/ Language: Русский / Genre:sf_history, / Series: Правила боя

Умереть И Воскреснуть Или Последний ИЧу

Леонид Смирнов

Время и место действия — XX век, Земля: огромная Сибирская республика, созданная еще легендарным Ермаком Тимофеевичем. Перед нами мир, в котором причудливо переплелись знакомые и мифологические реалии. Наука и магия мирно сосуществуют. Паровоз и аэроплан не исключают философского камня и магического кристалла. Главные герои романа принадлежат к числу могущественных и гордых «и-чу» — Истребителей Чудовищ. Без них не выживет ни одна страна мира, они пользуются многими привилегиями, но у них много врагов. Слишком много. В бой с ними и вступает «последний и-чу» — Игорь Пришвин.

Умереть и воскреснуть, или Последний и-чу: Фантастический роман «Азбука-классика» Санкт-Петебург 2003 5-352-00430-9

Леонид Смирнов

Умереть и воскреснуть, или Последний и-чу

(фантастическая хроника)

ОБРЕТЕНИЕ ПОТЕРЬ, или БРЕМЯ ЛИНЬКИ

Впрочем, о процессе вырастания сказано и другое — помните? — «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда…» Подобно всякой максиме толковать эти слова можно расширительно и применять если даже не к чему ни попадя, то очень и очень ко многому. Вот давайте и попробуем разобраться, из чего же вырос «Последний и-чу».

Что это? Альтернативная история, где великая Сибирская Республика преспокойно соседствует с Джунгарией, Московией, Галлией, Священной Римской Империей, а также иными былыми и небывалыми государствами? Мало кого из фантастов последнего времени не коснулся соблазн ощутить себя творцом пусть квази-, но все-таки истории, тем более что занятие это — отнюдь не праздная игра ума (тезис, с блеском доказанный еще трудами сэра Арнольда Дж. Тойнби). И то сказать, поиграл Смирнов на этом поле, всласть поиграл, но все-таки это — лишь часть правды.

Тогда, может быть, это модная у нас ныне fantasy a la russe (да простится мне сей филологический зверь китоврас)? Возрожденная массовым разочарованием во всеблагости точного знания, fantasy дала в последние десятилетия столь обильные всходы, что дикие чащобы, населенные магами и монстрами, заполонили, кажется, все веси, грады и века, не говоря уже о книжных прилавках. А ежели учесть, что талантливый писатель и в этой области может добиться нешуточного (и не только коммерческого, но и литературного) успеха — примером чему служит, скажем, Николай Романецкий с его романом «Убьем в себе Додолу», — то почему бы и нет? Но снова это лишь часть правды.

Так, может, это просто лихая боевая фантастика, лишь закамуфлированная под альтернативно-историческую fantasy a la russe? Уж чего-чего, а баталий — от единоборств на мечах и поединков заклинаний до артиллерийских дуэлей и танковых сражений — в жизни младшего логика Игоря Пришвина с лихвой хватило бы на десятерых… Причем баталий, выписанных вкусно, смачно, без шокирующего натурализма (этой острой специи, которой неумелые литераторы, подобно не ведавшим холодильной техники средневековым поварам, тщатся отбить вкус тухлятинки) — словом, мастерски. И снова приходится признать, что слон — это и не змея, и не столб, и не веревка.

Все вышеперечисленное в романе спору нет, присутствует, однако никоим образом его не определяет. И слава Богу, ибо нет для художественного произведения (и шире — для произведения искусства вообще) ничего убийственнее, нежели одноприродность и однозначность, позволяющие раз и навсегда приклеить неоспоримый ярлык, после чего хладною рукой задвинуть в угол пыльной полки.

Так не складываются ли наконец элементы знакомых жанров в знакомую нее и опять-таки популярную в наши дни постмодернистскую мозаику? Не зря же любителей этого цен-тонного действа и среди авторов, и среди читателей в наши дни хоть отбавляй. Категорически нет. Потому что не конструкция тут, не делание, но мир, гармоничный в своих противоречиях, мир, рожденный писателем, взращенный им, взлелеянный и — живой. А жизнь и постмодернизм куда несовмес-тимее, чем гений и злодейство.

Вот о ней, о жизни, и поговорим.

Если бы гордым Истребителям Чудовищ, как некогда крестоносцам, присваивали гербы, то мастера геральдики, вероятно, начертали бы на щите Игоря Пришвина девиз: «Обретаю, теряя». Это будь они оптимистами. Окажись же они пессимистами, то и порядок слов поменялся бы на обратный: «Теряю, обретая». Ибо вся жизнь смирновского героя — череда то ли обретений, за которые приходится платить многими потерями, то ли бесконечных потерь, до некоторой степени компенсируемых редкими обретениями. Трагическая судьба, какая и подобает романтическому герою.

Смирнов, правда, попытался было смягчить этот трагизм запалом борьбы, о котором писал когда-то Наум Каржавин:

Последняя буря, последняя свалка, И в ней — ни врага и ни друга не жалко.

Но — жалко. И хорошо что так, ибо в противном случае эту книгу и читать бы не стоило, потому как превратилась бы она в заурядную компьютерную «стрелялку»: порезвиться-то можно, но чтобы сопереживать… Некому и незачем. А тут сопереживаешь, причем не только герою, но даже первой его потере — в три абзаца промелькнувшей, безликой, в сущности, симпатии его, Милене. Ай да автор — такое суметь ведь надо! Но это так, a propos.

Каюсь, читая роман, я все время опасался, что конечный вывод его, идейный, так сказать, посыл, выльется в старый, еще Веркором сформулированный (хотя никоим образом и не устаревший) тезис: объявляя войну тигру, сперва убей тигра в себе. А ведь сколь бы ни был прав Ницше, утверждая, что человечество ни от чего не потеряло так много, как от забвения банальных истин, все равно перспектива столкнуться пусть с самой что ни есть бесспорной, но все-таки банальностью радовать не может. К счастью, в этих своих ожиданиях я обманулся — как, надеюсь, и вы. Вывод оказался куда мудрее: цель человеческого существования — научиться в конце концов находить в нашем сложном, запутанном мире (а был бы он прост и прозрачно очевиден, так ведь и жить неинтересно!) не единственно верную дорогу, к чему столько раз призывали бесчисленные фанатики, не пресловутую «дорогу к храму», но просто-напросто путь, не ведущий в тупик. Лишь встав на него, можно с полным правом сказать — опять же пользуясь каржавинскими словами:

Мы брошены в годы, как вечная сила,
Чтоб злу на планете препятствие было —
Препятствие в том нетерпеньи и страсти,
В той тяге к добру, что приводит к несчастью,
Нас все обмануло — и средства, и цели,
Но правда все то, что мы сердцем хотели…

Увы, понять и принять это — задача, посильная не многим: одни взыскуют для себя назначения непомерно высокого, тогда как другие его попросту не ищут… Игорь Пришвин искал. И нельзя сказать, чтобы нашел. Но зато понял, что надлежит искать впредь.

Понял, правда, дорогой ценой — что ж, таков удел романтических, повторяю, героев. Но в принципе-то каждый из нас идет тою же тропой беспрестанных утрат: иллюзий, начиная с детской веры в собственное физическое бессмертие; близких — и хорошо, если только в силу естественных причин; идей, которые обманывают даже с большей легкостью, чем люди… Мы обретаем утраты, копим их, и это больно, как больно в романе Игорю Пришвину, но затем они переплавляются в опыт — главное и, может быть, единственное наше обретение. Единственное, если не считать любви. Она, впрочем, также чревата грядущими утратами…

И всякий раз, когда потерь накапливается достаточно, чтобы обернуться вышеупомянутым обретением, настает кризис, своего рода период линьки. Это неправда, будто болезненной сей процедуре подвержены лишь птицы да пресмыкающиеся. Увы, и человек, что подметил в свое время еще Бруно Ясенский. Человек тоже на протяжении жизни своей неоднократно меняет кожу, и в этот момент особенно беззащитен, хотя новая всякий раз оказывается не толще, слава Богу, но — надежнее. Через линьку мы переходим из детства в юность, затем — в зрелость и так далее; меняя кожу, выходим из потрясений, на которые так щедра жизнь… Линька — спасительное, но и тяжкое бремя, наложенное на нас природой, мирозданием, эволюцией, кем-то или чем-то еще, не знаю, и хорошо все-таки, что есть люди, в ком процесс этот протекает подспудно и неосознаваемо. Но не всем так везет. Игорю Пришвину, в частности, этого счастливого дара не досталось. Как, похоже, и его создателю.

В романе неоднократно поминается магия чисел, и потому обратиться к ней чрезвычайно заманчиво. Судите сами: эта книга вышла на тринадцатом году литературной карьеры Леонида Смирнова, если, как принято, вести отсчет от первой публикации — рассказа «Я — Пиноккио», увидевшего свет на страницах алма-атинского журнала «Заря-Арай» в мае 1990 года. В то же время «Последний и-чу» — седьмая книга автора. Согласитесь, оба числа с древности почитаются сакральными, символичными и, как теперь принято говорить, знаковыми…

Исходя из этой логики (но, впрочем, не только и даже не столько из нее), я вряд ли окажусь далек от истины, предположив, что «Последний и-чу» являет собой не просто очередную смирновскую книгу, но следствие очередного — не первого и не последнего — периода линьки: во многом роман принципиально отличается ото всего, написанного этим петербургским фантастом ранее.

А было ранее немало — и весьма достойного: сборники повестей и рассказов «Демон Кеплера» (1994) и «Ламбада» (1995), роман «Эра Броуна» (1996), сборник романов «Шарик над нами» (1998), дилогия «Венчание Хамелеона» (1999) и роман «Зона поражения» (2002). И если читать их в хронологическом порядке, примерно совпадающем, по счастью, с последовательностью написания (что в судьбах литераторов случается далеко не всегда), явственно проступает эволюция — не плавная, но ступенчатая, а каждая такая ступень непременно подразумевает все ту же духовную линьку. Прослеживать ее детально здесь не время и не место: для этого нужно писать не краткое послесловие, а монографию; как минимум — серьезную аналитическую статью. Надеюсь, когда-нибудь такая появится — поверьте, материал того более чем стоит. Но сейчас достаточно отметить главную тенденцию этой внутренней эволюции.

В одном из писем к своему брату Тео голландец Винсент Ван-Гог, перебравшись во Францию и познакомившись там с новыми веяниями в живописи, признавался: «Первым делом я высветлил свою палитру». Не знаю, сколь осознанно, но тем же самым на протяжении последних лет занимался и Смирнов. Надо сказать, даже в первых, ранних своих произведениях он видел окружающий мир без упрощений, ощущал его противоречивость, запутанность, невозможность окончательного постижения управляющих им законов. Однако поначалу это загоняло смирновских героев в тупик, во внешнюю, событийную, или внутреннюю безысходность, преодолеть которую удавалось и не всегда, и не до конца. Настоящее представлялось страшным, а грядущее жутким — настроение, чрезвычайно характерное для отечественной литературы последних полутора десятилетий. И понадобилось преодолеть немалый путь по склонам той самой потаенной, «внутренней» горы Белой Тени, чтобы осознать: в сущности, так было всегда и, наверное, всегда будет — в любом мире, будь то в реальном, будь то в сколь угодно несхожем с ним альтернативном; главное — обрести равновесие и шагать в будущее с открытыми глазами, потому что страх — порождение невидящих или зажмуренных глаз, закрытых всякому свету.

Смирнов приводит к этому Игоря Пришвина — но не забывайте: все, чем наделяет автор героя, он предварительно должен нажить сам.

Андрей Балабуха

Пролог

Наша эмблема — орел, клюющий змею. Наш стяг — белое солнце над белым мечом на черном поле. Наш девиз: «Обороняй человека, не щадя живота своего». Наше прошлое — блистательно. Настоящее — кровь и измена. Будущего у нас нет.

Эпитафия на могиле воина

Эти истории могут показаться вам странными. Слишком странными, а значит, недостоверными. Но поверьте мне на слово — все так и было на самом деле. Так и было… Так и было… Словно стучат вагонные колеса, а мы едем, едем в туманную даль, в чернильный ночной мрак, в ослепительный солнечный свет — туда, где нас пока нет, туда, где мы будем наверняка. Если нас не сумеют остановить на полдороге. А нас непременно попытаются остановить, ведь мы там не нужны, мы нигде не нужны. Мы — лишние, мы — изгои, нас любят только ближние наши, да и то не всегда. Но мы прорвемся, прорвемся во что бы то ни стало. Нас не остановить никому и ничему, потому что мы — последняя надежда этого больного, но достойного выжить мира. Надежда, как известно, умирает последней, а последняя надежда — она не умирает никогда.

История первая

КОГТИ ВЕРВОЛЬФА

Мы никогда не бываем у себя дома, мы всегда пребываем где-то вовне. Опасения, желания, надежды влекут к будущему; они лишают нас способности воспринимать и понимать то, что есть, поглощая нас тем, что будет хотя бы даже тогда, когда нас самих больше не будет…

Мишель Монтень. Опыты

Глава первая

Старый должок

На старике был зеленый армейский плащ. Собака вцепилась в его подол и тянула, мотая головой. Ткань трещала, но не поддавалась. Старик отбивался длинной палкой с бронзовым набалдашником. Когда он попал псу по черепушке, тот осел на брусчатку (передние лапы разъехались и больше не хотели держать), но зубы так и не разжал.

Два других пса напали спереди. Наскакивали, пытаясь вцепиться в ногу или дотянуться до живота. Набалдашник снова и снова обрушивался на их лапы, морды, ребра, но поверженные было псы тут же поднимались с асфальта, отряхивались, будто побывали в воде, и снова бросались в бой.

Помахивая полевой сумкой с учебниками, я шел из гимназии по улице Большой Блинной, Старик оборонялся на перекрестке соседней — Малой Блинной. Соединял эти улицы переулок Бастрюкова, названный так в честь купца, который в прошлом веке то ли спас Кедрин от пожара, то ли, наоборот — едва не спалил город.

Я чуть было не промахнул мимо. Старик не взывал о помощи, псы, на удивление, не рычали и не лаяли. А я задумался о своем — долгожданный чемпионат города по рукопашному бою среди юношей не давал покоя. Отец запретил мне участвовать: «Ты слишком хорошо подготовлен. Нечестно будет маслать этих детишек». И спорить с ним трудно, и согласиться невмочь.

Но, уже оказавшись за угловым кирпичным домом с вывеской «Каменские самовары», я затормозил: картинка, пойманная краем глаза, дошла-таки до сознания. Крутанулся на каблуках и кинулся обратно. В нескольких окнах я заметил лица, но никто не спешил оставить надежные стены и прийти к старику на помощь. Интересно, хоть полицию-то вызвали?

Весь переулок Бастрюкова — каких-то тридцать саженей. На бегу я прикинул свои возможности. Оружия нет. Кто мне его даст, пока не объявлена охота! Только три стальных шарика от детского бильярда; лучше, чем ничего.

Потрепанный жизнью старик отбивался из последних сил. Он взмок, задыхался и хрипел. Ноги были искусаны, штанины армейских брюк с красными лампасами превратились в кровавые лохмотья. Псы прыгали, желая впиться в горло, били передними лапами в грудь, пытаясь повалить старика на брусчатку. Еще немного — и они его разорвут.

Вот собачьи челюсти сомкнулись на лодыжке старика. Набалдашник палки крушил псу ребра, но тот не выпускал жертву. Похоже, собаки утратили не только инстинкт самосохранения, но и чувствительность к боли.

Я размахнулся и запустил первый шарик в глаз собаке, что вцепилась в старикову ногу. Вложил в бросок всю свою силу. Глаз лопнул, словно рыбий пузырь под ножом повара. Пес разжал зубы, дернул головой — и получил от меня ногой по челюсти. Хруст, сип.

Две другие собаки — бурая и пегая — как по команде переключились на меня. Они бросились справа и слева, метя в живот. На мгновение он показался мне большим, мягким и беззащитным. На самом деле у меня отличный пресс. Я не поддался на уловку и не стал прикрывать руками пузо. Псы вцепились бы в них, лишив меня всякой подвижности. Пусть кусают сквозь тужурку — авось не помру.

Одноглазая псина валялась на брусчатке; старик добивал ее палкой. Я оттолкнулся от тротуара и в прыжке ударил бурой собаке каблуком по хребтине. Острый край с металлической набойкой вошел между позвонками, и одним противником стало меньше.

Пегая прыгнула навстречу. Я уже опускался на тротуар, когда она врезалась мне в грудь. Я потерял равновесие, начал падать на спину. Испугаться не успел. Успел лишь ткнуть кулаком в собачье брюхо — не смертельно, но весьма болезненно. Выиграл две секунды. Сделав мостик, оттолкнулся руками от земли и встал на ноги. Теперь-то я покончу с третьим псом. Но тут из соседней подворотни показались четвертый и пятый. Пе-ре-бор…

Прикрываясь полевой сумкой, которую подарил мне отец (кожа добротная — попробуй прокуси), я один за другим метнул стальные шарики в новых врагов. Попал. Обычная собака, получив столь чувствительные удары, пустилась бы наутек, но только не эти выродки.

Псы, мотая ушибленными головами, продолжали трусить ко мне. На мордах читалась укоризна, мол, зря ты это — пожалеешь. И глаза были нехорошие, совсем не собачьи глаза. Акульи уж скорее. Впрочем, не видел я живых акул.

Чтобы принять боевую стойку, я выпустил из руки сумку, в которую мертвой хваткой вцепилась пегая собака. Ушибленные псы хотели взять меня в клещи. Это куда опасней. «Печень и селезенка… Нога левая, с любимой мозолью, и нога правая, толчковая… Чего сейчас лишусь?» — мгновенная дурацкая мысль и молниеносное движение.

Я поймал четвертого пса на противоходе. Он взмыл с тротуара и уже в воздухе, не в силах увернуться, встретился с моим ботинком. Хруст… Готов! Похоже, осколок ребра пробил легкое и вошел в сердце.

А в висках стучит: кинется сзади, сейчас кинется… Ведь пегая собака осталась за спиной. Нога моя отталкивается от брусчатки, и я разворачиваюсь в воздухе на сто восемьдесят градусов… Но бросок на спину не состоялся: старик, про которого псы на время забыли, добрался до пегой и размозжил ей череп ударом палки. Все-таки бронзовый набалдашник весил добрый фунт. Значит, оставался только номер пять.

А номер пять исчез. Сбежал, утратив самоубийственную жажду смерти. Из монстра о четырех ногах пес вдруг превратился в обыкновенную бездомную дворнягу — злобную, но трусливую, которая в жизни не полезет на рожон. Номер пять стремглав несся по Малой Блинной, поджав хвост.

Уф-фф! Неужто все?.. Я перевел дух, огляделся. Чисто выметенная улица, на зеленых газонах растут молодые тополя. Вокруг аккуратные домики, в глубине кварталов разбиты сады: серебристые ивы, буйно разросшиеся яблони, кусты крыжовника и смородины. У подъездов — клумбы с георгинами и японскими лилиями. Мирная, безмятежная картинка. Разве поверишь, что двоих людей едва не разорвали на куски? Если бы не четыре собачьих трупа на мостовой…

Я посмотрел на старика и обнаружил ошибку: породистый, а отнюдь не потрепанный. Это псы, а не жизнь истерзали его офицерский плащ. Армейская косточка. Бывший полковник, наверное. Неужели и он — ссыльный? Сколько же их тут?.. Глаза умные, внимательные, нос прямой, гордый, подбородок волевой, волосы седые, редкие, морщин полно, а загара нет. Домосед, не иначе.

Он тоже разглядывал меня, опершись на свою палку. Интересно, что высмотрел?

— Пошли, — сказал он вдруг, будто мы давным-давно знакомы. — Надо сделать укол. Я умею.

Повернулся и пошел, спокойно перешагивая через трупы и не оборачиваясь, уверенный, что пойду следом. Я двинулся за ним.

Кстати, об уколах. Вряд ли полковнику поможет обычная сыворотка против бешенства. Ее надо приправить хорошенько заговоренным настоем чертоголова в смеси с «песьей микстурой». А мне никакой укол не нужен. И-чу не нуждаются в сыворотке от бешенства, как и в других сыворотках, вакцинах и противоядиях. У потомственных и-чу и у половины полукровок — врожденный иммунитет ко множеству болезней. И мне показалось, старик уже понял, что колоть меня в подбрюшье нет нужды. Зачем-то я ему понадобился — вот он и сочинил подходящий предлог. А я, в свою очередь, не смог отказаться от приглашения — захотелось посмотреть на его обиталище.

Старик шел быстрым шагом. У него была не по возрасту прямая спина. Точнее сказать, у него была выправка. Породистого старика в растерзанной одежде люди провожали удивленными взглядами. Повстречавшийся нам городовой выпучил глаза, вытянулся и отдал честь, когда он проходил мимо. Вот так так…

Особняк размещался на южном, пологом, склоне безымянного холма, выпершего из мать-сыра земли посреди Кедрина. В городе называют его просто Холм. Здесь издавна селилась имперская знать, высланная за провинности из столицы. А подлинный центр с Думой, комендатурой и банком находится на краю города — в районе набережной и под стенами старой крепости, давшей начало Кедрину.

Некогда роскошный особняк, выстроенный в стиле городской помещичьей усадьбы начала прошлого века, ныне представлял собой жалкое зрелище: обвалившиеся куски штукатурки, почерневшие от копоти колонны, ржавая крыша, донельзя запущенный сад. И при этом было в нем нечто романтическое: увитая ядовитым плющом боковая стена, позеленевшие от времени мортиры у парадного входа, заменявшие традиционных гранитных львов, балюстрада вдоль затянутого ряской пруда, ажурная беседка в зарослях сирени.

Старика на потрескавшихся ступенях парадной лестницы встретил старый слуга в потертой кожаной тужурке — седой пух на голове будто пылью присыпан. Наверняка служили вместе. Этакий пожизненный денщик, не раз спасавший своего любимого барина и сам не раз им спасенный.

— Вашродие! Разрешите доложить?

— Валяй.

— Пришло письмо от губернатора.

— Чего он хочет?

— Прощения просит. — В голосе слуги не звучало ни нотки удивления. (А у меня глаза на лоб полезли.) — Так и пишет: «Милостивый государь! Прошу прощения за назойливость, однако дело не терпит отлагательства…» — начал было он цитировать по памяти. И тут только разглядел, в каком виде пребывает его хозяин. — Батюшки-светы! Алексей Петрович! — всплеснул руками. — Где же вас угораздило?!

— На Малой Блинной, — буркнул тот.

— Опять с хулиганами дрались… Ну сущий мальчишка! Вот и ваш покойный батюшка… Как сейчас помню…

— У нас гость! Не видишь? — прервал хозяин его кудахтанье. — Принеси смену белья в кабинет и нагрей воды…

— Слушаюсь, вашродие! — Слуга с удивительной прытью понесся исполнять приказ.

— Стареет Кузьмин… — Хозяин печально вздохнул. — Ну, милости прошу в мои хоромы… — Губы его тронула улыбка, легкая — легче ангельского дыхания.

Стариковские хоромы были «логовом льва зимой». Здесь царило ни с чем не сравнимое истинно аристократическое запустение. Правда, в нескольких комнатах его сменял строгий армейский порядок. Как видно, хозяин был един в двух лицах: израненный отставник, прошедший и огонь и воду, и опальная персона ультраголубых кровей.

Он провел меня сквозь анфиладу обитаемых и заброшенных комнат в свой кабинет, усадил в старинное, все еще мягкое, хотя и сильно вытертое кресло, сам уселся напротив и принялся сооружать огромную цигарку. Насыпал на обрывок газетного листа горсть отборного ямайского табака, испускавшего недурственный — даже для меня, некурящего, — аромат, потом начал как-то особенно его сворачивать. Я молчал, ожидая, что будет дальше.

В кабинете был пяток застекленных шкафов с книгами, обтянутый кожей диванчик и письменный стол из мореного дуба. На столе царствовали письменный прибор из яшмы с бронзой (тигр, валящий лося) и бронзовая лампа, инкрустированная пластинами слоновой кости, — наверняка с Востока. Ее зеленый абажур из синского шелка, как видно, пережил на своем веку не одну бурю и был заштопан в дюжине мест.

На стенах висели золотое георгиевское оружие, пробитая пулей кираса и шлем с серебряным орлом вместо плюмажа, два перекрещенных маузера с синскими иероглифами на рукоятках и множество пожелтевших фотографий в рамках. Группы офицеров — на фоне орудий, крепостных стен, развернутых знамен, на конях, на броне… И среди прочих непременно он — молодой красавец, отчаянный рубака, отец-командир… Судя по снимкам, хозяин участвовал во всех войнах, которые вела Империя за последние полвека. И которые не вела — тоже.

Дед мой и отец никогда не воевали. И-чу на войну не берут — таков неписаный закон. Во-первых, они не станут стрелять в своих, то бишь в Истребителей с той стороны. Гильдия — одна на весь мир, и братство и-чу свято. Во-вторых, во время войны и-чу нужнее всего в тылу. В лихую годину выжженные пустыни и степи, дикие леса и горы, бездонные омуты и болотные топи рождают чудовищ намного больше, чем в мирное время. Так что работы у нас — непочатый край. В-третьих, каждый и-чу по-своему уникален, лучше прочих умеет бороться с каким-то конкретным видом чудовищ (ученые говорят: генетически предрасположен). И-чу — золотой фонд любой страны, и слишком расточительно подставлять их под обычные, человеческие пули и снаряды. Есть еще и в-четвертых… Многие властители просто-напросто боятся давать и-чу современное оружие, меря нас по своей мерке. Они уверены, что мы попытаемся отобрать у них трон.

Не спеша раскурив наконец свою самокрутищу, хозяин заговорил:

— Я не хочу этого делать, но… — Разозлился на себя за эти слова. — Мне жалко с ним расставаться, но надо отплатить тебе за добро. Сегодня я в восьмой раз заново родился. А может, в девятый — сбился со счета. К тому же должок за мной. Старый-престарый. Долгонько я…

Я с нетерпением ждал, когда он доберется до сути. Старик встал, подошел к стене, снял с гвоздя пейзаж Ветренского (затянутая дымкой излучина реки и голый лес на холмах). Под ним обнаружился небольшой стальной сейф со «штурвалом». Хозяин открывал мне одно из своих потайных мест. Высокое доверие, которое надо оправдать.

Поворот на три деления вправо. Щелчок. Теперь два — влево. Снова щелчок. Я старался не следить за его манипуляциями и все равно запомнил последовательность — ничего не поделаешь: отцовские гены… Восемь вправо. Щелчок. И наконец, три влево. Зазвучала нежная мелодия, сыгранная на хрустальных бубенцах. Хозяин рванул дверцу на себя.

В сейфе на двух полках лежали плоские коробочки, похожие на орденские, и стопки бумаг. На нижней помещалась малахитовая шкатулка работы кандальника Быстрецова. Впрочем, я мог и ошибиться.

Старик достал шкатулку, открыл, что-то вынул из нее, положил на ладонь и стал разглядывать. Я понял — прощается.

— Было это очень давно, — медленно, будто с трудом, заговорил он. — Меня послали на Восток с особым заданием. Сначала я побывал у фаньцев, затем попал на Тибет… Словом, бежал из плена. Нужно было пересечь пустыню Такла-Макан и выйти к караван-сараю в Кашгаре. Там меня дожидался проводник.

Старик по-прежнему держал вещицу на ладони.

— У меня был неутомимый верблюд, способный преодолеть сотни верст, но песчаная буря застигла нас в двух переходах от цели. Я имел достаточно воды и пищи, чтобы переждать самум. — Речь его становилась все более плавной. — Но если за час я не отыщу надежное укрытие, никто и не узнает, где белеют наши с бактрианом косточки.

По счастью, я помнил: поблизости есть скальные выходы с пещерами, вырубленными еще во времена Великого шелкового пути. Мне повезло: когда солнце уже пропало в пылевом облаке, я обнаружил полузасыпанный вход в рукотворную подземную галерею. Недавний ураган сдул часть песка.

О том, как я выберусь из песчаной ловушки, когда стихнет самум, в те минуты я не думал. Стал яростно отгребать песок, но времени, чтобы как следует расширить вход в пещеру, уже не осталось. Верблюд не сумел протиснуться в отрытую мною щель. Мир его праху…

Сам я пробрался внутрь ползком. Миновав заваленную песком и камнями горловину, смог встать во весь рост. Воздух здесь был сухой и чистый. Первым делом я обследовал помещения. В одной из комнат обнаружил скелет иноходца. А в самом конце галереи, на ветхом мараканд-ском ковре, под тремя истлевшими халатами и попоной лежал труп тибетского и-чу. Я абсолютно уверен: это был и-чу. Не зря меня так долго и тщательно готовили в…

Старик умолк, подозрительно глянул на меня. На моем лице была маска невозмутимого спокойствия, хотя он сумел меня заинтриговать. Старик продолжил:

— В жарком сухом воздухе он превратился в мумию. У ног лежали котомки и конская упряжь. На груди покоился бронзовый талисман. Когда я вернулся на родину, мне пришлось изрядно порыться в Императорской Публичной библиотеке, пока не нашел описание того талисмана и его свойств в старинной книге с длиннющим названием… Я решился перебить старика:

— Это был «Свод магических предметов и снадобий, найденных в руинах разрушенного землетрясением дома и-чу в Бейпине и сложенных к ногам Богоподобного Властителя Мира его недостойными слугами».

— Хм… Возможно. Амулет назывался так: «Главный оберег от стратега зверей». Но, даже прочитав комментарий, я, честно говоря, ничего не понял. — Хозяин вдруг недобро прищурился. — Может быть, я зря тебе рассказываю? Ты лучше меня знаешь…

— Я не держал этой книги в руках — только наслышан о ней. Северное крыло тибетской касты и-чу погибло при штурме Лхасы синскими воинами. Погибло до последнего человека. И вместе с этими и-чу сгинуло множество уникальных секретов. А их атрибуты позже исчезли из императорских хранилищ при странных обстоятельствах.

Старик почесал скулу и продолжил:

— Я не удержался, взял в руки оберег и уже не смог вернуть его на место. Я знаю, что совершил кощунство, осквернил прах. Правда, я поклялся… памятью матери поклялся вернуть его наследникам мертвеца, как только подвернется случай. И оттягивал этот момент вплоть до сего дня. А с тех пор минуло почти сорок лет.

Дальше откладывать нельзя. Сердце стало пошаливать; в любой день могу отправиться на свидание с предками. Теперь я снимаю грех с души. Ты ведь — и-чу, к тому же из хорошей семьи. Значит, можешь считаться наследником тибетского и-чу, хоть он и пролежал в каменной могиле не один век. — Это был вопрос, а не утверждение. Хозяин замолчал, ожидая ответа.

— Вы узнали его имя? — с замиранием сердца проговорил я, отвечая вопросом на вопрос.

— При нем не было бумаг, или же они истлели. Я не обнаружил надписей на одежде и упряжи. А татуировок на ссохшейся коже было не разглядеть.

Я лихорадочно соображал, что ответить, пока не вспомнил одну из наших традиционных клятв; я лишь слегка изменил ее:

— Я готов взять на себя груз наследования от безымянного и-чу. Вместе с наследством я беру все права и обязанности, сопутствующие ему. И обязуюсь закончить все незаконченные покойным дела, связанные с талисманом, чего бы мне это ни стоило.

«Об этом я тебя не просил», — читалось во взгляде хозяина. Он протянул мне талисман, похожий на обломок кованой решетки — семь неровных отрезков концентрических окружностей, странным образом соединенных между собой. Я дотронулся до него и отдернул руку — талисман был раскаленным.

Лишь уговорив себя, что это только кажется, я смог взять его, не обжегшись, и засунул в нагрудный карман. Кто бы знал, зачем он мне нужен? В ту минуту сам господь бог вряд ли мог предположить, что древняя вещица очень скоро пригодится Игорю Пришвину.

Разговор был закончен. Мы молча двинулись к выходу из дома. Хозяин так и не предложил гостю поужинать или хотя бы выпить чаю, что по любому этикету было верхом неприличия. Вести меня в «операционную» он, само собой, тоже не собирался.

— Как вас зовут? — уже на площадке парадной лестницы особняка решился спросить я.

— Генерал-майор от артиллерии в отставке, граф Алексей Петрович Паншин-Скалдин. — Он коротко кивнул, щелкнув каблуками. — Твое имя мне известно… — И протянул для пожатия руку. — Прощай, молодой и-чу. Тебе предстоит нелегкий путь.

— До свидания, господин генерал, — произнес я, спускаясь по разбитым ступеням. «Нелегкий путь». Что бы это значило? Больше мы никогда не встречались.

Глава вторая

Девичье пророчество

Разве можно верить предсказаниям морщинистых цыганок? Разве можно верить болтовне смазливых школьных подружек, мечтающих затащить тебя в постель? А черт его знает!.. В тот год (понятное дело, в свободное от охоты и учебы время) я был столь же безалаберным, как и все мои одноклассники — нормальные оболтусы шестнадцати лет от роду, не обремененные семейными традициями и суровыми законами Гильдии.

Надо отдать отцу должное: хоть и не нравилась ему моя безответственность, ох как не нравилась, он не пытался меня стреножить, обуздать, а значит, что-то сломать во мне. Только бурчал перед сном, прежде чем пожелать спокойной ночи: «В твои годы я уже кормил семью!» или — еще лучше: «В твои годы меня брал на охоту сам великий Платонов. Я сидел в засаде по двенадцать часов и думал лишь о звере. А у тебя ветер в голове».

Впрочем, это была его, Федора Пришвина, идея — на пару лет послать меня учиться в нормальную городскую гимназию. Чтобы я, в отличие от большинства молодых и-чу, окончательно и бесповоротно не оторвался от обычных людей. Хоть и не похожи мы на них и Гильдия закрыта для посторонних, и-чу должен чувствовать себя частью сибирского народа, находить общий язык с мирянами. Отец был уверен: это умение мне очень пригодится. Он оказался прав.

Разве могут миряне предсказать что-нибудь дельное и-чу, которых они отродясь не понимали и боялись? Даже смешно слушать. Однако я с готовностью протягивал свою крепкую, мозолистую ладонь косматой, звенящей монистами ведьме или взволнованным дурочкам с влюбленными глазами — томительно пахнущим шоколадом и дешевыми духами.

Девчонки вокруг меня так и вились. Парни завидовали, но ни разу не пытались намять мне бока — робели перед и-чу.

Моя линия жизни была длинна и кончалась странной загогулиной — то ли перекрестьем, то ли многоточием. «Что это значит?» — всякий раз требовал я ответа. Говорили мне разное, путались в объяснениях, не желая пугать недобрым пророчеством. Наверное, на старости лет мне предстоит сделать какой-нибудь кульбит или выкинуть номер. Жуткий кульбит. Смертельный номер. Доживем — увидим…

У отца линия жизни была гораздо короче. Он, правда, не верил ни уличным гадалкам, ни маститым прорицателям. У него с жизнью и смертью были свои счеты. Меня он в них не посвящал. Равно как и маму.

В том памятном 1928-м году отец исполнял в Гильдии и-чу скорее хлопотные, чем почетные обязанности кедрин-ского Воеводы, и дома мы видели его совсем мало. Каждый раз, возвращаясь поздним вечером с работы, он был слишком усталым, чтобы всерьез заниматься детьми. Спросит, как дела в гимназии, рассеянно выслушает ответ, пожелает спокойной ночи… Вся тяжесть домашних дел и воспитания легла на маму.

Наша мама… О ней особый разговор. Такие женщины рождаются раз в сто лет и на всю жизнь делают счастливым мужчину, с которым делят кров и постель. Я всегда — порой даже против воли — сравнивал с нею моих подружек, и сравнение, ей-богу, было не в их пользу. Огромные глазищи, милые мордашки, стройные ножки, острые грудки и упругие попки — все при них, и даже умные мысли порой рождаются в их кукольных головках, если только посильней наморщить лобик. Пустышек никогда не терпел, а от умных — натерпелся… Одного у них нет как нет — маминой доброты, терпения и особенной, женской мудрости.

Мама всю себя посвятила семье. Взятая в дом Пришвиных из семейства бедных шишковецких рыбаков, она возродила к жизни обитель десяти поколений славных Истребителей Чудовищ. До ее прихода это был временный лагерь воинов, готовых в любую минуту без сожаления бросить ветшающее пристанище ради другого бивака и уверенных, что именно так им и предстоит кочевать весь свой век. Теперь же он стал настоящим домом и-чу.

Некогда славный и грозный род, казалось, был обречен прерваться. Двое мужчин жили здесь тогда: рано овдовевший дед и отец, успевший потерять любимую. Отец никогда не рассказывал нам, своим детям, как погибла Оленька. Но я слышал краем уха, будто вервольф целился в Федора Пришвина, а попал в его невесту.

И дед, и отец уже не помышляли о продлении рода — слишком страшно вводить в свою полную опасностей жизнь хрупкую, беззащитную женщину; чересчур легко лишиться самого дорогого, чего не вернуть никогда.

Дом Пришвиных был обиталищем суровых мужчин, и поначалу ох как несладко пришлось молоденькой девушке в его мрачных и скорбных стенах. А от порой случавшихся здесь яростных загулов и вовсе хоть в петлю лезь. Победить запустение гораздо легче, чем изгнать тоску и скорбь, которые воцарились в доме после трагической гибели бабушки, Марии Николаевны Пришвиной.

И-чу редко доживают до старости — такова природа Гильдии. Марию Николаевну зарезал на рынке сумасшедший, которому казалось, будто все беды в Сибири идут от и-чу. Отец хотел зарубить его, но дед не дал — скрутил убийцу и собственноручно доставил в лечебницу для буйных.

…Одного за другим мама рожала Федору Пришвину здоровых и красивых детей, и дом наполнялся младенческим гуканьем и щебетанием, детским смехом и плачем. Он ожил, будто вернувшись с того света.

Только благодаря маме мы чувствовали себя детьми — шумными и веселыми непоседами, которым многое позволено, которых любят, о которых заботятся, — а не бойцами-недоростками, вечно виноватыми в том, что слишком медленно растут и так мало умеют. Испокон веку присущее семейству спартанское воспитание теперь чудесным образом сочеталось с теплотой семейного очага, с домашним уютом и каждодневным счастьем. Ибо с тех самых пор в старом доме на берегу реки Колдобы обитало счастье.

На сей раз гадала мне по руке синеглазка с пушистыми ресницами. Пунцовая от смущения (морозный румянец на мраморных щеках), по-мальчишески стройная, с едва намеченной грудью, одетая в белое с голубыми волнами платье и белые босоножки. Каштановые волосы были собраны в тугой пучок, но она их вдруг выпустила на волю, как-то незаметно выхватив дюжину длинных шпилек. И эта роскошная, сверкающая на солнце грива могла вскружить голову и увести на край света любого кедринского парня, но только не меня. Я ведь был Истребителем Чудовищ и ощущал себя на голову выше любого мирянина.

Руку мою гадалка вскоре отпустила и стала пристально — как окулист на медкомиссии — разглядывать глаза. Радужка, дескать, о многом говорит. Прямо-таки просверливала меня насквозь. Выражение лица внезапно изменилось — появилась в нем какая-то отстраненность и глубокая печаль, да и постарела она будто лет на десять, став женщиной, кое-что повидавшей на своем веку. Скажете, не бывает таких превращений с молоденькими девушками? И я так считал до того дня.

Нагадала она мне черт знает что. Будто стану я сподвижником императора. А где она его видала? В каком дурном сне? Будто поймаю наиглавнейшего оборотня на Земле, но вместо того, чтобы казнить его и получить великую награду, отпущу на все четыре стороны. Будто один я буду как перст и каждый, кого приближу к себе, вскоре падет замертво. Нагадала и сама перепугалась. Понесла чепуху: мол, не бери в голову, напридумывала я всякого, чтоб смешней было, фантазия разыгралась…

Но я чувствовал: не зря все это, не просто так, дыма без огня не бывает. Впрочем, испугать меня было нелегко. Молодости свойственно верить, что смерти нет, а впереди — вечность. Забывал я быстро обо всем плохом, не напрочь правда, — в дальний конец сознания откладывал, словно про запас.

Девушка Мила была милой девушкой, но не более того. Я и не собирался крутить с ней любовь, как тогда выражались, — вообще ничего серьезного не затевал. Погулять по вечернему, пахнущему сиренью городу, поболтать, обсмеять сытого городового с новомодной электрической дубинкой на ремне, угостить девушку газировкой и мороженым в павильоне на обрывистом берегу Колдобы — и больше ничего.

Еще на стадионе она битый час строила мне глазки, сидя неподалеку на трибуне. Мешала смотреть решающий матч чемпионата Сибири по лапте: кедринская команда принимала тюменцев, которые в то лето претендовали на «золото».

Я дотерпел до конца игры, которую, кстати говоря, наши выиграли на последней минуте. А потом взял да и подошел к Миле. Познакомились. Слово за слово… Завожусь я с полоборота, язык что помело — не остановишь. Поначалу мне с ней было неплохо, но часа через два стало скучно. Уж больно серьезные суждения она имела обо всем — чуть ли не планы переустройства общества вынашивала. И почему-то считала, что и-чу непременно должны желать перемен.

Много говорила о политике и мало — о развлечениях, которых городская молодежь наизобретала в тот год, словно спеша отдохнуть и поразвлечься напоследок — пока еще вокруг тишь да благодать. Кроме нового колеса обозрения и турнира по джиу-джитсу освоили мы, безуспешно пытаясь угнаться за столичной модой, слалом на долбленках (верхние пороги к тому времени еще не были затоплены рукотворным морем), горный самокат и прыжки с парашютом с Бараньей Головы.

Моим шуткам Мила смеялась редко, хотя чувством юмора ее бог не обделил. Альбионского юмора, похоже. На самом деле ее звали Милена, Милена Кропацки. Ее деда выслали в Кедрин после поражения второго Судетского восстания. Отсюда и твердокаменная враждебность сибирским властям, отсюда и мысли недетские. Слушал я ее — и вдруг подумал: мозги у нее повернуты. А я терпеть не мог фанатиков, какие бы благородные идеи те ни исповедовали; на дух не выносил.

Мила видела меня насквозь. Колдуньей не была — просто умненькая девочка. И чем прикажете таким вот умным заниматься в Кедрине? В библиотекарши податься или преподавать в женской гимназии курс популярной истории? Скорее всего выйдет замуж за шибко головастого и ни на что в реальной жизни не годного ссыльного из числа вечных студентов, которых в любом большом городе пруд пруди. Будет рожать ему детей, стирать носки, варить окуневую уху да похлебку из свиных потрошков, ведь ничего лучше на ссыльное пособие не купишь.

Она разочаровалась во мне. Она обиделась. Она ушла домой. Ушла одна. Я предложил проводить, но без особого интереса — приличия ради; она сразу почувствовала и отказалась. Если б я знал, чем этот вечер кончится…

Среди ночи зазвонил телефон в родительской спальне. Тревожный, дребезжащий звук разнесся по дому — пронзительная трель разбудила всех. Был третий час — самая темень. Отец снял трубку. Тоже проснувшись, я вскочил с постели, прокрался босиком по коридору к двери родительской спальни, опустился на корточки, прижав ухо к замочной скважине. Шестое чувство подсказало: это по мою душу.

Из детской доносились голоса, но, даст бог, пронесет. Застань меня сейчас здесь — от позору хоть вешайся.

— О господи! — сказал отец, и у меня мурашки побежали по спине. Голос отца было не узнать.

Я сразу подумал о Миле. Бог знает отчего. Может, вину свою чувствовал или ее пророчество задело за живое?

— Что там? — послышался встревоженный голос матери.

— Сейчас его позову, — глухо сказал в трубку отец, не отвечая жене.

— Я тут! — закричал я из-за двери, и голос сорвался, дал петуха. — Я войду?

— Входи.

Родители сидели на постели, укрытые одеялом до пояса. На матери была ночная рубашка, отец спал без одежды. Его мускулистый, в шрамах, торс кое-где покрывали черные с проседью волосы.

Огромная резная кровать из мореного дуба (фамильная — предмет семейной гордости) была для меня в детстве центром вселенной, да и позже вызывала во мне трепет. Она высилась в спальне этаким мавзолеем, и казалось, рядом с ней я становлюсь ниже ростом.

Отец протянул мне черную пластмассовую трубку. У нас был старинный, много на своем веку повидавший, но безотказный аппарат довоенного выпуска. Трубка была горячей — так крепко отец ее сжимал.

— Я слу… слушаю. — Голос мой снова сорвался. Стыд какой!

— Здравствуйте, Игорь Федорович. Извините за беспокойство. С вами говорит инспектор криминальной полиции Бобров. Не могли бы вы подъехать к нам в префектуру? Мотор через пять минут будет ждать у дверей. — Тон вежливый, но непреклонный.

— Что случилось, инспектор? — Я наконец взял себя в руки.

Треть минуты из трубки доносились только шорохи.

— Несчастье, Игорь Федорович, — произнес Бобров изменившимся голосом. — Большое несчастье… На месте узнаете. — И повесил трубку.

Я посмотрел на отца. Он покачал головой, вздохнул тяжко:

— Что ж ты, сынок…

На меня будто гранитную плиту положили. Я не стал его расспрашивать. Только хуже будет. Сам все узнаю. Сам справлюсь. Хватит с меня! Надежд не оправдываю, честь семьи то и дело роняю, а теперь вот и того хуже…

Я быстро оделся и умылся. Машина действительно ждала меня у парадного крыльца. Знаменитый черный «воронок» с решетками на окнах — бронированный «пээр», собранный из индеанских деталей на заводе имени Павла Рамзина. Распахнутая настежь дверца не делала его гостеприимнее.

Мать, наспех одетая и причесанная, провожала меня, стоя в дверях дома. Она помахала мне рукой, и я вдруг подумал: уж не прощаемся ли навсегда? Нет, вздор. Иначе отец не остался бы в комнате.

Отродясь я не ездил на полицейском моторе. Черные сиденья в кабине «пээра» оказались мягкие — вопреки моим ожиданиям. В кабине нас было трое: мрачный водитель, в кожаной тужурке и таких же галифе, молодой белобрысый опер, в клетчатом пиджаке и картузе, улыбчивый, но отнюдь не добрый, и ваш покорный слуга, напуганный и бледный.

Водитель мягко тронул с места, и «пээр» стремглав понесся по нашей узкой, извилистой улице, спеша поскорее вырваться на широкий и прямой как стрела проспект Демидова.

Вересковая улица да и весь квартал Желтый Бор, где вместе с полутора тысячами обычных мещан жили два десятка семейств и-чу, вызывали у городского начальства острое желание сделать ноги. Начальникам здесь становилось душно. Нам тоже не хватало воздуха на забитых машинами центральных площадях и проездах, не говоря уж о невыносимо пахнущих пылью коридорах и кабинетах чиновных учреждений.

— Да ты не боись — разберемся, — сказал опер и поправил пиджак, оттопырившийся на груди, — под мышкой у него висела кобура с безотказным наганом.

Короткие сапоги его были как будто чем-то испачканы — временами он непроизвольно начинал тереть нога о ногу. Спохватывался, прекращал, но хватало его ненадолго. Всю дорогу он с любопытством поглядывал на меня. У него был неприятный взгляд. Опер предвкушал удовольствие. Давняя жажда отплатить и-чу скоро будет утолена.

Машина миновала аляповатое здание Центрального телеграфа, впереди показались колонны и атланты Торгово-промышленного банка. Сейчас въедем в центр. Молчаливый водитель впервые открыл рот и процедил сквозь зубы:

— Им что чудище убить, что девочку — один черт…

Это он об и-чу говорил. У меня язык присох к гортани. Я вдруг понял, что есть люди, которых никогда ни в чем не убедишь. И что люди эти сплошь и рядом могут получить над тобой власть, по крайней мере обязательно попытаются. И тогда тебя не спасут ни железная логика со здравым смыслом, ни христианские заповеди, ни освященная веками мораль Домостроя. Нам нельзя оказаться слабее, нас тут же растопчут. Желающих найдется предостаточно — можно не сомневаться.

— Думай что говоришь! — буркнул опер. — Где и с кем… — И тут я понял еще одну важную вещь: он отнюдь не порицал водителя и скорее всего был согласен с ним.

При этом опер на меня не смотрел — отвернулся, будто что-то важное в окне высматривал. Боялся, что загляну ему в глаза. И я впервые порадовался, что нас, и-чу, боятся. Эта радость помогла мне превозмочь злость и тревогу, и я был почти спокоен и готов ко всему, когда «пээр» затормозил у ворот префектуры.

Опер привел меня в кабинет и передал с рук на руки. Инспектор Бобров радушно предложил мне сесть и распорядился, чтобы принесли кофе со сливками и булочки.

— На пустое брюхо мы с вами ни черта не наработаем. Давайте подождем немного, — произнес, приятно грассируя, и надолго замолк.

Он был больше похож на купца первой гильдии, чем на служилого человека. Круглолицый, лысеющий, с рыжеватыми бакенбардами, пушистыми бровями и усами, в чуть потертом черном сюртуке с клетчатым галстуком (булавка с жемчужиной) и серых брюках. Но когда я присмотрелся как следует, его маленькие, глубоко запрятанные в череп глазки показались мне хорошо замаскированными электронными приборами, с помощью которых любого подозреваемого можно вывести на чистую воду.

На стене висел портрет Рамзина; великий государственный муж взирал на меня с сочувствием. В дальнем углу кабинета я обнаружил пыльного стенографиста в очках. Он склонился над маленьким столиком и то и дело встряхивал головой, стараясь не задремать.

Бобров сидел за письменным столом с богатым письменным прибором из бронзы и малахита и в ожидании секретарши точил карандаш ножичком с перламутровой ручкой. Порой он бросал на меня короткие испытующие взгляды и этим был похож на опера. «Все они одним миром мазаны, хоть повадки и разные, — с неприязнью подумал я. — Крысы…»

Посреди стола стояла деревянная рамка. Инспектор вдруг протянул руку и повернул ее ко мне. Это была фотография Милены. В груди у меня похолодело.

На голове у Милы был венок из полевых васильков и ромашек. Она была прекрасна. Я смотрел на нее, и кабинет тускнел, растворялся, выветривался — в никуда. И даже сам инспектор словно утекал сквозь открытую форточку, сквозь вентиляционную решетку, сквозь дверную щель и замочную скважину.

И неожиданно я понял, что люблю ее и такой девушки уже никогда не встречу, поскольку второй такой нет на Земле. И что самой Милены больше нет. Нет на этом свете.

Потолок не обрушился, пол не ушел из-под ног, да и в глазах не потемнело. Со мной ничего не случилось, мир ни капельки не изменился от этой потери. Просто не стало одной умной и замечательной девушки, которая могла бы сделать меня на всю жизнь счастливым.

Поднос с ранним завтраком принесла симпатичная секретарша в полувоенном кителе и юбке цвета хаки. Чашки были большие, не кофейные — скорее кружки, а румяные булочки грудились в глубокой суповой тарелке.

— Как умерла Милена? — спросил я, когда девушка вышла.

— С чего вы взяли? — отхлебнув кофе, осведомился инспектор. Казалось, глаза-щупы стали еще пронзительней.

— Не валяйте дурака, инспектор, — сказал я так, будто это он — шестнадцатилетний мальчишка, а я — взрослый мужчина при исполнении. — Я уже прошел испытание и теперь считаюсь полноправным и-чу.

— А-а-а… — протянул он. — Тогда понятно. Я тут навожу тень на плетень, а вы меня видите насквозь. Впрочем, мне выбирать не приходится — есть определенная процедура.

Тело Милены обнаружили в полночь в двух кварталах от ее квартиры. Вернее, то, что от него осталось. Городовому показалось, что девушку растерзала стая волков. Полиция нашла при ней ученический билет и рьяно взялась за дело. Сыщики начали будить и допрашивать ее родных и друзей. Кто-то из гимназисток вспомнил, что видел ее вечером вместе с юношей на набережной у Соборной Горки. А подружка рассказала о нашей с Милой встрече на стадионе. Там я представился, и найти и-чу Игоря Пришвина не составило труда.

Дыхание перехватило, слезы навернулись на глаза и высохли, не успев скатиться. И девушку было жалко, и себя. Такой уж я был тогда… Я тотчас поверил, что она умерла, — знал я это с той самой минуты, как в нашем доме зазвонил телефон. Боль потери нередко запаздывает — сначала надо ощутить возникшую вокруг тебя пустоту. Но сейчас эта боль нахлынула.

У меня вырвали часть души, и осталась нестерпимая боль в груди. Я не видел и не слышал Боброва. Эта боль пыталась поглотить меня, и, чтобы не утонуть в ней, я до крови прокусил нижнюю губу и лишь тогда всплыл на поверхность. Сделав над собой огромное усилие, я переключился на следователя.

— Почему вы не спрашиваете, где я был во время убийства? — осведомился я вибрирующим от напряжения голосом. Инспектор дожевывал третью по счету булочку.

— Пора прижать и-чу еще не настала? — Кажется, я перегнул палку, но в Гильдии не смолкают разговоры о противостоянии мирских властей и Истребителей Чудовищ. Большинство и-чу убеждены, что предстоят трудные времена.

Бобров посмотрел на стенографиста. Стенографист смотрел на инспектора.

— Последнюю фразу… — Инспектор не договорил.

— Это об алиби? — пропел пыльный стенографист на удивление тонким голосом.

— Правильно, — с облегчением произнес Бобров.

Они были довольны, что понимают друг друга с полуслова. Зато я не понял ни черта. Наконец инспектор соизволил ответить юному нахалу — то бишь мне:

— Вас никто не подозревает, молодой человек. Повторяю: никто. — И вдруг заорал: — Хватит строить из себя жертву палачей-полицейских!

Я опешил. Что за истерика?

— С меня шкуру спустят, если за три дня не раскрою убийство! Из полицейского департамента уже звонили префекту. Ее троюродный брат — министр просвещения Моравии. Вы поняли? Министр! А следов — ни-ка-ких.

Плевать мне было, кто чей министр. Милена умерла! Девушка, которая могла сделать меня счастливым…

Что-то во мне оборвалось в то прохладное утро в кабинете следователя по особо важным делам. Понял я вдруг: с играми покончено, началась взрослая жизнь. И еще я решил: мое будущее — мое, и только мое, ни одной душе не позволю его подсмотреть. А потому руку свою больше никому для гадания не давал и глаза разглядывать не позволял.

— Я вам помогу, — произнес я веско и в эту секунду был очень горд собой. Я чувствовал себя мужчиной: ведь я был готов нарушить Устав Гильдии, который запрещает без разрешения Воеводы сотрудничать с мирскими властями.

— Вы понимаете, что говорите? Думаете, что ваш отец?.. Вы ляпаете глупость за глупостью, а я должен их слушать и черкать в протоколе.

— Я серьезно. Я…

Лицо инспектора зачерствело и стало похоже на маску. Голос тоже изменился. Теперь это был голос нашего учителя теологии, который то и дело — из-за нас, шалопаев, — впадал в ярость, но всякий раз удерживал себя в руках, не переходя на крик. Все свои клокочущие чувства ухитрялся передать одной лишь интонацией.

— Вам, Игорь Федорович, придется заниматься партизанщиной. Если вас застукает кто-нибудь из и-чу, исключения из Гильдии не избежать. Каковы бы ни были заслуги вашего папаши… Благородный порыв, я полагаю, начисто отшиб вам память.

— Нет, я все знаю и все помню. Вы держите меня за капризного ребенка, но я уже научился отвечать за свои слова. — Я сам поймал себя в ловушку, и с каждой новой фразой муха все сильнее запутывалась в липкой паутине. Я понимал это, но остановиться не мог.

— Значит, по рукам.

Бобров протянул мне поросшую густым рыжеватым волосом кисть. Рукопожатие было крепким. Я чувствовал: энергия из него так и брызжет.

— Мой помощник, Игорь Федорович, очень вовремя перестал стенографировать. — Улыбка инспектора была солнечной, он довольно потер руки. — И еще одно… Надо придумать правдоподобную версию для ваших родных. Ну, скажем, так: мы хотим с вашей помощью выяснить круг знакомых Милены, потом состоятся опознания, очные ставки и все такое прочее. Словом, несколько дней часа по два-три вы на законном основании будете в нашем распоряжении. Я в свою очередь гарантирую, что эта же самая легенда пойдет и моему начальству. Я слишком боюсь утечки информации. Если скажу, что боюсь за вас, вы все равно не поверите. — Он подмигнул. — Боюсь провалить дело и лишиться головы — это вернее.

В это я верил.

— А теперь вас отвезут домой. Не то ваш отец здесь камня на камне не оставит. Встретимся в павильоне на Соборной Горке завтра в восемь утра, ведь сегодня вам будет не вырваться. Время вас устроит?

— Вполне, — с удивлением ответил я. Почему Бобров знает о сегодняшнем дне гораздо больше меня?

— Отлично. Мотор у подъезда. Вот ваш пропуск. До встречи, Игорь Федорович.

Глава третья

Делегация

Бешеных собак в городе пристреливали быстро, и редко когда приходилось вызывать снайперов — чуть ли не в каждом доме есть охотничье ружье или хотя бы детская мелкашка. Появлялись псы в наших местах регулярно, я бы даже сказал, сезонно — с наступлением изнуряющей июльской жары. Каждый год нашу губернию на месяц, а то и на два накрывает огромная плотная подушка сухого, раскаленного воздуха. На суховей, который дует из пустыни Гоби, не действуют ни заклинания лучших магов, ни военная авиация со всякими метеорологическими штуковинами. Урожай зачастую сгорает на корню, лесные пожары превращают жизнь в ад, сердечников косит костлявая, а тихо помешанные начинают буйствовать, бросаясь на соседей и прохожих.

Я отвлекся. Итак, бешеные псы. Псы, псы, псы… В окрестных лесах бродячих собак за зиму выедали обычные серые волки, а в городе свирепствовала ветеринарная инспекция, мечтавшая вовсе истребить любимых хозяевами шариков и мухтаров, так что взяться бешеным собакам было просто неоткуда. Но они появлялись в городе — словно из воздуха, сладковато-горького, слезоточивого, насыщенного гарью тлеющих торфяников.

Я ненавижу это время года. Мой любимый Кедрин превращается в душегубку и лазарет. Кареты «скорой помощи», завывая сиреной, то и дело проносятся по улицам, людей силком не выгонишь из дому, и они маются в наглухо закупоренном жилье, раздевшиеся догола и покрытые липким потом.

Эти псы были не похожи на больных «нормальным» бешенством собак — ни висящих из пасти жгутов слюны, ни водобоязни, да и глаза их смотрели иначе — пристально, изучающе. Увидев в руках оружие, псы прятались, подкрадывались к жертве неслышно, всегда заходили со спины и стремительно бросались, норовя прокусить икру или лодыжку. Смерть наступала через пятнадцать минут после укуса.

Помочь могла только свежая сыворотка из крови укушенной свиньи. А хрюшек бешеные твари обходили за версту. Хитрые, черт бы их побрал! Приходилось отлавливать собак, что совсем не просто, и запускать в свинарник… Однако полученная с таким трудом сыворотка быстро утрачивала полезные свойства. Даже холодильники не помогали.

В любом другом месте натворили бы собаки делов, согнали бы людей с насиженных мест, а потом эскадрильи бомбардировщиков поливали бы напалмом пустые улицы, сжигая все, что нажито веками. Но у нас народ тертый, ко всему привычный, а потому быстро разобрался, что к чему, нащупал подходящую тактику, и дальше только гильзы успевай набивать… Когда псина наметила жертву и крадется, бдительность ее слабнет. Забывает она обо всем на свете. Вот тут-то ее и можно подстрелить, как куропатку на снегу. Но не раньше и не позже.

До нынешнего, поистине тропического лета горожане находились, что называется, на самообслуживании. Это вполне устраивало губернатора, пообещавшего избирателям мир и процветание. Лишняя шумиха ему была не нужна.

Но последнее лето оказалось уникальным, и собаки появились совсем другие. Морды у них были длинные, как у гавиалов, пасти утыканы десятками желтых шильев — тонких и чрезвычайно острых зубов длиной в палец. Повадки у них тоже изменились. Охотились они теперь группами по три: две загоняют, а одна поджидает в засаде. И самое главное — было их во много раз больше прежнего. Просто тьма-тьмущая.

Впервые на памяти старожилов пересохло Щучье озеро, обнажив илистое дно, напичканное в Степную войну неразорвавшимися снарядами. Да и по непролазным топям Обложных Мхов собиратели морошки могли ходить в домашних тапочках. Уровень воды в свирепой, никогда не прогревающейся реке Колдобе упал на три метра, и вода стала как парное молоко — значит, на Водораздельном хребте истаяли ледяные шапки, из которых питаются горные ручьи. Замученные жарой жильцы выбрасывались из окон раскаленных бетонных муниципалок-высоток, домашние животные дохли от жары, а неистребимые пасюки прятались в прохладных катакомбах, боясь нос высунуть наружу.

Опять я отвлекся… Итак, город попал в осаду. Выставленные на дальних подступах кордоны добровольцев из охотничьего общества палили картечью во все, что движется. На ближних подступах собак караулили разъезды конной жандармерии, которой выдали автоматы «петров» с разрывными пулями дум-дум. Окраины денно и нощно патрулировал особый полк пожарной охраны, вооруженный ранцевыми огнеметами, которые были взяты со стратегических складов. Наряды городской полиции, перешедшей на казарменное положение, готовы были по первому сигналу блокировать и зачистить собакоопасный квартал.

Но эти новые псы таинственным образом проникали в город сквозь несчетные заслоны, просачивались между густо расставленных постов — то ли пролезая через канализационные коллекторы, то ли перелетая по воздуху. Иных объяснений не мог придумать никто, включая коменданта гарнизона. Позже мы разобрались, в чем было дело.

Гильдия и-чу никогда не занималась собаками: мы слишком уважали свою профессию, да и время наше ценилось порой на вес платины. (Золото мы не берем еще со времен царя Мидаса.) Теперь пришлось. Я имею в виду четвероногих, а не презренный металл. Гильдию вынудили нарушить ее неписаное правило.

Городской голова, военный комендант, полицмейстер, главный санитарный врач и даже сосланный из столицы сановник — они заранее сговорились, оделись в парадные мундиры и под вечер заявились к нам домой. С муаровыми лентами через плечо, с золотыми эполетами и лакированными ремнями, увешанные от горла до пупа орденами. Зрелище…

Позже выяснилось, что отец третий день ждал этого визита, уже терпение начал терять. Зато мы — младшее поколение — были ошарашены и тотчас прониклись законной гордостью. В кои-то веки к нам, Пришвиным, переписью сибирской нелепо зачисленным в мещане, явились на поклон первые лица города.

Отец прогнал детей наверх, как нашкодивших щенков. Прогнал одним грозным взглядом. Было обидно. Особенно мне — старшему сыну, наследнику, полноправному и-чу. Злость душила меня целых полторы минуты, а потом я вспомнил о системе упражнений по самоконтролю и прочитал то, что под номером три. Я называл его «Они еще локти будут кусать».

Разговор отца с первыми лицами затянулся. Мать трижды носила в гостиную подносы с горячим кофе. Она умеет варить какой-то особенный арабико. Дед успел выкурить добрую дюжину трубок, в которые он набивает лишь отборный «Капитанский» табак. К слову сказать, у него лучшая в городе коллекция трубок из верескового корня; он ею очень гордится и, получив новый экземпляр, радуется, как ребенок. Набивая и раскуривая трубку, Иван Пришвин демонстративно кряхтел и охал, словно собирался помереть в страшных ревматических корчах.

Примолкнувшие было, младшие дети утомились вести себя прилично и то и дело принимались шумно выяснять отношения. Мать и сестрица Сельма, которой на днях стукнет шестнадцать, принимались наводить порядок, но, по правде сказать, не слишком яро. И потому громкая возня вскоре начиналась снова. Мать не боялась, что чада и домочадцы доведут отца до белого каления, — «слуховое» заклятие напрочь отрезало гостиную от остального дома.

У нас большая семья. Как и у многих и-чу. Гильдия должна непрерывно крепнуть и иметь людской резерв на случай вселенских катастроф. У меня три младших брата и две сестры. Не помню, когда я чувствовал себя просто ребенком. С трех лет я непременно за кого-то отвечал, нянчил, кормил, выгуливал. Я был при исполнении, и меня не оставляло ощущение: не все дела переделаны, наверняка я что-то недодал, недостаточно помог матери.

С нами жили и двое детей покойной тети — старшей сестры отца, которая погибла вместе с мужем от руки белого татя. («Он был не самым удачливым и-чу», — однажды донеслось до меня из родительской спальни.) Двоюродные братья носили фамилию Хабаровы. Одному было двенадцать, другому — четырнадцать. Они так и не стали мне родными — слишком горды, слишком обидчивы, слишком красивы (этакой холодной, северной красотой). Зато младшие дети давно признали их своими. Почему? А кто их разберет. По крайней мере, в доме не проводили черты между «своими» и «чужими». И я тоже строго соблюдал правила, а мои мысли — мое личное дело.

Уж заодно несколько слов скажу и о нашем «особняке» — восьмикомнатном каменном домишке о двух этажах, выстроенном сто лет назад на крутом берегу Колдобы, там, где излучина реки делит пополам реликтовую рощу мамонтовых деревьев. Сложен этот домишко, согласно преданию, из осколков цельной гранитной скалы, которую разорвал на куски природный катаклизм. Камни были скреплены знаменитым яичным раствором, смешанным по старинному рецепту Гильдии каменщиков. А потому дом наш мог выдержать настоящую осаду, что нам и предстояло вскоре проверить. Впрочем, в тот вечер ничто не предвещало такого поворота событий.

Снаружи дом напоминал изрядно осевший под тяжестью прожитых лет замок — закопченный от вспыхивающих в округе лесных пожаров; в отметинах оплавленного камня от серебряной «паутины», летящей из Мертвой Рощи в каждое десятое бабье лето; с аистиным гнездом на тележном колесе, многоквартирным резным скворечником и позеленевшим от времени флюгером с фигуркой трубочиста, как на старых ратушах. А еще в нашем доме водились привидения, они были ненавязчивые и добрые, а потому наше семейство давным-давно оставило их в покое. Привидения заменяли нам отравленного газами домового — в Степную войну, когда мы были в эвакуации, возле дома упал снаряд с зарином.

Насчет привидений могу сказать с уверенностью: враки, будто они не водятся в сибирских городах. Просто бледнее они, прозрачнее своих европейских собратьев. Меньше в них плотность «тонкой» материи. Дух наших сограждан истово рвется в небеса, редко горюя о бренной плоти. Чаще, легче и скорее отрывается он от грешной земли, чтобы навсегда покинуть родные леса, поля, города и веси.

Что за благообразные старичок и старушка бродили во тьме по темным коридорам дома, пугая полуночников? Мы этого не знали. В семейном архиве не нашлось похожих фотографий, а от давних поколений остались лишь бесценные Рукописные книги, потемневшие от времени ордена, промасленное оружие, ветхие вышивки с изображениями диковинных зверей и ни единого портрета — не дворянского мы рода, увы, нет.

Время шло. В гостиной продолжалась беседа. Я устал терпеть и тихонько спустился вниз. Мать не стала гнать меня назад, а отец заседает — ему не до меня. Спустился я и тут же нырнул в сад, забрался на свой наблюдательный пункт, устроенный, в ветвях старого дуба с отломанной ураганом верхушкой.

Уже три с половиной часа гости разговаривали с отцом. Наконец один появился на крыльце. Это был опальный сановник. Он вышел из дверей, совсем по-домашнему потянулся, раскупорил пачку «Алтая», достал швейцарскую зажигалку «Зиппо», неспешно высек искру и вдруг с досады швырнул эту редкостную штуковину в заросли крыжовника, смял пальцами папиросу, скрежетнул зубами.

Опишу я вам столичного изгнанника. Породистый аристократ — из тех бешеных, черногривых, горбоносых терцев, что любили жениться на статных, неприступных сибирячках с пшеничной косой до колен, смелых, верных и нежных. Правда, с женитьбой он с первого раза крупно промахнулся, зато во второй раз попал в точку… Среднего роста, жилистый, с офицерской выправкой, бровастый, с высоким лбом, пронзительным взглядом и иронично изогнутыми губами. Одет он был в элегантный черный, с пепельными отворотами сюртук, пепельные же брюки и черные, идеально начищенные туфли. На груди его блестело шесть крестов и восьмиугольных звезд. Вряд ли он прицепил их сегодня по своей охоте.

Звали его Виссарион Удалой. Происходил опальный сановник из древнего и славного рода, верно служившего еще Ермаку Тимофеевичу. Был он князь, хотя денег больших не имел: президентская компенсация за отнятые фамильные поместья изрядно усохла из-за инфляции да еще приходилось платить солидные алименты. Был он бывший профессор Технического университета, бывший член Президентского совета, бывший помощник канцлера Поленова и наконец, бывший министр просвещения в знаменитом кабинете Рамзина.

Взлеты и падения, внезапные возвращения в Белый Дом и столь же неожиданные отставки, неудачные покушения, домашние аресты, тюрьма и амнистия. И наконец — после проигранных выборов шестнадцатого года, — ссылка в таежный город Кедрин, в Тмутаракань (так он видится из столичных чиновных кресел). Тут князь и осел, женился во второй раз.

Первая жена не захотела бросать модный салон мадам Гуффи, где проводила вечера, своих портных, куаферов, массажистов и поездки на карлсбадские воды. Впрочем, было время, когда Удалой мог вернуться в столицу. Не пожелал. А нынче вряд ли пришелся бы там ко двору. Такая вот интересная биография.

На крыльце рядом с князем вдруг оказалась наша мать. Только что возилась на кухне — тушила в духовке индюшку с винной ягодой и морошкой. Это ее коронное блюдо. Мать неслышно вышла из дому и взяла Удалого за локоть, будто он — сват или брат. Встав на цыпочки, шепнула что-то на ухо, погладила пальцами руку — от локтя до самого плеча. Видел бы ее отец!.. Но он по-прежнему был в гостиной. Сановник чуть наклонил лобастую башку, что-то прошептал ей в ответ. Она молча кивнула и тотчас ушла в дом. Я скатился с дерева и беззвучно прокрался следом.

— Что ты ему сказала? — спросил я у матери, вновь воцарившейся на кухне.

— Кому? — с хорошо сыгранным удивлением глянула она и лукаво улыбнулась. — Когда же они закончат? Индюшка готова. Еще немного — и перестоит.

Мать моя — очень красивая женщина. Я только недавно осознал эту простую истину и перестал кипятиться, видя, какими глазами на нее глядят посторонние мужчины. Ее длинные темно-русые волосы, собранные в тяжелый пучок, лучистые карие глаза и тонкие черты лица подошли бы скорее античной богине, чем дочери рыбака. Добавьте сюда проницательный ум и острый язык… Неудивительно, что мать царит на любом гильдийном празднике.

— Князю, мамочка. Князю. Не держи меня за дурака и не заговаривай зубы. — Я начал злиться. — По-моему, вы знакомы. Хорошо знакомы… — Последнюю фразу я постарался произнести зловеще.

Мать посмотрела на меня совсем по-другому — пристально и даже, черт возьми, с жалостью! Как будто вдруг обнаружила какую-то сыпь или язву, которую я сдуру принимаю за боевой шрам или татуировку инициации. И вылечить она меня — против моей воли — никак не сможет. У отца тоже иногда бывает такой взгляд. И это значит, что я изрядно обгадился и надо срочно спасать положение.

— Я сказала князю одно волшебное слово, которого ты пока не знаешь. Зато отец сразу поймет. И тогда индюшка будет спасена. — Она снова улыбалась; вот только улыбке не хватало радости. Морщинок у глаз стало больше, и лет сразу прибавилось, и накопившаяся усталость была теперь заметна со стороны.

Я поднял руки, мол, ладно — сдаюсь и начал пятиться к двери. Чего-чего, а ссориться с матерью не хотелось.

— Скажи Сельме, чтобы накрывала в саду. Стол раздвинь, оботри, стулья принеси из спален и кабинета, и вот что еще… — Мать замолкла на секунду, а затем добавила прежним тоном — я поначалу даже не сообразил, о чем речь: — Он — муж моей сестры.

— А разве у тебя?.. — Почувствовал, как отвисает челюсть. Только и выдавил из себя: — Бегу. — И ринулся вверх по скрипучей винтовой лестнице, перескакивая через две ступеньки. Словно от чумы спасался.

То, что у мамы куча братьев и сестер, я, конечно же, знал. Однако не гостили они у нас никогда и разговоров о них отец с матерью не вели (по крайней мере, при детях). Но вот новость так новость… Что же за семейство у них такое, если одна дочь выходит замуж за аристократа, другая — за и-чу славного рода? А прочие? Неужто так и прозябают в своем Шишковце, день от дня ловят язей и судаков или стирают исподнее рыбарям да плодят обреченных на нищету детей?

Через четверть часа гости повалили из дверей все разом. Они жаждали прохлады и ринулись в сад. Громкие голоса, смех раздавались теперь повсюду. Можно подумать, они пришли на благотворительный бал, а не решать судьбу Кедрина.

Я перехватил оч-чень странный взгляд, которым отец, вышедший из гостиной последним, адресовал матери, и тут же унесся за очередной партией стульев. Младшие сунулись было мне помогать, но Сельма поймала их на лестнице, и пришлось бедолагам делать крутой разворот.

Отец вышел на крыльцо, утомленно привалился плечом к косяку, вздохнул тяжело, поднял к закатному, залитому багрянцем и чернилами небу печальные синие глаза. Век бы не видел эту шумную компанию. Редкий случай, чтобы отца кому-то удалось так измочалить…

Я мало похож на отца. Материнская и отцовская кровь причудливо перемешалась во мне.

Федор Пришвин, когда был помоложе, удивительным образом напоминал покойного премьера Рамзина: тот же высокий лоб, густые брови, латинский нос и пушистые усы, которые почти скрывают тонкие губы. Лишь небольшой подбородок чуть портил картину. Зато добрая улыбка освещала и удивительно преображала его лицо. Теперь, когда густые отцовские кудри поредели и на висках проступила седина, стало ясно: Федор Иванович пошел в своего деда — Сергея Пришвина. Со старинной фотографии на нас смотрел отец — только был он непомерно грозен да еще отпустил бороду, пряча страшный шрам на подбородке.

Позднее, когда делегация убралась восвояси, отец собрал семейный совет и подробно пересказал свою беседу с отцами города. Где он взял на это силы, ума не приложу.

А сейчас эта шатия-братия громко шутила, поздравляла друг друга с грядущим спасением города и предвкушала сытный ужин под «белую головку». Отец их немножко остудил, громко, на весь сад, сказав:

— Теперь дело за малым — уговорить Гильдию. — Произнес таким тоном, что всем стало ясно: предстоит не легкий бой, а тяжелая битва.

Первым опомнился городской голова. Привык он и к неудобным вопросам, и к неудобным ответам — как-никак не одни выборы за спиной. Расправил пышные пшеничные усы, прищурил глаза и замурлыкал:

— Не преуменьшайте собственный вес, глубокоуважаемый Федор Иоаннович. Уж мы-то прекрасно осведомлены о нынешней расстановке сил в Гильдии. Уж мы-то…

Отец перебил его грубо, чего обычно себе не позволяет (видно, стало невтерпеж):

— Пока что вы чуть не профукали город!

Воцарилось замогильное молчание. Лица гостей стали каменные, и на меня ощутимо повеяло холодом. Обстановку разрядила мать. Она подошла к мужчинам и дважды хлопнула в ладоши, требуя внимания:

— Ужин подан, господа! Прошу к столу.

— Я бы хотел помыть руки, — произнес Виссарион, быть может подыгрывая ей.

И все потянулись в умывальную комнату.

…Ужин прошел благопристойно. Индюшка была великолепна, а ледяная самодельная можжевеловая настойка шла на ура — графин за графином. Но жажда была неутолима. В конце концов домашние запасы можжевеловки оказались исчерпаны, и отцу пришлось выставить на стол «женскую» брусничнику.

Мать с легкой грустью проводила глазами четыре запыленные бутылки прошлогоднего урожая. Она не испытывала особой любви к спиртному, но своих немногочисленных подруг всегда угощала с огромным удовольствием. Брусничника была одним из ее фирменных угощений, а порой — когда надо было утолить чьи-то женские печали — и вовсе гвоздем программы.

Стемнело, зажглись лампочки, развешенные на ветвях раскидистых лип. Подул ветер. Их кроны, подсвеченные снизу, качались и шумели над головой; шелестели листвой корявые яблони, кусты крыжовника и смородины, ничуть не разрушая царившую возле стола атмосферу праздника. Тихие непонятные звуки доносились с улицы — словно далекий скрип тележных осей. Порой мне начинало казаться, что все мы — вместе с домом и садом — зависли в воздухе, а окружающий мир незаметно для глаз движется, Земля крутится под нами, не касаясь подошв. И когда мы, покончив с застольем, выйдем за ограду, окажемся совсем в другом месте и времени.

Комендант от выпитого покрылся яркими пятнами — красное на белом. Другие, пьянея, только бледнели или багровели. Лишь один князь пил умеренно, с презрительной усмешкой поглядывая на осоловелые рожи «отцов города».

Гости раскрепощались, но при этом соблюдали приличия — чудо чудное, диво дивное. Похоже, они слишком боялись отказа и до сих пор еще как следует не прочувствовали своего счастья, не избавились окончательно от страха потерять город.

Я уже понял, что отца сначала упрашивали, а потом грозили. Он тоже боялся, что Кедрин объявят на осадном положении и в город войдут «черные гусары». Так кличут в народе печально известные полки особого назначения. Отец еще вчера говорил об этом за ужином. Но если его волновала судьба жителей Кедрина, которым не поздоровится, то отцы города не хотели выпускать из рук власть, которая — при таком раскладе — надолго, если не навсегда, перейдет к начальнику Особого района.

Военный комендант разорялся больше других — уже рвал рукой кнопку кобуры. Отец терпел-терпел, а потом пришел в ярость. Он сам стал угрожать Кедрину страшными карами. И если бы не опальный князь, большой ссоры не миновать. Если бы не он и, конечно, мама. Но князю никто не скажет спасибо, ему не простят этой победы, когда-нибудь обязательно припомнят ее в общем списке прегрешений — стоит только споткнуться. И не дай ему бог… Удалой передал моему отцу всего два слова, сказанные мамой: «Пожалей город».

Глава четвертая

Сделка

Место встречи с инспектором Бобровым тотчас напомнило о позапрошлом вечере и о Милене. Корявые ивы, словно старухи, с кряхтением и оханьем спускающиеся с крутого обрыва. Отполированные тысячами ладоней, спин и задниц каменные плиты ограждения. Голубой от стекающих из города заводских дымов простор, и кажется, будто тайга — не до горизонта, а до скончания мира и времен. Все как тогда. Не было только сдуваемого резким ветром зноя. Над бешеной Колдобой и воздух шальной: порой до костей пробирает, а стоит спрятаться от ветра — и снова адское пекло. Павильон с чистыми белыми столиками, буфет, сверкающий рядами стеклянных вазочек и бокалов в разноцветье фигурных сосудов со всевозможными соками и сиропами. Влюбленные парни и девушки, родители со своими чадами, благообразные старушки, моложавые отставники. Молодцеватый урядник — пшеничные усы кольцами — шепчется с веснушчатой лупоглазой буфетчицей, она хихикает. Набриолиненный половой разносит заказы, виртуозно огибая сидящих за столиками. Знойным летом здесь всегда по утрам многолюдно. А когда нахлынет жара, народ разбежится.

Сам бы я сюда ни за что не пришел. Воспоминания захлестнули и поглотили меня. За считанные минуты я пережил снова те беззаботные два часа — слово за словом, жест за жестом, взгляд за взглядом. И всякий раз — между каждыми двумя «кадрами» этого «фильма» памяти — я с ужасом думал, что у Милены, у нас осталось еще на три, пять, семь минут меньше времени, и песок в часах высыпается неумолимо. А потом все закончилось. И все осталось — во мне. Боль потери пронизала меня от макушки до пят. Больно, больно, больно…

Я высмотрел свободный столик и уселся. Следователь не заставил себя долго ждать. Походка у Боброва была пружинистая, танцующая. «С ним кашу сваришь», — подумалось мне. И тут же явилась другая, встречная мысль: «Остудись-ка! Кто будет едоком, а кто — кашей?»

— Доброе утро, Игорь Федорович.

Я молча кивнул. Инспектор присел за столик, заглянул мне в глаза. Несмотря на близкую жару, он был одет в наглухо застегнутый сюртук, в руке держал черный котелок.

Я вертел в руке недопитый стакан с боржоми, плескал на дне прозрачную жидкость с последними пузырьками. Бобров крутанул головой, охватывая взглядом соседей. И, успокоенный, снова повернулся ко мне.

— Филеров нет, — сказал негромко. — По крайней мере, здешних. Вряд ли успели прислать из Каменска.

Каменск был миллионником, главным городом нашей губернии. Его заложили двести лет назад на слиянии Нижней Подкаменки и Рогуя. Там обитал всевластный губернатор Петр Сырцов-Фадеев, которого побаивались даже в столице, там дымили военные заводы — кузница обороны, выпускавшая тяжелые бронеходы и дальнобойные гаубицы, а также славный автомат «петров» — на зависть и содрогание неуемным бекам Тургая.

— Вы что-нибудь сейчас почуяли? — помолчав, спросил Бобров.

— Только вспомнил. Все вспомнил.

— Это хорошо, — обрадовался он. — Очень хорошо… Запаха странного тогда не было? Псины или мускуса? Звуков непонятных не уловили? Краем уха? Я знаю: вы — живой инструмент. — Вопросы задавал требовательно, так что против воли шестеренки в мозгу начинали крутиться, выискивая точный ответ.

Я действительно что-то почуял, сидя здесь с Миленой, — на один-единственный миг. И как раз это воспоминание никак не всплывало, ему мешали, загораживали дорогу посторонние мысли и картинки из прошлого — будто случайно, будто без злого умысла. Но я понимал: это чужая злая воля, ко мне в голову вторглись, влезли бесцеремонно — и я должен, просто обязан вспомнить.

Девушки в голубых, бирюзовых и розовых платьях оккупировали соседний столик. Толстушки-хохотушки, они с нетерпением выискивали взглядом полового.

— Чего изволите, господин инспектор? — Половой вдруг оказался возле нас, склонился к Боброву локтю, будто низкий поклон отбивая.

— Углядел, значит, Щепетенко… — Похоже, инспектору он не слишком нравился.

— Так я же востроглазый, — рассмеялся половой. Нет, не был он старым уголовным знакомцем инспектора — искупившим вину вором или амнистированным по случаю Победы убивцем. Тут что-то другое. Попробуй пойми…

— Тогда скажи мне, востроглазый. — В голосе Боброва зазвенела стальная струна. Еще секунду назад он вроде бы даже и не думал беседовать с половым — все вмиг поменялось. — Скажи то, что со вчерашнего утреца придержал. Умолчание ведь тоже наказуемо. Неоказание помощи следствию и даже препятствие оному.

Зловещести инспектор умел напустить — ничего не скажешь. Но страх, охвативший было Щепетенко, вдруг слетел, и ни смысл слов бобровских, ни интонации его больше не пугали. Половой ощерился, словно злоба смертельная накатила, и прошипел, глазками посверкивая:

— Не было этого, господин начальник! Бог мне судия!

— Половой! Мороженого хотим! — кричали разноцветные девушки-хохотушки все громче, но он не слышал.

— Отвернулся от тебя бог, давным-давно отвернулся, — другим, презрительным тоном произнес инспектор. — А если еще и я отвернусь, вряд ли долго на этом свете протянешь. — Не шутил господин Бобров, ни капельки не шутил и даже не пугал — так оно и будет на самом деле. — Колись-колись, чубатый, пока твой же собственный чуб тебе в глотку не забили.

Щепетенко побледнел, вернее, посерел. Стал он усыхать, словно внутрь себя проваливаться. Лицо превращалось в череп, обтянутый сухой, мертвой кожей, — как у смертников из фильтрационного лагеря.

— Половой! — последний, тщетный призыв.

Девушки устали звать и сами пошли к буфету. Круглолицая буфетчица метала громы-молнии. Щепетенко только сейчас ее услышал, повернулся, двинул было на спасительный зов.

— Не спеши, любезный, задержись-ка. — Инспектор ухватил его за рукав белой косоворотки с тонким красным пояском и попытался притянуть к себе. Не вышло — Щепетенко будто прирос к каменным плитам пола.

Понял я, что жив Щепетенко только божьим недосмотром и инспектор оплошку эту в любой миг может поправить. И вдруг я почуял запах смерти: острый, совершенно отчетливый — ни с чем не перепутаешь. Решил, не дав себе труда подумать, будто запах смерти исходит именно от него, от полового. Как я ошибся…

— Хорошо, я скажу. — Густая тень легла на лицо полового, а ведь на небе — ни облачка, и косые лучи поднимающегося над дальним хребтом солнца насквозь простреливали павильон. Гримаса боли проскочила по лицу и сменилась гримасой испуга. — Но мне нужны гарантии.

— Чего-о-о? — удивленно протянул Бобров. — Я не веду протокол, и это пока не допрос.

— Гарантии моей безопасности, — проскрипел половой.

— Программа защиты свидетелей? Мы не так богаты, как Индеана. Я могу поселить тебя на явочную квартиру в Пьяной Слободе вместе с двумя жандармами. Это все, что в моей власти. Зато я вполне способен…

— Не грози! — хрипел Щепетенко, словно был на последнем издыхании. Смотреть на него было страшно. — Я согласен. Выбор-то невелик. Поехали.

— Куда?

— В Слободу.

— Не пришпоривай, чубатый. Так быстро у нас дела не делаются. Си-сте-ма… — едва ли не с гордостью протянул Бобров. — Надо вызвать охрану, переадресовать осведоми…

— Сзади!!! — успел крикнуть я.

Инспектор, качнув стол, бросился на пол. Сам же я только пригнулся — детство во мне все еще играло. Половой моего крика словно не слышал. Над головой дунуло жаром. Пуля вошла ему в затылок, вынеся лоб и щедро окропив красным и желтым тех, кто сидел за соседним столиком.

Щепетенко еще не обрушился на пол, а я уже мчался вниз по ступеням. Позади стоял женский визг и грохот роняемых стульев. Инспектор бросился следом. Серый силуэт мелькнул за стволами исполинских ракит. Исчез. Бегу со всех ног. Покрытый мхом каменный бугор, заросли кедрового стланика Частокол молодых красно-оранжевых от солнца сосен. Белая беседка с мраморным фонтаном. Кусты отцветшей акации с коричневыми стручками. Издали похожая на дуб кряжистая ольха. Женщина с коляской стоит у парапета. На ней легкое платье в горошек и соломенная шляпка. Где он?!

Я принюхался. Теперь запах был — сильный запах псины. Я ринулся сквозь кусты, обдирая колючками руки. Бобров не отставал. Треск ломаемых веток и рвущейся рубашки. Женщина в шляпке начинает поворачиваться в нашу сторону. У нее за спиной — будто ниоткуда — возникает рукастая серая фигура.

— Берегись! — кричу я, но женщина не понимает. Она цепенеет от испуга, и напугал ее я. — Сза!.. — Крик застревает у меня в горле, потому что Серый уже хватает ее, нагибает к себе.

Солнечный лучик брызжет мне в глаз, отражаясь от лезвия кинжала в руках убийцы. Я всего в трех шагах. Платье у женщины салатное. Горошек темно-зеленый. Коляска — розовая, объемистая, с открытым складчатым верхом. Младенец спит. По загорелой шее заложницы стекает струйка пота. К шее приставлено тонкое, остро наточенное лезвие. Жилка дергается на виске, глаз моргает, синий, огромный, кем-то любимый.

Бобров выхватывает из кармана наган, наводит, держа револьвер двумя руками. Профессиональная стойка.

— Не балуй! — раздается в моей голове. Инспектор вздрагивает — значит, и он тоже слышит. — У меня рука не дрогнет, а на реакцию я не жалуюсь. — Похоже, убийца склонен поговорить. То, что он — мыслехват, меня не удивляет. По крайней мере, не пугает. И-чу убивают тупых, прожорливых чудовищ, убивают и интеллектуальных, будь они хоть трижды ясновидящие.

— Отпусти женщину! — напористо говорит инспектор.

Начинается его работа, но, боюсь, ему не приходилось работать с вервольфами. Да, это вервольф — самый настоящий оборотень. А вчера как раз наступило полнолуние. Поэтому сила его максимальна, и сейчас он очень многое может.

— И что я получу взамен? Отпущение грехов? — Убийца развлекается. — Что молчите? Олухи царя небесного — старый и малый…

Бобров дергает головой, но проглатывает. Он по-прежнему держит вервольфа на мушке. Вряд ли он промахнется, если решится стрелять. Только женщине от этого не легче — оборотни умирают медленно.

— Слушайте тогда, что я скажу.

Мне было никак не рассмотреть его лицо. Оно находилось в непрерывном движении, к тому же пряталось за женским затылком — убийца не желал рисковать. И все-таки странно: у меня — наметанный глаз, приученный мгновенно улавливать и жестко фиксировать ускользающие от простых смертных детали. А тут — полный голяк. Вдруг дошло: он может менять лики и сейчас усилием воли не позволяет метаморфозе остановиться. Он боится, что мы его узнаем.

— Валяй! — небрежно бросил Бобров. От напряжения глаза инспектора начинали моргать — он пытался уследить за лицом убийцы. Так и ослепнуть недолго.

Ребенок тем временем завозился в коляске, вякнул и, немного выждав, заорал как резаный. Женщина инстинктивно повернула голову; вервольф не успел отвести кинжал в сторону, и лезвие полоснуло по коже. Заложница вскрикнула, дернула головой, едва не перерезав себе горло. Вервольф на миг отвел лезвие, и тут инспектор выстрелил.

Пуля скользнула по виску убийцы, оставив кровавый след. Контуженный, он все же не выпустил заложницу, снова ею прикрылся, опять приставив кинжал к ее горлу на уровне гортани. Отдышавшись, вервольф проговорил спокойно, будто ничего не случилось:

— Так вот… Вы отпускаете меня вместе с самкой и детенышем, списываете смерть давешней целочки на бешеных собак — сейчас их пруд пруди. Это ваша часть сделки. Оказавшись в безопасности, я немедленно отпускаю заложников и обязуюсь до следующего полнолуния покинуть Кедрин. По-моему, обоюдовыгодное предложение.

По шее женщины струилась кровь, платье на груди пропиталось красным.

— Она же кровью истечет! — воскликнул Бобров. Убийца поморщился:

— Не надо кричать. Прибегут люди — что прикажете делать со свидетелями? Жалко самку — соглашайтесь быстрее. Все проще пареной репы.

— Хорошо… — выдохнул инспектор и опустил наган. — Надо ее перевязать.

— Тогда отойдите подальше. Я возьму детеныша. Пусть самка идет к вам. Сами и перевяжете. — Он распоряжался, а мы выполняли. Он победил.

Глава пятая

Голубое облако

Я ни слова не сказал отцу о происшедших со мной событиях. Он слышал лишь официальную версию, которую сообщил по телефону инспектор. Господин Бобров выполнил свое обещание, и о нашей договоренности никто не узнал.

Отец наверняка раскусил бы меня — стоило только попристальней глянуть в мои еще не научившиеся врать глаза. Но сейчас ему было не до того. Ни секунды свободной. В городе началась операция, а он ею руководил.

Бешеных собак выслеживали сводные отряды — в составе одного и-чу и десятка вооруженных мирян. Таких отрядов было множество, счет отстрелянных и сожженных из огнеметов псов уже перевалил за три сотни, но собаки все прибывали и прибывали. Источник был неиссякаем.

Псы обнаглели до того, что стали появляться в самом центре города. По сути, это был вызов. Средь бела дня у парадного входа в Торгово-промышленный банк они напали на купца первой гильдии и его охранника. Последнему удалось застрелить двух псов, остальные бежали. Спустя час три собаки атаковали городового на углу улицы Пантелеймонова и Алтайского бульвара. На помощь ему пришел конный патруль, но слишком поздно — от полученных ран городовой скончался в больнице. А под вечер того же дня псы загрызли продавщицу мороженого в Архиерейском саду, после чего всякую уличную торговлю в Кедрине на время запретили.

Городской голова был взбешен. Военный комендант предложил вывести на улицы Кедрина бронеходы.

— Будете давить псов гусеницами? — осведомился отец, вызванный на экстренное совещание в Городскую Управу. Положение и без того хуже некуда, да еще приходилось сражаться с идиотами. — Над нами будет смеяться вся страна.

«Отцы города» пошептались, затем, извинившись, скрылись в соседней комнате. Пока они совещались, отец разглядывал фотографию жены, которую всегда носил с собой в бумажнике. Посмотрел на родное лицо — и легче стало. Наконец они вернулись, встали у стола (подумав, мой отец тоже поднялся), и городской голова торжественно объявил:

— Даем вам еще пять дней. Делайте что хотите, но чтоб… — Это была самая краткая и содержательная речь в его политической карьере.

И вот через сорок восемь часов после начала операции отец передал бразды правления в рати своему двоюродному брату Никодиму Ершову — официальному преемнику на посту Воеводы, а сам занялся поисками Источника.

На руководство боевыми действиями, понятное дело, претендовали полицмейстер и военный комендант, но отец поставил условие: во главе будет и-чу или никто. Городской голова согласился — ему-то деваться некуда. Ну а солдафоны затаили злобу. Они на время перестали грызться, объединились и стали что-то готовить. Не сумел отец раскусить их игру, да и своего человека не удалось к ним внедрить, хоть он и пытался. Не мог он разорваться и воевать на два фронта. А я тогда был уверен: отцу все по силам. Если бы…

У себя под рукой отец оставил десять и-чу. Эти лучшие из лучших — отец называл их «группа захвата» — пока что стонали от безделья. Круглые сутки они торчали у нас, заполонив сад. С перерывами на еду и упражнения бойцы вели бесконечную партию в особую разновидность преферанса с тремя колодами и джокерами — одно из многих изобретений и-чу. Наша Гильдия не участвует ни в мирских трудах, ни в мирских играх. У нас все должно быть свое, непонятное для посторонних, а потому завораживающее, усиливающее тот ореол таинственности, которым окружена наша жизнь от рождения и до смерти.

Гостиная была превращена в штаб. Туда стекалась информация со всего города. Каждые несколько минут прибегал фельдъегерь от Никодима, который вполне обоснованно не доверял телефону. Отец наносил на подробнейшую карту Кедрина пометки — где и когда видели собак, где и когда произошли нападения, с каким результатом, где и когда собаки отступили и в каком направлении скрылись. Вскоре карта, расстеленная на огромном обеденном столе, была испещрена красными и синими кружками, звездочками, стрелочками и датами.

Кроме старинного раздвижного стола и дюжины стульев с резными спинками в гостиной было высоченное зеркало в костяной оправе настоящей драконьей кости, столетний комод красного дерева (память о бабушке), такие же книжные шкафы — дверцы с бронзовыми ручками и узорными стеклами. А еще там стояли три пружинных полосатых дивана с расшитыми вручную подушками. На диванах теперь непременно кто-нибудь спал — фельдкурьер, порученец или денщик.

Я редко заходил в штаб — хоть меня и не гнали оттуда. Слишком много горечи висело в воздухе. Горечи разочарования. Сначала казалось: вот-вот — и все станет ясно, останется только ткнуть пальцем в такое-то место на карте и послать туда отряд Истребителей. Но момент истины не наступал, и постепенно у меня возникло ощущение, что не настанет он никогда.

Однажды я понадобился отцу. Вестовой вытащил меня прямо из куча-мала: сборная нашей гимназии играла в ножник с Первой городской, где учатся сынки кедринского начальства. Сынкам приходилось несладко, мы их дожимали — однако насладиться победой я не успел.

В штабе отец кратенько объяснил мне, что и как нужно отмечать на карте. Он собирался укатить в город, взял с собой двоих и-чу, вооруженных автоматами «петров».

— В Кедрине есть места, где явно что-то происходит. Хочу понюхать сам, — сказал он, уже сбегая по каменной лестнице на тротуар; я бежал по ступенькам с ним рядом. — Если принюхаться как следует…

И запрыгнул в распахнутую дверцу вместительного черного «пээра», выделенного ему из городской «конюшни» на время операции. Персональный мотор рванул с места, выбросив пегое облако выхлопных газов. Мне вдруг почудилось, что он не вернется. Дурная мысль испарилась, но неприятное чувство осталось.

Фельдъегерь от Никодима Ершова должен был прибыть с минуту на минуту. Я мысленно репетировал разговор с ним. Мне надо выглядеть солидно, а то еще откажется передать донесение. Но гонец не появлялся. Я извертелся на стуле, но долго не решался позвонить двоюродному дяде. Непонятная робость. Наконец с трепетом поднял трубку, набрал номер, услышал гудок и щелчок переключения.

— Оперативный штаб слушает.

— Я — личный помощник Федора Пришвина. — С каждым словом я говорил все увереннее. — Хочу узнать: когда выехал фельдъегерь?

— Погоди-ка… Тридцать три минуты назад. Он уже должен вернуться. А разве?..

— Здесь он не появлялся.

— Сейчас вышлем патруль по его маршруту. Ждите. Тело фельдъегеря так и не нашли — только полевую сумку с донесением.

Я сидел и смотрел на карту. Час за часом. Отец не возвращался, и в доме начали беспокоиться. История со съеденным фельдъегерем не шла из головы. Я пытался отвлечься, роясь глазами в испещренной отцовскими заметками карте, и постепенно она меня захватила. Я словно окунулся в сражение, оказался в центре событий, стал полководцем, в резерве у которого изнывают от ожидания свежие полки. Нужно только найти слабые места в боевых порядках противника и двинуть в бой ударные отряды. Неповторимое ощущение — чувствовать в себе силы сдвинуть мир.

Внезапно я понял, что башку иссверливает вполне здравая мысль и надо непременно сказать о ней отцу. Едва дождался, когда он приедет, но заговорить с ним смог далеко не сразу.

Отец вернулся несолоно хлебавши, домашним ничего объяснять не стал. Остальным — тоже. Позже я узнал: целью его поездки была старая мельница у подвесного моста; старожилы звали это место Мучная Горка. По всему выходило, что хотя бы один из потоков бешеных псов зарождается именно там. Но ни единой бешеной собаки близ Мучной Горки обнаружить не удалось. И следов никаких.

Едва войдя в штаб, отец окунулся в работу: созвав и-чу, раздавал указания, рассылал гонцов. Разогнав половину «группы захвата», отец обнаружил, что список неотложных дел исчерпан, а он по-прежнему не знал, куда себя приложить. Тут как нельзя кстати мать позвала его обедать. Разогрела по второму разу — все уже были накормлены.

Поев круто заправленного специями борща, отец слегка размяк и повеселел. Я решился подойти к нему, доложиться и заодно задать свой вопрос:

— Папа, а почему мы не помечаем на карте пропажу людей? Ситуация в городе станет яснее.

Отец внимательно посмотрел на меня и позвонил Нико-диму Ершову. Тот запросил префектуру. Затребованная информация прибыла через час. И вот что выяснилось: как только появились псы, исчезновений стало в десять раз больше. Но в полиции тревогу не били — все списывали на бешеных собак.

Полицмейстер не скрывал, что в его ведомстве знают не обо всех исчезновениях: в городе немало одиноких людей, порой пропадают целые семьи, далеко не все соседи проявляют должную бдительность, а кое-кто и вовсе боится связываться с властями. С другой стороны, сотни людей просто-напросто удрали из Кедрина — туда, где поспокойней.

По настоятельной просьбе Никодима Ершова полицмейстер организовал обход всех частных домов в Кедрине. Это заняло больше суток. В итоге получилась страшная цифра: к полудню сегодняшнего дня в городе бесследно пропал пятьсот шестьдесят один человек.

Мы с отцом нависали над штабным столом, опираясь локтями на расстеленную карту. Я снова чувствовал себя стратегом.

— Выходит, мы знаем только о половине нападений. Об остальных рассказать некому. Значит, и Никодимову статистику нужно каждый раз удваивать. Веселого мало. А по карте… — Сверяясь со списком, отец стремительно разбрасывал по ней черные звездочки. — По карте видно, что… — Еще полсотни звездочек испятнали рыжевато-зеленые кварталы Кедрина. — Ничегошеньки мы с тобой из этого не выудим. Сам смотри. Исчезают везде по чуть-чуть. Нет кучности. Ни малейшей. Не совпадает с учтенными нападениями собак.

— Я еще подумаю, — упрямо сказал я. — Здесь что-то нечисто.

— Ну-ну, — только и ответил отец.

Я снова и снова выписывал столбцами — по дням и по городским кварталам — число отмеченных нападений и число не объясненных пока исчезновений. И тут и там стремительный рост, слегка замедлившийся после входа в игру и-чу. Никаких зацепок. Я сам не знал, что надо искать.

— Аналитик ты наш… — Мать тихо вошла в оккупированный мною отцовский кабинет и ласково потрепала меня по шевелюре. — Шел бы ты спать, Аника-воин.

— Погоди… Еще полчасика. Вот-вот поймаю суть…

Она улыбнулась и покачала головой. Когда дверь кабинета закрылась, меня осенило: для полноты картины не хватает количества убитых в Кедрине псов. Я обнаружил эти данные в верхнем ящике письменного стола (отец узнает, что рылся без спросу, — убьет), выписал еще один столбец, глянул, и волосы у меня встали дыбом. Совпало!!! Совпало!!! Господи спаси!..

Ну не полностью, конечно. Исчезновений все-таки было больше, чем собачьих смертей. Разница — примерно одна шестая. Вполне логично: некоторых бедолаг могли сожрать целиком, кто-то, спасаясь от псов, утонул в реке, провалился в люк или, обезумев от ужаса, прячется в тайге. С другой стороны, десятки собак сейчас живехоньки…

Я не сразу решился сообщить о своем открытии отцу, хотя ошибки быть не могло — все видно невооруженным глазом. Подвох какой-нибудь искал — никак поверить не мог, что я один такой умный, а десятки кедринских логиков оказались слепы. Сидел за столом, собираясь с духом, затем переписал цифирь начисто и, зачем-то перекрестившись, спустился в гостиную.

Федор Иванович Пришвин еще не спал, сидел над картой, обхватив голову руками, — то ли обдумывал что-то, то ли башку лечил, уговаривал не болеть. Отец внимательно выслушал меня, ни разу не перебил, затем произнес раздумчиво:

— Магия чисел — штука привязчивая, по-своему опасная. Слышал небось о пифагорийцах?

И замолчал надолго. Словно выдерживал меня в собственном соку, надеясь, что рано или поздно я сам пойму всю глупость моей идеи и посрамленно поплетусь в спальню. Я терпеливо ждал, негромко постукивая пальцем по столу. Он крякнул и наконец спросил:

— Стоишь на своем?

— Стою, — ответил я.

— Молодец! — вырвалось у него.

…Беседа наша перевалила на второй час. Отец по-прежнему сомневался. Уж больно невероятна была моя гипотеза и основана на голом расчете. Тогда мы еще не знали, что скоро самыми ценными и-чу станут вовсе не стрелки, фехтовальщики или следопыты, а аналитики. Оперативников, по правде сказать, и среди мирян хватает.

Однако у отца не было выбора, ведь собственную версию он так и не изобрел. Назначенный градоначальником срок завершения операции истечет через сутки. И тогда у Гильдии будут крупные неприятности. Ну просто очень крупные.

Отец разбудил своих и-чу, шепнув каждому на ухо «подъем!». Спали бойцы в саду, чтобы не мешать нашей семье храпом и богатырским посвистом. Продирая глаза, парни вскакивали с раскладушек и выбирались из спальных мешков. А когда собрались в гостиной, сна ни в одном глазу — все собранные, подтянутые, ждут приказа.

— Игорь Федорович, изложи-ка отряду… — Отец положил руку мне на плечо.

И я изложил. Голос мой был спокоен, хотя и хрипловат, а сердце пойманной птичкой билось в грудной клетке.

— Прошу высказываться! — приказным тоном сказал отец.

— Так что же получается? — Первым заговорил Кирилл Корин, самый старший из отцовских и-чу. Седой уже, коротко стриженный, на одно лицо с командующим Каменским военным округом — правда, в два раза тоньше. — В бешеных псов превращаются обычные горожане. Значит, эта страсть будет продолжаться до тех пор, пока в Кедрине останется хотя бы один человек. И нас всех ждет эта участь.

— Или не совсем обычные, — подал голос Игнат Мостовой, потомок запорожских казаков. Был он коренаст, широкоплеч, носил длиннющие усы и брил голову, оставляя лишь русый чуб. — Еще проверить надо.

— А сделав ноги после неудачного нападения, псы что, снова могут стать людьми? — вошел в разговор Иван Раков, лучший в городе стрелок. — Или в псах — уже навсегда? Это обратимый процесс или нет?

Я развел руками.

— Кабы знать… — протянул Иван. — Можно попытаться их вернуть.

— Кишка тонка! — буркнул отец.

Самое главное, что с гипотезой моей никто не спорил.

Все утро отец возился с картой, но ему так и не удалось определить очаг метаморфизма — место, где люди превращаются в бешеных псов. Дед называл это его занятие игрой в бирюльки. Но — если, конечно, моя гипотеза верна — имелся простой и очень быстрый путь: обнаружить одного из потенциальных оборотней и проследить за ним.

Шел последний отпущенный нам день. Когда я выходил из дому, мне показалось, что патрулирующие улицы городовые сегодня смотрят на и-чу как-то иначе — кто с презрением, кто с жалостью, а кто и с угрозой.

Пикеты и-чу были выставлены во всех подозрительных кварталах Кедрина. Для этого пришлось отозвать половину наших бойцов, занятых выслеживанием и истреблением псов. Комендант и полицмейстер не хотели обезглавливать летучие отряды, и отцу пришлось поклясться градоначальнику, что победа будет у нас в кармане еще до полуночи. Теперь мы просто не могли проиграть.

Господина Пупышева и-чу обнаружили за полкилометра от узла метаморфоз. Завороженных ни с кем не спутаешь. Почему раньше никто из и-чу не удивился, увидев этаких сомнамбул на улицах, — вот вопрос. Быть может, до сих пор нам успешно отводили глаза.

Потом мы кое-что узнали о Пупышеве. Бухгалтер землеустроительного департамента, весьма занудный, но въедливый на службе, в семье — тише воды ниже травы, подкаблучник, отец троих бесцветных ребятишек, учащихся в Третьей гимназии. Не был, не состоял, не участвовал. Может быть, в этом все и дело?

Он неторопливо шел к узлу, подняв невидящие глаза к пасмурному вечернему небу, как будто оттуда нисходила божья благодать. Под ноги не смотрел, но ни разу не поскользнулся на арбузных корках и картофельных очистках, не споткнулся на досках и камнях, валяющихся на раздолбанных тротуарах, а потом и вовсе начались сгнившие деревянные мостки, где и зрячему ноги сломать — раз плюнуть.

Гонец примчался к нам домой через каких-то семь с половиной минут. Отец вскочил в машину. «Пээр» стоял у входа, водитель не глушил мотор. Я сунулся следом.

— Куда?! — гаркнул отец, но меня теперь не так-то легко было приструнить.

Еще вчера я бы покорно захлопнул дверцу «пээра» и пошагал топить обиду в лимонаде — спиртное мне тогда еще не дозволялось. В очередной раз я проклинал бы свой юный возраст, зависимость от родителей и грозил небесам, что, когда меня наконец признают взрослым, уж я… Отныне будет по-другому.

— Я тоже еду!

На отцовском лице отразилась крутая внутренняя борьба.

— Черт с тобой! — буркнул он после секундной заминки.

Я юркнул в салон.

Для участия в ликвидации были отмобилизованы все кедринские и-чу, способные носить оружие. «Отцы города» навязывали Гильдии свою помощь, уверены были, что без артиллерии нам не обойтись. Отец наотрез отказался.

— С огнем играешь!.. — не сдержал бешенства градоначальник. — Гордыня и не таких сгубила — покрупнее были фигуры.

— Я же не учу вас ремонтировать водопровод, — не остался в долгу отец. Кстати, каждое лето с водой в городе перебои.

Это были руины — так мне показалось поначалу. Вот не думал, что в Кедрине есть подобное место. В нашем городе мало богачей, но еще меньше голытьбы. В Кедрине живет, выражаясь терминами академика Хагарта, укорененный народ. Тот самый, что обладает хотя бы небольшой собственностью, формирует в обществе наиболее прочные неформальные связи, являясь своего рода стальным каркасом весьма рыхлого и аморфного с виду сибирского государства.

А здесь, в бывшем поселке спецпереселенцев, развалюхи, сто лет назад утратившие цвет, покосившиеся и грозящие рухнуть. Порой их удерживали подпорки, потрескивающие от напряжения. Щелявые сараи, сарайчики, сараюшки с таким дырами в крышах, что сквозь них вороны свободно пролетят. Разошедшиеся серыми веерами и держащиеся на честном слове заборы, к проломам в которых ведут тореные тропы. Сухие, пыльные, нередко обломанные ветром деревья, словно перенесенные сюда из пустыни злым волшебником. И груды мусора: обломки мебели, тележные колеса, ворохи тряпья, стопки пожелтевших газет.

Мы подбирались к узлу медленно, крадучись, словно нашими противниками бьии обыкновенные люди, способные прозевать умелого врага, а не сверхчуткое ведъмино отродье. Человек склонен надеяться на чудо. Мы беззвучно перебирались через покосившиеся заборы, протискивались сквозь щели, огибали мусорные кучи высотой в человеческий рост. Окружали, сжимая плотное кольцо, чтобы не дать ни одному чудовищу вырваться в город.

Узел был все ближе. Мы уже поняли: он возник в недрах большущего дровяного сарая. Все подступы к нему были завалены влажными опилками и щепой.

И-чу надеялись подобраться к распахнутой двери сарая по шатким крышам соседних развалюх, чтобы бить псов сверху. Но развалюхи начали рушиться с душераздирающим треском и скрипом, складываясь как карточные домики. Пришлось атаковать бешеных собак в лоб.

По сигналу отца бойцы ринулись вперед. Но ворваться внутрь сарая им не удалось. Псы словно летели навстречу и-чу. Они выныривали из облака голубого тумана, который клубился в центре сарая. Псы рвались наружу. И-чу убивали их на пороге, разрубая длинными, идеально наточенными самурайскими мечами. Прекрасные фехтовальщики — в тесноте ни один не задел соседа. Открывать огонь и-чу не решались: за каждой пулей не уследишь, а внутри могут оставаться живые люди. Стрелки матерились про себя, но терпели — приказ есть приказ.

Внезапно собачий поток иссяк. Мы вздохнули с облегчением. В глубине сарая, за голубым облаком, копошилась непонятная куча.

— Надо спасать людей! — воскликнул Игнат Мостовой и сунулся в дверь.

Облако вспыхнуло, выбросив колючие спицы лучей, ослепило Игната и еще троих бойцов. Из обожженных глаз текли слезы. Уцелевшие бойцы под руки поволокли раненых к моторам.

Бешеные собаки тотчас хлынули из сарая. Пользуясь возникшим замешательством, они вырвались в узкий проход между покосившимися заборами. Рубщики трудились, не зная устали. Вскоре у их ног громоздилась куча окровавленных собачьих трупов. Новые псы карабкались на ее вершину и оттуда кидались на и-чу — убивать собак было все труднее. И вот уже бойцы начали медленно отступать от сарая.

Однако нет худа без добра — теперь можно было вести огонь, не рискуя попасть в людей.

— Стрелки — вперед! — гаркнул отец. Мне он приказал держаться рядом.

Иван Раков вскинул карабин и бил без промаха: одна, две, три, четыре… Сколько же их? Когда будет конец? Обойма кончилась. Ивана сменил Кирилл Корин, чемпион Кедрина в стрельбе по бегущему кабану.

Автоматчики были в резерве — на экстренный случай. Настоящий и-чу никогда не станет стрелять в собак из автоматического оружия. Оно бьет кучно, но не прицельно. Хороший стрелок остановит бешеного пса, продырявив ему голову или сердце. Когда он тебя выбрал, толкнулся и летит по воздуху, стрелять нужно наверняка.

Собаки полезли из дверей сарая сплошным черно-бурым потоком. Кирилл уже не успевал. Слева и справа к нему подступили и-чу из отцовской команды и тоже открыли огонь. На третьем патроне у левого стрелка заело затвор карабина. Он судорожно пытался передернуть затвор — не вышло. Тут-то пес на него и напрыгнул — целился в горло, но хватил зубами лицо. А у Корина как раз кончилась обойма. И только правый стрелок продолжал исправно валить собак, но в одиночку он не мог сдержать бешеный напор.

Левый стрелок взвыл от боли. Он пытался оторвать от себя собаку, изо всех сил сжимая ей шею, но песья хватка была мертвой. Кирилл Корин должен был сделать шаг назад, освобождая место Ракову, который стоял за его спиной. Но Кирилл не смог пропустить его — он выхватил из ножен кинжал и ударил собаку под лопатку. Даже сдохнув, она не разжала зубов.

Патроны кончились и у правого стрелка. На несколько секунд огонь смолк. Одна из собак прыгнула, ударила Корина в грудь. Он пошатнулся, потерял равновесие и начал заваливаться на спину. Иван Раков выстрелил в упор и разнес псу голову. В эту секунду на стрелков бросились сразу три бешеные собаки. Сейчас поток захлестнет нас… И тут в бой вступил отец. Выхватив из большущей деревянной кобуры серебристый маузер, он ринулся на помощь к стрелкам. Один за другим отец сделал двадцать выстрелов. Наповал, наповал, наповал. Пока отец и Иван, сомкнувшись крепкими плечами, вели огонь, отступившие к мотору рубщики прикончили прорвавшихся к ним в тыл псов. Атака вдруг прекратилась. Посреди прохода теперь громоздилась баррикада из собачьих трупов в сажень высотой. Мы еще не знали, что время работает против нас.

Челюсти искромсанного мечом пса — того, что вцепился в и-чу, удалось разжать только с помощью стальных клещей. Загрызенного бойца положили на носилки, накрыли рогожей и отнесли к стоящей наготове медицинской летучке. Отец вернулся к моторам — его место занял Корин.

Игнат Мостовой сидел на земле, прислонившись спиной к колесу. Он прижимал к глазам мокрую тряпицу, по щекам стекали капли целебного настоя.

— Что было там, за облаком? — спросил отец Мостового. — Успел разглядеть?

— Страшное дело, Федор Иванович. Люди там, много людей. Упрессованы — обрубки, не тела, и копошатся, как черви. Жуть…

— Ч-черт! — выдохнул отец. — Пока мы их всех не искрошим, до облака не добраться.

Будь мы не и-чу, а солдаты или городовые, ни один не ушел бы живым из западни, которую устроили нам бешеные псы. Когда из сарая, отвлекая наше внимание, снова полезли поджарые острозубые псины, подоспевшая из города стая кинулась бы на и-чу с тыла. Но отцовская команда вовремя почуяла опасность.

В каждой боевой группе и-чу есть специалист по вынюхиванию врага. Их зовут «носами» и в бою берегут пуще командиров. «Носы», конечно, обижаются. Они тоже хотят сражаться, но любой командир будет до последнего удерживать их в резерве. И хотя порой бешеные собаки могут проходить даже сквозь стены, они не сумели подкрасться к нам незаметно.

И-чу заняли круговую оборону. Вот тут-то пришло время автоматчиков. Пистолет-пулемет «петров» имеет хорошую кучность, диск у него вместителен, а вес не очень велик. О таком оружии мой дед мог только мечтать. Ему-то приходилось сражаться с монстрами с помощью трехлинейки и фитильных гранат, набитых гвоздями и стальными шариками.

Бешеные собаки перли, казалось, изо всех щелей. Они были стремительны, но, по счастью, не умели летать. Пули были быстрее… И-чу делали из бросающихся на них псов ситечко. Дюжина «петровых» долбили руины поселка спецпереселенцев, руша висящие на честном слове карнизы и заборы, кромсая гнилые доски, выбивая облачка пыли из громоздящейся всюду рухляди.

Наконец песий напор ослаб, и пришло время покончить с голубым облаком. Вскарабкавшись на гору трупов, пятеро бойцов ринулись внутрь сарая. Они жарили в пять стволов, сметая все на своем пути. Когда диски «петровых» закончились, некому было кинуться на перезаряжавших автоматы и-чу. Облако не исчезло, однако перестало слепить. Позади него теперь не копошилась груда тел — создавать собак было не из кого.

— Пора заканчивать, — громко сказал отец, когда перестали трещать «петровы».

И-чу оттаскивали собачьи трупы, чтобы расчистить дорогу в сарай. Поганая работенка.

— Интересно, кто все это устроил? — спросил я.

— Ты думаешь, узел не мог возникнуть сам собой? — поднял на меня глаза отец.

— А кто меня учил, что всегда надо предполагать наихудший вариант?

— Хм.

Время от времени радист передавал отцу сообщения из штаба. На подходах к оцепленному району полицейские кордоны десятками задерживали сомнамбул. Всего около двухсот несчастных устремились сюда с разных концов города. Они вяло сопротивлялись городовым, солдатам и добровольцам, позволяли усадить себя в летучку и отвезти в городскую психиатрическую больницу. Там-то их приведут в чувство. «Дурочистом» скорее всего — грубым, но надежным средством, снимающим порчу и сглаз.

Наконец путь был свободен. Перешагивая лужи крови, отец вошел в сарай и стал раскладывать вокруг облака белые пирамидки размером с каравай хлеба, с торчащими из вершин стержнями, которые концентрируют логическое поле. Ему помогал Кирилл Корин. Меня отец не допустил внутрь, и теперь я стоял у забора рядом с дверью сарая.

Генератор поля, заключенный в специальный защитный кокон, лежал на заднем сиденье «пээра» под усиленной охраной. И-чу называют его «Алтарь». Согласно легенде, реакция внутри этого идеально круглого золотого шара была инициирована самим Аристотелем. Зарядить его с нуля можно лишь одновременным усилием двенадцати Великих Логиков. А вот подзарядка происходит регулярно — раз в полгода. Когда мой отец отдает «Алтарю» свою логическую энергию, он валится с ног и неделю не встает с постели.

Внезапно один из пятерых автоматчиков, что прикрывали теперь вход в сарай, бросил на землю «петров» и кинулся внутрь.

— Вася! — закричал кто-то из парней. — Стой, дурак!

Боец налетел на стоящего к нему спиной Корина и толкнул его на один из концентраторов логической энергии.

— Стой!!! — закричал отец.

Кирилл, падая, напоролся грудью на стержень, торчащий из пирамидки. Отец успел подставить бегущему ногу. Боец упал. Отец навалился на него, прижав к земле. И-чу резко мотнул головой, ударив отца затылком по носу, и сумел освободиться. Сила у него сейчас была нечеловеческая. Вскочив на ноги, боец оттолкнулся от пола и нырнул в голубое облако.

Четверо автоматчиков стояли за порогом и как завороженные смотрели на происходящее, даже не пытаясь остановить своего товарища. Остальные парни из отцовской команды были слишком далеко, чтобы помочь отцу. А я растерялся — очень уж мало походила на тренировку настоящая жизнь. Никогда не думал, что придется поднять оружие на своего.

Превращение началось. Поднявшись, отец выхватил свой знаменитый маузер. Он грохнет новорожденного пса у всех на глазах.

Второй автоматчик нагнулся, аккуратно положил свой «петров» на землю и тоже пошел к облаку. Отец не видел его и не слышал, а потому обернулся, когда тот был всего в двух шагах. Боец ткнул отца пальцем в шоковую точку на шее, и знаменитый Истребитель Чудовищ Федор Иванович Пришвин кулем повалился на пол. Сейчас и-чу шагнет в голубое облако… А до рождения первого пса оставались считанные секунды.

И тут словно пелена упала с моих глаз: я сообразил, что нахожусь ближе всех к облаку, и понял, что постыдно струсил. Ощутив, что снова владею своим телом, я оттолкнулся от забора и перепрыгнул через отца. Схватил, недолго думая, один из логических атрибутов — пирамидку, бросился к бойцу, готовому шагнуть в облако, и шанда-рахнул ему по башке. И-чу охнул, качнулся, я едва успел подхватить его. Еще мгновение — и он рухнул бы туда, куда стремился.

Из голубого облака высунулась морда новорожденной собаки. А у меня — пустые руки. Проклятие! Разозлившись на себя, я отшвырнул оглушенного и-чу и кинулся навстречу псу. Мы столкнулись в воздухе. Сжатая в кулак правая рука вошла в его разинутую пасть, протолкнулась в гортань.

Мы рухнули на пол и покатились. Задыхаясь, псина рвала когтями мою куртку и брюки, полосовала кожу на груди и бедрах. Я бил ее свободной рукой — резкими, короткими ударами. Казалось, схватка никогда не кончится и собака не оставит на мне живого места… Наконец пес захрипел, у него пошли судороги.

Я навалился на собаку и продолжал молотить, молотить уже бездыханное тело, пока ребята не схватили меня за плечи. Потом они осторожно высвободили мою руку. Бывало и хуже.

Тем временем Иван Раков занимался отцом. Привести в чувство выключенного для опытного и-чу — пара пустяков.

Придя в себя, отец вырвался из заботливых рук Ивана, пружинно вскочил на ноги и протолкнулся сквозь толпу к облаку и пирамидкам. Восстановил круг, вернув на место атрибуты. Теперь порядок… Подскочил к лежащему на земле Корину, спросил:

— Дышит?

Иван Раков как раз щупал Кириллу пульс.

— Живой!

— Слава богу, — выдохнул отец, будто вынырнув с глубины. Распорядился: — Тащите в мотор — и в больницу! Живо!

И-чу бегом приволокли носилки, уложили на них раненого и вчетвером понесли к «пээру».

— А что с этим? — Отец показал на оглушенного мною бойца.

— Сотрясение мозгов, наверное-Когда раненых увезли в гарнизонный лазарет, отец вернулся к прерванному занятию. На сей раз он заставил бойцов отойти подальше от сарая с облаком, и теперь именно я помогал ему расставлять и настраивать пирамидки. Узнай мать, что он подвергает смертельному риску ее первенца… Но ведь мы ей не скажем. И никто не скажет. Среди и-чу не бывает болтунов.

И вот белые пирамидки образовали полный круг, стержни концентраторов поля нацелились в сердцевину облака. Отец осторожно, на вытянутых руках, внес «Алтарь» в хибару. Прочитал ключевое заклинание активации, и золотой шар, генерирующий логическое поле, стал раскаляться, наливаясь краснотой, словно стальная болванка в кузне. Отец уже с трудом его удерживал и в тот момент, когда пальцы начали разжиматься от нестерпимой боли, выпустил из рук. «Алтарь» не упал, а медленно поплыл по воздуху вперед — к облаку.

Не обращая внимания на боль в скрюченных пальцах, отец читал одно заклинание за другим. «Алтарь», не встретив сопротивления, вошел в центр голубого облака, и оно тоже засветилось красным. В облаке пошла реакция, и вско-Ре его излучение приобрело страшноватый сиренево-бордовый цвет.

Шар в облаке завертелся, с каждой секундой наращивая скорость. Теперь голубое облако наматывалось на него, как паучья сеть. Крыша с треском просела, но магический шар удержал ее на весу. И пока отец не вывел его из хибары логическим притяжением ладоней, рухнувшая крыша висела в воздухе вопреки закону всемирного тяготения.

Облако несло слишком большой заряд зла. Компенсируя его, «Алтарь» потерял львиную долю запасенной энергии, и его придется заряжать сызнова. И где — после Мировой войны — прикажете сыскать двенадцать Великих Логиков? Но это уже совсем другая история…

Прошло две недели. Руки у отца зажили, я тоже был как огурчик. И оглушенный боец быстро поправился. А вот Кирилл Корин поначалу был очень плох, но теперь и он пошел на поправку. Все-таки и-чу — крепкие ребята. К тому же они знают множество лечебных упражнений, самозаговоров и рецептов целебных снадобий.

После спасения Кедрина городские власти вздохнули с облегчением и принялись громогласно воспевать свой подвиг по уничтожению сонмищ бешеных собак. И исподволь клеймили и-чу, прозевавших появление чудовищ в их горячо любимом городе. Ни слова благодарности мы не дождались. Такой наглости не помнил даже мой дед, Иван Пришвин, проживший долгую и многотрудную жизнь.

Ненависть, которую власть имущие испытывали к и-чу, была мне понятна. Кому охота иметь на подвластной тебе территории сообщество гордых и сильных людей, не привыкших ни перед кем склонять головы? Но до недавнего времени начальство было вынуждено помалкивать в тряпочку. Что оно может — без нас? Как оправдается перед народом за тысячи жертв? Ведь чудовища нападали на людей в Сибири испокон веку, нападают ныне и всегда будут нападать. Это данность, с которой вынужден считаться любой политик, если он, конечно, не свихнулся.

Так что же изменилось? Какие тайные козыри приобрели наши «князьки», что могут теперь плевать против ветра? Неужто мы больше им не нужны? Или они утратили разум? И кто в этом виноват? Безответные вопросы мучили тогда не меня одного.

Свидетели былой растерянности и бессилия первых лиц с каждым днем вызывали у них все большее раздражение. Будь их воля, выслали бы они и-чу вместе с друзьями и родственниками куда-нибудь в таежную глушь, чтобы тыщу верст пёхом — и все равно назад не добраться. Да вот время не пришло. Пока…

Слишком опасно оставить страну, которую захлестывает нашествие чудовищ, без профессиональных защитников. И особенно — ее пограничье. Это первое. Чересчур много губернских и тем паче столичных шишек по рукам и ногам повязаны тайнами, которые известны лишь им самим и и-чу. Всплыви любая из них в свете или попади в газеты, тотчас полетят головы. Это второе. Слишком много влиятельных старцев, бывших имперских сановников, живы только благодаря восстановительной терапии и-чу. Цепляясь за жизнь, они пуще глаза берегут своих врачей, как бы ни относились к ним в глубине души. Это третье. Очень уж сильно боялся наш Президент остаться один на один с всесильным Корпусом Охраны. И потому — на крайний случай — припас несколько тузов в рукаве, включая и нас, и-чу. Это четвертое. Так что Гильдию голыми руками не возьмешь.

Но Каменск далеко, а столица и того дальше. Отец понимал: подвернись удобный случай, «отцы города» не упустят возможности свести с нами счеты. Спокойной жизни теперь не жди. И потому главной его заботой стали поиски того, кто создал в Кедрине узел метаморфоз, кто инициировал голубое облако. От этого существа можно ждать любых пакостей. Снова напав на город, оно в первую очередь подставит под удар Гильдию. Необходимо упредить, но для этого нужно найти врага. Ищи ветра в поле…

Лучшие «носы» Гильдии неустанно дежурили на въезде в Кедрин, прощупывая каждого нового человека. Разъезды и-чу кружили в окрестностях города, проверяя заброшенные деревни и хутора, руины мельниц и спаленные войной лесопилки. Ни-че-го.

Понятное дело, отец чувствовал за собой вину. И-чу действительно прозевали чудовище, которое породило бешеных собак и убило больше тысячи ни в чем не повинных горожан. Однако, как гласит древняя мудрость, не ошибается лишь тот, кто не работает.

Отец не мог мириться с тем, что жителей Кедрина изо дня в день настраивают против и-чу. А потому одновременно с поисками чудовища он отобрал шесть особо надежных бойцов Гильдии и поставил во главе отряда Игната Мостового. Они получили секретный приказ и в безлунную ночь незаметно для городской стражи отбыли из Кедрина. Я, как и прочие и-чу, мог сколько угодно ломать голову, строя предположения одно невероятней другого.

Глава шестая

По волчьему следу

Инспектор Бобров со встречи с вервольфом не давал о себе знать. И я стал помаленьку забывать о страшном оборотне. Затмили его бешеные псы и последующие события. Вот только о Милене я ни на день не забывал. О моей первой и единственной возлюбленной.

Звонок господина Боброва застал меня врасплох. Инспектор предложил встретиться приватно — на пятой скамейке главной аллеи Архиерейского сада. Причину встречи он не назвал, дескать, не телефонный это разговор. Пришлось поверить на слово.

Инспектор вольготно развалился на белой деревянной скамье с черными чугунными лапами, которые я почему-то всегда считал львиными. Бобров раскинул руки, поднял лицо к небу и блаженно щурился, улыбаясь углами рта. Светило солнце, уставшее от зарядившего на неделю дождя. Дождя, который погасил горящий лес и поверху притушил торфяники. Воздух был мокр и свеж. В лужах горели золотые огоньки.

Глядя на Боброва, я минуту постоял за фигурно подстриженными кустами черноплодной рябины. Что у него на уме? Не понять. Я тихонько подошел к инспектору. Его сощуренные глаза открылись.

— Здравствуйте, Игорь Федорович. — Он широко улыбнулся и гостеприимно похлопал ладонью по скамейке.

— Добрый вечер, господин инспектор, — равнодушно ответствовал я. В последние дни я усиленно тренировался, учась целиком и полностью владеть своими эмоциями, мимикой и артикуляцией.

— Зачем же так официально? — вроде бы огорчился он. — Зовите меня лучше Сергеем Михайловичем.

— Договорились, — все тем же отрепетированно равнодушным тоном произнес я и наконец удосужился сесть рядом.

Начал господин Бобров издалека. Всем известно, что в тайге живет чернокожее племя нгомбо. Оно возникло во время Мировой войны на руинах фильтрационного лагеря беженцев из Сахеля. Тогда африканцы переселялись в Европу целыми племенами. И не только африканцы — с затопленных морем низин Восточной Бенгалии бежали десятки миллионов индусов. Их судьбе не позавидуешь. Эпидемия холеры и лютые морозы выкосили половину беглецов.

А вот неграм-нгомбо повезло больше. Они прижились в наших краях. Малограмотные и напуганные жизнью люди считают нгомбо каннибалами. Большей чепухи трудно придумать, однако дурные слухи не развеяло даже всеперемалывающее время. Многие кедринцы твердо убеждены: негры охотятся за маленькими детьми и варят их в огромных котлах. Людям нужен враг — живой, доступный и желательно вовсе не опасный. Сначала это были хитрые цыгане, потом — злые «бабаи», теперь — злобные, а на самом деле запуганные до смерти нгомбо. Словом, очень удобный враг.

А с недавних пор в деревнях Кедринского уезда кто-то усиленно распространяет слухи, будто скоро произойдет массовый нерест людоедов-нгомбо (именно так — нерест), полчища чернокожих убийц выйдут из лесов, и тогда живые будут завидовать мертвым.

Народ, понятное дело, схватился не за хлысты и дреколье, а за охотничьи ружья и припрятанные с войны пулеметы «трофимыч». Повсюду стали возникать никому не подчиняющиеся отряды самообороны. И отряды эти теперь готовятся перерезать чугунку и требовать у губернатора сбросить на тайгу «бонбу». Потому что мужики уверены: голыми руками людоедов не возьмешь и без серебряных пуль даже пулеметы против них бессильны.

Попытки урядников успокоить тревогу и вернуть мужиков на поля, ведь сбор урожая в разгаре, к хорошему не привели. Нескольким начистили физиономии, остальным просто пригрозили. Да полицейским и без того известно: когда наш народ всерьез разозлится, с ним лучше не спорить, а если все-таки встрял — спину не подставлять.

И есть любопытная деталь: почти в каждой мятежной деревне видели некоего чужака с лошадиной физиономией. И говорил он, что горожанам на деревенских плевать, пусть их живьем язычники жрут — городские пальцем не шевельнут. Они, мол, и своих не жалеют — только что позволили псам смердящим сожрать тыщу человек. Народ слушал, мрачнел и крепче сжимал в руках двустволки.

Тут я впервые перебил господина Боброва:

— Сергей Михайлович, зачем вы все это рассказываете? Неужто надеетесь, что я сунусь в эти чокнутые деревни и начну ловить нашего общего знакомого?

— Приятно иметь дело с умным человеком, — заулыбался в ответ инспектор. — Мы поедем туда вместе. Как говорится, на миру и смерть красна.

Я не знал, что и ответить: свести предложение к шутке или послать этого типа куда подальше. Молод я был посылать взрослых дядей, да еще при исполнении. И шутить как следует не научился. А потому промолчал. Губы сжать — это всегда легче.

Не дождавшись возражений, господин Бобров надел маску искреннего довольства и заурчал, словно объевшийся сметаны котяра:

— Спасибо, голубчик вы мой! Не знаю, как вас и благодарить-то! Молчание — знак согласия, Игорь Федорович. Согласия, любезный друг!.. — подчеркнул он, чтоб мне некуда было отступать.

Отступить, конечно же, я мог, да гордость проклятая помешала — фамильная она у нас.

Поймав меня на крючок в Архиерейском саду, Бобров отправился ловить моих родных. Это было занятие посложнее. Отец у меня не лыком шит. Мать, как всякая женщина, сердцем чует, к тому же моя мать — почище всякой. Ну и деда на бобах не проведешь. Но инспектор ухитрился, однако, взять господ Пришвиных на фук — профессионал он по вранью. Служба у него такая.

Заранее сочинил он для меня легенду, как для настоящего разведчика, которого засылают куда-нибудь к моголам или оттоманцам. Тщательно отработал детали, провел репетицию, заставив меня задавать ему самые каверзные вопросы, и был готов к любому повороту разговора. Да и знал он неплохо моих родителей — и раньше знал, а теперь изучил особо.

Было как раз время ужинать, и Боброва первым делом усадили за стол. Славным борщом накормили — со сметаной, в которой ложка не тонет. Кроликом тушеным попотчевали, да с моченой брусничкой. А запивать это дело следовало можжевеловой настойкой домашнего — по особенному рецепту — изготовления. Перед ней даже идейные трезвенники устоять не в силах. Много раз рюмочка перебывала в его широкой лапище, густо поросшей черной с проседью шерстью. Рот с готовностью приоткроется, локоть взметнется, словно честь отдавая, кадык перекатится, и горячая сладковатая волна омоет сердцевину инспекторова крепкого тела…

Откушали мы — с чувством, с толком, с расстановкой. Девочки унесли грязную посуду на кухню. За столом остались впятером: отец, мать, дед да мы с инспектором. Откинулся господин следователь на спинку стула. Сытые у него глазки были, сонные даже, но ума в них ничуть не убавилось. Заговорил медленно, ласково почти, умурлыкивая нас — вздрюченных, с нервами как тугая тетива натянутыми. Это с виду мы железные, внутри-то — люди как люди. Грешны и страдающи.

— Забрел я к вам, любезные мои хозяева, не просто так. Врать не стану. По делу служилому забрел. У сына вашего старшего, Игоря Федоровича, долг перед Отечеством обнаружился. Так, пустячок вроде, а исполнить требуется. Как гласит Его Величество Закон Сибирской нашей Республики, содействие дознанию и уголовному следствию — священный долг каждого гражданина. Опознать надо лютого убивца, налетчика, что задержан в деревне Волочаевке Ка-дынской волости. Видел сыночек ваш, как это исчадие диа-волово женщину с ребеночком в заложники взял, от стражи спасаясь, но по моей слезной просьбе Игорь Федорович вам не рассказывал. Давненько это было, да поймали лихоимца только теперь. Ранили его в перестрелке, привезти сюда никак невозможно. На место надо поспешать.

И все такое прочее… Красиво брехал Бобров. Переигрывал малость, но это легко было списать на действие можжевеловки. Два часа застольного разговора — и дело сделано: мои отец и мать дали свое родительское согласие. Умеючи, можно обмануть даже архангела у райских врат.

Мой семнадцатый день рождения отметили в походе. Это было вчера — в мокром, продуваемом всеми ветрами березняке. Сварили пунш из самогонки пополам с рябиновым вином и знатно отметили, заодно полечившись от простуды. Тянули пьяными голосами задушевные народные песни. Особенно мне нравилась «По диким степям Забайкалья», я просил спеть ее снова и снова. Сначала уважили именинника, потом сказали строго — словно капризному ребенку, требующему Луну с неба: «Хорошенького понемножку», и я увял.

А сегодня опять марш. Кони осторожно ступали по схватившемуся под утро ледку. Копыта скользили, кони храпели, седоки натягивали поводья и костерили несчастных животин, проклятущую судьбу и сволочную погоду — в бога, в душу, в мать. Днем ледок растаял, и отряд снова шел по раскисшей земле, по единой сибирской дороге, протянувшейся, казалось, от самого Уральского Камня и до Охотских морей.

— Уж больно много в наших краях чертовщины. И шагу не ступить, чтоб не спотыкнуться. Чуть ли не у каждого кого-нибудь в роду нечисть поганая сгубила. Тетку мою Дарью лобоста утопила ни за что ни про что, — бубнили за спиной.

Не было сил даже голову повернуть, глянуть, кто там брешет так складно. В чугунке моем гудело первое в жизни похмелье, распирало его тяжким, тошным варевом.

— Жара была в то лето как на адских сковородах. Не продохнуть. А пшаничка-то ждать не станет — жать самое время. Перестоит — беда… Только к полуночи отпустили Дарью с гумна. И пошла она на речку — пот дневной да пыль полевую смыть. Веночек из васильков сплела, косы русые распустила — ангел сущий. Красавица была писаная, и до того хороша, и до того себя любила, что всем ухажерам своим от ворот поворот давала. Прынца все ждала, чтоб в тереме золоченом жить да кажный божий день наряды менять. И дождалась…

— Красавица, значить… А ты чего тогда такой прыщавый, глаза — пуговицы, а нос картошкой?

— Перебить каждый может! — огрызнулся рассказчик. — Невелик труд! Понимания ни на грош — вот сам теперь и рассказывай! — Умолк.

— Да ты не обижайся, Федул. Но сам посуди…

— Ладно уж… В бабку мою Дарья уродилась, а батя мой, брат ейный, — в деда. Испокон веку кого из Прохоровых ни возьми — либо рожа крива, либо мозги набекрень. Вот и вся хитрость… Ну так вот… Идет Дарья к воде, видит впереди карлицу голую, зело волосатую — ростом не больше дворняги. Не испугалась Дарья — напротив, шагу прибавила: любопытно ей стало. Подходит к карлице, а та знай себе растет. Уж и тетку переросла, потом с корову стала — не меньше. На камне сидит, волосья свои длиннющие гребнем расчесывает. Дарье бы повернуть. Ясно же: дело нечисто. А она к реке вприпрыжку. Пальцем в лобосту тычет, язык кажет, мол, свет таких образин не видел. И верно — уродина жуткая: кожа серая, груди огромные, до пупа свисают, пальцы скрюченные, клыки изо рта торчат, космы перепутаны, сора в них всякого — немерено. Чесать — вовек не расчесать.

— Гроза, небось, надвигалась или буря маячила. Иначе откуда б ей взяться? — снова вклинился второй, подковыристый голос.

— Ну, опять ты… — подосадовал рассказчик, однако продолжил: — Словом, обиделась злая русалища на Дарью, обиделась жутко, но виду не подала. «Купаться-то будем, красавица? — спрашивает, будто они подружки старые. — Вода — молоко парное». — «Будем, — отвечает Дарья, — если ты всю воду из реки не выплеснешь». И сарафан с себя стягивать начинает — через голову, знамо дело. Тут-то на нее лобоста и накинулась. Сарафан вокруг шеи намотала — не вздохнуть и помощи не позвать, волосами ноги запутала, потащила тетку с собой. Так под воду и утянула. Только веночек на берегу остался. Мужики потом реку пробагорили верст на пять. Все одно: тела не нашли.

— А мово кума Гаврилу встрешный расшиб. Было это, как сейчас помню, на Михея-мокреню, — затараторил третий солдат; понял, что никто не перебивает, и перестал частить. — Гостил он у крестной своей и загостился, домой пошел затемно. Дождь тады лил как из ведра — значить, к урожаю знатному. Выпили мужики по этому случаю хорошо, но не до смерти; бабы тоже пригубили, так что до утра песни пели. А Гаврила ничуть не перебрал: ретивых подливал окорачивал, стопки половинил — путь-то неблизкий. Когда из-за стола выбрался, почти и не качался, считай. Отговаривать его стала крестная, заночевать упрашивала. Но не уломала — упрямый у меня был кум. Солнышко ясное село за черную тучу, а ему хоть бы что, перекресток впереди бедовый, там народу страсть сколько побито да покалечено, а ему все ничего. Идет себе и под нос бубнит: «Не боюсь я ни встрешного, ни поперешного!» И накликал Гаврила лихо. Только на перекресток этот вступил, налетел на него вихрем встрешный и ударил всей силой своей окаянной. Полетел Гаврила вверх тормашками и о столб верстовой расшибся насмерть… А откуда я это знаю? Так ведь вся деревня потом кума со столба соскребала да в домовину еловую по кусочку складывала,

— Это еще что! — прорезался четвертый голос. — Я вам, братцы, про волкодлака расскажу…

— Чур! — вырвалось у первого рассказчика.

— От деда я эту историю слышал. Один мужик… — как ни в чем не бывало продолжал говоривший.

— Чур меня! — воскликнул второй голос. Страх в нем был великий.

— Чур меня! — подхватил первый, и четвертый замолк. — Совсем охренел, Ерема! Оборотня гоним, а ты…

Больше уж они не балакали — задор как рукой сняло.

…Деревня встретила нас спокойно. Даже слишком. Ни одна собака не забрехала, ни один петух не закукарекал, встречая зорьку. И дымка ни единого из труб не вилось. Подозрительно очень. Я бы наверняка встревожился, если бы не так сильно утомился, если б не осталось позади двенадцать деревень, где нас встречали по-разному — заранее не угадаешь. Непредсказуемый народ здешние селяне.

Иной раз мы для них оказывались спасителями и встречали нас хлебом-солью, селили в лучший дом; правда, однажды — в темную-претемную ночь — попытались перерезать нас спящих. Слава богу, почуял я приближение убив-цев — пришлось стрелять на поражение, а потом драпать из деревни в кромешной тьме.

Иной раз из крайних домов начинали палить в воздух или под ноги, кричать, чтоб убирались ко всем чертям, а потом мы вели долгие и трудные переговоры. Обычно кончались они разумным соглашением. Не гнать же нас без еды и фуража в тайгу, волкам да медведям на съедение. Люди все-таки — не звери.

Но чаще деревенские встречали нас устало-равнодушно — будь что будет. Хуже уж точно не станет. И просто-напросто не обращали внимания, словно и нет нас вовсе. Только староста по долгу службы вынужден был с нами общаться, устраивал на постой и спешил дать тягу.

Сейчас мы входили на деревенскую улицу с южной околицы. Кони брели спотыкаясь, понурив головы. Позади остался переход в сотню верст, нападение какой-то нечисти на краю Устьмянской пади (мы так и не поняли, кто это был), нашествие кусучих зимних мух, доводивших лошадей до безумия, да еще половину солдат гнула и ломала приставшая ветряная лихорадка. Парням отлежаться бы пару деньков, а там — при хорошем сне и питании — сама пройдет.

Уснувшие на ходу солдатики качались в седлах, грозя рухнуть наземь. Заросший клочковатой пегой бородой инспектор, со слезящимися от «поганьих брызг» глазами, похож был на беглого каторжника. Он смотрел вперед поверх лошадиной головы, но, похоже, ничего не видел. Армейский штабс-капитан Перышкин с перевязанной рукой тревожно поглядывал по сторонам. А мне и головой вертеть не надо было — уже знал: здесь опасности нет. Насобачился за эту смертельную экспедицию, отточил обретенные в Кедрине навыки. Великое дело — практика.

Весточек из дому я не имел целый месяц. Боюсь, что и мои письмишки, которые на каждом постое оставлял я для сельского почтальона или оказии, до города не дошли. Перехватывает кто-то почту и жжет. Или читает, глумится, а потом все равно жжет. Впрочем, возможно, и нет теперь никаких почтальонов. Ведь вооруженные караваны с товарами не решаются уходить слишком далеко от Кедрина. Вряд ли почтари рвутся в герои.

Деревня спала. Вечным сном. Это я понял, когда отряд поравнялся с двухэтажным зданием Управы. Из распахнутых дверей несло мертвечиной. Сладковато-рвотный запах этот пьянит только падалыциков. На всех остальных он нагоняет жуть, так что хочется бежать куда глаза глядят, а потом отмываться, вычищая его из каждой поры кожи, из каждого волоска, с нёба и языка.

— Инспектор, — я с трудом заставил себя разжать зубы, — нас опередили. — Ужас свой я научился задвигать в самый дальний уголок сознания. И там его накопилось столько, что хватит на десять таких, как я.

— Давно гниют — как считаешь? — повернул он ко мне голову, явственно хрустнув шейными позвонками.

— Прохладно, а ночами и вовсе морозит… — Я задумался. — Неделю, наверное. Если не больше.

— Ве-се-лый раз-го-вор, — пропел штабс-капитан и остановил лошадь. Серая в яблоках кобыла послушно встала, опустила голову и начала обнюхивать утоптанную земляную дорогу. Мы с инспектором тоже натянули поводья. — Ваши предложения?

Солдаты не заметили, что начальство скучилось и совещается, медленно ехали дальше. Двадцать три солдата, уцелевшие из сотни, что три месяца назад покинула Кедрин, спали в седлах. Обтрепавшиеся, посеревшие от усталости и недосыпа, с обветренными, заросшими щетиной лицами, выглядели они довольно жалко. Один неутомимый усач-фельдфебель Зайченко кружил по улице, охраняя остальных. В окна, впрочем, не заглядывал — опасался чего-то. Лишь время от времени приподнимался в стременах, следя, чтобы никто не подобрался нам в тыл огородами. Но там не было ничего особенного — одни голые деревья и кусты, подмерзшие капустные кочаны и компостные кучи.

Перышкин — наш единственный теперь офицер — гаркнул командным голосом:

— От-ря-яд! Стой!

Молоденького прапорщика и краснолицего пьяницу поручика мы похоронили под соснами на безымянной высоте 135,2.

— Двое суток отдыха, — объявил Бобров, пощупал свою безобразную пегую бороду и добавил, доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть глаза: — Всем побриться и сменить одежду. Баня — само собой.

— Вот и славно, — с одобрением произнес штабс-капитан. — Попаримся всласть, водочки по стаканцу, наденем белые рубахи и… — протянул мечтательно.

— Последнего боя в программе не было, — проворчал инспектор. — Так что на рубахах можно сэкономить. А вы что скажете, молодой человек? — обратился ко мне.

— В пикеты поставьте тех, кто не дрыхнет на посту. Сейчас опасности нет, а через пять минут, глядишь…

— Не учи ученого, — обиделся Перышкин. Снял мокрую фуражку, стряхнул влагу с тульи и околыша, протер козырек и стал укоренять ее на голове. Эта операция заменяла ему неспешное закуривание сигареты. Такие узаконенные паузы помогают людям найти выход из неприятного, а порой и вовсе безнадежного положения. Наконец оставил фуражку в покое и договорил: — Сам буду по околицам бегать, а спать часовым не дам. И вот Зайченко пришпорю. Доволен?

— Вполне, — постарался ответить я столь же невозмутимо, как говорил Бобров. Кое-чему и поучиться не грех. — А я буду каждые три часа объезжать деревню по периметру и нюхать воздух. Надеюсь, часовые в меня палить не станут. — Тон выбрал самый что ни на есть миролюбивый. Ссориться со штабс-капитаном мне не хотелось.

Внутрь Управы мы заходить не стали, только приказали солдатам закрыть дверь и на всякий случай припереть ее бревном. Мертвецы не всегда лежат смирно. Я твердо знал: тут сложены все — от мала до велика, и скотина тоже здесь, и куры, и собаки.

Заняли мы четыре соседние избы на краю деревни — от Управы подальше. Избы хранили следы спешного бегства или увода хозяев: заплесневелая картошка в чугунке, тарелки на столе, куски черствого хлеба, брошенная метелка и растащенная ногами кучка уже сметенного сора, опрокинутая колыбелька со смятыми пеленками, включенный эфирный приемник на батареях, помигивающий зеленой лампочкой (это в доме лавочника), кинутые посередь комнаты костыли…

Деревня называлась Малые Чёботы, хотя Больших в уезде не имелось. По карте до города сто двадцать верст. Электричество сюда еще не провели, телефона опять-таки не было. А наша рация давным-давно пробита пулей и, хоть тащили мы ее с собой, ни на что не годна. С Кедри-ном не связаться, о себе не доложить, подмоги не попросить, что в губернии творится, не узнать. А творилось в Каменской губернии что-то жуткое.

За последний месяц мы не видели ни одного кедринца — будь то полицейский, врач или почтальон. Город то ли исчез с лица земли, то ли попал в плотную блокаду. Не видели мы в воздухе аэропланов, не слышали грохота колес и паровозных гудков с чугунки, хотя несколько раз оказывались от нее неподалеку. А когда пересекали новую бетонную дорогу Каменск — Кедрин — Дутов — Шишковец, не встретили ни единого мотора. А ведь отряд растянулся, и кони шли с ленцой. И запах бензиновый в воздухе не висел. Видели мы лишь две подводы с мокрым сеном и понурыми возницами да бричку, пронесшуюся мимо, словно от чумы удираючи.

Господин Бобров хмурился день ото дня все больше, наливаясь сначала желчью, потом зеленой тоскою и, наконец, черной меланхолией. Одно время бросался на людей по делу и без дела (только попадись под руку!), а потом замкнулся, плюнул на все, ехал молча на своей каурой иноходихе, головой кивал в такт шагам.

Штабс-капитан Перышкин, много воевавший и награжденный офицерским «Георгием» и «Ермаком» четвертой степени, — тот делал вид, будто все идет как надо. До тех пор, пока старший бомбардир Сенька Ухин (завзятый острослов, весельчак, гармонист, любимец отряда) среди бела дня с петушиным криком не перерезал себе горло от уха я до уха.

А я, грешным делом, прозевал, как на парня порчу навели — в глухой деревушке да темной душной ночью. Враг где-то рядом ходит, жертву хладнокровно выбирает, словно бычка на бойне, а мы ушами хлопаем. Значит, ни один из нас от такой судьбины не застрахован. Ни один…

Говорить на эту больную тему мы не решались. Боялись, видно, что страшная правда соскочит с языка или навыдумываем со страху чего-нибудь еще хреновее да сами в свою придумку поверим.

Может, и к лучшему, что рация сдохла. Порой в муторном неведении жить легче, чем со знанием жуткой истины. И без того последний наш сеанс радиосвязи запомнился мне надолго. Радист в префектуре то ли был пьян, то ли издевался. Он принял наше сообщение, а потом выстучал азбукой морзе:

— И мор, и глад — все божья благодать.

У нас на ключе сидел поручик Белобородов — земля ему пухом. Казалось, этого лихого рубаку и столь же удалого выпивоху, немало на своем веку повидавшего, ничем не удивить. Но и его от таких речей передернуло. Ответил он тотчас, разрешения у начальства не спросив:

— С кем имею честь беседовать? — Вежливый стал до невозможности. Этаких светских оборотов от него доселе и не слыхивали.

Мы с Бобровым и Перышкиным стояли рядом, читали морзе с отпавшими до колен челюстями.

— С кровью в мир вошли — с кровью и уйдем, — простукал городской радист, потом добавить решил — для непонятливых, видно: — Когда мертвецы переговариваются, земля хохочет.

Ну тут поручик наш не выдержал и выдал ему в три этажа с переливом и переплясом. Кедринский радист опешил ненадолго, а затем простучал в ответ:

— Твой же денщик тебе кишки намотает. — И прервал связь.

Белобородов с чувством сплюнул себе под ноги, а перед сном надрался до свинячьего визга, хотя, казалось, его запасы спиртного иссякли еще недели полторы назад. Честно говоря, мы не придали значения словам кедринского радиста: нагадить хотел — и только.

На следующий вечер отряд по раскисшему проселку выехал из облетевшего березняка на голый вересковый холм, с которого отлично просматривались окрестные леса и болота. Все вздохнули с облегчением — уж больно тяжкие мысли навевал бесконечный частокол черно-белых скелетов, тут и там затянутый то ли мокрой паутиной, каким-то чудом уцелевшей от бабьего лета, то ли охотничьими сетями горного шелкопряда, принесенными сюда с Водораздельного хребта недавним ураганом. Усеянные дождевыми каплями ветки, ка-залось, оплакивали нашу печальную судьбу.

На широком просторе холодный влажный ветер дохнул нам в лицо, сдувая последние остатки усталой безнадежности. Воздух был полон пьянящей свежести — самый вкусный воздух в году, если не считать майского духа распускающихся зеленых листочков. Бодрость вливалась мне в жилы. И другим, наверное, тоже.

Впереди был долгий спуск к блестевшей вдалеке речушке, и где-то там — за черными пиками старых елей — пряталась охотничья деревушка под скучным названием Выселки. Там мы сможем обсушиться, переночевать в тепле, купить мяса, томленых ягод, а если повезет, то и самогона, без которого пол-отряда давно бы уже свалились от воспаления легких.

Решили мы сделать короткий привал и с новыми силами рвануть к деревне. Расположились под двумя хилыми сосенками, одиноко торчащими на холме. Харчились сухим пайком. От него к сему дню осталась копченая оленина (по полфунта на брата) и серые сухари, которые приходилось размачивать в кипятке. Вместо чая и сахара в горячую воду бросили по горсти сушеной рябины и черники.

Только разлили «чай» по кружкам и принялись за оленину, нескольким солдатам привиделось, будто из безрадостных серо-стальных небес сыплются твари с головами собак, крыльями летучих мышей и тигриными когтями. Бойцы повскакали, открыли стрельбу. Кое-кто покатился по земле, пытаясь отодрать от себя несуществующих зверюг, иные палили навскидку по уже приземлившимся тварям, рискуя попасть в своих. Криков инспектора и офицеров они не слыхали — уши были забиты клекотом и визгом напавших чудовищ.

Денщик поручика Белобородова верно прослужил ему восемь лет. Защищая любимого барина, он схватил ручной пулемет «кедрач» и крутанулся, поливая небеса. Раскаленные гильзы веером брызнули на солдат. Левая нога денщика вдруг подвернулась, он не удержал равновесия. Очередь пошла вниз. Белобородое видел, как изрыгающий пламя ствол ручника движется к нему, но отскочить не успел. Белые от ужаса поручиковы глаза еще долго виделись мне в мутном мареве осенних туманов. Очередь перерезала Белобородова как раз над кожаным ремнем.

И пока поручик, умирая, шебаршился в мокром вереске, отряд потерял еще одного офицера.

— Нету! Нет ведь никого! — кричал молоденький прапорщик Силин, размахивая наганом перед носом у одного из очумелых солдат.

Служивый дико заорал, выхватил из ножен шашку и принялся крошить наседающих тварей. То ли он принял офицера за клыкастую зверюжину, то ли не рассчитал замах — наточенное лезвие рассекло Силина от плеча до поясницы. Смерть была мгновенной.

В бою с тенями мы потеряли восемь человек убитыми и тринадцать были ранены.

Несмотря на все наши уговоры, денщик поручика Белобородова в первую же ночь застрелился. А тот солдат, что располовинил прапорщика Силина, быстро успокоился, поняв, что прощен. Он здравствует и поныне.

Надо сказать, никакого крестьянского восстания в уезде за время экспедиции мы не обнаружили. Вооружившись и в тревоге ожидая напастей, народ продолжал собирать урожай.

Выкопав картошку и собрав яблоки, селяне обычно целыми семьями устремлялись в лес — за перезревшей брусникой, спелой клюквой и грибами-предморозниками. Но в этот год тайга была пуста. Охотники и рыбаки тоже остались дома — кроме тех, кто не вернулся домой с лета. Люди боялись своего родного, вдоль и поперек исхоженного леса. Не только леса с болотом, но и рек, озер и даже полей они с каждым днем страшились все сильнее, предпочитая вовсе не выбираться за околицу. Кому тут придет в голову штурмовать города?.. А о людоедах нгомбо они позабыли — столь же быстро, как прежде воспылали к ним лютой ненавистью.

Мы надеялись, что жертвы этого затянувшегося похода не будут напрасными. Мы шли по следу вервольфа, не отпускали его от себя дальше, чем на двадцать верст, на какие бы хитрости он ни пускался и какие бы ни устраивал западни. Порой мы видели одинокую конную фигурку в цейссовский бинокль, и тогда казалось: еще немного — и мы его догоним. Снайпер доставал из футляра винтовку, любовно поглаживал приклад и цевье, подолгу смотрел на оборотня сквозь телескопический прицел. Да-ле-ко…

Даже наши заморенные кони, почуяв перемену в настроении седоков, разом прибавляли шагу. Но падала ночь, и утром мы видели, что вервольф опять ушел в отрыв. Каким-то чудом оборотень не сбивался с дороги и заставлял своего вороного коня шагать и шагать, не ломая ноги на бесчисленных корягах, камнях и ямах. Вервольф ухитрялся сделать во мраке десять, а то и двадцать верст.

Таким образом мы могли преследовать его годами. Я — слишком молодой и неопытный и-чу, и проку от меня маловато. Несколько раз я вовремя обнаруживал опасность и Ц спасал отряд от неминуемых потерь и даже гибели. Но порой опаздывал или путался в непонятных запахах и звуках, и тогда новые березовые кресты вставали по обочинам дорог. За каждый из них мне не расплатиться по гроб жизни.

Конечно, ни один командир не согласился бы отдать столько жизней за жизнь единственного врага. Вот только одно «но». Не был наш беглец человеком. Он — вервольф, ; причем не рядовой оборотень, а особо одаренный, не просто носитель, но и активный породитель зла. Он в одиночку способен свести с ума и столкнуть лбами сотни людей, бросив их в бессмысленную схватку. Он может управлять зверями в окрестных лесах, превращая их в бесстрашных хищников-людоедов. Он умеет воздействовать на погоду, отгораживаясь от преследователей ураганными ветрами, градом с куриное яйцо и беспрестанным ливнем. Порой он становится опасней батальона, а то и полка. И потому мы должны убить его во что бы то ни стало, даже если нам придется положить для этого весь отряд целиком.

Глава седьмая

Западня

Итак, мы остановились в Малых Чёботах.

Растопленная русская печь прогрела избу. В домах обнаружились нетронутые запасы пищи. После сытного ужина мы с Перышкиным и Бобровым улеглись на полатях и расслабились впервые за несколько суток. Как здорово ничего не делать, ни о чем не думать — только вбирать в себя благодатное, настоянное запахами соломы и сухих лечебных трав тепло.

— Пойдем в Дутов, — неожиданно предложил штабс-капитан, которому, как видно, свербило в одном месте. — Всего пятьдесят три версты. Выйдем на бетонку, а там будь что будет…

Мы молчали. Двинуть в город было страшнее, чем скитаться по лесам и болотам до скончания времен.

— Ноябрь на носу. Замерзнем к чертовой матери. Палаток нет, обмундировки зимней нет, сухого топлива на пять костров, НЗ доедаем. Разве я не прав?

Мы молчали.

— Ну возьмем мы отсюда муки и крупы, остатки сушеных грибов. Картошки много не утащишь. Шубы на себя натянем хозяйские, в платки шерстяные по-бабьи завернемся, попоны приспособим. Оттянем конец. Но разве это решение?

Прав он был, разумеется, прав, но страх наш его правды сильнее. И не только страх. Долг еще у нас есть. Должок… О вервольфе речь. Обязательства свои надо выполнять. А иначе позор-с… Который порою хуже смерти,

— Если его не сделаем, он опять в Кедрин придет. Рано или поздно… У вас семья-то где, Петр Фомич? — Инспектор Бобров впервые на моей памяти назвал офицера по имени-отчеству. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Моя — туточки.

— А я что, бросить все предлагаю?! — вскинулся Петр Фомич. — Перегруппироваться, пополнить отряд людьми — и со свежими силами…

— Со свежими силами да за исчезнувшим вервольфом — что-то новое в военной тактике. — Тон инспектора был невинный, а потому особо издевательский.

— Зато сдохнув, мы его непременно изловим! — разозлился штабс-капитан. Даже рыжие усы встали торчком от возмущения.

Он не мог больше терпеть соседства с Бобровым, соскочил с полатей на крашеный дощатый пол, показавшийся ему ледяным, и запрыгал на одной ноге, натягивая теплые хозяйские носки, — наша одежа была постирана и еще не высохла. Все мы были в исподнем, и выглядел скачущий Перышкин довольно комично.

Грохнув дверью, в избу в облаке холода ворвался доблестный наш фельдфебель Зайченко и, козырнув, остановился посреди комнаты. Глянул на меня вопросительно — пора, мол. И действительно, пора было начинать очередную «инспекцию» окрестных полей. Из-за этого дурацкого спора даже не так обидно покидать тепло.

Я надел хозяйские порты, рубаху и полушубок. В сенях нашелся заячий треух. Сапоги пришлось взять свои. Только портянки поменял.

Промозглая ночь. Ни звезд, ни луны. Тусклый свет карманного фонарика — батарейки садятся, а новых достать неоткуда. Свет керосиновой лампы в стальном решетчатом кожухе. Неровный свет смоляного факела, изготовленного фельдфебелем по дедовской технологии. Все они не могли осветить влажную землю дальше, чем на три сажени вперед. Но сизый мрак меня не пугал. Я знал, что там никого нет. Скорее уж враг окажется за спиной. И меж лопаток моих то и дело пробегал холодок.

Не успевшие отдохнуть кони то и дело спотыкались. Моя Пчелка — тоже. Неунывающий Зайченко и два понурых солдата ехали чуть позади. Может быть, опасность исходит от них. Померещится черт-те что в темноте, и выпалят с испугу — прямиком в хребтину? Нет, не выпалят. Это я тоже знал. Вот только истины не ведал.

— Ну как там, Игорь Федорович? — осведомился фельдфебель.

— Пока ничего, — ответил я и тотчас ощутил чье-то чужое присутствие.

— Не по себе как-то. — Зайченко был расположен поговорить. — Мерещи…

— Тсс! — поднял я руку, и фельдфебель проглотил полслова.

Сжал я лошадиные бока коленями, и кобылка заржала, словно от обиды, — тонко, протяжно. И я упустил далекий, неясный сигнал. Теперь ищи-свищи…

— Немного нас осталось, — доверительно заговорил я. Ждать было больше нечего. — Может, он устал бегать, надумал покончить с погоней разом? Подбирается теперь поближе, чтоб…

— Тут-то мы его и пидловим! — бодро воскликнул Зайченко.

— Вашими устами да мед бы пить… — И тут я принял решение. — Возвращаемся. Готовимся к бою.

Мы не успели вернуться к командирской избе, как в деревне раздался крик, грохнул винтовочный выстрел, потом еще и еще. Я вздрогнул, лошадь моя захрапела, замотала головой, словно отказываясь идти дальше. Стреляли с церковной колокольни, где был выставлен пост — очень важный днем и практически бесполезный ночью, в отсутствие прожекторов.

Мы пустили лошадей вскачь. Винтовочная стрельба продолжалась. Мы мчались по темной улице, уже зная, что опоздаем.

Всполохи большущего костра освещали церквушку, которая возвышалась над Малыми Чёботами. Казалось, она вот-вот стартует в небеса. Потом ватная тишина, длящаяся полминуты, бешеный вопль и металлический звяк — винтовка полетела вниз. Что-то темное перевалилось через брус деревянных перил, и раздался новый, глухой стук. Ни с чем не перепутаешь, когда человек падает с верхотуры…

Тишины больше не было. Крики, гомон голосов. Мелькают белые рубахи, вспыхивают зажженные от костра факелы. Чуть в стороне поблескивает нацеленный в небо ствол станкового пулемета. Языки пламени лижут гору поленьев, оранжевые искры взвиваются в черное небо, словно чьи-то Души покидают бренную землю.

— Что случилось?! — прибежал взъерошенный, полуодетый инспектор. В руках у него поблескивал никелированный браунинг.

— Да вот тут!.. Господин инспектор!.. — Уцелевший часовой никак не мог рассказать толком. А увидев несущегося по лужам командира (на груди болтается «кедрач», в правой руке шашка, в левой — «лимонка»), и вовсе замолк, вытянулся в струнку, как в почетном карауле, вскинув карабин на плечо.

— Молчать!!! — еще на бегу рявкнул штабс-капитан Пе-рышкин. — Сми-и-ирна! — Часовой стоял смирнее некуда. — Отдать рапорт!

И перетрусивший солдат вдруг начал четко и ясно докладывать, что к чему. Оказывается, фейерверкер Давыдов — тот, что спрыгнул с колоколенки, — стоял-стоял себе наверху, черпая ложкой горячую похлебку из котелка, а потом вдруг ка-ак завопит: «О-о-оШ Боже мой!» — и давай лупить навскидку. «Чего увидел-то?! — кричали ему снизу. — В кого стрелять?!» А он только визжит, словно поросюк недорезанный: «Окружи-и-или!» — и знай себе садит поверх крыш. Когда же солдаты полезли на колоколенку, Давыдов и вовсе заорал страшно, выронил винтовку и сиганул вниз.

— Хорошо работает, сволочь! — с долей восхищения выцедил сквозь зубы штабс-капитан. — Этак он нас постепенно… поштучно… всех до одного.

Разве с ним поспоришь? Да, постепенно. Да, перещелкает, как белка — орешки.

— А что, если превратить нашу слабость в силу? — вдруг раздумчиво произнес офицер и почесал затылок. — Устроить ему… — Не договорил. Зябко передернул плечами и гаркнул фельдфебелю: — Тело убрать в дом — утром похороним. Караул пополнить, службу продолжать. Все! — И потрусил в нашу жарко натопленную избу.

Я тронул поводья, и лошадь моя, грустно мотнув головой, поплелась за ним следом.

Лошадью занялся офицерский денщик. После леденяще-промозглой улицы изба дохнула мне в лицо жаром. За порогом нас ожидал инспектор в подштанниках и нательной рубахе. Сидя на табурете лицом к двери, он левой рукой безуспешно пытался стянуть с ноги изрядно затасканную бурку, а в правой он сжимал пистолет. Желваки гуляли по лицу. Решительности снаружи было много больше, чем внутри. У всех нервы на пределе.

Перышкин, ни слова не говоря, свалил оружие на стол, скинул влажную тужурку, заляпанные грязью сапоги и босиком полез на полати отогреваться. Низенький сноровистый мужичок — таракан на печке.

Мне сразу захотелось последовать примеру штабс-капитана, но сначала надо было стащить с себя мокрень, развесить на просушку, глотнуть горячего чаю, приправленного добрым глотком самогонки. Говорить не было охоты. Пусть штабс-капитан скажет — а он тоже молчал, быть может надеясь на меня.

Господин Бобров посидел еще малость посреди комнаты, потом, так и не дождавшись от нас ни слова, сплюнул под ноги, чего прежде за ним не водилось, и грохнул свои браунинги на стол, словно булыжники какие.

— Так и будем в молчанку играть?!

И тут офицер вдруг продолжил оборванную у церквушки фразу, будто и не было долгой паузы:

— …западню. Волчий капкан.

— Нам или ему? — уточнил я.

Инспектор стоял у стола — хотел было стащить с себя бурки, но так и замер — смотрел на нас разинув рот.

— А уж это как бог даст. Должен господь милосердный наконец определиться, с кем он, на чьей стороне, — вместо штабс-капитана ответил Бобров. Наклонился, вытер рукавом нательной рубахи свой плевок с тускло-зеленой половицы и буркнул: — Хотя на бога надеяться — последнее дело. Отвернулся он от Кедрина давным-давно. Нужно придумать какой-то хитрый ход. — Глянул на меня, продолжил: — Ход конем.

— Это я, что ли, конь?

— Лучше быть конем, чем ослом или… шакалом. — Инспектор улыбался, глядя мне в глаза. Это был вызов. И я его принял.

Либо вервольф попадет в западню, либо мы сами себе роем яму. Жизнь покажет. Всяко лучше, чем покорно ждать смерти. И мы окопались в Малых Чёботах, стараясь превратить каждую занятую нами избу в дот. Напрасный труд, зато у солдат не оставалось времени и сил для панических разговоров и мыслей.

Это был смелый эксперимент — попытаться навести порчу на вервольфа. Отец наверняка расхохотался бы и отпустил обидное замечание. А дед… Дед скорее всего подмигнул бы хитро и шепнул на ухо, чтобы другие не слыхали: «По правилам даже в гроб ложиться — и то макушку отобьешь».

Я выбрал пустующую избу, одну из многих. Выбрал по одному мне понятным признакам. Спроси кто, объяснить бы не смог, чем именно она мне приглянулась. У входа и под окнами штабс-капитан по моей просьбе расставил самых бдительных, терпеливых и нелюбопытных солдат. Я запер дверь на стальной засов, проверил, плотно ли закрыты окна, и принялся за работу.

Разложил на длинной скамье логические атрибутылля удачной охоты, которые тайком позаимствовал из семейной коллекции, что пополнялась веками. За всю свою жазь мой отец использовал на операциях едва ли десятую часть накопленного. У меня были камешки, которыми легендарный Матвей Балакирев отгонял летучих волков на Черной горе, были священные косточки серебристого песца, которые прадед раздобыл у Великого шамана племени уручей. Здесь были клыки последней мардагайл из глубин Кавказа и кое-что еще. Но самое главное: я захватил с собой кусочек кожи убитого лет десять назад вервольфа — кожа походила на свиную и почему-то пахла корицей.

Наведение порчи на чужую жену или тещу — доведенный до блеска ритуал, известный сотням тысяч ведьм, колдуний и обыкновенных ворожей. Его применяли еще в те далекие времена, когда на Земле бок о бок с человеком жили ящеры и маленький народец. На вервольфов, насколько знаю, порчу не наводили никогда. И потому мне предстояла чистая импровизация. Если дело выгорит, глядишь, попаду в учебники прикладной логики. А если меня ждет фиаско, некому будет сообщить о моем провале, а иначе бы я все равно попал в учебник — в раздел курьезов.

Разложив атрибуты, я сел на коврик, сложив ноги по-фаньски — это помогает сосредоточиться, — и запел древнюю песню индеанских охотников на волков, которую привез из-за океана знаменитый путешественник и естествоиспытатель Малькольм Хьюпетт (он же — и-чу Маланий Хлебников). Обладая профессиональной памятью, он с одного раза запомнил ее от первого слова до последнего, а в песне этой ни много ни мало тысяча сто одиннадцать строф. Пел я во весь голос, так что на улице было слышно. Уж не знаю, что думали часовые, но вскоре из-за околицы стали подвывать самые натуральные волки. Потом грохнул выстрел, за ним другой, и больше мне никто не подпевал.

Неожиданно тучи разошлись, и в голубую дыру заглянуло белесое, почти не греющее солнце. В избу сквозь запыленные стекла преткнулись несколько желтых лучиков, в них заплясали соринки, пушинки, напоминая лишний раз, что воздух — не бестелесное, бесплотное ничто, а самый настоящий компот, которым мы не дышим, а который пьем. Эта обычно раздражающая глаз пляска невесомого мусора теперь согрела мне душу, напомнив о родном доме, о том, что мир един, а значит, и победа наша вполне возможна. Ведь несчетное число раз в великом множестве мест и-чу разнообразными способами истребляли вервольфов всех мастей и оттенков. Что для Истребителя Чудовищ может быть нормальней и естественней такой работы?..

Необоримое нечто потянуло его к моему пристанищу, и, будучи не в силах сопротивляться, оборотень убеждал себя, что все и планировал с самого начала. У него слишком много неотложных дел, чтобы месяцами мотаться по раскисшим дорогам, высасывая соки из очередного коня. (Казавшееся неутомимым, не требующее корма животное, рухнув на землю, всякий раз мгновенно обращалось в груду пыли или растекающуюся жижу — в зависимости от погоды. Вер-вольф выпивал до донца его жизненную энергию.)

Настало время покончить с утомительным преследованием, настала пора решительной схватки. И вот король оборотней идет навстречу своему сопернику, чтобы поразить его в недолгом, но красивом поединке…

Вервольф развернул коня и галопом погнал его в гору — к оставленной позади деревне. Он возвращался к грудам трупов, которые уже сыграли свою роль в этой замечательной игре, где ставка так высока — бесценная жизнь.

Деревня, где засели солдаты, была все ближе — почерневшие от времен и непогоды избы, покосившиеся сараи и щелявые заборы. Оборотень втянул носом воздух — пахло сыростью и человечиной. Он спрыгнул со взмыленного коня и зашагал по утонувшему в грязи деревенскому переулку.

Часовые, даже глядя в упор, не замечали его. Пружинистой походкой, сильно отмахивая в такт руками, приближался вервольф к избе, в которой окопался этот наглый упрямец, глумливый и-чу, сопляк, еще ничему не наученный жизнью.

Моих логических сил, хоть и подкрепленных семеж причиндалами, не хватало для решающего удара. Заманенный в избу и «полураздавленный» заклятиями вервольф почувствовал это и приободрился. Сейчас он соберется с силами, яростно оттолкнется от притянувшей его как магнитом стены и уйдет в ночь и туман. И тогда нам предстоят новые сотни верст, новые бои вслепую, изначально обреченные на неудачу. Отряд будет таять, солдаты впадут в отчаяние, и рано или поздно кто-нибудь в горячке боя с незримым противником пальнет в слишком заметную спину инспектора Боброва, штабс-капитана Перышкина или мою.

У меня был револьвер с серебряными пулями, от которых сворачивается черная кровь. Но ведь он убивает вампиров, а не оборотней. А еще у меня под рукой был пистолет-пулемет «петров» с разрывными аглицкими пулями. И я в любой момент мог издырявить вервольфа. Но чтобы научиться побеждать оборотней, мне нужно было уничтожить его силой чистой логики, а не косного металла. А еще лучше — заставить его говорить. Выведать сокровенные тайны чудовищ было моей давней, еще детской мечтой. Я бы узнал их слабое место и смог уничтожить всех разом.

Мечта наивная, но живучая… Серебряные пули были последним средством — я пущу их в ход, если вервольф доберется до двери и шагнет за порог. Если сумею… Не только я давил на вервольфа, но и он на меня. Мы оба боролись с вязким мировым пространством. Я навел порчу на оборотня, а он оплел меня невидимой глазу паутиной.

— Ты ведь пришел в Кедрин не просто так и девушку зарезал не случайно. Ты по мою душу пришел. А разве я тебе чем-то насолил? Значит, тебя послали, — пытался я разговорить вервольфа.

Тот упорно молчал.

— Скажи, кто это был? Глупо страдать за чужие грехи, — продолжал я напирать. Оборотень только усмехался в ответ.

Преодолевая логическое сопротивление, он с видимым усилием двинулся к входной двери — брел, словно бы раздвигая грудью воду. Сейчас вервольф не мог победить меня в открытой схватке, но время снова работало на него. Он уходил, каждым шагом втаптывая в пьшьные половики мою надежду покончить с ним раз и навсегда. Надежду обезопасить город, облегчить душу и триумфатором вернуться домой.

На пороге сеней вервольф обернулся и подмигнул. В этот миг он был как две капли воды похож на моего отца — видно, надеялся, что я не смогу стрелять в родного человека. К способности чудовищ принимать человеческий облик не так легко привыкнуть, зато, обретя опыт, перестаешь обращать внимание на эти превращения — видишь только суть.

Я схватил автомат, чтобы дать очередь по ногам вервольфа, и внезапно вспомнил о тибетском амулете графа Паншина-Скалдина — обереге от Стратега зверей. Вернее, я не забывал о нем и прежде — трудно забыть о вещице, которая круглые сутки висит у тебя на шее. Вот только я никогда всерьез не рассчитывал на его волшебные свойства — не люблю вещи, снятые с покойников. Да и сработает ли тибетский амулет здесь — в кедринской непролазной тайге, где хвойные деревья-исполины оплетены густыми зарослями ивы, ольхи и орешника? Как говорится, каждой ягоде — своя кочка… Сам не знаю, зачем я его носил.

Подняв руку, я не сразу нащупал пуговицу. Рывком расстегнул ворот. Вервольф вздрогнул и замер с поднятой в шаге ногой. Когда я достал из-под рубахи амулет, держа его пальцами за нижний край, оборотень опустил ногу, прижался спиной к стене — теперь уже по собственной воле. Он вжимался в потемневшие от времени бревна, словно пытаясь укрыться в них. Когда я поднял оберег на уровень глаз, нацеливая на врага мое оружие, вервольф вдруг чисто по-волчьи взвыл и рухнул на колени, сжав руками раскалывающуюся от боли голову:

— А-уа-у-ууу!!! Убе-е-ери его-о-о!!!

Держа амулет перед глазами, я медленно двинулся к оборотню. Он отшатнулся, пополз прочь на карачках. Перевалившись через порог, оборотень истратил последние силы, повалился на пол в сенях и корчился от нестерпимой боли. Однако он не был ни ранен, ни просто избит. Его всего-навсего сглазили.

Сейчас вервольф не мог покрыться шерстью и отрастить клыки — Луна была не в той фазе. Да и не помогло бы ему это. Зато умение насылать на людей морок всегда при нем. Вот только забыл оборотень о нем — порча выгрызала его волчью половину натуры, и от чудовищной боли не было спасения. Ее нельзя описать словами, человеку не понять, что испытывает вервольф, теряющий свою звериную ипостась.

Во входную дверь замолотили кулаками.

— Откройте! — кричали с улицы. — Вы живы там?! Откройте, барин!

Я был жив. Живее некуда. Зато вервольфу жить осталось считанные минуты, а так много нужно было у него спросить.

— Кто тебя послал?

Молчит.

— Отвечай, не то отдам солдатам. — Больше пугать его было нечем. — Повторяю вопрос: кто тебя послал?

Вервольф кривил лицо. Я не сразу понял, что он пытается рассмеяться.

— Глу… Глу… Глупее вопроса… — Ему было трудно говорить. — Ты меня удив… ляешь.

В дверь уже колотили прикладами. Звякали затворы.

— Откройте! Дверь сломаем!

— Все в порядке! Оставьте меня в покое! — заорал я во всю глотку.

Солдаты меня не слышали или не хотели слышать. Голоса снаружи становились все громче, настойчивей. Люди теряли последние остатки терпения и здравого смысла. Вот-вот начнут палить в дверь из винтовок.

— За тебя будут мстить?

— Да… — с трудом выдавил вервольф.

Бум! Бум! Бум! Под ударами топоров дверь ходила ходуном. Она была прочна, но дерево есть дерево: косяк затрещал, здоровенные гвозди, на которых держался засов, начали вылезать из толстенного елового бруса. В моем распоряжении были секунды.

— Ты хотел вытереть о нас ноги или просто питался чем и где придется?

На мгновение показалось, что вервольф сыто облизывается.

— Приятное… с полезным… — последнее, что он успел сказать.

Скоба засова с душераздирающим треском и скрипом стонущей стали оторвалась от косяка. Дверь распахнулась. Грохот, топот ног, крик, мат. Солдаты застыли на лету, словно натолкнувшись на прозрачную стену. Слишком боялись его, хоть и лежащего на полу, беспомощного. Отшатнулись разом, ринулись назад, на крыльцо, — кто успел развернуться, кто задом наперед. Бились в дверном проеме, пихая и давя друг дружку. Вервольф остался в сенях один. Гримаса радости перекосила его губы. В последний раз он победил жалких людишек.

Солдаты остановились на крыльце. Потные, перепуганные, злые как черти. Очухавшись, они снова набились в сени и яростно щелкали затворами.

— Не стреляйте! — кричал я. — Мы его допросим!

А солдаты в ожесточении палили. Пули щепили бревна, доски пола и одна за другой прошивали тело вервольфа, а он все не умирал. Оборотень лежал на спине, раскинув руки. Ноги его были согнуты в коленях, словно он пытался встать.

Лица у солдат были перекошенные — не от ненависти, а скорей от страха. Магазины кончались, они судорожно перезаряжали винтовки и карабины, роняли патроны на пол, матерились; руки у них дрожали.

В дверь, распихав солдат, вломился Зайченко. Он приволок «кедрач» и, держа пулемет за сошки, длинной очередью вычертил на груди вервольфа странный каббалистический знак. Пули входили в плоть оборотня, не выбивая ни капли крови, будто рождественского кабана шпиговали лесными орехами.

И все это время — несмотря на адскую боль и страшные удары, сотрясавшие его тело, — вервольф неотрывно смотрел на меня. Он выискивал взглядом мои глаза, что-то хотел передать мне напоследок — говорить уже не мог. А потом вдруг потерял меня из виду, глаза его забегали, выискивая утраченную цель, стали закатываться, открывая увитые багровой паутиной белки.

Я смог расшифровать его послание, лишь когда все было кончено и солдаты крючьями выволокли труп из дома. В голове у меня возникли огненные строки: «Ты будешь жить долго. Дольше всех. И ты позавидуешь мертвым. Ты будешь молить о смерти и не получишь ее». Где-то я слышал все эти страсти, вернее, читал. Затем я обнаружил еще три фразы: «Я буду приходить к тебе, напоминать. Память слаба. Останутся метки на стекле». На этом все.

Тогда я не стал принимать слова вервольфа всерьез — и без того было тошно. Убедил себя, что нагадить он хотел перед смертью, укусить побольней напоследок — разве не ясно?

Глава восьмая

Родные стены

Спустя неделю после смерти оборотня остатки отряда подходили к Кедрину. Штабс-капитан Перышкин на своей Звездочке ехал впереди, за ним следовал Зайченко с импровизированным штандартом — прикрепленной к древку деревянной рамой. Она была обтянута кожей вервольфа, которая из-за множества пулевых отверстий походила на решето.

Фельдфебель сам содрал с оборотня шкуру. Я был против глумления над трупом, но на сей раз к моему мнению не прислушались: уж больно перетрусили за время похода и воякам надо было избавиться от своего страха.

Мы с инспектором замыкали колонну. Господин Бобров приободрился и временами даже что-то насвистывал. На меня он отчего-то старался не смотреть, избегал разговоров, и в конце концов я потерял терпение. Необходимо было выяснить, в чем дело.

Решившись, я чуть пришпорил лошадь. Я сроднился с Пчелкой за эти долгие недели и даже перестал замечать едкий запах конского пота, который уже давным-давно насквозь пропитал и меня самого.

Преодолев разделяющие нас три метра, я коснулся инспекторского плеча. Он вздрогнул, повернул голову, молча вопрошая: что случилось?

— Поговорить надо, Сергей Михайлович.

— Валяй! — в несвойственной ему манере ответил Бобров.

— Что вы бегаете от меня как от чумы? Или на меня противно смотреть?

— Резонный вопрос, — помолчав, ответил инспектор. — Нет, ты тут ни при чем. Это я сам себе противен. Такие дела, голубчик…

— В чем же вы замарались?

— Хм. Хр. — Бобров как-то весь перекосился, а потом вздохнул глубоко, вобрал в себя побольше воздуха и заговорил тихо и тускло: — Использовал я тебя. И подставить должен непременно. Имею такой приказ. Сначала ты убьешь оборотня — желательно не сразу, чтоб помытарить отряд и потерять побольше людей. А затем я обвиню тебя в их гибели. Да и гробить специально никого не пришлось — все само собою вышло…

Я не пришел в бешенство и даже не разозлился, потому что сил не осталось. Противно мне стало — только и всего.

— Так что же вам мешает довести дело до конца?

Он молчал, все ниже клонясь головой к холке коня. «Уж не помер ли часом?» — испугался я и закричал:

— Сергей Михайлович! Вы меня слышите?!

— Не кричи, не глухой, — раздался его спокойный голос. — Думать мешаешь над ответом. Совесть вроде давно отмерла. Чести откуда взяться — не дворянского ведь сословия. Привязался к тебе, наверное…

— И что теперь с вами будет?

— Ушлют куда-нибудь в Шишковец, а может, наоборот, наградят и — с повышением — задвинут в Каменск. Кто ж их разберет?

Пустые дачи с заколоченными или распахнутыми настежь дверями; оставленные на полях подгнившие кочаны капусты; компостные кучи. Голые кривые стволы яблонь, переплетенные прутья малинника. Эта печальная картина нас не пугала. На дальних подступах к Кедрину мы столкнулись с конным патрулем и уже знали, что город не вымер.

Кедрин был словно в осаде, но жители его никуда не делись, все были там, в пределах городской черты. Туда же вывезли и селян из трех ближайших волостей, набив в заводские бараки как сельдей в бочки; многих подселили к горожанам в дома и квартиры. Возможностей организовать лагеря беженцев в городе не было — ни свободного места, ни палаток. Да и холод по ночам собачий.

В Кедрин согнали и домашнюю скотину. Она непременно сдохла бы с голоду, и «отцы города» приняли мудрое решение — резать. Убили тем самый двух зайцев: и горожан с беженцами будет чем кормить первое время (продовольствие ведь доставляют только аэропланами), и добро не пропадет. А потом крестьянам обязательно заплатят. Бумажными, само собой, — не золотом же… И чем выше будет в стране инфляция, тем городу лучше.

Наше возвращение в Кедрин вряд ли можно было назвать триумфальным. На санитарном кордоне отряд встретили автоматчики, одетые в оранжевые костюмы химзащиты. Действовали они столь решительно, что мне даже показалось: вот-вот пустят нас в расход, чтоб не возиться с такой заразой. На самом деле за время осадного положения карантинщики насмотрелись всякого, а человечьим сердцам свойственно быстро ожесточаться. Но убивать нас они вовсе не собирались.

Из-за карантина по черной сибирке нас продержали в «отстойнике» тридцать один день. Эта гнусная болезнь, которая трижды за столетие вылезает из солончаковых пустынь Северной Парфии и лишь по недоразумению получила название нашей страны, в былые времена выкашивала каждого третьего. От нее распухают в поросячьи рыла и чернеют лица, а потом сгнившие куски плоти начинают отваливаться, обнажая кость. Но человек до самого конца чувствует лишь слабое недомогание и со слезами восторга вдыхает удивительный, сладостный аромат собственного тления.

В «отстойнике» нас переодели в дурацкие белые балахоны — дань старинному обычаю, расселили в два барака (офицеры и унтеры отдельно, рядовые отдельно), так что нас оказалось четверо, включая Зайченко. Штандарт у него, понятное дело, отобрали и вместе с нашим обмундированием, амуницией и оружием сожгли в огромном костре.

Хорошо хоть родным сообщили, что мы живы и здоровы. Потом раз в неделю нам приносили письма из дому. От нас же записки не брали. По идее могли бы установить в бараке телефон, да вот не стали — не уважили. Знать, не достойны.

Кормили нас скудно, но, судя по всему, теми же продуктами, что ели сами. Каша, пустые щи, морковный чай, снова каша. Делать было совершенно нечего, и, если бы охрана не смилостивилась и не выдала нам колоду карт, мы, наверное, чокнулись бы от тоски и печали.

Играли в основном в преферанс и бридж. Зайченко пришлось на ходу осваивать правила, но голова у него варила отлично, насобачился — еще как. Играли на грядущие премии за уничтожение вервольфа. Обещано городским головой было ни много ни мало по тысяче червонцев офицерам и по пятьсот — рядовым.

Компания картежников подобралась славная: штабс-капитан оказался матерым окопным — вернее, блиндажным — игроком; инспектор, как выяснилось, в течение двадцати лет один вечер в неделю обязательно проводил за ломберным столом; у меня была профессиональная память, логический ум и инстинкт охотника; ну а фельдфебель все схватывал на лету — таких на фук не возьмешь. Так что рубка шла славная, и никому никого раздеть не удалось.

Наконец двери «отстойника» открылись.

— Живой, сынок… — были первые слова отца, ожидавшего меня у дверей префектуры.

Мне он неожиданно показался обессиленным, постаревшим. Вроде бы и седины на висках прибавилось, и волосы на макушке поредели.

— Вот ты и стал взрослым, сынок, — прижав меня к груди, пробормотал отец. — С боевым крещением тебя.

На миг я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которого несет на руках любимый папа, — беспомощным и абсолютно счастливым.

— Что у вас случилось? — без долгих церемоний спросил я, когда он выпустил меня из объятий.

Отец пристально посмотрел на меня, спросил глазами: а нужна ли тебе еще и эта ноша, сынок? Потом его усталое лицо разом переменилось — в глазах зажглись привычные огоньки. Вот тут я понял, чего мне в нем не хватало.

— Ничего срочного. Долговременные пакости. После поговорим. Неспеша. А пока — домой. Мама наша тебя ждет не дождется.

Но прежде чем попасть домой, мы побывали в Городской Думе. Парадные мероприятия пройдут там завтра. А сегодня инспектор, штабс-капитан и я приехали туда не за наградами. Мы дружно навалились на городское начальство, заставили вызвать всех до единого радистов и допросили их с дристрастием. Те в один голос клялись, что двадцать восьмого сентября наш отряд на связь не выходил.

Городской радист отстучал нам тогда всего четыре фразы:

— И мор, и глад — все божья благодать. С кровью в мир вошли — с кровью и уйдем. Когда мертвецы переговариваются, земля хохочет. Твой же денщик тебе кишки намотает.

Последняя была адресована сидевшему на ключе поручику Белобородову, который вскоре погиб — действительно от руки собственного денщика. Получается, с нами говорил или Оракул, или сам вервольф, у которого рации не было.

— Не там ищете, господа, — заметил отец, наблюдавший за допросом.

И все же я особенным образом проверил двоих связистов, дежуривших в день последнего нашего радиосеанса. У и-чу имеется верный способ выяснить, говорят ли тебе правду. И ведь на самом деле не врали парни. Чудеса, да и только…

— Пора, — начиная терять терпение, произнес отец.

Мы попрощались с Бобровым и Перышкиным и рванули на моторе домой. Прокатились с ветерком, да так, что на одном из поворотов едва не опрокинулись. Вот было бы обидно! И вся история страны пошла бы тогда со-овсем по-другому…

Я, грешным делом, думал, что дома меня встретят как героя, но я просто был в долгой отлучке по делам, меня очень ждали и вот наконец дождались. Были и смех, и слезы, были объятия и даже борьба на ковре. Младшенького Андрюху хлебом не корми, дай покувыркаться — интересно, в кого это и кем он станет, когда вырастет?

Я принял горячую ванну (бог ты мой!), оделся во все чистое. Оказывается, добротная, тщательно выстиранная и любовно выглаженная одежда способна привести в восторг почище золотой чемпионской медали. А потом я плюхнулся на застеленную постель. Перина как пух. Раскинул руки, покачался на упругих пружинах. Блаженство. Тридцать три раза блаженство!

Теперь у меня была своя комната! Раньше я жил вместе с близнецами, а здесь обитали мои двоюродные братья. Сейчас они отправлены по обмену учиться в интернат и-чу в Бангалоре.

В дверь постучали, но заглядывать в комнату не стали. Пора. Я вскочил на ноги, причесал влажные волосы и шагнул в коридор. Самые приятные минуты в жизни — предощущение счастья: на пороге, за один шаг, за один взмах руки, за один вздох до…

Вокруг праздничного стола собрались все Пришвины. В последние годы такое случалось не часто. Давненько я… Уж и сам порой не верил, что вернусь сюда, в эту суету и уют. Лишь сидя в окружении родных, поднимая рюмку можжевеловки (впервые на правах взрослого вместе с родителями), я почувствовал, до чего же я по ним по всем соскучился. И не расплакался я только потому, что все свои силы, волю свою, тренируемую который год, бросил сейчас в бой. Слишком стыдно. Я ведь теперь категорически взрослый. Больше нельзя пускать слезу. Ни-ког-да.

Тостов было много, я вскоре опьянел и перестал пить. Негоже терять контроль над своим телом, еще в походе я решил: никто не увидит меня дурным и слабым. Отец внимательно следил за мной весь вечер и явно был доволен старшим сыном.

Позже, когда торжественный обед был закончен, а время пить чай еще не пришло, народ разбрелся по дому и саду. Мать взяла меня за локоть и отвела в оранжерею. Меня окатило вечерней прохладой облетевшего сада, потом я окунулся в парной воздух оранжереи, будто войдя в деревенскую баню. Вскоре попривык, и он уже не казался мне столь влажным и горячим.

Глаза матери были грустные, всезнающие, но ведь даже Великие Логики не в силах заглянуть в будущее сквозь туман неопределенности. Она не сразу решилась заговорить, а потом сказала, что успела меня похоронить и даже поставила в церкви свечку за помин моей души.

Я удивился: куда это вдруг подевалась ее поразительная вера в то, что все будет хорошо? Оказывается, у нее и у отца было одно и то же видение: горкой наваленные тела мертвых солдат в мокрых серых шинельках и поверх всех лежу я — на спине, раскинув руки. В белой рубахе, почему-то без штанов, с багровым шаром между ног.

Затем мы вернулись в дом. Дети снова были в гостиной, ожидая, когда вынесут наше коронное блюдо — торт «Кедровый» со взбитыми сливками, орехами и саксонским шоколадом, и не было для них сейчас ничего важнее. Они даже перестали ссориться и драться, боясь, что кого-нибудь в наказание могут лишить долгожданного лакомства. Сидели за столом и вертели в руках десертные тарелки, звенели чайными ложками и серебряной лопаточкой для торта. А дед пригрелся в кресле-качалке у камина и задремал. Умиротворяющая картина. Я запомнил ее надолго. До сих пор помню во всех деталях, потому что все это было в последний раз — назавтра гостиной у нас не стало.

Ночью дом обстреляли из реактивного бомбомета. Два снаряда упали в саду, как будто стрелок поначалу нарочно мазал. Разворочена была одна из маминых розовых клумб, уже укутанная еловыми ветками и закрытая деревянным ящиком, разбиты стекла в оранжерее. От холода погибли лучшие цветы.

Третий снаряд угодил прямиком в гостиную, где, по счастью — в отсутствие гостей и подселенцев, которых власти боялись к нам посылать, — сегодня никто не спал. Взрывом разворотило тот самый старинный раздвижной обеденный стол, за которым только и могла разместиться вся семья целиком и где так удобно было раскладывать крупномасштабные карты. Было разбито огромное зеркало в оправе из драконьей кости — еще одна семейная реликвия, — и расколот бабушкин комод красного дерева. Из книжных шкафов вылетели узорные стекла. О порванной обивке диванов и разлетевшихся по гостиной опилках я уж не говорю.

Повскакав с постелей, мы с отцом, не сговариваясь, открыли стрельбу из окон. Дома ведь полно охотничьего оружия. И, как потом выразился квартальный надзиратель, злоумышленники пришли в испуг и спешно ретировались.

Чутье подсказывало нам, что враг уже далеко, опасность миновала, но мы выпускали в ночную черноту обойму за обоймой. Просто-напросто сдали нервы.

— Хватит!!! — не выдержав, закричала мать. — Еще больше детей напугали!

И мы прекратили. Пришвины собрались в холле второго этажа. Отец кутался в настоящий барский халат. Я успел натянуть тренировки. Мать была в ночной рубашке до полу, на плечах платок ангорской шерсти. Дед, утепленный клетчатым пледом, выглянул из дверей своей комнаты, которую он называл бункером.

— В кого палили, ребятки? — весело осведомился он.

— В наемников, — буркнул отец. — Трое их было. Уехали на моторе.

— Может, ты и номер его знаешь?

Отец покачал головой. Потом он долго спорил по телефону с Никодимом Ершовым: вызывать ему полицию или за расследование возьмется Гильдия. Спор был решен сам собою — в префектуру позвонили соседи.

Едва рассвело, на «пээре» в сопровождении двоих молодых детективов прикатил господин Бобров — бодрый, энергичный, ухоженный. Будто и не было нашего трехмесячного похода, проливных дождей с ледяным ветром, бессонных ночей, ложных тревог и всамделишных нападений, беспорядочной пальбы и снайперского отстрела верховых.

Будто не было и нашего странного разговора на подъезде к городу — о несостоявшейся подставе и грядущей опале.

— Доброе утро, господа. — Сегодня он был нарочито вежлив. — Как жаль, что ваше семейство продолжают преследовать неприятности. Что такое не везет и как с этим бороться…

— Нас, конечно, убивать не собирались, а только хотели припугнуть, — спокойно заговорил отец, впустив полицейских в дом. — Но я бы не стал называть хорошо спланированную и неплохо оплаченную акцию невезением.

— Все-то вы знаете… — недовольно пробурчал инспектор. — И зачем только нас с постелей поднимали?

— Фамилии хотелось бы узнать и адреса, — тем же ровным шлосом отвечал отец. — А уж дальше мы сами разберемся.

— Так дела не делаются, — показав глазами на детективов с лисьими лицами, отрезал Бобров. — Коли маховик закрутился, все будет строго по закону.

Отец не стал возражать. Он подмигнул мне, стоящему на лестнице, которая вела на второй этаж, и я подмигнул в ответ. Из огня да в полымя… Вернуться из затянувшейся, почти самоубийственной экспедиции, выдержать изнурительный карантин и, попав наконец домой, тут же нарваться на бомбометчиков. Разве мог я предполагать такое, подъезжая на рысях к Кедрину?

Разгромленная гостиная произвела на троицу впечатление. Проныр детективов Бобров послал осматривать дом и сад, а сам уселся на плетеный стул на веранде, запахнул расстегнутую было шинель и, когда мы с отцом сели поблизости, заговорил тихо, но с нажимом — словно упорно вбивал нам в головы свою негнущуюся правду:

— К моему великому сожалению… По возвращении я обнаружил, что позиции и-чу стали очень шаткими. И я настоятельно рекомендую не вступать в конфликт с властью в связи с этим нападением. Не устраивайте самостоятельных расследований. Тем более — самосуда. На сей раз я не смогу глядеть на ваши «проказы» сквозь пальцы. Я вынужден буду немедленно… — перевел дыхание, — арестовать вас и по завершении следствия передать органам правосудия, у которых на Гильдию испокон веку имеется огроменный зуб.

А сейчас — особо. Если найдется на кого свалить все кедринские беды, это сделают непременно и с большим шумом. Возможно, не обойдется и без губернских эмиссаров, мечтающих сделать карьеру, а значит, жаждущих крови. Города им не жаль — уедут, закончив командировку, и не вспомнят никогда. А тут потом хоть трава не расти… — Посмотрел на наши мрачные лица, и ему сразу стало легче. — Не играйте на руку мерзавцам. А я уж в свою очередь тоже постараюсь… — Инспектор не договорил.

— Мать честная! Это что такое?! — воскликнул детектив, осматривавший дом снаружи. — Идите сюда! Скорей!

Мы гурьбой вывалили из дверей и скатились по парадной лестнице. Долговязый «лис» махал нам рукой. На оконном стекле кухни обнаружились борозды — словно кто-то алмазными резцами цапанул. У меня ледяной клешней перехватило горло, так что минуту было не вздохнуть. Отец, прищурившись зачем-то, разглядывал оставленный ночным гостем след.

— Что скажете, мастер? — с любопытством в голосе осведомился господин Бобров.

— Если бы я не знал, что активный вервольф мертв, я бы решил… — Отец не договорил, с тревогой глядя на меня.

— Неужто еще один?.. — только и смог выдавить я из себя.

Глава девятая

Поцелуй Милены

Ночью я долго не мог заснуть — ворочался с боку на бок, мял подушку так и этак, все равно голову было не примостить. Впору выпить сонного настоя или читать самозаговор, пока не отключусь. Да вот тошно мне вдруг стало от этих наших штучек. Хотелось быть как все нормальные люди. Самому управлять своим организмом, не превращая его в оружие, которое, с одной стороны, может пулять аж на десять верст, а с другой — без смазки и порохового заряда чихнуть не способно.

Прошедший день был просто безумным — но не потому, что в доме копошились чужие люди, а телефон беспрерывно звонил. Главное — наша привычная, устоявшаяся жизнь полетела ко всем чертям. И пока семья не поняла, не прочувствовала, какова будет ее новая жизнь, не приспособилась к ней, у всех Пришвиных от мала до велика земля уходила из-под ног, небо стало с овчинку и даже голоса как будто скрежетали напильником по жести.

Родовое гнездо Пришвиных было испоганено, и меня обуревало одно желание — отомстить, что бы там ни говорил наш доброхот Бобров. Убил бы, убил своими руками! Только бы дотянуться!..

Я ходил по дому мрачный, отец — с отрешенным лицом, мать — с озабоченным. Ей пришлось успокаивать всех по очереди — от захандрившего деда до хнычущего шестилетнего Андрюши, который не хуже взрослых ощущал воцарившийся в доме бедлам. И надо было вести хозяйство, как будто ничего не случилось, — жизнь продолжается, все хотят пить-есть, жить в чистоте и порядке.

…Душно мне было сейчас в четырех стенах, больно. Порушенный, поруганный мой дом напоминал о ненадежности, шаткости, хрупкости всего того, что целых семнадцать лет мне представлялось незыблемым, вековечным.

Ноябрьская ночь была длинной, и порой начинало казаться, что не будет ей конца: холодное солнце примерзло к ледникам Западного Саяна и больше не вылезет из-за верхушек реликтовых елей Заречья. Спасительное забытье пришло только под утро. Поглотило меня, опуская на усыпанное ракушками и поросшее гирляндами водорослей морское дно, где мертвы звуки и вечен покой, и тут же приснился странный сон.

Меня обнимала покойница. Она была белее первого снега и горела Снегиревым румянцем. Она была холодна, как костенеющий подо льдом родник, и жарка, точно раскаленная печка. Каждый миг она была другая. Я понимал, что это неправильно. Так не бывает с мертвыми. Они обязаны быть бестелесными, почти прозрачными, если уж умудряются просочиться в наш мир. Недаром же их мир тонок. И все же она была живее меня, живее всех в этом доме. Она не высасывала по-вампирьи жизненные соки, а вливала их в меня, и сила моя крепла. Я по-прежнему был неподвижен, но я чувствовал, я думал, я дышал.

Это была Милена. Кто же еще? Ее дух витал в моей комнате, он держал меня в объятиях, не отпуская ни на миг. И еще… Кажется, она что-то шептала. Как ни напрягал слух, я не слышал Милену, ведь по-прежнему был под водой. Губы ее шевелились беззвучно.

Уже утром, за завтраком, я вспомнил несколько ее фраз: «Любимый, оставь дома железо, возьми с собой дерево…»; «Любимый, не поднимай глаз, иди на ощупь…»; «Не бей его, не толкай и только говори, говори…».

В полдень отцу позвонили, и он, помрачнев больше прежнего, собрал взрослых в покореженной, но уже очищенной от обломков и тщательно выметенной гостиной, а потом объявил:

— Наши следопыты только что обнаружили штаб-квартиру тайной организации «Дети вервольфа». Обстрел — их рук дело. Наш человек в префектуре сообщил, что из губернского управления пришло секретное распоряжение арестовать «детишек» и немедленно — под усиленной охраной — отправить в Каменск. Ни при каких обстоятельствах арестованные не должны попасть в руки Гильдии. Значит, нам нужно опередить сыскарей и… — отец задержал воздух в груди, оглядел нас и закончил фразу: — взять хоть кого-нибудь живым.

— А если полиция попробует отбить у нас пленного? — спросил я, и самому стало не по себе.

— Стрелять в полицейских мы не будем. Пусть убивают нас, если рука поднимется. Но пленный должен быть вывезен. — И без перехода: — Иду я, дед, Игорь, Коля, Ваня и Сельма.

Значит, дома оставались только самые младшие: Андрейка и Вера. У матери глаза полезли на лоб.

— Детишек-то зачем?

— Если мы сейчас проиграем… — Отец не договорил. На его лице мать смогла прочитать то, что не сумел бы понять никто другой, что было адресовано ей одной. — Победит либо семья целиком, либо… — опять умолк на полуслове.

Все вроде бы нам объяснил, однако на душе у меня осталась смутная тревога. Что-то тут не так.

— Обещайте слушаться отца от и до, — ломким и хриплым голосом произнесла мама, и стало ясно, что дела семьи хуже некуда. — Иначе никуда не пущу.

И всем нам, включая деда (о-го-го!), пришлось торжественно поклясться на священных мощах Первопредка, которые хранятся в каждом доме и-чу, что будем безоговорочно, с первой и до последней минуты… Деда тоже как бы записали в малые дети, а потому он кряхтел обиженно, но клялся — слишком хотелось помочь семье, тряхнуть стариной, показав этим молокососам, что такое настоящий охотник старой закваски!

Всего нас было двадцать пять человек. Кроме отца, ни одного старшего чина — молодняк с командирских курсов и-чу да мы, свои, родные. «Боишься утечки?» — вертелось у меня на языке, однако спросить не решился. «Думаешь, свои же и подстроили?» Этот вопрос был еще запретнее. «Если уцепишься за кончик веревочки, потянешь, потом и сам будешь не рад?» Такими вопросами только себя самого изводить, душу мотать. Зато о бое предстоящем не думаешь и страха — шиш.

Я наотрез отказался взять с собой меч и огнестрельное оружие, хотя это было вопиющим нарушением только что данной клятвы. Однако, услышав мой рассказ о видении, отец согласился: пусть один из всех будет экипирован иначе — неизвестно, как повернется дело. Да и безоружным меня назвать было трудно: обоюдоострый охотничий кинжал, сделанный из учебного деревянного меча, десяток дротиков и духовое ружье с отравленными шипами верблюжьей колючки.

Младшим в нашем отряде было по четырнадцать. Коля и Ваня — двойняшки, но трудно найти менее похожих братьев. Соломенный блондин, высокий (меня почти догнал) и стройный, с шелковистой кожей цвета спелого белого налива, с нежным девичьим румянцем на щеках — и воронова крыла брюнет, коренастый, мускулистый крепыш, с темной кожей, словно бы покрытой вечным тюркским загаром.

У Коли глаза ослепительной голубизны, незамутненно чистые и кажущиеся слабому полу завлекательно томными. А потому они уже сводят с ума девчонок нашего квартала, хотя в глубине их таится хладное нордическое равнодушие. У Вани же глаза темно-карие, в них навек поселились веселые бесенята с жаркого юга. И стоит бесенятам вырваться наружу, берегись: такое может братец учудить за пять минут — потом за неделю не расхлебаешь. Ваня… Меньше всего подходило это имя к его восточной внешности.

А главное — характеры. Это как лед и пламень… Коля с пеленок поразительно спокоен — в кого только уродился? Что бы ни происходило вокруг, его не выведешь из себя. Если упрется, ничем с места не сдвинешь, ровно скалу. Глубоко презирает всяческую суету, да и вообще спешку. Продумает свои действия заранее, спланирует каждую детальку, а затем бросается в драку — не остановишь… Юмор Коля вовсе не понимает, вернее, у него есть свой — одному ему понятный. Слов произносит немного, говорит веско; мало у кого возникает желание с ним спорить. Такому прямая дорога в Пальмиру — в Верховный Трибунал и-чу.

Ваня, напротив, беспечен, порой отчаянно беспечен, способен рассориться вдрызг, даже стукнуть в запале, но при этом отходчив, а значит, тут же побежит извиняться, вымаливать прощение — и снова дружба навек. Он — великий проказник и выдумщик, душа компании. Но стоит Ване встретить достойного соперника, как он умолкает, уходит в тень, без боя уступая сцену другому. Многие девчонки считают его своим приятелем, но не воспринимают всерьез.

Ваня наш сломя голову мог броситься в рискованную авантюру, вроде похода в Гавриловские пещеры, потом сгу-зать, в панике удрать, бросив всех, тотчас устыдиться и снова ринуться вперед. Словом, отчаянная храбрость соседствовала в нем с явной трусостью. Это человек настроения, и нипочем не узнаешь, какой кульбит выкинет на сей раз. Ненадежен — вот вердикт совета учителей. Немногие бы решились пойти с ним в разведку. Пока. Возможно, время его излечит.

Шли близнецы в середине строя, загороженные от всех напастей плечами и спинами опытных бойцов. Шли молча, хотя Ваньке страсть как хотелось с кем-нибудь поговорить, — его распирали эмоции. Сестре Сельме велено было приглядывать за ними, что она и делала со всем тщанием, — надежней, добросовестней и ласковей ее среди младшего поколения Пришвиных не было. «Она у нас — чистое золото», — говорила мать.

Дед замыкал шествие. Он шел, расправив плечи, не кряхтел и не шаркал подошвами. Сегодня он чувствовал себя помолодевшим лет на десять, правда, перед выходом из дому ему пришлось выпить специальный настой для стариков и-чу. Сначала настой вселяет силу и бодрость, но через сутки начинается отходняк, чреватый сердечными приступами и спазмами сосудов. Но иначе деду здесь нечего было делать.

Штаб-квартира «Детей вервольфа» располагалась в заброшенном трехэтажном особняке атамана Булатовича, что нависает над рекой на скальном выступе берега. Как они проникли туда, не взломав запоров и не разбив ни единого стекла, и почему полиция игнорировала сигналы соседей, встревоженных появлением чужаков, — отдельный разговор.

В саду, окружавшем особняк, хорошо было играть в сыщиков-разбойников. Заросли бузины сливались с зарослями сирени и декоративных кустарников. В чащобе ветки опутывал хищный вьюн, а мало-мальски открытые места захватила двухметровой высоты крапива. Получилось что-то вроде заграждений из колючей проволоки. Соседские мальчишки устроили здесь десяток потайных «лежбищ», где готовились к набегам за чужой антоновкой и белым наливом и зализывали раны после очередной вылазки.

Старый пруд превратился в зловонную яму, полную сине-зеленых водорослей. Гнусный запах исчезал, лишь когда жижу сковывал лед. Беседки рухнули, их обломки, равно как и сломанные скамейки, еще несколько лет назад сожгли для сугрева ночевавшие здесь бродяги.

Прочесывать сад отец приказал пятерым молодым и-чу. Остальные редкой цепью окружили дом. Отец поднялся по ступеням парадной лестницы. Подошел к массивной дубовой двери трехметровой высоты и, быстро пробормотав какое-то заклинание, несколько раз стукнул позелене-лым медным кольцом. В ответ из дома раздался скрипучий голос, мало похожий на человеческий, — так говорить могла несмазанная дверная петля, если бы умела:

— Уходите, откуда пришли. Здесь вам делать нечего.

— Мы пришли взять свое! — грозно пророкотал отец.

— Здесь нет ничего вашего. Что вы хотите забрать? — поинтересовался Скрипучий Голос.

— Ваши души, — негромко и без пафоса ответил отец и отступил на шаг, доставая из ножен свой легендарный меч Орлевик. С этим мечом мои предки сражались и победили в битве на реке Белой и при штурме Нового Итиля.

— Так возьмите их, — равнодушно произнес Скрипучий Голос. За этим равнодушием прятались, удивительным образом сосуществуя, вечная усталость и ядовитая издевка. Дверь сама собой распахнулась.

Разговор закончился. Началась работа. Отряд ворвался в особняк. Распахнутая дверь на мгновение показалась мне разинутой пастью чудовища, в которую мы лезем по собственной воле.

Не успели мы пробежать по темному замусоренному коридору и десяти метров, как враг нанес первый удар. Оружие вдруг мгновенно раскалилось в руках, и даже самые стойкие и-чу побросали его наземь. Когда сталь начинает светиться красным, расплавленная кожа стекает с кистей рук. Только я обошелся малой кровью — чуток обжегся, расстегивая и срывая с себя ремень с латунной пряжкой.

Нет, здесь была не жалкая шайка разбойников, прикрывавшихся именем мертвого вервольфа и способных лишь убивать и грабить. В этом логовище засели люди или нелюди, на расстоянии управляющие мертвой материей. И кто знает, какими еще секретами они владеют?

Отец сильно пострадал, однако надежный самозаговор защитил его от невыносимой боли. От обожженных и лишившихся оружия бойцов теперь было мало толку, и все-таки отряд шел вперед. Мы не имели права проиграть.

Впереди замельтешили серые фигурки. Они вынесли в коридор треножник, на котором размещалось нечто, укрытое расписным покрывалом. Мы только прибавили шагу — будь что будет. Шли по-прежнему в полный рост, не пригибаясь, не вжимаясь в стены, веря своей интуиции, говорившей, что стрелять в нас не станут. Ведь одной пулеметной очереди хватило бы, чтобы добрую половину срезать в поясе. Верта-нуть дугой: та-да-да-да-да — и как мишени в тире-Серые разбежались, остался один. Воздел руки, словно молился, потом легким движением, будто невесомое, сорвал покрывало и бросился на пол. Хоть я и не следовал еще одному совету Милены — не смотрел в пол, но был настороже и успел зажмуриться.

— Земляная медуза! — крикнул запоздало.

Научное название земляной медузы — горгоноид малый, северный подвид. По сравнению с южным он слабоват, но может ослепить человека, будь тот хоть сто раз и-чу. Горгоноиды — один из многих видов химер, расплодившихся в солончаковых болотах Центральной Азии. Не самый страшный, не самый многочисленный. Единственный вопрос: каким образом он сюда попал?

Первый ряд бойцов, поглядевших на сияющий лик медузы, упал как подкошенный. Болевой шок и мгновенная потеря сознания. Почище «кедрача» будет… Пришвины шли в середине отряда и потому уцелели. Это было единственное, но безоговорочное условие матери — отцу вместе со стариком и детьми первым в полымя не соваться. Пришлось Федору Ивановичу дать клятвенное обещание, а обещания свои батя никогда не нарушал.

Ни один из бойцов больше не смотрел вперед — только в пол, но никто и не двигался с места. Каменные плиты вдруг болотно заколыхались под ногами. Отныне это была топь, а не твердь. И-чу вжимались в стены, пытались нащупать трещины в штукатурке и даже хватались друг за друга.

— Это морок, — спокойно произнес отец. — Под нами — по-прежнему твердый пол.

Без толку. Бойцам было жутко, они не решались ступить в каменную трясину.

— Трусы! Тошно на вас смотреть! — Звучавшее в его голосе презрение могло испепелить заживо. — Неужто самозаговор позабыли?

Наконец бойцы справились с этим немыслимым для и-чу страхом. Надо было идти дальше.

Отец решил показать личный пример. Но как же данное матери слово?.. Он посмотрел на нас, кровных своих, молча спрашивая нашего разрешения. Заглянул в глаза каждому, и каждый взятый на дело Пришвин молча ответил ему: «Разреши пойти мне!»

— Поклянитесь матерью, что ничего ей не скажете, — наконец вслух произнес отец.

— Клянусь, — первым буркнул я.

Следом за мной остальные Пришвины выдавили из себя это слово, силком заставляя подчиниться сжатые губы. И тогда отец шагнул вперед. Покачнулся, едва не потеряв равновесие, поднял ногу для второго шага, и тут невидимая глазу трещина в полу раскрылась, оглушительно хлопнув и выплюнув облако зеленоватого едкого пара. На протяжении десяти саженей неведомая сила разломила и вздыбила плиты, разбросала к стенам коридора, словно куски картона.

Отец успел отшатнуться, и раскаленный пар его не задел. Путь в недра особняка Булатовича был перекрыт. Отряду пришлось отступить, унося ослепленных бойцов. Нужна переправа.

Я один замешкался, с помощью зеркального полушария следя за непонятной суетой серых фигурок в глубине коридора. А когда собрался уходить, уцелевший позади пол с грохотом начал дробиться. Страха я тогда не испытывал — только странное чувство нереальности происходящего. Ощущение было: если уж совсем прижмет, ущипну себя за бок посильней — и проснусь.

Падать в образовавшуюся дымную дыру, полную мерцающих зеленых огней, не хотелось. Я цеплялся за стену, пытаясь удержаться на карнизе, который становился все тоньше. Кусок пола откалывался кусок за куском и, кувыркаясь, рушился в дымно-зеленую бездну. Я вжимался в камень, словно надеясь с ним срастись.

— Потолок! — крикнул мне отец. И-чу отходили — взбесившийся пол гнал их все дальше. — Лезь наверх!

Потолок… Я же не человек-муха. Вытянув руки, я ухватился за едва заметный карниз, идущий по стене на высоте сажени. Здорово! Если под ногами останется хотя бы узенький уступчик, можно дождаться помощи. По стене заструились тоненькие трещины, под ногами крошилась известка, ссыпаясь вниз. Не слишком быстро — так, чтобы я успел испытать смертельный ужас. Сколько времени в моем распоряжении? Минута? Две?

Я с надеждой глянул на потолок. Можно ли взобраться? Чего там только не было: люстры с разбитыми плафонами, крюки и цепи, свисающие жгуты проводов, какие-то веревки и канаты, вековая паутина. Все это было покрыто толстым слоем пыли.

Выбора нет. Я измерил глазами каждый вершок траектории моего предстоящего забега-запрыга, тщательно укладывая в памяти каждый изгиб стены, выступ и впадинку, каждый крюк потолка, хотя в любое мгновение я мог полететь в бездну.

Пора! Держась за верхний карнизик, я оттолкнулся что есть сил от уступчика и побежал по стене, быстро-быстро перебирая руками и ногами. Подо мной оторвался кусок штукатурки и ухнул к разгорающимся зеленым огням. Я бежал вверх по стене, а закон всемирного тяготения равнодушно взирал на мою акробатику. Скорость моя была достаточно велика, и, падая вниз под действием силы тяжести на локоть, я успевал за это время пробежать два, выиграв очередной отрезок стены.

Остановился я, ощутив, что обеими руками прочно за что-то держусь. Это были пыльные крепления бронзовой люстры с побитыми плафонами. Сердце мое стучало, как отбойный молоток, и, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Почему я тогда двинулся вперед — на верную смерть, а не назад — к своим? До сих пор не пойму. Идиотская гордость, желание отличиться, бешеная жажда мести? Все это вроде бы не про меня. Я не выбирал направление, оно определилось как бы само собой. Меня вела моя планида.

Двигаться по потолку, цепляясь за его многочисленные висюльки, было делом техники — акробатика входит в обязательные дисциплины и начальной, и средней школы и-чу. К тому же я имел первый разряд по скалолазанию и моток альпинистского троса в кармане.

Продвигаясь вперед над огнедышащим провалом пола, я не смотрел вниз, и мне не было страшно. Я знал, что не сорвусь, если только меня не попытаются сбросить. Я уже преодолел полсотни саженей — особняк как будто разрастался, люстр, крюков и цепей становилось все больше. Однако я двигался быстрее, чем удлинялся коридор, и скоро, очень скоро опять смогу почувствовать под ногами твердую почву. Правда, там горгоноид — но что мне мешает проскочить дальше? Внезапно я услышал: кто-то движется мне навстречу. Проклятие!..

Я оседлал мощную бронзовую люстру, на всякий случай привязался к ее крюку и стал ждать. Этот кто-то пыхтел паровозом, стонал, создавая впечатление полной беспомощности, но я был уверен, что все — игра, попытка задурить мне мозги. На самом деле он был опасен. Смертельно опасен.

Тщетно напрягал я зрение, пытаясь углядеть в сумраке, среди густых черных теней и зеленых отсветов огня, приближающуюся фигуру, хотя звуки становились все громче. Сопит, пыхтит, стонет. И вдруг утих. Мой противник остановился неподалеку, однако я его по-прежнему не видел. Вот так так… В чем дело? Морок застит глаза? Или на самом деле передо мною никого нет? Меня пытаются испугать и остановить в десяти шагах от цели?

Неизвестный снова двинулся вперед, и через мгновение я получил ощутимый толчок в лоб, так что пребольно стукнулся темечком о здоровенный крюк, на котором висела люстра. Ничего себе фикция!.. Враг оказался невидимкой — вот и попробуй с ним сразиться. Сразиться и победить.

Любое серьезное ранение будет смертельным: сорвешься вниз — сгоришь заживо. Огонь, рвущийся из подвалов особняка, хоть и не душил дымом, не поджигал здание, мог в один миг спалить не то что сопленосого и-чу, а целую роту Истребителей Чудовищ.

Крепче уцепившись за цепь, я наугад махнул кулаком. Попал! Невидимка охнул, фыркнул разбитым носом — и чем-то распорол мне ухо. Может, пикой, а может, кинжалом. Хотя какая разница?..

Я снова попытался его достать, но промахнулся. Кулак, вошедший мне в солнечное сплетение, остановил дыхание. Затем враг рубанул по цепи, звено из закаленной стали лопнуло, как стекляшка, люстра рухнула вниз, и я тоже полетел в пылающее чрево особняка. Ой!!! Страховочный трос удержал меня в метре от огня.

Я был жив! Только потерял духовое ружье. Болтался в воздухе, пятки начинало припекать. Ухватившись руками за трос, я стал раскачиваться, чтобы подлететь повыше и схватиться за что-нибудь торчащее из потолка. Лишь бы вражина не перерубил трос!

И тут я услышал скрип разрезаемого троса. Ч-черт!.. Я тотчас отвязал его от пояса и, оказавшись в крайней точке маятника, выпустил трос из рук. Я летел вперед и вверх. Обрезок троса за моей спиной падал в зеленый огонь. А я взлетал, не ведая, смогу ли ухватиться за что-нибудь или чуть позже последую за ним.

Время замедлилось. Наверное, раз в десять. Это значит, скорость реакции у меня выросла во столько же раз. Потом мышцы отыграются сполна: часами будут ныть и отказываться работать. Но это потом. Если уцелею…

Я летел над огненными волнами, и руки мои тянулись, они вытягивались, как телескопическая труба, пытаясь дотянуться до чего-нибудь материального впереди или над головой, но не доставали. Мимо, мимо, мимо! Поначалу взлетев вверх и едва не врезавшись в голый потолок, я начал снижаться. Языки пламени, переливающиеся всеми оттенками зеленого, казались страшней обычного огня.

— Шайтан! — прошипели сзади под потолком.

В то же мгновение я почуял: впереди что-то есть. Успел сгруппироваться и в неуклюжем подобии сальто схватился за конец свисающего с потолка стального каната. Пальцы резануло болью. Их словно рванули из кистей, одновременно сунув в огонь.

Едва удержался. Ладони располосовали острые как бритва заусеницы. Больно! Пальцы вот-вот разогнутся и отпустят канат. Но я научен справляться с болью! И в один миг я ее отключил.

Я подтянулся, а потом, уцепившись покрепче руками, перекувырнулся вниз головой, ногами обвил канат. Нужно опять раскачаться и подлететь к темнеющей в четырех саженях люстре с шестью бронзовыми чашечками цветов.

Враг вновь устремился ко мне. На сей раз он не притворялся рохлей, а легко и беззвучно перебирался с одной висящей под потолком штуковины на другую. Лишь изредка его пика звякала, коснувшись очередного препятствия. Я засек его по звуку и больше не выпускал «из виду».

Я раскачивался и напевал про себя: «Коси, коса, пока роса…» Привязалась строчка. И когда до невидимки оставалось сажени две, я разжал руки, удерживаясь намертво сплетенными ногами. Руки мои взметнулись, но не к бронзовой люстре, а навстречу готовому ударить меня врагу. И они не были пусты — мое деревянное оружие, надежно закрепленное на теле, уцелело во всех этих прыжках.

Учебный кинжал я нацелил на звук вражеского дыхания. И чуть не промахнулся. Острие пробороздило щеку невидимки. Он отшатнулся и выронил пику. Звякнув о стальной канат, пика ухнула в зеленое пламя. В следующую секунду я понял, что врага здесь уже нет. Он улепетывал по потолку, направляясь в глубь особняка — туда, откуда и появился.

Только с четвертой попытки я сумел ухватиться руками за люстру, перебросил на нее ноги, а дальше все было просто… Я догонял невидимку, делая два прыжка там, где он успевал лишь один. Еще пяток скачков — и я истреблю очередное чудовище, удлинив послужной список.

Позорно удирающий враг неожиданно развернулся и прыгнул навстречу, когда я меньше всего ожидал атаки. Окованный металлом носок сапога с размаху ударил мне в грудь. На конце его был длинный шип, и, кабы не защитивший амулет, лететь бы мне вверх тормашками, роняя красную пену из пробитого легкого.

Я сумел уцепиться за ржавый крюк и не упал. А когда враг хотел ударить во второй раз, я взмахнул рукой с деревянным кинжалом… Есть!!! Невидимка разжал руки и молча полетел вниз. Звякнув, грохнулся об пол и больше не издал ни звука. С моего противника стала «стекать» невидимость. Но мне некогда было ждать и смотреть. Плевать, какой он природы. Главное, что он — готов.

Я еще продвинулся на пять саженей и спрыгнул на пол. Ослепляющая людей земляная медуза осталась позади. И адский пламень тоже. Под ногами — наитвердейшая твердь, хладный камень, и радости моей не было предела. Радовался я ровно десять секунд, а затем меня атаковали.

Серые выскакивали из многочисленных дверей, полосуя воздух стальными когтями: у каждого была надета боевая перчатка.

Это были полулюди-полукрысы: ростом с полсажени, бесхвостые, с длинными лицами и полными острых зубов ртами. Скошенные лбы, бусины красных глаз, шерстистые уши… У них были сгорбленные фигуры. Они ходили и даже бегали как бы на полусогнутых.

Один за другим метал я свои дротики, и ни один не пролетел мимо цели. Я работал словно великолепно отлаженная машина, не сделал ни единого лишнего движения, сейчас я жил боем, и только им. Когда я истратил девять дротиков, я бросился на Серых, используя десятый как копье и дубинку.

Чтобы уберечься от их когтей, нельзя было подпускать Серых слишком близко. И я показал класс рукопашного боя: мой дротик и опрокидывал Серых на пол, ломая челюсти, руки, шеи. Крысолюди кидались на меня с нескольких сторон разом. Я крутился, нанося удары, отталкивался от стен, как мячик, и снова бил, никогда не добивая, — на это не было времени.

Поверженные тела Серых устилали мой путь в недра особняка Булатовича. К концу боя мои лодыжки и икры были испещрены порезами, а сапоги годились лишь на свалку. Если бы Серые предварительно смазали стальные когти ядом, я бы уже сдох или корчился в судорогах у крысиных ног.

Я обнаружил Центральную камеру — не могу назвать ее комнатой. Она представляла собой куб и была обшита толстыми листами метеоритного железа, расписанного непонятными знаками. Дверь в камеру была распахнута. На груде роскошных персидских ковров, заменявшей пьедестал, стоял трон. На сиденье помещалась золотая клетка с чудесными белоснежными мышами. Все они были мертвы. У подножия трона на коврах вповалку лежали несколько человек в черных сюртуках. Животы у них были распороты в самурайском ритуале харакири. Трупы еще не остыли. Делать мне здесь было нечего.

Когда я вышел в коридор, зеленый огонь успел потухнуть. Поредевший и потрепанный отцовский отряд дружно стучал найденными в особняке молотками, наводил переправу через зияющий в полу огромный провал. И-чу разобрали полы в нескольких комнатах и теперь сколачивали из досок что-то вроде штурмовых мостков.

По каменным плитам тянулся мокрый след, который вел к вентиляционному отверстию в стене. Пока мы дрались, горго-ноид ухитрился спуститься с треножника и уполз в безопасное место. Теперь наверняка забился в укромный уголок между перекрытиями и выжидает, когда из дому уберутся чужие.

— Сынок! Как ты там?! — закричал при виде меня отец. Видок у него был неважнецкий. Похоже, батя успел меня похоронить.

— Терпимо! — крикнул я в ответ. — Тут все мертвы. Но я ничего не понимаю…

— Одна голова — хорошо, а десять — лучше. Как-нибудь разберемся. — Отец приободрился и говорил почти весело. У меня отлегло от сердца.

Глава десятая

Шестиголов

Переправа удлинялась медленно. Но еще полчаса — и я смогу перепрыгнуть на тот «берег» и воссоединиться с отрядом. Снова скакать по потолку, хоть бы и навстречу своим, не осталось сил.

Все было хорошо. Мы победили. Малой кровью. Но я не испытывал радости — вместо нее росла тревога. Я был уверен: дело еще не кончено.

Стук молотков не смолкал, с каждой минутой родные лица становились чуть ближе. А тревога моя росла и росла. Спиной я почувствовал холод, исходящий из Центральной камеры. Возвращаться туда было страшно.

— Пойду погляжу, — пересилив себя, крикнул я нашим.

Еще в коридоре я понял: в камере, где оставались одни трупы, кто-то копошится. Но я, как и любой и-чу, отлично знал, что в мире нежити смерть далеко не всегда окончательна и необратима. Мертвые способны напасть, порой убивая гораздо лучше живых.

«Если дело швах, сразу рвану назад, поближе к своим», — решил я и заглянул в камеру. В золотой клетке плясали и бились белоснежные мыши-красавицы. Они снова были живей живых. И мертвецы в черных сюртуках больше не лежали у подножия трона. Пока я глазел на возведение спасительного моста, они успели сползтись в кучу. И теперь она ритмически содрогалась, словно всех этих людей одновременно охватила агония. Но я понимал: это была не смерть, а рождение. И кто должен появиться на свет?

Я всей кожей ощутил: надо немедля драпать, или будет поздно. Однако ноги приросли к полу. И тело сковано пятипудовым панцирем — ни рукой двинуть, ни спину разогнуть. Взгляд мой был словно пришпилен к пульсирующему переплетению мертвых рук и ног. Рождалось сверхсущество, и все живые существа низшего порядка, включая человека, попадали под его контроль.

— Ну что там?! — встревоженно закричал из коридора отец. — Чего застыл? — Он видел мою неподвижную фигуру в дверях Центральной камеры.

Я проглотил вставший в горле ком и севшим голосом заговорил — медленно, делая частые паузы. Приходилось копить силы, чтобы преодолеть оцепенение, которое сковало мое тело.

— Меня привязало… Не уйти… Здесь все переменилось… Скоро родится… — Начиная фразу, я еще не знал, что может получиться в результате этих жутких родов. Но тут в памяти всплыл рисунок из учебника «Некрозоологии», и я закончил: — шестиголов.

— Господи! — вырвалось у кого-то из бойцов.

— Цыц! — рявкнул отец. Потом крикнул мне: — Мы сейчас придем! По висячему мостику. Только не молчи — засосет. Я буду рассказывать, что мы делаем. А ты — что видишь… На потолке полно крюков. Кидаю кошку… Р-раз!!! — Звякнуло в коридоре. — Мимо! Подтягиваю трос… Два!!! Зацепил!.. Что там у тебя? Говори!

Трещала ткань лопающейся от напряжения одежды. Куча облепленных слизью тел превращалась в коллективное чудовище. Организмы срастались одновременно в десятках мест: колени — с лопатками, локти — с затылками, животы — с икрами.

Малый шестиголов образуется при слиянии шести мертвецов. Это сборное существо второго порядка. Накапливая черную ментальную энергию и выстреливая узко сфокусированным пучком, оно может выжечь мозги одному человеку, максимум — двум. Распыляя ее широким фронтом, чудовище способно подавить волю трех-четырех.

Большой шестиголов — существо третьего порядка — получается из 66 трупов. Он может победить целый отряд и-чу. Следующий шаг — великий шестиголов. Для его возникновения требуется уже 666 человек. Он принадлежит четвертому, и наивысшему, порядку. Считается, что после его рождения наступит Конец Света, ибо великий шестиголов — одно из воплощений Сатаны. Правда, до сих пор Гильдии всякий раз удавалось вовремя оборвать процесс родов, и потому никто доподлинно не знает, чем все может закончиться.

— Частота пульсации растет… Все перепуталось… Не разобрать… где ноги, где руки… — Я заставлял себя говорить. Открывать рот было все труднее. Хотелось лечь на пол, сжаться в комочек и молча глядеть на роды. Самые главные роды на Земле. — Вижу… Здоровенная волосатая голова… Глаз нет, носа тоже… Ни рта, ни ушей… Волосатый шар… размером с баул…

Отец долго не подавал голоса. Из коридора доносились чертыханье, топот, странный треск.

Убить малого шестиголова в принципе возможно — он вещественен и имеет сердце и мозг. Но хотя ни одну пулю из автоматной очереди ему не испепелить, он наверняка успеет поразить разум стрелка. В любом случае у нас не осталось ни одного орудия убийства, кроме собственных мускулов и мозгов.

Бороться с шестиголовом надо, используя его же собственное оружие, то бишь соединяя усилия максимального числа и-чу. Ведь сила этого чудовища не в числе голов (в конечном счете у него останется одна), а в количестве поглощенных им сознаний.

Для этого нужна хорошо сыгранная, слаженная команда единомышленников, имеющая за спиной годы специальных тренировок. Или — еще лучше, а главное, проще — собрать Истребителей Чудовищ, связанных кровным родством. Тогда контакт разумов возникнет сам собой.

В каждом семействе и-чу существует обязательная процедура объединения. Ежедневно перед обедом, сев за стол, по команде главы семьи все чада и домочадцы (за исключением младенцев и немощных стариков) закрывают глаза и молча сидят несколько минут. Странное зрелище для постороннего глаза. Миряне ошибочно полагают, что так и-чу молятся своему таинственному богу Логосу. А мы просто-напросто тренируемся, приводя к единому знаменателю «пульс» нашего мышления.

Новорожденный шестиголов желал расти дальше. Он приказал всем существам низшего порядка двигаться к нему. И мне тоже. Пол как будто начал крениться; и, чтобы не упасть, мне нужно было бежать под уклон — все быстрее и быстрее… Собрав последние силы, я удержался от первого шага к «трону».

— У нас сложности, — наконец заговорил отец. Голос его отчего-то стал тише. Я не сразу понял, что он отдалился. — Огонь опять вспыхнул, и мостки занялись. Так что мы отступили немного. Сейчас попробуем, как ты, — по потолку. Потерпи еще немного. Потерпишь?

«Да», — хотел я ответить, но не смог — из груди выдавился один лишь хрип. Мое погружение ускорилось. Срывая ногти, я цеплялся за косяки двери. Пытался удержаться на пороге, а шестиголов, не сходя с места, тянул и тянул меня к себе.

— Внучек! — услышал я слабый голос деда. — Пока молодые обезьянят, мы с тобой будем разговаривать. Ты только отвечай — не молчи.

Я был согласен и кивнул ему мысленно. Но разжать губы уже был не в силах.

— Ты слышишь меня?! — закричал он в испуге. Я слышал, однако за две минуты молчания разучился говорить.

— Иго-ре-ок!!! — вопил дед, надсаживаясь. — Отзовись!!!

Тут я вспомнил о существовании самозаговоров и прочитал один. Ощутил, как мир вокруг меня вместе с проклятым шестиголовом размывается, будто в дрожании раскаленного воздуха, и растворяется в ничто. Остается лишь моя собственная голова, гортань, голосовые связки, рот. Я напрягся так, что судорогой свело мышцы шеи, и заговорил. Заговорил, быстро нанизывая бусины слов на нитки предложений, — сперва едва слышно, затем громче и, наконец, в полный голос:

— …короткие, крепкие щупальца. — Голос мой пробился сквозь стену немоты, зазвучав с середины фразы. Значит, первые слова я проговаривал мысленно. — Вроде осьминога. Сбился со счета. Должно быть двадцать четыре конечности. Верно?

— Точно так, — отозвался дед с невероятным облегчением. — Когда шестиголов пойдет на второй виток, они начнут срастаться, пока не останется восемь штук.

«Впятером мы его не осилим, — вдруг сообразил я. Мысли мне в голову приходили по одной. — Бесполезно пытаться. Только зря дети погибнут». И я закричал во всю глотку:

— Не ходите сюда! Это смерть!

— Не волнуйся — наши скоро будут, — успокаивал меня дед.

— Мать не переживет, если мы все!.. Вернитесь! Мать не переживет!

Дед не ответил. Потом я услышал далекий голос отца:

— Теперь ты, папа.

— Не дури! Я не полезу! — возражал дед. — Мне не перебраться. Пусть идет кто-то из бойцов. Они что, с ума посходили?

— Нам нужен шестой — иначе Игорь погибнет. А от парней толку мало — чужие они. Мы тебя подстрахуем.

— Не мели чепухи. У меня суставы не гнутся. Я свалюсь в огонь.

— Я тебя понесу.

— Надорвешься, — убеждал дед. — Уж лучше я сам…

— Ребятки, помогите взгромоздить этого бегемота на спину.

— Паршивец! Я тебе покажу бегемота!..

Мне стало страшно. Чтобы нести на себе старика, отцу потребуются все силы. Как он сможет скакать по канатам с удвоенным весом? Малейшая оплошка — и оба рухнут в адский пламень. Помоги им, Логос!

Надело отправились шестеро Пришвиных. Ровно столько, чтобы справиться с чудовищем. Неужто отец знал о предстоящем рождении шестиголова? Иначе зачем ему тащить с собой старых и малых? От старика и детей в бою мало толку. А если не знал и лишь смутно предчувствовал, то как сумел убедить маму?.. Именно блестящая интуиция и выделяет цвет Гильдии из общей массы и-чу — просто хороших бойцов.

Отец с дедом прекратили спорить — под потолком не до того, — и меня снова потянуло к шестиголову. И тогда я вспомнил третий совет Милены: «Не бей его, не толкай, а только говори, говори…» Я начал читать заговоры против химер лесных и болотных — заговоры против шести-голова, как назло, вылетели из головы. Похоже, само чудовище и выветрило мне мозги.

Вскоре я сбился и понес какую-то чепуху, все чаще выкрикивая: «Чур! Чур меня!» Тем временем на уцелевшую часть пола за моей спиной один за другим спрыгнули юные Пришвины. Спрыгнули со стуком и скрипом — еще не научились передвигаться бесшумно. Первой была сестрица Сельма. За ней — Коля. Третьим был Ваня. Я определил это на слух.

— Не подходите к двери! — закричал я. Однако в Сельме и детях еще жила вера во всемогущество отца.

— Не бойся! Сейчас придет папа, и все будет хорошо. — Желая успокоить, сестра шагнула ко мне.

Я по-прежнему стоял, вцепившись в косяки немеющими от напряжения пальцами. Если отпущу, мне конец. Больше ухватиться будет не за что.

Сельма прижалась к моей спине и погладила по плечам. Таких телячьих нежностей между нами прежде не водилось. Разве что десять лет назад, когда Сельма заболела комариной знобеей. Мать тогда тоже свалилась — ее забрали в больницу. Отец с дедом были в походе, и мне пришлось выхаживать сестренку целых две недели.

Я сразу же обмяк — до того мне стало хорошо, приятно, спокойно… Я снова был не один. Я был дома. Среди своих. Близнецы просунулись у меня под руками. Оказавшись впереди, они дружно закричали (видно, дед их научил):

— Ну-ка спрячься, лихо! Чтобы было тихо! — И много другой ерунды, однако ритм жутких родов сбился: «щупальца» распрямились, став врастопырку.

Коля и Ваня принялись вынимать из безразмерных мальчишеских карманов обломки штукатурки, камешки, болты и гайки и швырять их в шестиголова. Всякий раз «снаряды» летели мимо — чудовище без труда отводило стрелкам глаза. Зато я получил передышку — ему стало не до меня.

— Мы идем! — надсадным голосом крикнул отец, но был он еще далеко.

— Погаси-ка очи! — сменили заговор близнецы. — А не то схлопочешь!

К несчастью, этот заговор не помог. И вот мои младшенькие застыли впереди меня, прикованные взорами к чудовищу. Я не мог понять, почему шестиголов до сих пор не поглотил нас. Но потом я услышал за спиной какое-то шебаршение и истошный вопль Сельмы:

— О-о-ох!!! Го-осподи! — Она вцепилась в меня. Потом на предплечьях я обнаружил десяток синяков.

Скорченные серые тела поползли в камеру, энергично работая короткими лапами. Они обтекали нас и тут же снова смыкались в единый поток. Сельма ногой отбросила одно из ползущих тел. Труп упал на спину, судорожно задвигал скрюченными руками-ногами — будто опрокинутый жук, — перевернулся на живот и двинулся дальше.

Сейчас в коридоре были десятки мертвых крысолюдей, по сравнению с ними живые люди — слишком жесткая пища. Шестиголову гораздо легче употреблять готовые трупы.

Чудовище не пыталось испепелить наши мозги. Это по человеческой логике надо сначала убить врага, пусть и небоеспособного, а уж потом приниматься за еду. Но разум шестиголова спал — главенствовал инстинкт разрастания. Чем быстрее чудовище будет расти, тем скорее станет неуязвимым.

Преодолев порог и вскарабкавшись к подножию «трона», Серые прилипали к шевелящемуся клубку тел и вскоре сливались с ним в единое целое. Шестиголов рос. Я пытался считать проползающих мимо мертвецов. Десять… Двадцать… Тридцать… Значит, у него стало тридцать шесть мозгов.

Порой из коридора, перекрывая шуршание ползущих мертвецов, раздавалось звяканье цепей и скрип канатов. Затем я расслышал хриплое отцовское дыхание. Старшие Пришвины приближались.

Последние трупы крысолюдей миновали дверь. Вскоре шестиголов примется за нас. Четыре лакомых куска ждут своей очереди…

— Ну вот и все в сборе! — бодро провозгласил отец, опустившись из-под потолка на каменные плиты. Как будто не скакал только что с каната на канат, таща на себе лишние пять пудов живого веса.

Я дождался отца и понял, что спасен. Стало так легко и радостно, как было со мной лишь однажды. В десятилетнем возрасте я заблудился в тайге. Отец нашел меня в кромешной темноте. Продравшись сквозь бурелом, вышел на полянку, воскликнул: «Вот ты где!» — подхватил меня на руки, прижал к груди. Я не плакал, а только молча обнимал его за шею.

Близнецы не завопили от восторга — значит, совсем закаменели. Сельма чуть ослабила хватку, но плечи мои не отпустила — все еще искала во мне защиту. Дед позади хрустел суставами, разминая затекшее тело. Отец протиснулся мимо нас в Центральную камеру, достал из ременной сумки темно-зеленый кристалл размером с кулак и положил у ног, отгородив семью от шестиголова.

— Мы должны взяться за руки. Вы мне откроете себя, и я соединю нас. Не бойтесь ничего. Это не больно и не опасно.

— Я готов, — сказал дед.

Из четверых младших Пришвиных только я один шевельнул рукой, да и то совсем чуток.

— Просыпайтесь! Живо! — закричал отец. Не помогло. Он стал трясти близнецов за грудки, едва не вытрясая душу. Без толку.

Последние серые трупы приросли к шестиголову. Белоснежные мыши в золотой клетке снова пришли в неистовство. Сейчас он примется за нас… Власть чудовища надо мной усиливалась с каждой секундой. Невидимый пресс давил мне в спину, толкая вперед.

Мальчики сдались первыми и, взявшись за руки, медленно двинулись к шестиголову. Отец начал лупить их по щекам. С тем же успехом можно было хлестать мраморную статую. Они не ощущали боли. Пальцы мои соскользнули с косяков. Н-не-ет!!! Ноги будто сами собой зашагали вперед. Сельма шла следом, не выпуская моих плеч.

Отец встал у нас на дороге, пытаясь не пустить к «трону». Близнецы натолкнулись на него и скользнули вправо и влево, желая обогнуть. Он в отчаянии одного за другим отшвырнул нас к двери. Поднявшись на ноги, мы тотчас возобновили свой марш, упорные, как заводные куклы. Внезапно я понял, что отец сам — очень медленно, почти неощутимо — но тоже сдвигается к огромному существу, колыхающемуся у подножия «трона».

Не вмешайся дед, нам пришел бы конец. Как видно, Иван Сергеевич когда-то уже имел дело с шестиголовом, потому что, ворвавшись в Центральную камеру, он крикнул:

— Секстэра некрос!!!

Оглушительно хлопнул в ладоши и дунул изо всех сил. В воздухе возникло и устремилось к чудовищу облако черного едкого порошка. Пытаясь увернуться от него, шестиго-лов дернулся, встал на дыбы. Огромное тулово было слишком неуклюжим. Порошок оседал на его страшную лысую голову, и кожа начала куриться дымками, как будто ее облили царской водкой.

— Му-а-у!!! — взревела Центральная камера. Рев этот обрушился на нас, ударил по барабанным перепонкам.

— У-а-у!!! А-у!!! У!!! — дробилось эхо, а шестиголов ворочался у подножия «трона», словно пытаясь вырваться из охваченной болью плоти. Не имея рта, он не мог кричать. За него вопил особняк.

Нас отпустило — мы снова могли управлять собой. Сво-бод-ны! Но радоваться было некогда. Дед гаркнул:

— Слушай мою команду! Стройсь!

Мы выстроились в цепочку, тесно прижавшись друг к другу. Впереди, с кристаллом в руках, встал отец, затем я, Сельма, близнецы, а замыкал цепь дед. Вспомнилась детская игра в «паровозик». Сейчас, двигая в такт согнутыми в локтях руками, мы тронемся в путь под дружное «чух-чух-чух!».

— Федя, ты готов?

— Да.

А потом отец сделал что-то, и мы слились в единое целое. Мы одновременно чувствовали все, что чувствовал каждый из нас, мы одинаково воспринимали окружающий мир, складывая в уме шесть разных его картин. Это незабываемое ощущение соединенности не оставляло меня еще несколько недель.

За те минуты, когда мы были одним существом, я узнал своих близких лучше, чем за всю предыдущую жизнь. У нас не осталось друг от друга секретов. Я понял в отце и деде многое, чего доселе понять был не в силах.

Шагая в ногу — как сороконожка о двенадцати пятах, — мы двинулись к «трону». Шестиголов успел оклематься. Нас до костей пробирал наведенный им озноб. Сейчас мы были на равных: шестерик против шестерика. Если бы нам противостоял полноценный большой шестиголов, на полу уже давно бы корчились, пуская слюни, шесть безмозглых тварей. Но ведь ему пока голов не хватало.

Я/мы прорезали напряженное, яростно сопротивляющееся пространство Центральной камеры, будто ледокол, рвущий ледяной затор на реке. Боевой логический кристалл, который я/мы несли в вытянутых руках, коснулся вражьего тела и с шипением стал прожигать в нем дыру. Чудовище беззвучно взвыло, и стены отозвались бешеным ревом. Оно вдруг подпрыгнуло, будто невесомое, и исхитрилось выбить темно-зеленый многогранник из отцовских/наших рук. Кристалл взлетел под потолок и, стукнувшись об пол, рассыпался на мириады мельчайших осколков.

Но я/мы и не думали отступать. Протянули вперед руки и, отшвыривая панически замолотившие воздух конечности шестиголова, дотянулись до огромной лысой головы чудовища, схватились за нее и стиснули что есть сил.

На миг я/мы ощутили разнобойное биение десятков его сердец. Я/мы услышали беззвучный вопль смертного ужаса — вопль всех тридцати девяти некогда живых существ, чью последнюю надежду быть мы должны уничтожить. Спустя мгновение меж отцовских/наших ладоней прошел электрический разряд, и колоссальное, не успевшее окончательно сформироваться тело чудовища забилось в конвульсиях.

Нас едва не сшибло с ног. Я/мы покачнулись, навалились на шестиголова, еще сильнее сжимая его голову. Струйки пахнущей мускусом жидкости брызнули во все стороны, облив стоявшего впереди отца. Разряд ударил снова. Огромное тулово обмякло, раскатилось грудой соединенных тонкими тяжами тел.

«Уловка! — пронеслось в моем/нашем мозгу. — Он еще жив!» Ударил третий разряд. Чудовище взорвалось. Вспышка черного пламени. Я/мы рухнули на пол как подкошенные.

Чернота… Сознание вернулось ко мне лишь через несколько минут. Мое собственное сознание. Мы снова были свободны друг от друга. Неподалеку лежали тридцать девять мертвецов — людей и крысолюдей. А в золотой клетке дымились обугленные останки белоснежных красавиц мышей.

Инспектор Бобров, незнакомый мне поручик Особой стражи и конвой из десяти человек стояли у дверей особняка Булатовича. Ждали, когда мы появимся. Лицо инспектора было мрачно, он жевал верхнюю губу и время от времени, слегка морщась, почесывал шею под тугим стоячим воротником тужурки. Поручик тоже был мрачен, левой рукой он вцепился в эфес шашки, а правую заложил за борт дубленого полушубка. И только мерзнущему конвою было плевать на всяких там и-чу — солдаты приплясывали, похлопывали в ладоши, тщетно пытаясь согреться. Им хотелось одного: поскорее закончить дело — и в жарко натопленную казарму.

— Господин Пришвин! Именем закона вы и ваши люди арестованы, — тусклым голосом объявил инспектор.

— Вы хотите сказать — задержаны? — криво усмехнувшись, уточнил отец.

Наши бойцы стали выводить наружу раненых.

— Я не оговорился, — отвечал Бобров, глядя на и-чу с забинтованными руками и головами. — Против вас выдвинуто обвинение по статье «организация банды», а против всех остальных — «разбойные действия в составе банды».

Я мысленно выматерился. Вот это фортель!..

— И дети тоже? — осведомился отец. — Они ведь несовершеннолетние.

— А разве детки оставались в стороне?

Отец потер переносицу и заговорил сухо, официально:

— Прошу разрешения вызвать наших адвокатов. Где здесь телефон?

— Из участка позво… — Инспектор не договорил, наткнувшись на укоризненный взгляд поручика.

— Мы везем их в крепость, — беззвучно произнес поручик. — Звонить надо сейчас.

Бобров снова пожевал губу, потом объявил так, чтобы слышали все:

— Забирайте арестованных, господин поручик. Грузите в фургоны и ждите меня на углу Патрикеевской и Пушкарского бульвара. Мы с Федором Ивановичем проследуем до почтовой станции, а потом присоединимся к вам. Выделите мне одного солдата.

— Слушаюсь, господин инспектор, — отчеканил поручик.

Глава одиннадцатая

Архиерейский пруд

Увидев отца, я обнаружил, что он изрядно приободрился.

— Матери звонил? — шепнул я ему, когда нас вели по коридору крепостного бастиона, разводя по камерам.

— Ей сообщит инспектор, — шепнул в ответ отец. — Главное — не делай глупостей. Нас скоро выпустят, сынок.

Сидя в одиночке и вороша в памяти события последних месяцев, я вспомнил и об исчезнувшем из города четыре месяца назад отряде Игната Мостового. Наверняка он уже вернулся в Кедрин. Отец ничего не говорил мне о его судьбе, а сам я не спрашивал.

Первый день заключения прошел спокойно. Нас вовремя и довольно сносно кормили, по очереди сводили в душевую помыться. На допрос меня не вызывали.

Потом началась долгая-предолгая ночь. Мучила бессонница. Чудились какие-то голоса, крики — то ли казнимых, то ли пытуемых. Потом я сообразил: это со мной разговаривают стены камеры, они помнят всех, кто сидел здесь когда-то…

На следующий день все переменилось. Охрана без конца топала по коридорам, бренча связками ключей и гремя чугунными дверями камер. Караульные помещения гудели от шумных споров, порой я даже разбирал отдельные слова. Что происходит? Мне было изрядно не по себе.

Несколько раз надзиратели подходили к двери моей камеры, открывали глазок и молча разглядывали меня, будто я — заморская диковина. Обед вдруг оказался ресторанным: подали жареную медвежатину и красное вино. А ближе к ночи меня повели к коменданту крепости. Я обнаружил у дверей его кабинета усиленную охрану — четверых пластунов с автоматами наперевес.

В огромном кабинете на стульях у массивного письменного стола сидели мой отец и три больших начальника: городской голова, полицмейстер и военный комендант.

— А вот и ты! — радостно воскликнул отец, вскочил на ноги, подбежал ко мне, обнял за плечи. Потом усадил рядом с собой. Он был возбужден и весел.

— Теперь все в сборе. Можно начинать? — недовольным голосом осведомился господин градоначальник. Отец кивнул.

— Я хотел спросить у вас, Федор Иванович. Что произойдет, если в Кедрине появится ехидна?

— Это чисто теоретический интерес или чудовище уже в городе?

Господин градоначальник молчал, играя желваками.

— Ну хорошо… — Отец кивнул. — Так вот: о стерляжьей ушице придется позабыть и о заливном судаке тоже. Рыбаки перестанут ловить рыбу. Бабы не пойдут на речку стирать белье, детишки не смогут купаться в жару. Клюкву и морошку на болотах не пособираешь. А ежели зараза попадет в колодцы, скотину не напоить, огород не полить. Так что голод это. И Кедрину не выжить. Никак…

— Что же делать, Федор Иванович? Как спасти уезд?

— Придется вызывать подмогу — каменских и-чу. Если, конечно, Гильдия согласится вам помочь… после нашего ареста.

— А если нет?

— Страшная штука, когда личинка ехидны попадает в человеческий организм… Придется запастись привозной водой, объявить в уезде новый карантин, перегородить Кол-добу густыми сетями, чтоб ни одна личинка не проскользнула вниз по течению, и сбросить в зараженные водоемы бочки с крысомором. Деревья вокруг надо сжечь из огнеметов — они могут быть заражены. Личинки нередко забиваются в трещины коры и годами спят, пока не представится благоприятная возможность…

С каждой новой фразой господин градоначальник все больше серел лицом, стискивал и без того туго сжатые кулаки. Смотреть на него было больно. Отец живописал беды, которые обрушатся на наш благодатный край, и я наконец понял: он куражится, тешит душеньку, и месть его сладка. И тогда — впервые в жизни — мне стало за него стыдно.

— Где же взять столько яда? — с тоской спросил военный комендант.

— Купите у фаньцев. Правда, они скорей всего уже в курсе нашей беды. Разведка у них поставлена замечательно. Итак, фаньцы заломят цену. Но даже если три шкуры драть будут, соглашайтесь. Иначе потом придется заплатить во сто крат дороже.

— Настанет время, и я вам выставлю счет! — вдруг с тихим бешенством произнес градоначальник.

— Не валяйте дурака, любезнейший, — пронзительно-ледяным голосом стеганул его отец и, выдержав паузу, произнес равнодушно: — Я устал от пустого разговора. Распорядитесь, чтобы нас отвели в камеры.

Господин градоначальник не выдержал. Вскочил на ноги, опрокинув стул, и взорвался:

— Будьте вы прокляты! Я ведь знаю!.. Вы своими руками!.. Это измена! — орал он, побагровев, как перезрелая малина.

Полицмейстер и военный комендант сидели с каменными лицами.

— Извольте не кричать на меня, — спокойно произнес отец, поднялся с табурета и шагнул к двери.

Господин градоначальник в испуге отшатнулся к стене: ему показалось, будто отец намерен его прикончить.

— Я арестован и не могу ни помочь, ни навредить Кедрину, — добавил отец и зычно позвал: — Надзиратель! — И когда усатый фельдфебель в потертом жандармском мундире просунулся в дверь, отец сказал ему: — Господин градоначальник приказал отвести нас в камеру.

Вопросительный взгляд на начальство. Начальство стоит, отвернувшись к окошку-бойнице и что-то высматривает на речном берегу. Надзиратель козырнул и привычно гаркнул:

— Слушаюсь! Руки за спину! Впе-еред!

Нас выпустили из крепости под утро — господин градоначальник потребовал соблюдения всех формальностей. Городской прокурор оформил кучу бумаг, закрывая уголовное дело. Отцу в камеру принесли доставленный фельдкурьером оригинал постановления с туманной формулировкой: «В силу изменившихся обстоятельств дела».

— Ну что, «умыл» городничего, сынок? — пробормотал дед, которого несли на носилках санитары. Отец шел рядом, держа его за руку.

— Умыть-то умыл, да вот только спину теперь не подставляй…

— А ты чего хотел? Это война… — Голос деда был слаб, но ум по-прежнему крепок. Глаза ввалились, под ними набрякли синие мешки, щеки покрыла болезненная желтизна. За два последних дня он сильно сдал.

Это была последняя боевая операция Ивана Сергеевича Пришвина. Вылазка в особняк Булатовича дорого ему стоила. Проклятый шестиголов нарушил в нем равновесие, и разом вышли из строя все органы деда. Попади он сразу же домой и пройди курс восстановительной терапии фань-ских и-чу, быть может, и обошлось бы. А в тюремной больнице, куда его положили вместе с ослепленными и обожженными бойцами, лечение ограничилось уколами магнезии да витаминов.

На казенном моторе мы отправились домой. Отцу было плевать, что господин градоначальник считает минуты, ожидая нашего прибытия.

Слишком мало просидели мы в крепости, чтобы как следует прочувствовать свое освобождение. И все равно: приближаясь к «гнезду» Пришвиных — с каждым перекрестком, промелькнувшим за стеклом, — я ощущал, как теплеет у меня в груди и тяжесть сходит с сердца.

Мать встречала нас на парадной лестнице. Молчала, Держалась за перила, не в силах сойти вниз. Лицо ее осунулось — остались одни глаза. Отец первым выскочил из машины, взлетел по ступеням, обнял жену. Она обмякла в его руках, уронила голову ему на плечо.

Но уже спустя минуту мама снова была полна энергии, потащила младших в ванную, а они наперебой рассказывали о своих приключениях и готовы были не закрывать рот, верно, до самого утра.

Мы с отцом перенесли деда в его комнату на первом этаже и осторожно сгрузили на потертый кожаный диван — любимое лежбище Ивана Сергеевича. Лучший лекарь кед-ринских и-чу и наш старый семейный врач ждали деда, сидя на венских стульях. Их загадочные инструменты, пузырьки, мешочки и коробочки с лекарствами были выгружены из старинных саквояжей и в особенном порядке разложены на могучем письменном столе. Мы не стали мешать — поцеловали деда в висок, подержали за руку и ушли.

Один за другим Пришвины тщательно отмылись от пота и грязи, переоделись в чистое, все вместе поели домашнего, показавшегося сказочно вкусным борщеца. И лишь затем мы с отцом вышли к терпеливо ожидавшему нас мотору. В Архиерейский сад, где поселилась ехидна, поехали мы вдвоем — двойняшки и Сельма были оставлены дома, несмотря на их отчаянные просьбы. Тут уж мать встала стеной.

Дома царила ажитация, мельтешили дети, и было не до секретных разговоров. В дороге тоже не побеседуешь. Казенный шофер — наверняка негласный сотрудник Корпуса Охраны. Так что я по-прежнему не знал, что происходит в городе.

Слух по Кедрину был запущен своевременно, и операция по истреблению смертельно опасной ехидны проходила при большом стечении народа. Градоначальник в очередной раз пришел в бешенство, но разогнать зевак не решился. Гудящая толпа подпирала густую цепь жандармов и городовых. Даже на изрядном удалении от пруда люди чувствовали себя неуютно. Страх по капле просачивался в душу и изгрызал ее. То один, то другой зевака не выдерживал и, расталкивая толпу, бросался бежать прочь.

Чудовище копошилось в глубине Архиерейского пруда, баламутя воду, поднимая со дна ил и выбрасывая на берег обглоданные скелетики воробьев, голубей, галок и ворон.

Мы вместе с городским начальством следили за ним в бинокли, стоя в ста шагах от пруда — за деревьями, около чугунной ограды с литыми букетами роз. Подойти ближе было никак невозможно.

— Ход роет к реке. К проточной воде рвется — не удержишь. Инстинкт размножения сатанинский… — с видом знатока вещал отец. Я ушам своим не верил: он повторял те жуткие и глупые истории, которьши пугают друг дружку миряне.

Отец стоял, уперев руки в бока, а градоначальник, полицмейстер и военный комендант почтительно ему внимали. Так, по крайней мере, казалось со стороны. Только что подъехавший на моторе Никодим Ершов с трудом сдерживал смех. Отец издевался над ними, а они согласно кивали. Я испугался: если поймут — ни за что не простят. Потом сообразил: в любом случае не простят. Свидетелей своей беспомощности люди такого сорта привыкли истреблять на корню — до седьмого колена.

Ехидна опасна отнюдь не ядовитыми укусами. Не лезь к ней в пруд — она и не тронет. Сама отгоняет всех, кто мешает ей жить. Самое страшное свойство ехидны — способность к стремительному размножению. В этом отец был абсолютно прав. Своими отпрысками она в считанные дни может заполонить все соседние водоемы со стоячей водой. Личинки рано или поздно попадут в канализацию, оттуда — в реку, и тогда заражение уезда будет не остановить.

— А теперь прошу всех, кроме и-чу, отойти еще на сто шагов. Начинаю подготовку к бою. Почуяв опасность, ехидна может напасть первой. — Он опять врал. Ехидна никогда не лезет на рожон.

Бред какой-то! Да, я понимал: это игра — он хотел продемонстрировать городской публике неимоверную трудность и опасность поединка с коварным чудищем, лишний раз доказывая незаменимость Гильдии. Но чтобы столь откровенно обманывать мирян?

Начальство, недовольно бурча себе под нос, двинулось к оцеплению. Господин градоначальник через рупор попросил кедринцев отойти на безопасное расстояние. Зеваки поначалу не тронулись с места. Тогда полицмейстер отдал команду, и городовые с жандармами начали теснить толпу.

Меня распирали невысказанные вопросы. Еще немного — и я просто взорвусь. Я не стал соваться к отцу, колдующему над боевыми амулетами, а подошел к Никодиму Ершову. Он старался делать вид, будто Федор Пришвин говорит и делает все как надо. Значит, Воевода в курсе. И потому я прошептал ему на ухо:

— Или вы скажете мне правду, или я пойду к этим типам и объявлю, что им дурят голову.

Никодим Ершов посмотрел с удивлением и понял, что со мной происходит. Отвел меня на несколько шагов, чтобы отец не услышал, и объяснил ситуацию.

Оказывается, отец отправил Игната Мостового с отрядом в солончаковые топи Карагача, за семьсот верст от Кедрина, — для отлова взрослой и потому весьма агрессивной самки ехидны. Из шестерых бойцов вернулись четверо, везя в серебряной бочке крупную, мало пострадавшую при поимке особь. Отряд возвратился в город за две недели до нашего ареста и стал ждать приказа.

После ареста — благодаря инспектору Боброву — отец смог позвонить Мостовому. Он сказал: «Передай моей жене, что все живы-здоровы, но придется малость задержаться. У нас небольшие неприятности» — и закончил безобидной фразой: «Пока нас нет, можно убраться в доме». Это был условный сигнал.

И в первую же ночь Игнат с помощью своих бойцов выпустил чудовище в Архиерейский пруд — любимое место отдыха горожан. Ночь была хоть глаз выколи, и-чу — опытны и умелы, и операция прошла без сучка без задоринки.

Плюх! Полетели в стороны фонтаны затхлой воды и ряски. И в самом центре Кедрина, рядышком с префектурой и Городской Думой, забарахталась в пруду опьяненная нежданной свободой ехидна.

Отец сознавал, что совершает преступление против ни в чем не повинных горожан, отнимая у них покой, ощущение надежности бытия, твердой почвы под ногами. Это было и преступление против Гильдии. Все ее писаные и неписаные законы строго-настрого запрещают использовать чудовищ в любых — даже самых благородных — целях.

Но отец счел, что это наименьшее зло и другого пути спасти кедринскую рать нет. Если ее разгромят, случится катастрофа. Распоясавшаяся нежить будет выкашивать мирное население почище сибирки.

Город узнал о ехидне на следующее утро, когда уборщики хотели подмести аллеи и протереть запылившиеся скамьи, но их не пустило. Ни один человек отныне не мог войти в Архиерейский сад. Зато всякую городскую живность тянуло к тамошнему пруду как магнитом.

Власти растерялись. Они никогда не имели дела с ехиднами — и-чу всякий раз расправлялись с ними на дальних подступах к городу. Откуда было знать «отцам города», что данная особь ничем не угрожала Кедрину: ее ядовитые железы и детородные органы были вырезаны. Именно эта операция и стоила жизни двоим молодым бойцам. У ехидны остались только страшные жвала и грозно торчащие вибриссы. А еще она могла пугать людей, учиняя в Кедрине панику: ехидны испускают инфразвуковые волны.

Господин градоначальник скрепя сердце отправился к временно исполняющему обязанности кедринского Воеводы. Гильдия в лице Никодима Ершова так ответила на просьбу городских властей:

— Вы обвинили нас в уголовщине за то, что мы уничтожили гнездо смертельно опасной нечисти. И мы умываем руки. Рать не будет ни с кем сражаться.

Уговоры на Никодима не действовали, угрозы его не пугали.

— Двум смертям не бывать — одной не миновать. А дальше Сибири не сошлешь.

— Я знаю, кто все это затеял! — в отчаянии закричал городской голова. — Пришвин предал кедринцев!

— Ваши обвинения беспочвенны, оскорбительны, — ледяным тоном ответил Воевода, — и лишний раз подтверждают правильность нашего решения.

Градоначальник вернулся в Городскую Управу несолоно хлебавши, а ехидна тем временем скушала всех жирных архиерейских карасей и принялась за птиц. Покончив с ними, она непременно займется кошками и собаками.

Полицейские и солдаты не могли приблизиться к Архиерейскому саду. А бомбардировать фугасками любимое место отдыха, украшение Кедрина, «отцы города» не решались. Вызвать подмогу из Каменска они тоже не могли: вынести сор из избы — значит, признать свою полную несостоятельность. Еще неизвестно, как посмотрят на конфликт с и-чу губернские власти, пусть даже сами они Гильдию не любят.

Хоть господин градоначальник и был уверен в виновности Федора Пришвина, ему пришлось отправиться в крепость и попросить отца избавить город от ехидны. В качестве первого условия отец потребовал позвать меня, военного коменданта и полицмейстера, чтобы у их разговора были свидетели. Стиснув зубы, градоначальник вынужден был согласиться. А дальше я мог наблюдать спектакль самолично…

Дождавшись, когда люди отошли подальше от чугунной ограды, отец разжег ритуальный костер. Тот выбросил в небо облако ядовито-красного дыма. Отец поплясал вокруг костра, выкрикивая заговор от гада болотного. Потом надел на голову высокий рогатый шлем, гасящий инфразвуковые волны, вынул из ножен свой любимый Орлевик и двинулся к пруду приканчивать стерилизованную нечисть.

Сдается мне, что с того самого дня, с появления в Кедрине ехидны, и началось падение нашей Гильдии. Впервые и-чу безнаказанно использовали чудовищ для своих целей. Впервые в рядах Гильдии восторжествовал принцип «цель оправдывает средства». Отныне нам было все дозволено. И когда бойцы прочувствовали, попробовали на зуб эту новую реальность, новые возможности привели кое-кого в восторг…

История вторая

ГЛАЗА КОБРЫ

Две силы есть — две роковые силы,
Всю жизнь свою у них мы под рукой,
От колыбельных дней и до могилы, —
Одна есть Смерть, другая — Суд людской.

Федор Тютчев

Глава первая

Замок людоеда

Перестрелка началась ни с того ни с сего. Чернокожие, белозубые охранники, поговорившие с кем-то по селектору и уж было согласившиеся пропустить нас в ворота, вдруг вскинули карабины, и пошел треск и грохот. Палили они наобум святых, не целясь, словно обозначали стрельбу, вовсе не желая в нас попасть. Но отец… Он бил наверняка, заряды дроби ударяли в лицо, отшвыривая нгомбо.

Я кричал ему:

— Зачем?! Не надо!

Он не слышал меня. Он не видел меня. Он был в этой стрельбе весь, целиком. И главное — он не сомневался, что прав. А потому я не посмел выбить у него из рук ружье. Лицо Федора Пришвина было ожесточено, будто он истреблял бешеных собак или банду каннибалов. Редко, очень редко я видел его таким.

Уцелевшие негры неожиданно побросали карабины и гурьбой кинулись на нас. Словно забыли, как управляться с оружием, в считанные секунды утратили и разум, и человеческий облик, превратившись в диких зверей. Оскалив зубы и устрашающе шипя, они намеревались порвать нас на куски. Но очередь моего «кудреватого» может свалить с ног разъяренного быка…

Подойдя обыскать трупы, я обнаружил, что в изрешеченных телах нгомбо копошились длинные белые черви. Бр-р-р!!! Я с трудом пересилил себя и проверил карманы охранников. Ни документов, ни денег, ни фотографий. Не было сигарет, зажигалок, спичек, брелоков с ключами, перочинных ножей, не было даже носовых платков.

Странно. У людей всегда при себе что-нибудь да найдется. Только сейчас я окончательно поверил, что это не люди. А кто? Отец ничего заранее не объяснил, в рань собачью скороговоркой произнес по телефону две фразы:

— Ты мне нужен для дела. В полдень, у Мокрой развилки.

В Гильдии многим местам даны свои названия, неизвестные простым смертным. В последнее время отец их не использовал — наверное, боялся «прослушки». Но у нас в семье тоже давались собственные, пришвинские названия — получился, так сказать, второй уровень секретности. Вот теперь и пошел в ход «пришвинский шифр».

Стоит ли мне брать оружие? Само собой. «Для дела…» Какое же дело, если не надо стрелять или рубить? Кроме фамильного меча, безотказного нагана и дюжины гранат я взял с собой «дыродел» — снятый с производства, но по-прежнему лучший в мире пулемет ближнего боя. Косточки его создателя Олега Кудреватова давным-давно сгнили на Оловянном погосте вместе с телами пяти других конструкторов-оружейликов, а многие тысячи стальных «дыроделов» продолжают исправно служить бойцам по всему свету, сколько бы ни хулили их создателей на неблагодарной родине.

Отец вооружен был сегодня лишь дробовиком. Другое оружие — более профессиональное, более мощное — хранить дома ему запретили. Кое-что он успел спрятать, прежде чем приехал фургон и молчаливые, мрачные и-чу начали загружать в него один неподъемный ящик за другим. Я и представить себе не мог, сколько смертоубийственного добра хранилось в нашем семействе.

Но отец не стал выкапывать зарытые в саду бомбомет или «огнедышку», он отправился в замок нгомбо с древним приспособлением для охоты на обычного лесного зверя. Это был своего рода вызов: я и так сумею победить, я все равно не погибну — вам назло. Как отец добирался до Мокрой развилки (без малого сто десять верст от Кедрина), не знаю. Я приехал в Дутов на скором поезде, а от станции пятнадцать верст катил на таксомоторе. Шоферу, само собой, я заплатил вдвое.

Полдороги от развилки к «замку» мы прошли пешком — по накатанному проселку. От долгой ходьбы отец сильно устал, а затем нас подвез на телеге здешний лесник. Ему было что рассказать о нгомбо, и он не казался любителем сплетен — серьезный был мужик, основательный.

— Однажды увидали селяне: из чащобы неостановно лезут черти настоящие, прям-таки валом валят. Поначалу всех жуть охватила. Ведь в наших местах отродясь этой нечисти не водилось. Но черти нападать на людей вроде не собирались, своим делом были заняты. И народ притерпелся… Хреновину эту построили всего за месяц, — размеренно повествовал лесник — бородатый, в ватнике, армейских галифе, кирзачах и заношенной фуражке с зеленым околышем, но без кокарды. — У нас она Горой зовется. Если б своими глазами не видел, не поверил бы. Я дважды по нескольку часов кряду сиживал с биноклем на «скворечне». Есть у меня местечко на вековой сосне. Черти копошились на лесах круглые сутки. А когда Гора была готова, на многих опять страх напал. — Голос лесника начал похрипывать, подрагивать. — Шесть семейств к родным подались, скотину с собой угнав. Стало ясно как божий день: не уйдут теперь «трубочисты» отсюда, поселились на веки вечные. А по соседству с чертями жить — кому охота?

У лесника было лицо человека, много на своем веку повидавшего, но сейчас оно выражало удивление и испуг. Перед нами, непобедимыми кедринскими и-чу, ему незачем было сдерживаться: мы обязательно поймем его и простим невольную слабость.

Лесник почесал затылок, потом лоб, спустился к переносице и закончил верхней губой, скрытой под густыми усами. Своего рода ритуал. Всяк управляется с собой как умеет. Успокоился малость, продолжил:

— Новые черти, вылезя из леса, скрывались в ентой хреновине и потом редко выходили наружу. Ездили на подводах в Дутов за провизией, у местных покупать не пытались — видно, ума хватило: ни картошинки Не продадим, хоть горы золотые нам сули. А как-то раз поутру влез я на «скворечню» глянуть, что у чертей творится, и волосы у меня дыбком поднялись. Верхушка хреновины скелетами была покрыта — узор кто-то ночью выложил. И плясали скелеты эти, с места не сходя.

Настоящие скелеты — голые, белые, — то ли обглоданные, то ли в супце вываренные. Тут уж народ наш от страха ополоумел, мужики бросились скарб на телеги грузить, бабы — детишек одевать. А староста Антип Федулов вскочил на жеребца своего Поедая и помчал в город — солдат вызывать. И больше его с той поры не видали. Доехал он до Дутова и на обратном пути сгинул или сразу черти подстерегли — один бог знает… Солдаты так и так назавтра прибыли — рота цельная, хотя к действиям боевым ничуть не годная.

Лесник мало-помалу взбодрился, повеселел. Кнутом стал домахивать, и лошаденка его снулая припустила.

— Командир — поперек себя шире, пузо бочонком, только на девок буркал да самогонку вынюхивал. Фельдъебель ихний — усы до колен, на вид грозен, а солдат так и не смог к Горе погнать. Жуть на них напала великая: коленки тряслись, как у пацанят сопливых, кто плакал навзрыд, кто обделался — срамота, да и только. Покричали, затворами поляз-гали да и утекли в Дутов, на рысях унеслись — будто и не было вовсе. А больше из города никто не приезжал. Вот до сих пор и нет управы на чертей ентих…

При виде верхушки Горы, которая показалась над лесом, возница замолк, а еще через минуту пробубнил, что дальше не поедет — хоть режь и не нужны ему наши деньги и вообще ничего не нужно. «Тпррру!» — натянул поводья. Лошадка стала.

Мы слезли с подводы и пошли пешком. Гора была похожа на огромный муравейник — как если бы муравьи обшили его досками и покрасили в коричневый цвет. Над ней вился бурый дымок, и все явственней мы чувствовали запах — сладковатый, отдающий паром. Когда отец принюхался, на лице его появилось странное выражение, как будто все это он уже знает, видел и тщетно надеялся позабыть навсегда.

Я обернулся, в последний раз глянув на дюжину убитых охранников-нгомбо, пошагал вслед за отцом и вдруг понял: что-то не так. Остановился, посмотрел снова и глазам своим не поверил: червяков не было и в помине — мертвецы как мертвецы, пулями посеченные. Не хуже и не лучше прочих. Морок — не иначе…

Мы с натугой отворили тяжеленную медную дверь о пяти запорах. Была она наверняка откуда-то снята и притащена сюда — позеленевшая от старости, изукрашенная причудливым растительным узором, вот только вместо стволов древесных были изображены змеиные тулова. А за дверью открылась галерея, освещенная наляпанными по потолку фосфоресцирующими пятнами. Их зеленое свечение делало ее похожей на подземную фабрику боевых грибов. Есть такая у фаньских и-чу…

Галерея эта медленно закруглялась, спиралью поднимаясь к вершине Горы. Очень скоро мы обнаружили живность. Много живности — даже слишком. Огромные пауки, каких я доселе видел лишь в Каменском краеведческом музее — в отделе чудовищ. Чучела поставлял туда лучший губернский таксидермист старый и-чу Сулеймен Тагаев.

Самые крупные пауки были размером с кулак, но мух не наблюдалось. Черно-серые твари сидели на светящемся потолке и внимательно смотрели на нас десятками круглых глаз-бусинок. Порой кто-нибудь отцеплялся от потолка и, выпустив нить, стремительно бросался вниз, прямо нам на головы. Первых двух я разнес на лету, и нас с отцом с ног до головы забрызгало пахучей беловатой дрянью. Хорошо хоть она оказалась неядовитой — не то что у ярцевских рыбокрыс.

Однако в третий раз я промазал. И тут стало ясно, что пауки не собирались накидываться на нас, они просто играли. У самой моей головы паук, напружив десять шипастых, волосатых лап, молниеносно затормозил; эластичная нить, сокращаясь, подбросила его вверх и тотчас начала втягиваться обратно в брюшко. Брюхо — так будет верней.

Больше я не стрелял. Пауки нас пугали, и это их забавляло. А смерть от пули… Смерть для них, похоже, не существовала.

Отец прихрамывал, шел, опираясь на дробовик, и отставал от меня. Но едва я останавливался, чтобы подождать, он раздраженно махал рукой, мол, давай-давай, жми! И я шагал дальше. Отец не смотрел на потолок, на пауков этих треклятых, он вроде бы даже не заметил моей стрельбы. Он глядел под ноги, он очень устал, он вспотел, он шел, стиснув зубы, он должен был дойти, и не было для него сейчас ничего важнее.

Отец состарился как-то внезапно — по сути, за один год. Еще перед Зеленой Лавиной ему давали не больше пятидесяти, а сейчас он выглядел на все семьдесят, причем на хреновые семьдесят, семьдесят — из последних сил. По весне он добровольно (по крайней мере, других версий я не слышал) сложил с себя обязанности кедринского Воеводы, передав полномочия Никодиму Ершову, и теперь являлся частным лицом — уважаемым пожилым и-чу, но не более.

Я продолжал служить, медленно — по сравнению с моими одногодками — взбираясь по служебной лестнице. И к сегодняшнему дню был всего лишь старшим ловцом. Честно признаюсь, меня не прельщали руководящие посты; больше всего на свете я хотел быть вольным стрелком, одиноким волком и почти преуспел в этом. Правда, порой нет-нет да и шевелилась обида: «не замечают заслуг», «не признали», «нарочно тормозят», «не любят Пришвиных»… Что думал отец о моей черепашьей карьере, не знаю. Мы не говорили с ним об этом. Своего рода семейное табу.

Коридор Горы был на удивление чист — ни мусора, свойственного человеческому жилью, ни природного сора, что заносят ветер или звери. Можно подумать, здешние пауки питались не только крысами и тараканами, но и пылью, консервными банками и прошлогодней листвой. Не верилось, что нгомбо каждый день устраивают влажную уборку.

Покрашенные в коричневый цвет дощатые стены без окон и дверей плавно поворачивали, закручивая очередной поворот. Я сбился со счета. Сколоченный из таких же еловых досок пол поднимался вверх, так что мы непрерывно взбирались в гору. Бедный отец… Помощи он не принял. Когда я ее предложил, он ответил таким взглядом, что едва не отсушил мне язык.

Отец все тяжелее дышал, все чаще вынужден был останавливаться, переводя дух, сгибая и разгибая костенеющую спину. Я не знал тогда, что он в одиночку борется с наложенным на него заклятием, спасая тем самым от него нашу семью. Каждый месяц оборачивался ему в год, и, если заклятие чернокрыла не будет снято, жить ему оставалось не больше трех лет. Он и сюда отправился, чтобы освободиться, пройдя через смерть. Есть такой способ: или пан, или пропал. Расстояние между нами росло, и порой я терял из виду отцовскую фигуру. Однако я слышал шарканье его ног, хриплое дыхание и был спокоен. Почему я не боялся, что с отцом может случиться беда? Потому что наше продвижение по галерее оборачивалось этакой загородной прогулкой, даром не на свежем воздухе. Я не позволил бы себе расслабиться после бойни на заставе, но был уверен: батя заранее почует опасность. Да и во мне самом с годами проросла эта важнейшая для и-чу способность. Я твердо знал: решительная схватка произойдет в куполе — здешнее зло сосредоточено именно там.

Зачем мы поперли в логово нгомбо вдвоем, не взяв никого в помощь и даже не предупредив домашних? Одних только младших братьев, успевших стать полноправными Истребителями Чудовищ, у меня трое. Плюс племянники, друзья и незаметно повзрослевшие дети друзей… Так решил отец. Единоначалие в семьях и-чу — вековой закон. Наш Домострой кое в чем почище старорусского.

О том, что в центре нашей губернии среди бела дня возник некий странный «замок», я услыхал краем уха недели две назад, но не придал этой истории значения. Мало ли небылиц рождается на сибирской земле. К тому же голова у меня тогда была занята делом Пинскера.

Так звали опытного фельдкурьера из Франконии, которому доверили перевозить секретную переписку Великих Логиков. Его задержала пограничная стража — и не где-нибудь, а на контрольно-следовой полосе у реки За-спонь, то бишь в ста саженях от джунгарской территории. Какой черт понес Пинскера в эту глухомань, еще предстояло выяснить, если, конечно, он доживет до встречи с адвокатом, а потом и с нашим Воеводой.

На Гильдию тут же повесили обвинение в контрабанде и попытке незаконного перехода государственной границы.

Запахло политическим процессом. Так что мы, того и гляди, лишимся возможности свободно обмениваться сведениями с и-чу на других концах света. Доселе — какие бы страсти-мордасти ни творились в мире, сколь бы кровопролитные войны ни шли — наша почта от веку имела статус дипломатической. В последний раз он был подтвержден на Римском конгрессе, окончательно закрепившем европейские границы, и, казалось бы, уж в этом вопросе (хоть в этом!) нам нечего было опасаться.

О позорном бегстве роты дутовских солдат я узнал на собрании кедринской рати, которое традиционно проводилось в доме купца Феклистова, который симпатизировал и-чу и мечтал хотя бы через нас попасть в Историю. И эту информацию я тоже пропустил мимо ушей, потому что бился в тот вечер смертным боем — не на мечах бился, а на языках, до колен свисающих. Сражался с фракцией радикалов, возглавил которую мой двоюродный братец Трофим Хабаров, проживший в доме Пришвиных десяток лет, из одной с нами миски щи хлебавший.

С каждым годом Трофим все больше походит на типичного фанатика, жаждущего переустроить мироздание: худющий, глаза горят, мечется со скоростью молнии, слова выкрикивает, будто нормально говорить разучился. Бриться перестал и до ушей зарос бородой, грива немытых волос собрана в конский хвост. Всюду ходит с охраной, будто каждую минуту ждет покушения.

Воспаленные мозги, как известно, рождают воспаленные мысли, а там недалеко и до пожара. Трофим и его юные сподвижники предлагают Гильдии всего-навсего — взять власть в стране и железной рукой навести образцовый порядок. Ибо стоим мы над пропастью, и первый же порыв ветра…

В ответ на увещевания Воеводы, мол, нельзя нам, ну никак нельзя лезть в политику (это первейший закон Гильдии, именно он позволил и-чу дожить до сегодняшнего дня — и не в глубоком подполье, а легально), Трофим смеется нехорошим смехом и пальцем грозит, приговаривая: «Пора менять правила, не то поздно будет». И начинается обоюдоострый бесполезный спор.

Семья не справилась с этим опасным идеалистом. И вот теперь противостояние грозит расколоть кедринскую рать. Проиграем схватку сейчас — в считанные недели конфликт перекинется в Каменск, а дальше — только столица.

Поэтому я решил подобраться к двоюродному брату с другой стороны. Впервые в жизни я вынужден был прибегнуть к приемам нынешних политиков и порылся в грязном белье. И выяснил: Трофим Хабаров, когда служил в Белой Гриве, пойман был на злостном мужеложстве, задержан полицией, но затем дело странным образом спустили на тормозах. Личная его проблема — казалось бы. Но для некоторых сторонников ярого революционера такой грех будет почище предательства. Разве может очищать мир от скверны замаранный до бровей?

Оставалось обнародовать факты, подкинув в редакции кедринских и губернских газет фотографии, которые выкрал из полицейского архива лучший охотник моей команды. Но я так не мог. Я предложил Трофиму встретиться с глазу на глаз и выложил перед ним на стол веер сделанных шпиком карточек.

— Что я должен сделать? — только и спросил он. Голос сел, взгляд потух, спина сгорбилась. А еще минуту назад передо мной восседал хозяин своей судьбы, ниспровергатель авторитетов, нашедший Архимедову точку опоры и готовый перевернуть мир. Теперь это был конченый человек — обреченный доживать отведенный судьбой остаток лет, и на миг мне стало его жаль. Но лишь на миг.

— Ты сделаешь публичное заявление о прекращении политической деятельности и уедешь в Гусинск. Там для тебя есть тяжелая, но очень нужная работа. Она даст возможность…

— Довольно! — перебил Трофим. — Я согласен. Вот так я и вмазался в грязь…

Вскоре он уехал, и в Кедрине вновь воцарилось спокойствие. Я не знал, что это затишье перед бурей.

«Почему хозяин впустил нас в Гору, хотя мог бы запросто отогнать? Ведь и мы с отцом поддаемся внушению, хоть мы и-чу. Видел же я кишащих в ранах червяков, которых нет. — Эта мысль не давала покоя, но я продолжал упорно шагать, поднимаясь все выше по бесконечному коридору. — Получается, нас заманивают. Выходит, мы по доброй воле лезем в западню. И кто мы после этого? Дураки тупые?.. В чем, в чем, а в дурости и-чу еще никто не обвинял. Но не самоубийцы же? А может, просто нет другого способа попасть сюда и отцу это известно? Но почему он держит столь важное знание при себе? Боится, что психану и ринусь обратно — только пятки засверкают? Плохо он обо мне думает…»

И вдруг я уперся в двустворчатую дверь. А ведь уже начало казаться, что и впрямь нет у галереи конца и забираться нам с отцом в самые небеса.

— Отец! — крикнул я. — Мы пришли! — Тишина в ответ. Прислушался: ни звука шаркающих шагов, ни хриплого дыхания. Проморгал! Господи!.. — Ба-а-а-тя!!!

«Назад… Назад… — молотком долбило затылок. — Но тогда все насмарку. Тогда они победили». И я решил идти дальше.

— Ба-а-а-тя! — снова позвал я. Эхо ответило: «А-а-хя! А-тя!»

Дверные запоры были так крепки, что пришлось подорвать их бронебойной гранатой.

Бросился на пол. У-ух! Над головой просвистели кинжалы иззубренных щепок и железные обломки. Когда дым рассеялся, я обнаружил в двери дыру высотой полсажени и шириной вдвое меньше. Надо исхитриться и пролезть внутрь сквозь ощетиненное древесными занозищами и стальными заусеницами отверстие.

У синских и-чу есть такой прием — «змейка». Тело словно лишается костей, превращаясь в гуттаперчу. При хорошем владении змейкой можно просочиться сквозь маленькую форточку или проползти в лисью нору. Я не был столь умелым и не мог уменьшать размеры тела: что выросло, то выросло. Но эта дыра как раз приходилась по мне — если бы не пики, торчащие сверху и снизу-После секундной заминки я сунулся туда — будь что будет! Ободрав кожу с плеча, загривка и колен, безнадежно испортив одежку, я очутился на той стороне. Кинул взгляд кругом и обмер.

Посреди круглого зала с куполообразным потолком громоздилась черная туша. Она дышала, регулярно вздымая неподъемные телеса, урчала и булькала колоссальным складчатым брюхом, двигала руками, казавшимися в сравнении с торсом младенческими ручонками. Утопленная в складках тулова грушевидная голова была едва заметна. Она чуть высовывалась из колышущегося студня затянутых жиром плеч при выдохе и снова исчезала в недрах при вдохе.

Тушу освещали масляные лампы. Она была голой, хотя можно ли назвать голым слона или бегемота? В ней трудно было распознать человекообразное существо — только если поборешь тошноту и внимательно приглядишься. Самое удивительное: туша мне что-то говорила. Вернее, пищала — почти на грани ультразвука. Произнесла тираду, умолкла, иссверливая меня черными бусинами птичьих глаз. Потом заговорила снова. Я понял смысл сказанного лишь со второго раза.

— Нгомбо закончились… Я хочу есть… Ты приведешь мне корм…

— А если я откажусь? — Слова мои ничего не стоили — я лишь пытался выиграть время. Надо было придумать мало-мальски здравый план действий.

Туша всплеснула ручонками, каждая из которых на самом деле была вдвое толще моей. Почему-то казалось, что и вдвое сильнее. И тотчас из-за ее спины возникли восемь черных, до пояса обнаженных человек с лоснящимися от пота торсами и лицами. Быстро-быстро перебирая ногами, негры тащили на деревянных носилках здоровенный дымящийся котел.

Котел был чугунный и изрядно закопченный. Рвущийся из него пар имел тот же запах, что мы вдыхали еще на подходе к «замку». К горлу у меня опять подступило. На мгновение я представил, что в густом бульоне плавает голова моего отца. Левая рука сжала эфес меча, правая потянулась к спусковому крючку висящего на ремне «дыродела».

«Покой души — достояние мудрых. Терпение и хладная мысль — путь победителя. Скорая месть — потеря лица. Месть следует выносить, как ребенка, и родить строго в назначенное время — не раньше и не позже, — заклинал я себя. А последняя мысль была такая: — Все равно он не позволит мне выстрелить». И я убрал руку.

Пока слуги-нгомбо суетились у ног туши, подтаскивая специальный кормильный помост и поднимая на него котел, туша, с сопением втянув ноздрями струящийся по залу «аромат», продолжила свою речь:

— Ты не откажешься… Сначала я покушаю твоим предком… Придется долго жевать… Но я терпелив… Затем покушаю тобой… Ты мягче, вкуснее… Хотя молочные поросята много слаще…

Я понял, что туша имеет в виду человеческих детей. И мои пальцы, почему-то оказавшиеся на латунной пряжке ремня, снова поползли к висящему на груди «дыроде-лу»: левая — к цевью и сошкам, правая — к спусковой скобе и крючку.

— Не балуйся, человечек… — без выражения пропищала туша и погрозила мне пальчиком-сосиской с перетяжками.

Я вдруг ощутил, что запястья мои перехвачены влажными кистями. Рванулся. Чужие кисти были упруги — они подались немного, но тотчас усилили зажим.

— Больно будет… — пригрозила туша.

И начала есть. Вернее, питаться. Словом «есть» не описать этот процесс всасывания через край сотен литров человеческого бульона. Изредка туша отрывалась от котла, совала в рот свои динозавровы ручонки и принималась разгрызать попавшие на язык косточки и сухожилия или ковырять в зубах, доставая пряди волос или лоскутки кожи со щетиной.

Меня опять чуть не вывернуло. Едва сдержался — удесятеренным с помощью самозаговора усилием воли. От адского напряжения зазмеились по груди и спине ручейки пота.

А потом два высоченных негра ввели в зал моего отца. Он был раздет догола, горбился, еле передвигал ноги и выглядел немощным стариком, которого санитары волокут по больничному коридору на процедуры. Руки его были свободны, но он не сопротивлялся. Только раз поглядел в мою сторону. Глаза на миг встретились с моими, и взгляд тут же проскочил дальше. Лицо ничего не выражало. Наверняка его чем-то опоили. На животе кровоточила вертикальная полоска — разметка предстоящего разреза. Он был подготовлен для отправки на кухню.

Не-е-ет!!! Мне словно раскаленную спицу воткнули под дых. Не-е-льзя!!!

Я снова попытался овладеть своими руками и дотянуться до «дыродела». Захрустели суставы сомкнутых на моих запястьях вражеских рук. «Кожа скользкая, как лед. Пусть кан-дал с нее спадет!» — произнес я мысленно, приправив этот заговор подходящим по смыслу логическим заклинанием.

— Не балуй! — укоризненно шепнули на ухо.

И в тот же миг мне ударили коленом между ног. Безжалостно и умело. Я согнулся, качнувшись вперед, и едва удержался на ногах. Боль двумя сходящимися остриями прорезала до хребта. Затем мне сдавили шею — намертво, как железными тисками. И пока я судорожно хватал ртом воздух, отобрали «дыродел». Пулемет забрал вполне материальный нгомбо, одаривший меня ослепительной улыбкой. Другой негр сорвал с меня пояс, увешанный «лимонками», и кобуру с наганом. Я остался безоружен, но со свободными руками.

Затем нгомбо увели отца. Негромко скомандовали, и он послушно протиснулся в незаметную дверку в стене.

— Ты видел своего предка, — прекратив жрать, пропищала туша. — Я не обманул тебя. Теперь иди за кормом.

Я рванулся к великану. Кто-то невидимый кинулся мне в ноги, я перелетел через него, кувырнулся в воздухе и ловко приземлился. Передо мной был кормильный помост и котел с человечьей похлебкой. Он заслонял людоеда — виднелась одна макушка с влажно блестящими в свете ламп кудряшками волос.

На мне повисли невидимые силачи, пригибая к полу. Я сунул руку в голенище сапога. Маленький пистолет сидел там в специальном креплении. Этот браунинг с гравировкой на посеребренной рукояти подарила мне Сельма на тридцатилетие. До сих пор я не пробовал его в деле, но таскал с собой постоянно — как носят расческу во внутреннем кармане тужурки.

У меня был только один выстрел — я не имел права промахнуться. Вот только пистолет мне вытащить не позволят.

В этот миг нервы у великана не выдержали, и он, не вставая, пнул котел. Тот опрокинулся набок, выплескивая на меня варево. Туша отвлеклась на этот толчок, на считанные секунды утратив контроль над моим телом.

Время для меня замедлилось, вернее, движения мои ускорились, подчинившись мысленному приказу. Двадцать лет тренировок не прошли даром. Котел начал опрокидываться и падать с помоста и буквально застыл в воздухе. Похлебка уже хлынула из него, но еще не захлестнула меня, повиснув тягучими мутными струями.

Оттолкнувшись от пола что есть сил, я подпрыгнул и вскинул руку. Меня как пружину выбросило вверх. Направленный вперед ствол браунинга поднимался все выше, пока не оказался над краем котла. Указательный палец нажал на спуск прежде, чем меня ударило в грудь, отшвыривая назад.

Я хорошенько приложился затылком об пол. Свет померк. Очнувшись, я приподнял голову. Меня никто не держал. Согнул ноги в коленях, уперся руками в пол, сел. В опустевшем зале повисла тишина. Передо мной был опрокинутый котел в озере пахучей похлебки, опустевший кормильный помост и неподвижная туша, сидящая на троне, — сразу и не разберешь, что мертва. Попробуй разгляди крошечную дырочку в низеньком лобике.

С Горой было покончено. После смерти людоеда уцелевшие нгомбо разбежались кто куда, побросав и оружие, и людоедино добро. Вокруг тайга и смертельно боящиеся их деревни. Что с ними станется?..

Я подобрал «дыродел» и пояс с гранатами, затем отыскал отца, который сидел на полу в подсобке и безучастно глядел себе под ноги. Его одежда нашлась в огромной куче — среди крестьянских зипунов, солдатских галифе и детских сандаликов.

— Все будет хорошо, — бормотал я, одевая его как маленького. Он послушно поднимал и опускал руки. — Сейчас поедем домой.

Я заставил его выпить целебного настоя и, обняв за плечи, повел к выходу. Нам предстоял долгий путь по спиральному коридору. А впереди были напоенный хвойным запахом воздух, ослепительный солнечный свет и бездонное голубое небо, которых я уже не чаял увидеть.

Глава вторая

Повышение

Получив долгожданное повышение, я собрал манатки, попрощался с родными и курьерским поездом убыл в славный город Каменск. Теперь я — младший логик. Не бегать мне больше по бурелому, размахивая дедовским мечом, не ползать с «дыроделом» по подвалам и чердакам. Мое дело отныне — обмозговывать и доводить до блеска те дурные или толковые идеи, что взбредут в голову губернскому Воеводе и нашим патриархам-логикам. Сто лет им жизни и еще столько. Аминь.

Непыльная работенка. Если, конечно, ты способен дни и ночи напролет просиживать в штабе, всухомятку сжевывая свои собственные гениальные планы и разрабатывая начальственные, которые куда как хуже. И не слишком мучиться, посылая в огонь родных и друзей…

Кедрин я покинул с легкой душой. За родителей — по крайней мере, первое время — я был спокоен. Оправившись после экспедиции в «замок» нгомбо, отец решил как следует отдохнуть — половить стерлядку в реке Горюн, побродить по золотой от осенних лиственниц тайге. И мать с собой забрал. Хватит ей как заводной крутиться на кухне да из стирки не вылезать. Дети уже взрослые — прекрасно могут себя обслужить. Пришла пора малость пожить в свое удовольствие.

Поселились мои родители на заимке у лесничего Фильки. Филька — этакий пятидесятилетний мальчик, неисправимый растрепай и оболтус, но при этом лучший следопыт и охотник во всем уезде, а может, и в губернии. Изба у него просторная, с отличной русской печью — матери должно понравиться. Отца же вовсе будет не вытащить из леса-

Курьерский прибыл на Южный вокзал строго по расписанию. На перроне меня встретил ординарец. Мотор дожидался на привокзальной площади. Водитель, в кожаной куртке, фуражке и в очках-консервах, с ветерком промчал нас по городу.

Могучее семиэтажное здание каменской рати занимало целый квартал на северной стороне Триумфальной площади. Было оно грязно-серое, нелепо увенчанное островерхими башнями. Как рассказывали и-чу, приезжая на побывку в Кедрин, в народе сие сооружение прозвали Блямбой. Остры на язык наши сибиряки — хоть просвещенная Европа и почитает их за лесных дикарей.

Семь этажей, семь парадных, семь башен — магия цифр!.. Массивные колонны с натугой удерживали тяжеленные портики, покрытые героическими барельефами из древней истории Гильдии. Справа и слева от главной лестницы обнаженные атлеты и-чу попирали ногами поверженных драконов. Над дверями — золоченая эмблема Гильдии: орел, клюющий змею. И подыхающий гад, и торжествующая птица казались частями единого целого.

Охрана на главном входе оказалась невелика — шестеро меченосцев с автоматами наперевес, — но то были лучшие из лучших бойцы губернии. Временный бумажный пропуск, который мне вручил ординарец, был тщательно изучен и даже обнюхан приведенной из дежурки служебной собакой. Новое удостоверение в кожаных корочках с золотым тиснением ожидало меня в канцелярии.

Широкие коридоры штаб-кварткры были немноголюдны. Темный паркет натерт до зеркального блеска. Пахло мастикой — едва заметно — и вечностью — гораздо сильней. Шаги гулко отдавались в тишине. Висящие в простенках огромные полотна с баталиями и сценами охоты навевали воспоминания о золотом веке Империи. Наша кед-ринская штаб-квартира была намного скромней и скорее напоминала человеческое жилье, а не музей.

Воевода лично со мной побеседовал. Он оказался невысоким, жилистым, чрезвычайно подвижным и-чу. А вот лицо у него было холодное, застывшее — порой оно казалось маской. За ней прятался совсем другой человек, а сам Назар Шульгин в эти мгновения становился похож на вер-вольфа, за которым наш отряд охотился битых три месяца.

Воевода непрерывно скакал по кабинету, оказываясь то у двери, то за письменным столом, то у зашторенного окна. Уследить за ним было трудно даже и-чу. А когда Шульгин наконец угнездился за столом, его гибкие, словно членистые, руки ни минуты не оставались в покое — беспрестанно перебирали какие-то вещицы. А на письменном столе их было разложено великое множество.

Поймав мой взгляд на своих руках, Воевода не смутился и продолжал в течение всего разговора трогать и перекладывать с места на место портсигары, пепельницы, зажигалки, губные гармошки, ножи для бумаг, ручки, коло-кольцы, брелоки, наручные часы без ремешков и браслетов и прочие разности.

Поинтересовавшись здоровьем моего глубокоуважаемого батюшки и расспросив о положении в уезде, он любезно предложил мне передохнуть недельку, а уж потом начинать работу. Наверное, проверял меня. Я сказал, что готов приступить к делу немедленно.

Зазвонил телефон. Я хотел подняться из-за стола.

— Сидите-сидите! — всплеснул он руками. — От вас, Игорь Федорович, у меня секретов нет! — Воевода с равнодушным видом выслушал чей-то доклад, произнес тускло: — Я сам решу. Ждите. Скоро подойду.

Я не поверил его спокойствию — на другом конце провода орали благим матом. Любой на месте Шульгина рявкнул бы в ответ, а он, аккуратно повесив трубку, извинился и быстро закруглил наш разговор. Мы сошлись на трех днях отпуска. Признаться, я с облегчением покинул его мрачноватый кабинет, обшитый панелями из мореного дуба и заставленный великолепными чучелами побежденных чудовищ. Не понравился мне Воевода — что уж лукавить. Но я отгонял неприятное чувство: мало ли, кто кому несимпатичен…

В кассе я получил весьма солидные подъемные и тут же — по наводке адъютанта Воеводы — снял отличную трехкомнатную квартиру в престижном квартале Быстрый Ручей. Внеся задаток и вежливо увильнув от предложенного хозяйкой чая, я кинул вещи посреди гостиной и пошел осматривать город. Смешно — к своим тридцати трем годам я умудрился ни разу не побывать в губернской столице.

Город был большой и очень разный. Не такой уютный, как Кедрин, но гораздо просторнее и, главное, на любой вкус. Можно выбрать квартал по душе и прожить в нем целую жизнь. И не поверится, что в какой-то полуверсте — совсем иной мир, другой ритм жизни, не такие лица, запахи, звуки…

Я пообедал в маленьком тихом кафе и снова гулял по центру Каменска. Неоднократно против воли возвращался к Триумфальной площади с Блямбой и еще несколькими парадными громадами, от которых веяло забытыми победами сибирского оружия.

Выбирал новый маршрут, и снова меня выворачивало, приводя на площадь то узкими торговыми улочками, то широкими, светлыми бульварами, которые были засажены липами и кленами. Словно леший по болоту водил. Да я не слишком и сопротивлялся этим выворотам — даже любопытно стало: сколько можно ориентировку терять при моих-то навыках и генах следопыта? Но в конце концов мурашки по коже побежали — заколдованное это место, а может, и вовсе проклятое…

Набродившись до ломоты в ногах и обнаружив, что пошел третий час ночи, я без особого труда нашел дорогу домой. Домой… Удивительное дело: я уже считал эту необжитую квартиру своим домом. А ведь только сутки назад покинул родное гнездо Пришвиных…

Работать с Воеводой было трудно, но интересно. Когда на Кобылкинский уезд опустилась гигантская туча кровавой саранчи, Назар Шульгин инспектировал приграничные рати и-чу. Крылатые насекомые размером с большой палец руки грозили сожрать не только посевы, домашнюю птицу и скот, но и самих местных жителей. Безжалостные и неустрашимые хищники были невероятно прожорливы и могли поглотить за день пищу, равную их собственному весу.

Воевода не стал возвращаться в Каменск из Шишков-ца, где его застала дурная весть. Не захотел руководить операцией из своего обихоженного кабинета в Блямбе. Не полетел он и в Кобылкин — на месте командовать спешно переброшенными туда отрядами. Он вызвал в Шишковец меня и еще десяток офицеров губернского штаба; мы захватили с собой несколько пудов оружия и амуниции.

Мы летели на юг на армейском аэроплане. Ураганный ветер трепал машину, она то и дело ухала в воздушные ямы, и казалось, пришел наш смертный час. Вцепившись в скамейку, стоящую вдоль борта, я проклинал Воеводу, кровавую саранчу, военную авиацию и даже неугомонных духов воздуха. По-моему, аэропланы — одна из разновидностей чудовищ.

«Под крылом ероплана о чем-то поет зеленое море тайги…» — в рокоте моторов звучала популярная песня. Тайга с высоты действительно походила на море, вот только молчала она — пели пропеллеры, пели который час. Я заметил в иллюминаторе пятнышко родного Кедрина — мы летели в Шишковец напрямки, пронизывая западную часть уезда.

— Назар — голова! — перекрикивал гул мой новый приятель Ефим Копелев, такой же младший логик, как я. Он работал в Блямбе третий год и считал себя старожилом, а потому пытался мне покровительствовать. Я терпел его повадки, хоть и не нравились они мне. Но без помощи Ефима я наверняка бы наделал ляпов и попал под горячую руку Воеводы. — Который раз спасает положение, хорошенько раскинув мозгами.

— Не говори «гоп»…

— Ай! — отмахнулся Ефим. — За ним — как за каменной стеной. Уверен: сейчас тоже сдюжим. Бывало и хреновей. Прошлым летом в Симагинском уезде взошли «зубы дракона». По стерне поперли — того гляди, из коконов вылупятся грызлы и начнут всех резать направо и налево. Надо туда полтыщи бойцов по воздуху перебросить, а никак: армейские аэропланы на учениях, посадочной площадки в Симагине нет, земля от дождей раскисла. Жителям — один выход: немедля бежать, пожитки бросив. И тут Назар придумал на грызл новорожденных, пока панцири не затвердели, кожеедов напустить. Сбрасывали мы их с пассажирского аэроплана — словно рожь сеяли.

— А с кожеедами что потом? Они ведь сами…

Ефим заулыбался. У него была неотразимая улыбка — белоснежные зубы, добрые складки у рта, сияющие весельем глаза. Да и сам он был красив: высоченный плечистый блондин с осиной талией — из соловецких поморов. Барышень каменских хоть штабелями укладывай.

— Воевода все предусмотрел, ничего не упустил. Кожеедов мы потом горлохватами травили, а горлохватов — болотной «блохой». «Блохи» же сами передохли, едва корм закончился.

Я лишь головой качал. Рисковый человек Шульгин: этак можно весь уезд перезаразить. Вдруг одна мразь другую жрать не захочет или устоит перед хищником? Меняются ведь чудовища быстро: оглянуться не успеешь, а старое средство против них бессильно. Пробуй ищи что поновей, коли •времени хватит…

С кровавой саранчой трудно бороться — в схватке эти насекомые ведут себя как разумные существа. Обнаружив противника, «кровавки» тучей атакуют его, стараясь ослепить, а затем роговыми челюстями перегрызть сонную артерию. Они прекрасно знают человеческую анатомию и даже психологию, умеют хорошенько испугать врага.

Большая часть саранчи умудряется спастись от огнеметной струи и тотчас обрушивается на бойца, а другое оружие против них бессильно. Конечно, над пораженной местностью можно распылять яды. Но убить «кровавку» можно лишь отравой, смертельной и для людей.

Стаей управляет Царица Роя, остающаяся во время боевого похода в огромном «саранчовнике» — искусственном сооружении высотой с трехэтажный дом и с множеством подземных помещений. По волнам эфира, преодолевая сотни верст, несутся ее беспрестанные приказы — словно командующий сидит в штабном бункере и по радио руководит продвижением войск.

Царица Роя — одно из самых опасных чудовищ. Она является на свет в год наибольшей активности солнца (каждые одиннадцать лет) и уже несколько месяцев спустя начинает откладывать яички. Сама Царица бескрыла, вскоре после рождения она теряет подвижность, до самой смерти не покидая «саранчовника». А из яичек наряду с рабочими особями вылупляются и боевые «кровавки». Они в десятки раз меньше Царицы, бесплодны и лишены разума.

Плодятся Царицы только в жарком сухом климате — в раскаленных пустынях глубинной Азии, то бишь у соседей Сибири. При благоприятных условиях Царица может прожить не одну сотню лет, наплодив миллионы «кровавок». Под старость она вырастает размером с кита.

Накопленный жизненный опыт делает ее еще более опасным противником, а сам «саранчовник» к тому времени превращается в неприступную крепость. Порой Царицу охраняют попавшие в рабство, управляемые ею люди. И уж непременно служит ей глазами, ушами, жалами, когтями и клювами вся живность на десять верст окрест — от змей до шакалов, от скорпионов до летучих мышей.

Мудрый и человеколюбивый наш Воевода решил и бойцов поберечь, и мирных селян спасти. А потому нам предстояло ударить в самое сердце Роя. Если Царице придет конец, боевые и рабочие особи, лишившись командования, умрут от жажды в течение двух-трех дней — самостоятельно они не способны ни есть, ни пить.

Наши наблюдатели проворонили стаю, когда она пересекала границу. Наверняка «кровавки» летели безлунной и беззвездной ночью. Учитывая розу ветров и хорошо зная сезонные миграции этой нечисти, Шульгин вычислил начальную точку перелета, а значит, и местонахождение «саранчовника». Разведка подтвердила его правоту: «саранчовник» действительно находился в Джунгарии.

Никаких дипломатических нот Президент Сибири хану Джунгарии не направлял, и разрешения на пролет над своей территорией хан Чугучак, конечно же, не давал, не говоря уж о самой карательной операции. Воевода изрядно рисковал, вторгаясь на сопредельную территорию без ведома гражданских и военных властей Сибири. Он рассчитывал провести операцию молниеносно, чтобы не засекли ни пограничники, ни караванщики.

— Долго летели! — встретив нас на шишковецком аэродроме, буркнул Назар Шульгин. Благодарности мы от него, само собой, не ждали. И все ж таки обидно.

— Думаешь, небось: слова доброго не скажет — как с цепи сорвался, — зашептал мне Копелев. — Но он отходчив во гневе и щедр на похвалу. Когда все позади. Злость — она пройдет, от волнения это. Тут уж надо потерпеть. Стоит того…

Твердой земле под ногами мы радовались до заката. Аэроплан снова заправили, и он поднялся в воздух, как только солнце ухнуло за Шимханский хребет. Воевода и его адъютант летели с нами. Шульгин никому не доверил командование вылазкой — лично возглавил бойцов. В который раз он Ставил на кон собственную жизнь — к вящему неудовольствию уездных Воевод.

Армейский пилот, давным-давно работавший на Гильдию и немало повидавший, был мрачен. Он боялся сбиться с курса, опасался повредить машину при посадке и был убежден, что взлететь снова не удастся. А во мне сидела непонятная уверенность: Воевода прав, и мы покончим с Царицей Роя. Если долетим. Ночной полет пугал меня гораздо сильнее, чем предстоящая битва.

Незаметно мы пересекли джунгарскую границу и оказались вне закона. Теперь мы на чужой территории, и, случись что, нам никто не поможет. Хан в полном праве растереть незваных гостей в порошок.

За бортом царил мрак. Едва мы миновали последний сибирский поселок с освещенными окошками изб-пятистенок, земля словно бы исчезла вовсе. Пилот летел по приборам, а отечественному «железу» я не очень-то доверяю. Знаю, как порой халтурят сибиряки. Одна надежда на лет-чика-пилотчика: наверняка довел свою «птицу» до блеска, каждую гайку и тросик проверил сотню раз.

Сесть нам предстояло на освещенную кострами гладкую базальтовую плиту. Их разожгут два разведчика и-чу, на долгие годы обосновавшиеся в Джунгарии. Выйдя на верблюдах из разных оазисов и совершив изнурительный дневной переход по пустыне, они должны сойтись в одну точку, чтобы встретить нас. Вполне возможно, после операции они будут раскрыты. И тогда многолетняя конспирация, тщательно разработанные легенды — все насмарку. Но, похоже, Воеводу это не слишком волновало.

Время шло, а долгожданных огоньков во мраке все не было. Неужто аэроплан сбился с курса? Даже Назар Шульгин забеспокоился — то и дело заглядывал в кабину, с трудом пробираясь через заваленный тюками салон. И хотя лицо его было непроницаемо, мы чувствовали: плохи дела. Если промахнемся, придется кружить, раскручивая спираль. Риск, что нас обнаружат, вырастет многократно.

— Вижу огни! — на третьем часу полета радостно выкрикнул пилот. Воевода передал его слова, и мы воспрянули духом.

Конечно, это могла быть ловушка. Если кого-то из наших разведчиков поймали, ханские костоломы сумеют разговорить и камень. В их распоряжении богатейший арсенал восточных пыток. Но что такое джунгарские нукеры для тех, кто идет штурмовать «саранчовник»?

Аэроплан сделал круг над треугольником костров и пошел на посадку. Нас потянуло вперед, валя друг на дружку.

— Держи-и-ись!!! — прошипел Ефим, вцепившись в кожаную петлю.

Движки завыли, словно машина вошла в пике. И тут плита ударила по шасси, машина подпрыгнула. Взболтнуло всю аэроплановую начинку. Скакнул на полу груз. Слетев с сиденья, я упал на тюк с амуницией и вместе с ним сажень ехал по проходу, пока не уткнулся лбом в ящик с бомбометами.

Машину дернуло в бок, крутануло. Раздался треск, аэроплан затрясся. Машина рванулась и, будто освободившись, снова подпрыгнула. А потом опять, уже много легче, ударилась о плиту и побежала по ней. Наконец аэроплан замер. Скрип и скрежет затихли. Все!..

Пилот выпрыгнул из кабины, посветил фонариком, осмотрел крыло, затем выдвинул лесенку, поднялся по ней и распахнул дверь в салон. Внутрь ворвались прохлада и неповторимый аромат остывающего от летнего жара камня. Воздух имел здесь удивительный сладковато-горький привкус, он был совсем другой, чем в Сибири, хотя не так далеко мы улетели от родных мест.

Пилот стоял на фоне ночи, сняв шлем с наушниками, и пытался утереть им пот со лба.

— Ну что там? — спросил Назар Шульгин, единственный из нас, кто не оказался погребен под тюками.

— Угробили «птичку»… — пробормотал пилот. — Угробили, гады…

Аэроплан зацепил крылом за выступ базальтовой плиты, и крыло разломилось. Так что обратно пойдем на своих двоих.

— Да мы тебе новую купим, лучше прежней, — сказал летчику Воевода. Он был зол, но старался не подать виду.

— А ну вас!.. — Пилот хрястнул дверцей кабины.

И-чу поодиночке выбрались из заваленного амуницией и оружием салона. Оказалось, аэроплан замер на краю посадочной полосы. Еще десяток саженей — и мы бы ухнули на песчаные барханы с уступа высотой в трехэтажный дом.

Снаружи царила безлунная ночь — хоть глаз коли. Разведчики сразу потушили свои костры. Если нам повезло и огонь до сих пор никто не заметил, теперь нас сам черт не разглядит.

— Разгружаемся! — скомандовал Назар Шульгин.

И в свете карманных фонариков мы забегали, вытаскивая тюки и ящики из аэроплана. Разведчики нам помогали. Это были узкоглазые коренастые мужчины в светлых рубахах, шароварах и мягких сапогах. Они беззвучно сновали взад-вперед — будто не люди, а духи ночи.

Жара спала, и скоро холод вступит в свои права; а пока настали краткие минуты идеальной свежести, нежной, ласкающей кожу и легкие прохлады.

Мы грузили поклажу на двугорбых верблюдов. Это было непросто. Упрямые животные не хотели признавать чужаков и при каждом удобном случае норовили куснуть нас или хотя бы плюнуть. Мы успевали увернуться, и все же в этом идиотском соревновании приятного было мало.

Воевода посчитал, что ночью идти к «саранчовнику» слишком опасно. На пути полчища песчаных гадов, для которых эта проклятая пустыня — дом родной. В тысячах щелей, норок и гнезд сидят они, готовые выскочить и наброситься. Утром хотя бы видно, в кого стрелять. И потому в поход мы двинулись на рассвете — едва забагровел лилово-черный горизонт.

Незаметно подобраться к «саранчовнику» нам не удалось. Подвластные Царице Роя летучие мыши засекли аэроплан еще на подлете к базальтовой плите. И Царица имела в своем распоряжении полночи, чтобы собраться с силами и встретить незваных гостей.

Восемь верблюдов, которых вели разведчики, несли на себе часть нашего оружия, боеприпасы, амуницию и провиант. Мы шли пешком, зато налегке. Воевода шел во главе каравана, задавал темп и первым встречал опасность.

Мы добрались бы до «саранчовника» всего за пару часов, не мешай нам Царица. Однако наш поход затянулся и захватил самое жаркое время суток. Пекло было такое, что и грешникам в аду не снилось. Неподвижный воздух ложился нам на головы и плечи раскаленным тяжелым покрывалом. Нагревшаяся во флягах подсоленная вода была отвратительна. Я плавился, как сыр на сковородке, я подыхал от жары, ибо впервые в жизни очутился в самой настоящей пустыне, среди раскаленного песка. Он прожигал насквозь подошвы сапог и портянки, и только благодаря самозаговорам мы шли, не замечая боли.

Кто бы мог подумать, что жалкие пять верст мы будем преодолевать целых семь часов? Птицы пикировали, держа в когтях ядовитых скорпионов или тарантулов, и сбрасывали их нам на головы. Нужно было одновременно задирать голову, следя за сверкающими небесами, и внимательно смотреть под ноги — не такое это простое дело. Ядовитые змеи возникали словно ниоткуда и бросались на людей и несчастных верблюдов. Не всегда мы успевали вовремя заметить их и сделать точный выстрел.

Укушенные эфами и степными гадюками бактрианы опускались на колени, клали голову на землю и закрывали глаза. Хорошо хоть не глядели на нас с тоской и укоризной. Все приспособления верблюдов к суровой пустынной жизни не могли им помочь — ни способность обходиться без воды два месяца, ни умение делать по полсотни верст в сутки с поклажей до пятнадцати пудов, ни наличие толстых мозолей, спасающих от раскаленного песка. На каждого бактриана приходилось сразу по нескольку смертельных укусов.

Еще на первой версте мы потеряли четырех верблюдов. Часть поклажи перегрузили на уцелевших животных, но одеяла, половину еды и пять коробок с патронами и гранатами пришлось зарыть в песок. Потом атак стало меньше: жара действует на всех. Но теперь мы боялись шагнуть: вдруг из невидимой норы выскочит очередная ядовитая тварь и вопьется тебе в ногу? Рано или поздно даже самые натренированные органы чувств начинают уставать. И наша способность к сопротивлению слабела с каждым часом. Враги беспрерывно мерещились нам в танцующем от жара воздухе. Мы пытались разглядеть их сквозь черные круги, роящиеся перед глазами. Мы пытались услышать их сквозь кладбищенский звон в ушах. И медленно, страшно медленно шли вперед.

На третьей версте мы попали в заросли белого саксаула. Там была мертвенная тишина, и похожие на скелеты деревья тянули к небу свои белесые сучья толщиной с руку. Их окружали кучи сухих веток, которые отмирают в начале каждого лета. Скопившиеся за долгие годы ветви кое-где погребали под собой материнский ствол. Многие деревья давно погибли, но так и стояли мертвые. Ведь древесина саксаула никогда не гниет и настолько тверда, что о нее затупится самый острый топор.

Мы шли по извилистым проходам в саксаульнике. Хоть и густы были заросли, в них нет ни малейшей тени, и, казалось, жара душила еще сильнее — голые ветви ничуть не защищали от солнца, а переплетенные стволы преграждали дорогу возникшему было ветерку.

Когда позади осталась половина пути, наш караван растянулся. Мы едва передвигали ноги. Чудо, что ни с кем из нас не случился тепловой удар.

Ефим Копелев вдруг провалился по пояс в какую-то яму. Мы тотчас вытащили его за руки. Слава богу, он ничего себе не сломал и даже не вывихнул — лишь потянул связки. Это было начало нового испытания. Дальше ловушки встречались на каждом шагу. На ближних подступах к «саранчовнику» какие-то звери успели нарыть сотни, если не тысячи подземных ходов.

Наши уцелевшие к тому времени верблюды неминуемо поломали бы ноги. Пришлось оставить их под охраной разведчика и двоих офицеров. Верблюды очень пригодятся нам на обратном пути. Там же мы сгрузили запасы пищи, амуницию и даже часть личного оружия. Ведь нам теперь тащить на себе бомбомет и ящики со снарядами.

Глотнув мерзкой водицы, мы взгромоздили на себя тяжеленный груз. Только Воевода и хромающий Ефим Копелев шли налегке, зато они должны были прикрывать остальных.

На мою долю выпало нести двухпудовый ствол бомбомета. В паре со мной был второй разведчик, не проронивший за всю дорогу и двух слов.

Полуторасаженный металлический ствол был обмотан покрывалом и все равно раскалился, так что не было терпежу. То и дело повторяя самозаговор, мы с разведчиком пытались выдержать эту боль. Из-за его действия меня охватило тупое безразличие ко всему на свете, но после я обнаружил на плече огромный лопнувший пузырь, и мясо было стерто чуть не до кости. Вытекшая лимфа и кровь пропитали одежку и засохли на ней серо-бурой коркой.

Мы шли вперед через не могу, пошатываясь, оступаясь, с трудом разбирая дорогу. Едва не теряли сознание, но упрямо передвигали ноги. Казалось, сама природа была против нас. А вдруг именно мы, и-чу, а не чудовища — выродки, смертельно опасные для мироздания, и мать-природа справедливо желает стереть нас с лица Земли?

И вот наконец вдалеке показался он — проклятый и долгожданный «саранчовник». Это было грандиозное сооружение — пятнадцати саженей в высоту и восьми в диаметре у основания. Кривоватая, чуть склоненная к западу крепостная башня, изрытая множеством отверстий. Воевода потом сказал, что таких больших «саранчовников» он еще никогда не встречал. А ведь в бытность свою разведчиком в пустыне Гоби Шульгин повидал их десятка два. Самое трудное было подобраться к «саранчовнику». Когда он оказался в пределах досягаемости бомбомета, все подумали, что судьба боя решена. Разнести в клочья этот рассадник чудовищ — дело техники. Офицеры спешно устанавливали трубу бомбомета на треноге, а из песка десятками выпрыгивали обезумевшие суслики, пытаясь вцепиться нам в руки. Воевода и разведчик стремительно поворачивались и взмахивали мечами, словно и не было изнурительного перехода по пустыне. Лезвия рассекали несчастных сусликов пополам.

И тут из кривой башни к нам потекла красная река — миллионы слепых рабочих особей, посланные своей Царицей. Они не имели ни ядовитых жвал, ни острых когтей, ни сильных челюстей. Они должны были задавить нас массой, затопить, погрести под собой…

Пули разбрызгивали насекомых, но через окровавленные ошметки тут же перетекал неостановимый красный поток. Насекомые не обращали внимания на огонь, они не боялись смерти, не зная, что это такое. А мы не могли расстреливать их всех — для этого понадобились бы сотни тысяч патронов. Живая река катилась на нас.

Подпустив саранчу ближе, мы разрядили в нее огнеметы. Остатков горючей смеси хватило лишь на полминуты: мы изрядно потратились по дороге сюда. Затем мы начали забрасывать красную реку гранатами. Надолго их не хватит.

Назар Шульгин зарядил фугасную бомбу в ствол и сделал первый выстрел. Грохот ударил в уши, бомбомет дернулся и пропал в едком вонючем дыму. Бомба взорвалась, ударив в основание кривой башни. Башня содрогнулась.

— Снаряд! — рявкнул Воевода.

Ему поднесли новую фугаску. Выстрел. Башня снова вздрогнула, но устояла. Когда дым и песчаная пыль рассеялись, в основании мы увидели саженную дыру.

Нас захлестнула первая волна «кровавок». Мы топтали их, молотили прикладами. Они хрустели, поскрипывали, шелестели. «Кровавки» накатывались, и вскоре мы погрузились в них по колени. Заряжать бомбомет стало труднее. Однако Шульгин продолжал вести огонь.

Выстрел. Попадание! Выстрел. Точно! Выстрел. В цель! Река продолжала течь, изливаясь из огромных пробоин в «саранчовнике». Я больше не мог топтать «кровавок». Не мог я и подносить снаряды. Ноги мои до бедер увязли в липкой беловато-красной гуще.

Тугой напор тысяч хитиновых телец опрокинул меня на спину. Медленно и оттого еще более страшно я стал погружаться в месиво из живых и мертвых «кровавок». «Конец!» — промелькнула мысль, и я, зачем-то набрав в грудь воздуха, скрылся с головой.

Выстрел… Это была последняя бомба Воеводы. Грохот докатился до меня сквозь толщу копошащихся насекомых. И тут в мире что-то изменилось. Звуки внезапно смолкли, прекратилось вокруг меня и всякое движение. «Кровавки» застыли в ожидании нового приказа — а его не было. Затем они начали расползаться. Мы перестали быть их врагами. Теперь они не замечали нас, они уже не замечали никого и ничего. Значит, Царица Роя убита.

Выбравшись из гущи мертвых «кровавок», отплевавшись, продышавшись и очистив лицо от мерзостной, вязкой массы, мы без сил повалились на песок. Шульгин один остался стоять, вцепившись в свой бомбомет. Он привязал себя к треноге, чтоб не снесла живая волна, и только поэтому смог сделать решающий выстрел. А теперь у него просто не было сил освободиться.

Обратный путь к сибирской границе был долог и труден, но куда легче прорыва к «саранчовнику» сквозь раскаленную пустыню. И неделю спустя мы уже сидели в купе скорого поезда и, не веря своему счастью, попивали крепко заваренный чай с настоечкой пополам, а потом блаженствовали на чистых накрахмаленных простынях.

Подъезжая к Каменску, я решился задать Воеводе давно занимавший меня вопрос:

— Почему вы взяли с собой именно нас, а не алтайцев или, скажем, беглых уйгуров? Мы ведь не знаем пустыни, не привыкли к такому пеклу и могли погубить экспедицию.

Назар усмехнулся и покачал головой. Оказывается, он всего-навсего решил проверить в деле нас, штабников. Ему было необходимо знать, чего мы стоим и можно ли полагаться на нас в трудный момент.

«Он хотел пропустить нас через самую лихую мясорубку — и пропустил, рискуя собственной жизнью, — думал я, пораженный. — Он никогда не останавливается на полпути, ни в чем не знает удержу. Не дай бог, грянет лихая година…»

Глава третья

Раскол

Шло время. Постепенно я привык и к нудной штабной работе, и к неожиданным заданиям, которые изредка поручал нам Воевода. Настолько вошел в колею, что порой начинало казаться: другой жизни и быть не может. Будущее мое определено, время расписано на годы вперед.

Ничто не предвещало грозы. Жизнь в стране понемногу успокоилась после неудавшегося путча «черных егерей». Он с самого начала был обречен: коллективное самоубийство — и только. Благородное безумие пытающихся вылечить страну и не знающих спасительного рецепта офицеров. Их не поддержала ни армия, ни тем более народ, который вообще ничего не понял. Чрезвычайные меры одна за другой были отменены, были назначены президентские выборы, которые прошли без каких-либо сюрпризов.

Закулисные интриги, подковерная борьба, грязные слухи, размноженные газетами и эфиром в ходе предвыборной гонки, — ничто не смогло поколебать позиций Валуна. (Именно так в народе прозвали господина Лиознова, нашего Президента.) Никому из конкурентов не удалось выбить его из колеи, ни разу не заставили сорваться — побагроветь или побелеть от бешенства, рвануться с места, опрокидывая стулья, рявкнуть во всю глотку. А ведь попыток было не счесть. Несмотря ни на что, он оставался безмятежно спокоен, порой чуть улыбался уголками рта, разглядывая зарвавшегося оппонента, словно это был утративший чувство меры паяц или вообще шалун малолетка.

Гильдия демонстративно сохраняла нейтралитет, и Президента вроде бы это устраивало. До поры до времени.

Послушав наполненное казенным оптимизмом выступление главы Сибирской Республики, который посетил Каменск в ходе избирательного турне, я понял, на кого, кроме убиенного вервольфа, похож наш Воевода. На господина Лиознова — при всей внешней несхожести. Они явно одного поля ягоды. Оба держат в себе огненный смерч, готовый вырваться наружу и испепелить все вокруг. Они — заряженные гранаты с невыдернутой чекой.

Собранные в оперном театре губернские чиновники рукоплескали и подносили корзины цветов сановному кандидату, и в этом ликующем зале я чувствовал себя белой вороной и паршивой овцой — одновременно. Всеобщее ликование с детства меня пугает. Люди не должны выглядеть заводными игрушками. Слава Логосу, в Гильдии не поощряется единомыслие — не то что в миру.

Назар Шульгин тоже явился в театр. Верноподданнические чувства он выражать не стал, сохраняя лицо Гильдии, но поприветствовать настоящего и будущего Президента Сибири все же подошел.

У Лиознова был острый взгляд. Он тотчас выделил Воеводу из общей череды жаждущих прикоснуться к вершителю судеб и ринулся к нему, будто к старому другу, хотя они были едва знакомы. Крепко пожал Шульгину руку, вернее, сдавил со всей богатырской силушки. Была у Василия Петровича такая любимая игра — «давилка». Воевода с честью выдержал медвежье пожатие: не охнул, лицо не скривил, даже улыбнулся, а ведь Президент был его на голову выше и вдвое шире в плечах — настоящий гигант. И ручищи у Лиознова огромные, точно лопаты, и крепкие, как стальные рукавицы средневекового ратника.

Словом, понравился Назар Шульгин Президенту. Разговорились они, тормозя очередь «отцов города», желающих поручкаться с Валуном. И уже прощаясь — в нарушение протокола, — Василий Лиознов вдруг пригласил нашего Воеводу отобедать с ним с глазу на глаз в личном вагоне президентского поезда. Перед отправлением у Президента оставался свободный час, на который претендовал господин губернатор. Отвергнутый Черепанов был оскорблен до глубины души и затаил на Шульгина смертельную обиду.

О чем говорили Воевода с Президентом, неизвестно. Казалось, никаких ощутимых последствий для Гильдии их встреча не имела. Но это было не так…

Ну а выборы закончились грандиозным успехом Василия Лиознова, пошедшего на второй срок. Наш народ, как известно, от добра добра не ищет.

У Гильдии всегда было секретное оружие. Вот, например, «умные» стрелы, которые самолично заговаривал Великий Логик Сибири Феофан Васильчиков. Их разослали по стране фельдъегерскими конвоями. Согласно строжайшему приказу, стрелы следовало хранить в оружейных комнатах губернских Воевод — в отдельных серебряных сундуках, запечатанных сургучом и могучим логическим заклинанием от взлома. Говорят, на очереди стояло производство «умных» пуль. А потом… Что оставили Великие Логики на потом, теперь уж никто не узнает.

Меня, как и большинство офицеров Гильдии, случившееся застало врасплох. Выпущенные из арбалетов «умные» стрелы с отравленными наконечниками пролетели над пустым и печальным ночным рынком и в ожидании рассвета зависли под крышами овощных рядов, приклеились к застрехам соседних складов, легли на карнизы. Было пущено в ход секретное оружие Гильдии, припрятанное на черный день.

Утром Центральный рынок стал наполняться людьми. Шумные разноязыкие торговцы из Туркестана и Джунгарии появились на своих местах и начали раскладывать товар. Рынок еще не открылся, и покупателей не пускали. По эфирному сигналу самонаводящиеся стрелы вылетели из засад и устремились к цели. Отравленные наконечники вонзались южанам в грудь, шею, руку. Смерть наступала мгновенно. Охрана рынка, состоящая из низкорослых сибирских тюрок, тоже полегла вся.

Через минуту-другую торчащие из мертвых тел «умные» стрелы, заряженные могучим заговором, вспыхнули и сгорели дотла, лишив полицию единственной, но неоспоримой улики.

Полицмейстер напрасно костерил своих подчиненных, и сыщики впустую прочесывали город — следов не осталось никаких. Но мы-то понимали, что убийство совершено по приказу или с ведома верхушки и-чу. А кому была выгодна эта акция устрашения? Разве что «Белой воле».

Решение поддержать движение «Белая воля» Воевода Назар Шульгин принял давно, но до последнего времени скрывал свои политические пристрастия. Он не спеша проводил чистку Военного Совета каменской рати, всюду расставляя своих людей. В каждом конкретном случае он находил убойные аргументы, уходящий в отставку оказывался кругом виноват и пятнал честь Гильдии, а новый начальник — хоть и темная лошадка, но, по крайней мере, вляпаться в грязь еще не успел.

А потом прошло закрытое заседание Совета, было отправлено секретное письмо Воеводам уездных ратей, и наконец состоялся хорошо подготовленный губернский съезд, на котором Назар выиграл по всем статьям. Противники были раздроблены, они только мешали друг другу бороться с Воеводой, и запутанное их междоусобной словесной баталией «болото» при решающем голосовании поддержало власть.

Перед голосованием по старой гильдийной традиции состоялись прения. В нашем опасном деле, как в разведке, каждый имеет право высказаться. На трибуну поднимались Воеводы и старшие логики, «прели» в поддержку мудрого решения Назара Шульгина, которое давным-давно назрело и перезрело. Им изредка подпевал кто-нибудь из штабных писарей. Оперативники понуро молчали или обменивались ядовитыми репликами, но выйти на трибуну не решались.

На моих глазах происходило самое страшное: Гильдия по доброй воле загоняла себя в угол. И обратной дороги уже не будет. Явь походила на ночной кошмар, когда нужно спасаться от смертельной опасности, а руки-ноги ватные, не сгибаются. Надо было что-то делать. Ведь потом сам себе не прощу.

Когда я написал записку и послал по рядам в президиум, сидящий рядом Ефим Копелев шепнул мне на ухо:

— Только не ошибись.

— Не боись — с детства в солдатиков играю, — ответил я, стараясь выглядеть бодрячком.

Он лишь покачал головой.

Моя записка дошла по назначению, в президиуме пошептались, и через пять минут председательствующий на съезде главный архивист Чекало, старейший и-чу камен-ской рати, объявил:

— Выступает перцовский Воевода Андрей Хржанский, приготовиться младшему логику Игорю Пришвину.

Дело сделано! Меня на мгновение окатило жаром и тотчас бросило в холод. Я рывком поднялся с жалобно скрипнувшего кресла. Копелев ухватил меня за рукав, словно желая притормозить, затем отпустил.

Мы с Ефимом сидели в тридцатом ряду. Я шел по широкому проходу актового зала Блямбы мимо сотен лучших и-чу губернии и краем уха слышал нелестные высказывания в свой адрес. Дескать, выслуживается, воеводский любимчик, совесть потерял.

Назар Шульгин встретился со мной взглядом и поощрительно улыбнулся — мол, самое время выступить молодым. Ты уж не подкачай, парень…

Я присел на свободное кресло в первом ряду и прислушался к тому, что говорит Хржанский. Воевода города Перцовска, похоже, страсть как не любил выходцев из южного закордонья, считая их приспешниками пустынной нежити. А потому предлагал вышвырнуть их из страны и намертво запечатать границу. Закончил свое выступление Хржанский дежурными славословиями в адрес Воеводы. В ответ раздалось несколько вялых хлопков. Все устали от повторов. Пора было раздавать бюллетени для голосования.

Я взбежал на сцену, проскользнул мимо длинного, застеленного черно-белым сукном стола президиума и встал на трибуну. Ухватился за пюпитр руками и обвел глазами притихший зал. Тысяча и-чу смотрели на меня. Заранее подготовленные дипломатические обороты присохли к языку, и я сразу взял быка за рога:

— За пролитие крови легче всего голосовать тем, кто остается в тылу. — Это был мой первый выстрел, и он попал в цель. Занимавшие первые ряды штабники задвигались и загудели. Галерка тоже зашевелилась. Весь зал ожил. — Не вижу я, чтоб ловцы в бой рвались — те, кому предстоит мечами махать. А за пролитую кровь мирян с нас еще спросят — можете мне поверить.

Я сделал паузу, чтобы перевести дух. Рокот в зале не смолкал.

— Сейчас под самым благовидным предлогом, — продолжал я, — нам предлагают похоронить Гильдию. Растоптать главный принцип отношений с государством: никакой политики, всегда над схваткой и любая власть — от бога. — Получилось слишком сложно. Я испугался, что не все меня поймут, и повторил другими словами: — Мы не должны воевать с мирянами, даже если они нападут. Мы не должны брать власть, даже если правители Сибири никуда не годны.

Последние мои слова потонули в гуле. Гул превратился в рев. Зал бушевал. Несколько человек у сцены вскочили на ноги и яростно махали руками, взывая к президиуму. На галерке все встали. В амфитеатре дело дошло до драки. Сцепились мои сторонники и противники. Дежурные пытались их растащить. Напрасно председательствующий отчаянно тряс колокольчиком. Я гаркнул, пытаясь перекричать зал:

— Гильдии — ко-о-нец!

Шульгин ударил в гонг. Ударом этого гонга открывали и закрывали съезды и торжественные собрания. Густой, нескончаемый звук гулко разнесся по актовому залу, и остальные звуки разом смолкли.

— Заканчивайте, Пришвин, — брезгливо выдавил из себя Воевода. Он разочаровался во мне. Больше я для него не существовал.

Я закашлялся, хлебнул воды из стоящего передо мной граненого стакана и произнес глухо:

— Я не призываю сместить Воеводу. Я прошу голосовать «против» по одному пункту повестки дня. Но это вопрос жизни и смерти. — Я снова возвысил голос: — Одумайтесь, и-чу. Остановитесь, пока не поздно!

И, ни на кого не глядя, пошагал на свое место. Только тут я почувствовал, что весь взмок. Зал снова загудел, хоть и заметно тише.

На такой ноте завершить прения было никак невозможно, позволить моим единоверцам прорваться к трибуне — тоже. Воевода принял единственно верное решение. Он посовещался с Чекало, и старик объявил:

— Слово предоставляется Назару Шульгину.

— Соратники! Я предлагаю закрыть прения, — хорошо поставленным голосом произнес Воевода. — Время дорого. Только что прозвучала супротивная точка зрения. Я готов подписаться почти под каждым словом господина Пришвина. (Зал охнул. Будучи прирожденным оратором, Шульгин умел управлять аудиторией.) Но!.. (Зал затаил дыхание.) С выводами категорически не согласен. Если Гильдия и впредь будет бездумно следовать вековым установлениям, она окажется на свалке истории. Уверен: ждать осталось недолго. Настало время коренных перемен. Решается наша судьба. Хватит бежать от проблем Сибири. Хватит шарахаться от мирской власти, которая наконец-то пошла на сближение с Гильдией. Упустим шанс сейчас — завтра будем кусать локти, но другого шанса уже не будет. Пора навести порядок в стране нашей необъятной.

Пока Воевода говорил, и-чу слушали его, боясь вздохнуть. Теперь они снова зашевелились. Сотни тревожных шепотов слились в шелестящий гул. И тогда Назар Шульгин произнес еще два слова:

— Давайте голосовать.

Сразу после объявления результатов голосования я, с грохотом хлопнув сиденьем, поднялся с места. На миг показалось, что из зала уйду я один. Но несогласных с Воеводой оказалось не так уж мало. Бойцы и командиры привставали с мест, озирались и начинали протискиваться к проходу. Я увел за собой добрую треть зала. Назар мне этого не простит. Плевать. Отступать все равно некуда — мы дошли до точки.

Нужно было организовать оппозицию. Первым делом я послал гонцов в Кедрин — звать подмогу. Все, кто мне верит, все, кто может, пусть отправляются в Каменск. Но прямиком ехать в город кедринцам не стоило. Пусть сходят с поезда, не доезжая трех остановок, собираются в захудалом пригороде Каменска — Вороньей Даче и ждут условного сигнала. Главное, чтобы Воевода не пронюхал о моем личном резерве.

Потом я занялся таежными и-чу. Если свирепо рычащие, готовые броситься врукопашную таежники не найдут куда приложить чешущиеся руки, то, без толку пометавшись по Каменску, они покинут город и спрячутся в медвежьих углах, надеясь пересидеть лихую годину. И тогда их пряником не выманишь из берлоги. Моя задача — перехватить эту шатию-братию, направив в нужное русло еще не угасший праведный гнев.

Ни для кого не секрет: таежники — лучшие бойцы Гильдии, хоть и не слишком уверенно чувствуют они себя среди каменных громад. Снайпер — он и в Африке снайпер. Если белку в глаз бьешь за четверть версты, то и в стрелка, засевшего на чердаке, девять граммов всадить — плевое дело.

Городских и-чу агитировать легче: им прятаться некуда, они как на ладони, и расправиться с ними проще пареной репы. А значит, очень многие из них примкнут ко мне. Так и вышло. Лишь человек десять решили сделать ноги, поискав справедливости в Столице или на чужой стороне. Пусть себе ищут…

Большинство делегатов из южных уездов пошли за мной с самой первой минуты — когда я рванулся из зала, грудью разрезая густой, застоявшийся воздух, пропитанный единодушным выдохом большинства. Кедрин, Шишковец, Дутов — приграничье, привыкшее рассчитывать только на собственные силы. Нашенские и-чу сильны единством, взаимовыручкой и безоглядностью своей. А вот с кем пришлось повозиться, так это с северянами да горцами.

Был ли у меня опыт в таких делах? Конечно нет. Оппозиция… Само это слово долго не укладывалось в голове, шебаршилось, рождая тревожные мысли. Многотысячная рать раскололась надвое, и вся наша жизнь покатилась под откос.

Однако на то она и жизнь, чтобы круто менять человеческую судьбу, ставить перед тобой немыслимые еще вчера задачи. И ты, если не хочешь камешком — на дно, исхитришься вынырнуть из закрутившего тебя водоворота.

Моей штаб-квартирой стал ресторан со странноватым названием «Прощальный луч». Пользуясь тем, что хозяин затеял ремонт вестибюля и подсобок, я на неделю откупил главный зал всего за сто червонцев. Находился «Прощальный луч» неподалеку от Южного вокзала — того самого, на который я прибыл полгода назад. Поэтому перехватывать разъезжающихся по домам и-чу было не так уж трудно. Поручил я это дело кедринской делегации — самым надежным моим союзникам.

Нагруженные покупками, минуя строительные леса и груды мусора, входили бойцы в роскошный зал ресторана. Настороженно озирались, как будто их здесь могла поджидать стая голодных волков.

Многие таежники приходили с оружием, которое я видел только на картинках в рукописном дедовском учебнике: с настоящим капканным ружьем на черном порохе, веерным ятаганом с двумя дюжинами выбрасываемых лезвий, тройным арканом с проволочной сетью из метеоритного железа и кое-чем еще. Я точно в музее побывал.

Первым делом я сажал Истребителей за стол — накрытый по-походному, но обильный. Была тут и «белая головка», но совсем немного — по фляжке на брата: важно соблюсти меру. Сытых и слегка захмелевших легче уговорить.

Иногда за столом оказывался один и-чу, порой несколько разом. Вместе с ними непременно трапезничал кто-нибудь из моих людей — так спокойнее. Гости не будут опасаться отравы да и стесняться станут меньше. Удобно и приятно, когда есть кому водочки подлить, кушаний подбавить да приятной беседой развлечь.

Поначалу я сидел вместе с гостями, добросовестно играя роль радушного хозяина, но вскоре почувствовал: все, больше не могу. Ни есть-пить, ни даже смотреть на это бесконечное застолье. Теперь я подсаживался к гостю и заводил разговор, лишь когда мне докладывали, что обед подходит к концу.

Начинал я издалека, неспешно приближаясь к самому главному. А если гость проявлял нетерпение, я круто менял тактику и сразу переходил к сути дела.

Моя позиция была проста и конкретна. Оставалось довести ее до собеседника и прощупать, согласен ли он с ней. Если нет, то почему? И можно ли перетянуть его на нашу сторону?

— Надо раз и навсегда покончить с «вольниками». Чтоб неповадно было рушить священные устои Гильдии. Чтоб помыслить о предательстве никто из и-чу не смел. Чтоб до дрожи в коленках боялись сунуться в мирские разборки. Наша задача — разбить Шульгина малой кровью. Коли удастся… Каждый павший и-чу — это удар по рати, подарок чудовищам, которые только и ждут, чтобы мы перегрызлись.

И-чу хмурился, кряхтел, кашлял в кулак, ерзал на стуле.

— Ты со мной согласен? — допытывался я. — Или у тебя другое в мыслях?

— Ну, вообще-то… Если так посмотреть… В конце концов… Как ни крути… Ёшкин кот…

Присказки были у всех разные, а итог один: ничегошеньки я с первого приступа добиться не мог. Я продолжал осаду.

— Сижу вот, думаю: а зачем вообще Воевода ввязался в эту поганую историю? И вижу лишь два ответа: либо, разум потеряв, он к мирской власти рвется, либо сговорился с нашими врагами. Не знаю, что хуже.

— Страшные вещи ты говоришь, Игорь Федорович, — серьезнел тут мой собеседник. — А ну как ошибаешься? Краски сгущаешь? Может, просто терпение у людей лопнуло? Или ум короток оказался? А ты сразу: «Измена! Измена!»

— Купцов чужестранных перебить, стравив Сибирь с соседями, — это ты называешь «терпение лопнуло»? — шел я на третий приступ. — А коли ум короткий, тем более надо дураков власти лишить — пока не поздно.

Выдержке и упорству моему тогдашнему сейчас завидую. В конце концов дожимал я почти каждого, кроме самых упрямых или боящихся города как чумы. На вокзал из «Прощального луча» возвращался один из десяти.

Сведения из других губерний поступали в мой штаб тонкими ручейками, нередко противоречили друг другу. Хорошенько процедив их сквозь ситечко здравого смысла, можно было извлечь здравое зерно. Я понял: остальные Воеводы губернских ратей выжидают, внимательно следя за происходящими в Каменске событиями. В нашей губернии, стало быть, и состоится решающая проба сил. Она определит дальнейшую судьбу Гильдии да и всей Сибирской державы.

Что касается кедринского Воеводы Никодима Ершова, то с его молчаливого согласия ко мне перешли чуть ли не все бойцы его рати. Проиграй я, и ему не сносить головы. Почему же этот матерый и-чу вверил свою судьбу выскочке, пытающемуся разом перепрыгнуть через несколько ступенек служебной лестницы? Значит, прав я. Прав, черт возьми!

Один вопрос грыз меня беспрестанно, хотя, казалось бы, радоваться надо, а не кручиниться. Почему Шульгин медлит, не наносит упреждающий удар? Ему наверняка донесли, что я собираю людей. А ведь в первые дни у него было полное превосходство в силах: под его контролем находились почти все боеспособные отряды и-чу в Каменске и округе.

Нет, бояться поражения он не мог. Быть может, лелеял надежду, что мы одумаемся и, понурив головы, придем каяться? Очень сомневаюсь. Тогда почему Воевода не посылал к нам своих эмиссаров, не вступил в переговоры, пытаясь запугать, задобрить, подкупить? Или Назар Шульгин не желал пролить ни капли братской крови? Но тогда тем более он должен был что-то делать, а не ждать у моря погоды, глядя, как с каждым днем тает его преимущество! Мы-то ведь яро готовились к бою.

Почему Шульгин медлил? Это оставалось для меня загадкой еще очень долго. Лучше бы не узнать мне ответ никогда!

Первую партию добровольцев с юга привез на Воронью Дачу скорый поезд Кедрин — Каменск. Группу из тридцати шести здоровенных молодых таежников (все богатыри — как на подбор) я встречал лично. Во-первых, не хотел, чтобы простодушным бойцам из глубинки кто-нибудь задурил головы. К правде их еще надо подготовить — шажок за шажком. Суровая правда на нашей многострадальной родине страшнее приукрашенной лжи — по крайней мере, попервоначалу… А во-вторых, боялся, что они загуляют, сидя без дела. Поэтому надо так загрузить их тренировками, чтоб свободной минутки не было и к ночи от усталости валились с ног.

Таежникам я тоже придумал занятие: они в сопровождении городских и-чу изучали Каменск, подыскивали и тайком обустраивали себе снайперские позиции на чердаках и крышах.

Глава четвертая

Снежный ком

Кто первым нанесет удар — тот и победил. Все решает внезапность нападения. А значит, никаких очевидных для противника приготовлений к атаке делать нельзя. Тяжелое оружие в Каменск не ввезти, живую силу в ударный кулак не собрать. Утешало одно: руки в равной степени были связаны у обеих сторон. Поэтому и мобилизацию в губернии Воевода не объявлял, ведь чисто внешне, для остального мира, ничего особенного в Каменске не происходило: мирный город — в текучке обычных дел; Гильдия, как всегда, спокойно и уверенно стоит на страже…

Операцию следовало планировать по минутам. Отрепетировать до блеска и идеальной заученности — если не на учениях, то хотя бы в ящике с песком и в наших головах. Как только начнется, нельзя сбиться с ритма ни на один такт. Где-то чуток задержишься — и попали твои пушечки к неприятелю, на чердаках и крышах засели чужие снайперы, снаряды укатили в неизвестном направлении, а мосты заминированы.

Но вот все готово к бою. Пальцы стискивают рукояти мечей, нашаривают чеки гранат, ложатся на спусковые крючки, глаза приникли к прицелам. Казалось бы, чего проще: махни рукой, гаркни во всю командирскую глотку, и попрут в бой кровавый верные тебе полки, столкнутся грудь в грудь с такими же молодцами с супротивной стороны… Ни черта подобного. Даже последним денщикам в обоих лагерях ясно как день: даже по приказу открыть огонь по своим рука не поднимется ни у тех, ни у других.

Повод нужен. Явный, для каждого очевидный — чтоб оправдаться перед всем миром и потомками и успокоить собственную душу. Началась игра на нервах: кто первым не выдержит, сорвется и даст повод для нападения. Порой чисто подсознательно и мои бойцы, и «вольники» провоцировали друг друга, подталкивали к роковой черте — насколько хватало совести, смелости и воображения.

Напряжение висело над городом — хоть глазу не видно, но чувствовали его абсолютно все: от грудных младенцев до прикованных к постелям стариков. Его ощущали даже кошки с собаками. Они выли и мяукали без видимой причины, а когда появлялись на улице, жались к стенам домов, перебегали из подворотни в подворотню. Проняло даже безмозглых голубей. Они трудились на чердачных балках, перекрытиях да под застрехами, боясь вылетать наружу, несмотря на свой неутолимый голод.

Стороны продержались долго. Бойцы стискивали зубы, терпя ругань и поношения, отворачивались или закрывали глаза, если невмочь было смотреть на гнусные выходки противника. Хулиганов да охальников среди и-чу обнаружилось немало. На удивление. Я и представить себе не мог…

Вконец распоясался народ. Впервые в жизни ребятки могли показать, на что способны, не скрываясь и даже гордясь своим умением издеваться над людьми. Когда тебе недвусмысленно намекают, что можно все, мало кто сумеет удержаться.

Первыми не выдержали «вольники». Каюсь: эту операцию задумал лично я, и пролившаяся кровь — на моих руках. Я отобрал десяток кедринских ребят, каждого из которых знал по имени. Не раз и не два мы вместе ходили на летучего вепря или змееглавку. Отзывал я их в сторону по одному и спрашивал тихо, чтоб не донеслось до чужих ушей, готовы ли они рискнуть головой ради святого дела, вызвать огонь на себя. Если нет, могут как ни в чем не бывало вернуться в отряд. Ни один не отказался.

Отобранные мною кедринцы демонстративно обвешались оружием с головы до пят, сели в грузовик и прикатили в центр города. Никто им не препятствовал. Городовые в те тревожные дни боялись нос казать из полицейских участков. А мотоциклетный патруль «вольников», заметивший вражью машину на пересечении Думского бульвара и Второй Купеческой, погнался было за ней, но затем отстал.

Высадились кедринцы напротив губернского филиала Торгово-промышленного банка. У его парадного входа с улыбающимися грифонами по бокам гранитной лестницы уже пятый день стоял усиленный пикет «вольников» под командованием моего знакомого — старшего ловца Кольки Страхова, который прославился своими победоносными дуэлями. Был он человеком до крайности вспыльчивым, пожалуй самым необузданным в губернской рати, и потому отлично подходил для назначенной ему роли.

Высадились и вразвалочку двинулись к пикету. Командиром кедринцев я поставил Сергея Платова — хотел быть уверен, что все будет сыграно как по нотам. Ради святой идеи он маму родную не пожалеет.

Платов шел впереди, приплясывая и похлопывая себя ивовым прутиком по голенищу хромового сапога, и громко насвистывал мелодию «тореадор, смелее в бой». На лицо напустил выражение наглое, самоуверенное — ни дать ни взять самовлюбленный мерзавец, привыкший вытирать ноги о каждого, кто встретится на пути. Артист!

Ласково светило солнышко, окрашивая теплой желтизной стены домов. Воздух разогрелся, и казалось, будто вернулось лето. Чирикали на подоконниках воробьи, сыпали вниз крошки. Из окон дома напротив неслись громкие детские голоса… Последние минуты мира.

Страхов заподозрил неладное, крикнул своим:

— К бою! — и устремился навстречу кедринцам. Револьвер из кобуры не вынимал — только руку держал на эфесе палаша.

Сергей Платов будто и не заметил его — продолжал себе пружинно вышагивать. Столкнулись грудью — на полном ходу, сшиблись так, что шапки с голов слетели. Оба равновесие потеряли, руками одинаково взмахнули, чтобы не упасть.

— Стоп! — негромко, но убедительно прорычал Страхов. — Не доводи до греха! — Он чуть присел, растопырив руки, словно готовился к борцовской схватке.

— Пр-рогулке мешаешь? — с усмешкой пророкотал кедринец. — Мы пока что в свободной стране живем… — И легонько толкнул Страхова в плечо. Тот не шелохнулся. Только дернулась щека да зубы стиснулись.

И-чу с той и другой стороны с замиранием сердца следили за их «беседой». Разделяли бойцов каких-то пять саженей. С крыши за происходящим наблюдал посланный мною ловец — у него был отличный бинокль из Йены, позволявший разглядеть последний прыщик на лице. О том, что видел, ловец по полевому телефону докладывал в квартиру этажом ниже, а дежурящий там и-чу звонил мне по обычной городской линии.

Так что я был в курсе. Я ждал развязки, постукивая по столу крепким, остро наточенным карандашом, пока не сломал его. Сидевшие рядом командиры отрядов переглянулись, но промолчали. Они были спокойнее меня, ведь не отвечали сразу за все. Они верили в меня и думали: я знаю, что делаю. Если бы так… Если бы так…

Сергей Платов снова толкнул «вольника». Коля Страхов и на сей раз стерпел. Только крякнул да спрятал за спину руки, словно боялся: освободи он их — тотчас пустит их в дело.

Мой кедринец наклонился и что-то шепнул ему на ухо. Страхов вскинулся, выхватил палаш из ножен, лезвие молниеносно прочертило дугу, в один удар разрубив Платова от плеча и до паха. Кедринец, не успев почувствовать боли, повалился на чисто выметенный тротуар.

Сергей Платов пожертвовал собой. Вернее, это я пожертвовал им во имя победы. Остальные кедринцы вскинули карабины, нацелив их на врага, но ни одного выстрела не прозвучало с их стороны. В ответ ударили очереди. Автоматы били в упор, пули пронизывали бойцов, выбивая кровавые фонтанчики. Страхов что-то кричал, но его не слышали.

Изрешеченные и-чу повалились на брусчатку. Коля Страхов, продолжая орать, вырывал оружие из рук своих бойцов, даже бил кого-то. Его не слушались, ему не отвечали, его не замечали. Да и поздно бьшо. Старший ловец схватился за голову, словно в приступе дикой боли, и рухнул на колени.

— Боже мой… — шевелились его губы.

Автоматные рожки иссякли, грохот выстрелов смолк. Мертвецы лежали у ног своих убийц. И-чу с удивлением и ужасом глядели на изрешеченные десятками пуль тела бывших товарищей. Они не хотели этого — просто над Каменском висел морок. Мы все в те дни вели себя как безумцы.

Потом кто-то из «вольников» подошел к трупам и осмотрел их оружие. Ножны моих кедринцев оказались пусты, а в карабинах не бьшо обойм.

Никто в штабе не бросил на меня осуждающий взгляд. Мои помощники, мои соратники, мои командиры и бойцы — все поддержали этот шаг. Отчего же тогда у меня так тяжко на душе?

Мы пожертвовали самыми верными людьми ради того, чтобы начать братоубийство. Потомки именно так оценят наши деяния. Я убежден: приговор истории окажется суров. Но куда суровее будет мой собственный приговор. И еще одно: если все началось с крови, то чем оно может закончиться?..

Итак, приказ атаковать наш отряд отдал не Назар Шульгин, не один из его командиров и даже не какой-нибудь старший ловец — его вообще никто не отдавал, но дело бьшо сделано. Воевода, когда ему доложили о случившемся, пришел в ярость и потребовал немедленно связаться с моим штабом, но бьшо поздно: наши отряды уже начали выдвигаться в ключевые пункты Каменска.

Сначала я вовсе не хотел говорить с Шульгиным. «Ни с кем из „вольников“ не соединять», — собирался приказать я, но передумал. Того, кто наотрез отказался вести переговоры, легче обвинить в разжигании войны. От меня не убудет, если перекинусь с Воеводой парой фраз. Я обманывал себя. Я боялся разговора с Назаром. Значит, чувствовал вину? Странно… Ведь наше дело — правое. Мы спасаем Гильдию от нее самой. Спасаем — пусть дорогой ценой, но иначе выйдет гораздо дороже. Так почему же?

— Чем могу служить? — ядовитым тоном осведомился я, услышав в телефонной трубке голос Воеводы.

— Я предлагаю немедленно остановить войска и заключить перемирие, — напористо заговорил он.

— Неужто вы раздумали лезть в мирскую политику?

— Нет, но… — Шульгин замолк, подбирая подходящие слова.

Нельзя было дать ему возможность оправдаться.

— Рубикон перейден, — бросил я в раскаленную трубку. — Безоружные люди убиты. Пора ответить за содеянное. — И нажал на рычаг, спеша прервать разговор.

Ладони мои горели, голова кружилась, я чувствовал озноб. Минутная слабость истаяла под ударом мощного самозаговора. Некогда заниматься самоедством; время пошло, и теперь нельзя опоздать.

Губернатору надоело без толку обрывать телефон правительственной связи, и он улетел в Столицу, надеясь попасть на прием к Президенту. Я выпустил Черепанова из Каменска, хотя вполне мог задержать — и даже под благовидным предлогом. Но я не хотел вступать в прямой конфликт с мирскими властями. Войну на два фронта нам не выиграть.

К тому же я был почти уверен: несмотря на обоюдную симпатию Валуна и Воеводы, «отец нации» не станет мешать Гильдии делать себе харакири. Победителя всегда можно поддержать и наградить либо осудить и покарать. Удобная позиция. В любом случае будущий победитель окажется слабее, чем сейчас любая из сторон.

«Вольников» было по-прежнему больше, чем нас, но они раздробили силы, не зная, где мы нанесем главный удар. Им нужно было одновременно защищать несколько стратегических объектов: штаб-квартиру рати, губернаторский дворец, городской арсенал, казармы полевой жандармерии, аэродром, мосты, здания Губернской Управы и Префектуры, главпочтамт, губернский телеграф и кое-что еще.

Лишить «вольников» связи — наша первейшая задача. Не считаясь с потерями, ударный отряд кедринцев взял штурмом телефонную станцию. Другой отряд захватил радиовышку, стоявшую над городом, словно огромный ажурный хвощ. Оставались радиостанция в Блямбе и дюжина переносных передатчиков, тайком приобретенных Гильдией в гарнизоне. Какая рать этим не грешила?..

Не имея в своих рядах ни одного Великого Логика, мы не могли подвесить над городом заряженное грозовое облако, которое часами наводило бы в эфире помехи. Пришлось использовать позаимствованные на складе Корпуса Охраны глушилки и забивать переговоры «вольников» брачным воем лесной сирены. Проще всего оказалось спилить телеграфные столбы на подступах к городу — на этом закончилась первая фаза операции.

Где успели, мы перерезали баррикадами главные городские магистрали. В ход шли трамвайные вагоны, торговые киоски, афишные тумбы и украденные со строек и припрятанные поблизости бетонные блоки. Пилить вековые деревья нам было жаль; да и древесные духи непременно отплатили бы нам за содеянное зло.

В нескольких местах пришлось заминировать проезжую часть фугасами. Колонна «вольников», спешившая на выручку осажденному в губернаторском дворце отряду, не поверила ярким предупреждающим надписям, которые по моему приказу были сделаны на проезжей части, и две головные машины взлетели на воздух. А потом засевшие на чердаках таежные стрелки не давали вражеским саперам расчистить дорогу.

Переодетые в военную форму и-чу подъехали к расположению броневой бригады на трех камуфлированных фургонах с эмблемами вооруженных сил Сибири. Седовласый Кирилл Корин, с погонами полковника и генштабистскими аксельбантами на мундире, вылез из кабины и вальяжной походкой направился к дежурке.

В гарнизоне было объявлено особое положение, поэтому охрана парка была усилена, на вышках установлены пулеметы, но эти меры предосторожности ничего не дали. Простое заклинание — и караульные увидели перед собой главного инспектора броневых войск, внезапно нагрянувшего из Столицы. Ничего страшней нельзя было придумать.

— Командира бригады вызывать запрещаю! — рявкнул Корин на дежурного по парку, когда тот начал крутить вертушку. — Сначала проверим боеготовность. Дежурного по бригаде — сюда! Скажи: срочно нужен — и вешай трубку. Понял?!

— Так точно, господин полковник!

Штабс-капитан, придерживая на бегу саблю и фуражку, примчался в парк через три минуты. Увидев расхаживающего у ворот полковника и выстроившуюся поодаль роту чужих солдат в водительских комбинезонах, дежурный почувствовал, что сердце сползает к пяткам. Или этот сейчас прибьет, или комбриг потом измордует. Неизвестно, что хуже.

— Господин главный инспектор! Во время моего дежурства происшествий не было. Личный состав отдыхает после учебных стрельб. Командир бригады подполковник Седых находится в штабе части. Дежурный по бригаде штабс-капитан Суриков, — приложив руку к околышу, бодро, несмотря на зубовную дрожь, отрапортовал он.

Командир бригады действительно был в штабе: дрых в своем кабинете — из пушек не разбудишь. Поддал вчера хорошенько, как и все старшие офицеры, — чтоб не так обидно было без супруги ночевать.

— Вольно, — буркнул «полковник». Суриков по-прежнему стоял вытянувшись в струнку. — У тебя, штабс-капитан, звездочка — либо на погоны, либо с погон. Все в твоих руках. Теперь слушай сюда… Не надо никого будить. И Седых пусть спит. Таков приказ генерала Мамдеева. — А потом, грозно нахмурив брови, Корин распорядился: — Выводи бронеходы на плац. С полным боекомплектом. Будем проверять.

— В парке мало людей. Можно вызвать из казарм? — пролепетал дежурный по части.

— Ат-ставить! — пропел «полковник». — Горючее у тебя есть. А людьми я помогу. Для того и привез. Все понял? — И глядел на Сурикова так, будто ждал: сейчас штабс-капитан замычит.

— Так точно!

— Вы-ы-пол-няй! — И уже вслед докрикнул: — Бе-егом!!!

Дальше все пошло как по маслу. Когда разбуженный дневальным Седых прибежал в парк, на ходу застегивая китель, половина ангаров была пуста, караул вместе с дежурным по части повязан и заперт в караульном помещении, а грозные машины пылили и грохотали по улицам каменско-го пригорода — Соломенной Слободы, уходя в неизвестном направлении.

Итак, захватить боевую технику нам удалось без единого выстрела. Мой план удался, и я был почти счастлив.

Мы так и не позволили отрядам Шульгина соединиться. Били «вольников» по очереди, яростно атакуя собранными в кулак отрядами, которые тотчас перебрасывали в другой район. На захваченных у гарнизона бронеходах и грузовых моторах они могли быстро перемещаться по городу. А когда на пути моих отрядов возникали вражеские заслоны, их сметали огнем башенных орудий. Баррикады и завалы мы растаскивали кранами, сносили бульдозерами, которые сопровождали каждую колонну.

Воевода не ожидал, что мы будем действовать столь решительно. Возможно, он до последней минуты надеялся, что мы не посмеем начать войну. Пойдет какая-то хитрая игра, когда обе стороны должны симулировать активность, рыча и скаля клыки. Но зачем? Для какого таинственного зрителя было бы это представление?..

Я, понятное дело, не усидел в штабе, ожидая известий с фронта. Увы, нервы у меня к тому времени были — отнюдь не стальные канаты. И вечно спасаться самозаговорами я не мог. От частого их применения заговоры слабеют, да и сам и-чу перестает объективно воспринимать окружающий мир. Слишком легко обжечься, когда отключено чувство боли.

Я мог просто-напросто взорваться, как перегретый паровой котел, и потому лично возглавил два нападения на отряды «вольников», несмотря на ворчание моих помощников. Они боялись, что наше войско будет обезглавлено.

Я действительно едва не погиб при штурме арсенала. Не ожидал, что горстка окруженных со всех сторон и-чу вместо того, чтобы сдаться на милость победителя, пожертвует собой. Внешняя линия обороны уже была сметена. Когда атакующие подавили огнем из орудий пулеметные точки на привратных башнях старой крепости и устремились в главные ворота, защитники взорвали сто двадцать пудов пороха.

Первый взрыв был так силен, что меня вместе с дюжиной бойцов выкинуло из-под арки. Это нас и спасло, потому что секундой позже рухнули кирпичные своды, и вся крепость обрушилась как карточный домик. От удара о брусчатку я потерял сознание, но вскоре вернулся в раскалывающийся и горящий мир. Рядом копошились и-чу, один за другим приходившие в себя. Стонал ловец из моей личной охраны — белые осколки кости, пробив рубаху, торчали из его плеча.

Взрывались набитые боеприпасами казематы, и над головами хлестал огненный ураган. Надо было немедленно убираться. Мы помогли друг другу подняться и поволокли раненых в безопасное место. Перевязки и уколы будем делать потом.

Бронеходы со снятыми гусеницами, высекая искры чугунными катками, неслись по брусчатке к Апраксину мосту через Енисей. Нас было не удержать. Мы победим — и врага, и этот некогда мирный город, и самих себя. Чего бы это ни стоило…

Колонна уверенно катилась вперед, отшвыривая в чадный туман выхлопов квартал за кварталом. Казалось, она с разгону врежется в Блямбу, но и это ее не остановит. Бронеходы будут двигаться дальше, пробивая себе дорогу в недрах огромного здания.

Я стоял на башне головной машины, широко расставив ноги, и держался за древко знамени, чтобы не упасть и даже не покачнуться. Я смотрел, как гибнет Заречье. Снаряды, бомбы, гранаты и патроны рвались в арсенале второй час кряду. Над городом висело черное облако — теперь уже вполне зримое. Его озаряли вспышки разрывов. Дымовое облако соединилось с принесенной ветром грозовой тучей, и на Каменск среди бела дня опустилась ночь.

Осколки и порой целые снаряды, пролетев над Арсенальной рощей, сыпались на построенные по соседству жилые кварталы. Занялись пожары. Стекол в окнах давно не осталось. Жители метались, выводя из домов детей и стариков, вытаскивая скарб. Истошно звенели колокола несущихся по улицам пожарных моторов. Мы устроили в Каменске ад.

Город сейчас напоминал мне Кедрин времен Степной войны. Детей тогда вывозили из города на подводах, и я на всю жизнь запомнил такое же черное небо в багровых всполохах, грохот разрывов, такую же панику, ужас и безысходность на лицах.

Отряд «вольников», оборонявший подступы к Апраксину мосту, бился насмерть, но опоры взрывать не стал, хоть они и были заминированы. Бой был недолог. Огнеметчики подожгли баррикаду «вольников», и мои таежники оттеснили каменских и-чу по набережной — вверх и вниз по реке. Всего два отделения стрелков теперь сдерживали сотню «вольников». Метким огнем они прижимали их к земле, не давая поднять головы. Позже, когда Блямба будет взята, они наверняка сложат оружие.

Беспрепятственно перейдя по огромному, величественному мосту главную реку Сибири, мы по проспекту Рамзина двинулись в центр Каменска. Впереди горела Префектура, захваченная отрядом Саматова. Бойцы вместе с пленными тушили огонь, чтобы он не распространился на корпуса стоящей по соседству больницы святой великомученицы Параскевы.

На улицах тут и там стояли группы полицейских и жандармов из Корпуса Охраны. Они не пытались остановить нас, не стреляли нам вслед. Они терпеливо ждали окончания битвы. Быть может, для того, чтобы потом всей мощью обрушиться на ослабленного потерями победителя и окончательно решить вопрос о власти в Каменске. Мы в свою очередь не разоружали их. Против всякой логики я надеялся, что нынешний нейтралитет будет сохранен. А что мне еще оставалось?..

Расквартированные в городе солдаты были блокированы в казармах и вырваться не пытались. Командира гарнизона и нескольких старших офицеров мои люди арестовали в городской комендатуре. Такие заложники ценнее порой целой дивизии. Как бы то ни было, армия на время тоже оказалась вне игры.

Подойдя к окруженной передовыми группами штаб-квартире каменской рати, бронеколонна разделилась надвое и вскоре взяла в клещи огромное мрачное здание. Стволы орудийных башен нацелились на Блямбу, но я не хотел расстреливать ее из пушек. Я вообще не хотел кровопролития, но уже пятый час в городе шли бои. Потомки не узнают о моих сомнениях и мучениях, они будут видеть только окончательный результат — убитых, раненых, пропавших без вести и случайные жертвы из числа горожан. Каждый упавший волос и сломанный ноготь непременно сосчитают и положат на чашу весов. И приговор потомков может быть только один — братоубийство.

Я с самого начала знал, что Воевода сосредоточил здесь лучшие силы. Здесь же он держал и свои резервы. Нужно было как можно скорее заканчивать эту маленькую войну, и потому я стянул к Блямбе почти все свои отряды. Нам предстояло положить при штурме сотни бойцов, перебив столько же Истребителей Чудовищ с супротивной стороны. Больно и страшно было отдавать приказ об атаке. Я своими руками подписывал смертный приговор цвету губернских и-чу. Как будто у меня был выбор. Отряды подтягивались один за другим — кто пешим порядком, кто на реквизированных моторах. Прибывшие командиры подходили, отдавали честь, с гордостью докладывали о выигранных боях, захваченном оружии и боеприпасах и числе бойцов в строю. Настроение у них было — нет, не радостное (чему тут можно радоваться?), но бодрое. Я мрачно выслушивал победные реляции, а затем определял каждому его участок наступления, боевую задачу и отпускал к солдатам.

Когда все заняли свои места и можно было начинать штурм, я вдруг сказал себе «стоп!». Я должен испробовать последнюю возможность, обязан дать Воеводе шанс.

Я назначил своим преемником Ивана Ракова — на крайний случай. Бешено глянув на забунтовавших было подчиненных, я разом заткнул им рты. Они, доброхоты, думали удержать меня от очередного опрометчивого шага, послав в Блямбу кого-нибудь из командиров рангом пониже.

Адъютант привязал к палке обрывок белой простыни, я высоко поднял ее над головой и двинулся к парадной лестнице с поверженными драконами. Я хотел предложить Назару Шульгину сдаться. Мне казалось, что без свидетелей нам будет легче договориться.

Ветер усиливался с каждой минутой. Он расправил мой флаг. Я неторопливо пересекал по диагонали пустынную Триумфальную площадь, подмечая прицелившихся в меня снайперов, которые не дадут промаха. В любой миг меня могли изрешетить пулями, и единственной гарантией моей безопасности была пресловутая честь и-чу. Спасет ли она? Парламентер — это всего лишь враг, утративший бдительность. На войне так многие считают.

Из-за возвышавшейся посреди площади Триумфальной арки вдруг выскочила худая дворняга и, поджав хвост, опрометью помчалась мне наперерез. Ни на черную кошку, ни на оборотня она была не похожа, и я не обратил на псину особого внимания. В трех шагах от меня дворняга взвизгнула от боли, лапы ее подломились. Собака покатилась кувырком, забилась, заворочалась на мостовой и застыла на брусчатке пушистым серо-бурым комком. «Духовое ружье, — понял я, — Попугать вздумали, мерзавцы!..»

У подножия семиэтажной Блямбы по всему периметру был воздвигнут бруствер из мешков с песком и спиленных на бульваре Победы деревьев. Парадные были прикрыты настоящими бастионами из бревен, окна первого этажа заложены мешками. Отовсюду выглядывали нацеленные на площадь стволы.

Нас встретит кинжальный огонь. Преодолеть полтораста саженей по открытой площади — самоубийство. Чтобы избежать огромных потерь, нам придется расстреливать здание из безопасного далека. В бронеходах достаточно снарядов, включая зажигательные. Но я не хотел уничтожать Блямбу, я не имел права сметать штаб-квартиру рати с лица Земли. Не я строил — не мне и рушить. Но самое главное: там хранятся бесценные логические атрибуты, которые еще спасут жизни тысячам и-чу и помогут истребить легионы чудовищ.

Надо искать другие пути. Если захватить соседние дома на боковых улицах, то можно подавлять огневые точки почти в упор: из окон — в окна. И при атаке простреливаемая зона будет гораздо меньше: тротуар, мостовая и еще один тротуар. Поэтому за эти плацдармы придется драться зубами и ногтями…

Я шел, а ураганные порывы ветра гнули меня к земле, пытаясь вырвать из рук импровизированный белый флаг. Под черно-фиолетовыми, в багровых отсветах небесами меня не отпускало гнетущее чувство обреченности, и чудилось: наш мир целиком перекочевал в Аид.

На последних саженях показавшегося столь долгим пути меня посетила безумная мысль: на самом деле никакой «Белой воли» нет и в помине, все это провокация, нас подставили, столкнули лбами и теперь, потирая руки, наблюдают за начавшейся бойней. Но думать об этом было некогда, да и что толку…

Я благополучно добрался до парадной лестницы, превращенной в хорошо укрепленную позицию с пулеметными гнездами по бокам. Назар Шульгин не стал ко мне выходить — прислал Воеводу города Перцовска, что основан легендарным батькой Перцем на северной границе губернии.

Я плохо знал этого подтянутого красавца усача с демонически-мрачным лицом и с левой рукой на черной перевязи. Звали его Андреем Хржанским. За время службы в Каменске я дважды с ним разговаривал, но так и не сложил мнения. Он казался мне похожим на хрестоматийного императорского гвардейца — выпивоху, волокиту и дуэлянта, который способен проявить безрассудную храбрость в бою. Явно благородного происхождения — скорей всего из великосветских служилых дворян.

— Чем обязаны, господин Пришвин? — окинув меня презрительным взглядом и скривив губы, осведомился Хржанский. Я был ему противен, что он и желал показать.

— Я пришел предложить вам почетную сдачу. Сопротивление бесполезно. В наших руках огневая мощь гарнизона. Во избежание бессмысленного кровопролития вы обязаны сложить оружие.

— Не позорьте Гильдию. Истинные и-чу не сдаются, — выцедил Андрей Хржанский сквозь зубы. С каким удовольствием он отхлестал бы меня перчатками по щекам!

— Истинные и-чу никогда не нарушат священную клятву. Вы растоптали традиции Гильдии, а теперь меня стыдите? — Он разозлил меня, но я сдерживался — только древко опущенного флага поскрипывало в руках. — Передайте наши предложения Воеводе — и хватит болтать! Я буду ждать ответа.

Хржанский побледнел — до этакой голубизны, круто развернулся и, взлетев по ступеням, скрылся за огромными дубовыми дверями. Ждать пришлось долго. По крайней мере, так мне показалось.

Ветер откуда-то принес на площадь рваный предвыборный плакат с лицом Президента, с шуршанием протащил под Триумфальной аркой и, подняв в воздух, швырнул к моим ногам. Потом на фоне дымно-грозовых туч промелькнули три золотые искры — неужто кони-птицы рароги слетаются на огонь? Значит, пожару долго не угаснуть.

Защищающие Блямбу бойцы то и дело выглядывали из-за брустверов. Смотрели на меня без ненависти — скорее с любопытством и досадой. Дескать, дурак ты, батенька… Потом здоровяк с нашивками старшего ловца забрался на верхний мешок с песком и закурил. Молча протянул в мою сторону открытый портсигар, предлагая сигарету. Я отрицательно покачал головой. И-чу развел руками.

Все они уже были приговорены…

Секундная стрелка круг за кругом обегала циферблат часов. Время работало против нас. Мирские власти могут нарушить свой молчаливый нейтралитет. Или в Каменск ворвется нежданная подмога «вольникам»… Если Воевода тянет с ответом, значит, на что-то надеется.

Наконец показался Хржанский. Лицо его было непроницаемо. Он остановился в трех шагах, щелкнул каблуками, козырнул. Я тоже отдал честь. Он молча стоял передо мной, кусая тонкие губы. Я терпеливо ждал. И вот перцо-вец заговорил — ломким, нервенным голосом:

— Господин Воевода просил передать следующее: «Штурмуйте — и захлебнетесь нашей кровью». Честь имею.

— Жаль… — только и сказал я в ответ. И двинулся в обратный путь.

Глава пятая

Меч в ране

Сначала я хотел ворваться в здание во главе передового отряда, огнем и мечом прорубая путь к Воеводе. Я надеялся в самом начале битвы встретиться с ним в поединке. Тогда и бой закончится гораздо скорее — вряд ли «вольники» будут продолжать сопротивление, потеряв своего предводителя.

Затем я понял, что сам себя обманываю: не станет Шульгин мериться со мной силами. Насколько мне известно, он никогда не блистал в фехтовании. Поднимался по служебной лестнице благодаря изощренным интригам и подлинному таланту тактика. Плевать ему на древние традиции и обычаи и-чу. Преступив одни священные законы Гильдии, с какой стати он захочет исполнять другие? Зато у меня мало шансов уцелеть в гуще схватки. Весь огонь будет сосредоточен на мне, лучшие из лучших бойцы «вольников» будут брошены против моего авангарда.

Я связался с аэродромом, где отряд Кирилла Корина охранял захваченные нами летательные аппараты. (В те дни я поручал Кириллу самые ответственные задания, и всякий раз он выполнял их блестяще.) Меня интересовали не авиабомбы, а десантные планеры. Пока мои кедринцы, неся потери, будут штурмовать парадный вход, я с дюжиной лучших бойцов-добровольцев проникну в здание с крыши. Нам удалось раздобыть подробный план чердака. Пробравшись по его закоулкам, мы с тыла нанесем разящий удар в самое сердце обороны.

Да, по сути, я снова приносил в жертву своих земляков. Они будут отвлекать внимание «вольников», сковывать их лучшие силы, а судьба операции в это время решится в другом месте. Только одним я мог искупить свою вину: и я тоже пошел на верную смерть. Меня опять пытались отговорить, но тут уж коса нашла на камень. Ведь я имел достойного преемника, который сумеет грамотно завершить операцию.

Могучий четырехмоторный аэроплан, который пилотировал армейский летчик с приставленным к виску пистолетом, вел на буксире наш планер. Затем, отцепившись от аэроплана, планер беззвучно полетел над центром города. Мы должны были не промахнуться мимо крыши Блямбы и не врезаться при этом в одну из ее островерхих башен и радиоантенн. За штурвалом планера сидел лучший пилот Кедрина, ученик и помощник отца, мой верный боевой друг — Кирилл Корин. И я был уверен: уж он-то доставит отряд к цели, как бы сильно ни сносил нас ураган.

Планер продолжал снижаться. Временами бешеные порывы ветра поддавали ему в днище, останавливая спуск и даже подкидывая его вверх, швыряли в стороны, норовя сбить с курса. В любую минуту ураган мог бросить планер в пике — прямиком на острие антенны или шпиля, венчавшего башню. Нас так мотало в салоне, било о стены и потолок, что даже самых крепких бойцов начала трепать морская болезнь. Крылья и хвост планера душераздирающе скрипели, и казалось, они вот-вот отвалятся. Черт меня дернул второй раз в жизни подняться в воздух!..

Над Блямбой полоскался на ветру точно такой же, как у нас, черно-белый стяг Гильдии. Засевшие на крыше стрелки били по перебегающим через площадь охотникам. Таежные и-чу двигались парами. Бросок, перекат, выстрел по Блям-бе — и снова бросок. Вычерчивая площадь зигзагами, два десятка бойцов привлекли на себя огонь сотни «вольников».

Кирилл Корин нацелил наш летающий гроб на площадку меж двух островерхих башен, где в случае большой войны должна была разместиться зенитная батарея. Но тут ветер отшвырнул планер влево, чуть не размазав нас об одну из башен. Корин чудом сумел спасти машину, пустив в ход наш единственный реактивный ускоритель. Струя пламени вырвалась из-под днища, и планер скакнул, пройдя в аршине от шпиля, затем клюнул носом, едва не врезавшись в узорную «беседку», венчавшую вентиляционный ход.

Планер сделал виток над площадью, чиркнув левой плоскостью по головам вздыбленных лошадей парадной квадриги, венчавшей Триумфальную арку. Развернувшись, он оседлал воздушную струю и пошел на второй заход. Блямба надвигалась на нас темной громадой. Мы оказались ниже ската ее крыши и теперь неизбежно врежемся в стену.

— Слишком низко! — крикнул я в отчаянии.

Корин, не отрываясь от штурвала, прошипел в ответ:

— Прорвемся!.. — И направил планер прямо в одно из большущих окон парадного зала, что занимает сразу три этажа — с пятого по седьмой.

В этот миг мне не было страшно. С жизнью я простился, еще садясь в планер на военном аэродроме. И что бы сейчас ни произошло, это ничего не изменит. Дальше морга не сошлют.

Планер врезался точно в середину сводчатого окна и, обламывая концы крыльев, в граде осколков стекла и обломков оконных переплетов влетел в огромный зал, где размещался отряд перцовских и-чу.

С грохотом рухнув с четырехметровой высоты на паркет и раздавив нескольких «вольников», наша изувеченная машина проехала до противоположной стены, сметая людей, оружие и амуницию, и воткнулась носом в стену между портретами Великих Логиков Джулио Ванини и Джордано Бруно.

По счастью, никого из нас не покалечило — отделались синяками и ссадинами. Только Кирилл Корин вывихнул при посадке правую ногу. Наши охотники, воспользовавшись растерянностью перцовцев, начали выпрыгивать из разбитого планера. Бойцы забросали «вольников» гранатами и веером ринулись вперед, устилая зал трупами врагов. Я прикрывал их огнем моего родного «дыродела», высунув ствол в иллюминатор.

Очереди разрезали зал свинцовыми потоками и схлестывались в воздухе. Рикошеты от кирпичных сводов разили своих и чужих, от них негде было укрыться. Издырявленная туша планера не могла служить защитой ни нападавшим, ни защитникам штаб-квартиры.

Тут и там возникали короткие, яростные рукопашные схватки. Победившие в них делали несколько бросков вперед и тотчас залегали под градом пуль. Иногда оба дерущихся падали на дубовый паркет, изрешеченные одной очередью.

Кирилл Корин занял удобную позицию, укрывшись за бруствером из нескольких мертвых тел, и из снайперской винтовки одного за другим отстреливал вражеских командиров и пулеметчиков.

Выбравшись из планера, я метался по залу, лупя из «дыродела». Кольчуга, надетая под гимнастерку, была промята в дюжине мест, но я не замечал боли. Я видел только мелькающие вражеские фигуры, высунувшиеся из укрытий головы, взметнувшиеся руки с гранатами.

Своих я определял по белым повязкам на рукавах, хотя где гарантия, что в горячке боя я успею разглядеть эту полоску — порой вымазанную в крови, сбившуюся, скрутившуюся в жгут. А если она и вовсе спала с руки? Или рука не видна?..

Я давил на спуск, пулемет бился в моих руках, дергая раскаленным стволом и плюясь стреляными гильзами. Он словно превратился в живое существо — он жил своей собственной жизнью, которая была чья-то смерть. Он не желал умолкать, даже когда я переставал жать на спуско-вой крючок.

Поначалу преимущество было на нашей стороне — внезапность нападения, бешеный натиск, плотность огня. Противник на время потерял управление. Но нас было слишком мало, чтобы решить судьбу боя в считанные минуты. Четырнадцать — против сотни. Зал, заваленный ящиками с патронами и консервами, скатками шинелей, кипами свернутой формы, грудами сапог, а теперь еще телами убитых и раненых, оказался той сильно пересеченной местностью, в которой завязла наша атака.

Все встало на свои места: уцелевшие перцовцы пришли в себя, разобрались, кто где, получили подмогу из глубин Блямбы и дали нам отпор. Их пули все чаще находили свою цель. Один за другим падали мои поверженные товарищи. Ранен был почти каждый. И вот мы залегли, прижатые к полу огнем. Этот чертов зал, ставший полем битвы и, казалось, принесший нам победу, обернулся для нас ловушкой и теперь грозил превратиться в нашу братскую могилу.

Я укрылся за пирамидой армейских касок с низкими гребнями — явно из стратегических запасов времен Мировой войны. Попадавшие в них пули производили ни с чем не сравнимое звяканье и грохот. Куча постепенно расползалась и проседала, но была еще достаточно высока. Я не знал, на что решиться. Задача не выполнена — мы не смогли прорваться в апартаменты Воеводы и убить его. Не сумели мы и внести смятение в ряды «вольников» и помочь штурмующим Блямбу отрядам. Что делать дальше? Отстреливаться и через несколько минут полечь всем до единого? Сдаться на милость победителя? Ни то ни другое меня не устраивало.

Кирилл Корин подобрался ко мне, каким-то чудом уцелев под беглым огнем нескольких вражеских стрелков. На его левом рукаве расплывалось свежее красное пятно, а из-под шапки седых волос стекала густая темно-малиновая струйка. Пуля прошла по касательной, срезав ему кусочек скальпа.

Я быстро наложил Корину повязки. Обессиленно распластавшись на паркете под прикрытием груды касок, он очухивался. Грудь ходила ходуном, гимнастерка была насквозь пропитана потом.

Огонь ненадолго стих. Наверное, противник собирался с силами, чтобы перейти в контратаку и покончить с нами. Есть время помолиться, поцеловать фотографию родных, пересчитать оставшиеся патроны, продышаться как следует и прочитать самозаговор, возвращая себе достойное и-чу спокойствие, — словом, приготовиться встретить смерть с честью.

Но вместо того чтобы заняться этими важными делами, я лежал и думал: «Слишком много славных и-чу встали под знамена „вольников“. Почему они с такой легкостью преступили наши святые заповеди? Быть может, они знают нечто, о чем мы и не догадываемся? Тогда Почему Воевода не посвятил меня в этот секрет, не попытался перетянуть на свою сторону? Или причина всему — грандиозный заговор некой третьей силы? Нас искусно стравили, и мы, убивая друг друга, свято верим в собственную правоту».

— Тебе надо вырваться отсюда. Мы прикроем, — проговорил Кирилл Корин. — Ты нужен Гильдии. Здесь — бесполезная смерть. Там — долгая борьба.

— А ты?

— Мне не уйти. Остальным тоже. Если уж подыхать, так с пользой. В одиночку у тебя есть шанс. Главное — вырваться из зала. Снимешь повязку и затеряешься среди защитников. Вдруг повезет?

— Никуда я не пойду.

— Пойдешь как миленький. — Корин вытащил из кармана «бульдог».

— Стреляй.

Но он и не думал наводить на меня револьвер, а приставил дуло к собственному виску. И сказал вкрадчиво:

— Ты веришь моему честному слову?

— Не вздумай!

— Клянусь: если ты не пойдешь…

— Черт с тобой! — сдался я.

Он вымазал мне лицо собственной кровью, сочащейся сквозь повязку на руке.

— Так будет труднее узнать.

Он свистнул особенным образом — трижды коротко и один раз длинно. Наши открыли бешеный огонь. Корин тоже стрелял из снайперской винтовки — по одному ему ведомым целям. «Вольники» дружно отвечали. Пули решетили стены и разбитый остов планера, барабанили по скрывавшей нас с Кириллом груде касок. Пробитые каски подскакивали и, кувыркаясь, катились вниз.

А, я, сжимая в обеих руках по маузеру с полными обоймами, перебежками-перекатами — от одного укрытия к другому — ринулся к дверям зала. Стрелял редко — лишь когда кто-нибудь высовывался, чтобы выстрелить в меня, или бросался наперехват. Чаще в упор. И без промаха.

Заветная дверь все ближе. Еще один ринувшийся навстречу перцовец — выстрел. Тень слева, взмах меча — выстрел… Лезвие проходит в вершке от шеи. Вижу движение за грудой ящиков у самого выхода. Выстрел, выстрел, выстрел… Бью с обеих рук, пытаясь достать изготовившегося к стрельбе пулеметчика. Мимо! Выстрел, выстрел, выстрел… Пулеметный ствол дергается вверх, и очередь уходит в потолок. Прыгаю через баррикаду и кубарем выкатываюсь в коридор. А в зале все так же гремят выстрелы.

Поблизости ни души, а на повороте коридора двое «вольников» установили станкач и залегли. Того гляди, сыпанут пулями — от стены к стене.

— Чего ждете?! — со злостью кричу я. — Где подмога?! — И сломя голову несусь в сторону парадной лестницы, жду очереди в спину. Пулемет молчит.

Итак, я остался один. Сорвав с рукава повязку и вырвавшись из зала, я стал неотличим от «вольников»: форма та же самая, лицо перемазано кровью. Я несся по длинному и широкому коридору штаб-квартиры и, словно оглохнув от разрыва гранаты, во всю глотку орал бегущим навстречу бойцам:

— Где Шульгин?!

Чаще всего «вольники» бросали мне:

— Не знаю! — и устремлялись дальше.

Иногда мне отвечали, мол, видели его там-то и там-то. Я менял направление, переспрашивая на бегу у встречных. И вскоре выяснял, что Назар Шульгин совсем в другом месте. Я бежал туда.

Раза два меня узнали — но, видно, не поверили своим глазам, а в кутерьме некогда было разбираться. Я же делал вид, будто впервые вижу этих и-чу.

Я мчался по коридорам, птицей взлетал и вприпрыжку сбегал по лестницам, пригибаясь одолевал простреливаемые с улицы залы. Огромное здание Блямбы представляло собой восьмерку, выписанную вокруг двух внутренних дворов-колодцев. И я успел вычертить две такие восьмерки по ходу своих безрезультатных поисков. Воевода был неуловим.

Дважды рядом со мной падали подстреленные «вольники». Взрыв выпущенного из бомбомета снаряда разметал паркетины и доски в трех шагах впереди меня, и тяжело нагруженный цинками боец с криком провалился меж перекрытий.

А потом перцовский Воевода Андрей Хржанский увидел меня на одной из лестниц — пролетом выше, — замер на мгновение и тотчас закричал, перекрыв треск пулеметных очередей:

— Это Пришвин! Держи его!

Кто-то озирался, не понимая, о ком идет речь. Кто-то вскинул винтовку и начал стрелять в мелькнувшую на другом этаже фигуру, приняв ее за этого самого Пришвина. Кто-то кинулся мне навстречу, на ходу расстегивая кобуру.

Я взмахнул мечом. Со свистом лезвие прорезало воздух, отрубив моему противнику кисть руки вместе с нацеленным на меня револьвером. Многие нынешние бойцы недооценивают холодное оружие. Сегодня мне еще неоднократно предстояло в этом убедиться.

«Вольник», держась за культю, валился на ступени. «Отвоевался, парень, — мелькнула мысль где-то на третьем уровне сознания. — Повезло…» И спустя мгновение я кубарем катился вниз по ступеням, а позади автоматная очередь выбивала дробь на розовом мраморе.

Отчаянно размахнувшись, я бросил финку. Стоящий на лестничной площадке стрелок вставлял в автомат новый рожок и прозевал мое движение. Финка воткнулась ему в кадык. Он взмахнул руками, выронил «петров» на ступени, повалился назад, обрушив огромную фарфоровую вазу династии Тан.

Я пружинно вскочил на ноги и ринулся вверх по лестнице. К «петрову» уже тянулась рука молодого парня в офицерской форме, но без ремней и погон, который по-мальчишески съехал по перилам. Он должен был первым схватить автомат. И все-таки первым был я. «Вольник» пока не умел ускоряться.

Мы замерли, уставившись друг на друга. Но я-то был с «петровым», а парнишка — без ничего.

Он был высокий, стройный, белобрысый, веснушчатый, с высоким лбом и ошеломленным взглядом серых глаз. Мне было жаль его убивать, но и позволить уйти я не мог. Когда он понял, сейчас я выстрелю, румянец схлынул со щек, сменившись зеленоватой бледностью. Я подпрыгнул и, резко взмахнув в воздухе ногой, кончиком сапога коснулся точки на его лице, известной всем обученным и-чу. Парень придет в себя через пару часов.

Здесь слишком много сопляков, которые не знают моих приемов. А ведь они тоже называют себя Истребителями Чудовищ. Значит, я схлестнулся с ускоренным выпуском и-чу — штамповкой военного времени. Что-то вроде трехмесячных курсов прапорщиков времен Мировой войны.

Выходит, очень спешил Воевода, решил взять не умением, а числом. Дохлый номер…

Я начал стрелять в коридоре третьего этажа. Бил одиночными — берег патроны. В ответ мне палили челрвек пять или шесть, стремительно (как им казалось) высовывая из дверей головы и руки с револьверами и автоматами. Я целил в кисть или запястье — не в лоб же стрелять этим мальчишкам. И скоро в коридоре скрипело зубами, стонало от боли и обиды целое отделение одноруких юнцов. Где же их командиры? Где Шульгин, черт его дери?!

Пройдя отрезок коридора, как нож — теплое масло, я оказался в просторном холле. Позади скрипели и хлопали на ветру раскрытые двери, корчились на полу раненые. А здесь были пальмы в кадках по углам, высоченные стрельчатые окна, зеркально натертый дубовый паркет. Как будто и нет никакой войны. Недоставало только вальсирующих пар в бальных нарядах или увешанных орденами чинов, занятых изобильным фуршетом.

Командиры возникли передо мной мгновенно — я едва уловил молниеносное движение по коридору. И вот они совсем рядом. Это был совсем другой уровень, это был класс. К тому же их оказалось двое. Боюсь, не потяну…

— Зачем пожаловал? — осведомился первый, скинув с плеч парадный китель с аксельбантами. — Смерти ищешь?

Это был Тимур Гаров. Горбоносый, смуглый, с огромными черными глазами навыкате — похожий на легендарного горского князя Аджибея. Один из лучших фехтовальщиков Гильдии, блестящий специалист по ядам и противоядиям. И вот он здесь — среди «вольников», а значит, мой смертельный враг.

— Чего вы ждали? — вопросом на вопрос ответил я. — Детей не жалко?

— Опоздали малость, — буркнул второй, Игнат Мостовой, еще один и-чу из старой команды моего отца. Он тоже остался в одной рубахе — приготовился к схватке. — Зато ты очень спешил…

Фигура Геркулеса. Медвежьей силы и скорости человек — чемпион губернии по рукопашному бою и вольной борьбе. Прямой, честный до неправдоподобия, а главное, наидобрейший. Много лет он вел начальные классы в каменской школе и-чу, и всякий раз ученики с первого дня буквально влюблялись в него. Как он оказался в этой компании — ума не приложу.

«Дело нечисто, — обожгло меня до самого нутра. — Нечисто дело! Кос-мо-се!!! Как остановить?! Как, пока не поздно?!» И тут я совершил поступок, не отрывая глаз от блистающих в свете люстр обнаженных клинков, я швырнул на пол свой обагренный кровью меч и сказал:

— Подождите, ребята. Вникните в мои слова. Нас предали.

Я использовал специальную интонацию, которой Истребителей Чудовищ обучают в Академии. Они обязаны были меня выслушать.

Меч еще долго звенел у меня под ногами. Мы трое молчали. Я закаменел в ожидании разящего удара. Лица у и-чу были сосредоточенные, они проверяли меня. Но я не врал, даже на золотник не хитрил, и это было легко обнаружить.

Гаров и Мостовой отмякли.

— Мы слушаем, — ответил за двоих Игнат. Оба кинули мечи обратно в ножны. — Что ты имеешь в виду?

Сердце мое забилось снова. Надо было спешить — ворвется сюда кто-нибудь и начнет стрелять-рубить, а уж потом мозговать ситуацию. И я заговорил, спеша и потому спотыкаясь:

— Назар не мог по своей воле… стравить и-чу. Я уверен. Кто бы ни победил в войне… Гильдия ослабнет десятикратно. Назар — не предатель. Назар — под контролем.

— Что ты несешь?! — поразился Мостовой. А Гаров, судя по выражению лица, все понял.

— Его сознанием завладели. — Я перестал спотыкаться. — Губернский Воевода — пост высокий, но не гарантирует безопасности. Пяток младших логиков, вместе войдя в транс, способны крепко его прижать. Я знаю такие случаи. Отец рассказывал…

Мостовой не верил, и я продолжал, хотя любая секунда могла оказаться для меня последней.

— Великий Логик фон Манштейн попал под контроль белого мага Циссимуса, которого наняло семейство речных певунов. Ему обещали философский камень, и Циссимус нарушил священную клятву. С помощью чар соблазнил жену Манштейна, и она, околдованная, выдала ему тайное имя мужа.

— Некогда болтать! — рявкнул Тимур Гаров. — Сами все выясним. Нужно объявить перемирие. А потом…

Он не договорил. Раздирая надвое мир, оглушительно хлопнул выстрел, и Тимур ничком повалился на зеркальный паркет.

— Не стрелять!!! — истошный крик вырвался из меня, ободрав горло. — Не стреля-ять!!!

Стрелок меня не слышал. Я хотел сунуться под назначенную Игнату Мостовому пулю. Не успел. Игнат покачнулся, приняв грудью порцию свинца, но удержался на ногах.

— Разбе… — Вторая пуля попала в лоб.

Он обрушился на паркет, казалось содрогнув всю залитую кровью Блямбу. Я увидел стрелка, показавшегося из-за угла стены, и цапнул свой лежащий на полу меч. Я взмахнул рукой сколь есть силы, швырнув меч в стрелка. Клинок полетел, вращаясь, как пропеллер.

Стрелок с лицом, закрытым черной, с прорезями для глаз шерстяной шапочкой, одетый в спецкостюм скрадывания, не ожидал моего броска и успел только вскинуть карабин, защищая грудную клетку. Клинок прошел ниже приклада и, вонзившись в живот, рассек позвоночник. Подкосились ноги, и стрелок без единого звука осел на пол.

Рядом никого не было. Вдалеке, в начале коридора, шла яростная рубка. Я еще не знал, что это ворвавшиеся в здание алтайцы расправляются с ротой курсантов и-чу.

Подскочив к убитому, я сорвал с него черную шапочку. Длинные русые волосы хлынули из-под нее как вода. Ох! Дрожащей рукой я убрал упавшие пряди с лица. И мне вдруг показалось, что я предчувствовал этот кошмар. Господи! Господи!..

На меня смотрела Сельма. Она была еще жива, но не могла шевельнуться. Такой красивой я ее никогда не видал. А ведь утром сестра выглядела постаревшей лет на пятнадцать — потухший взор, бледное, синеватое лицо, черные круги под глазами, морщины у рта и глаз…

— Зачем? — спросили мои губы, не шевельнувшись. — Зачем ты стреляла?

— Зачем? — спросили ее глаза, и две слезинки выкатились из их уголков к крыльям носа. — Зачем ты меня убил?

Я не знал, что ответить, но и молчать не было сил. Я опустился на колени, продолжая безмолвный диалог:

— Почему вы так жестоки?

— Я любила его.

Тридцатилетняя Сельма, старшая из моих сестер, уже отчаялась устроить свою судьбу. Встреча с Ладиславом Мадьяром в одночасье все изменила.

История их отчаянной любви была коротка. Ладислава зарубили вчера в полночь, на пороге снятого им в Каменске дома. Неизвестно кто. И наша Сельма, обнимая окровавленное тело своего мужа, глядела вдаль и что-то шептала, шептала. Я не мог разобрать ни слова. А сегодня она вдруг появилась в моем штабе — собранная, напряженная, страшная лицом. Я подумал было, что надо отправить ее в Кедрин, но неотложные дела подхватили меня и понесли. Я забыл о сестре. И вот мы встретились вновь…

Я хотел сказать ей: «Ты убила невиновных», но не было сил так больно ударить ее на пороге смерти.

— Ты поправишься, — сказал я. — Сейчас поедем в больницу…

— Они невиновны? — спросили ее глаза. Как видно, голос мой сфальшивил.

Я молчал. Все, что я ни скажу сейчас, будет во зло. Однако молчать было нельзя. Мне казалось, только наш разговор держит Сельму в этом мире, не дает ей ускользнуть навсегда.

— Нас предали, — наконец выдавил я. — Командиры «вольников» со мной согласились.

— Жаль… — Ее дыхание остановилось. Я прижал к себе невесомое тело Сельмы. Душа ускользнула…

Глава шестая

Последний разговор

Внезапно я обнаружил, что за моей спиной застыли алтайские лучники, прибывшие к нам на помощь с Катуни. Воины, не ведающие страха и сомнений, с лицами, вытесанными из горного камня, и узкими щелками глаз. Великие лучники, не имеющие себе равных, — от Каспия и до Камчатки. Они не знают жалости, не ведают милосердия. Неся смерть, они не испытывают радости — это их единственное умение.

А в теле моей сестры по-прежнему был мой меч. Надо его достать, но тогда и-чу узнают, кто ее убил. И я сказал:

— Не вынимайте из раны меча. Мы сделаем это дома, когда мать будет обмывать тело.

Никто не возразил. Да и с какой стати спорить с командиром?

Мать… Я в первый раз за эти минуты подумал о ней. Как она переживет смерть старшей дочери — своей любимицы, своей главной опоры? И переживет ли?.. Боже мой! Что я наделал?!

Но некогда было предаваться чувствам. В Блямбе по-прежнему шло сражение, и я должен был руководить войсками. Я осторожно опустил сестру на скользкий от крови пол. Поднялся с колен, взял у кого-то из алтайцев кривую саблю и потребовал доклад о ходе боя и положении в Каменске.

Подошел Ефим Копелев, который возглавлял лучников, доложил ситуацию. «Вольники» продолжают удерживать четыре верхних этажа и сдаваться не намерены, несмотря на большие потери и обреченность положения. К Триумфальной площади с разных концов города подтягиваются правительственные части. Но что они собираются делать? Если бы хотели помочь «вольникам», давно бы вступили в бой. Значит, как я и предполагал, они ударят по победителям. То бишь по нам. Если я не придумаю что-нибудь такое, от чего голова у всех пойдет кругом.

Так или иначе, нужно заканчивать бой и выходить из города, пока кольцо окружения не сомкнулось, а войска не получили приказ атаковать. Рассчитывать на вечный нейтралитет властей не приходится.

Когда штурмующие поднялись еще на два этажа, потеряв до батальона убитыми и ранеными, наступательный порыв стал выдыхаться. Глупо переть напролом, если враг закрепился и пристрелял каждую сажень коридоров и лестниц.

Огонь смолк. Наступило затишье. Время по-прежнему работало на «вольников». Я послал к Воеводе парламентера с белым флагом и повторным предложением сдаться. Назар Шульгин отказался без объяснений. «Нет» — и все.

Бойцы, пользуясь случаем, решили перекусить. Сухим пайком, понятное дело. На той стороне ложки застучали о котелки — у противника была горячая пища.

— Эй, оглоеды! Давай меняться! — весело закричал кто-то из наших. — Мы вам — ящик шоколада, а вы нам — котел гречки. Годится?

— На кой ляд?! — ответили из-за баррикады, сложенной из физкультурных матов, дубовых дверей, письменных столов и книжных шкафов. — От каши ружо встает, а от чоколада падает.

— Ну вы и злыдни!

— Сами хороши! Город тряханули, а крупу не нашли! — Начиналась обычная для гражданской войны перебранка.

Я вызвал к себе командиров отрядов. Ординарцы прыснули по коридорам. Штаб мой временно разместился на четвертом этаже — в кабинете главного хранителя трофеев каменской рати. Он мало пострадал во время боя, и из затененных углов на меня мрачно глядели прекрасно выделанные чучела убитых чудовищ: малого дракона (старшие собратья сюда бы не влезли), ехидны, василиска и чхарура. Именно их живые сородичи больше всего выиграли от штурма Блямбы, чем бы он ни кончился.

Вдоль стен стояли стеллажи и стеклянные витрины с черепами, шкурами, кожей, когтями, клыками и хвостами всевозможной нечисти. С кем только не приходилось сталкиваться бойцам Гильдии за долгие века ее служения человечеству! Интересно, нет ли у чудовищ похожего музея с боевыми трофеями и высушенными головами и-чу?

Я с волнением ждал появления моих командиров, боялся, что кого-то недосчитаюсь. Один за другим они возникали в дверном проеме — перепачканные в штукатурке, забинтованные, пахнущие порохом и потом, с пятнами чужой крови на одежде.

Живы были все, кроме Кирилла Корина. Правда, у Пет-руся Голынко рука на перевязи, у Ефима Копелева бок забинтован, расплылось красное пятно. Я глядел на них, соображая, смогут ли командовать дальше, но так и не решился заговорить о лазарете. Пока есть силы тянуть лямку — пусть тянут.

Большинство офицеров были старше меня по годам, а некоторые — и по званию. Почему они безоговорочно приняли мое командование? До сих пор не пойму. Быть может, оказались не готовы к столь крутому повороту событий? Или нарушить субординацию не посмели да и выбрать меж собой не смогли? Я же — человек со стороны… Все вышло само собой: кто смел, тот и съел. А затем поздно было что-то менять.

— Выдохлись мы — слепому видно. Зазря людей теряем, — произнес я, когда пятерка расселась на стульях вокруг меня. — Что скажете, отцы-командиры?

— Мы их, конечно, всяко дожмем… — медленно заговорил Иван Раков — давний отцов ученик, помощник и друг. В деле мы с ним были впервые шестнадцать лет назад — истребляли голубое облако, плодившее в Кедрине бешеных собак. — Только и-чу жалко. Сердце болит. — Потер грудь, и сразу стало видно: действительно болит. — Своих режем. Неужто без крови никак? Правую руку бы отдал… — Замолк, опустил голову.

— Я пытался убить Воеводу — в надежде, что тогда они сдадутся. Не вышло, — сказал я, не дождавшись ничьих предложений. — И на переговоры Назар не идет.

— Гордыня великая — вот корень зла. Мы для Назара — жалкие выскочки, — подал голос Петрусь Голынко, самый старший из нас.

Ему было под пятьдесят. До начала событий он учил рукопашному бою кадетов губернской школы и-чу, которые в большинстве своем встали на сторону Воеводы и почти все полегли. Коренаст был Петрусь, широкоплеч, имел кирпичного прокала кожу, небесной голубизны глаза и белесые, словно выгоревшие на южном палящем солнце, ресницы и брови.

— У нас хватит взрывчатки, чтобы заминировать Блямбу. Мы потихоньку уйдем, оставив заслоны, которые будут шуметь, сколько надо. Потом дадим сигнал «Бегом марш!» — и через три минуты все взлетит на воздух, — предложил Анвар Саматов, командир сводного каменского отряда. Его родители пришли в Сибирь лет двадцать назад, спустившись с Памира. Сделав головокружительную карьеру в каменской рати, последний год Анвар командовал летучим отрядом. Подчинялся непосредственно Воеводе и, накопив множество обид, не так давно насмерть разругался с ним — сказалась горячая восточная кровь. И теперь он был с нами.

Замолчал Саматов. Стало тихо — будто у всех язык отнялся. Я откашлялся, прежде чем заговорить, — в горле пересохло. Да и слова я старался подобрать помягче, чтоб отличного бойца не обидеть. Хотя разве такого обидишь? Анвар на всю рать прославился своей жестокостью. Наверное, получает удовольствие, мучая чудовищ. А что будет, если в его власти окажутся люди?..

Анвар вынул из нагрудного кармана фигурную расческу, вырезанную из ключицы вервольфа, и как ни в чем не бывало принялся расчесывать спутанные черные кудри. Был он красив как черт и не одному десятку здешних красавиц вскружил голову, не одну семью разрушил — походя, быть может, даже сам того не заметив.

— Не пойдет, — сказал я наконец. Выронил тяжко, будто камень — в бездонный омут. Замолк: приготовленные было слова вдруг показались неуклюжими и жалкими, недостойными командира. Потом все ж таки добавил: — Своих взрывать не станем. К тому же Блямба — символ Гильдии в глазах мирян. Не пристало нам самим себя хоронить.

Анвар картинно развел руками — дескать, мое дело предложить, а там хоть трава не расти. Зато остальные вздохнули с облегчением. Однако он предложением своим поменял ход разговора, и мы перешли к выработке тактики.

— Надо прорваться на крышу и, пройдя через чердак, ударить им в тыл… — Мне не давала покоя моя старая задумка.

— Понял тебя, командир, — сказал Иван Раков, почему-то приняв мои слова на свой счет.

Он вскочил на ноги, придерживая ножны, чтобы не задеть какой-нибудь экспонат, приложил ладонь к пилотке и хотел было рвануть из кабинета.

— Не спеши в Лепеши, в Сандырях сночуешь, — остановил я его. — Думаю вслух, а ты уж ноги — в руки… Как только начнешь прорыв, Воеводе сразу все станет ясно. Перебросит резервы, отсечет авангард, окружит там, наверху, и устроит тебе мясорубку. Попасть на крышу надо незаметно. С планером не вышло. Парашютистов разнесет — ветер больно силен, да и пощелкают их снайперы. Опять же внезапности никакой…

— А мои архаровцы орлиные гнезда от глотышей сотню раз очищали. Им на крышу взобраться — раз плюнуть, — впервые открыл рот Фрол Полупанов, Воевода Усть-Ерского горного края. — Вы здесь пошумите, а мы тихой сапой — по стеночке, по стеночке…

— Вот это разговор! — воодушевился я. — Отбери самых лучших, Фрол Романыч. Оружие возьми какое хошь. Мы так шумней — чертям станет тошно. А когда начнешь атаку, тебе навстречу ударит Раков.

— А мне что делать? — спросил Анвар Саматов.

— Ждать приказа! — буркнул я.

Бойцы взбирались по западному фасаду Блямбы. Была выбрана глухая стена — вернее, простенок между двумя «слепыми» контрфорсами. Лучшие горцы-скалолазы шли первыми. Цеплять «кошки» за карнизы и уж тем более вбивать костыли в гранитные стены нельзя: шум привлечет внимание стрелков, засевших на крыше. Поэтому бойцам приходилось проявлять чудеса цепкости, распластываясь по совершенно гладкой с виду поверхности, буквально прилипая к ней ступнями в специальных тапочках и ладонями в особых перчатках.

Они пользовались липучками, о существовании которых даже не слыхали в высокомерной Европе. Это профессиональный секрет саянских и-чу. Горцы вырезают лоскутья кожи из шкур белого ползуна и пришивают их к своей обуви и одежде. Клейкие волокна, если их смочить особым раствором, не сохнут годами. Великая вещь — липучки, но без самозаговоров, придающих силы пальцам, скалолазы непременно сорвались бы вниз, разбившись в лепешку.

В любую минуту распластанные фигурки бойцов могли заметить на сером фоне стены — стоило «волъникам» только перегнуться через перила ограждения и глянуть вниз. Но им было не до того: их снайперы перестреливались с нашими, засевшими на соседних крышах, а наблюдатели следили за небом. Оно было пусто. Там властвовал ураган, рвал в клочья грозные темно-серые тучи, порождая мгновенный, ослепительный выплеск солнца.

В конце концов защитников западного участка крыши перебили всех до одного: им противостояли отборные снайперы; в моем войске были лучшие охотники сибирской тайги. Так что некому было обнаружить наших скалолазов.

Преодолев нависающий козырек крыши и бесшумно перебравшись через перила, скалолазы подняли на тросах небольшой отряд таежных охотников — ребят крепких, стрелков отменных, но к акробатике непривычных. Охотники тащили на себе вещмешки с боеприпасами — по пуду на брата. И за все время ни единого звяка, вскрика — только чуть слышное пыхтение, поскрипывание ремней, похрустывание суставов да треск шовных ниток, заглушаемые грохотом взрывов и барабанной дробью очередей: внутри Блямбы опять кипело сражение.

Возглавлявший ударную группу Фрол Полупанов отдышался и махнул рукой — это был сигнал к атаке. Бой на крыше был скоротечен и жесток. Стрелки и наблюдатели «вольников» в большинстве своем успели выстрелить лишь по разу — промаха не дали. И сами полегли. Только двое забаррикадировались в одной из угловых башен и отстреливались из пулемета, сковав отделение и-чу. Потом наверх удалось втащить бомбомет…

Потеряв в перестрелке четырнадцать человек убитыми, ударные группы атакующих вышли к заранее намеченным входам на чердак. С крыши туда можно было попасть через две дюжины дверей и окошек, не считая печных труб и решеток вентиляции. В это время на крышу взвод за взводом поднимали обычных стрелков. Чем крупнее будет ударный кулак, тем скорее он сомнет оборонительные порядки.

Бойцы ожидали встретить бешеное сопротивление «вольников». Они думали бросить в каждое отверстие по связке гранат, а потом расчистить себе путь шквалом огня. Но никто не подстерегал их в узких проходах, не устроил засад в темной, продутой сквозняками глубине чердака. Воевода не успел подтянуть резервы. Поэтому горцы, таежники и идущие следом стрелки тихо просочились на огромный чердак Блям-бы и заструились по его лабиринтам, приближаясь к спускам на седьмой этаж.

Навстречу им двигались разрозненные группы «вольни-ков», освещавшие себе путь карманными фонарями. Услышав перестрелку на крыше, на чердак безо всякой команды ринулись несколько десятков бойцов. Они гораздо хуже охотников видели в темноте да и ничуть не лучше их знали эти помещения.

Бой разделился на множество мелких схваток, ни разу не перешедших в рукопашную. Атакующие издали били противника, точно в тире. Часто «вольники» даже не успевали пустить в ход оружие. Все было кончено в считанные минуты.

А потом сражение переместилось в коридоры седьмого этажа. Их перегораживали баррикады — низкие и непрочные, — но они ощетинились стволами, и огонь был жесток. «Вольники» укрепляли баррикады телами павших. Никто не отступал, и продвинуться вперед удавалось, лишь когда погибал последний защитник.

Мои люди не жалели огневого припаса. Штурмовым отрядам выдали по десятку гранат на брата; с разных концов здания ворвавшись на верхний этаж, бойцы забрасывали защитников «лимонками». Беспрерывной канонадой гремели взрывы, сотрясая Блямбу от фундамента до шпилей.

Перебив «вольников» на седьмом этаже, десант застрял на лестницах. Перекрыть их оказалось куда легче, чем заблокировать многочисленные выходы на чердак. А наши отряды, пытавшиеся подняться наверх с четвертого этажа, хоть и сковали главные силы противника, за все это время не продвинулись и на десять саженей. Тела убитых и раненых громоздились на лестничных маршах.

Опять возникла пауза, грозящая превратиться в долгое затишье. Из города передавали: войска кайенского гарнизона, взяв район Триумфальной площади в широкое кольцо, спешно обустраивают огневые позиции. Замечено до дюжины артиллерийских батарей на конной тяге и два бронехода. Подкрепления подходят каждые пять минут.

«Вольники» теперь удерживали только два этажа, однако могли продержаться еще несколько драгоценных часов. Фрол Полупанов связался со мной по линии полевого телефона. Его предложение было столь разумно, что я, задавив подсознательный страх перед любым разрушением Блямбы, немедленно дал добро. Усть-ертский Воевода приказал бойцам разбирать полы и рвать пироксилином все, что будет мешать продвижению вниз.

И когда казавшиеся надежными потолки начали с грохотом рушиться на головы защитников, в образовавшиеся дыры полетели связки гранат, а затем сверху, строча из автоматов, посыпались враги, дух обороны был сломлен. «Вольники» десятками стали сдаваться в плен.

Очаг сопротивления оставался лишь около кабинета Воеводы. Вопреки здравому смыслу Назар Шульгин решил биться до конца. И бился, уложив в последнем жестоком бою по роте своих и чужих.

Несколько раз я отдавал приказ прекратить огонь и через громкоговоритель призывал Воеводу сложить оружие. Я гарантировал ему не только жизнь, но и свободу — если он откажется от дальнейшей борьбы, под честное слово и-чу. Воевода в переговоры не вступал, отвечая на мои призывы новым шквалом огня.

Он действительно обезумел, или им овладели. Но тогда его подчиненные наверняка бы это почувствовали. Допрошенные мною пленные были вполне нормальными и-чу. Или рядом с Шульгиным есть кто-то, способный полностью контролировать небольшое пространство, узкий круг людей? Тогда Воеводу нужно спасать. Но как?..

Не сумел я спасти Назара Шульгина. Бойцы рвались к его кабинету, устилая своими телами некогда до блеска надраенный, а теперь обагренный кровью паркет. И разве мог я уговорить их не стрелять в Воеводу, который лег к «трофимычу» и косил наших длинными очередями, пока не кончились ленты? Потом он отошел в приемную и отстреливался из автомата, из маузера, рубился на мечах, не зная усталости. Сколько крови сегодня легло на его руки?..

Сельма… Ее просветленное смертью лицо стояло перед моими глазами. Я уже не лез в пекло. Истребление и-чу — занятие выше моих сил. Я больше не мог стрелять в своих, хоть и приказывал это делать другим.

И вот прогремели и смолкли последние выстрелы, стих лязг стали. Грохот взрывов, надсадные крики команд и мат ринувшихся в свою последнюю атаку бойцов — исчезло все. Я не слышал ни разговоров, ни стенов раненых. Неправдоподобная тишина воцарилась в коридорах Блямбы. Гулкая и полная беззвучных голосов — тех, кто уже не окликнет тебя никогда.

А потом словно затычки вылетели из ушей. Блямба вдруг оказалась полна звуков. Еще не пришедшие в себя после горячки боя и-чу бродили по захваченному зданию, неестественно громко смеялись чему-то, то и дело прикладьшались к трофейным флягам, горевали, наткнувшись на тело убитого товарища, выкликали своих, надеясь, что те не погибли, а разбросаны в пылу схватки по разным концам Блямбы.

Покинув свой штаб, я шел по коридору как слепой — то и дело натыкался на бойцов или конвоируемых пленных. Иногда мне отдавали честь, чаще шарахались как от чумного. Наверное, страшное у меня было лицо. Неживое. Словно меня самого изрешетили, проткнули, разорвали на куски — сотни раз кряду. И все же я был жив — думал, дышал, сгибал ноги, а вокруг меня лежали убитые. Цвет Гильдии, цвет нации, братья мои, кровь и плоть моя, невосполнимая утрата, открытая рана, которой не суждено затянуться никогда.

Мне доложили, что в коридоре третьего этажа найдено тело моего двоюродного брата — Семена Хабарова. Он отстреливался до последнего патрона и был зарублен кем-то из усть-ертцев. Погиб в бою и старший ловец Николай Страхов, который первым выхватил меч и нанес удар. Это я вынудил его начать эту бойню…

Трупы в приемной Шульгина навалом лежали на полу. «Вольников» и наших — примерно поровну. Кое-где они лежали сцепившись в рукопашной — вместе отошли в мир иной. Чтобы попасть в кабинет, нужно было шагать по телам. Не в силах наступать на них, я полз по мертвым. Не дай вам бог испытать то, что выпало на мою долю в те страшные минуты. Приговоренные мною начинали отдавать мне долг…

Я не видел ни издырявленных выстрелами стен кабинета, ни разнесенных в клочья боевых реликвий, бюстов знаменитых Воевод и батальных полотен, ни размолотой мебели. Я прирос глазами к фигуре Шульгина, показавшейся мне вдруг огромной. Воевода лежал на своем большущем письменном столе мореного дуба, тумбы которого были исщеплены пулями. Руки Шульгина были сложены на груди, как у покойника. Но он, несмотря на множество ран, был еще жив: глаза открыты и грудь время от времени вздымалась. При каждом вздохе у него внутри сипело и булькало.

Петрусь Голынко стоял в дверях, привалившись к косяку, и раз за разом обтирал полой расстегнутого кителя лезвие своего зазубренного меча. Пола потемнела от крови, меч блестел — чище не бывает, а Голынко все не мог остановиться.

— Караул сдал, — безумно глянув на меня, сказал он, пошатнулся, повернул кругом и стал перебираться через завал из трупов.

— Караул принял, — машинально произнес я. Мы с Голынко были оба не в себе.

Я приблизился к столу. У Воеводы не осталось сил повернуть голову, чтобы посмотреть, кто пришел. Но каким-то образом он меня признал.

— Дурак, — выдавил он из себя вместе с розовой пеной. — Ты ничего не понял. Теперь нам конец… — И, дрыгнув ногами, вытянулся.

Кому — нам? Очевидно, Гильдии. Не о «вольниках» же речь…

Глава седьмая

Колоша смерти

Мы покидали Каменск ранним утром. Выходили колоннами — с боевым охранением и под прикрытием бронетехники. Уходили с развернутыми знаменами, под военный оркестр. Любимый народом марш «Прощание сибирячки» гремел на проспектах, улицах и бульварах губернской столицы. Чеканя шаг, бойцы Гильдии, включая и пленных «вольни-ков», маршировали по городу, а жители, высунувшись из окон, усеяв балконы и заполнив тротуары, провожали нас в скорбном молчании. Боялись, наверное, — потому и не бросали вслед проклятия.

Грохотали бронеходы, окутываясь облаком выхлопных газов; тягачи волокли орудия, подскакивающие на брусчатке. Грузовые моторы были набиты оружием, боеприпасами, продовольствием и медикаментами. Раненых и-чу мы везли на реквизированных санитарных автобусах, убитых — в морозильных фургонах. Мы забрали с собой все, что могли, и чувствовали себя мародерами в собственной стране.

Полицейские патрули и армейские пикеты стояли на большинстве перекрестков. У ног этого воинства стояли заряженные пулеметы и бомбометы. За спиной, грозя стволами небу, выстроились батареи гаубиц и мортир. Они были наготове, но напрасно мы ждали выстрелов в спину. Войны в городе больше не будет. Полиция и армия нас пропустили. Они не решились атаковать наши изрядно поредевшие отряды. Или не получили приказа. Ведь за все время боев ни господин Президент, ни государственный канцлер, ни председатель Государственной Думы, ни церковный Владыка так и не раскрыли рта.

С самого начала перед нами стоял вопрос: что делать после разгрома «вольников»? Остаться в Каменске? Но в случае серьезных боевых действий город нам не удержать. Только приумножатся разрушения и человеческие жертвы.

Куда мы могли уйти? Конечно, кругом тайга, способная бесследно поглотить сотни людей. Но ведь у нас раненые, обозы и боевая техника, с которой безумно жаль расставаться.

Пока что открыт путь по Транссибирскому тракту на запад и восток, а также по бетонке на юг — в сторону Кедрина. Три направления, блокировать каждое из которых не составит труда. Воздушная разведка определит, куда мы направляемся, и противнику не понадобится распылять силы.

Логичнее всего идти к моему родному Кедрину. По крайней мере, он не встретит нас огнем. Там можно закрепиться и длительное время оборонять город. К тому же правительственных войск на юге губернии не много, они разделены на несколько мелких гарнизонов. А потому придется собранным в Каменске частям идти следом за нами той же самой дорогой, а мы ее постараемся превратить в одну огромную волчью яму — длиною в полтысячи верст.

Итак, мы перекроем бетонки и чугунки на Каменск и Шишковец, установим надолбы, проволочные и минные заграждения. Если понадобится, взорвем мосты через бурные реки. И тогда властям придется сбрасывать в наш уезд воздушные десанты. А если нас прижмут как следует — уйдем партизанить. Чего проще: в знакомой местности, имея десятки рассеянных по тайге опорных баз и сотни отличных проводников. Ищи ветра в поле!..

Командуй я войсками противника, я бы отдал приказ немедля начать преследование, ударить нам в хвост, а перед головой колонны сбросить парашютистов. Нельзя выпускать нас из Каменского уезда — следует навязать бой на своей территории и сковать наши силы, чтоб мы увязли по самые уши.

Посовещавшись с командирами отрядов, я принял решение идти в Кедрин, оставив мощный заслон на пересечении чугунки и бетонки и разом перекрыв обе транспортные артерии, связующие Каменск с южной частью губернии. Прикрывать наш отход вызвался Фрол Полупанов. Я придал его отряду четыре бронехода, батарею гаубиц и отделение минеров с мотором, доверху нагруженным взрывчаткой, взятой на гранитном карьере. А еще кинул клич среди охотников, и к воинству Полупанова добавился взвод отличных стрелков.

Заслон остался, начал споро окапываться, а основные силы двинулись в путь. Наша колонна, отягощенная походным госпиталем и обозом, растянулась на несколько верст. Разбомбить нас ничего не стоило. Зенитной артиллерии у нас нет. Начнись бомбежка — одно спасение: кидайся в кюветы и слушай звук падающих фугасок. Авось пронесет!..

Я то и дело ловил себя на том, что слушаю небо: вдруг сквозь рев двигателей и лязг гусениц прорвется мертвящий аэропланный гул? Ударить по голове и хвосту колонны и, обездвижив ее, не спеша утюжить — звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей. Как на учениях: прицельное бомбометание по неподвижным целям. Проще пареной репы.

Верста за верстой удалялись мы от Каменска. В голубом безоблачном небе парили беркуты, кружили сапсаны, с пронзительным карканьем проносились стаи ворон. Гудения все не было, и оставшийся позади заслон пока не атаковали. Надолго ли это затишье?

Я больше не мог выдержать ожидания и, в третий раз оставив за себя Ивана Ракова, на командирском моторе отправился вперед — догонять группу разведчиков. Я клятвенно обещал каждые четверть часа связываться с Раковым по рации.

Догнал. И вот уже не три, а четыре легковых армейских «пээра», покрытых буро-зелеными пятнами камуфляжа, набрав приличную скорость, неслись вперед по бетонке. Удивительное дело: очень долго нам не встречались ни другие моторы, ни гужевой транспорт. То ли народ, перепуганный боями в Каменске, боялся отправиться в дорогу, то ли это было случайное совпадение.

А потом мы одну за другой стали обгонять подводы, брички, тарантасы. Все они направлялись на юг. И ни одна повозка не попалась нам навстречу. Видимо, впереди кто-то перекрыл дорогу и никого не пропускает. Значит, скоро быть бою.

— Шмель! Шмель! Я — Комар! Прием! — кричу я в микрофон.

— Слышу тебя, Комар. — Голос Ракова раздается из угловатого черного ящика с белыми шкалами и трепещущими стрелками под стеклом. — У нас — полный порядок. Миновали деревню Трошки. Жителей не видать. Войск — тоже. Как у вас? Прием.

— Похоже, дорога впереди перекрыта. Где и кем — пока не знаю. Продолжаю движение. Что передает Шершень? — Это я о Полупанове.

— Все тихо. Окопался и отдыхает.

— Понял тебя. Конец связи.

В открытое окно я слышу, как шуршат шины. Верстовые столбы мелькают за окном, проносятся мимо деревья и кусты, белые и пятнистые фигурки пасущихся коз, стада коров-холмогорок на травяных косогорах. Пастораль, да и только. И по-прежнему ни гула аэропланов, ни рокота бронеходов, ни канонады.

— Слишком хорошо идем, командир, — обращается ко мне Ефим Копелев. Он — мой начальник разведки. — Так не бывает.

— Не каркай, — бурчу я под нос, но в душе я с ним согласен.

Когда рать раскололась, нелегко дался Ефиму выбор. Он душой и телом был предан Воеводе, но верность устоям оказалась сильней. А ведь порой и-чу и сами не могли объяснить, почему оказались в том или ином лагере. Кто увязался за другом, кто примкнул к вражьему отряду по ошибке и уже не смог вовремя сбежать. На то она и гражданская война…

— Вспомнил я одну историю, — пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, заговорил Ефим. — Незадолго до твоего приезда в Каменск были мы на обычной операции. Поступили сведения о неблагонадежном маге. Зачастили к нему какие-то подозрительные типы. То ли на оборотней смахивают, то ли на вампиров. И всех он привечает, кров и пищу дает и даже магические услуги оказывает. Вот мы к нему и подались.

Мотор оставили за два квартала. Скрытно подобрались к дому. Маг был силен: почуял нас за полверсты, но удирать не стал — вышел на крыльцо, упер руки в боки и стал ждать, когда явимся.

«Я вас ненавижу! — завидев нас, начал вещать как с трибуны, а у самого-то поджилки тряслись. — Ханжи проклятые! Нет у вас никакой логики! Поменяли две буквы в слове „магический“ и открестились от своих корней, отгородились от кровных братьев своих».

Я ему: «Ты, Парфений, тон умерь. Мне свои уши жалко. Какой ты нам, к черту, брат? Ты сатанинское отродье у сердца пригрел». А он отвечает глазом не моргнув: «Страждущих приветить — не грех. Путников утомленных, сирых и убогих покормить и обогреть». И духом воспрянул: не дрожит больше, распрямился, плечи расправил, подбородок вздернул — ни дать ни взять истинный праведник, а мы, значит, лютые злодеи. — Ефим вошел во вкус, играя голосом, как заправский актер.

Мы мчались, версты глотая. — Продолжал Ефим свою историю. Слушал я его вполуха, смотрел по сторонам, головой вращая. Все спокойно, все тихо — даже чересчур.

— «В том ваша беда, — убеждал нас Парфений, — что вы, и-чу, в отличие от нас, вольных магов, все поголовно подконтрольны. И начальникам, которые карабкаются по служебной лестнице, и сановникам сибирским, которые живут по своим законам и утратили всякую связь с живым миром. Вы — служилые люди, винтики огромной машины под названием Гильдия. Ваша творческая индивидуальность подавлена еще в детстве, в этих ваших школах и-чу. А вот я, как и любой маг, — свободный художник. Я силой собственной мысли осветляю темные стороны бытия. Меня ведут только мой талант и совесть».

«Это если смотреть с твоей низенькой и кривой колоколенки… — Я терпеливо растолковывал ему. Ребята мои с трудом сдерживались, чтобы не схватить этого гордеца и не отбуксировать на уличную скамейку, чтоб не путался под ногами при обыске. — Ты — наемный работник и за хорошую плату выполнишь любое, даже преступное, задание. А мы сражаемся за идею, и нас не купить ни за какие деньги».

«Вы любое существо, которое мало-мальски от вас отличается, готовы объявить чудовищем и извести под корень, — не сдавался Парфений. — Ваша Гильдия — машина подавления всего, что не похоже на вас самих, не подходит под стандарт, утвержденный тыщу лет назад. Странно, что вы до сих пор не приговорили всех магов!»

«Ладно. — Терпение лопнуло и у меня. — Отойди-ка с дороги. Проверим твой домик: нет ли кого постороннего?» Нам действительно нужны были лишь пригретые этим олухом чудовища. А он вдруг вздыбился: «Только через мой труп!»

Старший ловец Чеботарев возьми да пошути: «За этим дело не станет». Маг побелел весь, глаза вспыхнули. Взметнул руки, и тут за его спиной полыхнуло. Печная труба вылетела из крыши, словно ракета. Из щелей дома рванулось пламя, над нашими головами понеслись доски, осколки стекла, листы шифера. Нас разбросало как игрушечных солдатиков. А самого Парфения шибануло сорванной с петель дверью — летел он аки птица, перемахнул открытую калитку и жахнулся головой о булыжную мостовую. Треснула черепушка арбузом перезрелым…

Когда мы поднялись с земли и отряхнулись, нащупал я у себя на затылке здоровенную шишку. Но хреново мне было не от этого. Обитали чудовища в доме или нет — теперь не узнаешь, а вот помер человек — обратно не воротишь. И быть может, не самый плохой человек…

Я молча похлопал Ефима по сгибу локтя. После каменской бойни разве могу я судить младшего логика, оказавшегося невольным виновником чужой гибели? И в силах ли я сопереживать несчастному, запуганному магу?

У меня давно сложилось личное отношение ко всей этой братии — магам, кудесникам, колдунам. С трудом сдерживаемая неприязнь — я бы так его назвал. Слишком легко обратить их способности во зло. Позволить магам свободно практиковать — то же самое, что дать малому ребенку играть спичками или, хуже того, гранатой с запалом. Понятно, отчего Гильдия норовит поставить каждого мага под свой негласный контроль. А они, само собой, нас ненавидят и сопротивляются изо всех сил.

Миновав богатую деревню Нестерове, я впервые чувствую «запах опасности».

— К бою, — говорю я Копелеву, и водитель зябко поводит плечами.

Впереди, на вершине холма, какое-то темное пятно. Резко тормозим. Два мотора разворачиваются и стоят, не глуша движков. Мы с Ефимом на головной машине трогаемся с места и на первой передаче едем дальше. Каждую секунду ждем выстрелов. Их нет.

Пятно увеличивается в размерах. Это два развернутых поперек бетонки фургона с брезентовым верхом. В таких фургонах возят солдат или жандармов. Рядом с ними — человек десять в защитного цвета форме и при оружии. Боевой техники не видно. Кордон поставлен грамотно — с холма простреливается большущий отрезок дороги. И что творится за фургонами, нам не видать.

Продолжаем сближение. Начальник разведки поглядывает на меня, хочет понять по лицу, что у меня на уме. Остановиться или повернуть не предлагает.

— Смерти ищешь, командир? — не выдержав, наконец спрашивает Копелев. Я отвечаю:

— Победы ищу. — И, открывая дверцу: — Сейчас побеседуем…

«Пээр» с натугой взбирается по склону, я ставлю ногу на приступку, готовясь выскочить из машины. Оружие мое наготове — и «дыродел», и меч, и револьвер. Гранаты, понятное дело, на поясе.

Оказывается, кордон казачий. Казаки с непонятным ужасом смотрят на и-чу, не двигаясь с места. Это не боевая группа, а воинское стадо — решаю я и разом успокаиваюсь. Если понадобится, справлюсь с ними в одиночку. Даст бог, не придется.

— Вы это… — выкатив глаза, бормочет есаул, когда я соскакиваю на бетон. Он здесь старший по чину. — Вы как?..

— Что «как»? — вопросом на вопрос отвечаю я и, единым махом преодолев разделяющее нас пространство, приставляю револьвер к его виску. Эти обалдуи даже не успевают вскинуть карабины.

— Ты чего?.. Не балуй… — бормочет есаул, а я разворачиваю его грудью к остальным и оказываюсь у него за спиной. Загородившись телом заложника, слышу, как сзади приближается подмога: Ефим и еще один разведчик.

— Какого черта?! Кто приказал?! — рявкаю я на казачьих кордонщиков. — Убрать рухлядь с дороги!

И тут на глаза мне попадается вереница машин и повозок, скопившаяся на невидимом доселе обратном склоне холма. Возницы и шоферы сидят на обочинах, покуривая и обсуждая проклятущую жизнь-житуху.

— Да мы что… Мы сейчас… — Низенький подхорунжий бросается к кабине левого мотора.

— Стоять!

Он замирает.

— Повторяю вопрос! Кто приказал?! — страшным голосом рычу я, и есаул отвечает неожиданно внятно:

— Командующий округом. На два часа: с двенадцати пополудни до двух дня.

— А потом? — спрашиваю я уже без угрозы, смотрю на часы: полвторого.

— Освободить дорогу и вернуться в казармы.

— И зачем было ее перекрывать?

— Не могу знать.

Самое смешное, я верю есаулу. И только тут понимаю: почудившаяся мне опасность грозила отнюдь не со стороны Кедрина. Сейчас, впрочем, ее уже нет. И еще я понимаю, что целых двадцать три минуты, нарушив нашу договоренность, не связывался с колонной, а сама она тоже молчком молчит. Черт подери!

— Освободить дорогу! — повторяю приказ и отпускаю есаула. — Посторожи-ка их, — кидаю начальнику разведки и бросаюсь к нашему «пээру» с рацией.

На дворе сентябрь, бабье лето в разгаре. После устрашающих грозовых облаков распогодилось. Знойное марево над лесом. Солнечное сияние, растворив небесную голубизну, проникает в каждую твою клеточку, просвечивая ее насквозь. Пиликанье кузнечиков сливается с мушиным жужжанием в единую умиротворяющую мелодию, а на душе — черный ужас.

— Шмель! Шмель! Прием! — Только шорох помех в эфире. — Шмель!!! Тудыть твою в маковку!!! Это Комар! Отвечай!!! — Нет ответа.

— Давай назад! — высунувшись из кабины, кричу Ефиму Копелеву.

Он быстро пятится к мотору, все еще держа на мушке зашевелившихся у фургонов казаков.

— Живей! — кричу я.

Мне чудится: именно этот миг решает судьбу наших, мы еще можем их спасти. Хотя в глубине души сознаю: то, что должно было произойти, случилось. Пока доберемся до колонны, будет уже два часа — выйдет время, отмеренное командующим округом. Значит, все закончится.

«Пээры» мчатся по бетонке, стрелка на спидометре колеблется у отметки «девяносто», деревья, кусты, избы, заборы мелькают по сторонам, а мне кажется, что мы тащимся едва-едва.

— Быстрей. Быстрей, — непрерывно шепчу я. Мое шипение действует на нервы водителю.

— Не гони лошадей, командир, — трогает меня за плечо Копелев. — Все равно смерть не обгонишь — быстрее скачет.

— Чью смерть? — бурчу я в ответ, потом вызываю по рации заслон: — Шершень! Шершень! Я — Комар! Прием!

— Я — Шершень. Все в порядке. Окопались, ждем. Приехали несколько армейских фургонов с солдатами, встали поблизости. Кто дремлет, кто в носу ковыряет. А что у тебя?

— Шмель замолчал. За Нестерове казаки на два часа перекрывали дорогу. Возвращаюсь с разведки. Думаю, дело плохо. Скоро узнаем. До связи.

— Понял тебя, Комар.

Пока говорил, вроде легче было. И тотчас снова окунулся в невыносимое ожидание. Что там с колонной? Самое худшее лезло в голову — это уж как водится. А вдруг у Шмеля просто-напросто сломалась рация?

…Колонна стояла на бетонке, растянувшись на две с лишним версты. Издали было не видать никакого движения около бронеходов, тягачей, грузовиков и санитарных лечучек. Двигатели ревели, гудели, тарахтели, работая на холостом ходу. Из-за облака выхлопных газов силуэты машин казались смазанными: постепенно истончались, сходили на нет, перетекая из нашего бренного мира в мир иной.

Сердце мое сжалось в груди — его будто стиснула рука людоеда-нгомбо. Я на ходу распахнул дверцу. Шофер ударил по тормозам. Не дожидаясь полной остановки, я соскочил с подножки. Не удержавшись на ногах, перекатился, вскочил и рванул что есть мочи — вровень с притормозившими из-за меня моторами.

Кабины грузовиков были открыты, крышки бронеходных люков подняты. И ни одного человека рядом. Ни живого ни мертвого. Куда они девались, черт подери?!

Я добежал до головного фургона, заглянул в кабину — пусто, никаких следов схватки, автоматы и подсумки с запасными дисками лежат на сиденье. И крови нет на трещиноватом бетоне, тут и там залитом черными кляксами вара. Гильзы не рассыпаны, окурки не брошены. Не пахнет ни потом, ни порохом. Я обежал мотор, заглянул в обтянутый брезентом кузов: людей нет, оружие и вещмешки — на деревянных скамейках. Ай-яй!

Обочины проверил — вдруг там следы? Ничего. Кинулся вдоль колонны — к передвижному госпиталю. Тяжелораненые никуда уйти не могли.

Мимо меня медленно, как во сне, проезжали «пээры» разведчиков. Бойцы круглыми глазами глядели на пустые машины. Я вскочил на подножку ближайшего, крикнул:

— Жми!

Водитель газанул.

Через три минуты оказались у моторов с красными крестами в белом круге. Я соскочил. Мы с Ефимом Копелевым заглянули в первую летучку. Окровавленные носилки на месте. Людей нет — ни врачей с медбратьями, ни санитаров, ни раненых. На бетоне рядом с машиной несколько бурых пятен и размотавшийся, пропитанный сукровицей бинт.

«А мертвые?!» — стукнуло мне. Кинулся к морозильникам. Двенадцать груженных трупами моторов стояли перед бронеходами арьергарда. Распахнул дверцы первого морозильника. В лицо дохнуло холодом. Иней на потолке и стенах. Трупы на месте. На них не покусились — значит, на колонну напали не желтые грызлы, которые таскают на горбу сирен и могут завлечь к себе в пасть не только живых, но и мертвых.

— Командир!!! — Бежит, размахивая руками, один из разведчиков. На груди у него прыгает на ремне «петров». — Нашел!!!

— Что? — беззвучно выдыхаю я. Во мне все провалилось.

— Следы ведут в лес!

Мы быстро шагаем к ольшанику, который густо пророс Давно отцветшей душицей. Начинаем пробираться сквозь переплетение стволов и стволиков. Трещат под ногами сучья, хлещут по лицу ветки. Я пру напролом, прикрывая лицо рукой. Ефим идет по пятам.

— Тут недалеко! — выкрикивает боец, опередивший меня на три шага. — Тут поляна! — Голос его срывается, давая петуха. Совсем еще пацан.

Сердце стискивает — чувствую: впереди ужас. Кричу бойцу:

— Возвращайся на дорогу! Найду сам! — И верно, ошибиться трудно: на земле множество следов, на ветках тут и там болтаются кровавые бинты, зацепившиеся и сорванные с голов пилотки и шапки.

— Тут недалеко! — кричит разведчик, замедляя шаг и начиная отставать. — Тут поляна!..

Сердце вот-вот разорвется, и в этот миг я вылетаю на поляну, поросшую иван-чаем. Спотыкаюсь о низенький пенек и падаю. Приземляюсь на что-то мягкое и влажное. Сочный, пышнолистый, курящийся белым пухом иван-чай в человеческий рост сохранился только по краю поляны. Дальше громоздилась гора ссохшихся тел — непривычно, невозможно маленьких, словно мановением волшебной палочки превращенных в сморщенных старичков-карликов. Здоровые и раненые, победители и побежденные, командиры и рядовые — все прошагали сюда с бетонки, протаранили заросли неостановимым потоком, чтобы найти здесь свое последнее пристанище. Во веки веков. Аминь…

Я с удивительным бесстрастием глядел на то, что осталось от моих братьев. Перегорел. Выгорел. До донышка.

Злая сила вырвала ребят из обычной череды жизни и смерти, чтобы высосать нутряные соки. Остались одни оболочки — извлечена даже внутриклеточная жидкость. Нет, они не превратятся в мумии (сродни египетским) — тленный грибок, поразивший их во время «пития», уже делает свою работу. Очень скоро тела распадутся во прах. До дома их не довезти. Здесь же они станут добычей птиц и насекомых. А может, какой-нибудь хищник набредет на поляну… Надо похоронить всех.

На моих братьев обрушилась великая черная сила, сталкиваться с которой мне еще не доводилось. Все, кроме оставленного позади заслона, должны были погибнуть разом, но мне и разведчикам повезло. Мы умчались от смерти по гладкой бетонке, чтобы вернуться слишком поздно.

Совсем недавно на этой поляне пиршествовал гигантский кровеед со сворой сосунов и пиявиц всех мастей и размеров. Они и переносят тленный грибок. Я еще чувствовал запах чудовища — запах мускуса, конского пота и крови. В обычном состоянии кровеед — не больше вола, но, когда напьется через все свои двенадцать хоботов, делается ростом со слона, а то и с двухэтажный дом. Он может вобрать в себя столько крови, сколько найдет, и раздувается как чудовищных размеров клоп.

Сам по себе кровеед не слишком опасен: движется он со скоростью пешехода, а насытившись, и вовсе на многие часы теряет подвижность. Его берет и пуля, и меч, и любой сильный яд. Незаметно подкрасться к человеку или к животному он не способен: уж больно громоздок, шумен, пахуч. Так что его обычные жертвы — раненые или больные существа. А потому он любит охотиться вместе с птицей феникс или котом баюном; они вьют гнезда прямо на его загривке, и добыча сама бежит к кровееду.

Кто доставил кровееда к бетонке, вывел на наш маршрут? Ведь кровееды не в силах преодолеть сотни верст по непролазной тайге, живут они в полынных степях и редколесьях. Кто доставил его сюда в нужное время и увез, как только все было кончено? Да и никакой феникс или баюн не смогли бы пересилить сотни бойцов и-чу. Здесь явно был кто-то посерьезней.

Обтянутый пергаментной кожей костяк, ломкие волосы, ввалившийся рот, высохшие глаза… Все одинаково страшны и не похожи на людей. Мои бойцы лежат передо мной — один на другом, сваленные, как ненужный хлам. Тут были командиры ударных отрядов — Петрусь Голынко и Анвар Саматов, мои родные кедринцы и каменские добровольцы, таежные охотники и суровые горцы, алтайские лучники и уйгурские арканщики из числа непокорных хану и-чу. Где-то здесь лежал и мой заместитель Иван Раков.

Я решил собрать документы и личные вещи погибших. Переворачивал невесомые тела, заглядывал в лица, которые невозможно было узнать. Только паспорта и пропуска в карманах могли сообщить их имена. Я читал и не верил своим глазам: неужели этот скрюченный карлик — богатырь Степан Чулымский, способный одним ударом меча перерубить хребет змею-огнедышцу? А этот скукоженный уродец? Разве он в силах усыпить молодого баюна и заморочить голову сирене, как еще пару часов назад мог славный мастер Чингиз Исупов?