился сегодня вылезти из готовой тронуться “Пчелки”, чтоб только пожать мне руку. Он тоже считает меня ничьей. А ничья — все равно что общая. Так, мальчики?

Ралль вслед за Линкой обернулся. Обе команды даджболистов, ступая на цыпочках по воздуху в затылок друг другу, подкрадывались к окну. Ростик и Маргарита тащили впереди огромное, наспех вырезанное из картона сердце, пронзенное стрелой, с кровавой надписью: “Джеральд + Лина =!!!”

— Так! — смущенно и дружно гаркнули игроки.

— То-то же. — Лина бодро улыбнулась. — Ну-ка марш в лабораторию!

Радуясь прерванному разговору (а вдруг все же обойдется без ссоры?), Ралль молча наблюдал, как ребята проплывали над подоконником внутрь. Столов и стульев не хватило, обутые в гермески психологи рассредоточились вдоль стен от пола до потолка.

— Проведем наше совещание на высшем уровне, — прокомментировал событие Гуннар, вытягиваясь возле плафона и подложив локоть под щеку. Густая тень заслонила половину лаборатории.

— Выше некуда, — проворчал долговязый Эдик, умащиваясь по-турецки в воздухе над пультом “Резвой Мани”.

Ростик надел свитер и демонстративно уселся за стол.

— Вот вам, мальчики, изящная проблемка. — Лина завела руку за спину. Помедлила. И швырнула на середину комнаты пластмассовый кубик с эринией. Два мохнатых листочка затрепетали, не давая кубику опрокинуться. — Поломайте ваши умные головы!

— Видали мы такие проблемки! — лениво уронил сверху Гуннар.

И осекся: эриния сложила листочки, вытянулась в струнку. Она умоляла. Она была жалкой и немощной. Она взывала о помощи.

— Раньше за черную магию сжигали на кострах! — пробормотал Эдик, трижды подув над левым плечом.

— И сейчас еще не поздно, — раздумчиво заметил Ростик, то бишь Ростислав Сергеевич. — Говорят, сильно успокаивает нервную систему.

— Не торопитесь с выводами, нестандартщики. Сначала оцените мой дар.

— Зачем он нам? — Маргарита обиженно поджала тонкие губы. Столько внимания одной неспокойной девчонке. За что?

— Риточка! Не спорь с укротительницей диких марсианских хищников, — посоветовал Эдик. — Ужо напустит на тебя порчу, будешь знать!

Все засмеялись: Лина не делала секрета из своих “тревожных” гипотез. Маргарита всполохнулась, набрала в грудь воздуху и с фальшивым цирковым пафосом завопила:

— Выступает всемирно знаменитая Липа-балерина группой дрессированных эриний.

— С группой? — Гуннар спрыгнул на пол, невидяще уставился в Линкины глаза. — Действительно, ребята. Как они ведут себя в группе?

— Мальчики, да в вас, кажется, просыпается любознательность? Я слышу вопросы…

Секунду в лаборатории стояла тишина. Смотрели почему-то не на Линку, смотрели на Ростика.

— Поздно уже. Рабочий день давно кончился. Энергию могут отключить! — слабо отбивался шеф. Уверенности не было в Роськином голосе.

— Мы мигом, Ростислав Сергеевич.

— В полчаса управимся.

— Разрешите, шеф.

— Ладно, — уступил Ростик. — И не говорите потом, что я зажимаю чужие идеи.

Лаборатория вмиг опустела. Психологи неслись по гулким коридорам, хлопали дверьми. Гуннар, чтобы не обегать здание, сиганул в окно. Через десять минут пол был уставлен эриниями в горшках, в бокалах, в пластиковых сетках на треногах, а одна торчала из незапаянной химической реторты. Багровые блики задрожали на полировке столов и в “маниных” экранах.

— Придется вас немного пощекотать. — Ростик сдвинул столешницу, обнажил выносной пульт. — Магнитные искатели по вас плачут. Рентгеновская пушка по вас плачет. И пси-рецепторы тоже.

— А правда, что в третьем стационаре на Марсе эринии подкараулили Голдуэна? — спросил Янис. — Подкараулили и уморили.

— Досужие выдумки стажеров, — возразил Эдик., пробуждая блок за блоком могучую “манину” память. — У него отказала маска. Он задохнулся, его занесло песком. Вокруг холмика за несколько часов выросли тысячи красных цветов… По цветам его и нашли: эринии валялись безутешные.

— Погибли? — поинтересовалась Маргарита.

— Вроде нет. Когда Голдуэна откопали, пришли: в себя.

Снесенные в помещение растения — низкие и высокие, пушистые и не очень — вслушивались, жалобно трепетали листьями. И вдруг разом понурили голову склонились в умоляющих позах.

— Они что, на голос реагируют? — удивился Ростик. — Это надобно проверить. Накройте-ка вон ту, крайнюю, вакуумным колпаком!

Лина пошла меж цветов, стараясь обнять их все слегка расставленными руками. Вслед этому движению эринии поднимали головы, тянулись уткнуться в ее ладони. Даже та, под колпаком.

— Видите, они хотят нам что-то сказать… — девушка стиснула руки. — А вы их — пушкой!

— Я говорил, дрессированные! — выдохнул Эдик.

— Погоди, — отмахнулся Гуннар. — Мы же столько лет его искали…

— Кого?

— Пси-индикатор. Нутром чую, братцы: он, бродяга! Теперь мы любую эмоцию препарируем, так, шеф?

— По меньшей мере, имеем пример откровенной динамической реакции на настроение. Другими словами, функция пси…

— Вот вы уже и разобрались. — Лина грустно отступила к окну. — Новая “пси”, новая “кси” — вам теперь надолго хватит. А если иссякнете… Кеша!

Нетопырь вздрогнул, расправил кожистые крылышки и спланировал Лине на голову.

— Ну, прическу мог бы и не портить! — Девушка одной рукой сняла нетопыря, другой поправила прическу.

— Когда ты успела его приручить? — попытался выяснить Ростик.

— Самый легкий вопрос для начальника сектора. Не бери в голову пустяков, заинька. Вот тебе объект исследования!

Девушка размахнулась и вышвырнула Кешку за окно.

Все эринии, кроме одной, из них лаборатории, побелели и рухнули в красноватую пыль марсианского грунта.

— Чего они? — Гуннар сломался пополам, чуть не воткнулся носом в цветочные горшки.

— Им не доложили, что Кешка умеет летать… Это, кажется, сказал Янис, Ралль не был уверен.

Опять подкатила боль, он поморщился, потер грудь. Сейчас произойдет что-то страшное. Он ждал, стиснув зубы. И все равно не заметил, когда это началось.

— Бред! — Ростик возмущенно фыркнул. — Я не боюсь и более сильного слова: мура!

— Что в переводе с древнезулусского… — Янис вопросительно поднял бровь.

— …означает “реникса”, — пояснил шеф. Отстранил заслоняющего экран Гуннара. И прошествовал к “Резвой Мане”.

— Браво, браво! — Маргарита бурно зааплодировала.

— Одобрение публики — не аргумент в научном споре! — возразил через плечо Эдик, манипулируя клавиатурой. — Сейчас высветим… Блеск!

На экран выплыло изображение Кешкиного мозга, опутанного “сеткой Фауди”. По ней, от узла к узлу, скакали огоньки, фиксируя зону двигательных центров. Эдик поколдовал еще чуть-чуть. Грохнул по пульту кулаком — машина всегда лучше понимает., ежели ее кулаком! — и приглашающе поклонился в сторону окна. В лабораторию, подчиненный чужой воле, как-то боком, неестественно взмахивая крыльями, влетел Кешка.

“Чудик! Снизь порог на сетке!” — запоздало подсказал Ралль. Эринии выпрямились, стряхнули пыль, удивленно развели листочки.

— Что и требовалось доказать! — Эдик победоносно развернулся вместе с креслом.

— Мура! — упрямо повторил Ростик. И спрятался от ропота сотрудников под “манин” шлем.

— Ну, я пошла, мальчики, — сказала Лина. — Доспорьте тут без меня.

— О чем? — Это, конечно, Маргарита с ее галантностью, как у того робота.

— Об эгоизме. Об аномалиях. О том, что один человек ничего не решает.

— Но все это первоисточники, Лина! — добродушно пробасил Эдик.

— Их тоже писали бородатые мальчики вроде нас. И, наверное, так же увлекались даджболом. А девочки рядом зря себе выдумывали сиреневые глаза.

Все как по команде взглянули на стол Иечки.

— Послушайте, молодое дарование! — Ростик, загадочно улыбаясь, высунулся из-под шлема. — Бросай свою палеофренологию, переходи к нам. С такой головой мы тебя быстро остепеним.

— Нет уж. Лучше вы к нам, дорогие психологи. Я имею в виду — к людям. Кончайте играть в ваше кошки-мышки, Кешки-Мимишки! Умоляю, вернитесь к человеку. А то опоздаете.

— Интересно, из каких астрологических справочников ты черпаешь информацию?

— Думаете, зря переполошились эринии? Гибель одной цивилизации они уже пережили.

— Кстати, об эриниях. — Ростик посерьезнел. — Готов спорить и ставлю за это свое место в центре нападения против… — Он нарочно сделал паузу.

— Кубинской марки с черепахами! — принял вызов Эдик.

— Двух пирожных, которые я не съем завтра за обедом! — с комическим вздохом предложил Гуннар.

— Детективных очков Яниса!

— Секрета расцветки моих галстуков!

— Нет, коллеги. Против улыбки нашей очаровательной Кассандры.

— Неоригинально, но все равно приятно. Согласна, — откликнулась Лина.

— Так вот, друзья. Держу пари, что все эти угрюмые цветочки взволнованы не фактором предполагаемой смерти какого-то нетопыря, а общим уровнем жестокости в лаборатории: на неожиданный жест “укротительницы” не последовало ни слова протеста.

Кто-то удивленно присвистнул:

— Доказательства, шеф?!

— Попробую. Эриниям ничего не известно про мои гермески, так?

— Чужим! — уточнил Гуннар. — Зато наша, которую ты приволок с выставки и самолично пестовал, информирована неплохо.

— Прекрасно, будет контрольный экземпляр. Если прав Слуцкий, эринии отреагируют так же, как и в случае с Кешкой: падут ниц. Если же я… Короче, приготовились…

— Постой! — Лина внезапно схватила Ростика за руку. — Не сегодня, пожалуйста. Не дразни судьбу.

— Что ты себе позволяешь? — возмутилась Маргарита, но шеф мягко отстранил ее:

— Прости, Лина, не понял.

— Хватит чудачеств. Повремени.

— На этот счет существуют два мнения: одно мое, другое — ошибочное.

— Не балагань, Ростислав. Я знаю твое отношение ко мне и к моим ощущениям, мне это безразлично. Тем не менее рискну заявить: сегодня твое везение кончилось. Заклинаю самым дорогим на свете: отложи, что задумал. Пусть моя просьба покажется тебе смешной и нелогичной, все же прошу: посмотри на эриний. Не веришь мне — им поверь!

— Теряем время! — не выдержала Маргарита.

— Погоди, Рита. Пусть человек выскажется.

— “Выскажется”! Будто я могу объяснить. Да, я ненормальная, психованная, называй как хочешь, только услышь. Сдайся, снизойди, пересиль себя, на послушайся… Ты сильный, лихой, удачливый, что тебе стоит один раз уступить? Ведь тебе безразлично, уступи из прихоти. В конце концов, бывают такие случаи, когда надо вслепую поверить, а? Просто так. На слово. Без доказательств. Хотя бы для оригинальности. Чтоб потом похвастаться…

— Пока еще здесь я командую, девушка, — парировал шеф. — На правах начальника сектора, разумеется. Вперед, друзья!

Лина отвернулась от него, пошла на психологов:

— А вы чего стоите? Уговаривайте! Удерживайте! Не пускайте! Боитесь? Как же, одна девчонка целую лабораторию переубедила. Заставила решать — вопреки логике, не думая… Но у меня больше ничего против вашей логики, парни, чтоб ей тут вот так и засохнуть! Только боль и крик…

Она вернулась к Раллю, звенящим голосом спросила:

— Ралль! А ты почему молчишь? Ты-то ведь знаешь… Не молчи. Скажи им. Тебя они послушают.

Но Ралль не разжал губ. Он не знал, он просто чувствовал в отчаянной тишине, что ему плохо. А будет еще хуже. На мгновение Линка в его глазах слилась с поверженной в прах Ростиковой эринией. Девушка искала его взгляда. Но Ралль не поднял глаз, не шагнул навстречу. Не столько из опасения выглядеть смешным, сколько из страха выйти в мир неточных, неопределенных мерок — мир ощущений и настроений. Нужно было сделать усилие, чтобы покинуть стандартный поток чужих мыслей и удобных поступков. А у него на такое усилие уже не доставало Решимости. В чем-то он, безусловно, предавал сейчас и Ростика и Линку. И все же не мог заставить себя вмешаться.

— Ну, братцы, довольно слов. — Шеф благословляюще воздел длань. — Теперь я просто обязан выбить лирические сомнения из наших рациональных душ, иначе перестану себя уважать. А эмоции, девушка, сохрани для Джеральда. У него на них больше прав.

Ростик подпрыгнул, завис в метре от пола, скрестил руки на груди. Психологи ринулись к нему, спинами загородили от настойчивых Линкиных глаз.

— Я не хочу-у! — закричала девушка, утыкаясь Раллю в плечо. — Задержи их, Ралль. Запрети…

Ралль машинально погладил ее по голове — отстраненно, даже чуть равнодушно, как мимоходом утешил бы незнакомого плачущего ребенка. Он ничего не понимал. Какая-то стена вставала между ним с его работой и Линкой с эриниями. Стена становилась тем неразделимее, чем крепче втискивалась Линка в его плечо. Он нащупал на Линкиной шее тоненькую платиновую цепочку, на которой — он знал — висит серебряная скифская монетка. Накрутил цепочку на палец. Отпустил. Поверх тугого узла Линкиных волос смотрел и смотрел в “манин” экран.

Психологи раскачали Роську, метнули за окно. Кое-кто высыпал следом — снижались, кувыркались, приплясывали на лету. Но фигурка в профессорском свитере вытянулась, стремительно обогнала всех. Истошный вопль прорезал двор.

— Ого! Шеф в своем репертуаре.

— Что ни спуск, то экспромт!

— Ха-ха, в этот раз он даже клумбу не пощадил!

Роськино тело проломило зелень, скомкалось, врываясь в мягкую почву, смешалось с изломанными и опрокинутыми цветами. Медленно, в два движения выпростал головку с необлетевшими лепестками алый тюльпан…

Маргарита подлетела первой, повисела над клумбой, подняла к небу застывшее, без выражения лицо. “Маня” на весь экран выхватила ее потерянные глаза, в уголках которых быстро накапливались слезинки. И за эти вот глаза, за эти слезы Ралль сразу простил ей все ее дурацкие выходки. “. Обыкновенная баба, — подумал он. — Влюбленная, сентиментальная, гордая, а все равно баба!”

Как в замедленной съемке, беззвучно опрокинулся желтый кубик с отпиленной гранью. Эриния надломилась. И тихо повалилась на пол. Остальные уже лежали в марсианской пыли, бессильно разбросав на кусочке чужой планеты мохнатые листики-руки.

— Все. Доигрались, — бесцветно сказала Лина.

Она стерла что-то невидимое с лица и тяжело пошла прочь, мимо нехотя расступающихся психологов. Дверь отворилась, выпуская ее из лаборатории, долго не закрывалась.

— Прощайте, одинокие нестандартщики. Не обижайся, Ралль.

…Однажды она уже уходила. Справа была серая стена дома. Слева — стена деревьев. Асфальт слезился под ногами, мелким туманом сочились сумерки.

— Дай мне что-нибудь на память. Я должна быть сильной.

Он порылся в карманах: серебряная скифская монетка с портретом царя.

— Вот. Хочешь?

— Спасибо. Я повешу ее на цепочку. Как старинный медальон. — Она коснулась мокрой рукой его щеки: — Уходи. Ты первый, слышишь?

Он не ответил.

Линка повернулась. И пошла между стенами. Между домами. И между деревьями. Ветер качал провода, и фонари скорбно кивали в ритме ее медленных шагов. У одного фонаря был плохой контакт — маленькая искорка то вспыхивала, то гасла. Ралль смотрел на Линкину мальчишескую спину, на гладкие высоко подобранные волосы, на ее совсем не эталонные ноги. И слушал сердце. Когда боль стала невыносимой, Линки уже не было видно.

“И не надо. Не надо!” — убеждал он себя, насильно расслабляя мускулы лица, закаменевшие в гримасе улыбки.

И боль прошла. Остались только дождь и одинокая искорка.

Но тогда она уходила не навсегда. Еще не было эриний, не было предательства, не было любви, через которую необходимо перешагнуть.

Ралль сделал два шага к двери, остановился, обвел глазами лабораторию. Ничто не нарушило тишины. “Маня” смотала лабиринт, и Мими, цокая коготками, юркнул в норку, подобрал бесполезный хвост.

— Но почему, почему? — с силой произнес Эдик горбясь над пультом.

А какая разница, почему? Может, прохудились гермески. Или Ростик не уравнял поле. Или на долю секунды поверил Линкиной интуиции. Какая теперь разница? Причины — это дело не их лаборатории.

Огненные камышинки одновременно дрогнули, выпрямились, умоляюще свели свои говорящие листочки. Но Ралль видел одну — побелевшую, в опрокинутом желтом кубике, припорошенную высыпавшимся на линолеум красноватым марсианским грунтом. Роськина эриния совсем по-человечески не перенесла этой нелепой, случайной, невозможной в нашем мире и все-таки состоявшейся смерти.

…Их называли эриниями не в память о богинях мести. Но что-то от овеществленного проклятия в них, несомненно, было. Древние почитали эриний и как богинь раскаяния. Но совсем под другим именем.

Под каким — Ралль не вспомнил.

ДЫМОВ Феликс Яковлевич.

Родился в 1937 году. Окончил Ленинградский механический институт, работал инженером-механиком. Член профкома литераторов. Печатается в периодике, в сборниках с 1968 года, переведен на чешский, болгарский, венгерский языки. Живет в Ленинграде.

Елена Грушко

Зимний единорог

Медленно, медленно, медленно

Движется чудное время…

Я.Заболоцкий

Рассказ

Сначала пропала тень.

Сначала пропала тень, но прозрачный шар еще сиял над сугробами. Там вились царские кудри, кипела многоцветная купена, рдела румянка и звенели все разом лиловые колокольчики и бубенчики. Чудилось, цветы стонут под гнетом собственной пышности! Распаленный их дыханием воздух трепетал, заставляя трепетать диковинное дерево, в кроне которого свили гнезда длиннохвостые папоротники, и звезды, серебряные и золотые звезды римской ромашки, поповника, тысячелистника и дикой рябинки были рассыпаны там щедрыми пригоршнями. А под деревом тянулся к розовой свече кипрея, вокруг которой обвились пчелы, белый чудесный конь с витым, словно драгоценная раковина, острым рогом во лбу. Тот самый, тот самый, бело-серебристый, будто ранний снег, тот самый, что сейчас проскакал по Кедровому распадку — легконогий, точно бежал во сне. Но, ворвавшись в ложбину, замедлил скок, оцепенел перед сверкающим шаром, в котором он — да, он же резвился на траве, а по ней стелился дымок цветения…

Белый единорог словно забыл, что по его следам бегут, запаленно дыша, серые звери.

Они напоминали волков, но это были, конечно, не волки. Еще третьего дня, когда Гервасий наткнулся на полурастерзанную тушу белого коня (то есть он так решил для себя: наверное, из Богородского отбился белый жеребчик, да и попал зверю в зубы), он подивился ярости, с какой было изорвано тело. Даже голова изломана клыками! Мороз и ветер обуглили кровь, и следы, схожие, пожалуй, с зимним следом рыси, слегка размазанные, вполовину крупнее летних, были почти заметены. Ведь в эту пору ветры с Джугджура часто прилетают на Сихотэ-Алинь, носятся наперегонки по долине Обимура, осыпая тайгу снежной колючей пылью. Обимур лежит в берегах оцепенелый, словно околдованный…

И все-таки Гервасий прочел следы. Хищник гнал белого коня через перевал, и в долине, после непонятного топтанья по снегу, настиг его в прыжке, оседлал, но был сразу сброшен, а конь, через несколько судорожных скоков, забился в кедрач и пал. И теперь, вспоминая отпечатки некованых копыт, Гервасий вдруг подумал: а если и там был не конь, а единорог? Такой же, как этот, что бьет копытами по сугробам — и в то же время резвится в цветах?

Полна диковинами обимурская тайга, но увидеть в ней сказочного единорога так же немыслимо, как… вышку ЛЭП на Луне. Однако глаза охотника не лгут. Л если единственный оставшийся в мире, а если последний единорог планеты вострепетал на пороге смерти перед взором Гервасия?

Мороз вонзался в горло. Белый единорог все ближе подходил к цветущему шару, который медленно колыхался в воздухе, и чуть заметно подрагивала его тень на сугробах. Тихо светилось звездное небо. Может быть, это одна из звезд прокатилась по небосклону и повисла над самой землей, чтобы приманить доверчивое дитя чуда? Гервасию почудилось, будто узор ночного полога сменился: вместо Большой Медведицы летели по небу одно за другим, словно в погоне, созвездия незнакомых очертаний. Гервасий мотнул головой, опустил взор к тайге.

По склону сопки к нему приближался зверь. Он был только похож, немного похож на рысь, но не вспарывал снег, волоча в прыжках лапы, а мчался так же легко, как единорог, не сминая сугробов, прихотливыми скачками, словно веселился в предчувствии удачи или заигрывал с оцепенелой добычей. Следом спускались еще трое хищников, а на гребне маячила вся стая.

Гервасий почувствовал, что иней тает на его усах от жаркого дыхания. Ветер перебирал вершины деревьев, шуршал черными, сморщенными ягодками элеутерококка, колебал светящийся шар и его тень, такую же синюю, густую, как тени кедров. А в нем… а в нем льнули друг к другу звездовка и ласкавец под завороженным взглядом белого, зимнего единорога.

Гервасий взбросил зауэр.

— Гал-лар!.. Гал-лар-р-д-до!..

Непостижимый рык-стон — и зверь прянул в сторону, крутнулся так, что выметнул из-под снега вялые листья, и они веером разбросались по снегу. Гервасий заметил, что на выстрел тотчас явились сойки, простегивая небо суетливыми стежками.

Зверь опять рванулся, сел на задние лапы, и Гервасий вдруг ощутил, что у него самого подвело колени- но зверь, вихляясь, снова побежал к единорогу, а стая стояла недвижно на склоне. И все вдруг смолкло вокруг, и даже дыхания своего не слышал Гервасий.

Белый единорог повернул голову, повел прозрачным халцедоновым глазом. Гервасий еле справился со скачущей мушкой, и, когда снова ударил выстрел, ему почудилось, что он сам ткнул хищника стволом в бок.

Зверя швырнуло в сторону, он сразу лег и протянул лапы, но тут же подпрыгнул, перекинулся- и боком, мучительно побежал, извывая:

— Гал-лар-до-о-о!..

Он сделал несколько неровных шагов, повалился и уже не поднялся.

Белый единорог неподвижно смотрел на Гервасия, светился рог над его тихими глазами. Сердце в груди Гервасия наконец-то дрогнуло, словно отозвалось Дрожи морозного воздуха. Невнятно померещилось ему какое-то всеобщее страдание — тайги, природы, этих сумерек, которые налетели так неслышно и пали на снега… Звездный свет колол ему глаза и выбивал слезу. Она застыла, не скатившись с ресниц. И сквозь Пелену Гервасий увидел, что стая уходит за перевал.

Белый единорог понуро побрел следом, нагнал Хищников, но они его словно не заметили. А в перламутровом круге поник воинственный шпороцветник, белозор погас, словно блудящий огонь на болоте, померкнул ракитник — золотой дождь. Цветущий морок исчез. Последнее, что видел Гервасий, были глаза и слезы травы.

Но сначала пропала тень.

…Гервасия вел четкий след на каменной, — осыпи. Камень был так гол и зол, что деревья сторонились его и даже многоглавый мох пятился. Но в узких следах, рядом с которыми осторожно ступал Гервасий, струилась северная линнея и нежилась камнеломка.

Он шел по следу и наконец добрался до поляны. Прохладное, нетронутое лицо той, что оставляла цветущие следы, качнулось на высоком стебле. Сонм дятлов, кукушек, сорок и синиц, не шевельнув ни единым перышком и зажав в горле свои самоцветные песни, тихо провожал Гервасия глазами. Деревья кругом стояли замерев, закинув кроны и не отрывая от небес слепого колыхания ветвей, словно бы следили движение звезд…

И тус кашкара — пьяная трава ударила в голову Гервасия. Он затопотал, забил в ладоши, заорал дурным голосом, пустился в пляс — в скок — в крик!.. Вопли его оборвали лепестки, повергли в прах летучую красу бабочек — они лежали, как брошенные при дороге цветы.

Гервасий поднял одну, встряхнул. Пыльца осыпалась с крылышка, и он увидел свое отражение в его мутно-перламутровой пластинке. Надул щеки и дунул! По крылышку пробежали трещинки, и лицо Гервасия раскололось в нем на четыре неровные, уродливые личины. А в вышине все еще шумело и кричало, и Гервасий наконец-то смог открыть глаза и уставиться в мутное оконце.

Уже разгорались далекие и холодные-костры небесные, хоровод планет рассыпался до следующей ночи с ее призраками. О сколько ликов ночи видел Гервасий за свою жизнь — в сугробах, складках сопок, в глуби Обимура, подлунной выси и в своих снах! Сны были чуждые ему, чужие, словно сосланные в его душу, и каждый раз он просыпался с привкусом крови во рту и ощущением причиненного кому-то горя…

Гервасий сполз с нар, оделся и, кинув на плечи тулупчик, толкнул дверь зимовьюшки.

Тысячи тончайших игл вонзились в глаза. Мороз! Ну и мороз! И солнце не в силах превозмочь стужу.

Ночью вдруг, с мимолетной оттепелью, ударил дождь, а под утро воротилась разъяренная зима, и метель-заметюшка заскользила по остекленелым сугробам, завилась вокруг льдистых стволов, силилась уцепиться-остановиться, да не смогла, скатилась по распадку на обимурский лед и усвистела вдаль. А над ледяным чертогом тайги, дробя тишину оглушительной музыкой, висел шумолет.

Гервасий закинул лицо к небу. Вроде и не вышел еще срок, совсем недавно завезли ему и продукт, и боевой припас. Хмыкнул: ну сколько он там ест! А патроны не тратит уже который десяток лет, уносит ящики в пещерку, вырытую в склоне сопки, ставит штабелем. Можно бы не корячиться, кидать пригоршнями порох, дробь и картечь в снег — тайга велика! — да боязно: а ну как взойдут по весне?

Тем временем грохот в вышине притихал: шумолет снижался. Неведомый горлопан заткнулся на полузвуке, когда летательный аппарат коснулся снега, и Гервасий услышал, как под ним хрустнул наст.

Из кабины вывалились двое в полушубках и, взламывая морозное стекло, заспешили к зимовью. Одного Гервасий знал: он всегда доставлял припасы, вот и сейчас торил по-хозяйски тропу, волоча два баула. Это был пилот шумолета. Другой оказался хлипок, но боек, с курчавой, аккуратно ползущей по круглому лицу бороденкой, которую мигом прихватил иней. На шее новичка болталась веревка с большой биркой. На бирке был его портретик.

Гость сунул свою бирку к самому носу Гервасия и зачастил:

— Вас приветствует интерпрограмма “Монстры Цивилизации”! Несколько слов для наших зрителей и слушателей.

Гервасий насупился, и непрошеный гость убрал бирку:

— Известно, что объединенное правительство Утвердило ваше право на нерушимое одиночество. Я вас отвлеку лишь на те несколько минут, которые Потребуются для разгрузки шумолета. Очередная передача программы “Монстры цивилизации” посвящена закоренелым долгожителям планеты. Мы уже побывали на плато Туюк-Су и в Новомосковской пустыне, где зарегистрированы случаи патологического долгожительства. Там мы встречались с вашими соседями по “Книге рекордов” Полунина: Протеусом Юрсусом и блаженным старцем Емелианом. Стандартный вопрос: боитесь ли вы смерти?

Гервасий молчал, глядя на тайгу. Позванивали ветви. Он-то знал, что тайга следит за ним, не давая шагу шагнуть без ее пригляду, не то что помереть!

Вынул из кармана старую, обсосанную трубку, стиснул сухими губами. Этот, из “Монстров цивилизации”, услужливо вырвал из кармана зажигалку.

Гервасий сделал отстраняющий жест:

— У меня быстрого огня давно не водится. Уголья стерегу, а новый боюсь зажигать. Как знать, что там успеет зародиться, жизнь прожить и погибнуть, во вспышке этой?

“Монстр” дернул бровью, но, похоже, был ко многому привычен.

— Хорошо, — сказал он. — Вы знаете, Гервасий, что даже лет сто назад, когда вы еще только ушли из Богородского и поселились здесь, в тайге, некоторые чудаки всерьез принимали вас за снежного человека? Я читал в старых газетах, что вы распугивали их страшным рыком. Скажите, а…

Он не договорил. Гервасий сунул холодную трубку в карман и, прямо в лицо незванцу, выходнул с Хрипом:

— Гал-лар-р!.. Галлар-р-до!..

Рыжая косматая шапка пала на глаза гостю. Он ударился спиной об остекленелую березу, а пилот, который уже возвращался к шумолету, погрозил Гервасию и украдкой усмехнулся.

Между тем “монстр цивилизации” выбрался из разломанного сугроба. Гервасий стряхнул с его полушубка снег и тихо сказал:

— Я лил слезу на засохший кедр. Когда она проникла сквозь сухую кору, дерево застонало. Это ожили жучки-короеды и бросились прочь от меня.

Бородатый гость сморгнул.

— А “галлардо” — это просто звукоподражательное слово, вроде звериного рычания, или оно что-то означает?

Гервасий покачал головой. О, если б знать! Этот рык, напоминающий чье-то имя, преследовал его нотами в течение столетия без малого, пока не сделался естественным для его собственного языка.

— И последний вопрос. Мы задавали его всем вашим, так сказать, коллегам. Долгожительство, по-вашему, это награда — или кара человеку?

Теперь шатнуло Гервасия. О мука, о мучение! Он еще недавно знал, что ответить, и сейчас пытался вспомнить, связать рваную нить своих мыслей, но огрубели пальцы за много десятилетий, тончайшая шелковинка выпадала из них.

Гость не дождался ответа и попятился к шумолету, сунув Гервасию небольшой алый диск, клейменный золотыми буквами.

— Интерпрограмма “Монстры цивилизации” прощается с вами и желает здоровья, счастья и долгих лет жизни! — быстро говорил он. — Примите на память этот одноразовый радиодиск. С его помощью через несколько минут вы сможете прослушать наш очередной выпуск!

Он ввалился в шумолет, дверь захлопнулась, и тут же музыкальный тайфун опрокинул Гервасия. Шумолет, с места взяв предельную скорость и высоту, мгновенно скрылся из виду.

Когда уши Гервасия вновь смогли различить звуки внешнего мира, а не только биение собственной крови, он понял, что диск в его руке источает голос. Бородатый гость вещал оттуда:

— …бывшему игумену Новомосковской обители блаженному старцу Емелиану. Послушайте, каков был ответ!

Затем диск испустил густой, словно добрая брага, взрев: “Да уж двести три годочка топчу земелюшку, а Господь все прибрать не хочет за грехи мои!”

— Тот же вопрос, — вновь произнес диск голосом “монстра”, я повторил и Протеусу Юрсусу, обитающему на леднике Туюк-Су, но убедился, что это бесмысленно. Юрсус твердит одно: “Memento pranivelli!” Что это значит, одному ему известно. Тогда я направился к Гервасию, жителю обимурской тайги. Его возраст уступает летам старца Емелиана, однако превосходит лета Протеуса Юрсуса. Гервасию сто пятьдесят один год, но выглядит он куда моложе, вполне крепок и бодр и даже умудрился перепугать меня, испустив свой знаменитый — тарзаний, как сказали бы в прошлом веке! — вопль.

И Гервасий тотчас услышал надтреснутый рык — “Гал-лар!.. Галлар-р-до!”, а затем хриплый голос — “Я лил слезу на засохший кедр. Когда она проникла…”

Диск продолжал сеять его слова, но вдруг их заглушил кто-то другой:

— Хэлло! Интерпрограмма “Aliens” вызывает “Монстров цивилизации”!

— Хэлло! — отозвался “монстр”. — Прием!

— Скажите, что означает этот рык Гервасия?

— Этого не знает никто. Видимо, какое-то звериное звукоподражание.

— Очень странно… Как вы знаете, наша программа называется “Aliens”. Те, кто знакомы с творчеством художников-фантастов прошлого столетия, может быть, вспомнят блистательные картины “The Alien”, “Aliens-4”, “When I was nine”, “The Last Unicorn”, самую знаменитую — “Winter Unicorn”2 и другие? Необычайное совпадение! Героя вашей программы зовут Гервасий…

— Да, — подтвердил ведущий, и Гервасий вновь услышал свой голос-стон: “…очнулись от дремы жучки-короеды и бросились прочь от меня”.

Ах, твари! Никаких приспособлений для записи Гервасий у них не видел, однако ж ухитрились украсть его голос, пустили его страдание по ветру, на потеху всему белому свету!.. Он размахнулся. Взвизгнул разрезанный диском воздух. Слова:

— Но ведь Галлар… — разбились вдребезги о настывший, окаменевший ствол огромного кедра — и исчезли навек.

Гервасий схватился руками за воздух. Ветер и слезы секли его лицо. О, что он сделал! Все эти годы пытался понять, что же напоминают ему звуки! И вот, когда подсказка была так близко!..

Вьюга взвилась рядом с ним, но, едва он протянул к ней руки за утешением, она отпрянула в дальние дали, недотрога. А струны ее, чудилось, все пели-выпевали: “Галл-лар-рдо! Галла-рдо!..” — странные звуки, которые Гервасий услышал еще тогда, давно… услышал, прежде чем у сияющего призрака пропала тень.

Ночью опять не спалось. Луна как стала с вечера над сопками против его окна, так и стояла там до утра недвижно. Деревья неслышно дышали за стенами зимовья, но иногда их задевал бессонный ветерок, и тогда Гервасий отчетливо слышал шорох тех двух осиновых листков, которых чудом не сокрушила зима, и они остались на ветке, простертой у самого окна. Часто, часто просыпался Гервасий от их взаимных признаний, а потом никак не мог снова вернуться в сны.

Он давно потерял счет годам, которые истекли. Множество состояний души сменилось в нем, как меняются времена года. О, тускла ткань ежедневной жизни в этой тайге, в этом зимовье…

Гервасий построил его потом, позже, когда уже пришлось уйти из Богородского. Пожалуй, не припомнить, почему он оказался в том умирающем селе. Где-то на дне его памяти лежал осадок другой, шумной, суетной жизни, меж каменных громадин, в металлическом грохоте, запахе красок, и только смутный образ женщины… золотистая комета, ее ночное лицо, так несхожее с лицом дневным… больно, думать об этом больно! Потом улочки-тропиночки Богородского, сонное тепло какой-то жалостливой, ее утешающий голос — но и это все просеялось, будто песок сквозь пальцы, осталось одно воспоминание: охота, зима, белый единорог, неизвестный хищник, цветущий шар…

Когда Гервасий воротился с той охоты — с ощущением содеянной беды, на него вдруг набросилась в сенях его кошка. Отодрал ее от себя — она кинулась снова; отшвырнул пинком, занес ногу для нового, но, непонятно чего испугавшись, позвал жалобной “Киса, кисонька моя…”. Кошка издала странный, утробный звук: “Ар-р-до!” — и бросилась от него, будто подожженная.

Еще Гервасий помнил, как, поджимая хвосты, удирали от него богородские собаки, даже самые свирепые и грозные, а коровы при его приближении метались в хлевах, заводя под лоб тяжелые глаза. Люди тоже сторонились его, и даже та, жалостливая и мягкая, белела в просинь, хотя и билась ночами от неумения объяснить собственный ужас, от неотвратимости расставания.

А вскоре случилось первое предвестие его судьбы.

Это была все та же зима, да, все та же, когда он встретил белого единорога, и на переломе ее к селу пришел тигр. В тот сезон в тайге было мало кабана а чуткого изюбра, видно, редко удавалось скрадывать. За месяц тигр “снял” с цепи десяток деревенских собак, вламывался в курятники, в стайки. Охотники пытались отогнать его залпами, ночью гудели трактора…

Неделю деревня прожила спокойно. А вскоре с тигром столкнулся Гервасий.

Он возвращался с путика. Солнце уже упало в сугробы, но растопить их не смогло — застыло, сгинуло, сумраки наступали. И тень в ложбинке Гервасий принял сперва за густую предвечернюю тень. Но тигр, который залег там, был разъярен одним лишь запахом человека — ведь люди так немилосердно отогнали его от деревни, от собак!..

Гервасий успел выстрелить, пока длились прыжки, но только на мгновение смутил тигра. Показать ему спину — верная гибель.

На дерево!

Гервасий подпрыгнул, уцепился за толстый дубовый сук, но руки скользнули, он повис, и в эту минуту тигр, встав на задние лапы, зубами и когтями потащил его вниз, навалился… И Гервасий едва не потерял сознание, когда тигр вскочил, брезгливо ткнул его лапой, будто падаль, — и отпрыгнул. Только подлесок затрещал. Только его и видели!

Тогда Гервасию первый раз явилась смутная догадка о долгом грядущем одиночестве. Но разве мог юн помыслить, что продлится это сто лет, сто десять… сто двадцать… бесконечность?

Сколько-то он еще промаялся в Богородском, потом попытался вернуться в город, но и там задыхался в отчуждении, и тогда опять пришел в Кедровый распадок и зарылся в сопку. Он выбрал соседство кедрача, потому что другие деревья сквозят зимой, а ему хотелось, чтобы его никто не видел, коли так.

Гервасий по одному вынимал из склона трещиноватые, слоистые камни, пока углубление не сделалось достаточным, чтобы поставить лиственничный сруб. Пол в зимовье был земляной, плотно выложенный березовыми жердями. Железная печка, оконце, бревенчатый потолок, в него набиты гвозди, на которых в мешочках висели продукты. Старая охотничья привычка хоронить их от грызунов действовала, хотя ни одно живое существо не заглядывало к Гервасию в зимовье.

Тяжелая, зимняя дрема владела им. Когда ветер метался меж стволов, то затихая, то взвивая вновь, Гервасию чудилось, что тайга задыхается от ненависти к нему. Иногда в промельках темного, гладкого льда ему виделся пугающий взор Обимура. И все же выносить это было легче, чем гнет людской необъяснимой злобы. Должно быть, он всегда в тайне желал одиночества. Но не такого же бесконечного! Не такого же!

Поначалу он еще пытался найти единорога. Ждал на солонце, искал следы на водопое: берег там был сильно выбит, но отпечатков его копыт Гервасий не видел. А как он искал след хищника! Но нет, ничего.

По весне выложенная дерном крыша зимовья прорастала травой, деревья-стражники в округе уже сменились за время одиночества Гервасия, но иногда он вдруг, ни с того ни с сего, выскакивал из зимовья и начинал хватать снег, швырять в свою тень, стараясь засыпать ее, схоронить в сугробе-саркофаге. Может быть, и он пропадет с земли, если сначала пропадет тень?..

Однажды Гервасий заметил, что на морозе его дыхание не обращается в парок. Совсем, значит, остыла грудь, однако же сердце еще толклось в своей темнице. Оттого, что билось оно так медленно, Гервасий — он вдруг с ужасом понял это! — перестал стареть. Река Времени лишь омывала его тело, а не захлестывала, не тащила по течению. Точно так же безучастно скользила она по предметам, которые его. окружали: одежда не ветшала, зимовье не рушилось, огонь в печурке не гаснул, не портились продукты (за ними он сперва ходил в Богородское, потом же, когда село опустело, а Гервасий стал известен как отшельник-долгожитель, их стали доставлять на вертолете, позже — на шумолете). Тогда-то он и понял свою судьбу.

Давно уж не подходила к зимовью Смерть, как ни манил он ее. А ведь прежде нет-нет, да и замечал он по утрам, средь множества звериных, и ее глубокий тяжелый след, до краев заполненный льдом. Ныне же он мог сколько угодно лелеять в ладонях ковылинки роняя на себя их семена, жаждать, чтобы проросли они из его груди, из сердца поднялись! И ночью, лежа меж мертвых деревьев сруба, с особенной сладостью вспоминать, что крыша его зимовья уложена дерном, а ведь дерном обкладывают могильные холмики… Наверное, кому-то из людей его страстная мечта о смерти показалась бы чудовищной, но он уже давно не думал о людях.

Струилась река Времени, возникал полусвет весны, потом солнце отмеряло зеленоцветные месяцы, потом лето пытало тайгу огнем, а на смену ему приходил полумрак осени. Но Гервасию мнилось, что его жизнь в тайге всегда была зимней, заснеженной, завьюженной.

Он часто стаивал на обимурском обрыве. Ночами оттуда, от реки, исходила столь глухая темь, будто Гервасий наклонялся над кладбищем мирозданья. А днями он ловил в темной воде свой скользящий взор. Стоя над Обимуром, Гервасий иногда вдруг начинал мерно клониться, словно былина, из стороны в сторону, ловя ветер, надеясь: вдруг вихрь сорвет его, швырнет с обрыва, разобьет… Однажды, когда он так тяжело раскачивался, чуть не касаясь плечами земли и воздев напряженные руки, на ладони ему легло колючее зимнее облако, чтобы качаться вместе с ним и осыпаться снегом.

Да, снег той зимой выпал раньше, и раньше началась тоска…

Итак, он стоял над Обимуром. Это был, пожалуй, ноябрь. В реку уже окунул руки мороз, у кромки воды легли дрожащие забереги. Долгое тело реки содрогалось в ознобе.

Острый снег заметал Гервасия, а он не трогался с места. О боже, если ты не зовешь меня к себе, то я приду к тебе без зова! Ответь мне, куда же загнал я душу свою? Где она скитается теперь? Зачем ты не отнял у меня разум вместе с даром смерти?

Должно быть, день сменился ночью, потому что в вышине маячило блеклое от страха лицо месяца, а меж звезд бушевали ветры. Тела своего Гервасий уже не чуял, однако он отчетливо ощущал, как плывет под ногами земля — плывет от запада к востоку.

Солнце прильнуло к его затылку своей горячей щекой. Откуда солнце, Гервасий ведь помнил, что мороз!.. Наконец он сообразил, что это предсмертный бред, и отдался ему всецело. Он снова шел куда-то, хотя знал, что стоит на обрыве. Кто-то неслышно кричал ему вслед, и это беззвучие надрывало душу. Он возмечтал о звуке, и ему отозвался дождь. Дождь шумел, бил в белые зонты дудника, но вот снова вырвалось на небо солнце. Дождь замер. Лес остекленел.

Золотой солнцегляд поднял голову к светилу. В сердцевинку его ударил небесный огонь, и те самые капли, которые только что давали цветку прохладу, воспламенили его. Цветок разгорался, будто костер. А вокруг, под гнетом солнца, тлели жарки, дымились, будто уголья, черные ягоды и черные цветы сон-травы, белладонны и грозно-синей горечавки. Горел и сам Гервасий!

Птица-кукушка на миг повисла против солнца, но тут же была, дерзновенная, спалена и осыпалась на траву пеплом, который пророс пестренькой дремой — кукушкиным цветом. Гервасий понимал, что и он сам сейчас перегорит и разлетится пеплом по лесу — он, случайность в мире божественных закономерностей, но едва эта мысль коснулась ума, как перед Гервасием возникло что-то… он не различал, но знал: это существо он уже видел, видел тогда… прежде, чем пропала тень!

И теперь, замерзая на обрыве, краем полумертвого уже слуха Гервасий расслышал вдруг шорох осины, которой он изредка касался леденеющей спиной. Этот шепот подхватила ближняя береза, испуганно всплескивая легкими ветвями. Подняла панику липа. А когда весть достигла кедра, тот издал мощный, тяжелый гул, который подхватила вся тайга.

Гервасий не сразу смог отличить шум деревьев от шума крыл, но вдруг его закоченевшую шею обожгло свистом, а в плечи, в спину, в голову ударили крепкие клювы.

Вороны! Филины! Вороны, филины налетели на него стаями, вырвали из объятий стужи, погнали от обрыва, заставили бежать, шевелиться, снова жить и отстали не прежде, чем пригнали к зимовью, распахнули взмахами крыльев дверь, повергли Гервасия на жердяной пол, к огнедышащей, живой печке. А его не покидало ощущение, будто не одни лишь птицы сопровождали его, но и березы, пихты, кедры, осины неслись вскачь, развевая сухие кольца лимонника и плети актинидии.

О, дерево — это не одно существо, нет! Это огромная семья, сплоченный мир! Иначе как они все могли узнать о том, что замыслил Гервасий, как передали тайге эту весть и собрались с силами отогнать преступника от спасения?

Отдышавшись и дождавшись, когда утихли вдали крылья и отошли от окна длинные ночные тени следящих за ним деревьев, он вышел из зимовья со свечой и стал так в ночи. Созвездия слетелись со своих насиженных мест в одну стаю и смотрели на него мириадами недоверчивых глаз. Звериное око Марса горело нескрываемой злобой, а Сириус почему-то точил слезы…

Заключенная в оковы стужи, под стражею бессонных метелей, тайга была недвижима, словно и не бесновалась только что в последних усилиях осени. О, давно Гервасий понял, что его прежняя, городская и сельская, жизнь шла лишь на берегах тайги, а ныне он стоял в самых пучинах ее. Он не замечал тайги, как не замечал, что дышит, но теперь благодаря ей вновь призадумался: да что же он сделал тогда, давно, давно?

Свеча ровно горела на морозе — ничто не тревожило ее огня. Она уничтожала тьму, но после ее света снова сомкнётся ночь. “Из света в сумрак переход…” Забытые слова!

Гервасий слушал. Чьи-то голоса, чьи-то сущности оживали в нем и нашептывали… Он слушал.

Что, если земная жизнь есть лишь мучительный путь от низшей — к более высокой форме бытия разума и чувства? Да, прежде всего чувства, ощущения своей нерасторжимости с миром, родства с Космосом! И конец этого пути, сам переход, отмечен страданием, смертью. А если видение в самоцветном шаре было призраком того самого послежизненного будущего для белого единорога? О, сколь же сладостно такое видение среди снегов и льдов! Сказал же некто мудрый… память Гервасия медленно брела сквозь десятилетия… что у каждого живого существа есть два — три образа, светлых и самых дорогих, которые хотелось бы увлечь за собой в последний сон., если только какой-нибудь образ в силах перешагнуть порог, разделяющий мир Жизни — и мир после Жизни. Значит, в силах? Они и составляют суть послежизненного бытия. Немудрено, что белый единорог ушел тогда за хищниками: молить их принести ему погибель. А стая не тронула его. Не значит ли это, что лишь один зверь, вожак… тот самый, кого застрелил Гервасий, навевает своим жертвам предсмертное диво видений? Только он. Только им. Но чьи же несбывшиеся счастья посещали Гервасия в видениях и снах?.. О, какую же волшебную цепочку Природы разъял он двумя выстрелами своего зауэра? О какой невозвратимой потере возвестил предсмертный крик: “Гал-лар-р-до!..” Или то был зов о помощи? Кому? Создателю?..

Резко зашумело рядом, огонек свечи упал набок и погас, но тьма не сгустилась вновь, потому что прямо против лица Гервасия повисли горящие желтые глаза.

Филин! Может быть, один из тех, кто гнал жалкого самоубийцу в зимовье!

Гервасий робко протянул руку и услышал, как рукав полушубка затрещал под цепкими когтями. Трепеща мощным веером крыл, так что волосы Гервасия взлетали и падали, филин удерживался на его согнутой руке, все так же пристально светя в глаза.

— Что прилетел? Проверяешь, не задумал ли снова чего-то? — спросил Гервасий. — Молчишь… Да, от вас не скроешься. Или… или ты… почему ты явился именно сейчас? Когда я начал понимать… Значит, я понял, да? Я наконец-то все понял, да?!

Филин не отозвался на его крик-рыдание. Снялся с руки и сгинул в морозной ночи. И шум его крыл затих.

Гервасий пошел куда-то наугад, пока не ударился о дерево. Он притиснул лицо к шершавой коре, узнал черную березу и заплакал, и дерево впервые не отстранилось, а лишь тихонько вздохнуло у его щеки.

Что оно могло поделать?.. Но и оно, и оно жалело до самой своей сердцевины, что понимание не озарило Гервасия прежде, чем он спустил курок, — прежде, чем пропала тень.

Когда в очередной раз появился шумолет, Гервасий попросил пилота привезти бензину. Пилот вытаращил глаза, но ни словом не поперечился, тотчас полез в кабину и вытащил небольшую канистру. Пояснил:

— Понимаешь, дедок, шум шумом, новая энергия новой энергией, а у двоих из нашего авиаотряда эти новые моторы отказали на самом “потолке”. Один парень упал в море — к счастью, на пути регаты, его сразу подобрали, а другому не повезло — разбился на Кавказе. Бензин, конечно, дефицит, приходится заправщикам из своих кровных приплачивать, и воняет он, но я пару канистр всегда имею в запасе на всякий пожарный случай. А потом, знаешь, — понизил он голос доверительно, — иногда и нарочно перейдешь на аварийный двигатель, чтоб этой муз-зыки не слышать. Хорошо так, знаешь! Мотор ревет, а ощущение, будто тишина вокруг гробовая. Вот как тут, у тебя. Замечательно здесь, верно?

Гервасий кивнул. Пилот расхрабрился и, достав какую-то открытку, попросил автограф. Гервасий неуклюже поставил крестик — что-что, а буквы давно выветрились из памяти.

Он был растерян. Не ожидал, что горючее попадет ему в руки так быстро. Думал, придется ждать. Время, конечно, у него было, но теперь, когда замысел обретал реальность, он страшно заспешил, засуетился… Да, спешить следовало. Как бы не пронюхала тайга о его замысле! Как бы не помешала! Он ведь намерен поторговаться с ней — поторговаться не на жизнь, а на смерть…

Берлогу эту Гервасий приметил еще осенью, и именно тогда промелькнула мысль, что если на выворотень, под который зарылась медведица с двумя сеголетками, навалить пару хороших бревен, туда по-умному вбить сушняк, а главное — быстро подпалить, на что и нужен был бензин, то медведице не расшвырять завала, даже если она и успеет проснуться прежде, чем ее удушит дым. Потерять берлогу он не боялся: ближние будылья, нависшие ветви, да и сам выворотень были густо помечены куржаком — заиндевелым дыханием медвежьего семейства.

Теперь Гервасий был хитрее, осторожнее, обдумывал свой план, лишь когда сидел взаперти в зимовье. Мало, конечно, надежды, что стены избушки оградят его от всепроникающей слежки тайги, но они хотя бы ослабят силу его мыслей, не дадут им выйти вон и обнаружить себя.

Под утро, когда звезды до того устали, что их прозрачные глаза начали слипаться, Гервасий взялся за дело.

Сначала он срубил два мертвых, но еще крепких кедра, и подтащил их как можно ближе к берлоге, однако пока не завалил ее, чтобы тайга не успела прежде времени дознаться, в чем дело. Нарубил и натаскал сушняка.

К вечеру еле доплелся до зимовья, но еще до света опять взялся за работу.

Нелегко, однако, оказалось уложить бревна именно так, чтобы они перекрыли выход из берлоги! Гервасий корячился едва ли не до полудня, все время опасаясь, что медведица проснется, а тайга набросится на него. Но нет, обошлось. Сушняк лег куда как лучше! Для надежности принес и несколько пачек пороху из своих запасов. Канистра стояла наготове Гервасий тщательно облил нагромождение стволов и сучьев и запалил факел.

Он стал спиной к завалу, прикрывая его собой, и повернулся лицом к чаще. И с наслаждением рассмеялся: такой всепоглощающей тишины он не слышал никогда в жизни. Чудилось, разом, мгновенно, У деревьев, сухих трав, птиц, зверей, спящих личинок перехватило дыхание.

— Вот теперь вы все у меня в руках, да? Филины, вороны, кедровки и кедры, пихты, осины!.. А ну-ка., пораскиньте мозгами, зачем это я тут стою с огнем в руках — с огнем, которого вы боитесь как смерти? Вот-вот, о ней, о смерти, я и поведу речь.

Хватит! Я ждал слишком долго! Я устал ждать! Вы все — мои тюремщики, но я обведу вас вокруг пальца. Я ускользну от вас, и вы сами поможете мне!

Что-то хрустнуло вдали, может быть, за много верст, но Гервасий отчетливо расслышал этот звук и наклонил факел поближе к бензиновому запаху:

— Эй вы там! Еще одно движение — и поздно будет! Слушайте меня все! Все, кто живет в этой тайге и кто приходит в нее неизвестно откуда! За жизнь тех, что спят в берлоге, за мать и ее детей, я прошу немного. За их жизни я прошу себе смерти!

Тайга перевела дыхание, и этот вздох оборвал с факела клок пламени.

— А ну!.. — завопил Гервасий, с юношеской легкостью взлетая на завал. — Потише! Не вздумайте меня обмануть! Не вздумайте опять нагнать на меня крылья и клювы птиц, не посылайте шатунов и тигров! Огонь поспеет прежде… Но вы и не бойтесь раньше времени. Я слово сдержу. Вы только дайте мне знак, что игра будет честной, — и я сам разберу завал. Дайте знак!.. Покажите мне белого единорога!

Почудилось, тайга отшатнулась от него. И опять наступило затишье.

И что бы ни делал Гервасий, как бы ни бесновался, каких бы ни выкрикивал угроз, насколько близко ни подсовывал бы факел к сушняку, политому бензином… тайга молчала и молчала, то ли в ужасе, то ли в ненависти, то ли в бессилии.

Гервасий поднял лицо к небу. Звезды дробились, множились, кололи глаза лучами. Он сморгнул слезу — лучи у звезд сломались.

Делать было нечего. Гервасий тяжело слез с древесной кручи, швырнул факел в снег — оглушительное шипение, будто разом проснулись все змеи в тайге! — и принялся разбирать завал.

Светила и зарницы сходились в высоте, освещая его работу. Ишь, тоже собрались… собрались поглазеть, как у него не хватит злобы уничтожить жизнь. Не иначе, и тайга заранее знала это! Могла позволить себе затаиться, выждать, пока сам собою не сгаснет в нем огонь азарта, злости, надежды. Да что лукавить с собою? Он ведь с самого начала задумал откровенный шантаж. С тех самых пор, как удивительный хищник издал предсмертный зов: “Гал-лар-до!..”, Гервасий не убил ни одного живого существа. Хотел, да не мог, потом не хотел и не мог, так что поздно начинать сначала. Он-то знал это! Выходит, знала и тайга.

Все. Он проиграл. Проторговался. Теперь действительно надежды нет. Гервасий не сомневался, что запали-таки он костер и бросся в него сам, огонь вмиг был бы развеян тысячими крыл, засыпан тысячами лап, дрова растащены тысячами когтей. А поджигатель остался бы жив и невредим. Так и так — нет ему пощады, нет ему смерти!

Гервасий отупело трудился, а тайга затаенно дышала ему в спину. Наконец, освободив вход в берлогу, он сел поодаль, на стволе того самого кедра, который должен был бы жарко пылать.

Великолепная светлая зимняя ночь реяла вокруг. Где-то там среди хребтов, Обимур бесшумно завивал подо льдом свои темные кольца. Метелица-тонкопряха уронила куделю, пошла было чесать ее о частый гребень тайги, но сразу же смутилась тишиной, смотала свои вихри, затаилась.

Гервасий смотрел в небо, испещренное светящимися следами неведомых зверей. Впрочем, что же в них неведомого? Вот отмерены прыжки волка. Била копытом в сугроб косуля. Стелилась в беге лисица… Простегивал мелкую строчку горностай. А это…

Новые следы возникали в ночном небе, вспыхивали ярко, ярко, складываясь в узор, который Гервасий узнал сразу, словно не больше столетия, а всего лишь, час назад заглядывал в атлас звездного неба Яна Гевелия. Но откуда здесь, в северном полушарии, воз~ никло экваториальное созвездие Monoceros? Monoceros… латынь. Что это слово значит? Откуда-то пришло еще одно незнакомое слово: Unicorn, и тотчас вспомнилось: это означает — Единорог!

Белый, сияющий как снег единорог торил тропу в небесах и уже достиг вершин самых высоких кедров. Самосветные копыта легко касались ветвей, пока единорог не спустился на снег и не поскакал прямо к Гервасию.

А он уже понял, что пришло долгожданное… и торопливо раздвинул на груди одежды, обнажил сердце, чтобы встретить удар витого рога, который источал мягкое, подобное лунному, свечение.

И в это время негромко запел зимний рассвет Под его мелодию восцвели все потаенные, зачарованные папоротники! Радуга перекинулась от призрачного сердечника до морозного белоцветника. Рой детских улыбок шумел, жужжал, вспугивая зайца, спавшего на листке лисохвоста.

Ноги Гервасия повила повилика, доверчивый вьюнок поднял к нему взор, и множество, множество лиц засветилось меж зарослей душицы и мятлика, перепевалось, вздыхало. Гервасий видел, как из их дыхания соткалось склоненное к белому плечу женское лицо. Оно светилось, будто утренний снег в полумраке.

Выточенный изо льда морской конец взвился на гребне трав и грянулся галопом в глубины обимурские, откуда возрастало невиданное дерево. Крона его была усыпана самоцветами, они сверкали, словно множество манящих глаз! С нефритовой зелени струилась вода, и, выдыхая сладострастное: “Гал-лар-до!..”, из разомкнувшегося ствола выходил неведомый зверь. Чудилось, весь он был сплетением листьев и трав, но с красными метинами выстрелов Гервасия на боку. Рядом стоял белый, снежный, зимний единорог. Они оба ждали Гервасия, и тот торопливо шел к ним среди цветов, которые словно бы произошли от любви гвоздики и степного качима, чернокудренника и яснотки.

А над сугробами Кедрового распадка, меж снежинок и звезд, которые медленно сходили с небес, реял зияющий шар. Тайга тихо смотрела, как он возникал, над кровоточащим следом человека.

На сначала появилась тень…3

Елена Грушко

Ночь

Рассказ

Была уже ночь, когда Ерасимов возвращался домой. В стеклах тлел лунный свет, на углах мерцали недобитые фонари.

Влажно, горьковато пахли тополя. Ветер сдул все сережки, и утром тротуар казался усыпанным малиной. Сейчас под ногами тихонько похрустывало. Ерасимов старался ступать мягче, но тут же забывался, й шаги его опять становились тяжелыми шагами обиженного человека…

Вдруг впереди послышалась возня. Ерасимов поднял голову. Под аркой сопел мужчина:

— Да погоди!.. Да куда ты!..

Резко, тонко стонала женщина. У Ерасимова мурашки по коже побежали. Ноги сами понесли его в подворотню.

Там было темно и узко, как в горлышке пивной бутылки. Ерасимов даже размахнуться не мог, не ободрав кулака о кирпичные стены, он не различал ни правого, ни виноватого, а потому сгреб обоих в охапку и выволок на тротуар. Женщина сразу поникла на землю, а мужчина рванулся было, да Ерасимов держал крепко.

По сравнению с провальной тьмой подворотни здесь, под звездами и луной, было очень даже светло, и обидчик показался Ерасимову чем-то знакомым — и уж совсем не похожим на злодея-насильника: небольшой, толстенький, мягкий, словно бы даже пушистый: такое впечатление производили его волосы и курточка.

— Скотина! — крикнул Ерасимов, треся его что было сил.

— Да я не… я не… — заикался в его руках мужичок. — Да нужна она мне семь лет!

Обидчик был пьяноват, поэтому не столько испугался, сколько возмутился. Дергался, как жирненький карасик на крючке, и пыхтел:

— Пусти! Ты что?! Я же Генка Щекиладко, из котельной! Со смены шел, а она…

Ерасимов вспомнил, что и правда слышал фамилию Щекиладко на одном из собраний, еще когда работал на заводе, да и видел его, конечно. А Щекиладко продолжал рваться:

— Я ее поймать хотел. Показать!..

— Зачем? — не понял Ерасимов. — Кому? Что показать?

На миг он ослабил хватку, и Щекиладко выскользнул. Отскочив, крикнул:

— Нужна она мне! Я семейный! Двое пацанов! Да ты погляди, погляди только! Она же босая и… — Тут он произнес какое-то слово, Ерасимову послышалось — “горбатая”, а Щекиладко, словно понимая что ему ничего больше не грозит, двинулся под арку, демонстративно напевая:

— Ай ку-ку, ай ку-ку, мне бы тол-стень-ку!..

Ерасимов наклонился над женщиной. Она неловко вытянулась — похоже, в обмороке, ноги у нее были босые, а под просторными складками серебристого плаща угадывался… горб. И правда горбатая!

— Убогую обидел! — прорычал Ерасимов и на миг удивился этому слову в своих устах. — Я тебе!.. Гад!

Но Щекиладко рассыпал вдали такую частую дробь шажков, что стало ясно: его уже не догонишь.

Ерасимов опять склонился к женщине. Она не приходила в себя. “Скорую” вызвать! Автомат на углу сломан, до ближайшего два квартала и сто процентов, что и тот… А как оставить ее валяться на холодном асфальте? Лучше пойти домой и там позвонить, тем более, что вон он, дом.

Ерасимов осторожно подхватил женщину под голые колени и горб. Очень тяжело было, неловко, на он напрягся и медленно двинулся вперед.

Жил Ерасимов на третьем этаже, и эта был единственный этаж, где горела лампочка, поэтому он сперва долго брел по крутой лестнице, нашаривая ногами ступеньки, еле удерживая незнакомку, которая безжизненно оттягивала ему руку, и то пугался: не померла ли она с испугу, — то злился на жертву Щекиладки. Впрочем, винил больше себя: зачем навязал себе и эти хлопоты, и эту тяжесть, и эту ответственность. Не бросишь же ее теперь здесь, на полдороге, придется тащить к себе, терять время… а спать хочется — спасу нет!.. И почему-то Ерасимов подумал, что к литературе он последнее время относится так же, как к этой ноше: бросить невозможно, но понимаешь, что не стоило и связываться. Горько стало в горле…

Он почти добрел до своей двери, когда женщина вдруг упруго вздрогнула в его руках. Очнулась, слава богу! Ерасимов хотел помочь ей встать, но его нога скользнула, он дернулся к перилам — и уронил незнакомку.

А она почему-то не упала. На миг повисла в воздухе и вдруг подобно огромной ночной бабочке, Слепшей от света, заметалась по узкой лестничной клетке, то касаясь пола, то ушибаясь о стены и потолок, подняв облако пыли, перемешанной с известкой, болезненно вскрикивая при ударах, вновь бросаясь на стены, словно птица, которая стремится вырваться на волю, разбив преграду своим телом и сильными крыльями. Так вот что крикнул на прощание Щекиладко. Не горбатая, нет! “Она босая и крылатая!” То, что казалось горбом и широким плащом, было крыльями!..

Его оцепенение прервал испуганно-ночной, осторожный и в то же время полный неистового любопытства звук. Такой звук возникает, когда пытаются бесшумно преодолеть сложную заградительную систему замков и цепочек.

Даром окатило Ерасимова — взмокли волосы на шее, а потом в холод бросило. Он кинулся к своей двери, вырвал из кармана ключ, вонзил его в скважину, и, когда вбегал к себе, ударило мыслью, что лучше бы сейчас захлопнуть дверь — проснуться от непостижимого сна, но летунья, словно почуяв спасение, ворвалась во тьму ерасимовского коридора, и дверь захлопнуло порывом ветра. Тут же раздался тяжелый и мягкий звук: сорвалась вешалка с одеждой.

Потом стало тихо. Тихо и темно. Через окно комнаты вошла луна, узкая бледная полоска, словно зыбкий мост, пролегла от окна до коридора. И слова, призрачные, как лунный луч, возникли в уме Ерасимова, будто кто-то прошептал ему на незнакомом, но понятном наречии:

В час, когда день угас,
Не одна ль струит
На соленое море блеск,
На цветистую степь
Луна сиянье?..

— Как тебя зовут?

— …

— Да ты не бойся!

— Я не страшусь тебя, о незнакомец беспечный. Ты мне обречен!

— Ничего себе! Не успела увидеть… Если я холостой, так это еще ничего не значит. Я ведь тебя и не разглядел толком. Кажется — извини, конечно, — ты женщина не моего типа. Я предпочитаю маленьких черненьких. Опять же, крылья твои… А какого цветя у тебя глаза?

— Не знаю о том.

— Ну не злись ты!

— Нет, я не злюсь.

— Что ж глупости говоришь? Кокетка! Чтоб женщина не знала, какого цвета у нее глаза…

— Не называй меня женщиной, не нарекай еловой чуждым.

— А? Пардо-он… И помыслить не мог, чтоб в наше время еще хоть кто-то… Ну, твои проблемы! Впрочем, ясно — крылья. Да, как-то трудно представить… Черт, неловко вышло. Ну извини, не дуйся. Погоди, сейчас свет включу, кофе сварим.

— Нет!!!

— Чего ты? Торопишься, что ли? Дома ждут? Не пойму вообще, как только тебя на улицу отпускают, да еще одну. Такую если неожиданно увидеть, с перепугу можно… это… Извини, конечно. А ты отсюда далеко живешь?

— О, далеко!..

— Ты прости, я, наверное, назойлив, но… ты так и родилась с… этим?

— Да. От рожденья меня носят крылья по свету.

— Вернее, ты их носишь, бедолага.

— Мы все такие — и жребий наш не тяготит нас.

— Да ты что?! Вся семья, что ли?!

— Да, мои восемь сестер от рожденья крылаты.

— Господи! Девять крылатых девок!.. А родители твои тоже уроды? То есть это… извини, я…

— О нет! Наш отец — луноликий, солнцекудрый красавец. Небесноокий и среброногий владыка…

— Ух ты, ну и штиль! Ты стишками, случаем, не балуешься?

— Что, объясни, эти слова означают?

— Стихи, говорю, не пишешь?

— Нет! Я не из этого племени…

— Ну и слава богу. Надоели стихоплеты — и стихоплетки тоже.

— Отчего же? Не сам ли ты услаждаешь себя ритма и рифмы игрою?..

— Что же, что сам! А кстати, откуда ты знаешь?

— Об этом известно мне.

— Ну откуда, а? Наверное, читала что-то мое? И как? Нравится?

— Нет.

— Нет?! А… ха! Ну-ну.

— Ты рассержен?

— Да нет, почему? Просто… могла бы хотя бы из вежливости сказать: мол, ничего, читать можно. Конечно, стихи — дело субъективное, но их ведь хвалили. И в прессе, и не раз! Есть, конечно, такие, как ты… А чьи же стихи тебе нравятся?

— О, очень не многих!.. Среди других знала я женщину в годы иные. Она умерла от несчастий сердечных. Но творенья ее…

— Да, знаю я таких бедняг. Что-то с мужиком не сложилось, взбрыкнет — а потом всю жизнь убеждает себя и читателя в том, что любит только его, его — единственного, себе душу травит, а ни ей до него, ни ему до нее, в сущности, дела нет.

— Нет, та иною была…

— А, все одинаковые. Ну-ка, выдай что-нибудь ее.

— Смысл твоих слов мне опять непонятен.

— Прочти, говорю, ее стихи какие-нибудь, если помнишь.

— Помню. Послушай.

Сверху низвергаясь, ручей прохладный
Льет сквозь ветви яблонь свое журчанье,
Из дрожащих листьев кругом глубокий
Сон истекает.

— Да-а? Так… А еще?

— Критянки под гимн окрест огней алтарных
Взвивали, кружась, нежные ноги стройно,
На мягком лугу
Цвет полевой топтали.

— Значит, это твоя знакомая написала?

— Да.

— Ну надо же! Слегка старомодно, ты не находишь?

— Что говоришь ты?

— Да ничего… И когда же она умерла? Давно?

— Да — для тебя. А для меня молода и жива она вечно.

— Ты что, думаешь, я совсем пинжак? Погоди-ка.

— Нет, нет, не надо огня!

— Да ладно, в коридоре-то я не включаю, чего всполошилась? Сиди себе. Я только в комнате, сей. час… книжечку одну возьму. Это из “Всемирки” — “Античная лирика”. Шутишь ты слабо, подруга. Это же все стихи Сафо.

— Да, ее так называли!

— Ничего, конечно, стишата:

Эрос вновь меня мучит истомчивый,
Горько сладостный, необоримый змей…

Так что недооценила ты меня. Кстати, я вспомнил… тогда, в те времена, когда эта твоя Сафо жила без всяких античных богов шагу было не ступить! Видишь? Еще одна ценнейшая штука. Зачитал, между нами говоря, в научке, за что и вытурен был. Но это детали. “Мифологический словарь” — читала? Так такие, вроде тебя, бабы с крыльями, знаешь так называются? Гарпии! Ясно, кто ты?

— Нет, нет, о нет! Я не гарпия! Нет, нет, о боги!

— Да ладно, чего? Успокойся, я не хотел тебя обидеть. Не гарпия — и не надо. Кто ж ты такая?

— …

— Да скажи хоть, как зовут!

— …

— О господи! Ну характер! Я же не со зла. Ну прости. Да ты плачешь, что ли?! Не могу я. Ну не надо, ради бога. Вот, вся намокла. Ну иди сюда. Тихо, тихонько… Успокойся. Кач-кач-кач… а-а-а… Ну, все? Посиди, ничего, не такая уж ты тяжелая. А знаешь, крылья у тебя на ощупь такие мягкие… Совсем не как птичьи. Какие-то бархатисто-синтетические. Будто кожа у маленького ребеночка. А на щеках кожа еще нежнее. Удивительная у тебя кожа! Как… прямо как лепесток розы. Ну вот, я тоже заговорил как твои древние. Лилейноликая ты! Вообще ты красивая. И волосы потрясающие. Чистое золото! Златовласая, лилейноликая… Тебе уже кто-нибудь говорил такие слова? Да, извини, я опять забыл про крылья. Знаешь, если б не они, ты бы любой маленькой-черненькой сто очков вперед дала. Маленькие все какие-то коротконогие, а у тебя ножки прямо для мини. Ну, ты успокоилась? Видишь, как я стараюсь, какие комплименты расточаю? Стройноногая, крутобедрая, острогрудая… Ты извини, это ж просто эпитеты, безотносительно… Ей-богу! Э… Слушай, может, ты сойдешь с моих колен? Я не устал, но… Все-таки удивительное у тебя лицо. Так и хочется погладить. Губами прикоснуться. Ресницы какие длинные. Что это за духи у тебя? Голова кругом. Кружится голова. Какие у тебя руки горячие, умереть можно! Подожди, ну не уходи. Я… ты с ума сводишь. Не надо, лучше уйди, я не могу… У тебя губы соленые. Милая!

Луна поднялась выше, раскалилась добела, вся улица стала как бы продолжением лунного луча: бледно-серебристые дома, слепо-голубоватые окна, призрачные, как дым, деревья…

Ее звали Муза. Сначала, когда она, между поцелуями, открыла свое имя, Ерасимов только мимолетно удивился его старомодной изысканности, но уже вскоре, ломая пальцы на узких плечах, на ее упругих крыльях, он осознал, что значит это имя и эти крылья. Муза. Его посетила Муза!

Запоздало испугался: “А если б я не вмешался, не прогнал Щекиладко?!” Он представил пушистенького коротыша, терзающего себя и бумагу в поисках рифмы, и чуть не рассмеялся в самый неподходящий момент, но тут же сообразил, что если — Муза, то никаких терзаний быть не должно: будет только стремительное скольжение божественного стиха на бумагу, а муки — это для НЕосененных ее легкими крыла-ми. Во г. повезло! И, еще не разжав объятий, начал прислушиваться к себе, заглушая растекшееся по всему телу счастливое утомление напряженным, почти требовательным ожиданием озарения.

И вот обозначилась первая строка:

Мирты, и яблони, и златоцветы,
Нежные лавры, и розы, и фиалки.

Что-то в этом роде он действительно чувствовал, обнимая Музу. Ерасимов попытался осмыслить эту строку и запомнить, потому что это, конечно, был Лишь отрывок, вернее, обрывок стиха. “Ивик”, — воз-Никло имя из той же “Античной лирики”, а потом — еЩс отрывок:

Венком охвати, Дика моя,
Волны кудрей прекрасных…
Нарви для венка нежной рукой
Свежих укропа веток.

Опять Сафо! Ерасимов досадливо пожал плечами К тому же, в отличие от этой древней поэтессы, Он воспринимал укроп только как непоэтическую при. праву. Остро захотелось есть, и он грубовато спросил Музу, не проголодалась ли. Он был немного раздражен, потому что вместо поэтического вдохновения Муза наслала на него пока что лишь голод, а ничего хорошего у него не было в запасе.

Когда он привел Музу на кухню и включил свет гостья вздрогнула так, словно ток в лампочке шел через ее собственное тело, и еле сдержалась, чтобы не нырнуть обратно во мрак прихожей.

— Что будешь? Колбасу жареную или яичницу? — Ерасимов распахнул холодильник и уселся в сторонке, чтобы не мешать ей хозяйничать.

Когда — случалось такое! — в его доме бывали женщины, они конструировали из стандартных яиц и колбасы сложные на вид сочетания, аккуратно накрывали на стол, перемывали весь скудный запас посуды, всевозможными способами готовили кофе, словно надеялись поразить Ерасимова, может быть, привлечь, удержать его… Бог знает, в чем было дело, то ли в их неумении готовить, то ли в однообразности исходного продукта, но Ерасимову и сами эти женщины казались однообразными, как колбаса, яичница и кофе, а коли так, ни одну не пытался он задержать у себя даже на день: какая разница, та или другая?

Муза протянула руку в озаренные маленькой лампочкой недра холодильника и ойкнула. Потом, восторженно что-то вскрикнув, поскребла тонкими пальцами обмерзшую камеру. Разглядывала крошечный комочек снега, что-то шепча изумленно, прижимала к лицу, огорченно качала головой, видя, как быстро он тает… Длилось все это до тех пор, пока Ерасимов не потерял терпение, не достал сам сверток с колбасой и несколько яиц, заботливо прихлопнув дверцу:

— Тепла напустишь, испортишь холодильник.

Поняла Муза или нет, но глянула робко, извиняясь. Потом долго и опасливо рассматривала кусок “ветчины к завтраку”, весь в толстых вкраплениях сала. Яйцам вроде бы даже обрадовалась, зачарованно уставилась на расплывшиеся розовые штампики на белых боках, словно раздумывая: какая же птица такое снесла?

Кончилось тем, что Ерасимов яичницу приготовил сам, сам на стол подал — сам и съел все, потому что Муза только беспомощно расширила глаза, прожевав кусочек поджаренной колбасы. Ужинал Ерасимов долго и сердито, а она терпеливо сидела на тонконогом табурете и смотрела на сковородку, газовую плиту, полку с посудой…

Доев, Ерасимов демонстративно выждал: может, хоть со стола догадается убрать? — но Муза не догадалась. Тогда он обиженно начал сам мыть тарелки, а она, видно, обрадовавшись, что не надо больше сидеть на неудобной скамеечке, подхватилась так стремительно, что крылья хлестнули по стене — с полки посыпались, перегрохатывая друг друга, кастрюли!..

Муза сжалась в комочек между столом и газовой плитой, спрятав голову под крыло, и вот тогда Ерасимов, ругаясь и пытаясь остановить кострюльный полет, между делом и выдернул из ее крыла одно перышко: мягкое, легкое, но с твердым, острым наконечником, — так ловко выдернул, что Муза, объятая испугом, ничего не заметила.

Теперь Ерасимов думал только об одном: как можно скорее опробовать перо. Перо Музы! Должно, теперь-то должно получиться! Долго он ждал своего часа. А ведь еще совсем недавно, лишь года три назад, узнав, что он — “рабочий поэт”, редакторы охотно брали его стихи, даже хвалили. Хорошо, теперь он не работает на заводе, зато стал больше читать, в стихи его проникли новые настроения и чувства, порою Ерасимов сам удивлялся: неужели это он выразился так умно? Как только додумался?! Однако, кроме него, никого это не восхищало, недаром же на сегодняшнем обсуждении главный редактор литературно-художественного журнала, похожий на шестидесятилетнего Атоса, поглаживая седые Усы и сочувственно кивая, так долго убеждал Ерасимова, что стихи его — все-таки “еще не то” и в каждом литературном произведении надо не только рассказать о чем-то, но и сказать что-то…

Интересное дело! Жизненного опыта у него хватает. Правда, с завода ушел, зато сколько написано с тех пор! И что же? Раньше злые языки называли его стихи рифмованным крекингом, а теперь… Ну ничего. Теперь у него перо Музы! Попробовать. Сейчас. Немедленно! А Музу пока чем-нибудь занять.

— Почитаешь?

Она ласково и насмешливо провела пальцем по корешкам книг:

— Я не умею.

— Читать не умеешь?!

— Для чего мне это?

И впрямь… К тому же, стихи, скажем, Сафо вряд ли издавались книжками. Какие-нибудь папирусы… Или глиняные таблички. Или что?

Это ладно, это со временем выяснится. А сейчас надо не только отвлечь, но и привлечь Музу. Привязать! Однако не узду же на нее набрасывать. А чем еще можно привязать женщину, как не домашними заботами? Ну, не вышло с едой — ладно, многие женщины не любят готовить. Придется упирать не только на свою мужскую силу, но и на слабость.

Ерасимов взял се под руку и чуть не задохнулся от самодовольства, ощутив, с какой преданностью Муза тотчас прильнула к нему. Захотелось обнять ее снова, поцеловать, но куда сильнее было другое желание- перышко кололось в кармане, словно просило заделья, поэтому Ерасимов пересилил нежность и только сжал локоток Музы, увлекая ее в ванную.

Как и следовало ожидать, она пришла в восторг от голубого кафеля, ворчливой струи воды, горячего и холодного кранов, мгновенной вскипающей белой пены стирального порошка… “Женщина есть женщина”, — с ле1ким пренебрежением подумал Ерасимов!.

Он сунул в мыльный раствор несколько своих рубашек, которые уж отчаялись дождаться такого счастья, стыдливо, с преувеличенной беспомощностью бормотнул при этом: “Знаешь, у мужиков руки как крюки!” — потом, снисходя к неопытности Музы, показал ей несколько простейших па стирки и быстрехонько смылся, оставив Музу, которая с любопытством разглядывала то пушистую пену, то голых и полуголых импортных девиц на стенках ванной.

Черт! Конечно, спешка была тому виной, что ничего не получалось… Ведь надо было успеть испробовать перо, пока Муза возится с бельем. Чернила, хорошо, нашлись, и бумага была что надо: финская, белизны более чем, снежной, почти потусторонней. И сколько образов, сколько мыслей наперебой неслось в голове!..

“Кружусь на мыслях, как на карусели…” — торопливо поскрипывая перышком, начертал Ерасимов и запнулся. Графоманская строка, а потом, ведь карусельные скачки заранее беспроигрышно-безвыигрышны, а его мысли отнюдь не соблюдали дистанцию. рот сейчас почему-то впереди воспоминание о том, как небо, словно некий голубой чай, забелилось молочным разливом облачной дымки.

“В чашу неба попало облаков молоко”, — начал было царапать Ерасимов, но чернила засохли. Пока он макал перо, мысли опять смешались. Это было похоже на знакомое и мучительное: счастливые, полнозвучные строки снились по ночам — а утром ни одной не вспомнить!

Ерасимов зло рванул пером бумагу, скомкал лист, отбросил, с тоской подумав почему-то об истертой тысячами ладоней, теплой от их прикосновения вертушке на проходной бывшего своего завода, но ни звука, ни слова, ни образа на эту тему у него уже не могло, возникнуть. Откуда-то явилось и точно так же внезапно исчезло воспоминание о давнем рассказе матери об ее отце, которого в тридцать втором году — он был секретарем сельсовета — озлобленные, оголодавшие крестьяне сожгли в стогу сена. С невероятным этим воспоминанием, черной графической чертой перечеркнувшей акварельную круговерть других мыслей и образов, кончились его творческие муки, а на листке сами собой записались слова:

Есть невозможные вещи,
О них никогда и не думай.
То, чего сделать нельзя,
Сделать не сможешь вовек.

И с лихим росчерком Ерасимов расписался: “Феогнид”.

Ерасимов тупо смотрел на листок финской бумаги, исчерченный незнакомыми буквами, ког-Да его легко тронули за плечо.

Ох! Мыльная пена капает с рук, и Муза как-то очень по-бабьи обтирает мокрые ладони краем прозрачной туники, будто фартуком. Ерасимов и забыл о ней!

— Слушай, тебя что — законтачило на этих древних? — воскликнул он, маскируя раздражением, сознание собственного бессилия. — Муза тоже мне!

Она смотрела не на него, а на свое перышко, испачканное фиолетовыми чернилами. Ерасимов быстро убрал руки за спину. Стыдно стало до легкой тошноты, но он бубнил обвиняюще:

— Не завидую тем, кого ты раньше посещала. Долдонишь одно и то же!

Глаза ее были по-прежнему нежны, и говорила она ласково, как с ребенком. Ерасимов вдруг заметил, что с величавого гекзаметра она незаметно перешла на язык обыденной прозы.

— Но ведь всех людей заботит, печалит, тревожит и радует одно и то же. Любовь, добро и зло. Все стихи об этом. Всегда.

— Да-а?! — возмутился Ерасимов. — Все стихи разные! А ты знаешь, что проповедуешь? Плагиат.

Она погладила его по голове влажными пальцами. Ерасимов дернулся. А Муза продолжала:

— Ну, конечно, стихи разные. Иначе в памяти людей остались бы только стихи того, кто первым сложил их. Самого первого поэта. Все стихи об одном, но каждый говорит по-своему, у каждого свое слово. Ведь и любовь для одного — шутка, игра, а для другого — мучение, смерть…

“А может, все проще? — мелькнула в голове Ерасимова мыслишка — точно ехидная усмешка. — Может, дело вовсе не в том, что Муза не может послать Ерасимову поэтический сигнал, а просто он сам не в силах воспринять его?”

— Ладно! — преувеличенно бодро сказал Ерасимов и встал. — Ладно. Хватит валять дурака. — Покосился на Музу — оценит ли остроту. Но она, видно, не поняла, и он украдкой швырнул перышко под стол. — Как там твои успехи?

Это была жуткая картина… В ванной на полу стояла вода. С мокрых, неотжатых, покрытых пузырящейся мыльной пеной рубашек текло. Мало того — они стали словно бы еще грязнее! Не висели на веревках — были закинуты скомканными на умывальник, борта ванны, раковину. Горячий кран сочился, шипящая струйка стучала в сугроб пены. Девицы на стенках потели.

— Вот ни фига себе! — еле выговорил Ерасимов. — Что ж это ты тут натворила?!

Она дернула плечом и подошла ближе. Да еще вроде как потянулась обнять Ерасимова — среди мыльного болота, скользкими руками. Ну, знаете!..

Тут уж он ей все припомнил. И Сафо, и Феогнида, и неподжаренную яичницу, и раскрытый холодильник, и оббитую эмаль кастрюль. И муки над снежно-белым листом. Он щедро швырнул ей в лицо свое страдание, потому что оно — как разменная монета: получил — и тут же отдаешь другому.

Да, много он ей высказал! “А для этого самого, — кричал, — баб вокруг сколько угодно. И каких угодно! Хоть маленьких, хоть черненьких, хоть серо-буро-малиновых и, главное, без крыльев. Удобнее будет! Если ты Муза, то какого черта стихов не посылаешь? А если ты баба, то, спрашивается, какого черта?., А?..” И он тыкал ей в лицо мыльную рубашку.

Муза молчала. Глаза у нее сперва были удивленные, потом испуганные, а потом стали никакими. Пустыми и безжизненными, как тот лист бумаги. Она повернулась и тихо пошла из ванной. На полу оставались следы ее босых ног, мокрые концы повисших “”крыльев тянули переломанную строчку. Вовремя ушла с глаз! А то поддал бы ей не только словесно!

Едва не кусая сам себя от злости, Ерасимов взялся за уборку. Между делом он постиг нехитрую истину, хорошо известную всем женщинам: домашняя работа не только утомляет, но и отупляет, то есть успокаивает. К тому времени, как рубашки были выстираны, выполосканы, выжаты, аккуратно развешаны, а ванная приняла приличный вид, злость Ерасимова слегка угомонилась. И пришло решение: больше Музу не бранить — наоборот, утешить ее как можно нежнее. Но потом все-таки быть с нею посуше и построже. Если что, не ждать вдохновения, а требовать его У Музы, как может требовать мужчина от женщины. А эта сцена пусть будет для острастки. Что же, что Муза? Баба! А кто в доме хозяин?..

Размышляя так, Ерасимов умылся, зубы почистил Даже, вспомнив вкус ее нежного, мягкого рта, который сейчас, так и быть, поцелует, и на цыпочках пошел в комнату. Еще в коридоре ему послышались всхлипывания. Ерасимов поморщился, но вместе с жалостью пришло и успокоение: если женщина плачет, когда ее отругал мужчина, значит, первый этап ее укрощения прошел успешно. Ничего, сейчас он ее приголу…

Музы в комнате не было. И на кухне не было. А всхлипывал, постанывая, ударяясь о ветки тополя, дождь за приоткрытым окошком. Ушла. Улетела!

Ерасимов в два прыжка достиг окна, рванул створки, пал на подоконник животом: не на асфальте ли, не дай бог, лежит она, раскинув сломанные крылья? Но тут же сообразил, что вверх надо смотреть, на звезды! Там она, реет в вышине! Однако ничего не увидел: небо было мутным, серо-черным, дождевым. Ушла Муза, как луна за тучи!

Стало больно, душно, захотелось на свежий воздух. Окна показалось мало, да и тяжко было рядом с этим окном, в этой комнате… Побежал по лестнице. Но и во дворе не вздохнулось легче. Он обогнул дом, прислонился к стене, поднял лицо к дождю.

Город казался неживым, дождь еще всхлипывал, будто раненый воробей или обиженная женщина. Тополиные сережки чвякали раздавленными червяками.

Ерасимов закрыл глаза. Сердце кто-то сдавил, потом отпустил нехотя. И еще раз. Можно ли так бегать по лестнице — наверняка весь подъезд перебудил своим топотом, — а главное, можно ли так волноваться?! Ну что произошло? Ну кого он потерял? Женщину… Да разве это женщина! Музу… Да какой же толк с такой музы! Попусту растревожила — и все.

Деревья зашумели, словно их крылом коснулся ветер. Чья-то тоска летела над городом.

Ерасимов медленно брел вверх по лестнице. А вот назло ей сесть сейчас за стол и написать… Про все, что случилось, и написать. Кому расскажешь — ни за что не поверит, а бумага все стерпит. Еще и скажут: каков полет творческого воображения! Есть такой жанр — фантастика. Вроде как сказки для взрослых.

Ерасимов пошел быстрее. Как близко все еще в памяти, как живо! Предостерегающий вскрик Щекиладко: “Она босая и крылатая!”, метание Музы в полутьме подъезда, их разговор и ее соленые губы, его измазанные в чернилах пальцы… Только сцену ванной он постарался забыть. Ведь можно придумать другой конец к этой истории — счастливый конец! Например, он снова встретил ее, и она сама подала ему свое перо… или какое-нибудь там сгило…

Нетерпение переполняло его. Скорее! Свет. Бумага. Ручка — добрая старая шариковая, конечно. Вот о" о, слово! Ну!..

И едва коснулся бумаги, как распахнулись тучи, хлестнуло по глазам лунным светом…

И, на миг ослепнув, увидел себя Ерасимов уже в диковинном саду, меж роз и струй, возле терассы с колоннами. На мраморной скамье возлежала изящная, миниатюрная черноволосая женщина, одетая во что-то белое, ниспадающее затейливыми складками. Она была не первой юности, но облик ее был воистину чарующ. Она тоскливо смотрела на Ерасимова, будто на пустое место, задумчиво водя пальцем в воздухе. Черные брови сошлись на точеном лбу, словно в мучительном раздумье. Выхватила розу из белого мраморного вазона, нервно переломила стебель, отбросила… И вдруг словно бы легкий ветерок пронесся по саду, вдали зазвучала чуть слышная музыка.

Незнакомка встрепенулась. Ерасимов закинул голову. Что это! Что это!.. Медленно поводя легкими крылами, с неба спускалась… Муза! Ерасимов бросился было к ней, да запнулся от боли в босой ноге — наступил на острый камушек садовой дорожки. Но… почему он босоног? И что это за тряпки жалкие с него свешиваются?!

Тем временем летунья спустилась ниже, хозяйка сада простерла к ней руки, словно к любимой подруге, а потом, засмеявшись счастливо, повернула античный лик к Ерасимову и приказала:

— Эй раб! Подай стило! К Сафо снизошла Муза!..

ГРУШКО Елена Арсеньевна.

Родилась в Хабаровске. По образованию филолог. Работала на телестудии, в журнале “Дальний Восток”, в Хабаровском книжном издательстве. тор нескольких книг, член Союза журналистов. Живет в Горьком. Участница IX Всесоюзного совещания молодых писателей в 1989 г. В Москве. По результатам Совещания принята в Союз писателей СССР.

Игорь Пидоренко

Старый дом

Рассказ

Хорошая была идея. Но и глупая. Собрались, как обычно, в субботу вечером у Иена. Поль пришел один, без подружки — поцапался с ней накануне, — и Энни утешала его, как могла. Иен для поднятия духа запустил “гамбургский” двойной альбом “Битлз” и выставил бутылку джина. Потихоньку развеселились. Энни даже забыла о том, что опять побаливает сердце. Утром, конечно, плохо будет, да тут ничего не поделаешь. Пусть все катится, как катится.

Расположились на полу. Джин скоро весь вышел, но Иен заранее это предвидел и запасся основательно. И вот, когда приканчивали вторую бутылку, сама собой возникла идея сходить в “Дом Калиостро”.

Был в городе такой старый дом. Трехэтажный, дряхлый, века, наверное, позапрошлого. Скорее всего, Калиостро о нем и не слышал. Но так уже дом окрестили, и легенд всяких по этому поводу ходило немало. Что правда, что вымысел — трудно сказать. А вот что дом многое скрывает в своих стенах — это наверняка. Да проверить сложно было. Такой он ветхий был, что, казалось, поднимись хороший, упругий ветер — и завалятся стены, просядет, обрушится крыша.

Обнесен был дом глухим забором еще в те времена, когда городские власти задумались: реставрировать его, превратив во что-то экзотическое, древнее снаружи и крепкое, современное внутри, — или не возиться, денег не тратить, снести и на этом месте построить автостоянку. Время шло, вопрос со старым домом никак не решался, сторож, приставленный для всякого случая, спал преспокойно в вагончике и исправно получал жалованье.

Бывали за забором мальчишки, игравшие в гангстеров; иногда забредал кто-нибудь из не очень взрослых. Но никто выше второго этажа забираться не рисковал.

А Иен купил по случаю металлоискатель армейского образца. Зачем он ему был нужен, Иен и сам бы не смог сказать. Понравилась красивая игрушка и недорого запросили. Теперь же в голову его кудлатую стукнуло: раз на третьем этаже “Дома Калиостро” никто не бывает, то, может быть, там в стенах что-то и лежит. Простукать надо. А если простукиванием ничего не обнаружится, как раз металлоискатель пригодится. Иен свое приобретение друзьям демонстрировал: совал под ковер часы — ив наушниках гудело, когда щупом водили над этим местом.

Поль в стрессовом своем состоянии почти сразу согласился, а вот Энни уговаривать пришлось. Не то чтобы была она трусихой, нет, свой парень, но чем-то ей эта идея не понравилась.

Но уговорили они ее, уломали. Вышли из дома около полуночи, собрав в доме все, что, по их представлениям, годилось для этого “скалолазания”, погрузились в “ситроен” Поля и порулили. Полиции по случаю позднего часа на пути не попалось. И слава богу, поскольку дух в салоне стоял тяжелый и вполне авантюристический. Правда, хватило соображения к забору, окружавшему дом, не подъезжать, чтобы не разбудить сторожа. Оставили машину в одном из переулков неподалеку и на цыпочках, поминутно останавливаясь и озираясь, двинулись к воротам. Всех это страшно веселило, они хихикали, зажимая рты., играли в гангстеров и “похитителей потерянного ковчега”. Дураки здоровенные. Даже Энни, поначалу дувшаяся, развеселилась и тоже кралась, то и дело хватаясь за несуществующий “кольт” у пояса.

Замка не было, Иен налег плечом, и половинка ворот отъехала с прямо-таки лошадиным ржанием. Они замерли, ожидая, что вот сейчас из вагончика выйдет сторож с дубиной и грозным голосом вопросит:

— Кто это тут шляется по ночам?!

Но все было тихо, сторож не проснулся, а может, вовсе его не было в эту ночь. И они двинулись дальше.

На воротах замка не было, а вот на дверях дома висел. И огромный. Поль в запале предложил его отодрать захваченным с собой ломиком. Иен на удивление здраво рассудил, что даже если сторожа и нет лишний шум ни к чему, и нашел альтернативный вход — окно, рама которого была оборвана и болталась на одной петле. Друг друга подсадили, Энни втащили за руки и, наконец, оказались внутри.

Тихо было в доме, пусто, и от этой пустоты жутковато. Какое-то время постояли, прислушиваясь. Энни опять заскулила, мол, пошли отсюда, нечего тут делать, шеи посвернем, в полицию попадем. Но Иен засветил фонарь, задудел под нос для храбрости “Йеллоу сабмарин” и пошагал вперед.

Хотя и был дом пустым, эха от шагов не раздавалось, ступалось тихо, как по земле, — старые стены надежно поглощали звуки. Оборванными клочьями свисали обои. Уже забылось, когда отсюда выселили жильцов, но, судя по еле различимому рисунку на обоях, было это очень давно.

Двери везде были настежь и, проблуждав какое-то время по лабиринту похожих друг на друга комнат, они вышли в прихожую. Отсюда начиналась лестница наверх.

Но господи, что это была за лестница! В лучшие времена она уж наверняка была покрыта ковровой дорожкой, которую удерживали медные блестящие прутья, продетые в медные же кольца, перила, очевидно, дубовые, резные, натертые воском, отражавшие яркий свет люстр.

Теперь же перил не было вовсе; может быть, их разломали на дрова. Торчали кое-где уродливые черные пенечки. Тогда же ободрали и дубовые панели, коими была обшита стена вдоль лестницы. Ступени растрескались, некоторые провалились, лестница зияла частыми дырами.

Энни ныла уже не переставая. Иен похлопал успокаивающе ее по плечу, сказал:

— Крепись, старушка! — и, попросив Поля посветить, осторожно двинулся вверх.

Ступени визжали, скрипели и трещали каждая своим голосом, но держали. Вполне благополучно, придерживаясь за сырую, скользкую от плесени стену, прикидывая, за что ухватиться в случае, если нога провалится, Иен добрался до второго этажа.

Сверху, в луче фонаря было хорошо видно, как Поль отправил сначала Энни, достал из кармана бутылку, приложился к ней и, нагрузившись кладоискательским задором, бодро двинулся по ступеням.

Только собравшись подниматься выше, Иен понял, почему все-таки на третьем этаже никто не бывает. То, что осталось от лестницы, лестницей уже назвать было нельзя. Кое-где торчали из стен обломки опорных балок, короткие, прогнившие, и добраться по ним до верха не представлялось никакой возможности. Конечно, для тренированного скалолаза особых трудностей не было, но ни у кого из троицы скалолазного опыта не имелось — к чему он современным горожанам?

Иен даже почувствовал какое-то облегчение от то-го, что все, нет пути дальше, приключение кончилось и надо теперь возвращаться в теплую уютную квартиру и ложиться спать. А что тут поделаешь — нельзя пробраться, закрыта дорога, против очевидного не попрешь. Так он уговаривал себя, бесцельно водя бело-желтым кругом света по обломкам лестницы, Энни ныла и требовала вернуться, Поль опять присосался к бутылке.

Он уговаривал себя, одновременно прикидывая. Отсюда на следующий огрызок, дальше уцепиться за щель между камнями, немного подтянуться, перебросить ногу, опять нащупать пальцами щель — хорошо, что штукатурка обвалилась во многих местах, видны посеревшие от времени каменные блоки. Да нет, можно добраться. А потом с помощью веревки затащить этих чудиков. Бред какой-то, зачем ему это нужно?..

Наверное, для чего-то это было нужно, если он, не слушая причитаний Энни, застегивает куртку, надевает через плечо моток веревки и подходит к краю площадки. Огрызок балки ощутимо хрустит под ногой — держит, держит! — пальцы зашарили по стене, выискивая, за что бы зацепиться. Во рту пересохло, голову наполнил звенящий туман, закрывший все., кроме шершавой, в полосах потеков стены и этих ненадежных ступенек, таких далеких друг от друга.

…Очнулся он уже наверху. Содранные пальцы саднило, на щеке была довольно глубокая царапина., куртка и джинсы перепачканы чем-то белым, скользким и мерзко пахнущим.

До конца дежурства оставалось пятнадцать минут, и Дональд Осборн уже прикидывал, на что он потратит три дня, полагающиеся ему до следующего дежурства. Никакого сожаления по поводу того, что не пришлось сегодня никого спасать, он не испытывал. Это только зеленые новички думают, что стоит заступить на дежурство, как тут же сработает вызов — и тебя зашвырнет в джунгли Амазонии, на Северный полюс или под дула автоматов мафиози Глупости! Иной раз довольно долго в твое дежурство ничего не случается, можно сидеть, уставясь в телевизор, листать журналы или мастерить что-нибудь… Собственно, ни один из сейверов не убивал время у телевизора. Занимались кто чем мог, к чему были склонности: изучали языки, писали стихи, вытачивали миниатюрные модели, резали по дереву. Иногда работа прерывалась вызовом. Редко. Тогда дублер сейвера аккуратнейшим образом убирал “рукоделие” в специальный шкаф, до возвращения хозяина.

Тимоти Лоренс, к примеру, дублером которого Дональду приходилось быть довольно часто, писал бесконечный авантюрный роман, в котором погони на Земле перемежались погонями в космосе, а драки под водой сменялись драками в безвоздушном пространстве. Были там и хитрые шпионы с Альдебарана, и глупые, но безумно красивые земные девицы, здоровые ребята-астронавты и жестокие чудовища-роботы… Все там было, все, чего душа пожелает. Тим тщательно скрывал содержание толстых, исписанных мелким почерком тетрадей и по простоте душевной считал, что никто так ничего и не знает. Дональд же, приняв вахту от ушедшего на вызов Тима, тетради его убрать в шкаф не спешил, откидывал к сторону очередной учебник хинди или фарси, поудобнее устраивался в кресле и, надеясь, что еще одного вызова не случится, упивался новыми приключениями “суперкоманды КЭЙ”, сражавшейся со всем мыслимым и немыслимым злом как на Земле, так и в ее окрестностях, ближних и дальних.

Сегодня Дональд был дублером. Но дублерство у сейверов совсем не то, что у астронавтов. Здесь дублер дежурит на тот случай, если после первого вызова, на который уйдет сейвер, последует другой — от другого клиента, попавшего в беду.

Пока дежурили по двое, но с расширением деятельности фирмы появлялась уже необходимость и в третьем, и в четвертом запасном. Сейверы посмеивались: “Скоро всей теплой компанией дежурить будем”. Шутки шутками, однако возникла угроза дефицита сейверов, и фирма провела новый набор в школу сейверов, одновременно смягчив критерии отбора кандидатов и почти вдвое сократив время подготовки. Это неизбежно должно было сказаться на качестве, считал Дональд. Впрочем, не только он.

Один из таких “новаторов” и был сегодня первым номером. Высокий, широкоплечий, светловолосый и голубоглазый — викинг, да и только! С Дональдом он был подчеркнуто вежлив, но держал дистанцию и, как казалось, считал дублеров в некотором смысле людьми второго сорта. Мол, раз ты не первый, значит, ты хуже. Уяснив это, Дональд только хмыкнул, навязываться с разговорами не стал, занялся своим делом. А про себя подумал: ничего, обломается, поймет, что не всегда быть первым означает быть главным и лучшим. В деле Стив (так звали того) уже побывал, кого-то откуда-то вытащил и теперь был преисполнен о себе самого лучшего мнения. Да пусть его.

Вспыхнул сигнал: “Вызов!” Не дотянул парень до конца дежурства. Дональд опустил книгу и с интересом стал наблюдать, как Стив подскочил из кресла, сделал шаг к машине. Остановился и обернул сразу побледневшее лицо к напарнику, словно бы за поддержкой. Ну, мальчишка и мальчишка! Дональд ободряюще улыбнулся и кивнул: “Давай, действуй!” Уже решительней Стив шагнул к машине, отодвинул дверь, вошел в камеру перехода и опустил на голову шлем. А Дональд Осборн остался ожидать конца дежурства.

Положение было катастрофическим. Настил обрушился вместе со всем снаряжением. Все трое стояли на небольшой площадке, которую связывали с домом лишь две узкие прогнившие балки. Вниз даже заглядывать было страшно. Падая, настил проломил и площадку второго этажа. Грохот был ужасный, но распроклятый сторож, видимо, действительно не ночевал сегодня в своем вагончике и на грохот этот, способный разбудить и мертвого, не явился.

Они стояли, затаив дыхание и боясь шевельнуться. Теперь не было пути не только вперед, но и назад Пути вниз тоже не было. Никто не говорил о крыльях, но где взять хотя бы веревку? Те, что они брали с собой, валялись теперь под обломками лестниц и перекрытий внизу, там, куда добраться теперь так же невозможно, как и до любого места этой трижды проклятой развалины.

Площадка, на которой они стояли, потрескивала, но держала. И первым делом Иен решил уменьшить нагрузку на нее. Очень осторожно он опустился на корточки, затем, сел. Знаками показал остальным — садитесь тоже! Поль и Энни присели рядом. Поль, похоже, мгновенно протрезвел. Энни закусила губу, на лбу капли пота — опять с сердцем нехорошо. Есть от чего! Из всего снаряжения остался только совершенно неуместный сейчас металлоискатель. Надо же, все пропало, а он цел. Насмешка какая-то.

Он перегнулся через край площадки, посветил вниз фонариком. Да-а, дела. Если бы можно было добраться хотя бы до остатков перекрытия второго этажа, вон там, в углу. Далеко, не допрыгнуть.

— Что будем делать? — шепотом спросил Поль.

Иен пожал плечами:

— А черт его знает. Безвыходная ситуация.

Энни молчала, но было ясно, что хуже всех сейчас ей. Иен четко понимал, что самим отсюда не выбраться. И от этого понимания зажегся огонек надежды. Вот почему он так смело шлялся по старому дому! Есть ведь выход. Прицепленная к поясу маленькая коробка с двумя кнопками. Нажать одну из кнопок — придет спасение! Немного дорого будет стоить это спасение, но не дороже жизни, правда? И он нащупал коробочку “вызовника” и нажал кнопку “Спешного вызова”.

…Стив открыл глаза. Темно, холодно. Что у нас по инструкции? Уяснить положение клиента. Не самое лучшее положение, прямо скажем. Древняя завалюха, а под самой крышей, на пятачке чуть больше носового платка, угнездились трое полоумных, неизвестно как сюда забравшихся. Высота довольно приличная. Надо полагать, задача наша состоит в том, чтобы вызволить клиента отсюда. Нельзя сказать, чтобы из очень легких проблема, но и переуценивать ее не следует. Так, “носовой платок” держится на двух балках. А по этим балкам можно добраться до остатков этажного перекрытия. Там уже будет легче. Ну-ка… Так мы и думали, виднеется там лестница, очень даже ничего себе лестница, крепкая, должна выдержать.

Чего не скажешь о балках. Переться по ним без разведки — глупость несусветная. Хотя и держат эти балки площадку, но неизвестно, как держат. Гнилье ведь, труха! И рисковать телом клиента, отправляя его на разведку, — увольте.

Но неразрешимых задач нет. Их просто не должно быть. Поскольку второе дело у сейвера — все равно что второй прыжок с парашютом у новичка. Не струсит, шагнет смело в люк самолета — значит, будет из него толк. По первому делу о профессиональных качествах сейвера не судят, мало ли какую отвагу можно проявить с испугу. Или же обляпаться с ног до головы… Все с того же испуга. Будет ли человек настоящим, дельным сейвером, выясняется во втором деле. Это Стив усвоил во время подготовки и потому сегодня настроен был решительно.

А мы вот что сделаем. Мы в разведку этого усатого пошлем. Девка совсем скисла, за сердце держится. Ну и сидела бы дома с больным сердцем! А усатый ничего, молодцом, по сторонам поглядывает. Живчик. Сейчас ты у нас путь к спасению будешь прощупывать, паренек Вот только выяснить, на каком языке с тобой разговаривать, приказы отдавать. Спрашивает что-то наш живчик. Что? Что же делать, Иен?.. Смотри, соотечественники. А Иеном, думается, клиента зовут Ничего, сейчас тебе Иен расскажет, что делать. Стив прокашлялся, примериваясь к голосу и стараясь добавлять побольше металла, приказал усатому:

— Нечего рассиживаться. Поднимайся и вперед. Вот по этой балке. Там, где ты пройдешь, потом и слон протопать сможет.

Парень вытаращился на него:

— Да ты что, Иен, свихнулся? Тут и мышь не пробежит, обвалится все. Брось чепуху пороть, подумай лучше, как Энни помочь.

Так. Разговариваешь. Споришь. Тем лучше, даешь Моральное право применить чрезвычайные меры для Подавления бунта на борту. И Стив, примерившись и стараясь не колыхнуть всю площадку, резко и сильно хлестнул парня тыльной стороной ладони по лицу Тот он неожиданности едва не свалился вниз. Стив придержал его за куртку.

Что за трусливый народец! Хотел ведь заорать да, вспомнив о ненадежности их убежища, только прошептал:

— Ты что?

Стив повысил голос:

— Я кому сказал — встать? Встать и шагом марш вперед. Иначе окажешься внизу быстрее, чем “мама” сказать успеешь! — И для убедительности подтолкнул €го к краю, не выпуская воротника куртки из кулака.

Парень задергался. Ему стало совсем страшно. Сначала эта безвыходная ситуация, а теперь вот и лучший друг с ума сошел. Было от чего завопить, забыв об опасности:

— Да пошел ты к черту! Сам попробуй, если хочешь свалиться! Еще дерется, придурок…

Стив отпустил куртку носатого — сбрасывать тога вниз совсем не входило в его планы. Затем подобрал щуп металлоискателя, взвесил в руке — ничего, подходяще, и, пару раз замахнувшись для пробы, продолжал:

— Считаю до трех. Если после этого ты не встанешь, руку я тебе ломаю. Вот эту, левую. Потом правую. Ну а затем и башку проломлю. Ты все уяснил, мозгляк? Считаю. Раз…

И таким тяжелым и безжалостным казался взгляд этого нового Иена, столько холода и безразличной жестокости звучало в его голосе, что парень понял — действительно ударит. И, пробормотав с ненавистью:

— А чтоб ты сдох! — встал и шагнул на балку.

Балка хрустнула, едва заметно просела. Парень задержался, оглянулся назад. Натолкнулся на все тот же холодный спокойный взгляд и, окончательно решившись, раскинул в стороны руки для баланса и двинулся вперед мелкими скользящими шажками.

Черная пропасть внизу была абсолютно бездонной, порывы ветра, врывавшегося сквозь прорехи крыши и разбитые окна, подталкивали в грудь, спину, старались сбросить с узкой ненадежной опоры. С площадки за ним внимательно наблюдали Стив и приподнявшаяся на локте, закусившая губу от боли девушка? Спасительный край приближался до ужаса медленно. Он шел и шел, трясясь от страха и обиды, и когда оставалось всего несколько шагов, балка затрещала, просела сильнее, и, потеряв равновесие, он взмахнул руками и полетел вниз.

Девушка закричала, бросилась на Стива, но тот аккуратно смазал ей пару раз по лицу, чтобы привести в чувство.

— Спокойно, маленькая. Теперь твоя очередь. Поднимайся и шагай по другой балочке. Эта должна выдержать. Ну, давай!

Что-то странное происходило с ним. Рука со щупом металлоискателя никак не хотела подниматься для замаха. Тело одеревенело, не слушалось приказов, в висках гулко билась кровь, лицо заливало жаром. Что еще случилось, что?..

Тимоти с азартом рассказывал, что же стрясется дальше, как он предполагал, с “суперкомандой КЭЙ”.

— Но ты понимаешь, какая штука. Только я все обдумаю, разложу по полочкам, возьмусь за ручку, как они, подлые, начинают себя ВЕСТИ. Я и так, и сяк, а выходит совсем по-другому.

Дональд успокаивал:

— Да не переживай ты. Бывает так, я сам где-то читал. Ничего страшного, наоборот, здорово получается. — Он только что решился сознаться Тиму в тайной слежке за судьбами членов суперкоманды. Автор бесконечного романа воспринял это известие с неожиданным восторгом и тут же стал советоваться с первым своим читателем, следует или нет вводить в сюжет еще одну любовную линию. Именно в этот момент и зажегся на пульте тревожный сигнал.

— А ч-черт, неполное замещение. Извини, потом Договорим. Кто там? — спросил Тим и шагнул к камере. Дональд придержал его за локоть.

— Погоди. Дай мне сходить. Это ведь мой напарник. Напортачил, малявка.

— Да ведь кончилась твоя смена, — возразил было Тим.

— Ничего, схожу, разомнусь, — и Дональд вошел в камеру.

Неполное замещение очень неприятная штука. Означает этот термин профессиональную не удачу сейвера. Не смог он, вселившись в тело клиента, подавить сознание его, полностью взять управление на себя. И теперь в мозгу клиента находятся как бы два сознания: хозяина и пришельца. Задачу сейвера это затрудняет чрезвычайно, а клиенту грозит серьезным умственным расстройством и довольно длительным пребыванием в психиатрической лечебнице.

В случае неполного замещения срабатывает аварийная цепь, сейвер, не справившийся с заданием, убирается из сознания клиента, а на смену ему идет более опытный работник. Спасать-то клиента все равно нужно!

…Оказавшись на маленькой площадке старого дома, Дональд первые несколько секунд боролся с шоком, в котором находился клиент. Случай был очень трудным. Сознание клиента не только не было отключено, но активно сопротивлялось сознанию-пришельцу. Были тому какие-то особые причины.

Спокойно, парень, я не враг тебе, я твой друг. Ты вызвал меня спасать, я пришел, я спасу тебя. Только спокойно. Не сопротивляйся, дай мне твое тело, отдохни, хватит сражаться. Мы ведь оба хорошие люди. И ты, и я. Просто я умею чуть больше тебя, вот и занимаюсь этим делом. Давай я отключу тебя. Это совсем не страшно. Это ненадолго. Только на то время, которое нужно, чтобы спасти. Ну, спокойно. Вот так.

Дональд разминал сведенные судорогой мышцы тела. Что же его так напугало? Конечно, работу Стива никак нельзя назвать профессиональной. Но было тут что-то еще, что-то очень нехорошее…

Ну вот, парень в порядке. Займемся девушкой. Сильнейший сердечный приступ. Срочно нужны врачи! Значит, времени в обрез.

Откуда-то снизу раздался тихий стон. Дональд подобрал фонарь, валявшийся тут же, на площадке, посветил. Вот это новость! У самой стены, на краю сохранившегося остатка перекрытия второго этажа, лежал лицом вниз еще один человек. Сорвался, бедолага. Отсюда видна выгнутая под неестественным углом рука — явный перелом. Но жив, если стонет. Есть надежда. Крепись, парень, все будет в порядке, уберемся. Дональд поднялся с колен, осмотрелся, прикидывая варианты спасения. Он здесь единственный кто может выбраться и вызвать помощь, лучше сего пожарных. Пожалуй, стоит попробовать эту балку. Два легких, скользящих шага и длинный прыжок до стены. Вполне реально. Вперед и побыстрее — люди ждать не могут!..

Морис Биком не вмешивался, но было ясно, что он согласен со всем, что Дональд говорил сейчас Стиву. Тот стоял понурившись, уставившись в пол, и совсем не походил на того потомка викингов, который появился два дня назад в комнате дежурных.

— Дело ведь не в том, — говорил Дональд, — что ты не смог подавить сознание клиента сразу после перехода. Это в общем-то ерунда, этому можно научиться. Так ведь, Морис? — Биком кивнул. — Дело в методах, которыми ты воспользовался, чтобы спасти клиента. Он бы, может быть, и не сопротивлялся тебе. Но чисто по-человечески не захотел молчать, когда сам почувствовал, какой ценой ты его спасаешь. Есть такое неписаное правило у сейверов — никогда не помогать клиенту за счет других людей. Я не буду говорить о гуманности нашей профессии. Это все банальные слова, да и поздно тебе говорить об этом. Но мой тебе совет — подыскивай другую работу. Любую другую: с танками, бульдозерами, автомобилями. Только не с людьми. Нельзя тебе с людьми работать. Опасно!

ПИДОРЕНКО Игорь Викторович.

Родился в 1953 году. Окончил Пятигорский институт иностранных языков. Работает редактором Ставропольского книжного издательства. Публиковался в сборниках. Участник IX Всесоюзного совещания молодых писателей в 1989 г. в Москве.

Михаил Пухов

Разветвление

Повесть

1. На седьмом небе

— Как правило, мне везло, — сказал Роооз, обращаясь к наставнику. — Даже когда я едва не лишился будущего.

— То есть чуть не погиб? — уточнил наставник, склонный к мудрой простоте древних. — Но ведь ты, как и все мы, бессмертен!

Роооз снисходительно посмотрел на собеседника. Старики умны, но они не знают достижений современной науки.

— Биологи предполагают, что бессмертие первого рода прерывается под воздействием высоких температур. При определенной температуре разрыв становится бесконечным.

— Ну и что?

— Меня сносило в звезду, — объяснил Роооз.

Наставник задумчиво покачал объемистым кубическим черепом.

— Биологи ошибаются. Ты здесь — разве это не доказательство?

— Нет, — возразил Роооз. — Меня спасли. Это сделал туземец.

Красивое плоское лицо наставника стало серьезным.

— Ты раскрыл свое происхождение?

— У меня не было другого выхода. Но я сделал так, что он все забыл.

— А благодарность? Древние учили платить за услугу.

Роооз колебался недолго.

— Я дал ему бессмертие, — сказал он, но, взглянув на изменившееся лицо наставника, быстро добавил: — Бессмертие второго рода: приставил к нему хранителя.

— Я недостаточно хорошо разбираюсь в современных научных течениях, — сказал наставник. — g чем суть бессмертия второго рода?

— Хранитель постоянно следит за подопечным, — объяснил Роооз. — Когда тому угрожает опасность, предупреждает его по телепатическим каналам. Разумеется, подопечный ни о чем не догадывается.

— Но хранитель не робот, — с сомнением сказал наставник. — Он спит, ест и так далее. Что, если несчастье случится с подопечным в его отсутствие?

— В случае смерти подопечного хранитель пускает время вспять. Потом он делает предупреждение, и подопечный избегает гибели.

Некоторое время наставник сосредоточенно размышлял.

— Насколько я понимаю, это не бессмертие, а просто страховка от несчастных случаев. И у вас получается точка ветвления, удвоения реальности со всеми вытекающими отсюда парадоксами.

— Верно, — согласился Роооз. — Чтобы их избежать, хранитель переносит дубликат подальше от оригинала. Раздвоения личности не происходит из-за смерти подопечного в одной из ветвей, и создается иллюзия непрерывности.

— Звучит неплохо, — сказал наставник. — Но древние рекомендовали остерегаться иллюзий. Даже если они приносят плоды…

2. Перед рейсом

Наконец мне это опротивело.

— Знаешь, — говорю, — надоели вы мне все как не знаю кто. Осточертели. Суете везде свой длинный нос, лезете со своими советами, когда ваши советы вовсе не требуются. Чихать я хотел на ваши советы. Я иду в рейс, остальное меня не колышет. Я сам Знаю, что это не сахар, но уж гораздо лучше, чем работать здесь помощником диспетчера.

Он, естественно, тоже обиделся.

— Ну и не надо, — говорит. — Раз не хочешь слушать, что друзья тебе советуют.

— Это ты-то мне друг? — спрашиваю.

— А то кто же?

— Не знаю, — говорю я ему. — Еще не разобрался.

А сам поворачиваюсь к нему спиной, слезаю с табурета, чтобы не видеть его опрокинутой физиономии в зеркале над стойкой, и иду себе спокойно к выходу.

Он остается сидеть, где сидел. Вот и прекрасно думаю, еще с одним поссорился на всю жизнь. Так и до привычки недалеко.

А небо сегодня чистое, погода великолепная, так и сияет поле, одетое в бетон до самого горизонта — лишь изредка из него торчат решетчатые скелеты стартовых башен. И вдруг гляжу — по этому полированному, вылизанному, лучшему в мире полю шагают прямо в космических комбинезонах какие-то новички, оскверняя своим видом всю идею старика Циолковского. Представляете себе — в город чуть ли не в скафандрах! Не успел я их мысленно осудить, гляжу — среди них, в качестве исключения в нормальной одежде, в том же направлении движется Степан Рюмкин, мой старый приятель еще по институту, с которым жили мы в одной комнате.

Дальше дело пошло, естественно, по шаблону.

— А, Саша, — говорит он мне. — Привет! Сколько лет, сколько лун!

— Привет, — говорю, — дядя Степа. Я тебя тоже давно не встречал.

А новички остановились и стоят, ждут моего Степана Рюмкина, чтобы, стало быть, вместе идти в город и там, на его фоне, играть старых космических марсиан.

— Ну, как живешь? — спрашиваю.

— Нормально. — Работаешь?

— Да, — говорит Степан Рюмкин. — Геологов вожу в астероиды. Познакомься.

— Очень приятно, — говорю. — Поздравляю с крещением.

— Спасибо, — говорит один из них, самый смелый. — А как вы узнали?

— Помогает жизненный опыт, — говорю. И верно — кто, кроме новичка, пойдет в город в летном комбинезоне?

— Никогда бы не догадался, — говорит мой дядя Степа очень серьезно. — Самые что ни на есть натуральные космические марсиане.

— Точно.

— Какие еще марсиане? — спрашивает меня тот, самый смелый.

— Это такая пословица.

— Поговорка, — поправляет меня Степан Рюмкин. — А сам-то как?

— Нормально.

— Летаешь?

— Пока нет. Начинаю на той неделе.

— Где?

— На звездных трассах.

— Поздравляю, — говорит он мне. — А с кем, если не секрет?

— Не секрет, — говорю я ему. — С Никитиным.

Он как-то сразу умолкает, будто вторая сигнальная система вдруг взяла да отказала, и начинает на меня смотреть. Но ничего нового для меня в этом взгляде не было. С такого вот взгляда и началась вышеописанная ссора.

Тем временем его новичкам надоело слушать, о чем тут мы, старики, молчим, и они потихоньку отчалили.

— Надеюсь, ты шутишь? — вопрошает он наконец, восстановив свою сигнальную систему.

— Нет, — говорю. — Зачем же мне шутить?

— Ты что, не знаешь, что про него болтают?

— А про кого не болтают? — говорю. — Он просто спортсмен. Отчаянный, видимо, парень.

— Нет, он помешанный, — говорит мне Степан Рюмкин. — Я точно знаю, что это так.

Я, конечно, не отвечаю. Что же тут отвечать? А он опять смотрит на меня с сожалением и спрашивает:

— Ты помнишь Манина?

— Маню? Мы же в одной группе учились.

— После института ты с ним встречался?

— Да.

— Ну и как?

— Что как?

— Ты ничего не замечал?

— Ничего, — говорю. — Маня как Маня.

— Странно, — говорит мне Степан Рюмкин. — А когда ты его видел в последний раз?

— Года два с половиной.

— Тогда понятно, — говорит он мне. — С Никитиным он летал позже.

— Слухом земля полнится, — говорю я ему. — Только все это глупости.

— Слухи здесь ни при чем. И это не глупости Я видел все это своими глазами.

— Интересно, — говорю. — И что же ты видел?

— Но это ведь глупости.

Все-таки наш дядя Степа первоклассный психолог. Однако меня так просто не проведешь. Я ведь тоже психолог хоть куда.

— Вот видишь, — говорю я Степану Рюмкину. — Я же тебе говорил. Сейчас самое главное — я иду в рейс. Остальное меня не волнует.

— И перестань на меня так смотреть, — говорю я ему. — Мне все эти смотрины надоели. Иди уж лучше к своим геологам.

— Ну, чего уставился на меня? — говорю. — Что тебе, больше смотреть некуда? Посмотри лучше на небо, посмотри, какое оно чистое и красивое. Посмотри, какое оно безоблачное. Посмотри на взлетное поле. Ведь это лучшее поле мира — ты это знаешь? Посмотри, какое оно гладкое. Посмотри еще куда-нибудь. А на меня тебе смотреть нечего. Совсем это необязательно.

— А если ты так уж по мне соскучился, — говорю я своему дяде Степе, — что не можешь на меня не смотреть, то смотри хоть по-человечески. И перестань молчать. И без тебя тошно.

А он все смотрит и молчит. Прямо пытка какая-то, честное слово.

— На твоем месте я бы этого не делал, — говорит он наконец. — Я понимаю, что от звездных трасс отказаться трудно. Но на твоем месте я бы отказался.

— Тебе легко.

— Нет, — говорит он мне. — Но ты не видел Манина.

— Пристал со своим Маней, — говорю я ему. — Главное, что я иду в рейс.

— Возможно, но…

— Но?

— Я боюсь за тебя, Саша. Боюсь, что ты свихнешься или станешь трусом. Как Манин. Но это, конечно, глупости. Слухом земля полнится.

Никаких сил у меня не осталось терпеть такое.

— Ладно, — говорю, — выкладывай. Только, пожалуйста, покороче.

— Может, не стоит?

— Нет уж, — говорю я, — рассказывай. Выкладывай, раз уж начал.

И вот мы уже, покинув территорию порта, идем по проспекту в прогулочном темпе, и Степан Рюмкин подробно рассказывает мне, как он вернулся однажды из звездного рейса, как встретил своего однокурсника Манина, и о чем они с Маниным говорили, и как Манин при этом выглядел. Самая обычная история. За последние два дня мне такие поднадоели.

Потом он умолкает. Я спрашиваю его:

— И это все?

— Тебе мало?

— Да как сказать, — говорю я.

— И ты не переменил решения?

— А разве можно менять решения? — Ну, как знаешь, — говорит мне Степан Рюмкин. — Мое дело было предупредить.

— Да, — говорю, — ты свое дело сделал.

— Да ну тебя, — говорит он.

— И тебя ну, — говорю. — Вон, кстати, твои марсиане стоят. Тебя небось дожидаются.

Я их еще издали приметил и все ждал случая обратить на них его внимание.

— Наверное, — говорит он. — Тогда я пойду. До свидания, Саша, и не забывай, что я тебе сказал.

— Не забуду, дядя Степа. До свидания.

Прощаемся мы как положено, и он идет к своим космическим марсианам, а я стою некоторое время, смотрю ему вслед, а потом разворачиваюсь на сто восемьдесят, чтобы идти назад к порту, и, естественно, нос к носу сталкиваюсь со своим будущим. В смысле — со своим будущим командиром.

3. Обеденный перерыв

Рон Гре, опутанный проводами биоусилителей, распластавшись под колпаком передатчика. Думал о еде. Он думал о ней уже несколько суток, и эти навязчивые мысли постепенно приобретали характер прекрасной и заветной мечты. Но она так и оставалась невоплощенной, потому что подопечный все время вел себя опрометчиво, и Рон Гре вынужден был снова и снова прибегать к телепатическому гипнозу.

Там, где специальный датчик соприкасался с кожей предплечья, раздался сигнал, что в миллионе парсеков от лаборатории жизнь подопечного опять подвергается опасности. Рон Гре среагировал мгновенно, введя в действие гипнотические каналы. Подопечный был остановлен — вот только надолго ли?

Проклятый лысый череп, подумал Рон Гре про своего начальника Роооза. Придумать такой бессмысленный труд — и назвать его важным научным исследованием! Только кому польза от такого “исследования”? В каждой работе должно быть творческое начало. И нужно питаться, хотя бы изредка.

Серия биосигналов, воспринятая тренированной кожей как освежающий электромассаж, позволила Рону Гре легко проанализировать состояние подопечного. Тот лежал сейчас без сознания на другом краю Вселенной. Ситуация складывалась самая благоприятная.

Ладно, подумал Рон Гре, на крайний случай остается Возвращатель Времени.

Принять решение трудно — зато какое блаженство, когда оно принято! Рон Гре совершенно самостоятельно открыл эту старую истину, запирая за собой дверь лаборатории. Всего через полчаса, дожевывая на ходу, он бежал назад, даже без биоусилителей чувствуя каждой клеткой своего настроенного, словно радиотелескоп, тела, что приключилась беда.

4. В звездопаде

А потом все перемешивается, как в диковинном безалкогольном коктейле, — пронзительно-красные сигналы тревоги, и зеленые огни индикаторов противометеоритных лазерных батарей, и короткие удары бортовых двигателей, и толчки ускорения; и все это валится в одну кучу, а потом — раз, другой, третий — внешний стук по корпусу корабля.

— Метеоритная атака, — радостно говорит капитан Никитин.

— Ее только недоставало, — говорю я.

Корабль висит сейчас один в необъятном небе, до ближайшей планеты несколько лет лёта с нашей скоростью, двигатели все время барахлят, аварийные роботы их чинят, а потом приходится чинить аварийных роботов, и вовсе не очевидно, что нам удастся из всего из этого выпутаться. А тут еще метеоатака.

— Не понимаю, откуда здесь столько метеоритов, — говорю я. — На моих картах нет ничего подобного.

Корабль наш маневрирует: тормозит, ускоряется, отрабатывает повороты, бочки, виражи и другие фигуры высшего пилотажа. Словом, ведет себя как змея, которую забрасывают камнями. Делает все, чтобы увернуться. И увертывается. Но иногда в нас все-таки попадает. Порядка нескольких раз, как говорят перестраховщики.

Вдруг капитан Никитин отстегивается от кресла, встает и направляется к распределительному щиту с таким видом, будто хочет там что-нибудь выключить.

— Эй, — говорю, — капитан! В чем дело?

В этот момент корабль делает резкий вираж, уходя от очередного булыжника, и капитан Никитин, естественно, растягивается на полу рубки. Потом встает и продолжает движение к распределительному щиту.

— Я хочу выключить шкибер, — говорит он.

Ну вот, думаю, дождался. А ведь дядя Степа тебя предупреждал, что он сумасшедший. Тогда ты не послушался. Других тоже не слушал. Никитин просто спортсмен, считал ты, отчаянный парень. Главное- уйти в рейс. Вот теперь и расхлебывай.

— Это еще зачем? — спрашиваю.

— Мне кажется, он не совсем исправен, — говорит он.

— Это вам только кажется, — говорю я. — Я совсем недавно его проверял. Я за свое хозяйство ручаюсь.

Он тем временем преодолел уже половину пути до распределительного щита. Останавливаться, конечно, не собирается.

— Недавно, — говорит. — Год назад я его и сам проверял.

— Да вы что, не понимаете, чем это может кончиться? — почти кричу я.

— Прекрасно понимаю.

— А кто поведет корабль, когда вы выключите шкибер?

— Вот вы и поведете. Или я сам, если вам трудно.

А корабль между тем будто танцует свой корабельный народный танец. Сплошные па и пируэты. То вправо его ведет, то влево, и все время дергает и бросает, и не поймешь, где верх, а где низ. Очень богатый репертуар. И капитана Никитина тоже, естественно, швыряет по всем углам. Оттого мы так долго и разговариваем. А всего-то от наших кресел до этого щита метров восемь, от силы. Но корабль-то честно отрабатывает программу, как на параде. Бог мой, думаю, да разве же я смогу такое выделывать? Да и никто не сможет. Только машина.

— А кто будет стрелять по ним из лазеров?

— Вы, — говорит он мне. — Или я. Словом, тот, кто свободен от пилотажа.

Локаторы белым-белы, горят вспышками. Сигнал на сигнале и сигналом погоняет. А он — стрелять по ним вручную, когда там не то чтобы прицелиться, а даже и спуск нажать не успеваешь, как тебя уже хлопнет, если ты даже и разберешь, что к чему.

Корабль в этот момент опять становится на дыбы, и капитана Никитина со всего размаху ударяет головой о пульт. Некоторое время он лежит недвижимый, будто судовое имущество.

Потом открывает глаза и смотрит на меня как положено командиру:

— Штурман Буров! Идите и выключите шкибер.

— Сейчас, — говорю я ему. — Уже иду. Вот только отстегну ремни.

И начинаю делать вид, что распутываю привязную систему. Он, успокоенный, закрывает глаза и лежит неподвижно. Не считая, конечно, того, что кидает его из стороны в сторону на каждом крутом повороте.

Потом он вновь открывает глаза.

— Штурман Буров! Разве вы не слышали моего последнего распоряжения?

— Отчего же, — говорю. — Прекрасно слышал.

— Почему же вы его не выполняете?

— Да вот, — говорю, — травма. Плечо вывихнул. ремней расстегнуть не могу.

— Не лгите, — говорит он. — Или вы забыли устав?

— Да, — говорю я ему. — У меня от этой трясучки всю память отшибло.

— Тогда я вам напомню, — говорит он мне слабым капитанским голосом. — На звездных трассах члены экипажа должны беспрекословно подчиняться приказам своего командира. Вам это понятно?

— А то как же, — говорю. — Чьим же еще?

— Следовательно, как член экипажа вы должны беспрекословно подчиняться приказам.

— Разве я прекословлю? Я и слова-то такого не знаю.

— Выполняйте приказ, штурман Буров! — говорит он мне уже немного окрепнувшим голосом. — Выключайте шкибер.

— Сейчас выключу, — говорю. — Вот только рой пусть сначала кончится.

— Немедленно выполняйте приказ!

— Хорошо, — говорю. — Сейчас я выключу шкибер. А кто поведет корабль?

— Вы.

— Прекрасно, — говорю я ему. — А кто будет стрелять по ним из лазеров? Тоже я?

— Разумеется.

— Тогда я увольняюсь по собственному желанию. Я не могу выполнять невыполнимых приказов.

Где-то в этот момент к нему возвращаются силы, и он начинает ползком пробираться к распределительному щиту.

— Я вам это припомню, штурман Буров, — говорит он мне. — Вы у меня узнаете, что такое неповиновение.

— Буду вам весьма благодарен.

Звездолет тем временем продолжает крутиться волчком, капитана Никитина оттаскивает назад, но он упорнее прежнего продвигается к распределительному щиту.

— Зря вы капризничаете, штурман, — говорит он потом, ухватившись наконец за его основание и делая попытку приподняться. — Пока я с вами, вам ничто не грозит.

— Охотно верю, — говорю я. — А вам?

Он изображает улыбку на своем разбитом лице.

— Ну, мне тем более! Я ведь не могу умереть. Здесь сквозь защитный лазерный заслон каким-то чудом продирается крупный метеорит, и шкибер реагирует на него наиболее естественным образом — задирает корабль носом кверху. В результате этого маневра капитана Никитина отрывает от распределительного щита и бросает назад, к нашим креслам, и его лицо оказывается в каких-нибудь несчастных тридцати сантиметрах от моего, и я вижу, что ОН В ЭТОМ УВЕРЕН.

— Я не умру, Буров, — говорит он потом, немного отдышавшись после падения на пол. — Я не могу погибнуть в рейсе. Да и с вами, пока вы со мной, ничего не случится.

— Почему? — говорю я, как последний на свете тупица.

— Не знаю, — говорит он. — Но, по-моему, я бессмертен. Я это сто раз проверял.

Я, естественно, молчу. Чего уж тут скажешь? А рой тем временем редеет, и толкает наш корабль не так уж часто, но капитана Никитина успело до того измочалить, что он лежит мешком возле своего кресла без всяких новых попыток выключить шкибер. Потом он собирается с силами, приподнимается, взгромождается на свое кресло рядом со мной и пристегивается ремнями. И вовремя, потому что корабль тут же снова бросает вбок.

— А кто будет шкибер выключать? — говорю я.

Он сидит злой и на меня не смотрит. Это длится довольно долго, потом он говорит официальным голосом:

— Штурман Буров, вы обратили внимание, что рой сейчас поредел?

Я даже и отвечать не стал. Зачем же отвечать на такие вопросы?

— Мы сейчас уходим от роя, — говорит он. — Вы обратили внимание, что работают только кормовые батареи, а носовые бездействуют?

— Да, — говорю я. — Естественно, раз мы уходим от роя.

— Так вот, — говорит мне капитан Никитин. — Идите за борт и переставьте одну носовую батарею на корму.

Я, по-моему, даже слов никаких не нашел.

— Вы что, не слышали приказ, штурман? — говорит он — Выполняйте. Не беспокойтесь, ничто вам не Грозит. Немедленно ступайте за борт и переставьте лазерные батареи.

— Это еще зачем? — говорю я. — Вы сами понимаете, что это убийство — посылать человека за борт при метеоритной атаке, пусть самой слабой. Дело, конечно, вовсе не в том, что вас может ударить метеоритом, хотя такая возможность тоже не исключена. Корабль во время метеоритной атаки все время маневрирует, уходит от метеоритов, и, если вы пойдете за борт, вы неизбежно отстанете при одном из маневров. Потому что даже сейчас, когда атака ослабла, корабль изредка дергает. Каждый такой рывок — включение двигателя, а уже если корабль уходит от вас на маршевых, когда вы снаружи, вам за ним не угнаться даже с ракетным пистолетом.

— А как же иначе? — говорит он. — Кормовые батареи не справляются, а на носу вполне достаточно одной батареи. Идите за борт и переставьте.

— Нет, — говорю я. — За борт я не пойду. К тому же я не уверен, что кормовые батареи не справляются. Почему же они справлялись, когда атака еще не стихла?

— Нет, — говорит он. — В разгар атаки нас стукнуло десять раз.

— Уж и десять, — говорю я. — Да и атака давно ослабла. Рой сейчас значительно поредел, вы сами это признали.

— Мне надоело с вами пререкаться, — говорит мне капитан Никитин. — Я сам пойду за борт.

Произнеся эти слова, он встает и направляется к шлюзу и успевает туда проскочить, пока я прихожу в себя.

— Капитан, — говорю я. Он уже в шлюзе, натягивает скафандр за герметической переборкой, но я — то хорошо знаю, что он меня слышит — в шлюзе есть громкоговоритель.

— Капитан, — говорю я. — Не надо глупостей. Не рискуйте жизнью из-за пустяков.

— Ничем я не рискую, — говорит он, и я сразу вспоминаю его лицо в тот момент, когда он БЫЛ В ЭТОМ. УВЕРЕН. — Во всяком случае, мне так кажется, и л это проверю.

И после этих слов покидает шлюз. Некоторое время я слежу по телевизору, как он карабкается корпусу к носовым лазерным батареям, потом спохватываюсь, отстегиваюсь, встаю с кресла, иду к распределительному щиту и выключаю шкибер. Все-таки Никитин молодец — заставил меня его выключить А что мне оставалось делать? Пусть лучше ударит нас лишний раз.

Капитан Никитин тем временем уже снял правую носовую батарею и тащит ее на плечах к корме. Не успел я похвалить его мысленно за быстроту и сноровку, гляжу — на правом локаторе, против точки где только что была батарея, горит сигнал. Значит. еще один метеорит появился откуда-то и мчится теперь прямо на моего капитана, пользуясь тем, что тот только что снял охранявшую его противометеоритную лазерную батарею. В сектор обстрела других батарей метеорит не попадает, разворот сделать я не могу, потому что скинет тогда Никитина в тартарары, увернуться не могу по той же причине; сижу, словно выключенный манипулятор, не имея возможности пальцем пошевелить, и наблюдаю, как у меня на глазах расстреливают моего собственного капитана. Это, конечно, гипербола, попасть в Никитина метеорит не может, слишком такое маловероятно, но все равно впечатление достаточно жуткое.

Разумеется, капитан Никитин никакой угрозы не видит, индивидуального радара у него нет, и ползет себе по направлению к корме, чтобы установить там лишнюю лазерную батарею, последняя надобность в которой давно миновала, потому что атака кончилась и единственный метеорит, оставшийся от роя, приближается сейчас спереди, угрожая ударить по ничем не защищенной обшивке. А из показаний приборов следует, что как раз с ним соприкасаться нам вовсе не обязательно, потому что метеорит крупный и плохо нам придется после лобового с ним столкновения.

Ладно, думаю, все равно обшивку латать.

Тут мой капитан Никитин, проползая около шлюза, вдруг зачем-то как юркнет туда вместе со своей лазерной батареей!

Зачем он так поступил, непонятно, но у меня на душе полегчало. Все-таки неприятно, когда человек за бортом, в который нацелился метеорит, и, кроме того, от толчка в момент столкновения могло бы скинуть моего славного капитана куда подальше, ищи его тогда по всей Вселенной. К тому же теперь мне можно спокойно врубать двигатель, потому что Никитин, к счастью, догадался прикрыть за собой люк.

Подумал я это быстро, вернее, вообще не думал: просто руки и ноги сами потянулись куда нужно, но я Не успел ничего включить, потому что метеорит вдруг рвануло на миллион обломков — бывает такое от внутренних напряжений, и они огненным дождем обдали весь борт нашего доблестного корабля.

А после этого был жуткий, ужасный момент, когда с0 мной что-то происходило, не могу объяснить — что; я и сам этого не помню, помню только жуть и ужас, ужаснее и быть не может, помню, как что-то ускользало, уходило, и я становился другим, но потом это прошло, и только тогда я понял: если бы капитан Никитин не спрятался в шлюзе, он был бы уже мертв.

А капитан Никитин, вот он, вылезает из шлюза, лицо у него бледное-бледное, ни кровинки, и спрашивает:

— Что случилось?

А я сижу как парализованный, сам ничего не понимаю, ответить ничего не могу, и в мозгу у меня одна только идиотская мысль о том, что вот если бы со мной ничего не произошло, этой жути и ужаса я не испытал, капитана Никитина бы сейчас не было.

— Я вас спрашиваю, штурман Буров, — говорит он мне, как обычному подчиненному. — Что случилось? Я находился в шлюзовой камере, когда корабль затрясло поперечной вибрацией.

— Ничего особенного не произошло, — говорю я. — Просто нас ударило метеоритом.

Удивительное дело — совсем мне не хочется его обнимать и целовать, как полагается делать, когда человек чудом спасается от смерти. Нет — сижу, как обесточенный робот, и безуспешно пытаюсь вспомнить, что же это такое со мной было.

— Какого дьявола вы полезли в шлюз? — говорю я неожиданно для себя самого.

— Не знаю, — говорит он. — Просто мне захотелось.

И вдруг я вспоминаю, как он БЫЛ УВЕРЕН. А ведь не спрячься он в этот дурацкий шлюз, куда девалась бы вся его уверенность?

— Вы никогда не видали мираж, штурман? — говорит он, настроившись почему-то на благодушный лад.

— Какой еще мираж? — говорю я, смутно при поминая, что на Земле в связи с Никитиным мне что-то такое говорили.

— Космический, — говорит он, и я смотрю в направлении его пальца на телевизионный экран и вижу там корабль, земной корабль, точно такой же, как наш.

— Корабль! — кричу я, будто передо мной какой-нибудь динозавр.

— Не корабль, а мираж, — говорит Никитин. — Это отражение нашего звездолета.

— Космический мираж? Никогда о таких не читал, — говорю я и, вглядываясь в изображение на телеэкране, узнаю наше корыто вместе со всеми его ходовыми огнями и вижу, что на его носу не хватает одной лазерной батареи. А потом замечаю и лазерную батарею, она болтается возле правого борта, а рядом с ней в пустоте плывет что-то, похожее на сплющенный под прессом спальный мешок, поблескивающий пластмассой шлема…

— Я их видел сколько угодно во время своих прежних рейсов, — объясняет мне Никитин.

Мираж — если это мираж — тает вдали, мы удаляемся от места встречи с метеоритами, но видение все стоит у меня перед глазами.

— В институте нам ничего подобного не рассказывали, — держа перед глазами видение, говорю я, задавая себе вопрос, что это за мираж, если его можно видеть на экране радара — а я туда успел посмотреть, прежде чем мы оставили его за пределами видимости.

5. Возвращение времени

Одного прикосновения к биоусилителям было достаточно, чтобы понять, что без Возвращателя Времени теперь не обойтись. Как и следовало ожидать, подопечный снова лишился будущего. Рон Гре отдал короткое мысленное приказание. Возвращатель тихо загудел.

Через несколько минут Рон Гре, опутанный проводами, сидел в кресле под колпаком, готовый к установлению телепатической обратной связи с той далекой областью пространства, где находился подопечный.

Перед креслом на полу помещения наметился прозрачный куб объемного экрана. Черточка в его глубине обозначала корабль подопечного. Могучим движением мысли Рон Гре ввел увеличение. Яркая черточка стала сигарой во весь экран. Рон Гре активировал Возвращатель.

Одновременно в нескольких миллионах кубических метров пространства, соответствующих отраженному в экране объему, время пошло вспять. Рон Гре остановил этот процесс непосредственно перед инцидентом и ввел в действие телегипнотические каналы. Удержав таким образом подопечного от опрометчивого поступка, Рон Гре перевел Возвращатель на прямой ход времени, подключив к линии связи телетранспортировочный генератор массы. Через несколько минут в прозрачном кристалле висело два корабля, соответствующих главной и побочной последовательностям точки ветвления реальности. Теперь, чтобы избежать парадоксов, следовало удалить один из них в специально выделенное место.

Но случилось так, что Рон Гре перепутал.

6. Внеплановая планета

— Значит, так вы прокладываете курс? — спрашивает меня капитан Никитин. — Хорошо же вы его прокладываете.

После метеоритной атаки мы тут же подремонтировались, а потом я ввел в шкибер дальнейшую программу полета, и мы пошли дальше и очутились в результате там, где мы сейчас находимся.

— Корабль веду не я, — говорю я ему. Будто оправдываюсь, хотя оправдываться мне вовсе и незачем. Такое неприятное чувство, будто действительно сам во всем виноват. — Его ведет шкибер.

— Выходит, ваш шкибер неисправен, — говорит Никитин. — Я вам уже неделю твержу, что ваш шкибер неисправен.

— Шкибер в полном порядке, — говорю я. — Я совсем недавно его проверял.

— Следовательно, что-то неладно с программой.

— Я проверял программу пять раз, — говорю. — Да и вы проверяли ее перед тем, как я ввел ев шкибер.

— Значит, вы неправильно ее ввели.

— Ну, знаете! — говорю я, продолжая самым нелогичным образом ему возражать, хотя на самом деле это он кругом прав. Действительно, своеобразно получается: штурман проверяет шкибер, шкибер в полном порядке, штурман составляет программу, программа в полном порядке, потом штурман абсолютно правильно вводит абсолютно верную программу в абсолютно исправный шкибер, и в результате корабль попадает совсем не туда, куда он должен был попасть. Мало сказать не туда — попадает в совершенно неисследованный район, где, кажется, еще никто никогда не бывал. А теперь штурман пытается доказать, что он не верблюд. Только как же такое докажешь?

— Тогда нарушились связи шкибера с исполнительными механизмами.

— Я их проверял. Связи в полном порядке.

Я уже устал с ним спорить, устал возражать, и это было бессмысленно, но что делать, если после метеоатаки я действительно все проверил — и все действительно оказалось в полном порядке. Не считая, конечно, обшивки.

— Значит, все работает отлично, штурман? — говорит мне Никитин.

— Выходит так.

— Ну что же, — говорит он. — Тогда объясните, пожалуйста, как мы сюда попали?

Я пожимаю плечами — а что мне остается делать?

— Спросите что-нибудь попроще.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда объясните, пожалуйста, куда мы попали? Что это за небесное тело?

И показывает рукой на телевизионные экраны, где торчит эта замечательная планета, которой нет ни в одном астрономическом справочнике.

— Зачем спрашивать? — говорю я. — Вы прекрасно знаете, что я не имею на этот счет ни малейшего понятия.

— Хорошенькое дело, — говорит капитан Никитин. — В отличное положеньице попал я по вашей милости.

— Да уж лучше некуда, — говорю я.

— Вы должны были привести корабль в район Холодных Солнц, — говорит он мне, будто я сейчас скажу: “Так точно!” — и все поправлю. — Никак не могу понять, как вам удалось оказаться здесь, в совершенно неисследованной области Галактики.

— Я и сам никак не пойму, — повторяю я в который раз. — По-моему, это невозможно.

— Но от фактов не уйдешь — мы здесь, — говорит ой, будто это не то же самое, что я твержу ему уже битый час. — Мы здесь, хоть это и немыслимо.

— Вот-вот, — говорю я. — И я о том же толкую.

— Но, может быть, в ваших лоциях все-таки есть похожий вид звездного неба, близкий рисунок созвездий?

— Нет, — уже в который раз говорю я. — Там нет ничего подобного.

Положение и в самом деле нехорошее — на небе нет ни одного знакомого ориентира, созвездия совсем чужие, в памяти шкибера ничего аналогичного нет, да вдобавок ко всему центр Галактики смотрится под таким диким углом, что нельзя даже приблизительно определить, в каком мы сейчас районе.

В общем, впечатление именно такое, как в том популярном сне, когда, прилетев в другую Галактику, вы забываете координаты Млечного Пути.

— Что будем делать, штурман? Где же мы все-таки?

— Не знаю, — говорю я. — Еще не разобрался. Возможно, мы провалились в какой-то вакуумный туннель и оказались на другом конце Вселенной.

Здесь меня осеняет, я смотрю на указатель пройденного расстояния и вижу, что он отсчитал положенные, предельные для него сто тысяч парсеков и занулился, как вычислитель, которому дали непосильное задание.

Капитан Никитин тем временем постепенно приходит в себя — давно пора такому опытному космонавту — и начинает интересоваться планетой, к которой нас занесло.

— Слушайте, штурман, — говорит он. — Все-таки мы с вами прежде всего звездолетчики, а следовательно — ученые. Каким бы образом мы сюда ни попали, но перед нами настоящая планета с атмосферой и мы с вами должны ее исследовать.

Давно бы так! Наконец-то он заговорил как мужчина и командир.

— Я предлагаю следующий план действий, — говорит он. — Прежде всего мы должны понизить орбиту и обследовать планету сверху. Потом один и нас пойдет вниз и соберет образцы. После его воз вращения на корабль мы подумаем, что делать дальше.

— В принципе согласен, — говорю я своему капитану Никитину. — Только непонятно, зачем укорачивать орбиту. Она и так достаточно низкая. Кроме того, за те несколько часов, пока мы спорили, куда мы попали, как мы сюда попали и кто виноват в том что мы попали именно сюда, бортовые приборы собрали достаточное количество информации. Мы просто просмотрим запись.

— Вот как? — говорит он. — Значит, бортовые приборы все это время вели наблюдения?

— Да, — говорю я. — Так уж они устроены.

— Жаль, что человек устроен иначе, — говорит мне мой капитан Никитин, и мы вместе начинаем расшифровывать ленту, которая по моему приказу послушно ползет из выходного устройства походной лаборатории.

Первой идет информация о звезде. Так, мол, и так, солнце здешнее хоть и здоровое, но слабенькое, принадлежит к спектральному классу К (будто это и невооруженным глазом не видно), одиночное оно (тоже мне новость), излучает что-то очень уж много в радиодиапазоне (еще бы — все локаторы нам забило) и так далее, остальные анкетные данные. Что взрываться пока оно вроде не собирается, нейтринные потоки в норме, радиационная обстановка благоприятная и протонных вспышек не предвидится.

Потом следует описание системы. Что состоит упомянутая система из пятнадцати больших планет, из них шесть настоящих, а остальные уранообразные протопланеты, что у всех планет, вместе взятых, насчитывается 84 спутника с поперечником более километра, что астероидных поясов, как в Солнечной системе, здесь не имеется, а есть всего 246 малых планет, обращающихся по самым разнообразным орбитам, что такого явления, как кометы, здесь не наблюдается, зато есть около десятка регулярных метеорных потоков.

Затем, на следующих восьми метрах ленты, дается краткая характеристика планеты, вблизи которой мы находимся. Планета эта, оказывается, настоящая, землевидная, немного побольше размерами, покрытая сушей и водяной оболочкой. Атмосфера здесь толстая, эквивалентная высота тридцать километров, кислорода много, азота тоже и некоторое количество углекислого газа. Точь-в-точь земная атмосфера. Свободные молекулы кислорода создаются антиокислительной деятельностью растений, покрывающих большую часть суши. Растения здесь встречаются разных неизвестных ранее видов (удивительно, не правда ли?) и достигают иногда ста метров высоты. Фауна довольно скудна, самые высокоразвитые животные находятся приблизительно на уровне наших земноводных, но зато здесь обитает разумная прямостоящая раса двуногих гуманоидов, у которых есть даже собственный звездолетный парк и порт недалеко от экватора.

Дойдя до этого места, мы с Никитиным чуть не подпрыгнули.

— Ничего себе, населенная планета! — говорю я.

— А я уже хотел садиться на маршевом двигателе, — говорит он. — Придется все-таки посылать бот.

И мы снова склоняемся над лентой.

— Постой, капитан, — говорю я вдруг. — А откуда же здесь люди, если самые развитые животные находятся на уровне земноводных?

Никитин некоторое время размышляет.

— По-видимому, это колония, — говорит он наконец.

— Черт побери! — говорю я. — Даже здесь колония! Когда же рухнет наконец эта постылая колониальная система?

— Погодите, — говорит мне мой капитан Никитин. — Давайте смотреть дальше.

Мы снова склоняемся над лентой, ползущей из аппарата, и узнаем, что это действительно колония, потому что численность населения всего 21 человек. Потом мы узнаем кое-что об их цивилизации, включая устройство звездолетов и жилищ, а также длины волн, на которых работают их радиомаяки. Потом мы видим, что экспресс-лаборатории удалось перехватить передачу одного из таких маяков и даже расшифровать язык, на котором она велась (“Могучая у вас лаборатория”, — замечает в этом мест капитан Никитин), а через несколько сантиметров ленты мы понимаем, что этот язык — русский.

Некоторое время мы молчим, не в силах что-нибудь сказать, настолько это не укладывается в сознании.

— Здесь — наша колония? — говорит наконец капитан Никитин.

— Невероятно!

— Ваша аппаратура что-то напутала, — говорит мне капитан Никитин. — Пусть мы даже провалились в придуманный вами пространственный туннель. Но чтобы здесь оказалась наша колония! Ваши приборы просто-напросто перегрелись.

Тут мне в голову приходит отличная идея. Ведь если это земная колония, а иначе быть не может, потому что так говорят приборы и врать они не умеют, — то она должна быть зарегистрирована. Я лезу в справочник.

Разумеется, там ничего нет.

Капитану Никитину, по-видимому, тоже приходит в голову блестящая мысль.

— Вдруг это был туннель не в пространстве, а во времени? — говорит он. — Вдруг нас забросило на миллион лет в будущее? Как вы сами понимаете, такое предположение никуда не годится.

— А язык? — говорю я. — Язык-то должен был измениться!

Некоторое время он молчит, а потом говорит:

— Вы, кажется, правы, штурман Буров. Но споры нам ничего не дадут. Необходимо высаживаться.

Разумеется, он тоже прав. Я начинаю расстегивать привязную систему.

— Спокойно, штурман, — говорит он. — Бот поведу я.

От неожиданности я теряю всякую способность возражать.

— Но как же…

Он улыбается зловредной капитанской улыбкой.

— Вы опять забыли устав, штурман Буров. В уставе сказано, что над незнакомой планетой нельзя оставлять корабль без присмотра. Кто-то должен остаться, и право выбора принадлежит капитану.

И опять, разумеется, он прав. К счастью, я вовремя вспоминаю его недостойное поведение при метеоритной атаке, отстегиваюсь от привязных ремней и бегу к шлюзу, совершая тем самым тяжкий дисциплинарный проступок и слыша за своей спиной возмущенные вопли капитана Никитина. Но ему остаются только телесистемы, чтобы наблюдать, как я запираюсь в шлюзовой камере, как погружаюсь и как бот падает в небо планеты.

7. Встреча в подпространстве

Тьма впереди быстро сгущалась, принимая облик упругой непроницаемой стены. Когда носовая часть размазанного по пространству звездолета, дотронувшись до преграды, отпрянула, как щупальце биоробота от потока плазмы, полномочный представитель Бюро Наказаний Луус сообразил, что произошло. Через подпространство шел сейчас еще чей-то корабль. И он двигался навстречу.

Термин “полет в подпространстве” употребляется для наглядного обозначения волновых методов перемещения, когда корабль расплывается гравитационными волнами, собирающимися вновь в заранее намеченной точке. Если часть Вселенной, окружающую финиш, занимает другой расплывшийся звездолет, дело плохо, так как волновые “пакеты”, во избежание Суперпозиции, не должны проходить друг сквозь друга. К счастью, Галактический Устав дает простой выход из затруднительной ситуации.

Когда нудная процедура Обмена была окончена, Луус, в порядке проверки степени усвоения собственных мыслей чужим мозгом, попытался припомнить задание, по которому был послан. Кажется, сложный Цикл преступлений, связанный с ветвлением, парадоксами, многократным раздвоением Личности. Превосходно Преступники не уйдут от Наказания.

Луус по опыту знал, что чужой мозг очень быстро усвоит всю информацию, вложенную в него при Обмене. Еще он знал, что во время Обмена памятные кристаллы звездолетов также меняются содержимым и что сразу же по прибытии он сможет ознакомиться с заданием во всех подробностях.

Луус лишь не знал, что тот, с кем он сейчас обменялся, и был Роооз, объект Наказания.

8. На поверхности

И вот через полчаса я уже стою в лесу в нормальном ньютоновом поле, и что, по-вашему — соображаю, как быстрей добраться до порта? Ничего подобного — стою, как последний на Земле тунеядец, торопиться которому некуда, и глазею сквозь иллюминатор скафандра на собственный посадочный бот, элегантно свисающий с местного дерева, издали напоминающего развесистую клюкву и одновременно баобаб с картины какого-нибудь современного живописца. Но вблизи оно уже ни на что не похоже потому что крона у него сплошная. И весь лес такой. Стволы как стволы — красивые, красные до блеска а зеленые кроны хоть и прозрачные, но сплошные. Никаких листьев или веточек. Сплошные и прозрачные, как пластмасса. Словом — “растения неизвестных ранее видов”.

Потом я вновь прикидываю на глаз расстояние до последней ступеньки тридцатиметровой веревочной лестницы и еще раз удивляюсь, что ничего себе не сломал, потому что метров сто? По кронам ведь тоже не пройдешь — они хоть и сплошные, но вязкие, как высыхающий клей. Пришлось бы парашют надевать.

Но в конце концов мне надоедает обозревать итоги столь прекрасно выполненной посадки, я подбираю с волнистого зеленого покрывала, которое здесь вместо травы (к счастью, оно не имеет ничего общего с высыхающим клеем), судовой журнал, пистолет, спальный комплект и другие совершенно необходимые мне предметы, всего 34 наименования, складываю все это в рюкзак, влезаю в лямки (попробуйте на досуге — не снимая скафандра!) и иду в ту сторону, где через какой-нибудь километр начинается открытое место, а там и порт. Я и промазал-то так, по глупости, — шел на холостом ходу, чтобы чего не зажечь. Я же еще не знал, что против туземной флоры любой огнемет бессилен.

Так вот, шагаю я себе, размышляя о том, как неприятно идти по настоящей кислородной планете, не снимая скафандра, и о том, что это все-таки необходимо, потому что я же не знаю, хватает здесь обычной биопрививки или как. И вдруг гляжу — навстречу мне ползет голый человек.

То есть он, конечно, не совсем голый; на нем клетчатая рубашка с закатанными рукавами, легкие мурманские брюки, — но он зато без скафандра.

И я замечаю, что он очень странно ползет, волоча йоги в узких штурманских брюках, будто парализованный. И сразу же вижу, что за ним тянется мокрая красная полоса. Мгновением позже я улавливаю в лесу позади него какое-то движение, а еще через миг моя рука рвется в рюкзак за пистолетом. Идиот — сунуть оружие на самое дно!

Представьте себе обыкновенную зеленую жабу. Большую, пятнистую, покрытую крупными бородавками. Увеличьте ее теперь мысленно в двадцать — тридцать раз, в зависимости от силы вашего первоначального воображения, чтобы в итоге у вас получилось существо длиной метра три. Раскрасьте его в наиболее неприятный для вас цвет и пустите полученное кошмарное чудище по следу изнемогающего от потери крови человека, и вы получите некоторое представление о зрелище, которое открывается перед моими глазами.

От меня до ползущего метров тридцать, а монстр преследует его короткими двухметровыми прыжками, временами почти тыкаясь уродливой мордой в его спину. То есть в его пятки, потому что бедняга еле ползет, волоча свои бессильные ноги. Я же пока мала сказать безоружен — даже рюкзак никак не расстегну. Тогда я сбрасываю его на зеленую упругую подстилку и начинаю рыться в своих 34 наименованиях, пытаясь отыскать засунутый куда-то пистолет. Удается мне это, разумеется, далеко не сразу, потому что одновременно я стараюсь по мере возможности Держать в поле зрения ползущего и гигантскую жабу, которая, мне кажется, вот-вот кинется на несчастного.

И вдруг я становлюсь свидетелем совершенно невероятной картины. Этот парализованный ползущий внезапно вскакивает на свои больные ноги и производит в моем направлении рывок, достойный рекордсмена по спринту (не забывайте, что тяжесть здесь хоть и чуть-чуть, но все-таки больше земной). Одновременно кошмарное чудище прыгает метра на четыре, промахивается, я рву из рюкзака нащупанный наконец пистолет, но вижу, что стрелять мне больше не в кого, потому что чудище провалилось в яму или нору, которую я сначала не заметил, и издает теперь из-под земли жуткие раскатистые звуки напоминающие обыкновенное кваканье, аналитически продолженное в мегамир.

Тогда я переключаюсь на человека, который стоит сейчас лицом ко мне, и в мозгу у меня проносятся мысли о гипнозе, чудесах, страхотерапии и тому подобном, потому что зрелище он по-прежнему представляет собой весьма болезненное. Во всяком случае кровь так и хлещет. Моя рука нащупывает в рюкзаке пакет с медикаментами, но в этот момент бывший парализованный улыбается во весь рот, достает из-за пазухи нечто, подозрительно напоминающее сильно кровоточащий кусок говядины, показывает мне и говорит, ухмыляясь:

— За сегодня я добыл уже двух жирных жабов. Здорово, правда?

Он так и сказал — “жабов”. А в остальном — правильный русский язык с приятным интерпланетным выговором.

Я подхожу ближе и заглядываю через его плечо в ловчую яму. Глубина там всего метра четыре, чудище пялится на нас влажными глазами размером с гнилую дыню и ревет во всю глотку, брызгая смертоносной- по крайней мере, так мне кажется — слюной.

— А они ядовитые, ваши жабы? — говорю я с опаской.

— Нет, — отвечает мне бывший парализованный. — Вовсе не ядовитые. Немного прожорливы, но от них легко удрать. Во всяком случае, бояться жабов необязательно.

— Так на вашем сегодняшнем счету уже две? — говорю я, стараясь не замечать его речевых ошибок.

Депарализованный смотрит на меня так, будто это у меня что-то не в порядке с грамматикой.

— Да, — говорит он. — Утром копьем, а вот сейчас поймал живьем, в яму. Это большая удача — добыть за день двух жирных высококачественных жабов.

Здесь я не выдерживаю. А что делать, если выводит меня из себя эта его неправильность произношения?

— Послушайте, — говорю я. — Почему вы так выражаетесь — “жабов”? Вы же не скажете: “Я убил двух лягушков”.

Знаете, что он отвечает?

— Отчего же, — говорит он. — Когда я убью лягушков, я именно так и скажу.

— Это же неправильно, — говорю я. — Правильно будет — “жаб”.

Как, по-вашему, он реагирует?

— Конечно, — нагло говорит он. — Тут в яме сидит жаб.

Подумайте, какое упрямство! Но этого добра мне тоже не занимать.

— Нет, — говорю. — Это убили вы жаб, а в яме сидит жаба.

— Наоборот, — говорит он мне, бесстыдно ухмыляясь. — Я убил жаба, а в яме сидит жаб.

— Не жаб, а жаба! — говорю я, распаляясь.

— Отчего же, — примирительно говорит он. — Данное животное называется именно жаб. Вот на Земле похожее, но сильно уменьшенное создание именуется действительно жаба.

Тут он с любопытством разглядывает мою покрасневшую физиономию, потом переключается на скафандр, будто только что его увидел, и произносит не без проницательности:

— Вы, наверное, недавно прибыли?

— Да, — отвечаю. — Только что.

— Где же ваш корабль?

— На орбите оставил, — говорю я ему. — Я на посадочной калоше. Вон, свисает с вашего венского леса.

Он глядит, куда я показываю.

— Да, — говорит. — Тяжелый случай. Придется всю бригаду собирать.

— Какую еще бригаду?

— Известно какую, — говорит он. — Всю гоп-компанию.

А сам снимает с себя брюки и начинает выжимать, освобождая их от крови своего знаменитого утреннего жаба.

— Это еще зачем? — говорю я.

— Вам же придется возвращаться на орбиту… У нас нет лишних ботов.

— На орбиту? — говорю я. Как-то там мой капитан поживает? — Значит, вы мне подскажете, как отсюда выбраться?

Он глядит на меня, как мудрый старец на какого-нибудь младенца.

— А о