/ Language: Русский / Genre:adv_western, / Series: Сэкетты

Джубал Сэкетт

Луис Ламур


JUBAL SACKETT

Луис Ламур

Джубал Сэкетт

(Сэкетты-4)

Глава 1

Ледяной ветер свистел и бесновался на горе Висящей Собаки, а я даже не мог мечтать о таком благе, как маленький костерок. Где-то рядом, выжидая, притаился неведомый враг. Огонь рассекретил бы мое укрытие.

Вчера утром, оглянувшись на ходу, я заметил, как испуганный олень большими прыжками пересек луг. Позже, сразу после восхода солнца, позади меня внезапно вспорхнули птицы. Кто-то шел по моим следам.

Закутавшись в теплое шерстяное одеяло, я свернулся калачиком возле ствола поваленного дерева за небольшим холмиком, поросшим кустарником. Ветер гулял над моей головой, за его шумом я боялся не услышать, как подкрадывается мой преследователь. Он мог залечь здесь, выжидая, чтобы убить меня.

Я, Джубал Сэкетт, находился в одном дне пути от своего дома, расположенного на берегу Охотничьей бухты в предгорьях Нантахалья, близ горы Чанки-Гэл.

Все известные мне белые противники остались за морем.

А единственными краснокожими врагами были индейцы большого воинственного племени сенека, входившего в состав союза ирокезов. Наши отношения испортились после того, как мы подружились с племенем катоба, которое враждовало с ними. Жили они к северу за рекой Хадсона, и едва кто-нибудь из них забрел бы так далеко от родных вигвамов в одиночку в столь неподходящее время.

Однако потенциальным врагом мог оказаться любой незнакомец, поэтому мудр тот путешественник, который всегда настороже.

Я старался ничем не выдать своего присутствия, но тот, кто шел за мной, умел хорошо читать следы и, по-видимому, являлся искусным охотником и смелым воином. Такого врага приходилось особенно остерегаться, поскольку мне совсем не хотелось расставаться со скальпом. Ведь моя жизнь только-только начиналась.

Что за странная необходимость влекла меня на запад, в эту пустынную дикую страну?

Позади осталась семья, дом и все, чем я мог стать; путь вперед преграждали безымянные реки и болота, горы и леса, а дальше за ними простирались прерии, огромные, покрытые травой пространства, о которых мы только слышали, но ничего не знали. То немногое, что до нас доходило, мы почерпнули из рассказов индейцев, которые, если заставляла сильная нужда, приходили сюда охотиться в изобилующие дичью места, но избегали оставаться на этой земле и всегда возвращались домой. Когда дули пронизывающие ветры, индейцы не покидали своих костров и сидели сгрудившись вокруг них, с беспокойством вглядываясь в ночь. Какие тайны они скрывали здесь, чего остерегались, мы не ведали.

Почему в крае, изобилующем всякой живностью, лугами, лесами, ручьями, никто не жил? Чьи могильные холмики встречались на склонах гор? Когда и кто построил каменный форт, разрушенный и теперь зарастающий кустарником? Что за ужасное и позорное событие свершилось здесь, если несколько поколений индейцев боятся этой страны?

Существовала легенда о белых бородатых людях, которые очень давно пришли и поселились по берегам рек. Всех их истребили. Одни утверждали — чероки, другие — шайены. Но ни то, ни другое не достоверно, ибо основано лишь на воспоминаниях, передававшихся из уст в уста, а каждый рассказчик, как известно, блюдет свой интерес.

Ходили подобные слухи и о темнокожих людях, которые якобы внешне не похожи ни на индейцев, ни на африканцев и живут отчужденно в уединенных долинах, руководствуясь странными обычаями. Кроме слухов о них, до нас ничего не доходило, так как их долины расположены слишком далеко от наших. В задачу моей экспедиции не входило разгадывать их тайны. Я искал эту землю.

Мой отец, Барнабас, прибыл в эту заокеанскую страну из Англии, где родился. Я был третьим сыном в семье. Мои старшие братья Кин Ринг и Янс поселились среди холмов, а младший, Брайан, и единственная наша сестра Ноэлла вернулись с матерью в Англию, где Брайан посвятил себя изучению права, а сестра рассчитывала получить образование и воспитание в более цивилизованной стране, чем эта. Не думаю, что когда-нибудь снова увижу их или услышу что-нибудь о них, — разве что ветер принесет издалека какую-то весточку.

В семье меня прозвали Чужаком; внешне я имел сходство с родными, но и отличался от них заметно. Мы с братьями любили друг друга, однако меня ждал удел одиночки и скитальца. Не случайно я отправился в страну, дорога назад из которой для многих оказалась заказана.

Из членов моей семьи лучше всех меня понимал отец, в котором, как и во мне, наряду с большой физической силой и необычайным боевым духом уживались поэтичность и мистицизм.

Я никогда не забуду последнего вечера, проведенного вместе с ним. Каждый из нас понимал, что это действительно последний вечер. И Лила, приготовившая нам ужин, тоже знала. Лила — валлийка, жена Джереми Ринга, старого друга моего отца. До отъезда из Англии она была служанкой моей матери.

Отец, Лила и я обладаем особым даром. Некоторые называют его внутренним зрением, ясновидением. Так или иначе, но мы, все трое, часто представляем то, что должно произойти. Иногда картина очень четкая, но чаще она является в виде каких-то плавающих проблесков, будто сквозь туман или облака. Этим даром наделены в какой-то степени все члены нашей семьи, но мы — больше других, хотя я не часто пользовался им, мне не хотелось угадывать, что должно случиться.

Но как и когда умрет мой отец, я знал, знал об этом и он, когда мы говорили с ним в последний раз. Близость смерти он принимал как саму жизнь и предвидел, что погибнет с оружием в руках, померявшись силой с врагами. Он предпочел такой конец.

В ту ночь мы расстались, обменявшись крепким рукопожатием и посмотрев друг другу в глаза, сознавая, что видимся в последний раз.

Память о нем я буду хранить всю жизнь. И где бы он ни был, он всегда будет знать, что где-то далеко на западе его сын, его кровь, идет один дикими тропами, чтобы открыть новую страну для тех, кто последует за ним.

Меня разбудил слабый стук дождевых капель, и я пошевелился в одеяле, аккуратно свернутом наподобие конверта. Близился рассвет. В укрытии, где я спал, было уютно и сухо, но мою постель отделяло от мокрой земли всего несколько дюймов. Отбросив одеяло, но еще окончательно не проснувшись, я прежде всего убедился, что оружие при мне.

Разровняв свое импровизированное ложе, я взял прутик и нарисовал четыре креста. Краснокожие очень любопытны, и для большинства из них 4 — магическое число. Индейцы всегда верили в колдовство, или, как некоторые говорили, в магию. Я рассчитывал на то, что тот, кто преследовал меня, наткнувшись на этот знак, обязательно удивится, а возможно, даже немного встревожится, станет осторожнее.

Итак, в предрассветный час я спустился с горы, пересек заросли лавра, небольшой ручей и пошел по краю луга, намереваясь выйти на ту дорогу, которую искал.

Почти сто лет назад, поразив мир своей жестокостью, по этому пути прошел Де Сото, оставляя за своей спиной стертые с лица земли поселения. Некоторые старые индейцы сохранили смутные воспоминания о Де Сото, но в ответ на наши расспросы только пожимали плечами. Мы, странствующие по этой земле, знали, что это — не Новый Свет. Термин — лишь образ, сложившийся в умах тех, кто прежде не имел понятия об этой земле.

Скоро я вышел на тропу, проложенную бизонами, которых бродило здесь меньше, чем на Великих Равнинах, но зато тут они были крупнее. Надо сказать, что бизоны были лучшими первопроходцами. Давным-давно они обнаружили все солончаки, перевалы в горах и места для водопоя. Нам, пришедшим сюда позже, оставалось только идти их тропами, самыми удобными и надежными.

Оказавшись на хорошей тропе, я побежал. Мы, живущие в лесах, как и индейцы, часто перебегаем, а не переходим с места на место, чтобы преодолевать большие расстояния там, где мало лошадей и еще меньше дорог.

Мои братья тоже бегали хорошо, но они тяжелее меня и не столь проворны. Несмотря на мою большую физическую силу, я весил на двадцать фунтов меньше, чем Кин Ринг, и на тридцать — чем Янс.

Наращивать мускулатуру нам помогала повседневная жизнь. Наши хижины и частоколы вокруг них строились из бревен, которые приходилось рубить в лесу и вручную доставлять оттуда. Бревна, предназначенные для частоколов, ставились вертикально в специально вырытые траншеи. Только пару лет назад нам удалось приобрести лошадей у испанцев с Флориды, которые нарушили свой собственный закон, продав их нам перед отъездом домой, за море.

Все хозяйственные работы требовали большой физической силы. Достаточно сказать, что бревна, используемые для строительства хижин, достигали двадцати дюймов в толщину и имели длину до тридцати футов. Рабочему люду известны всякие хитрости и приспособления, позволяющие управляться с тяжестями, но в конечном итоге все сводится к простой мускульной силе. К тому же мы увлекались борьбой, метанием копья, поднятием огромных камней и, соревнуясь друг с другом, развили в себе редкостную силу.

Быстрые и подвижные, наши друзья индейцы, будучи отличными бойцами, никогда не достигали таких результатов, чему очень удивлялись. Повседневная жизнь племени не побуждала молодых воинов к поднятию тяжестей. Их мышцы, непривычные к такому напряжению, оставались длиннее и тоньше, чем у нас.

Я бежал по лесу легкой трусцой, беззвучно ступая мокасинами по влажным листьям. Добравшись до вершины холма, покрытого густой растительностью, скрылся за стеной деревьев и осмотрелся. Моя видавшая виды одежда из оленьей кожи сливалась с серыми стволами и кустарниками.

Дождь ненадолго прекратился, хотя над дальними холмами ураганный ветер раскинул сизую пелену. Никогда прежде мне не доводилось видеть земли столь прекрасной.

Я внимательно разглядывал пройденный мною участок пути, который открывался с высоты, где я стоял, и ничего не замечал. Ушел ли я от своего неизвестного преследователя? Конечно нет. На сей счет не могло быть сомнений.

Где-то впереди петляла Теннесси. О ее длинной, узкой долине мы слышали. Мой отец возложил на меня задачу найти новую землю, куда, в случае необходимости, семья могла бы перебраться.

В Англии отца преследовали по навету, ошибочно полагая, что он обнаружил в заливе Уош пропавшие сокровища короля Джона. Он остановил свой выбор на Америке, не имея никаких субсидий ни от короля, ни от губернатора. Оказав услуги властям Виргинии, он добился того, что они не тревожили нас. Однако в любой момент мог быть назначен новый губернатор, и отец предложил нам искать новую землю, западнее, и иметь план действий на тот случай, если ситуация изменится, чтобы быстро собраться и уйти в места, находившиеся вне досягаемости короля и его приспешников.

— Ищи землю, Джубал, найди нам путь на запад, — напутствовал меня отец. — Король не представляет ни размеров этой колонии, ни того, как ее размеры влияют на управление ею. В Старом Свете землей владеет король, он раздает ее своим лордам за то, что они ему служат, а работают на ней крестьяне, принадлежащие лордам. Там за землю держатся все, иначе останешься ни с чем. Здесь хватает земли для всех, и нет нужды одному человеку работать на другого. — Он замолчал и посмотрел мне в глаза. — Помни своих братьев, Джубал, и всех, кто носит нашу фамилию. Даже в дикой, пустынной стране нам нечего бояться, если будем держаться вместе.

— Я не забуду.

— И обещай мне, Джубал. Пусть, как и ты, помнят о родне твои сыновья и дочери. Я завидую тебе, сын, и очень хотел бы увидеть те земли, куда ты пойдешь. Я мечтаю промокнуть под тамошним дождем, укрыться в тени деревьев, вдохнуть запах тех далеких сосен. — Он помолчал и добавил: — Я тоже пойду на запад, Джубал.

— Я знаю.

— Пусть щепки лежат там, где они упали.

— Пусть будет так.

Слишком долго стоял я, глядя на обширную прекрасную землю, открывшуюся мне, думая об отце и о том огромном пути, который он прошел со дня своего рождения в болотистой Англии до своего прибытия сюда в числе первых переселенцев.

Пелена дождя посветлела, стала тоньше, а потом совсем исчезла. Луч солнца пробился сквозь просвет в облаках, высветив длинную, похожую на буханку гору. Чилови… Отсюда мне надо взять на север. Я резко повернулся… и это спасло мне жизнь.

Брошенное сильной рукой копье вонзилось в дерево, около которого я только что стоял, его древко вибрировало.

Грохнувшись на землю, я быстро покатился к поваленному дереву. Укрывшись за ним, стал ждать, держа наготове натянутый лук со стрелой.

Глава 2

Занятая позиция оказалась достаточно удобной. Его копье, хорошее, искусно сделанное оружие, торчало у меня перед глазами. Он не захочет его потерять. Что ж, пусть придет, и тогда у меня станет одним врагом меньше.

Мой тыл надежно прикрывало гигантское нагромождение корней и земли от упавшего дерева, а рядом валялось множество сосновых шишек, на которые нельзя было наступить не создав шума. Тем не менее я не должен ничего упустить.

Индеец довольно долго испытывал мое терпение. Однако и меня жизнь научила не пороть горячки. Мой слух, настроенный на малейший звук, обострился до предела, а тело напряглось, приготовившись к молниеносному движению. Но ничего не происходило, а время тянулось страшно медленно. Низко свисавшие ветки закрывали солнце, а деревья, похожие на темные колонны, расставленные с небольшими просветами между ними, мешали даже острому глазу уловить посторонний предмет среди них.

Дрозд перелетел с ветки на ветку, а затем поднялся и полетел вдоль длинного прохода между стволами в том же направлении, в котором двигался я. Где-то зацокала белка. Других звуков я не слышал, а ведь даже мокасины на ходу издают легкий шорох.

Разглядывая все вокруг, я не упускал из поля зрения копье. Вдруг до меня донесся слабый шорох. Я резко повернул голову. И в этот момент копье исчезло! Обескураженный, я тихо выругался. Какого дурака свалял! Меня отвлек звук палочки или щепки, которую он бросил. Как ребенка, поймал на приманку!

Больше того, теперь он вернул себе копье, видимо, свое любимое оружие. Конечно, индеец очень искусно метнул его, и только чудо спасло мою жизнь. Повезет ли так еще раз?

Несомненно, заполучив копье, он переместился — но в каком направлении? Решив убить меня, наверняка ждал теперь где-нибудь в засаде. Мне следовало уходить, иначе противник скоро обнаружит гул. Если уже не обнаружил. Но еще минуту я выжидал.

Вдоль ствола огромного упавшего дерева тянулся узкий участок земли, на котором не оказалось ни одной шишки, а ветки начинались где-то на расстоянии тридцати футов от корней.

Припав к стволу, я бесшумно двинулся вперед, затем пролез под ним, между свисающими кусками коры и затаился. Кругом — ни звука. Медленно и предельно осторожно начал следующий маневр. Еще одно бесшумное движение — и я уже среди живых деревьев, недосягаемый для копья, если противник и видит меня.

Несколько месяцев тому назад я приходил сюда, на Дикий Запад, чтобы исследовать русло Великой реки, о которой мы слышали. Я знал, что тропа, по которой мне предстояло идти, за лесом делает резкий поворот, и шел, стараясь не промахнуться. Несколько часов спустя, добравшись наконец до тропы, я не обнаружил на ней никаких следов. Решив, что опередил его, я снова перешел на бег.

Что за человек преследовал меня? Странствующий охотник за скальпами? Индейцы редко ходят в одиночку. На охоту или на войну они обычно отправляются небольшими группами. Однако мой преследователь, без сомнения, сильный воин, уверенный в себе противник, с которым следовало считаться, был один.

Я все бежал и бежал, легко и плавно. Несколько раз мельком замечал следы бизонов и оленей. В полдень остановился у маленького ручейка, чтобы напиться. У края воды виднелись следы крупного медведя. Они оказались совсем свежими, оставленными буквально за несколько минут до моего появления.

Внимательно оглядевшись, я начертил внутри медвежьего следа четыре маленьких крестика и. войдя в воду, двинулся против течения, бдительно маскируя свой путь. Быстрый поток смывал мои следы, оставленные в его ложе. Затем я сделал сотню шагов по течению ручья, следуя за бревном, с которого слезла вся кора, и взобрался на скалистый уступ, по которому прошел до конца, стараясь не сдвинуть с места ни один листик, ни один камешек. Непроизвольно изменив направление, направился обратно, к моему последнему ночному пристанищу, находившемуся теперь довольно далеко отсюда.

Поднявшись в горы, нашел проход между скалами, о котором знал. Через него пролегала тропа, идущая параллельно избранному мною пути. На ней я не обнаружил свежих следов. Я шел и думал, как понравилось бы мое решение отцу, а также Кину Рингу и Янсу, хотя Янс, наверное, предпочел бы подождать преследователя в засаде и покончить с ним.

У меня же не было желания убивать того человека, несмотря даже на то, что он пытался расправиться со мной. Если возникнет необходимость, тогда конечно…

Приближалась ночь. Пришла пора отдохнуть и перекусить. Я выбрал три древних дуба, стоявших на густо поросшем травой берегу небольшой речки. Один из них сильно наклонился.

Развести костер, поджарить на открытом огне мясо, поесть, слушая негромкий плеск волн и потрескивание костра, — и спать! Об этом я мечтал, но не мог себе позволить, так как за мной гнался хитрый и коварный враг, который мог снова меня обнаружить и подкрасться, как сделал совсем недавно.

Я не сомневался, что он скоро найдет мою тропу. Многие другие потеряли бы ее, но не он. Тогда у меня появилась идея.

Развести огонь — дело одной минуты. Горсть раскрошенной коры, несколько сосновых щепок от старого пенька, которые я прихватил с собой, удар кремнем о сталь, искра — и тоненькие струйки дыма потянулись в небо. Теперь сильно дунуть пару раз — и огонь, вспыхнув, весело затрещал. Правда, не всегда получалось все так просто. Чтобы разжечь костер, надо заранее как следует подготовиться. Огонь — лучший, надежный друг человека, но он же его потенциальный враг…

Тот, кто преследовал меня, должен выйти на мой костер. Сейчас его, как любого дикаря, снедало любопытство, и я верил, что он захочет узнать, с кем имеет дело.

Туда, куда я направлялся, белые люди не ходили, хотя индейцы рассказывали мне, что очень далеко на западе есть люди, которые говорят на том же языке, что и во Флориде, и носят на головах железные шлемы. Но чтобы попасть туда, надо форсировать Великую реку, которую, как считают некоторые, открыл Де Сото. Однако те, кто разбирается в исторических фактах, знают, что к ее берегам на двадцать лет раньше вышел Альварес де Пинеда. Кто еще видел эту реку? Остается тайной, но те, кто возвращался оттуда, рассказывали о следах многочисленных сражений и жертвах.

Мой костер вспыхнул. Небольшое жаркое пламя поднялось чуть выше обычного. Я непроизвольно как бы приглашал своего преследователя подойти. К этому времени он уже знал, что не в моих привычках разводить огромные или очень яркие костры, и я надеялся, что индеец заметит мое приглашение. Если его одолевало любопытство относительно меня, то и мне интересно было узнать, кто он такой и почему странствует в одиночку там, где принято ходить только группами?

То, что он пытался убить меня, следовало ожидать. Здесь, в диком краю, любой незнакомец — потенциальный враг. Отодвинувшись в тень высокого дуба, я ждал, положив лук рядом, но пистолет держал на коленях, надеясь, однако, что мой гость поведет себя дружественно, хотя, если ему предназначено судьбой умереть, не стану ему мешать. Жуя кусочек сухой оленины, я прислушивался и вглядывался в темноту. Он возник внезапно на краю светового пятна, отбрасываемого костром, — мужчина моего роста, но более изящного телосложения, индеец, принадлежавший к неизвестному мне племени.

Левой рукой я указал ему на место на земле около огня. Он подошел легкой походкой, но прежде чем сесть, повесил над углями кусок задней части оленьей туши.

— Мясо! — сказал он.

— Хорошо! Садись.

Маленьким прутиком я пошевелил угли под мясом и подложил в костер еще несколько сучьев, которые весело затрещали.

— Ты идешь далеко?

— К Великой реке и дальше.

— Я видел эту реку, — гордо заявил он, — и Далекие Земли за рекой.

— Ты говоришь на моем языке.

— Я много говорил с англичанином. В моей деревне.

Англичанин? Так далеко на Западе?

— Где твоя деревня?

— Далеко. — Он показал рукой на север. — Много дней. — Он посмотрел мне прямо в глаза и с большой гордостью произнес: — Я кикапу Кеокотаа.

— Племя воинов, — подтвердил я.

— Тебе известно. — Он был польщен.

— Все ветры приносят вести о храбрости кикапу. В каждом вигваме воин хотел бы иметь скальп кикапу, если бы только мог его добыть.

— Так-так, — самодовольно подтвердил он. — Мы великие воины, путешественники.

— А кто этот англичанин? И где он теперь?

— Он мертв. Он был храбрый человек и умирал долго.

— Ты убил его?

— Сенека. Он хотел убить нас обоих.

— Но ты убежал?

Кеокотаа пожал плечами:

— Я здесь.

Наш костер почти погас, оставленный без присмотра. Я подбросил в него несколько веток, индеец тоже. Он отрезал кусок оленины.

— Мне следовало бы побывать у кикапу, — заметил я. — Ваше племя давно на этой земле.

— Мы приходим, мы уходим. — Он посмотрел на меня. — У тебя есть жена?

— Мне еще рано. Я должен сначала переплыть много рек.

— А моя жена умерла. Она была хорошая женщина. — Он помолчал и добавил: — Самая лучшая.

— Сожалею.

— Не надо. Она жила хорошо, она умерла хорошо.

Мы сидели молча, жуя оленину, которую отрезали от куска.

Потом он спросил:

— Ты пришел из-за горы?

— Да.

— Слышал о Барн-а-басе?

Пораженный, я уставился на него:

— Что ты знаешь о Барнабасе?

— Все говорят о Барн-а-басе. Он великий воин. Великий вождь. — Индеец помолчал и добавил: — Он был великим воином.

— Был?

В тот момент мне показалось, что сердце мое остановилось, а потом снова застучало медленно и тяжело.

— Теперь он мертв. В деревнях поют о нем песни.

Мой отец… мертв? Он был так силен, так неуязвим! Для него не существовало слишком длинных дорог, слишком бурных рек, слишком высоких гор!

— Он умер как подобает воину, убив тех, кто напал на него. Умер и тот, кто шел рядом с ним.

— Только один погиб вместе с ним? Молодой?

— Такой же, как Барн-а-бас. Старше. — Индеец испытующе посмотрел на меня: — Ты знаешь Барн-а-баса?

— Это мой отец.

— А!..

Наступило долгое молчание. Я вспомнил отца, и горе сдавило мою грудь, сжало горло. Уставившись в землю, я представлял наши редкие споры, резкие слова, которые я произносил. Каким же я был глупцом! Он — лучший из отцов! А легко ли быть отцом сильных сыновей, воспитанных в чужой стране, мужающих, самоутверждающихся, любящих своего отца, но при этом стремящихся освободиться от его влияния, ищущих его недостатки, промахи, для того чтобы легче расстаться с ним. Так заведено со времен сотворения мира.

Приходит время, и молодые жаждут обрести самостоятельность.

Я знал, что он умрет, и почти наверняка знал, каким образом, но не думал, что это случится так скоро.

Сидя в молчании у костра рядом с незнакомым индейцем в качестве единственного компаньона, я думал о Барнабасе Сэкетте, великом повороте в его жизни, когда он пересек океан и обосновался на дикой, неизведанной земле, затем вернулся за нашей матерью.

Наша мать… Чувствовала ли она, что отец скоро уйдет из жизни? Она вернулась домой, в Англию, чтобы воспитывать нашу сестру Ноэллу в менее суровых условиях. С ней отправился и Брайан. Мы верили и надеялись, что она приняла мудрое решение.

А что же станут теперь делать Кин Ринг и Янс? Кин Ринг, мой сильный, серьезный старший брат, родился на шкуре бизона в самом пекле битвы с индейцами. Старый друг моего отца, Джереми Ринг, стоял над моей матерью, которая рожала, и отражал атаки врагов.

А Янс? Дикий, неуправляемый Янс, сильный как медведь, мгновенно приходящий в ярость и также быстро отходящий. Увижу ли я их еще?

Где-то в глубине души зловеще прозвучало: нет… я не сомневаюсь, что больше не увижу их, так же, как и мы с отцом ведали, что смерть его близка, потому что в нас текла кровь Нилы, знаменитой прорицательницы.

Мои братья нашли свою страну, я — нет. Их страна находилась в горах позади меня, моя — впереди, на западе.

Кеокотаа посмотрел на меня сквозь огонь костра:

— Ты — сын Барн-а-баса. Я — кикапу. Мы пойдем вместе.

Так оно и случилось.

Глава 3

Высокие деревья стояли голые и черные, но на их ветвях уже появилась легкая, нежная весенняя зелень. Почки вот-вот готовы были распуститься. Я пошел к реке напиться и спугнул крупного окуня, фунтов на двадцать по крайней мере. Он уплыл, потревоженный моим присутствием. Ниже по течению олень поднял голову от воды, и прозрачные капли упали с его морды. Он равнодушно взглянул на меня и удалился, очевидно ничуть не обеспокоенный нашей встречей.

С наступлением утра дым от костра смешался с поднимавшимся от земли туманом, и мы не слышали никаких звуков, кроме слабого потрескивания огня и тихого шипения влажных веток. Какое-то движение в зарослях дикого клевера заставило нас обернуться. Что-то огромное, темное, устрашающее двинулось к нам по луговой траве, медленно проявляясь из тумана.

Чудовище остановилось, почуяв запах костра, и уставилось на нас. Теперь и мы разглядели, что перед нами стоит крупный рогатый бизон. Его голову, грудь и загривок покрывала густая шерсть, на которой сверкали капли утренней росы. Вокруг него клубился туман, и он изучал нас маленькими черными глазками, почти скрытыми шерстью.

Бизон находился всего ярдах в пятнадцати, за ним виднелись другие.

Так и не поняв, что мы из себя представляем, бык опустил голову и стал рыть копытом землю.

— Мясо, — указал Кеокотаа, — много мяса.

Я достал пистолет, прицелился в точку на груди бизона около его левой передней ноги и нажал на спуск. Пистолет подпрыгнул от выстрела, я положил его на землю рядом с собой и взял второй, но стрелять пока не стал.

Огромный бизон продолжал стоять, глядя на нас, потом ноги его медленно подкосились, зверь рухнул на колени, затем опрокинулся и вытянулся на земле.

Остальные животные явно не понимали, что произошло. Звук выстрела не встревожил их, поскольку они не имели представления об огнестрельном оружии и могли принять грохот выстрела за раскат грома.

Один молодой бычок подошел и понюхал лежавшего вожака. Запах крови ему совсем не понравился. Тогда мы встали и направились к ним. Молодой бычок опустил голову, однако при нашем приближении повернул назад, стадо потянулось через луговину.

Взглянув на Кеокотаа, я не заметил на его лице признаков удивления. Слышал ли он раньше выстрелы из огнестрельного оружия, видел ли его? Позже я узнал, что и не видел, и не слышал, но он был кикапу и ничему не удивлялся.

Специальными ножами мы начали свежевать тушу, каждый делал это по-своему, но вместе получилось неплохо: шкуру сняли, выбрали лучшие куски мяса. Поправив наш костер и сделав приспособление для сушки мяса, мы нарезали на полоски вырезанные куски и повесили их коптить. Затем растянули шкуру, чтобы оскоблить и высушить ее.

Никто в наше время не имел такого прекрасного вооружения, как я. На охоте я обычно использовал большой английский лук, стрельбе из которого нас обучал отец, и, надо сказать, добился неплохих результатов. Кроме того, я носил острый как бритва нож с двенадцатидюймовым лезвием. Но моя истинная сила, которую я намеревался демонстрировать только в случае крайней необходимости, заключалась в двух длинноствольных пистолетах, которые отец добыл на пиратском судне. Очевидно, к пиратам пистолеты попали в качестве трофеев, а делались, скорее всего, на заказ для какого-то важного лорда.

Их украшали хорошо пригнанные рукоятки из резного орехового дерева, искусно украшенные резьбой и золотыми фигурками. Стреляющий механизм представлял собой шедевр конструкторской мысли. Как рассказывал отец, его изготовил некий Фернандо, незаконнорожденный сын главы семейства оружейников Коминаццо, проживавшего в Бресции. Когда эта известная семья попала в немилость и ее схватили инквизиторы, Фернандо сбежал во Флоренцию, захватив с собой только свои инструменты.

Страстно мечтая найти для себя подходящее место, он тайно трудился над созданием двух пистолетов. Пороховой заряд и пуля размещались в трубчатом магазине в рукоятке. Канал ствола закрывался вращающимся затвором, в котором создатель вырезал две камеры. Чтобы зарядить пистолет, стоило только направить дуло вниз и повернуть рычаг, находившийся на боковой стороне оружия. Таким образом пуля и мерка пороха падали в одну камеру, камера запиралась, происходило воспламенение и производился выстрел.

Пистолет позволял сделать двенадцать выстрелов без перезарядки. Фернандо принес законченные и отделанные пистолеты Лоренцони, и тот взял его на работу. Гораздо позже такие образцы стал изготавливать и Лоренцони.

Барнабас никогда не пользовался этими пистолетами, так как его смущал слишком сложный механизм. Когда мне разрешили осмотреть оружие, я понял, что смогу надлежащим образом обращаться с ним. Пистолеты были и красивы, и смертоносны, но, путешествуя, я предпочитал беречь боеприпасы и пользовался луком, а их носил в специальных чехлах.

Мой отец вырос с луком в руках, который является самым эффективным оружием для охоты на болотную птицу и дичь… Подрастая, мы, мальчики, соревновались в стрельбе из лука по мишеням, часто с неправдоподобно большого расстояния.

Пока я не убил бизона, Кеокотаа видел только чехлы, в которых лежали мои пистолеты. О существовании огнестрельного оружия он знал от французов, с которыми встречался в стране, расположенной в долине реки Иллинойс. Мне пришло в голову убедить его, что мое оружие однозарядно.

Кеокотаа еще не стал моим другом. Мы оставались просто попутчиками. И в любой момент он мог изменить решение и попытаться убить меня. Правила поведения, которых европейцам полагалось придерживаться в общении друг с другом, — результат развития нашей культуры. Индеец, к какому бы племени он ни принадлежал, выходец из иной среды, в которой отсутствовали подобные нашим этические понятия. Он имел свои собственные представления, и на большинстве индейских языков слова «незнакомец» и «враг» означали одно и то же. Его долго учили, что самый лучший способ поведения — внезапное нападение, и то, что нам могло бы показаться подлейшим предательством, он считал вполне логичным.

Мой отец достаточно долго общался с индейцами, но доверял немногим, и немногие доверяли ему. Так складывались их отношения. Чтобы индейцы и европейцы пришли к взаимопониманию, если это вообще возможно, потребовались бы годы. То, в чем белые видели милосердие, индейцы сочли бы слабостью. Если чужак случайно проникал в индейскую деревню, то его не трогали, пока он находился в ее пределах, дабы не нарушить мир в своем жилище. Но стоило бедняге выйти за пределы поселения, его могли тут же прикончить совершенно безнаказанно. Обычно так и случалось, хотя доходили слухи и о других вариантах.

Кеокотаа мог идти со мной много дней, а затем, когда я перестану интересовать его, убить меня и продолжить свой путь в одиночку, не думая больше обо мне. Того же он ожидал и от меня.

Мне все время предстояло быть начеку и в любой момент ждать нападения без всякого предупреждения.

Мы имели шанс стать друзьями, но нескоро, если вообще этот шанс был. Пока что и я, и он держались настороже.

По дороге к Великой реке я спрятал каноэ, сделанное из березовой коры, которым пользовался в своем предыдущем путешествии, и теперь мы шли туда не спеша, изучая землю, которую топтали.

Меня интересовал друживший с кикапу, и я хотел разузнать о нем побольше. Откуда он? Пленник французов? Подобран в море или где-то на берегу? Кто он, чем занимался?

К этому времени я уже понял, что на прямые вопросы Кеокотаа не отвечает.

На уступе невысокого холма мы остановились, чтобы осмотреться. Наперерез нам шел олень.

Кеокотаа огляделся, потом обернулся ко мне:

— Кто-то идет.

Я не увидел ничего, но сознавал, что не следует показывать ему это. Мои возможности и способности должны соответствовать его. Демонстрировать свое превосходство выглядело неумно, да и представляло опасность. Лучше, если ему не будет известно, сколько я знаю и что могу.

Я показал рукой на запад.

— Там Хиваси, — сказал я, — много чероки.

Он пожал плечами:

— Кто такие чероки? Никто. Я — кикапу.

Мы остались на уступе, исследуя окрестности. Он мог быть врагом или не быть, а там впереди определенно затаились враги. Индейцев чероки мы знали, и они знали нас. Пока что мы дружили, но индейцы — существа непостоянные, а человек, с которым я шел, не был мне другом. Так я рассуждал.

«Кто-то идет». Вот что он сказал. Откуда он знал? Что он увидел, чего не заметил я? И кто шел к нам?

Мое каноэ находилось в одном дне пути отсюда, но я ему ничего не сказал. Достаточно и того, что мы скоро дойдем туда, где оно спрятано. Никогда не следует много говорить. Информация, знание — это сила. Я знал эти тропы и наблюдал за ним, чтобы понять, знакомы ли они и ему, но он ничем не выдал себя.

Наблюдая за Кеокотаа, я удивлялся. Казалось, он никогда не сосредоточивает внимание на чем-то определенном, но весь настороже.

Его предчувствие подействовало на меня. Что он ощутил? Чего ожидал?

Позади нас остался небольшой лесок, а впереди склон холма переходил в долину, тянувшуюся вдоль речки. По синему небу плыли кучевые облака. Стояла тишина. Олень, которого мы видели, снова вышел из кустарника и направился к воде.

Я хотел сделать шаг, но Кеокотаа поднял руку. И в тот же момент из рощи у реки вышел индеец и остановился, внимательно оглядываясь кругом. В том, что перед нами индеец, я не сомневался, но такой одежды, как у него, еще не видел. На голове у воина красовался тюрбан. Пока мы наблюдали, вышли еще двое, один из них старик.

Старик посмотрел на склон холма в нашу сторону и что-то сказал своим спутникам. Что именно, мы не расслышали. Но первый индеец повернулся к нам.

— Сэк-етт? — спросил он.

Мне пришлось выйти вперед.

— Я Джубал Сэкетт.

Нас разделяла по крайней мере сотня шагов, но в чистом воздухе голоса звучали ясно.

— Наш отец хочет говорить с Сэкеттом, — произнес молодой индеец.

Он расстелил на траве сначала одно одеяло, затем другое — для меня, а затем отошел и стал ждать. Старик вышел вперед и сел, скрестив ноги.

Я собрался спуститься и сесть, но кикапу сказал:

— Это ловушка.

Еще двое индейцев вышли из-за деревьев и встали молча, выжидая.

— Их пятеро, но они не угрожают нам, — заметил я. — Они хотят говорить.

— Пять? Пять — недостаточно. Я — кикапу.

— А я — Сэкетт, — заявил я. — Они хотят говорить со мной. Ты поможешь нам разговаривать.

Он неохотно повиновался. Я спустился и уселся напротив старика.

Довольно долго мы молча смотрели друг на друга. Передо мной определенно сидел индеец, но тип лица его отличался от тех, которых я встречал до сих пор. В чем заключалось это отличие, я не мог сказать, вероятно, старик просто принадлежал к неизвестному мне племени.

Он был дряхл, очень дряхл, и годы смягчили его черты, но и сейчас его лицо выражало гордость и величие, а глаза не были старыми. Они сверкали молодо и настороженно. Его белую куртку из великолепно выделанной оленьей кожи, расшитую бисером и цветными перьями, украшали незнакомые мне узоры. Он тоже носил тюрбан, плотно накрученный и аккуратный. Из-под него виднелись волосы, седые и тонкие.

Он говорил на языке чероки, который я хорошо знал.

— Мы пришли издалека, чтобы увидеть Сэк-етта, — начал он.

В его глазах я увидел дружелюбие и мольбу.

— Мы пришли просить о помощи, хотя и не привыкли просить.

— Если я могу для вас что-нибудь сделать…

— Можешь. — Он снова помолчал. — Имя Сэк-етт известно, но я ожидал увидеть человека постарше.

— Моего отца, Барнабаса. Он был нашей силой и нашей мудростью, но он ушел от нас, его убили сенека.

— Слышал. И не верил.

— Тем не менее я — Сэк-етт. Если есть что-то, что должен сделать мой отец, это будет сделано. О чем идет речь?

Один из индейцев уже разжег костер и теперь с помощью уголька зажег трубку. Сначала он подал ее старшему, тот глубоко затянулся и передал трубку мне. Я тоже глубоко затянулся и собирался передать трубку кикапу, но тот отступил. Мне показалось, что ритуал совместного курения трубки был для него непривычным, но наверняка я не знал этого. Теперь догадался, что старик принадлежит к племени начи, но мы почти не общались с ним, так как оно жило на Великой реке, далеко к югу.

Мне показалось, что старик старается соблюдать ритуал, свойственный другим племенам, и удивился, так как индейцы, насколько я представлял, хранили свои обычаи и редко перенимали их от других.

— День долог, — заметил я, — а путь твой далек.

— Я не пойду дальше. Я на месте. — Моя настороженность вызвала у него улыбку. — Я пришел, чтобы повидаться с Сэкеттом. — Он помолчал и отложил трубку, вероятно поняв, что ритуал непривычен как для меня, так и для него. — Мы знаем вас. Сэк-етты — великие воины, а также великие путешественники.

— Это так.

— Вы справедливые люди.

— Мы стараемся быть справедливыми.

— Вы пришли издалека, но берете не больше, чем нужно. Вы не снимаете скальпы. Не затеваете войну, пока войну не. затевают против вас. Вот что мы слышали.

— Это так.

— Ваш народ строит дома, возделывает поля, промышляет пищу в лесу.

— Это так.

— Говорят, что Джу-бал Сэк-етт идет в направлении заходящего солнца. Это ты?

— Я.

— Почему ты идешь туда?

— Возможно, потому, что я там никогда не был. Однажды ночью, проснувшись в темноте, я лежал без сна в тишине, прислушиваясь к чему-то, и тогда оно пришло ко мне. Какой-то голос сказал: «Иди!»

В другой раз днем бродил один в горах и посмотрел на запад. Вдруг какой-то голос произнес: «Приди!» Наверное, это голос моей судьбы.

Старик долго думал, но когда я, решив, что пауза слишком затянулась, хотел заговорить, поднял руку:

— Начи — сильный народ. Мы — дети Солнца. Но однажды среди нас появилась женщина и заговорила громко, голосом мужчины, который давно умер. Она сказала, что среди нас объявится враг, который покажется другом. Он принесет незнакомые товары и красивые подарки и будет говорить нам добрые слова, но однажды он разрушит наши святилища и выгонит нас с нашей земли, и мы будем жить как собаки, без веры, без обычаев, не помня о том, кто мы есть и кем были. Чтобы так не случилось, мы должны бросить все и идти в незнакомую, далекую страну, где солнце садится за горы, и найти себе место для жизни, прежде чем настанет безумное время. Странным, мужским голосом она описала это место и рассказала, как туда дойти.

— Но вы не пошли?

— Прозвучал всего лишь один голос. Никто из нас не хотел уходить. Мы любим землю, на которой живем, она испокон веков принадлежала нам. Мы остались. Но тот голос раздался снова, а затем пришел незнакомый корабль, и люди, приплывшие на нем, дали нам подарки, взяли кое-что у нас и ушли.

Теперь мои соплеменники начали понемногу верить в предсказание, и наконец мы решили, что кто-то должен пойти и найти место, которое станет нашим, хотя большинство все же возражало. Выбор пал на одного человека.

— И он пошел?

— Она пошла. Всего отправилось четырнадцать человек. Десять мужчин и четыре женщины. — Он помолчал. — Никто не вернулся. Мы боимся, что они погибли.

Высокий молодой индеец, которого мы увидели первым, вдруг заговорил:

— Она не умерла. Она моя.

Мне он не понравился.

— Они должны стать мужем и женой.

— Это решено? Я не знаю ваших обычаев.

— Она решит. Она — Солнце, дочь Великого Солнца. — Старик замолчал и мне показалось, что в глазах его промелькнула насмешка.

— Она сильная женщина. Красивая и очень сильная. Она решает. — Он снова умолк. — От него ничего не зависит. Он — человек низкого происхождения.

— Я вижу.

Старик объяснил:

— Наш уклад жизни, наш мир отличается от вашего. Первые у нас — Солнца, Они управляют. Вторые — Благородные, третьи — Уважаемые и четвертые — Низкие. По нашим обычаям Низкий всегда женится на Солнце.

— Так он женится на той женщине?

— Как я сказал, она решает.

— Я буду решать, — вмешался молодой индеец.

— Его мать не из нашего племени. Там женщины говорят только тогда, когда к ним обращаются. Он часто твердит об этом. К тому же, — добавил старик, — он красив. Многие женщины смотрят на него благосклонно. И воин отличный, один из лучших среди нас.

— А почему вы пришли ко мне?

— Ты — великий путешественник, идешь на запад! Помоги найти эту женщину. Объясни ей, что ее ждут.

Мгновение я раздумывал.

— Если она его невеста, — спросил я, — почему он не идет искать ее?

— Он нужен здесь. У нас неспокойно.

— Как давно она ушла?

— Четыре луны. Среди нас она считается великой.

Четыре луны? Уже нет никаких следов. Как найти ее? Практически невозможно. О простирающихся на западе огромных равнинах ничего не известно. Рискнувшие отправиться туда путешественники держались берегов реки, так как опасались не найти воду. Они утверждали, что там водные источники расположены очень далеко друг от друга, и только всадники могли отважиться углубиться в прерии. Без лошади об этом нельзя было говорить всерьез.

— Вы знаете, куда она пошла?

— Думаем, что знаем.

Он несколько минут сидел молча, о чем-то думая, затем сказал:

— Сегодня вечером я нарисую на коже карту. То ли это место? Скажем так: такое место есть в нашей памяти. Она пошла к нему.

— Или собиралась пойти. Кто знает, что произошло? Есть ведь и другие индейцы. — Я посмотрел на старика. — Ты сказал, она красива? Такую могут захотеть взять силой.

— Она необычная женщина. — Старик посмотрел мне в глаза. — Она может быть опасной.

— Она колдунья?

— Нет! Нет. Но мы, Солнца, обладаем знанием… — Он передернул плечами. — Всякий, кто попытается овладеть ею без ее желания, умрет. — Он показал на молодого индейца: — Даже он, если попробует добиться своего.

Мы говорили долго и о многом. У меня не возникло желания ни искать пропавшую женщину, ни найти ее, но он пришел ко мне за помощью, веря в Сэкеттов. И в конце концов, мы все равно шли на запад.

К тому же я всегда оставался сыном своего отца. С первого дня, как мы высадились на берег, он мечтал добраться до далеких голубых гор, а потом увидеть, что за ними. Я испытывал те же чувства. Вокруг нас лежала неизведанная земля, и мне хотелось одним из первых пройти по ней, пить из рек и ручьев, текущих в лесной глухомани, открывать высокогорные перевалы и бродить по долинам, оставляя за собой проторенные мною самим тропы. Я старался разглядеть, угадать, создать здесь свой собственный мир. Что меня ждало в будущем? Кто знает. Но мечта, зовущая, порой неясная, не имеющая четких очертаний, гнала меня вперед. Я шел, как в сказке, не зная куда, чтобы найти неизвестно что.

В эту ночь мы спали у реки. Кеокотаа был недоволен, и мне показалось, что он покинет меня и пойдет дальше один. Но ничего не случилось.

Прежде чем заснуть, я долго размышлял. Мой отец завоевал репутацию надежного человека. Его знали и как воина, и как мудреца, он пользовался уважением в очень дальних краях. Даже такое племя, как начи, с которым он не встречался, слышало о нем. Индейцы шли к нему за помощью. Теперь на меня легла обязанность продолжать его дела.

Каждый шаг в неведомой стране сопряжен с опасностью. Рассказывали, что с севера по Великим Равнинам идет жестокое племя, сметающее все не пути. Своим образом жизни оно сделало войну и насилие. Встреча с ним не сулила ничего хорошего. Нам оставалось только одно: избегать опасности, если это возможно, и встречать ее лицом к лицу, когда другого выхода нет. А главное — соблюдать осторожность. Реки станут для нас путеводными нитями, но, обнаружив следы индейцев на берегу, мы будем резко уходить в сторону, держась низин. Так я думал и думал, пытаясь предусмотреть все.

Наутро раздраженный Кеокотаа подошел ко мне и, презрительно указывая на высокого молодого индейца, имени которого никто не назвал, заявил:

— Я убью его. Он мне не нравится.

— Подожди, — посоветовал я, — его время придет.

— Ха! — презрительно фыркнул Кеокотаа. — Его время пришло и прошло. Его следовало утопить при рождении.

Увы, в душе я с ним согласился, и это не делало мне чести. В конце концов, что я знал об этом парне? Он казался высокомерным и хотел в жены женщину начи, но поскольку она красива, то, несомненно, ее многие хотели. Я никогда не видел ее, но понимал, что она мне не нужна, так как наверняка не станет для меня надежным спутником жизни.

Правда, мои сведения о женщинах нельзя назвать полными, но я наблюдал отношения моих родителей — дружеские, полные любви и взаимопонимания. Каждый имел свои обязанности и выполнял их, а вместе они составляли очень крепкую команду. Так строил свою семью и Янс. Как и наша мать, его жена прежде всего отличалась покладистостью и стала ему верным товарищем.

Меня женщины пока не увлекали. Видно, мое время еще придет. А сейчас я принадлежал только той великой и прекрасной земле, которая открывалась передо мной. Я мечтал до самой смерти пить воду из сотен разных рек, забирался туда, где до меня никто не бывал.

Дым от нашего костра тоненькой струйкой поднимался к небу, когда старик подошел и сел возле меня. Он передал мне свернутую в трубку оленью кожу, но когда я хотел развернуть ее, он положил свою руку на мою.

— Только когда останешься один, — предупредил он. — Я доверяю тебе.

Это хорошо. Но доверяю ли ему я? Подумав, решил, что доверяю. И тут же пришла мысль, а не слишком ли я доверчив.

— Он, — старик имел в виду молодого индейца, — не должен знать. Если пойдет за ней, будут неприятности. Не знаю, как у вас, но у нас некоторые люди противостоят друг другу. Он — одно, я — другое.

— А она?

Старик ответил не сразу.

— Если Великое Солнце умрет, то она будет говорить «да» или «нет», а Великое Солнце нездоров. Он, — старик нарочно обходил имя молодого индейца, — хочет власти и верит, если женится на ней, то получит ее.

— Если они поженятся, он станет Солнцем?

— Нет, он останется Низким.

Я не хотел быть втянутым в проблемы людей, о которых мало знал и не мог разобраться, кто прав, а кто нет.

— Я иду на запад, — сказал я старику, — и буду искать вашу женщину. Если найду, передам, что она нужна дома. Больше ничего не обещаю.

Старик помешал угли. Костер угасал. Скоро каждому из нас предстояло отправиться своей дорогой.

— Ты идешь в прекрасную страну, — улыбнулся старик. — Я завидую тебе. Прежде никогда не сожалел об ушедшей юности, но теперь хотел бы стать молодым, чтобы пойти на запад рядом с тобой.

— Я не знаю, что находится на западе, но до нас доходили странные истории о городах-призраках, расположенных в горах, о мегаполисах, скрытых в складках каньонов, о ведьмах, и волках, и голых существах, бегающих только ночью, — их якобы нельзя увидеть днем, о других существах, наполняющих сердце страхом.

— Я тоже этого не знаю. Но ты, я верю, увидишь сам. Иди и — познай все! Тело мое старо, но сердце молодо. Оно пойдет с тобой на запад. — Старик внезапно поднялся. — Найди ее, Джу-бал. Найди ее для нас. Если ты не найдешь ее, может случиться большая беда.

— А что, если она не захочет вернуться?

Он обернулся и посмотрел на меня:

— Если она счастлива, то хорошо. Она не моя дочь, но она мне как дочь. Я был одним из ее учителей и, поверь, желаю только счастья для нее.

— Она будет счастлива с тобой?

— Кто может сказать? Но с ним ее ждет несчастье. Он жесток и высокомерен. Ей предстоит править, но не ему, хотя он не хочет признать этого. Она убьет его или он ее. Я уверен.

— Постараюсь найти ее и, если найду, передам твои слова.

— Помни, она — Солнце. В другом месте она будет менее значительной, чем у нас. Вера других отличается от нашей, и образ жизни у них другой. Она необычная женщина, привыкшая к власти, привыкшая пользоваться ею.

Не могу сказать, что вдруг нашло на меня, но в мозгу моем всплыли слова из Библии: «Потому что губы необычной женщины как мед, и рот ее нежнее масла».

Я раздраженно потряс головой.

Если найду ее, скажу, чтобы она вернулась домой, и тут что-то в моем сознании непроизвольно продолжило эту мысль: но только не к нему.

Глава 4

Долго мы сидели у огня, беседовали на языке чероки. Старика звали Ни'квана, а сердитого молодого индейца — Каната с ударением на первом слоге, что значило «ястреб». Имя очень ему подходило.

Он держался отчужденно, наш разговор его не интересовал, но несколько раз я замечал его взгляд, устремленный на оленью шкуру, на которой Ни'квана нарисовал свою карту. Я придвинул ее поближе к себе. Он заметил мое движение, и в глазах его вспыхнул гнев.

Выше меня на несколько дюймов, гибкий и необычайно сильный Капата мог оказаться опасным противником.

Ни'квана говорил о предсказании.

— Со времен Воинов Огня мы не видели таких людей, — объяснил он, — но ветер доносит слухи, которые заставляют нас тревожиться. Неужели правда, что Воины Огня возвращаются?

Индейцы племени начи помнили предания о Де Сото, с его мушкетами и пушками. Его людей они называли Воинами Огня.

— Он не вернется, но придут другие, — предположил я. — Вам следует остерегаться.

— Ваши соседи тоже становятся сильнее, — сокрушенно заметил Ни'квана. — А сильные заносчивы. Индейцы племени крик прежде… дружили с нами, а теперь с завистью смотрят на наши поля и запасы зерна. — Потом он сидел молча, задумавшись, глядя в огонь, и наконец сказал: — Я боюсь за наш народ. Незнакомцы приходят и уходят, а наши племена не знают покоя. Люди тревожатся по ночам, молодые беспокоятся, их глаза всегда смотрят на горизонт. Ты пришел из другого мира. Скажи мне… что происходит?

— Мы знаем только одно, Ни'квана: нет ничего неизменного. Все меняется. Ваш народ долго никто не беспокоил извне. Ваш мир как бы застыл в своем развитии. Хорошее обернулось плохим. Народ или преодолевает трудности и идет вперед, или вымирает. Там, — я показал рукой на восток, — людям не хватает земли. В поисках ее они придут сюда.

— На западе много земли и нет людей. Почему бы им не отправиться туда?

— Увы, те, кто приходит, обычно не идут дальше того, что видят. Они занимают свободные земли и хотят взять больше. И в чем-то правы — мир создан для того, чтобы люди, животные и растения селились всюду, где смогут выжить. Той страной, где жил мой отец, когда-то владели пикты, затем пришли кельты, за ними — римляне. Когда римляне покинули остров, явились англы, саксы и датчане. И каждый народ захватывал землю, изгоняя с нее своих предшественников или делая их рабами. Потом норманны изгнали всех, их король объявил себя владельцем всей земли и стал давать ее тем, кто лучше ему служил.

— Но разве это справедливо?

— Конечно нет. Для тех, чью землю забирают. — Я помолчал, а потом спросил: — А ваш народ, Ни'квана, всегда жил там, где сейчас?

Он посмотрел мне в глаза, потом на губах его появилась легкая улыбка.

— Мы тоже пришли откуда-то. Одни говорят — с юга, другие — с востока. Никто не помнит когда.

— Возможно, вы пришли с юга, осели на какое-то время, а затем двинулись на запад.

— Может, и так.

Спустился вечер, и пришла ночь. Наша беседа не прекратилась. Остальные спали.

— Как зовут женщину, которую мы должны искать?

— Ичакоми Ишайя. Мы зовем ее Ичакоми или просто Коми.

— Не слишком ли необычно посылать женщину на такое дело?

— Она — Солнце, дочь Великого Солнца. Только он, она или я можем решать судьбу племени. Только она достаточно молода и сильна, чтобы идти так далеко.

— А ты, Ни'квана? Ты — Солнце?

— Да. Он снова посмотрел мне в глаза. — Я, Ни'квана, мастер тайных обрядов.

Мы, Сэкетты, знали о племени начи немного, да и то из вторых рук, по рассказам чероки, чоктава или крик. А их повествования не всегда правдивы. Мастер тайных обрядов — значило что-то вроде священника высокого сана, а может, и выше.

Затем Ни'квана спросил:

— Говорят, ты владеешь медициной?

Такой слух распространяли обо мне чероки, которые дважды приходили за помощью, когда сами не могли справиться со своими болезнями. Я много перенял у Сакима, приятеля моего отца, а также у лекарей дружественно настроенных ко мне племен. Саким научил меня и еще кое-чему помимо медицины.

— Так говорят.

— Еще говорят, что ты у своего народа тоже считаешься мастером тайных обрядов.

Это уже о моем даре предвидения.

— Я не мастер, Ни'квана. Я человек, который живет, чтобы познавать. Я иду на запад, потому что там есть земли, которые я не знаю, а возможно, чтобы найти дом для себя.

— Может, твой дом станет и нашим домом.

— Если Ни'квана останется здесь, смогу ли я научиться у него чему-нибудь?

— А… путь далек, а мои мышцы слабы. Не знаю, Джу-бал, не знаю. Но, — добавил он, — ты мог бы стать одним из нас. Твои обычаи схожи с нашими, — он криво усмехнулся, — по крайней мере, с обычаями некоторых из нас. — Неожиданно он произнес резко: — Очень мудро с твоей стороны быть не слишком доверчивым. Мы, начи, не все думаем одинаково. Есть разногласия.

— Капата? Ты говорил, он не вашей крови.

— Его мать из племени каранкава с далекого южного побережья.

Капата усвоил их обычаи, поверья. Его мать была жестокой женщиной, а каранкавы — дики и злобны, они — людоеды.

— Слышал об этом. — Я поднялся. — Завтра ухожу. А ты, Ни'квана? Теперь ты вернешься в свою деревню?

— Я отсутствовал слишком долго, а Великое Солнце нуждается во мне. Он стареет, он болен. Ты найдешь Ичакоми?

— Постараюсь.

Взяв свое одеяло, я нашел подходящее место за скалой и заснул. На рассвете Ни'квана все еще сидел у костра в той же позе, в которой я его оставил. Вставал ли он, спал ли?

Кеокотаа ждал меня с нетерпением. Он хотел поскорее расстаться с этими людьми, которым не доверял.

Мы немного перекусили, но когда собрались уходить, оказалось, что нас поджидал Капата.

— Она — моя женщина, — повторил он, злобно сверкая глазами.

— Убеди в этом ее, а не меня, — отрезал я и прошел мимо него. Но он попытался схватить меня за плечо. Тогда я выхватил нож.

— Только прикоснись ко мне, — спокойно произнес я, — и тебя будут называть Капата Однорукий.

Какое-то мгновение мне казалось, что он нападет, но мой нож находился в нескольких дюймах от его живота, он остановился. И правильно сделал. Я — человек мирный и вовсе не испытывал желания оставлять его калекой на всю жизнь

Итак, мы отправились в путь, а они остались, глядя нам вслед, кто с надеждой, кто с ненавистью.

Кеокотаа, стремившийся поскорее уйти, мчался впереди. Я последовал за ним. Бежалось легко, мне нравилась тропка, вьющаяся среди зазеленевшего леса. И хотя Ни'квана вызвал во мне симпатию, я радовался дороге.

Когда мы достигли того места, где наша тропа расходилась на две, я взял восточнее. Кеокотаа замешкался.

— Другая ближе к Великой реке, — заметил он.

— У меня есть причина идти по правой.

Он пожал плечами и жестом показал, чтобы я шел впереди, что я и сделал.

Теперь мы приближались к тайнику, где я спрятал каноэ. Речка, по которой нам предстояло плыть, вела к Хиваси, где жили чероки. Эта известная стоянка до чероки служила домом индейцам другого племени. Чероки знали моего отца, да и меня видели мальчишкой.

Мое легкое, изящное каноэ оказалось там, где я его спрятал, и Кеокотаа очень обрадовался, увидев его. Каноэ из березовой коры — редкость. Ирокезы, например, пользовались только неуклюжими выдолбленными из стволов деревьев лодками и не умели обрабатывать березовую кору. Мое каноэ ничего не стоило тащить волоком даже в одиночку. Вдвоем мы подняли его как перышко.

Когда мы вышли из леса на берег реки, весеннее утро предстало во всем великолепии. Редкие, ленивые облака-овечки медленно бродили по голубым небесным лугам, солнце рассыпало блики-алмазы по тугим струям полной воды. Мы отдались на волю течения, пользуясь веслами лишь для того, чтобы держать направление.

Однажды перед нами взлетела огромная стая голубей, они минуты на две затмили небо, образовав серовато-коричневую завесу между нами и солнцем. Потом мы встретили трех бизонов, плывущих по реке. И мы с восторгом наблюдали за мохнатыми гигантами. Мясо нас пока не интересовало. К тому же утром того дня нам удалось подстрелить трех диких индеек. И полноводная река, и темная таинственная стена леса по ее берегам — все это был мой мир, и я чувствовал себя в нем свободно и счастливо. Общаться с дикой природой, бродить по уединенным тропам, открывать, видеть, чувствовать, изведать неизведанное, встретиться с ним лицом к лицу — вот чего жаждала моя душа. Меня не прельщали неизвестные мне блага городов.

— Ты был в Далеких землях? — спросил я Кеокотаа.

— Да. И другие люди из моего племени были. Мы, кикапу, — великие путешественники.

Он говорил правду. Я слышал об этом в вигвамах чероки.

— Там не жили люди, — сказал он. — Потом пришли — немного, но даже сейчас их очень мало.

— Откуда они пришли?

— С севера. Люди всегда приходят с севера. Только некоторые с востока.

Есть похожие на тебя. Они продают индейцам оружие. Индейцы, имеющие оружие, начинают войну против тех, у которых его нет, и те, у которых нет оружия, уходят. Одни индейцы вытесняют других, и так происходит до тех пор, пока в конце концов кому-то не приходится уходить в Далекие земли.

Все верно. Мы тоже слышали, что голландцы на реке Хадсона продавали индейцам ружья. И еще одно до меня дошло: из-за своей склонности к кочевой жизни кикапу знали о других племенах больше, чем кто-либо.

Индейцы не обрабатывали землю. Племя могло претендовать на угодья, где охотилось и собирало дары природы, однако подчинялось более сильному и уступало свои владения или же уходило само, когда дичи становилось мало.

Из случайных разговоров с Кеокотаа я узнал, что только те индейцы, которые присутствовали при заключении какого-то договора, обязаны выполнять его условия, а при выборе вождя критерием служил авторитет воина, руководителя, мудрого советчика.

Той ночью мы разбили лагерь у леса на поросшем травой берегу речки, впадающей в Хиваси, выбрав удобный для поддержания костра пригорок. Мы много беседовали, и Кеокотаа все свободнее говорил на моем языке, забытые слова всплывали у него в памяти. Видимо, англичанин, пораженный его способностями, успел дать ему очень много.

Среди ночи я проснулся, уловив слабый звук, донесшийся из леса: не шум ветра в кронах деревьев и не возня зверья. Он исходил от чего-то или кого-то еще. Я лежал с широко открытыми глазами и прислушивался. Кеокотаа, казалось, спал, но о нем никогда ничего нельзя было сказать наверняка.

В нашем костре осталось всего несколько угольков, каноэ лежало вверх дном на берегу, оружие каждый держал при себе.

Больше я не уловил никаких посторонних звуков, однако что-то меня разбудило!

Настало утро. Кеокотаа ничего на сказал. Слышал ли он ночью этот звук? Посчитал ли важным? Или он его ожидал? А что, если поблизости другие кикапу? И я промолчал о том, что слышал.

Утро выдалось спокойное, ясное. До Хиваси оставалось уже недалеко. Здесь могло быть много индейцев. И прежде чем спустить каноэ, мы внимательно оглядели реку.

— Какая дичь водится дальше к западу? — спросил я у Кеокотаа.

Он пожал плечами:

— Такая же, как и тут. Олени. Много бизонов. Больше, чем здесь. Медведи, очень большие медведи. Есть медведь с серебряной шерстью, почти такой же огромный, как маленький бизон.

— Медведь? Большой, как бизон?

— Не такой большой. Почти. У него на спине горб, и его трудно убить. Увидишь такого медведя — уходи, пока он не заметил тебя. Он очень злобный. — Индеец опустил свое весло в воду, каноэ обогнуло камень, и Кеокотаа добавил: — Есть зверь большой, как медведь, может, даже огромнее. Он желтый, шерсть длинная, очень мощные когти. Он роет все кругом. Еще есть зверь — великан, много мяса. У него длинный нос и два копья.

— Два копья? Зверь с копьями?

Кеокотаа изобразил руками длинный хобот и два изогнутых бивня. Слон? Здесь?! Я никогда не видел слонов, но Саким рисовал его, а моему отцу, кажется, одного слона показывали в Англии.

— Нет, — покачал я головой. — Здесь не может быть.

— Я тебе говорю! — Кеокотаа вдруг сделался очень важным. — Я видел только один раз. Давно. Я знаю старика, который много раз охотился на него. Он большой, очень большой зверь. Много шерсти.

Он мне лгал.

Я знал о слонах. У них нет шерсти. Только кое-где короткая жесткая щетина.

— Такое животное есть, но оно здесь не живет.

Сделать столь безапелляционное заявление оказалось ошибкой с моей стороны.

— Оно живет! — Голос Кеокотаа звучал жестко. — Я видел его!

После этого он молчал несколько часов подряд, и я понял, что очень обидел его.

Идея о слоне выглядела абсурдной, однако откуда Кеокотаа мог знать о таком животном? От английского друга? Но зачем тогда ему врать?

Дважды мы видели индейцев на берегу, а один раз нас попыталось догнать каноэ, но оно оказалось не чета нашему, и мы оставили его далеко позади.

Вдруг Кеокотаа указал рукой вперед.

Огромная масса земли будто перегородила реку.

— Хиваси! — объявил он.

И сразу же как по команде в широкую реку вылетели два каноэ, в каждом — по четыре гребца. Сделав несколько взмахов веслами, они догнали нас и поплыли с двух сторон.

— Чероки, — сказал я Кеокотаа. — Спокойно!

Лицо индейца стало похожим на застывшую маску.

Глава 5

Они шли рядом с оружием наготове. Попытка уйти означала бы для нас смерть. Сражаться? Силы слишком неравны. Но у меня были друзья среди чероки, живших в горах. Я мог найти друзей и здесь.

Мы торговали с чероки на Стреляющем ручье, а также привозили товары в их поселения к югу и востоку от нас. Они наверняка знали о Барнабасе. Его имя стало легендой. Кин и Янс часто посещали деревни и имели там много друзей. Они охотились вместе с чероки и выходили с ними на тропу войны. Особенно индейцы любили Янса, моего неукротимого, шумного, отчаянного брата, обладавшего необычайной силой и неувядающим чувством юмора. О чероки, живущих среди холмов, до нас доходили только слухи.

Откуда же им знать обо мне, Тихом? Обо мне, который, пробираясь сквозь заросли лавров, стоял на опушке один, любуясь рассветом?

— Спокойно! — предупредил я кикапу.

— Они враги! Я их не боюсь!

— Я верю, что ты их не боишься, и они тебя тоже, но если хочешь остаться в живых, успокойся и доверься мне. Я им не враг, и они должны понять это.

— Ты боишься?

— Если ты пойдешь со мной, то увидишь, боюсь ли я, но, если позволит их поведение, я буду человеком мира. Между мной и чероки нет наследственной вражды.

— Дело не во вражде. Скальп есть скальп.

Мой друг кикапу был не глуп, но выбора у нас не осталось. Дружба краснокожего основывается на несколько иных принципах, чем наша, хотя есть точка, где отдельные пути и верования совпадают. Находясь среди незнакомых людей, следует быть осторожным и не слишком доверчивым.

До берега нас довели под конвоем, а когда все каноэ стояли на берегу, один из тех, кто захватил нас в плен, протянул руку к моему луку. Их деревня находилась рядом.

Отведя лук назад, я пристально посмотрел индейцу в глаза и сказал:

— Я — друг. Я — Сэкетт.

Воин отдернул руку.

— Сэкетт! — воскликнул он.

, — Он — Сэк-етт, — сказал другой. — У него лицо Сэк-етта.

— Я не знаю его, — произнес третий. — И не видел его.

— Мы пришли как друзья, чтобы выкурить трубку с чероки. Затем мы пойдем к Великой реке и дальше.

Один из чероки показал на Кеокотаа:

— Он кикапу. Почему ты с нашим врагом?

— Когда он со мной, он не враг чероки. Он великий путешественник. Мы идем за Великую реку вместе. Возможно, мы пойдем в Далекие Земли.

— Это мертвые земли. Там нет воды. Трава коричневая и старая, реки не текут.

— Я найду воду. Моя магия сильна. Для меня эта земля не будет пустой.

Воин, который сказал, что у меня лицо Сэкетта, заговорил снова:

— Я знаю его. Он обладает сильной магией.

Они стояли немного поодаль от меня. Я понятия не имел, что они знали обо мне, но времени для расспросов не осталось.

— Я пойду в вашу деревню и выкурю трубку с вашими вождями. Я сяду рядом с вашим колдуном. Когда я с вами, моя магия — ваша магия.

Люди, вышедшие из деревни, расступались перед нами. Нас провели через ворота. За прочной изгородью стояло несколько вигвамов, крытых корой. Перед одним из них на бизоньей шкуре, скрестив ноги, сидел старик.

Он взглянул снизу вверх на меня, а затем жестом указал, чтобы и мы сели. Мы устроились напротив него, он взял трубку, затянулся и передал ее мне. Я затянулся, выпустил дым, а затем передал кикапу, тот взял ее, закурил и вернул трубку мне.

Мне показалось, что в глазах старика мелькнула хитринка и удивление.

— Ты — Сэк-етт?

— Да.

Старик рассматривал мою одежду, мой лук. Затем его взгляд остановился на двух чехлах, прикрепленных к поясу.

— Что это? — спросил он.

— Голоса грома, — ответил я, — убивают на расстоянии.

Первый чероки протянул руку:

— Я посмотрю.

— Это талисманы. Я не позволяю людям прикасаться к ним.

Его взгляд стал суров.

— А если мы попробуем? — предположил он.

— Многие умрут.

— Ты умрешь!

— Человек рождается, чтобы умереть. Это предназначено нам.

Я смотрел на него холодно, но стараясь, чтобы в глазах моих не появилось угрозы.

— Не торопи время.

Казалось, старик не обращал внимания на нашу словесную перепалку. Потом он произнес:

— Мы, чероки, много слышали о Том, Который Рассказывает о Завтрашнем Дне. Мы слышали о твоей великой магии.

Между нами горел небольшой мерцающий огонь.

— Существует магия ветра, существуют духи, ожидающие сумерек. Они не принадлежат человеку, но иногда они благоприятствуют мне в великой магии.

Я протянул руку над огнем, легким жестом раскрыл ладонь над пламенем, и оно внезапно окрасилось в сине-зеленый цвет.

Чероки отпрянули, что-то бормоча, но старик не сдвинулся с места.

— А! Я слышал о нем, который заставляет огонь изменять цвет.

— Духи добры, — заметил я скромно. — Я тут ни при чем.

Старику это понравилось.

— Мои духи тоже иногда добры, — сказал он. — Хотя не в такой степени.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Твое имя известно за голубыми горами.

— Ты идешь за Великую реку? Это далекий, зачастую кровавый путь. Некоторые ушли туда. Мало кто вернулся. Многие пропали. — Он помолчал. — Именно оттуда пришли белые люди. Белые люди, одетые в железные рубашки.

— Белые люди в железных рубашках? Воины Огня?

Он покачал головой:

— Нет, это случилось позже. Мальчиком я видел их собственными глазами.

Он явился в нашу деревню, чтобы поесть, и был очень голоден. Когда уходил, мы дали ему с собой еды. Он быстро ушел. Я тогда был ребенком и любопытным. Вот и побежал за ним.

Мы ждали продолжения, и даже чероки проявили любопытство — по-видимому, они раньше не слышали эту историю.

— Он поел, но был еще слаб. Два раза падал, пока добрался до костра, где ожидали его двое других, настолько слабых, что они не могли встать. Он дал им поесть.

— Они тоже носили железные рубашки?

— Да. Двое имели луки, такие же, как у тебя, а один — копье. У всех были длинные ножи. Они поели. Отдохнули. Затем ушли. Я наблюдал, как они уходили.

— Куда они пошли?

— По тропе Великой Войны. По тропе Воинов.

— Ты шел за ними?

— Недолго. Они встретили еще двоих, у них тоже были большие луки, копье и длинные ножи, но железная рубашка только на одном. Этот убил оленя. Я видел, как они опять ели. Потом отправились в путь, а я вернулся в свою деревню.

Пятеро белых людей? Только у англичан могли быть большие луки, а индеец запомнил их. Кто же они? Старику на вид под восемьдесят, а пришельцев он встретил мальчиком.

Я смутно припомнил историю, которую рассказывал Джереми Ринг, старый друг моего отца. Некто сэр Джон Хокинс высадил на берегу в Мексике группу англичан, не желавших попасть в плен к испанцам. Они решили добраться до французских поселений, о которых слышали, не представляя, насколько долгим будет это путешествие. Трое все же достигли Нова-Скотиа через одиннадцать месяцев. Отсюда их переправили во Францию, а затем в Англию. Возможно, о них рассказывал старик.

— Ты пришел с миром, — кивнул старик, — и найдешь здесь мир. С миром и уйдешь.

— С моими друзьями чероки и не может быть иначе.

Нам показали вигвам, в котором мы могли бы переночевать, но я знал, что слова старика относились ко мне одному, что кикапу не тронут, пока он на территории деревни, но потом…

Только теперь я сообразил, что индеец, хотевший взять мои пистолеты, удалился еще до того, как старик дал нам разрешение остаться. То есть он не участвовал в церемонии. Это следовало помнить. Возможно, он поступил так не намеренно, но кто даст гарантию?

А что с нашим каноэ? Лежит ли оно в целости и сохранности? Я прикинул на глаз расстояние от вигвама, в который нас привели, до того места, где осталось каноэ. Вероятно, лучше всего для нас ускользнуть ночью, если представится такая возможность. Все, что мы могли сейчас сделать, это смотреть и ждать.

Деревня была больше, чем мне показалось вначале. У вигвамов толпилось много индейцев и сновало несколько дюжин собак. Но ночью они будут спать. Впрочем, будут ли? Все, разумеется, знали о нас, и любое наше движение ночью могло вызвать отнюдь не дружественную реакцию.

Подождем до утра. Поедим, побеседуем, а потом спокойно удалимся, как подобает гостям.

Что произойдет после этого? Другой вопрос, но готовым надо быть ко всему.

Кеокотаа, казалось, спал крепко и беззаботно. Но кто в это поверит? Задолго до рассвета я поднялся, приготовил свое снаряжение и оружие. В пределах деревни я не ожидал никаких неприятностей, но не всем здесь мы понравились и не все согласились с гостеприимством старого вождя.

У входа в вигвам раздался голос:

— Сэк-етт?

— Я здесь.

— Выходите! Пора в путь.

Нас ожидали шестеро индейцев. Мы стояли перед ними, готовые ко всему.

— Мы друзья. — Это сказал индеец лет сорока, с бочкообразной грудью. — Мы пришли, чтобы проводить вас. Сэк-етт — друг нашего народа. Мы друзья Сэк-етта.

Они встали по обе стороны от нас, и мы пошли к каноэ. Его охраняли двое. Разместившись в двух каноэ, индейцы плыли рядом с нами до тех пор, пока мы не взяли курс. Наконец они отодвинулись и пропустили нас вперед. Старший поднял копье.

— Идите с миром, — сказал он; и мы продолжили свой путь.

Они действительно боялись, что на нас нападут, и пришли проводить, обеспечив безопасность.

Будут ли нас преследовать наши недоброжелатели? Я сомневался. Позиция воинов сразу стала всем известна, и вряд ли несколько недовольных посмели бы противостоять ей.

Но мы, как и следовало, держались настороже, ничему не доверяя, готовые ко всему.

Слава моего отца бежала впереди нас. Его знали как смелого и честного человека, умевшего улаживать споры, возникавшие между индейцами. Они приходили к нам со своими болезнями и ранами, когда колдун не знал, как вылечить их. Дом на Стреляющем ручье пользовался известностью не только среди чероки, но и среди других племен.

Мы плыли по реке одни. Только солнечный свет и тень от облаков сменяли друг друга. Почти каждый день тучи голубей носились над нами. Стали попадаться и длиннохвостые попугаи, яркая окраска которых оживляла голые деревья. Многие деревья, прибрежные кустарники сбрасывали на землю листву. Однажды, оглянувшись, я, как мне показалось, увидел солнечный блик на лопасти чужого весла. Но, видимо, мне действительно показалось.

Мы прошли двадцать миль и устроили привал в маленькой бухточке небольшой речки, тщательно спрятав наше каноэ в зарослях ивняка. Разведя небольшой костер из сухих дров, почти не дающих дыма, мы поели бизоньего мяса и растянулись на покрытом травой склоне.

Отсюда вверх по течению река открывалась почти на милю, но если повернуть голову и посмотреть сквозь заросли ивняка вниз, то обзор оставлял желать лучшего. Стояло тихое, спокойное время дня, выдалась минута, чтобы подумать, составить план дальнейших действий.

Если я собираюсь найти Ичакоми, то искать следы надо у ее соплеменников; начи в дружественных отношениях с чероки, и отряд следопытов вполне мог остановиться на Хиваси. Не исключено, что старый вождь чероки что-нибудь и рассказал бы мне, но я забыл спросить его о девушке.

Мы слышали рассказы о том, что на западе, по ту сторону равнин, живут испанцы. Это вполне могло быть правдой, однако точно этого не мог сказать никто. В Англии слишком мало знали об испанцах, а мы, в колониях, и того меньше. Время от времени индейцы приносили рассказы об испанцах, живущих далеко-далеко на западе.

Куда пошла Ичакоми? Свободные земли, где племя рассчитывало скрыться от врагов, достаточно далеко.,

К северу хозяйничали свирепые сенеки. Ей туда путь заказан. Разведчиков привлекла бы обширная равнина, где никого нет. А что еще?

Я глянул на дремлющего Кеокотаа и спросил:

— Куда бы ты пошел, если бы искал новое место жительства?

Он внезапно сел на траве.

— В горы, — ответил он. — Я пошел бы в горы, где есть вода и легко подстрелить дичь.

— А как добраться туда?

— Конечно, вдоль реки, но не берегом, подальше. Там, где есть вода, поджидают и враги. Я бы шел вдали от воды, выходя к ней только ночью или поздно вечером.

На наших стоянках, реже в пути мы с Кеокотаа обсуждали самые разнообразные проблемы. Его быстрый ум все легко схватывал, а дар подражания помогал без особого напряжения овладевать английским.

— Ну какой же я англичанин? — Мой ответ прозвучал несколько обескураживающе. — Отец мой действительно англичанин, но я никогда не видел Англии. Знаю только Америку. Я — американец.

— Почему ты американец?

— Родился здесь, живу здесь. Все, что помню, связано с Америкой.

— У меня все то же, но я — кикапу.

— Ты кикапу, но ты также и американец, — пояснил я.

— Ты американец. Я американец. Кто же тогда чероки? А сенеки?

— Тоже американцы.

Он покачал головой:

— Сенеки — не американцы. Сенеки — это сенеки Они мои враги.

— Далеко отсюда, в Бостоне, есть люди, которых называют пуритане. По рождению они англичане. Но думают не так как я. Но они тоже американцы.

— Они люди твоего племени?

— Нет.

— Испанцы — люди твоего племени?

— Нет.

— Испанцы живут во Флориде. Это Америка?

— Конечно.

— Тогда испанцы — тоже американы?

— Ну…

— Ты говоришь, что сенеки — американцы. Я говорю, что испанцы — американцы.

— Давай забудем, что есть сенеки и есть испанцы и будем помнить, что все мы — американцы.

Кеокотаа надолго замолчал. Новую для себя идею он не готов был принять. Ну а я? Готов ли согласиться с тем, что испанцы, наши извечные враги, — американцы?

Кеокотаа заговорил, и в голосе его звучало лукавство:

— В следующий раз мы встретим сенеку, и ты скажешь ему, что все мы — американцы. Не нужно воевать. И положи свой лук, нож и пистолеты…

— И?..

— И твой американский скальп будет висеть в вигваме сенека.

— А что, если сенека подойдет к тебе и скажет: «Не надо больше воевать»?

— Я сниму с него скальп и отрежу ему руки и половые органы.

— Отрежешь руки?

Я знал, что индейцы так часто расправлялись с поверженными врагами, нанося и другие увечья несчастным, попавшимся им. Это был варварский обычай.

— Почему?

Он посмотрел на меня, как на несмышленого ребенка:

— Если у него нет рук, он больше не нападет на меня. Если у него нет половых органов, у него не будет сыновей, которые, став взрослыми, станут преследовать меня. Что еще ему остается?

Я попытался объяснить ему, что белые так не поступают, но потом плюнул и подвел черту:

— Это не наш обычай.

Он пожал плечами:

— Меня подстерегает враг, выжидающий своего часа, а я буду мирно отдыхать. Так у тебя получается?

— Но почему бы нам всем не жить здесь мирно? Сейчас. Неужели тебе не хотелось бы ходить по лесу, ничего не опасаясь?

— Нет. Скоро Кеокотаа станет ленивый, толстый, бесполезный. Без войны нельзя Пока индеец не добудет скальп, он — ничто. Не может жениться. Не имеет слова в совете.

— Все можно изменить. В Англии большинство лордов получили свои титулы за умение убивать. Дворянство и земли давались тем, кто искусно обращался с оружием, хотя сейчас достаточно часто титул или звание рыцаря получают люди, падающие в обморок при виде крови.

— Кикапу сильны благодаря своим врагам. Если враги отступятся от нас, мы начнем слабеть. Тот англичанин учил меня молиться вашему христианскому Богу, — неожиданно добавил он.

— И ты молился?

— Почему нет? Все боги полезны. Кто я такой, чтобы говорить, что ваш Бог плох? Мой друг англичанин молился и был силен в своей смерти. Сенека, который убил его, поет песни о его мужестве — Помолчав немного, Кеокотаа добавил: — Если бы я молился в последний раз, то попросил бы вашего Бога послать мне врага. Пока у меня есть враг, даже всего один враг, я — сильный.

— Но не обязательно искать врага, — запротестовал я. — Для такого случая сгодится любое препятствие. Все, что заставляет человека стремиться стать сильнее, лучше.

— Пусть у тебя будет препятствие, а у меня — враг. Ты делаешься сильнее по-своему, а я — по-своему.

Он был невероятно упрям, но и страшно силен. Однако, протестуя, мне следовало помнить, что Англия завоевала господство на море отчасти потому, что испанцы построили армаду.

Глава 6

Когда утренний свет заиграл на воде, мы спрятали наше каноэ и двинулись в глубь леса, удаляясь от реки. Мой отец возложил на меня задачу — найти место для нашего нового дома и исследовать территорию. Из лодки ее не решить. Да я и сам испытывал страстное желание узнать, что за земли лежат вокруг, Кеокотаа тоже.

Мы шли по густой траве, среди высоких деревьев. На пути нам часто попадались бьющие из-под земли ключи, а рек и ручьев встречалось мало. В преобладавших здесь известняках за век образовались обширные пещеры, и водные потоки текли теперь глубоко под землей.

Как-то я стал замечать, что Кеокотаа идет вперед с большой неохотой, смотрит на холмы с благоговейным страхом и явно старается избегать пещер.

Когда я спросил его о причине такого поведения, он почти шепотом ответил:

— В них обитают души умерших. Они везде. А есть пещеры, где они спят, не мертвые, но и не живые.

— Ты видел это?

— Видел.

— Отведи меня к ним.

— Нет.

— Они не причинят нам зла, — заявил я, — мое колдовство защитит нас. — Он верил в мои магические способности, я старался поддерживать его веру, но делал это умеренно и осторожно. — Мне нужно многое узнать, — настаивал я. — Может те, кто жил здесь раньше, принадлежали к моему народу, — удачно ввернул я, вовремя вспомнив историю о принце Уэльском Мадоке. Уж нет ли тут и в самом деле связи?

Вечером того дня мы разбили лагерь около родника на уютной полянке, окруженной скалами и деревьями. Месте было укромное и как раз такое, чтобы задержаться ненадолго. Нам предстояло сделать новые мокасины из бизоньей шкуры, которую мы несли с собой. Мокасины служат не так долго, как английские ботинки, но выкраивать их детали и подгонять по ноге нас обучили с детства.

Что имел в виду Кеокотаа, когда сказал: «Они живые, но не живут»? Задать ему прямой вопрос не имело смысла — не ответит. Я ждал, когда он под соответствующее настроение сам затронет эту тему.

Мы засиделись у костра допоздна, мастеря мокасины впрок. Уже каждый сшил себе по нескольку пар, а он все молчал.

И вот наконец Кеокотаа заговорил:

— В тот год рано наступили холода. Медведи ушли. Птицы летали низко и перепархивали с куста на куст. Потом пошел снег, очень густой снег, и скоро стал глубоким. Мои следы тоже стали очень глубокими, как следы паснуты.

— Паснуты?

Он недружелюбно взглянул на меня:

— Большой, с длинным носом. Понка называют его паснутой.

— Не знал, что есть такое название, — как бы извиняясь заметил я.

— Все вещи имеют названия, — с достоинством произнес он. — «Паснута» означает «длинный нос». — И добавил: — Паснута очень тяжелый. Он оставляет в снегу глубокие следы.

— Ну, был ранний снег, — подсказал я ему, чтобы он продолжил рассказ.

— Я оказался не готов. У меня были мясо и шкура, но шкуру я не успел обработать и не мог построить вигвам, а снег падал очень густо. Пришлось искать пристанище в горах, где валялись поваленные деревья или большие камни. Я хотел найти убежище, которое защищало бы меня от сильного ветра, свирепствовавшего вовсю.

— И что же?

— Нашел пещеру. Небольшую такую. — Он развел руки меньше чем на два фута. — Расколотая скала, внутри черная. Я заглянул и увидел внутри помещение, большое, как три вигвама вместе.

Вошел. Сухо, тихо, ни зверей, ни птиц, ни ветра — никого. Старое кострище — одна зола. Вокруг камни, они лежали вот так. — Он жестами показал, что камни образовывали окружность. — Наломав сушняка с упавшего дерева, развел огонь. В пещере стало теплее. Не тепло — теплее. Я подумал, что тут всегда холодно. — Он опять замолчал и мы оба углубились в работу над мокасинами. — Костер горит. Я подбрасываю ветки. Он горит ярче. А по стенам движутся тени. Я смотрю… и мне становится страшно.

— Страшно? Почему? — нетерпеливо воскликнул я и сразу же пожалел о своей несдержанности. Кеокотаа снова замкнулся. Теперь надо ждать.

— Слишком много теней, — наконец почти выдохнул он и взглянул на меня. — Тени от костра, но и другие тени тоже. Высокие, тонкие, они двигались сами по себе, и страх охватил меня. Но снаружи холодно. Без огня, защиты от ветра — смерть. И тогда я сказал, я, Кеокотаа из племени кикапу, ничего не боюсь, посидел и решил: не надо подкладывать ветки в огонь. Он погаснет — исчезнут пляшущие тени. Я дал огню потухнуть, но даже когда остались только красные угли, тени по-прежнему плясали, только медленно. Тогда я снова развел огонь. Тени не приносили мне вреда. А если пещера погрузится в полную темноту… кто знает, что может быть? Возможно, огонь существует для этих теней. Может, они любят его, потому что он дает им жизнь? Тени ожили снова, хотя высокие и тонкие плясали медленнее других. Спать боялся. Всю ночь кормил тени их любимой пищей — светом от костра. Давал им жизнь, делал подношения в виде веток, страдая от мысли: что будет, если топливо кончится? Вдруг мне почудилось, что тени стали выше. Я встал, показал им, как мало осталось веток, и вышел на холод, чтобы набрать еще. Развел огонь. И тут мне пришло в голову, что теперь я попал в рабство к теням. Я слежу за костром, слежу за топливом. Отпустят ли они меня утром? Тогда с наступлением утра я решил бежать. Подложил веток в огонь, а затем вышел, как будто хочу принести еще. И убежал. Прочь, сквозь снег! Я бежал, лавируя между деревьями, несся до тех пор, пока хватило сил. Теперь я больше не боялся! Я свободен! Я скрылся! — Он посмотрел на меня. — Я не вернусь туда. С меня хватит.

— А твоя шкура? Та, которую ты принес в пещеру?

Он пожал плечами:

— Наверное, она там. Плевал я на эту шкуру. Я не пойду в пещеру.

— Ты покажешь ее мне?

Он снова пожал плечами:

— Покажу. Подожду два дня. Если не вернешься, уйду, далеко, очень быстро.

Мы долго молча работали, и мокасины в наших руках приобретали нужную форму.

Потом я решился:

— Ты говорил, что «они живые, но не живые»… Имел в виду тени?

Он ответил мне молчанием.

Прошел почти час. Мы отложили готовые мокасины.

Наконец он произнес:

— Там есть еще более глубокая пещера. Я входил в нее.

— Еще одна комната?

— Что такое «комната»? Другая пещера, еще глубже и в горе. Я посмотрел туда.

— И что же?

— Трое лежали и спали. Трое, плотно завернутые в шкуры. Шкуры были плотно завязаны вокруг них. Только лица виднелись, руки и ноги.

— Связаны?

— Как похороненные. Как мертвые. Каждый завернут Б шкуру. Лица старые… очень-очень старые! Сморщенные. — Он сжал пальцами кожу на своем лице, показывая, как выглядели лица тех троих. — Когда я поднял факел, их глаза ожили! Они уставились на меня! Голубые глаза, как у англичанина, только злые, дикие, странные! Я убежал в другую пещеру. Все же тени лучше, чем те, кто лежит и спит с открытыми глазами.

История казалась странной, но я поверил ему. Кеокотаа не лгал. Он действительно видел то, о чем рассказывал. Но что такое то, что мы видим? То, что ожидаем увидеть? Или представляем, что видим? Он испугался. Так какая же часть его рассказа реальность, а какая — плод воображения?

Саким учил меня с недоверием относиться к фактам, о которых рассказывают другие, потому что одни и те же явления могут истолковываться по-разному. Глаза видят, мозг объясняет. Но объясняет ли он правильно? Мозг располагает только тем, что вложено в него опытом и обучением. Вероятно, этого мало. Потому что видеть еще не значит понимать.

Я, пришедший из другого мира, имел совершенно иной запас знаний, чем Кеокотаа. И наверное, объясню, что увижу, по-своему. Кроме того, меня разбирало любопытство. Голубые глаза? Вряд ли, но возможно. Три тела, завернутых в шкуры, — похоже на захоронение. Тела могли быть мумифицированы.

К этому времени я уже поверил, что Кеокотаа мой друг, и очень хотел сохранить нашу дружбу, а высмеять Кеокотаа — значило потерять его. Я не смел пренебрежительно отнестись к его уверенности в том, что он видел, или в том, что ему показалось, что он видел, и приготовился увидеть все как бы его глазами.

Я буду колдовать и постараюсь убедить Кеокотаа, что использую силу магии для того, чтобы подготовиться к испытанию, которое мне предстоит. Он должен верить, что его рассказ произвел на меня впечатление и что только сильнейшая магия может отвратить зло, с которым я готовился встретиться.

В ту ночь я улегся спать с мыслями о том, что и как мне сделать.

Меня действительно разбирало сильнейшее любопытство. Настоящие мореходы знают множество историй, которые не достигают ушей их сухопутных собратьев; некоторые из них представляют собой чистой воды суеверия, но кое-какие отдаленно напоминают реальные события, свершившиеся давным-давно, о которых никто и не помнит.

Огромное число древних рукописей сгорело во время пожаров, погибло при взятии городов или просто сгнило по небрежению. Известнейшими мореплавателями древности считались, например, карфагеняне. Потомки финикийцев, тоже прекрасных моряков, карфагеняне были лишены римлянами, их соперниками и врагами, доступа к источникам сырья и бороздили моря в поисках необходимого. За сотни лет до рождения Христа финикиец Ханно обогнул Африку. Пересечь Атлантический океан гораздо легче. Куда ходили карфагеняне, за исключением нескольких случаев, нам неизвестно Однако арабы, которые тоже являлись искусными мореходами, имели больший доступ к финикийским документам, чем европейцы, поскольку захватили такие их крупные торговые порты, как Тир, Сидон и Александрия.

Поскольку мусульманская религия требует от правоверных совершать паломничество в Мекку, многие из них бросали насиженные места и отправлялись в путь. В Мекку они приносили с собой не только сведения о своих родных краях, но и о тех странах, которые пересекали или о которых слышали.

Мой разум не исчерпал всех возможных предположений о том, кем могли быть трое в пещере и как туда попали.

Давно, еще маленьким мальчиком, я шел с отцом вдоль прибрежных скал, там, где Атлантический океан презрительно кривит свои пенные губы в сторону берегов Америки. Прежде я не видел моря, хотя в доме у нас о нем говорили постоянно, поскольку отец пересек океан на своем собственном корабле.

Передвинув тысячи тонн песка, трудяга-волна обнажила остатки затонувшего еще в древности корабля. В это время в Виргинии уже существовала колония, но «Майский цветок» со ставшими потом знаменитыми пассажирами на борту еще не пересекал Атлантический океан, так что корабль, увиденный нами, наверняка был очень древним. Из песка торчали только детали серого шпангоута. Скорее всего, экипаж покинул разбитое судно, а волны затем выбросили его на берег. Отца заинтересовала конструкция корабля. А я перебил его и спросил, откуда он приплыл. Наконец, полазав по бревнам, отец сказал:

— Конструкция мне незнакома, но судно очень крепкое и построено для плавания в открытом море, а не в прибрежных водах.

Кеокотаа ничего не знал о кораблях и море, и я не стал смущать его душу своими рассуждениями. Я и сам мало понимал в этом и страстно хотел познать больше. Однако немногие подростки получили хорошее воспитание и систематическое образование в таких необычных, сложных условиях, в каких жили я и моя семья.

Моего отца окружали солдаты, моряки и путешественники. Саким матросом плавал вместе с ним. Как и отец, бежал в море от тюрьмы. Он много знал и считался образованным человеком.

Военное дело всегда оставалось почетным занятием на Британских островах, и англичане воевали на континенте или в Средиземноморье. Каждому было что вспомнить, а мы, мальчишки, с жадностью слушали рассказы бывалых солдат. Посчастливилось мне и учиться больше, чем другим ребятишкам, так как ни охотой, ни рыболовством не занимался ради пропитания своей семьи.

После того как Кеокотаа заснул, я еще долго лежал без сна. Вспомнилась мне и мать, и сразу защемило сердце. Как она там, в Англии… А вдруг… тоже умерла… и я никогда теперь не узнаю, жива она или нет… Где Брайан и Ноэлла? Они были мне ближе, чем старшие братья. Насколько изменилась теперь их жизнь! Меня одолевала сильная тоска по ним и по матери. Однако моя звезда сияла над горами Запада, и я не мог противиться своему жребию.

Но что я ищу здесь? Что, кроме принцессы племени начи, или жрицы, или кто там она еще? У меня нет ничего общего с ней, я только найду ее и передам, что Великое Солнце умирает и она должна вернуться домой. Однако, вспомнив Ни'-квана, его грустные выразительные взгляды, я вдруг усомнился, действительно ли он хотел, чтобы она возвратилась. Возможно, он опасался Капаты и его амбиций. Но если девушка не вернется, что за жизнь ожидает ее в дикой пустыне? Как сумеет найти счастье такая женщина, как она, в призрачном мираже западного мира?

Наконец бег моих мыслей замедлился, голова отяжелела. Сколько времени спал — трудно сказать, мне показалось, что мгновение.

Но очнулся я внезапно, раскрыв глаза, стал пристально вглядываться в лес.

Там происходило какое-то движение! Невнятные звуки, шорохи, словно там кто-то передвигался.

Я протянул руку и тронул Кеокотаа. Его пальцы сжимали нож.

Глава 7

Бесшумно, как тень, я выскользнул из-под одеяла и спрятался за деревьями. Как всегда перед тем, как лечь спать, я выбрал место на случай, если придется ретироваться. Увы, часто, когда что-то случается неожиданно, выбирать подходящую позицию уже слишком поздно. Я старался ни единым звуком не выдать свое местонахождение, о Кеокотаа не беспокоился. Он с детства попадал в такие ситуации и хорошо знал, что следует делать.

Теперь мы ждали. Я не видел, где притаился Кеокотаа. Красные угли костра не давали света. Наши одеяла лежали так, словно мы находились под ними и спали.

Ночь выдалась ясной, но безлунной. По усеянному звездами небу плыли редкие облака. Стояла мертвая тишина. Звук, который разбудил меня, мог быть естественным лесным шумом или же случайным неловким движением собирающегося напасть индейца.

Во время первой атаки использовать лук мне бы не удалось. Позже — да, если останусь в живых.

Поднялся ветер. Часто индейцы выбирают для передвижения именно такие моменты, когда звуки шагов маскируются шумом травы или листьев. Я ждал с ножом в руке. Вдруг около себя справа я ощутил тепло человеческого тела. Слабый отблеск металлического браслета выдал его. Футах в двух, не более, лежал индеец!

Чтобы ударить меня ножом, ему пришлось бы подняться и замахнуться правой рукой. Среди тысячи индейцев, которых я знал, мне не встречался левша. Когда он поднимется, чтобы нанести удар, я упрежу его. Он получит лишь долю секунды, чтобы осознать случившееся.

Наверное, мне достался молодой индеец, прошедший не так уж много боевых троп, и теперь сосредоточившийся только на выбранном им способе атаки. Он приподнялся, встав на колени, и прицелился копьем в мое приподнятое одеяло.

Я ударил ножом резко, вонзив его по рукоятку в точку чуть ниже центра его грудной клетки.

Его глаза встретились с моими, когда он на мгновение осознал весь ужас случившегося. Копье упало, он схватился за нож и понял, что умирает. Я уперся рукой в его плечо и выдернул свой нож. Он хотел крикнуть, но не смог. Его рука потянулась к томагавку, висевшему у него на поясе, но пальцы уже оказались бессильными.

Он упал вперед, попытался приподняться и затих.

Я подбросил в костер пригоршню листьев и несколько веток. Огонь запылал ярче. Около костра лежал еще один мертвый индеец. Все кругом застыло. Ветер снова зашелестел листьями, и, подчиняясь движению воздуха, огонь прижался к земле. Опять наступило долгое затишье, прерываемое только треском костра.

Вдруг из кустов появилась рука и потянулась к ноге лежащего индейца, но прежде чем я успел подняться и прицелиться из лука, возле меня просвистела стрела. Рука судорожно сжалась в кулак и исчезла. На том все и кончилось.

Когда наступило утро, два мертвых индейцы лежали там, где упали. Воин, в которого попала стрела Кеокотаа, ушел и унес ее с собой.

Кеокотаа одобрительно посмотрел на моего индейца и жестом сымитировал снятие скальпа:

— Ты не хочешь?

— Нет. Это не в моих привычках.

Он без колебаний снял скальпы с обоих.

— Что, если они вернутся?

— Их колдовство слабое… Сейчас они ушли домой. Этот, — Кеокотаа указал на индейца, которого убил сам, — вождь. Он труп. Его колдовство нехорошее. Может, выберут другого вождя и останутся дома. Два мертвеца — колдовство никуда не годится.

— Интересно, сколько их пришло?

Он пожал плечами:

— Шесть или восемь. Не больше.

Убитые индейцы принадлежали к незнакомому нам племени, но такие встречались часто, некоторые из них даже были исчезающими племенами. Например, индейцев, которых увидел мой отец, высадившись на берег в Каролине, больше не существовало. Войны с другими племенами, болезни… Что случилось с ними?

Кеокотаа наклонился и ножом обрезал веревку на шее одного из убитых. На ней был медальон, и он протянул его мне.

Римская монета! Серебряный кружочек величиной с девятипенсовик. Третий год правления Антония Пия. Дата и другие надписи почти стерлись, так что я не вполне уверен, но мне показалось, что это 137-й год нашей эры.

Это не первая римская монета, которую я видел. Как-то раз индейцы расплатились с отцом за товар другой такой же монетой, датированной всего несколькими годами раньше, чем та, которую я сейчас держал в руках. Вполне возможно, что их привез сюда один человек.

Монета меня не удивила. Учет в те времена хромал. На одно зарегистрированное в документах плавание приходилась тысяча, о которых нигде не сообщалось. Да и зачем владельцу корабля или купцу среднего достатка фиксировать то, что выдавало бы его источники сырья или объекты торговли?

Кеокотаа стал совсем угрюмым. Он почти не разговаривал, и я начал догадываться, что он не хочет идти к пещере. Больше того, когда он заговорил, то в основном речь шла о его деревне, и я понял, что могу потерять своего спутника. Его поселок находился в нескольких днях ходьбы отсюда, а он давно не был дома.

Ночью я развел маленький, особый костер и бормотал над ним молитвы и декламировал стишки, которым выучили меня родители. Для Кеокотаа это означало, что я колдую, готовясь войти в пещеру теней. Все, что я делал, было чистейшей чепухой, но я привязался к Кеокотаа и не хотел оскорбить его насмешкой над страхами, которые он испытывал.

— Плохо! — воскликнул я громко, чтобы он слышал. — Очень плохо! Плохие духи!

Пещера располагалась на южном берегу большой реки, не доходя до ее рукава. Кеокотаа шел, указывая путь, но шел он все медленнее и медленнее.

Однажды ночью, когда мы разбили лагерь на отмели над рекой, я сказал ему:

— Кеокотаа, твой дом близко. Если ты пойдешь со мной в Далекие Земли, то нескоро увидишь свою деревню. — Он слушал меня очень внимательно. — Посети свою деревню, а потом догонишь меня на западе. — Я взял веточку и провел линию на глине. — Вот Великая река, она течет с севера на юг. Здесь, — я провел почти перпендикулярно линию, соединив их, — другая река. Она течет почти точно с запада на выходящее солнце. Я вернусь к каноэ и поплыву по Великой реке, а затем сверну на другую. Мне говорили, что она течет с Сияющих гор. По ней я поплыву на запад. Кроме того, — добавил я, — по этому пути, скорее всего, идет Ичакоми. Чтобы найти ее, я должен обнаружить ее следы.

— Следы уже исчезли.

— Не думаю. Ни'квана разговаривал со мной наедине. Он рассказал мне о специальных знаках, которые они должны оставлять для тех, кто последует за ними, если Ичакоми не вернется. Я буду искать именно ее знаки.

Он долго колебался, а затем спросил:

— Ты не хочешь, чтобы Кеокотаа был рядом, когда ты встретишься с духами в Пещере Теней?

— Если Кеокотаа сам хочет… — осторожно начал я. — Но моя магия достаточно сильна против того, с чем я встречусь. Это испытание для меня. — На меня снизошло вдохновение. Когда ты завоевываешь свое имя, свой тотем, разве ты не уходишь один, чтобы испытать себя голодом? Чтобы размышлять? Духи говорят мне, что свое испытание я должен встретить один. Оно для меня. Для других оно очень опасно. Если я не приду на условленное место у причала Великой реки, ты будешь знать, что я потерпел неудачу.

Кеокотаа колебался, он не хотел расставаться со мной, но над ним довлели две мучившие его проблемы: желание посетить свою деревню и страх перед Пещерой Теней.

— Я пойду с тобой, несмотря на то, что боюсь, — решил он. — Ты мой друг.

— Моя магия часто защищает всех, кто со мной. Но в этом случае она защитит только меня. Я должен идти в пещеру один. Возможно, — продолжал я, — тебя специально послали ко мне шантажировать рассказами о духах. Что, если те, кто лежит там, мои предки, у которых есть послание ко мне. Я не боюсь призраков, потому что они знают обо мне. Я пойду к ним. А ты иди в свою деревню. Через две луны мы встретимся на реке, о которой я говорил. Я оставлю для тебя знаки. — Я вынул из кармана римскую монету — изображение старика на одной стороне и юноши — на другой.

— Эта монета говорит со мной через много лет. На ней лица вождей, которые жили очень давно и очень далеко отсюда. Те, кто лежит в пещере, могут иметь какие-то сведения для меня. Увидим.

Мы расстались, когда взошло солнце, не сказав больше друг другу ни слова. Ни он, ни я не ведали, что лежит между нами и той рекой, текущей с запада, но каждый знал, что найдет другого, если тот будет там.

С грустью я наблюдал, как он уходит. У меня было мало друзей, и я не знал, будут ли новые.

Теперь пришло время моего испытания. Я наговорил Кеокотаа очень много, потому что страстно мечтал увидеть пещеру, где лежали тела, но я не верил в свои заклинания против призраков. Я произносил их для Кеокотаа, чтобы он не боялся за меня. Я нисколько не смелее, чем любой другой парень моего возраста, поэтому мысль о том, что мне нужно войти в пещеру, наполняла меня сомнениями и страхом. Я человек любознательный и давно заметил, куда бы я ни шел, всегда чувствовал, что иду по следам других. Это была путеводная нить, которой я не мог, не смел пренебречь. Я должен увидеть не только для себя, но и для других, чтобы дать им знания о самых священных вещах.

В мире, наполненном тайнами, встречаются двери как бы слегка приоткрытые, чтобы мы могли заглянуть… Тот, кто пройдет мимо такой двери, может лишить человечество открытия. Сколько времени еще придется ждать, когда кто-то другой расскажет о пещере? Сколько людей могли бы узнать о ней сейчас? Мне давалось знание. Это была моя миссия. Если я и не разгадаю тайну древних тел, то по крайней мере смогу сообщить об их существовании.

Небольшой вход в пещеру найти оказалось трудно, пройти мимо него ничего не стоило.

В ту ночь я разбил лагерь там, где река разветвлялась на два рукава. Завтра я рискну войти в пещеру. Завтра…

Наступило пасмурное серое утро, небо заволокли низкие тучи, в воздухе запахло дождем. Я поджарил на костре кусок оленины и не торопясь ел, готовя кофе из цикория. Эти дикие растения росли вдоль старых бизоньих троп и пока еще не цвели, но не пройдет и нескольких недель, как яркие синие ромашки засверкают на лугах.

Мой костер едва горел, давая тусклое пламя, не приносившее радости. Я думал о пещере, в которую собирался войти, и колебался. Ну и зачем мне туда идти? Стоит ли рисковать? Я вообще терпеть не могу пещер. Я придумывал причину за причиной, но ни одна из них не срабатывала. Пещера находилась рядом, и я должен узнать, что в ней находится.

Допив остатки цикорного напитка, я собрал свои пожитки, завязал их в небольшой узелок и тщательно погасил костер.

Мой нож висел на месте, оружие наготове. Взяв лук, я пошел по узкой, едва заметной тропинке. Будь, что будет, сказал я себе.

На фоне серой скалы деревья казались черными столбами. Мох карабкался по голому камню, местами свисая с него. На скользкой после дождя тропинке приходилось соблюдать осторожность. Внизу громоздился большой завал из стволов, поваленных бурей. Вероятно, очень давно их сломал и сбросил сюда могучий шквал. Завал представлял своего рода западню, над которой вилась тропка. Под ним шумела вода. Внезапно я увидел расселину в известняковой стене.

Я огляделся, но ничего не заметил. Небольшая стайка попугаев перелетала с дерева на дерево в погоне за кормом.

Пещера выглядела не совсем так, как мне представлялось по рассказу Кеокотаа.

Я нашел ту пещеру.

Меня окружала зловещая темнота. Поискав, из чего сделать факел, я вспомнил о свече, которую всегда носил с собой в мешке. С помощью такой свечи можно даже согреться, если находишься в небольшом помещении. Согнувшись, я проник в пещеру и зажег свечу. Сделав несколько шагов вперед, остановился у кострища, где Кеокотаа разводил огонь. Остатки костра выглядели так, словно он только что погас. Рядом с золой лежало несколько веточек, приготовленных для поддержания огня. В помещении пусто и чисто.

Отсветы от моей свечи плясали на стенах, но я не видел никаких теней, кроме тех, которые, естественно, должны были быть… Или видел? Я потряс головой, разозлившись на самого себя.

Воображение! Что я, ребенок, которого можно напугать призраками? Или такой же дикарь, как Кеокотаа, чье сознание в этом отношении ничуть не выше сознания младенца?

Однако что мне-то известно? Существуют ли призраки? Существуют ли привидения? Всю жизнь я слышал рассказы о них. В детстве нас постоянно ими пугали, и мы, обмирая от страха, получали от этого удовольствие и жаждали их слушать, упрашивая маму, или Лилу, или Джереми Ринга рассказать нам такие истории. Теперь они возвратились, чтобы преследовать меня? Я взглянул на небольшой проход, ведущий в соседнее помещение. Это там лежат тела с синими следящими глазами? Мертвы ли они? Там ли еще? Может, они просто ждут, лежат и ждут, когда я войду?

«Не будь дураком! — урезонил я себя. — Ты же мужчина и не боишься темноты и призраков».

А это что? Какое-то движение? Или какой-то звук снаружи? Я вытащил нож.

Но что можно сделать ножом против привидения? Но при чем тут привидение? Что же там за существа? Это просто трупы, и Кеокотаа видел их.

Я осторожно огляделся, подошел к наружному отверстию и прислушался.

Ничего.

Мои глаза опять обратились к стенам. На них падали отсветы от свечи, но она отбрасывала на стены много света. Я взглядом искал привидения, не желая заметить их, однако боясь и упустить.

В соседнем помещении, где царила мертвая тишина, лежали те, кого я пришел увидеть.

Когда Кеокотаа видел их? Вдруг я сообразил, что не знаю этого. Только что? Несколько дней тому назад? Или месяцев? Или лет?

Я сделал движение, и что-то еще двинулось вместе со мной. От неожиданности я замер, сердце сильно забилось. Что-то действительно шевельнулось, или мне показалось? Может, звук — плод моего воображения? Я сделал шаг, и кто-то тоже шагнул еще.

Господи, да это всего-навсего эхо! Звук моего шага, отраженный стенами. Как тут было чисто! Словно пол подметен вчера.

Я снова взглянул на ветки, оставленные Кеокотаа. Он аккуратно сложил их и приготовил, чтобы разжечь костер. Костер, от которого появились призраки… Разжечь его снова? Проделать и мне этот эксперимент?

Странно. Я вовсе не замерзал. Зачем мне тогда костер? Снаружи донеслись раскаты грома. Возможно, огонь мне все же понадобится: собиралась гроза.

Но в пещере было тепло и сухо. Я проглотил слюну. Почему тепло? Очень странно! В таких пещерах всегда холодно. Разве я не знал, что в пещерах всегда сохраняется низкая температура?

И тем не менее в этой пещере было тепло. Как будто здесь жгли костер.

У меня на затылке зашевелились волосы и по коже забегали мурашки. Секунду я смотрел на серый, мертвый пепел. Внезапно, подчиняясь какому-то непонятному порыву, я нагнулся и потрогал пепел пальцами.

Он оказался теплым!

Глава 8

Я снова потрогал пепел. Мягкий серый древесный пепел, определенно теплый. Ну а почему нет? Что здесь такого таинственного? Я пришел в пещеру, чтобы найти ответ на загадку, а Кеокотаа — чтобы укрыться в ней. Так почему и после него кто-нибудь не заглянул сюда? Или до него?

Мой взгляд снова упал на вход во внутреннюю пещеру. Я шагнул вперед, затем остановился. Вход затянула паутина.

Стало очевидно, что кто бы ни побывал в пещере, во внутреннее помещение не входил.

Смахнув паутину, я нагнулся и вошел в зал, держа свечу перед собой.

Три тела лежали рядом, плотно завернутые в очень-очень старые шкуры. Казалось, что при малейшем прикосновении они рассыплются. Две женщины, одна, вероятно, старая, другая — молодая Кожа на лицах сморщилась, как на руках и ногах. Их тела завернули очень плотно, но все же я мог довольно уверенно сказать, что одна гораздо моложе другой. Третье тело принадлежало мужчине, которого, по всей вероятности, похоронили позднее, чем женщин. Кожа его выглядела свежее. Его открытые глаза смотрели на меня, и казалось, что он собирался заговорить. Я содрогнулся.

Около женских тел стояли плетеная корзинка с зерном и кувшин, в котором когда-то, несомненно, хранилась вода или какая то другая жидкость. Не было ни оружия, ни драгоценностей, но у меня возникло ощущение, что когда эти тела оставили здесь, то положили и еще что-то. Я медленно отступил на несколько шагов, осматриваясь вокруг. В этом зале также сохранялась идеальная чистота. Пол явно подметали. Напрасно я искал ключ к тайне покойников. Кто они, откуда появились? В пещере не было ничего, а обследовать тела у меня не возникло желания. Я решил оставить их лежать так, как они лежали уже много лет.

Лет? Может, даже веков. В пещере прохладно, скорее даже холодно. И сухо. Вероятно, сюда не проникал теплый воздух из соседнего помещения. Я попятился. Глаза мертвецов, казалось, следили за мной. У выхода помедлил и что-то заставило меня произнести:

— Теперь я оставлю вас так, как вы есть. Я могу что-нибудь сделать? — Губы не пошевелились, в глазах ничего не мелькнуло. Я покачал головой. Чего я ожидал? Что я, суеверен, как индеец? Однако во взгляде мужчины, казалось, возникла мольба о чем-то. — Я очень хотел бы вам помочь, — тихо добавил я.

Согнувшись, я вышел в наружную пещеру и собрал свои немногочисленные вещи. Пора было уходить. Однако я собирался медленно и неохотно.

Вдруг как будто кто-то проговорил:

— Найди их!

Я резко повернулся, нахмурившись. Действительно ли я слышал голос? Или это воображение играет?

Найти — кого?

Ичакоми? Или я должен разыскать кого-то еще? Кого-то, подобного тем, кто похоронен в пещере? Кто сказал мне это, или это плод моей фантазии? Не важно. Пора уходить.

Закинув за плечи мешок и подобрав лук, я вышел из пещеры навстречу дню.

Секунду постоял, прислушиваясь.

Все органы чувств напряглись, настроенные на опасность, поскольку она всегда рядом. Я ничего не услышал, не почувствовал, не увидел, кроме спокойного леса и синего неба над головой.

Я походил, нашел тропу и продолжил свой путь. Как всегда, определил по дороге, кто прошел здесь до меня. Обнаружить удалось только следы оленя и птиц, а также место, где тропу пересекла змея. Я шел по утреннему лесу в новой стране, где мало кто побывал до меня. Вероятно, после тех людей, которые остались там, в пещере, ни один белый не топтал эту землю.

Мой мозг, как всегда, работал на двух уровнях. Одна его часть, настроенная на опасность, следила за всем, что меня окружало, ничего не упуская из виду, другая — владела моими собственными мыслями. В то утро я недоумевал от своих поступков.

Почему я решил идти на запад? Чтобы исследовать новые земли, сказал я себе. Чтобы первым увидеть, первым испытать. И это все? Объяснение не устраивало меня, в нем явно не хватало чего-то главного. А может, я хотел проявить самостоятельность? Все одолеть самому? Замкнуться в себе?

Мой отец и старшие братья — люди действия. Они умели принимать на себя ответственность. Такими их сделали обстоятельства. Живя рядом с ними, я вынужден был довольствоваться второй ролью, идти, так сказать, в фарватере, подчиняясь их решениям и оставляя всю ответственность на них. Я отличался не меньшей деловитостью, чем они, однако находился все время как бы в их тени. Мой уход освободил меня от тенденции быть только последователем. Все решения теперь принимались мной, а вся ответственность за их качество ложилась на меня.

Но эти объяснения не исчерпывали все.

Какой-то внутренний голос звал меня на запад, нечто большее, чем страстное желание отца перейти далекие голубые горы. Тем не менее я, конечно, очень хотел увидеть, что находится за Великой рекой, за Далекими землями, за Сияющими горами, и вообще все, что будило воображение и имело какую-то непонятную связь с кем-то или чем-то. Мой порыв не поддавался разгадке, хотя мы часто говорили об этом и с Сакимом, и с отцом.

Законченный реалист Янс насмехался над нами, а нас забавляли его насмешки. Брат верил только в то, что мог увидеть, потрогать, попробовать на вкус и пощупать. Он мало верил в дар ясновидения, которым обладали Лила и мой отец. Он незлобиво ворчал на них или просто отмахивался от их точных предположений. Он говорил, и несомненно правильно, что наши органы чувств воспринимают колебания, о которых мы не знаем, предупреждая нас об изменениях в погоде, о приближении врага и о прочих подобных вещах. Он утверждал, что наше сознание имеет несколько уровней и само выбирает, на какие ощущения и колебания обращать немедленно наше внимание, а какие могут подождать. В его рассуждениях сквозила логика, и мы спорили с ним.

Летнее солнце еще не появилось на небе, и чистый воздух оставался прохладен. Я шел, жуя кусок мяса, запасы которого — и сушеного, и вяленого — у меня не истощались.

При моем появлении тревожно зацокала белка. Небольшая стайка попугаев сердито кружила над самоуверенной вороной, выжидавшей чего-то на голой ветке.

Впереди тропу переходила самка оленя. Я замер. Она остановилась, глядя на меня, навострив уши, но поскольку я не шевелился и ветер дул от нее ко мне, не поняла, что я из себя представляю. Олениха была бы легкой добычей, но я не нуждался в мясе. Мы смотрели друг на друга до тех пор, пока едва заметное дуновение ветерка не донесло до нее мой запах. Она бросилась в лес и исчезла.

Эта небольшая остановка сослужила добрую службу. Когда я повернулся, чтобы идти дальше, довольно далеко, за длинной луговиной, окаймлявшей лес, в котором скрылась олениха, что-то блеснуло.

Наконечник копья? Или что-то еще? Я бросился в кусты, стараясь не задеть ни листика, не выдать себя движением. Кто-то преследовал меня! Если и не преследовал, то все равно оказался достаточно близко. А любой незнакомец — потенциальный враг.

Я быстро пробирался между толстыми деревьями. Здесь почти отсутствовал подлесок, но деревья, одно больше другого, росли очень тесно. Я повернул и пошел в гору, руководствуясь тем соображением, что тот, кто преследует меня, пойдет под гору, поскольку это самый легкий и быстрый путь.

Я вспомнил, что Кеокотаа тоже подозревал, что нас преследуют. Но кто же? Наиболее вероятный вариант — Капата. У кого еще могла быть причина следовать за нами?

Я благополучно добрался до небольшой горной речки. Вода в ней почти иссякла, зато множество камней устилали дно. Я переступал с камня на камень, иногда переходя на бег, и легко продвигался вперед.

В полдень остановился, сел на камень в тени огромного старого дерева и сжевал еще один кусок вяленого бизоньего мяса.

Во время этого небольшого привала у меня появилась возможность изучить примитивную карту, которую нарисовал для меня Ни'квана. До сих пор у меня не было времени сделать это, и я с удовольствием обнаружил, что западная река, у которой мы с Кеокотаа наметили место встречи, — та самая, к которой шла и Ичакоми. Много других рек впадало в Великую реку, но эта оказалась та самая.

Ну а могло ли быть иначе? Большая река являлась кратчайшей дорогой в западные земли. Вполне реальный маршрут.

Обычно мы не надеялись на карты. Земли, расположенные западнее Джеймстауна, изображались на них неточно, картографы большей частью располагали только слухами или догадками. Индейцы, которых мы знали, очень хорошо ориентировались на местности и часто объясняли все при помощи нескольких линий.

Прежде всего я намеревался добраться до долины, обследовать которую меня просил отец. Если бы я пошел туда по прямой, то давно уже достиг бы цели, так как до нее всего лишь несколько дней ходу от Стреляющего ручья. Но мы с Кеокотаа постоянно петляли, пробирались окольными путями отчасти потому, что мне хотелось зайти в пещеру, отчасти, чтобы оторваться от преследователей.

Я не нашел никаких минералов, а наше производство нуждалось в свинце, меди, а также сере. Теперь темп моего движения еще замедлится, поскольку я находился уже поблизости от долины, где отец надеялся получить то, что нам требовалось, и более тщательно изучал выходы на поверхность горных пород. Однако в случае неудачи я бы продолжил поиск свинца дальше.

Несколько лет назад отцу показали большой кусок свинца, привезенный с запада. Его нашли в обнаженной породе в нескольких днях пути от реки, к которой я шел. Там могло быть и что-то еще ценное. Я искал признаки таких пород, хотя смыслил в геологии слишком мало.

Я чувствовал себя лучше, когда был один. Все решения принимал сам, и вся ответственность за них лежала только на мне. Я ни на кого не полагался, никому не доверял и не распылял своего внимания на общение со спутником. Известно, что человек, путешествующий с напарником, в два раза менее бдителен, чем тогда, когда он идет в одиночку.

Несколько раз я останавливался, чтобы передохнуть и исследовать обнаженную породу, но не обнаружил ничего полезного. Я устал и начал присматривать укромное место для привала. Уже поздно вечером обнаружил за ручьем в горном ущелье уступ, но не остановился там, так как не нашел пути к отступлению при необходимости.

Наконец я выбрал неприметную поляну под двумя большими старыми деревьями на берегу реки. Берег зарос густым ивняком, под прикрытием которого я мог пробраться к воде и развести костер.

Миновав облюбованное для лагеря место, я, чтобы запутать следы, вернулся по воде и пересек заросли.

Скоро под деревьями запылал огонь. На противне из коры приготовил тушеное бизонье мясо с травами, собранными по пути. Гарниром к моему блюду послужило несколько кореньев, испеченных в золе. Венчал ужин напиток из цикория. Покончив с ним, я тщательно загасил костер.

Наступила ночь. Приготовив себе ложе из тростника и ивовых листьев, я застелил его клеенкой, одеялом и улегся. У меня был длинный день, я устал. Завтра, даст Бог, найду свою долину.

Судя по рассказам индейцев, побывавших там, длина ее равнялась трем-четырем дням ходу, что соответствовало от тридцати шести до восьмидесяти миль, в зависимости от того, сколько миль в день предпочитал проходить тот или иной индеец.

Ночи стали теплыми, поскольку с тех пор, как я покинул Стреляющий Ручей, весна незаметно кончилась и началось лето. Все деревья покрылись листвой. Иногда мне казалось, что я совсем недавно покинул родной поселок, но день ото дня окружающее менялось, и лето шло мне навстречу.

Где теперь был Кеокотаа? Добрался ли до своей деревни или нет? И кто шел за мной следом?

Обо всем этом я думал, лежа под деревьями. Шумела река, листья тихонько шелестели, иногда в воде раздавался всплеск. Тишина. Покой.

И я заснул.

Когда открыл глаза, надо мной сияли звезды. Проспать удалось совсем немного, но сон совершенно пропал.

Что-то двигалось в ночи. Медведь? Пума? Нет, очень большое.

До меня донеслось фырканье. Зверь пил из реки. Звук падающих капель. Шаги.

Бизон… нет, несколько бизонов. Вдруг они затихли. Я представил себе, как они стоят, подняв огромные темные головы, и, раздувая ноздри, нюхают воздух.

Внезапно они поспешно скрылись. Что-то испугало их.

Снова воцарилась долгая тишина, затем донесся шум какого-то движения и я услышал, как кто-то говорил на незнакомом мне языке. Ему ответил другой голос, и я уловил слово, означающее «бизон». Последовал короткий разговор, во время которого я наверняка определил, что один из голосов уже слышал. Скоро все ушли.

Сколько их было? Трое… возможно, четверо. Я ждал, прислушиваясь, но больше ничего не услышал.

Потом я заснул, а когда проснулся, день был уже в разгаре. Некоторое время я тихо лежал, анализируя утренние звуки, определяя природу каждого из них, и ничего необычного не почувствовал.

Поднявшись, огляделся, а затем спустился к реке, пройдя сквозь заросли ивняка. Прислушавшись снова, набрал пригоршню воды и напился. На противоположном берегу виднелись следы в том месте, где один из бизонов вошел в воду. Испугавшись, звери побежали вниз по течению, а затем вышли на берег.

Собрав свои пожитки, я взял лук и колчан и осторожно двинулся на разведку. В пятидесяти ярдах вверх по реке обнаружил следы. Здесь ночью прошли по меньшей мере пять воинов. Ночной поход для индейцев необычен, если только они не готовили какой-нибудь сюрприз. Неужели охотятся за мной?

А голос? Я не мог точно сказать, кому он принадлежал, однако в нем звучали знакомые нотки. А может, это только мое воображение?

Вернувшись в лагерь, я закончил сборы, отрезал кусок вяленого бизоньего мяса, чтобы жевать в пути, а затем остановился, размышляя. Индейцы, вероятно, ушли вниз по течению, но они могли разбить лагерь неподалеку. Я понюхал воздух, но не уловил запаха дыма.

Держась поближе к ивняку, пошел назад, вверх по течению, дошел до густого лесного массива и углубился в него, двигаясь осторожно, высматривая следы. Следов я не нашел.

За лесным массивом раскинулся широкий луг. Через него шли следы. Снова пять воинов, без сомнения, те же.

Обнаруживая каждый четкий отпечаток, я изучал его и запоминал на будущее.

Утро обещало ясный и солнечный день. С небольшой возвышенности открывался великолепный вид на лес, луг, реку и заводь. Что за прекрасная страна!

К полудню я уже шагал по ровному, поросшему лесом плато. Теперь я находился в зоне того пути, каким пойдут мои родственники. Поэтому дважды оставил метки на деревьях в ее тыловой части. Высоко на стволе вырезал букву «А», глубоко вонзив нож в кору. С буквы «А» начиналось имя нашей матери. С нашими именами метка никак не ассоциировалась.

Пройдя еще три мили, снова вырезал «А», в обоих случаях сделав одну «ножку» немного длиннее другой, чтобы указать направление. Так мы заранее условились, но, немного подумав, любой из нас и так догадался бы, куда идти.

По намечаемому мною маршруту, возможно, пройдут через год, через два или через двадцать лет, но, когда бы это ни случилось, все будут знать, что его проложил Сэкетт.

Через некоторое время я вырезал на дереве еще одно «А» и уже собирался удлинить одну его «ножку», как, глянув на ствол дерева, я увидел обрыв. Обойдя вокруг дерева, я остановился.

Передо мной открылась огромная долина, простирающаяся к югу, насколько хватало взгляда. С севера ее прикрывала цепочка невысоких холмов. Наверное, Секвачи. На дне долины что-то сверкало на солнце, вероятно, река. Луга, леса — великолепная земля!

Спустя час ходу я увидел внизу длинную ложбину, покрытую травой на площади более двух тысяч акров. Спокойное, уединенное, дивное место!

Вот куда я вернусь. Здесь будет мой дом. Я начал спускаться по крутой звериной тропе и наступил на упавшее бревно, которое поползло подо мной. Я упал. Моя нога попала между двумя поваленными деревьями, и раздался резкий треск. Пытаясь перевести дыхание, я застыл, потом попробовал пошевелиться и почувствовал мучительную, резкую боль.

Я сломал ногу.

Глава 9

Я долго лежал абсолютно неподвижно, в голове было пусто. Затем способность мыслить вернулась ко мне.

Я один. Помощи ждать неоткуда. Если кто-нибудь и набредет на меня, то, скорее всего, враг или потенциальный враг. Дикие звери обычно избегают человека, но это не относится к раненому. Волки и кугуары очень быстро находят больных и увечных.

Оставаться в моем теперешнем положении, распростертым на земле среди стволов поваленных деревьев и сломанного кустарника, очень опасно. Невзирая на боль, следовало двигаться.

Насколько я мог определить, сломанная кость не очень сместилась. Я никогда не имел дела с такой травмой, хотя однажды видел, как мой отец ставил кость на место индейцу. Зацепив большим пальцем здоровой ноги поврежденную конечность, я слегка потянул ее, и кость вроде бы встала на место. Выбравшись из ловушки, в которой оказался, я срезал несколько полосок с зеленой ветви, сделал примитивную шину и привязал ее к ноге крученой веревкой, которую всегда имел с собой для устройства тенет.

Несколько раз мне приходилось останавливаться и лежать неподвижно, мой лоб покрылся каплями пота. Каждое движение вызывало мучительную боль. Но я заставлял себя продолжать путь. У меня не было воды, укрытия и осталось совсем мало бизоньего мяса, хотя, если сократить рацион, его хватило бы, чтобы продержаться несколько дней. Я пытался вспомнить, чему учил меня Саким в случае перелома костей, но, кроме того, что уже предпринял, в голову не приходило ничего.

Стало совершенно ясно, что в течение нескольких недель я не смогу передвигаться. Таким образом, я не встречусь с Кеокотаа. Более того, чтобы как-то добраться до воды, мне следовало сделать что-то вроде костыля, но поблизости не нашлось ничего подходящего.

Опираясь на лук и покрепче хватаясь за нижние ветки, я передвигался от дерева к дереву. В заросшем травой ущелье среди холмов Секвачи я мельком заметил речушку. Возможно, это была та самая река, которая текла вдоль долины. Вот если бы мне удалось добраться туда! По крайней мере частично я обеспечил бы себе выживание. У меня появилась бы вода.

Что сделал бы в таком положении мой отец? Он бы выжил. Значит, и я выживу.

Очень медленно и осторожно я продвигался по крутому склону вниз. Трава доходила мне до плеч, но среди обломков упавших деревьев у подножия скалы я нашел подходящую ветку. Из нее получился отличный костыль, по крайней мере пока я не найду что-нибудь получше. Находка обрадовала меня, поскольку на дне ущелья не росли деревья, за которые я имел бы возможность зацепиться, а продолжать передвигаться по гребню горы значило намного удлинить путь.

К этому времени нога совсем разболелась и сильно распухла. Мне пришлось разрезать штанину. Дважды я спугнул оленей, и они умчались так быстро, что я не успел воспользоваться луком.

Солнце уже спустилось к горизонту, а я преодолел всего половину того расстояния, которое наметил. Возможно, река имела изгиб, находившийся ближе ко мне, но высокая трава не давала возможности увидеть его. Внезапно фортуна повернулась ко мне лицом. Я нашел звериную тропу.

Она пересекала ущелье не под тем углом, под которым двигался я, но, несомненно, вела к воде. Когда стемнело, я просто-напросто рухнул на землю. Идти дальше не было сил. Я смертельно устал. Распухшая нога ужасно ныла. Я лежал прямо на траве, не пытаясь обустроить стоянку. Из своего некогда тяжелого мешка достал кусок вяленого бизоньего мяса и начал жевать его. К счастью, мясо оказалось очень жестким, и жевать пришлось долго. Покончив с ужином, заснул и не знал, проходили ли мимо меня дикие звери или нет. Собственно, мне было все равно.

Я проснулся оттого, что солнце светило мне в лицо. Сломанная нога раздалась раза в три по сравнению со здоровой, и мне пришлось разрезать штанину еще дальше и закатать ее. Прикладывая отчаянные усилия, я сделал попытку подняться. Дважды падал назад, всякий раз причиняя себе ужасную боль. Наконец встал и снова заковылял к воде.

Я тяжело опирался на грубый костыль, и кожа под мышкой уже стерлась до крови. Нога болела, спина тоже. Мне отчаянно хотелось сесть, но сомнения, что смогу снова подняться, заставили меня с трудом продвигаться вперед.

Рот пересох. Я слизывал росу с листьев. Но разве этим напьешься? Ценой невероятных усилий я преодолел ничтожно малое расстояние, или мне так показалось, но упорно, отчаянно продолжал ковылять. Я чувствовал, что у меня жар. Возможно, рана загноилась, потому что кожа была повреждена, хотя кость не торчала наружу. Неожиданно мой костыль попал в нору суслика, и я упал лицом в траву, почти потеряв сознание от невыносимой боли. Сколько так лежал, не знаю. Затем начал медленно собираться с духом. Встав на одно колено, снова заставил себя подняться. Когда уже силы оставили меня и тупая слабость завладела всем моим существом, я, оглянувшись, увидел низкий кустарник, несколько отдельно стоявших деревьев и маленький лесок, как бы взбегавший по горе.

За деревьями текла речка. Ступив под сень листьев, я обнаружил, что речка вытекает из пещеры.

Вода и убежище!

Большое старое упавшее дерево, лежащее у входа в пещеру. Усевшись на него, я сбросил с плеч мешок, достал из него пистолеты и положил их позади бревна вместе с луком и колчаном. Вокруг валялось несколько больших сломанных веток. Пара из них оказалась достаточно прочной, чтобы соорудить из них надежный костыль, но я несколько минут сидел, уставившись на воду, не имея ни малейшего желания двигаться.

Потом все же поднялся, проковылял к воде и долго пил, набирая полные пригоршни. До моего бревна было всего три шага. Доскакав до него, я сел и задремал.

Солнце пригревало вовсю, день становился жарким, но меня это уже не тревожило. Вода и укрытие — я имел все, что необходимо путнику.

Столько планов, столько мечтаний! И вот тебе на!

И женщина, которую я обещал найти…

Перед закатом я заглянул в пещеру. Она выглядела просторной и сухой, несмотря на то, что в ней текла вода. Забравшись в уголок, я заснул.

Утром, выбравшись из пещеры, я добрел до бревна и стал обдумывать свое положение. Слабость одолевала меня, я нуждался в лечении, отдыхе и запасе пищи. Питаясь очень экономно, я рассчитывал растянуть бизонье мясо, которое у меня осталось, на неделю, надеясь к тому времени немного окрепнуть.

Сидя на бревне, я пытался спланировать свои действия. Вокруг, наверное, росли съедобные растения. Со своей «лавочки» я уже заметил два или три таких. Надо использовать все, что есть.

Вход в пещеру хорошо замаскирован и скрыт от того, кто мог бродить вблизи, но мои действия, несомненно, привлекут внимание тех, кто живет неподалеку. Однако я не заметил никаких признаков стоянки индейцев, хотя мое убежище представляло собой весьма подходящее место для лагеря.

Я снова задремал, а может, потерял сознание. Не знаю. Голова гудела, я чувствовал себя совершенно разбитым, меня мучил жар. Я высматривал съедобные растения, но подняться и собрать их не было сил. Пошарив в мешке, достал еще кусок драгоценного бизоньего мяса и чуть-чуть откусил, а потом, повинуясь внезапному озарению, пошарил сзади себя и, найдя пистолеты, переложил их с влажной земли на сухой мешок. Это была самая большая ценность, которую я имел, и не только потому, что их дал мне отец.

«Возьми их, — сказал он. — Ты умеешь отлично обращаться с ними. Может быть, они когда-нибудь спасут тебе жизнь. — Он повертел пистолеты в руках, любуясь их красотой, их гармоничностью. — Их создавал искусный мастер. Он работал над ними долго и с любовью. Если то, что говорят, правда, то он ставил на них свое будущее».

Солнце ласково пригревало. Не хотелось шевелиться. Огромная распухшая нога, тяжелая и неуклюжая. Но чтобы выжить, я должен шевелиться.

Медленно, с мучительным усилием я поднялся и заковылял к воде. Превозмогая боль, спустился к реке. Потом приметил неподалеку водяной кресс, собрал несколько стебельков и съел. Внезапно сообразив, что может произойти, если снова потеряю сознание, я спрятал пистолеты в углу пещеры под сухим бревном.

На другой день мне удалось поставить несколько ловушек. Зайцы и белки здесь сновали повсюду. На опушке леса собрал немного колосьев. Отек не спадал. Тогда я сделал из коры подобие чаши, вскипятил в ней воду и, отрезав от штанины кусок оленьей кожи, вымыл ногу горячей водой. После такой ванны мне стало легче. Ночь прошла спокойнее, и утром я снова нагрел уже побольше воды и вымыл не только ногу, но лицо и руки.

Заменив шину на более удобную, я отправился за водой, а заодно проверить ловушки у реки. Возле одной из них я увидел четкий след — след мокасина, больше, чем мой. На секунду я застыл на месте. При мне был только нож. Лук и колчан со стрелами остались в пещере, из-за костыля я не мог нести одновременно их и сосуд с водой.

За мной следили? Наклонившись, я погрузил свою берестяную чашу в речку и выпрямился. Опираясь на костыль, побрел обратно к бревну, около которого развел небольшой костер. С помощью двух веток с рогульками на концах и третьей, положенной поперек, соорудил приспособление, на котором подвесил над огнем берестяной сосуд с водой. Чтобы он не загорелся, приходилось все время следить, как бы пламя не поднялось выше уровня воды.

Что предпринять? Не знаю. Пойти в пещеру за оставленным там оружием — значило выдать свое укрытие. Я сомневался, что пещеру, надежно скрытую деревьями и кустарником, уже обнаружили.

Мне отчаянно хотелось взять свое оружие, но я сдерживался. Вдруг за мной наблюдают? Я старался делать вид, что не имею об этом понятия, и начал готовить суп. Положил в воду небольшой кусочек вяленого бизоньего мяса, добавил туда водяной кресс и немного внутренней части коры тополя. Блюдо, которое я состряпал, ничем не напоминало загадочные создания искусных поваров, но все-таки это была еда, и достаточно питательная.

Перебравшись на другую сторону бревна, я устроил на нем небольшой разделочный стол, а в случае необходимости мог и спрятаться за него.

Двигался я медленно и неловко, каждый шаг доставлял сильную боль. Однако старался вести себя так, будто враг близко и выжидает. Чтобы не стать удобной мишенью для него, использовал в качестве укрытия окружающие деревья и кусты.

Когда мое варево поспело, я медленно съел его, черпая из берестяной миски ложкой, вырезанной из куска дерева. Кстати говоря, ложка получилась отличная. И на Стреляющем Ручье мы ели такими же.

Во время еды грустные мысли не покидали меня. Я не знал, как скоро срастется кость. В горных краях раны обычно заживают быстро. Нагноения случаются редко, главным образом благодаря свежему воздуху, отсутствию грязи и простой пище. Саким рассказывал мне, что в высокогорьях Азии он практически не сталкивался с гноящимися ранами.

Но все же кость будет срастаться по крайней мере месяц.

Может быть, я и ошибался, но составить план действий следовало на долгий срок. Это означало, что нужно добывать пищу, и в первую очередь мясо.

Если мне не удастся убить достаточно крупное животное, передо мной встанет угроза голодной смерти. В мои ловушки пока что никто не угодил, да от них и не приходилось ожидать многого. Насчет охоты и сбора растений я никаких иллюзий не питал. Я сам занимался этим и знал индейцев, которые делали то же самое. Чтобы поддержать жизнь хотя бы одного человека, нужно очень много ходить и искать.

Мне хотелось побыть одному, хотелось полагаться только на себя, но такой ситуации, которая сложилась теперь, я не предвидел.

Не спеша разжевывая мясо, я думал о съедобных растениях, которые мельком видел здесь. Проблема заключалась в том, что костыль ограничивал меня и в действиях, и в расстоянии. Разумеется, успокоил я себя, со временем научусь им пользоваться более искусно и мне станет легче.

Другая проблема заключалась в том, чтобы не выдать своего присутствия. Как одновременно искать пищу и оставаться незамеченным? Безопаснее всего находиться под деревьями, на уступе горы. Я не хотел, чтобы меня застигли в пещере, где и отступить-то некуда. И все же я надеялся, что они, кто бы они ни были, не обнаружат ее. Я решил устроить себе постель за бревном и сразу взялся за дело. Периодически прекращая работу и прислушиваясь к каждому звуку, я соорудил довольно удобное ложе и, страшно устав, прилег вздремнуть, Проснулся, когда уже смеркалось.

Готовя кофе из корня цикория, я размышлял о том, как быстро это растение прижилось в Америке. Индейцы говорили мне, что их старики не знали его и впервые увидели в той стране, которую испанцы называли Флоридой.

Испанцы несколько раз пытались создать западные базы в Каролине. По крайней мере один сторожевой пост закрепился, и какое-то время там жил Хуан Пардо. Вполне возможно, что он пытался выращивать овощи и травы, в том числе и цикорий. А потом свою роль сыграли птицы, ветры и дикие животные.

Костер мой был настолько мал, что я едва вскипятил на нем одну чашку кофе, топливом служили сухие ветки, а дым, поднимаясь, рассеивался в листве. Покончив с готовкой, тщательно загасил огонь.

Теперь я все чаще тосковал по дому, вспоминал о Стреляющем ручье, о наших вкусных и обильных обедах. Думал и о маме, которая находилась так далеко в Англии, о Кине Ринге, старшем брате, который после гибели отца стал главой семьи. Он был деловым человеком и, должно быть, хорошо справлялся с новой для себя ролью.

Я попытался устроить поудобнее сломанную ногу. Если бы они знали, в каком тяжелом положении я оказался, примчались бы ко мне немедленно. Так всегда поступали Сэкетты. Но как известить их?

Если я не придумаю что-нибудь, то умру здесь, на этом самом месте.

Внезапно что-то толкнуло меня: нужно взять оружие из пещеры, даже если я выдам ее местонахождение. Я должен…

Он стоял надо мной, подняв копье, приготовившись нанести удар. Капата!

И еще трое.

Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть его лицо и понять, что он хочет убить меня. Нож висел у меня на поясе, во я не мог пошевельнуться.

Капата замахнулся копьем.

— Нет! — один из троих поднял руку. — Ни'квана говорил. Его нельзя трогать. Так сказал Ни'квана.

— Еще что! Я…

Воин направил свое копье на Капату.

— Возьми кожу, но не убивай!

Эти слова я понял, но последовавший за ними разговор — нет. С минуту они яростно спорили, но трое объединились против Капаты. Я догадался, что им нужна карта, которую Ни'квана начертил для меня на оленьей коже.

Один из индейцев подошел к моему мешку, где лежали вяленое мясо, цикорий и карта, быстро все вытряхнул, схватил карту и помахал ею перед Капатой, сделав знак уходить.

Недовольно ворча, тот последовал за ним, но вдруг остановился, посмотрел на меня и ударил по моей больной ноге. Меня пронзила острая боль, но я даже не поморщился. Просто стоял и смотрел на него.

— Трус! — сказал я на языке чероки. — Будь я на ногах…

— Я убью тебя!

Он неспешно наклонился и собрал с земли кусочки бизоньего мяса, эти несколько припрятанных кусочков пищи, которые могли спасти меня от голодной смерти.

Один из его товарищей опять вмешался. Я разобрал всего несколько слов: что-то о моей ноге и о том, что меня надо оставить умирать. Затем он добавил на языке чероки, видимо специально, чтобы я понял:

— Пусть умирает. Ни'квана не разрешил убивать, так оставим его, и он умрет.

Они ушли не оглянувшись, и я остался один, живой, без еды, со сломанной ногой.

Что теперь, Джубал Сэкетт? Как жить дальше?

Дул холодный ветер. Я прижался к бревну, как к человеку, и натянул на себя шерстяное одеяло.

Нога пульсировала. Ночной ветер шевелил листья деревьев.

Глава 10

Когда настало утро, низкие облака, предвещавшие дождь, затягивали небо. Сломанная нога стала очень тяжелой. Превозмогая боль, я все же сумел усесться, вернее, принять полулежачее положение, опершись об упавшее дерево. Голова, казалось, пульсировала от тупой, ноющей боли, рот пересох.

Тщательно приберегаемое мясо пропало. Теперь, невзирая на риск, приходилось охотиться. Начинающийся пасмурный день совсем не годился для охоты: звери залегли. Предчувствуя дождь, они остались в норах, на лежбищах и будут спать до тех пор, пока не почувствуют голод, так что шансов на удачу сегодня не предвиделось. Кругом зеленела трава и расцветали яркие цветы. Природа вокруг была прекрасна, но в моей душе клубились серые, тоскливые облака. Я плохо спал и чувствовал себя отяжелевшим и усталым.

Медленно, с трудом я принял более удобное положение, все время оберегая ногу. Я заставлял себя думать, соображать. Прежде всего — костер и немного цикорного кофе. Чашка горячего напитка поднимет тонус.

В лесу царила тишина. Речка журчала по камням. Охотиться сегодня не имело смысла. Конечно, я мог поднять оленя, но мне ни за что не успеть отбросить костыль и прицелиться, чтобы убить его. После кофе я проверю ловушки, хотя бы одну. Надо бороться с отчаянием. Мне необходимо выжить. В конце концов, я сын своего отца, а он умел выбираться из самых сложных ситуаций. Ухватившись рукой за корень упавшего дерева, я приготовился встать и тут увидел свой костыль. Его сломали.

Нарочно приставили к бревну и наступили ногой. От гнева я сжал кулаки, а затем стал внимательно оглядываться. Как всегда, в лесу валялось множество обломанных веток и палок, но ничего подходящего не попадалось. Главное не волноваться, успокоил я себя, прежде всего развести костер.

Собрав кусочки коры, сухие ветки и листья, сложил их в кучку и с помощью кремня и стали начал высекать искру. Но руки мои тем утром действовали неуклюже и мне пришлось изрядно попотеть, прежде чем искра подожгла кору и листья. Наконец, когда силы уже совсем покидали меня, вспыхнуло пламя, и я добавил в огонь топлива.

Подтянувшись вдоль дерева, перевернулся и, волоча больную ногу, пополз к реке набрать воды. Затем медленно вернулся к костру, повесил берестяной котелок над огнем, снова соорудив приспособление из двух рогулек и поперечной палки, и настрогал в воду корни сухого цикория.

Увечье и скудная пища совсем ослабили меня. Прислонившись к упавшему дереву, я сел и отдыхал, глядя на огонь. Время от времени подбрасывал в него сухие ветки.

Потеря карты, если можно так назвать клочок оленьей кожи, не представляла особой проблемы. Мы с детства привыкли путешествовать, бросив один-два взгляда на наспех начерченные на земле или мокром песке линии и знаки, изображающие реки, тропинки и горы. Я помнил каждую деталь карты и знал, куда идти и что делать. Если я только выберусь отсюда.

Хуже всего, что я не встречусь с Кеокотаа. Что он предпримет, когда я не появлюсь? Наверное, пожмет плечами и пойдет по своим делам. Путешествовать по неизведанной земле всегда нелегко, с любым может приключиться беда. Он знал это лучше меня.

Однако я уже начал привыкать к нему. Правда, мы еще настороженно относились друг к другу, особенно я к нему, потому что понимал, что индейцы очень отличаются от белых. Мы произошли от разных корней, у нас разные обычаи и верования. Но он сильный, отважный человек и хороший товарищ.

Человек, когда он один, всегда сильнее. Когда с тобой товарищ, ты в какой-то степени полагаешься на него, твое внимание рассеивается, ты становишься менее бдительным. Это опасно. Однако путешествовать в одиночку тоже очень опасно, и даже с самым бдительным человеком может случиться несчастье, что я и доказал.

Цикорий вскипел, и я стал медленно потягивать горячий напиток. Пустой желудок подводило, но навар помог, я почувствовал себя лучше. Подбросив в костер топлива, чтобы сохранить огонь, я оперся на сук и встал. Теперь нужно найти костыль. Однако все ветки, которые мне попадались, были кривые или гнилые, и ни одна не годилась. Тогда, взяв в качестве трости ветку покороче, я побрел проверять расставленные ловушки.

Первые две оказались пустыми. Я лег на спину и, отдыхая, смотрел сквозь листья в небо. Мне не следовало слишком удаляться от своего укрытия, дождь мог начаться в любую минуту. Нечего разлеживаться, когда столько дел, прикрикнул я на себя, попил воды из речки, а затем, используя в качестве опоры все, что попадалось под руки, попытался подняться. Нога моя из-за шины совершенно онемела, и идти с помощью импровизированной трости казалось почти невозможным.

Я снова стал осматривать землю, ближайшие деревья, все вокруг, выискивая сук, пригодный для изготовления костыля. Наконец нашел: длинную, прямую, еще живую ветку, что меня очень порадовало. Живое дерево гораздо легче резать, чем мертвое и сухое. Ножом я надсек сук недалеко от ствола, затем углубил зарубку, действуя с двух сторон, и сломал его. Потом нашел изогнутую ветку и срезал ее с дерева, чтобы сделать из нее верх моего костыля. Теперь предстояло вернуться за сыромятной веревкой, которой я скреплял прежний костыль.

Несколько сот ярдов до лагеря я шел целый час, еще несколько минут ушло на то, чтобы соорудить костыль.

Это был третий, и несомненно, он вышел гораздо лучше первых. Первый представлял собой просто случайную ветку, второй я уже смастерил сам. Если бы я остался калекой надолго, то значительно преуспел бы в изготовлении костылей. Но Боже упаси!

На обратном пути я наткнулся на дикий салат-латук и собрал все листья, которые смог найти; несколько штук я сжевал по дороге в пещеру.

Угли в костре еще тлели, мне удалось быстро возродить огонь, подбросив веток. Поев еще листьев, я снова прилег отдохнуть, потому что чувствовал себя совершенно измотанным. Нога ныла. Салат-латук не утолил голода, хотя его можно было жевать и он считался питательным и полезным.

Волоча ногу, я заполз в пещеру и взял лук со стрелами, оставив пистолеты на прежнем месте. Уж коль скоро я не мог выследить оленя, то стоит попробовать выждать его у водопоя. Наконец, шансы, конечно, невелики, но мне позарез нужно мясо, и охотиться все же лучше, чем лежать и ждать там, куда не заглянет ни одно животное.

Луг, через который текла река, зарос высокой травой, но в некоторых местах траву либо примяли животные, либо она полегла от сильного ветра. Шествуя на водопой, олень должен был его пересечь.

Опираясь на новый костыль, я дохромал до большого старого бревна и уселся в ожидании. Я точно определил расстояние, несколько раз прицелился по тем местам, откуда мог появиться олень, и стал ждать.

Солнце стояло еще высоко, и я задремал. Олени обычно идут на водопой только после заката, хотя всякое случается. Они пьют, щиплют молодые листья и возвращаются туда, где собираются залечь на ночь.

Один раз, лежа тихо, не шевелясь, я вроде бы услышал слабый шорох листьев, как будто кто-то пробирался в кустах, однако, когда я осторожно сел и огляделся, ничего не заметил. Тем не менее я насторожился и снял ремень, на котором висел мой нож.

Я был голоден. Нет, я просто умирал от голода. И до того, как сломал ногу, я ел очень мало, а что уж говорить теперь.

Как раз передо мной петляла едва заметная звериная тропа. С ней я связывал свои надежды и, прислонившись спиной к толстому стволу дерева, наблюдал за опушкой леса. Колчан лежал у меня под рукой. Одну стрелу я вставил в лук, а другую положил рядом на тот случай, если промахнусь.

Из того положения, в котором я находился, пользоваться большим луком было трудно, но выбора не было. Я ждал, временами клевал носом, поскольку понимал, что еще рано. Проснулся я внезапно.

Кто-то двигался рядом со мной!

Я осторожно огляделся, но ничего не увидел и не услышал.

Снова шорох совсем близко!

Я повернулся и… встретился взглядом с желтыми глазами огромной, приготовившейся к прыжку кошки.

Пума!

Справа от меня, футах в тридцати, не дальше! Ее намерения не оставляли никаких сомнений. Будь она слева, я бы выпустил в нее стрелу. Но сейчас мне нужно полностью развернуться, перенести через бревно больную ногу. Сделать это было невозможно.

Хвост пумы подергивался, на лопатках напряглись мышцы. Я резко рванулся, ощутив страшную боль в ноге, и в тот момент, когда кошка прыгнула, выпустил стрелу, Потеряв опору, упал и выронил лук.

Падение обернулось для меня удачей: пума промахнулась. Подпрыгнув на месте и злобно рыча, она бросилась в атаку. Но я уже успел выхватить нож и, когда тело зверя взвилось надо мной, всадил нож в мягкое брюхо по рукоятку.

Кошка рвала меня когтями, ее челюсти мелькали рядом с головой. Я снова и снова бил ножом, ощущая на лице ее горячее дыхание… Тогда я сунул ей под ребра левый кулак и повернул его.

Пума отскочила, задыхаясь. Зверь истекал кровью, но, обезумев от боли и жажды мести, стремился к одному -убить.

Сделав отчаянное усилие, я перекатился с боку на бок, и когда разъяренная кошка прыгнула, снова перевернулся и сел. Ударом лапы она опрокинула меня на землю, пытаясь зубами вцепиться мне в горло. Левой рукой я схватил ее за складку кожи на загривке, и мы стали отчаянно бороться; пума рвалась к моему горлу, а я пытался оттолкнуть ее. Изловчившись, я снова нанес ей удар ножом.

Лезвие ножа глубоко вонзилось в тело пумы, я повернул левый кулак, в котором зажал складку кожи, так что костяшки моих пальцев прижались к шее зверя. Пума подняла лапу и когтями впилась мне в руку, располосовав рукав куртки из оленьей кожи и разодрав предплечье. Я снова и снова наносил удары ножом. Она еще пыталась царапаться задней лапой, но ее страшные челюсти уже грызли не меня, а землю. Другая задняя лапа коротко, судорожно дергалась.

Наконец борьба стала ослабевать и я сбросил с себя врага.

Пума лежала, окровавленная, измученная, и смотрела на меня глазами, полными той безумной злобы, которой отличаются эти звери.

Трава и листья вокруг потемнели от крови — и пумы, и моей. Не дожидаясь агонии, я снова глубоко погружал нож в тело огромного хищника. Шерсть у него встала дыбом, он попытался подняться и упал, еще раз попытался встать и не смог. Дикие глаза полыхнули ненавистью и погасли. Зверь умер.

Мою здоровую ногу покрывали глубокие рваные раны. Не в лучшем состоянии оказалась и рука.

Кожа свисала клочьями на глаза. Но я не потерял сознания.

Все мои проблемы теперь удвоились. Когти и зубы диких зверей заражены остатками гниющего мяса. Мне предстояло добраться до реки, промыть раны и попытаться каким-то образом привести в порядок то жалкое существо, которое я теперь представлял.

Взяв лук и колчан, я пополз к реке, но вскоре остановился. Мне необходимо было мясо, я пришел сюда за ним, а теперь мясо оставалось сзади меня. Один знакомый индеец из племени катоба однажды говорил, что мясо пумы — самое лучшее, и Янс, который во время похода по диким лесам ел его, согласился.

Поэтому я снял шкуру с задней ноги пумы, отрезал большой кусок и, опираясь на костыль, побрел обратно на свою стоянку, прихватив и лук.

Свалившись на землю, пополз к реке и лег на мелководье у берега. Холодная вода тихо перекатывалась через меня. А когда глянул в небо, то увидел звезды. Пальцами наковырял речного ила и залепил им свои раны. Слышал, что ил полезен, но не знал почему. К тому же мне как-то нужно было остановить кровотечение.

Добравшись ползком до своего ложа, натянул на себя шерстяное одеяло и лежал, дрожа. Потом либо потерял сознание, либо заснул — не знаю. Очнувшись, я кое-как подбросил в огонь несколько веток и снова забылся.

Открыв глаза, понял, что уже день. Несколько струек дыма поднимались от углей, я перемешал их, чтобы снова появилось пламя, подвесил берестяную посуду с водой над огнем, положил в нее кусок мяса и кое-какие съедобные растения, которые нашел на лугу.

Когда я снова заглянул в свой импровизированный котелок, вода почти выкипела, в посудине образовалось нечто вроде каши. Я съел несколько полных ложек и снова отключился.

Во сне или в бреду я долго боролся с гигантскими кошками, затем меня топтал бизон, и в довершение ко всему вернулся Капата с копьем. Я понимал, что это бред, и время от времени подползал к реке и пил воду.

Один раз я даже приготовил цикорный кофе и снова впал в забытье.

Очнувшись, я пожевал сырого мяса и наконец заснул глубоким, долгим сном, похожим на смерть. Во сне чувствовал, как кто-то осторожными руками обрабатывал мои раны. Я снова был дома.

Сознание возвратилось ко мне, я открыл глаза и все прекрасно сознавал. Бред прошел. Я повернул голову. У костра сидел индеец и ел.

Пришел Кеокотаа.

Глава 11

— Одна нога нехорошая, — сказал Кеокотаа и откусил от куска мяса, который держал в руках.

— Я упал.

— Не твоя. — Он указал на кусты, где я боролся с пумой. — Его. — С минуту он жевал. — Не поймал оленя, поймал тебя.

— Ты хочешь сказать, что у пумы была плохая нога? — Я сделал усилие, чтобы сесть.

Он жестом показал, чтобы я лежал:

— Ты сильно поранен. Я тебя лечил.

Я осторожно потрогал пальцами свою ногу. На рваных ранах лежало что-то вроде припарок. Так это не сон! Меня действительно лечили.

— Я очень благодарен тебе, — произнес я. — Так ты тоже лекарь?

Он хихикнул и хитро посмотрел на меня:

— Не лекарь. Просто все знаю.

Он показал мне тонкий — не толще двух моих пальцев — ствол молодой сосны и внутренний слой коры сливы. Измельчив их вместе, Кеокотаа сварил отвар и сделал припарку.

— Ты не пришел. Я понял: что-то случилось. Пошел узнать и нашел его. — Он указал на пуму. — Зверь мертвый. Кусок мяса вырезан. Стал искать тебя.

Еще раньше Кеокотаа убил оленя и сварил бульон из мяса, костного мозга и трав. Я ел медленно, смакуя каждый кусочек, а устав, лег на спину, отдыхая. Мне очень хотелось отдохнуть.

— Капата был здесь? — спросил Кеокотаа.

Когда я рассказал ему все, он передернул плечами.

— Я нашел следы. Они пошли к Великой реке.

Некоторое время он молча жевал, потом положил рядом с собой мой лук и колчан, лег и уснул.

Спустилась ночь, но спать мне больше не хотелось. Кеокотаа вернулся, чтобы найти меня. Выжил бы я один? Думаю, да. Я знал растения, которые лечат раны. Я бы выжил, однако он вернулся. Он стал моим другом.

Прислушиваясь к ночным звукам, я не замечал ничего необычного — только шум ветра в высокой траве и журчание воды.

Я закрыл глаза и стал размышлять.

Когда я поправлюсь, мы пойдем очень быстро. Капата будет искать Ичакоми. Что, если он найдет ее раньше нас? Ни одна женщина не сможет противостоять такому закаленному, крепкому, упрямому человеку, даже та, которую Ни'квана назвал необыкновенной. Так что нам следует торопиться. Я передам поручение от Ни'квана и защищу ее от Капаты, если это будет необходимо, а потом продолжу свое путешествие.

Передо мной простиралась новая, незнакомая земля, и я хотел увидеть ее, хотел бродить по холмам, отыскивать поросшие лесом каньоны, идти вдоль бегущих потоков. Мне нравилось жить на этой земле, дышать воздухом среди высоких гор, взбираться туда, где под крутыми скалами рождались потоки.

Теперь я быстро пойду на поправку. Лежать здесь нет времени. Я доел то, что осталось от бульона. Мне нужны силы, чтобы стрелять из лука, проходить большие расстояния и грести.

У Капаты есть каноэ? Наверное, нет. Вот в чем наше преимущество.

Ветер пригибал высокую траву, шелестел листвой, играл пламенем моего маленького костра. Наступало утро.

Я осторожно пошевелил сломанной ногой. В каноэ она мне не помешает. Я буду сидеть, а не стоять, как обычно, на колене, и кость срастется в каноэ точно так же, как если бы я лежал здесь.

Сколько дней прошло? Я засыпал и просыпался, но не отмечал их и имел смутное представление о времени.

Как долго я спал или был без сознания? Не важно. Пора отправляться в путь. Я должен идти вперед, пусть даже по одной миле в день.

Давно ли со мной Кеокотаа? И об этом я не имел представления, а когда спросил его, он просто пожал плечами.

Еще два дня я отдыхал, набираясь сил, бродил около пещеры, мастерил более совершенный костыль и планировал наш дальнейший маршрут. Почему-то мне верилось, что когда-нибудь я вернусь сюда, в это уютное, заросшее травой местечко.

Через долину проходила тропа, и Кеокотаа не сомневался, что река, вытекавшая из пещеры, та самая, которая берет начало в долине Секвачи. Я почти не видел долины, но чувствовал, что это то место, которое я мог полюбить. Здесь было место Сэкеттов.

На дереве возле пещеры я вырезал букву «А» и стрелку под ней, указывающую вниз.

В первый день мы едва преодолели пять миль. Я устал и не мог двигаться дальше. Но на второй день добрались до моего каноэ.

Река, называвшаяся Теннесси, текла на юг, описывала большую кривую, а затем поворачивала на север и впадала в реку, которую ирокезы именовали Огайо. Кеокотаа предупредил, что совсем недалеко к югу от того места, к которому мы вышли, есть большой водоворот. Много каноэ попадало в него, много индейцев утонуло. Однажды Кеокотаа сидел на высоком берегу на скале и наблюдал, как некоторые каноэ благополучно миновали «засасыватель» (так его иногда называли), а иные терпели бедствие. Про коварную стремнину индейцы говорили, что здесь «горы смотрят друг на друга». Выше водоворота река имела в ширину полмили, но, попадая в глубокое ущелье, сужалась до семидесяти ярдов, а то и меньше.

— А мы сумеем пройти? — спросил я.

Кеокотаа пожал плечами:

— Надо держаться южнее. Там некоторые каноэ проскакивали.

Водоворот очень опасен. Попадая в него, лодка начинает вращаться и может быть увлечена в пучину, потом на поверхность всплывают только обломки.

Мы пристали к берегу выше стремнины и, устроившись на небольшом клочке земли среди ивняка, поели и поспали. До сих пор Кеокотаа не знал о цикории, но теперь у него появилось к нему пристрастие. Я настрогал в берестяной котелок высушенного и обжаренного корня и приготовил напиток для нас обоих. Нам следовало собрать этого корня побольше, потому что цикорий попадался все реже и реже, и я сомневался, что он растет за Великой рекой, где белые появлялись очень редко.

Мы остановились как раз над ущельем, и в ночной тишине слушали, как глухо ревет внизу река. Нам предстояло очень опасное путешествие, тем более для меня, с моей покалеченной ногой. А вдруг придется плыть против сильного течения?..

Ну что ж, надо попытать счастья. Идти на запад посуху не менее трудно.

Вечером, перед тем как лечь спать, я немного постоял над водой, глядя на запад, на неизведанные земли.

Какая тайна ожидает нас там? Какие земли предстоит увидеть? Возможно, я буду первым белым человеком, который проникнет в эти края. Не считая людей Де Сото, я видел их не так уж много, а ведь дальше лежат Далекие Земли… Кто знает о них? Даже индейцы не проникали туда, поскольку там не хватало воды, а ее с собой много не унесешь. Когда-нибудь люди прибудут сюда на лошадях, которые смогут увезти их далеко, в обширные и таинственные равнины. Интересно, есть ли там бизоны? Можно ли приручить их, чтобы ездить верхом? Эта мысль показалась мне смешной, но она запала мне в голову. Почему нет? Если поймать детеныша и приручать его с первых дней жизни, кормить, заботиться о нем?

Когда наступило утро, мы спустили каноэ на воду и оттолкнулись от берега. И сразу ощутили разницу — река набрала новую мощь. Вода стала черной, стремительной, и каноэ как щепка мчалось вперед. Ни белой пены, ни завихрений — только могучая сила, несущая нас. Кеокотаа, находившийся на носу, оглянулся на меня, а затем все свое внимание сосредоточил на лодке.

Нас несло все быстрее и быстрее. Каноэ обогнуло каменистый мыс и влетело в узкое ущелье, по которому оеатаневшая река мчалась меж отвесных скал и огромных валунов. Кеокотаа мастерски управлял лодкой, да и я, хоть и был сейчас калекой, имея большой опыт в плавании на каноэ как по рекам, так и по морю, помогал ему. Река ревела и пенилась вокруг нас. Вдруг перед нами возник огромный камень, который рухнул когда-то в воду с утеса, и нас швырнуло на него с огромной силой и тут же смыло, когда лодка, казалось, вот-вот развалится. Из-за водяных брызг, которые река с силой, словно камни, бросала нам в лицо, мы почти ничего не видели и работали веслами слева и справа, стараясь держаться южного берега, показавшегося Кеокотаа более безопасным, когда он наблюдал за течением реки сверху.

Огромный водоворот мы все же ухитрились заметить на секунду раньше, чем нас потащило бы к его жерлу, и, чтобы не угодить в него, принялись отчаянно выгребать к югу. В какое-то мгновение нас отбросило от него и мы полетели по течению с такой скоростью, с какой я до того никогда не плавал на каноэ. Затем мы очутились в быстрой, но спокойной воде. Весь в холодном поту, я поднял глаза на Кеокотаа, но увидел перед собой только его спину и не мог судить, испытал ли он страх.

В глубоком каньоне причалить оказалось негде и, жуя сушеную оленину, мы продолжали плавание. Только после захода солнца нам встретился остров. Гребя потихоньку, мы обогнули его и нашли небольшой участок отлогого, покрытого галькой берега, куда и вытащили лодку.

Ни готовить себе пищу, ни разговаривать мы не могли. Измученные, завернулись в шерстяные одеяла и заснули, а когда проснулись, солнце стояло высоко в небе.

Затем последовали дни путешествия по реке. Мы ловили рыбу, охотились, спали на берегу. Дважды у нас происходи ли короткие схватки с незнакомыми индейцами, но стрелы пущенные из моего большого лука, летели на много ярдов дальше, чем их.

После первого сражения находившиеся в пределах досягаемости наших стрел враги отступили, имея одного раненого. Вторая стычка обошлась без жертв, а затем наше более легкое и быстроходное каноэ оставило индейцев позади.

Мы преодолевали милю за милей и уже не находили даже признаков присутствия человека. Нам попадались испуганные стада оленей и бизонов и множество всякой дичи. Не сколько раз видели медведей, ловивших с берега рыбу. Они не обращали на нас никакого внимания. Правда, один, наверное, любопытнее других, поднялся на задние лапы, чтобы лучше разглядеть что-то новенькое. Осмотрев нас и решив что мы не представляем никакого интереса, вернулся к своему занятию — стал лапой вылавливать рыбу из воды.

Река повернула на север и через некоторое время мы уже плыли по Огайо, более полноводной, чем Теннесси. Недалеко от того места, где Теннесси впадает в Огайо, стояла индейская деревня, но мы миновали ее ночью. Залаяли собаки, несколько индейцев вышли из вигвамов, чтобы посмотреть, в чем дело. Но мы шли у противоположного берега, и они не увидели нас. Проплыв еще несколько миль, разбили лагерь на песчаной косе, поросшей ивняком, и развели небольшой костер, в основном ради дыма, чтобы отогнать москитов. На рассвете снова сели в каноэ. Впереди нас ожидала Великая река, которую некоторые индейцы называли Миссисипи.

Нога моя стала гораздо лучше, и я уже меньше пользовался костылем. При любой возможности старался ходить без него, чтобы заставить мышцы снова работать.

До этого я не имел дело со сломанными конечностями, поэтому не знал, когда можно будет совсем отказаться от костыля.

Миссисипи оказалась совершенно иной рекой, чем те, по которым мы плыли раньше. Она извивалась, неся в своих мощных водах все что попало — от каких-то обломков, до огромных деревьев, вырванных с корнем. Однажды мы видели даже часть разбитого корабля, что поразило нас. Другая река, которую мы разыскивали, впадала в Великую в нескольких днях хода каноэ. Точного расстояния я не знал.

Кеокотаа побывал там, разумеется. Он ждал меня и ушел на поиски тогда, когда наверняка понял, что со мной что-то произошло.

Для стоянки на Великой реке мы выбрали песчаный остров, образованный скоплением гигантских старых деревьев, которые вместе дрейфовали откуда-то с верховьев по воде, а потом зацепились за отмель корнями и ветками, как якорями. Вокруг них скопились ил, песок и разные обломки, в результате чего образовался остров площадью в несколько акров. Вскоре он порос ивняком, а потом на нем появились даже деревья. Не было сомнений в том, что остров просуществует до тех пор, пока когда-нибудь могучий весенний паводок не растащит его на куски.

Костер наш горел в укромном месте, за большими корнями, на нем варилась рыба.

Я попросил Кеокотаа:

— Расскажи об англичанине. Как случилось, что он оказался с тобой?

На прямые вопросы Кеокотаа обычно не давал прямых ответов. Он пожал плечами, разбирая вареную рыбу, которую держал в руках.

— Он хороший человек. — Кеокотаа посмотрел на меня. — Говорил, все время говорил.

— С кем?

— Со мной. Говорил, что я его брат. — Некоторое время Кеокотаа молча жевал. — Он пришел на каноэ. Как твое. Небольшой человек. Меньше тебя, но сильный. — Прошло несколько минут и Кеокотаа добавил: — Он кашлял, сильно кашлял. Я думал, что он болен, так сказал ему.

Костер затрещал, и я добавил в него веток.

— Он сказал, что ему плохо, и еще сказал: «Ты ошибаешься. Я не болею. Я умираю». Он смотрел и иногда улыбался или говорил. Я спросил, что это, и он сказал: «Книга» и что она разговаривает с ним. Я слушал, но не услышал, как она говорит.

— С ним говорили значки, которые ты видел в книге, — сказал я. — Когда по утрам ты видишь следы, они говорят тебе, кто прошел ночью. Так же и с книгой.

— Вот как? Может, и так. — Он взглянул на меня. — У тебя есть книга?

— У меня в доме много книг, — ответил я, — и мне их очень не хватает. — Я постучал себя по лбу. — Здесь много книг. Как ты помнишь старые тропы, так я помню книги. Я часто думаю о том, что рассказывали мне книги.

— И о чем же говорят книги?

— О многом и по-разному. Представь, что ты сидишь рядом со стариками своего племени и слушаешь их рассказы о тропах войны, об охоте. В наших книгах специальные значки рассказывают такие же истории, но не только те, которые повествуют наши современники, но и деды наших дедов. Мы наносим на листы, из которых состоят книги, рассказы о наших великих людях, войнах, но самые лучшие книги — те, которые хранят мудрость наших дедов.

— У англичанина была такая книга?

— Я не знаю, что за книгу хранил он, но ты говорил, что он что-то читал тебе. Ты не помнишь, что именно?

— Он пел, что читал. Я думал, это магические песни, но он сказал: «Только отчасти, в известном смысле». Он говорил о «снегах прошлого».

— Франсуа Вийон, — решил я.

— Что?

— Эта строка написана одним французским поэтом, очень-очень давно.

— Французским? Он говорил, что французы — его враги!

— Может, и так. Но это не значит, что он не любит их поэтов. Разве ты никогда не пел песен чужого племени?

Он хотел было сказать «нет», но потом пожал плечами:

— Мы переделываем их. Во всяком случае, когда-то они принадлежали нам… Я так думаю.

— Моя нога в порядке. Завтра я пойду без костыля.

— Да, ты ходишь лучше, — согласился Кеокотаа. — Предстоит много неприятностей. Скоро нам придется воевать.

Мы заснули, но ночью я вдруг проснулся. В костре догорали угли, звезды над нами исчезли. В воздухе пахло дождем, и я подумал, что мы совсем одни в этой огромной и почти необитаемой стране.

Сознавать это было жутковато. Одни… совсем, совсем одни.

Завернувшись в шерстяное одеяло, я долго слушал шум воды в реке.

Заснул нескоро.

Глава 12

Теперь я подготовил свои пистолеты. Мне не хотелось пускать их в дело, но нужда могла заставить. Лук я всегда носил с собой, стрелы держал наготове.

Река бесконечно петляла между поросших лесом берегов, омывая корни наклонившихся к воде деревьев, отяжелевших от бремени листвы. Мертвые деревья, плывущие по течению вверх корнями, были опасны для легкого, сделанного из березовой коры каноэ, и мы все время находились в напряжении. За каждым поворотом реки могли скрываться враждебно настроенные индейцы или какое-нибудь препятствие, способное распороть дно нашей лодки.

Но пока что мы плыли по реке в гордом одиночестве и любовались окружающей нас красотой.

Лес стал темным. Там, где стояли кипарисы, украшенные, как кружевами, испанским мхом, сгущались тени. Водяной дуб, эвкалипты и другие деревья густо росли по берегам, а над водой плясали крошечные колибри, переливчатые перышки которых сверкали на свету. Казалось, птички играют со своей собственной красотой.

Наше каноэ подняло стаю уток, и Кеокотаа подстрелил одну из лука. Река щедро делилась с нами своими богатствами. Мы ловили рыбу, охотились на лесных голубей и гусей. Жизнь была великолепна.

— Здесь нет людей, — предположил Кеокотаа.

— Иногда это лучше.

Индеец бросил на меня через плечо взгляд, выражавший полное согласие.

Вот почему, наверное, Кеокотаа путешествовал — чтобы остаться наедине с природой или почти наедине. Как долго это продлится? Зная свой народ, легкий на ногу, зараженный духом стяжательства, я предвидел скорый конец всему. Нам повезло. Мы были из самых первых. Пользуясь благами этой богатейшей земли, мы могли везде легко прожить, свободно путешествовать без помех.

— Я опять про англичанина. Ты долго его знал?

Он поднял над водой руку:

— Я был вот таким маленьким, когда он пришел. А когда умер, уже стал мужчиной.

Его слова удивили меня. Я не мог представить себе, что англичанин прожил среди индейцев так долго. Тут какая-то тайна. Почему образованный, интеллигентный человек решил удалиться от привычной жизни? И как он впервые попал сюда?

— Хорошо иметь друга.

Ответ последовал только через несколько минут. Кеокотаа произнес:

— Это плохо. Для меня плохо.

— Плохо иметь друга? Но…

— Я был маленький. Он рассказывал разные истории. Мне нравились его истории. Не про койотов. Не про филинов. Про людей в железной одежде, которые воевали сидя на спинах лошадей. — Он помолчал, затем спросил: — Что такое лошадь?

Ну конечно, он никогда не видел лошадь.

— Это животное. Больше, чем лось. У него нет рогов. Люди ездят на нем верхом.

— Верхом?

— Сидят на них, расставив ноги, и едут далеко-далеко.

— У них длинный хвост? Два уха… вот такие? — Он изобразил уши лошади, подняв два пальца.

— Да, именно так.

— Я видел это животное. Оно очень быстро бегает.

— Ты видел лошадь?! Не может быть! Ты…

Тут я вовремя остановился. Ведь однажды он уже говорил мне о животном, которое могло быть только слоном, но с длинной шерстью. Тогда он очень рассердился.

— Где ты видел лошадь? — поправился я.

— Много видел. — Он показал рукой на юг. — Я убил одну, молодую. Ел. — Он взглянул на меня, проверяя, верю ли я ему. — У нее всегда один палец на каждой ноге. Очень твердый.

— Будь я проклят! Лошади здесь?

Но вообще-то существует предание о том, что после смерти Де Сото его воины построили лодки и ушли вниз по реке. Что они сделали со своими лошадьми? Если они отпустили их, лошади вполне могли одичать. А испанцы ездили верхом на жеребцах, а кобыл и мулов навьючивали.

Лошади… ну, это уже что-то! Если бы мы смогли поймать и приручить пару лошадей…

Если бы было, на ком ехать верхом, то равнины Далеких Земель, возможно, не показались бы такими безбрежными.

Наше каноэ плавно скользило по водам Миссисипи, а когда настала ночь, мы стали держаться ближе к западному берегу. Однажды заметили тонкий дымок, но не стали причаливать к берегу, так как вряд ли нашли бы здесь друзей. Свой лагерь разбили на илистой отмели. Выходя на сушу, убили водяного щитомордника.

Кеокотаа удивлял меня. То, что кикапу склонны к путешествиям, мы знали от чероки, но я чувствовал, что в нем скрывается еще что-то. Может, в детстве у него был слишком хороший учитель? Может, одинокий англичанин учил его слишком хорошо? Может, в результате этого обучения получился неудачник, такой же, как и я?

Эта мысль пришла ко мне нежданной, нежелательной, непрошенной. Разве я неудачник? Разве образование, которое дал мне Саким, не внушило мне идеи, которых я мог вовсе не иметь?

Кин Ринг и Янс были гораздо более приспособленными к жизни в Новом Свете, чем я. Особенно Янс, потому что он не задавал вопросов, а принимал как должное все, с чем ему приходилось сталкиваться, и разрешал любые проблемы наилучшим из возможных способов. Он сжился со своим миром, и ему в голову не приходило изменить его. Если он пахал и на его пути попадалось дерево, он срубал дерево. Если индеец пытался убить его, он убивал индейца и продолжал заниматься начатым делом. Кин Ринг мало чем отличался от Янса, хотя он любил строить планы на будущее.

Саким являлся своего рода ученым и философом, и, как у всех людей того времени и той страны, интересы его распространялись на все. Он задавал вопросы и искал ответы. Он учился действовать, как и я.

Кеокотаа обладал беспокойным умом. Англичанин пробудил в нем что-то такое, что отдалило его от соплеменников. Я начал замечать, что его мышление стало не таким, как у них.

Мы оказались не такими, как все. Кеокотаа и я, но он в большей степени, чем я. Индейцы, которых я знал, принадлежали к кланам, а клан требует, чтобы все его члены подчинялись его законам. Сотнями лет индейцы жили безо всяких перемен, а тут среди них стали появляться англичане, шотландцы, французы с новым оружием, новыми идеями, которые будоражили умы. Кеокотаа стал жертвой перемен. Его англичанин бросил камень в стоячую воду мышления, и кто знал, как далеко разойдутся круги?

— Скоро большая деревня. — Кеокотаа показал вперед. — Куапо. — Он повел рукой вокруг, захватив и ту часть страны, где мы сейчас находились, и ту, откуда мы плыли. — Оседжи. Очень высокие люди. — Он развел руки примерно на фут. — Настолько выше меня.

Шести с половиной — семи футов высотой? Ничего себе. Судя по тому, как их изобразил Кеокотаа, куапо были немного сутулыми и узкоплечими.

— Нехорошо для нас. Кикапу воюют с ними.

Деревня находилась на восточном берегу, поэтому мы держались западного, всматриваясь в даль, чтобы не пропустить устье реки Арканзас, которое так ждали. Арканзас впадал в Миссисипи с северо-запада. Пропустить его ничего не стоило из-за многочисленных заболоченных рукавов и поворотов Великой реки.

Со слов Кеокотаа я понял, что племя куапо входило в состав народа оседжи, но держалось более дружественно по отношению к другим племенам, чем их сородичи, которые очень ревниво оберегали свои земли, расположенные вдоль реки.

В сумерках мы убили оленя. Ночь опустилась на реку внезапно. Тени под деревьями сблизились и слились, дневные звуки стихли, на смену им, сначала робко, неуверенно, пришли звуки ночи. Где-то громко закричали лягушки, что-то большое всплеснуло в реке.

— Аллигатор, — объяснил Кеокотаа, — большой.

Здесь аллигаторы? Возможно. Они водятся в Каролине, а Янс видел множество аллигаторов, когда ходил на юг покупать у испанцев лошадей.

На мгновение я представил себе нашу утлую лодку, окруженную аллигаторами, и поежился. Кеокотаа знаком показал: «молчать!» — и стал опускать весло в воду с величайшей осторожностью. Каноэ скользило по темной, сверкающей воде. С берега тянуло запахом гниющей древесины и зелени.

Однажды мы прошли почти совсем рядом, на расстоянии весла, с огромным медведем, который стоял на упавшем в воду дереве. Встреча явилась для него такой же неожиданностью, как для нас, но мы проскользнули мимо по темной воде, и он издал только удивленное рычание.

Стало очень тихо, слышались только лесные звуки и нежное журчание воды. Вдруг на другом берегу в отдалении раздался грохот барабанов, иногда до нас доносились резкие выкрики. Затем между нами и деревней возник из темноты большой остров.

— Скоро, — прошептал Кеокотаа.

Прошло несколько долгих минут. До боли в глазах всматриваясь в западный берег, я не видел ничего, кроме черной стены леса. Воздух был влажный, неподвижный, течение сильное.

Мы ощущали движение воды, не видя ее. Неожиданный толчок в правый борт нашего каноэ отбросил нас на середину потока.

— Вот, — сказал Кеокотаа, — это здесь.

Он повернул нос лодки поперек сильного течения и начал мощно грести. Теперь мы не плыли по течению, а боролись с ним, а оно не собиралось нам уступать.

Река, по которой мы теперь плыли, текла по очень красивым местам богатой и прекрасной страны. Однажды нас пыталось догнать каноэ с четырьмя воинами, но мы намного опередили их, и они отстали.

Мои раны заживали хорошо. Правда, на голове остались шрамы от зубов огромной кошки, а со следами ее когтей на бедрах и на боку, мне, видимо, придется прожить всю оставшуюся жизнь.

Кеокотаа, как всегда, оказался прав. Пума, напавшая на меня, вероятно, повредила лапу и не могла больше добывать оленей. Теперь ее привлекала менее подвижная дичь. Я представлял собой великолепную добычу. К счастью, успел заметить зверя раньше, чем он совершил прыжок.

Раны зажили, но шрамы остались навсегда. Слава Богу, уцелело лицо! Я улыбнулся своим мыслям. Ну и кому какое дело до моей внешности! Мама и Лила очень далеко…

Арканзас извивался так же, как и Миссисипи, берега его заросли прекрасным строевым лесом. Строевой лес для корабельных мачт являлся одним из важнейших товаров, который шел из Америки в Англию. Здесь всюду росли великолепные деревья. Мои глаза привычно определяли их высоту, потому что мальчишкой я частенько отправлялся на заготовки строевого леса с отцом или Джереми Рингом.

Мы часто просиживали часами, изучая примитивные схемы и карты, которые отец составил по рассказам индейцев и другого бродячего люда. Где-то на юге Миссисипи впадала в большой залив. Когда-то люди строили на берегах Великой реки корабли и вывозили лес, меха и прочие товары в этот залив и дальше в море.

Большие цивилизации часто рождались на реках или на переправах. Нил, Тигр, Евфрат, реки Индии, Тибр, Сена, Темза… Возможно, такая цивилизация появится и на берегах Миссисипи.

Мои глаза привычно выискивали то, что нужно найти. На Стреляющем ручье, когда мы возвращались с охоты, отец обязательно спрашивал нас, что каждый видел. Он хотел, чтобы мы замечали не только следы зверей или индейцев, но типы скал, леса, возможные источники минералов, в которых наше производство постоянно нуждалось.

В результате были обнаружены залежи серы, железа и свинца. Конечно, мы всегда искали драгоценные камни и нашли несколько действительно очень ценных. На один такой камень можно было купить весь груз небольшого корабля.

Теперь мы держались вдвойне начеку. Во-первых, индейцы, занимавшие эти территории, отличались воинственностью и жестокостью. Мы приступили к поиску следов Ичакоми и ее группы.

Несколько раз наше каноэ останавливалось в местах, которые вполне могли быть лагерными стоянками, но безрезультатно. Как они передвигались? На каноэ или по суше? Начи — речной народ, они не могли отправиться в столь дальний путь без каноэ.

Наша первая находка оказалась случайной. Измученные борьбой с сильным течением, которая длилась весь день, мы приметили ручей, впадающий в реку, повернули свою лодку в его устье и вытащили ее на илистый берег.

Кеокотаа пошел вдоль ручья искать место для стоянки, а я вытащил каноэ повыше. Когда привязывал его куском сыромятной веревки к корню, я заметил, как что-то блеснуло в иле, и пытался вытащить нечто напоминавшее кусок металла, но оно не поддавалось. Удивленный, я стал копать вокруг. Через некоторое время я извлек из ила… кольчугу.

Отмыв ее в воде, я понял, что она принадлежала какому-то испанскому солдату. Одному из людей Де Сото? Скорее всего, нет, хотя и это не исключалось. Де Сото пришел на Миссисипи примерно сто лет назад, но с тех пор здесь могли побывать и другие испанские солдаты.

Кеокотаа разводил огонь, когда я подошел к нему с кольчугой в руках, и показал мне остатки другого костра. Он развел свой в стороне, так что я мог хорошо разглядеть старое кострище. Оно принадлежало индейцам, а в стороне от него на краю леса мы увидели шалаш, сплетенный из веток, в том числе и с живых деревьев.

— Начи, — произнес Кеокотаа.

Шалаш был рассчитан на одного человека. В нем разместилась аккуратная постель из веток и травы тимофеевки. Все выглядело давнишним. И шалашом, и постелью пользовались недели, а скорее всего, даже месяцы тому назад. Тимофеевка, наверняка зеленая, когда из нее делали постель, теперь превратилась в сухое, мертвое сено.

Укрытие для одного человека. Для Ичакоми?

Но ни следов, ни знаков мы не нашли. Кто-то другой тоже останавливался здесь. В том числе и владелец кольчуги.

Сидя ночью у костра, я окончательно привел в порядок кольчугу, удалив с нее ржавчину и начистив песком так, что она снова заблестела. Я объяснил Кеокотаа ее назначение.

Мы развели очень небольшой костер, так как не хотели привлекать лишнее внимание. То, что я нашел кольчугу на том месте, где мог быть лагерь Ичакоми, не удивило меня. Другие останавливались здесь по той же причине, что и мы. И после нас тоже наверняка здесь будут останавливаться люди. Удобная стоянка для одного так же удобна и для другого.

Но что стало с Ичакоми? Жива ли она? Нашла ли то, что искала?

Она — Солнце, великая женщина своего народа, однако во время путешествия ей приходилось переносить те же трудности, что и всем остальным. Среди индейцев Ичакоми представляла собой редкость, наверное поэтому о представительнице народа начи ходили легенды. Она искала новый дом, новое место под солнцем для своего народа. Так же, как мой отец. И так же, как я теперь, разыскивая долину Секвачи. Я желал ей удачи.

А что касается Капаты… мы еще встретимся. Только тогда я буду здоров и вооружен.

Надеюсь, это случится скоро.

Глава 13

В то утро река ослепительно сверкала под лучами солнца, но вдоль берегов, там, где деревья клонились к воде, еще притаились тени. Проплывая мимо, мы задевали головами за ветки. За каждым поворотом нас ждала опасность.

Я был уверен, что Капата где-то впереди нас. К счастью, он не знал, что мы следуем за ним.

Миром и покоем дышало все вокруг. Вдруг перед нами взлетел зимородок. Задев крылом волну, он сделал резкий вираж. Кеокотаа положил весло в лодку и, взяв лук, вставил в него стрелу. Кто-то спугнул зимородка как раз за мысом, заросшим деревьями. Я старался грести как можно аккуратнее, чтобы Кеокотаа мог прицельно стрелять из лодки.

Груда старых деревьев на мысе загораживала от нас то, что было впереди. Глубоко погрузив в воду весло, я провел каноэ мимо мыса, готовый в любой момент табанить, чтобы скрыться под защиту дерева, прибитого к берегу.

…Над сожженными вигвамами медленно поднимался дым, среди груды распростертых тел стоял окровавленный человек. На кольях и шестах раскачивались черепа, повсюду валялась кухонная утварь. Деревню разрушили, разграбили, ее жителей уничтожили. Я никогда не видел подобного.

Когда наше каноэ уткнулось в берег, воин упал, и мы поспешили к нему. Его голову заливала кровь. С него сняли скальп, когда решили, что он мертв, а может и не подумав об этом. Тело рассечено — ужасная рана длиной дюймов в двадцать, такие же разрезы на бедрах. Раны сильно кровоточили, но открытые глаза оставались осмысленными.

Он упал на тела своих соплеменников, мертвые, искалеченные. Мы подняли его и отнесли в сторону. Кеокотаа подбросил веток в костер, набрал воды из реки в обломок горшка и поставил на костер.

Промыв его раны, мы жилами, как всегда это делали, зашили глубокие порезы на его теле и ногах. Он лежал тихо, был в полном сознании, но не издал ни звука, пока мы трудились над ним.

Бродя среди жертв ужасного побоища, я больше не нашел живых и зажег несколько костров. Все более или менее ценное враги разрушили или унесли. Очевидно, нападение оказалось неожиданным и застало людей спящими. То оружие, которое налетчики не забрали с собой, они воткнули в тела мертвых или умирающих.

Я принес воды из ручья, и раненый индеец стал с жадностью пить. Потом несчастный заговорил, глядя на меня.

— Он из племени куапо, — перевел Кеокотаа.

Я показал рукой на Кеокотаа:

— Он — кикапу.

— Он знает, кто я, — остановил меня Кеокотаа, — он не знает, кто ты.

Что я мог сказать? Что я англичанин? Он не слышал о таком племени. А на самом деле, кто я? Родился здесь, на этой земле, поэтому могу называться американцем. Но что это означает? Куапо тоже родился здесь.

— Я Сэкетт, — произнес я, — сын Барнабаса.

— А? — прошептал он. — Сэк-етт!

Это имя было ему знакомо. Неужели слава моего отца распространилась так далеко? Конечно, он жил в Америке свыше тридцати лет, и большую часть времени — на Стреляющем ручье. Индейцы многих племен торговали с нами, да и сами мы часто путешествовали.

Мы собрали тела убитых и сложили их в стороне, затем разбили лагерь прямо на берегу и стали готовить бульон для раненого. Почти не надеясь, что он выживет, лечили его, как умели: Кеокотаа — по-своему, я — по-своему. Саким учил, что раны необходимо очищать. Мы так и сделали. Он отмечал тот факт, что в Америке раны заживают быстрее, чем на других континентах, где ему приходилось бывать. Может, здесь было меньше людей? Чище воздух? Более простая, здоровая пища?

Кто напал на деревню? Мы решили, что тенса, племя с юга. Но их предводителем оказался не тенса, а некоторые воины принадлежали к племени начи.

— Они искали женщину, — сказал куапо, — любимую женщину.

Я знал от чероки, что «любимая женщина» — особое «звание». Его получала та, которая своей мудростью, храбростью или и тем, и другим завоевала глубокое уважение своего народа. Такая женщина могла одним словом прекратить войну или верховенствовать над вождем. Название присваивалось крайне редко.

— Женщину племени начи? — спросил я.

— Начи ушли, давно ушли.

Мы как-то нашли возможность объясняться. Он немного знал язык чероки, как и мы, хотя индейцы, владеющие языком другого племени, встречались нечасто, обычно это были сыновья или дочери плененных женщин или приемные сыновья. Среди многих племен существовал обычай выбирать из пленных приемного сына взамен убитого или пропавшего.

— Большой воин начи хотел ее. Он вел воинов. Сказал тенса, что добудет для них много скальпов. Они пошли с ним, у него сильная магия.

Капата…

Но почему он напал на эту деревню? Знал же, что Ичакоми здесь нет? Завоевать престиж и обрести популярность?

Кеокотаа согласился, когда я изложил ему свои соображения.

— Сейчас он — большой человек. Добыл много скальпов. У него сильная магия.

Молодые воины, жаждущие славы, следуют за любым предводителем, обещающим успех. Теперь, добыв скальпы куапо, юноши тенса с радостью пойдут за своим вождем. Не важно, что он не из их племени. Такое и раньше случалось не раз и, несомненно, еще не раз повторится.

Из индейцев племени начи за Капатой на запад пошли два-три человека. Он искал единомышленников, чтобы составить сильный отряд.

Кто знает, какими словами ему удалось убедить их идти за собой? Но юноши всех племен хотят добывать скальпы, а вместе с ними — репутацию великих воинов. Видимо, Капата наблюдал за деревней куапо и знал, что почти все молодые мужчины на охоте и что победа будет легкой.

Страсти индейца ничем не отличаются от тех, которые испытывают европейцы или азиаты. Честолюбие, ненависть, страх, жадность, ревность существуют повсюду.

Отец Капаты — начи, а мать — каранкава, а начи всегда презирали каранкава. Капата, вероятно, всю жизнь боролся против этого клейма и старался отстоять себя и свое мужское достоинство. Пределом его желаний стала женитьба на Солнце, чтобы и к нему относились как к Солнцу… хотя такого раньше не случалось. Его злобная мать с детства внушала ему, что он должен изменить свой статус. Она, вероятно, рассказывала ему о воинах каранкава, которых все боялись.

Сидя около раненого индейца, который то ли спал, то ли впал в беспамятство, я пытался понять человека, ставшего моим врагом.

На третий день в разоренную деревню вернулись мужчины. Мы услышали их причитания, и я осторожно приблизился к ним на каноэ.

Заметив меня, они бросились к берегу, и я знаками показал им, чтобы они следовали за мной. Секунду поколебавшись, несколько вооруженных до зубов воинов пошли со мной.

Акичита — так звали раненого куапо — уже очнулся, когда они пришли в наш лагерь, рассказал им все, что произошло. Он объяснил также, что мы ищем женщину из племени начи.

Я спросил его о реке.

— Весной много воды, — сказал он и пальцем на земле стал чертить маршрут. Горы он обозначил зигзагами, а потом нарисовал, как река вытекает из огромной расщелины в скале. Между нами и тем каньоном указал место, где в середине лета становится очень мелко.

— Каноэ — нет! — заявил он, знаками показывая, что глубина реки составит всего лишь несколько дюймов.

— Горы далеко? — спросил я.

Он пожал плечами, и я показал десять пальцев.

— Больше! — ответил он.

— Испанцы?

Он покачал головой.

— Коунджерос! — Он обвел пространство перед горами и жестом показал, как с меня снимут скальп. — Смотри! — предупредил он.

Название племени мне ничего не говорило, но Кеокотаа побеседовал с куапо и потом рассказал, что коунджерос — свирепое племя, живущее у подножия гор. Оно охотится на бизонов, а в жаркие месяцы переселяется повыше, в горы. Зимой строит вигвамы там, где достаточно леса для топлива.

Куапо обращались к Кеокотаа с уважением, хотя он игнорировал их, держась отчужденно.

Несколько куапо поинтересовались, увидев мои едва зажившие раны и следы когтей на теле, откуда они, и мой друг не без гордости поведал им, я думаю, маленько приврав, как я со сломанной ногой убил ножом пуму. Из его повествования я сумел уловить, что не потерял достоинства, а пума вдруг значительно увеличилась в размерах по сравнению с той, которую я помнил.

Неожиданно — и, признаться, фокус меня поразил — Кеокотаа вытащил и показал всем ожерелье из зубов пумы. Вероятно, он вырвал их у мертвого зверя, когда я спал, и аккуратно нанизал на сыромятный шнурок.

Клыки выглядели устрашающе и казались больше, длиннее. Говоря по правде, мне тогда было не до определения их размеров.

Куапо и прежде обращались со мной с уважением, но мой авторитет значительно возрос. Кеокотаа торжественно надел ожерелье мне на шею. Он ни словом не обмолвился о том, что у пумы болела нога. Я не стал портить красивую сказку, тем более что я в ней выглядел так привлекательно.

Все, что я мог вспомнить теперь, — это внезапное нападение, дикая, страшная схватка среди деревьев и кустов, горячее дыхание пумы, скрежет ее зубов о мой череп и то, как я беспрерывно наносил удары ножом. Я тоже тогда превратился в зверя, дикого, инстинктивно борющегося за свою жизнь. Но, если честно, кошка действительно была очень большая. Я помнил, как она тяжело навалилась на меня и как я отчаянно пытался сбросить ее.

Сломанная нога срослась хороша, хотя я еще немного хромал, но, пожалуй, уже не по необходимости, а по привычке, и я стал сознательно исправлять походку.

Мы покинули куапо и не спеша погребли вверх по течению. Оно оставалось еще сильным, но препятствия попадались реже. Плывущие деревья нам встречались лишь иногда, зато однажды нам пришлось пробираться сквозь дюжину мертвых бизонов. Ужасное зловоние сопровождало их, и мы отчаянно гребли, чтобы поскорее уплыть подальше.

Иногда виднелись дымки деревень, но каноэ на воде не попадались. По берегам, как прежде, росли деревья, однако ландшафт за ними заметно менялся — вдали тянулись голые, покрытые лишь травой холмы.

Встретив по пути кусты виргинской черемухи, мы остановились, чтобы наделать стрел. Многие индейцы предпочитают тонкие ветки этого растения, хотя некоторые племена используют для стрел тростник и ветви других деревьев, которые им более доступны. Стрелы, изготовленные Кеокотаа, были около двадцати восьми дюймов; мои для большого лука — немного длиннее. Лук Кеокотаа имел длину около четырех футов, и он пользовался им с бесподобной быстротой и искусством.

Нападение из засады — любимая тактика индейцев. Поэтому мы все время держались начеку и действовали с величайшей осторожностью. Спасибо реке, проблем с едой у нас не возникало. Каждый день мы ели рыбу, мясо уток и гусей. Нам попадались также дикие индюки, а иногда и олени.

Аллигаторы больше не встречались.

На второй день после того, как мы сделали стрелы, на берегу обозначилось место, с которого, судя по следам, совсем недавно спустили на воду несколько каноэ. Подойдя ближе, обнаружили покинутый лагерь.

Три каноэ, довольно больших. Несколько воинов, может быть даже дюжина. Возле костра Кеокотаа нашел следы мокасин Капаты. Обследовав хорошенько землю, мы пришли к выводу, что, помимо Капаты, здесь побывали по меньшей мере десять тенса и двое-трое начи. Они опередили нас на несколько дней. Чтобы предупредить Ичакоми, нам необходимо незаметно догнать и обогнать их.

Каждый день нам попадались бизоны. Обычно они бродили небольшими стадами, десятка по два, а то и меньше, но стад стало много. На небольшом пространстве мы насчитали их как-то до полусотни.

Приближалась осень, ночи становились прохладными. Вставал вопрос о добыче бизоньих шкур и пополнении запасов мяса. Но, несмотря на то, что бизонов было много, нам не удавалось подойти к ним достаточно близко. Видимо, недавно их здорово напугали, и это, несомненно, сделал Капата со своими людьми.

Мы подстрелили несколько антилоп, но их красивые шкуры не годились для защиты от сильных холодов прерий. Река петляла в своем песчаном русле, становясь все мельче. То тут, то там на дне виднелась крупная галька и даже водоросли. По берегам то тянулись заросли густого кустарника, то плотной стеной стоял лес.

Саким всегда настаивал на том, чтобы мы как можно больше узнавали об индейцах, об их характере, обычаях. Возвращаясь из индейских поселений или с совместной охоты, мы шли к нашему наставнику и рассказывали ему обо всем, чему научились, что узнали. Постепенно это вошло у нас в привычку.

Все долгие дни, которые мы с Кеокотаа проводили в каноэ, я засыпал его вопросами. Сначала он уклонялся от прямых ответов, но постепенно разговорился. Мы даже попытались сравнить некоторые черты наших народов. Он, например, никогда не видел лысых людей, и мне пришлось объяснять ему, как они выглядят. Тогда мой друг вспомнил, что видел лысого, конечно, белого мужчину, а лысых индейцев не встречал никогда. Я тоже не видел. Никогда не видел я индейцев, страдающих ревматизмом, испорченные зубы тоже были у них редкостью.

Доплыв до густых зарослей молодых тополей и ивняка, мы решили оставить каноэ на берегу и продолжить путь по суше. Воды в реке становилось все меньше, и впереди мы разглядели участок русла, где вода исчезала совсем. Мы положили каноэ вверх дном на старые бревна и забросали его ветками и всякими обломками, чтобы уберечь от солнца и посторонних глаз.

Наши мешки поистощились, и мы теперь все больше нуждались в пище. По нескольку дней нам не попадалось ни рыбы, ни дичи. Но той ночью удача улыбнулась нам.

Мы шли вдоль русла реки, прячась за деревьями и кустами, и вдруг наткнулись на озерцо, где утоляли жажду самка бизона и ее детеныш. Они стояли довольно далеко от нас, и Кеокотаа предоставил стрелять мне. Из своего большого лука я уложил самку с первого выстрела. Детеныш убежал, а мы подошли к убитому животному и стали снимать с него шкуру и свежевать тушу.

На берегу нашли впадину, развели в ней небольшой костер и, нарезав мясо на полоски, приступили к утомительному процессу копчения. Мы объелись свежими бифштексами. Я тоже уже приобрел привычку индейцев есть непомерно много, когда имеется еда, поскольку период голода настанет непременно.

На рассвете, спустившись к ручейку, чтобы умыться, я увидел детеныша бизона. Он уставился на меня и, казалось, раздумывал — убежать или нет. Я стал с ним разговаривать и, из жалости к нему, оставил на плоском камне небольшую кучку соли. Отойдя, увидел, что малыш нюхает то место, на котором я стоял. А когда я вернулся, чтобы снова взглянуть на него, он лизал камень, на котором лежала соль.

Глава 14

Дождь мы заметили издалека, когда поднялись на гребень горы в четверти мили от реки. Его стальная стена двигалась через равнину прямо на нас, и укрыться нам было негде.

Одинокое дерево с раскидистыми ветвями нас не привлекло, мы хорошо знали, что молния чаще всего ударяет именно в одинокие деревья.

Нам пришлось спуститься вниз и пойти вдоль реки. В течение нескольких минут ее сухое песчаное русло превратилось в шумный поток, напоенный дождем.

Я натянул на себя клеенку, доставшуюся мне от отца, — он пользовался ею во время морских путешествий — не столько ради того, чтобы защитить себя от дождя, сколько чтобы прикрыть пистолеты и сохранить сухим порох.

Гроза быстро приближалась, накрывая все окрестности. Через минуту мы промокли до нитки, трава стала скользкой, началась слякоть, и мы поспешили к прибрежному леску, где можно было найти топливо. Оглянувшись, я увидел детеныша бизона. Он стоял одиноко, горестно опустив голову.

— Пойдем! — позвал я. — Пойдем с нами!

Он медлил, тоскливо глядя на нас. Я снова позвал его. Он сделал несколько шагов и остановился. Мы вошли в мокрый лес.

С деревьев капало, под ногами текло, но нам повезло: мы нашли почти сухое место под деревьями, толстые ветки которых переплелись между собой. Сразу же принялись закрывать просветы между ветвями кусками коры с поваленных деревьев и другими ветками. Скоро наше укрытие стало вполне надежным.

Под импровизированным навесом лежала куча поваленных деревьев и сучьев. Она напоминала мне то место, где я сломал ногу, и я ходил здесь с осторожностью. С некоторых упавших деревьев свисали большие клочья коры; и кора, и листья оказались еще сухими. Мы собрали их и сумели развести маленький костер. Прикрепив большие сучья к веткам соседних деревьев, соорудили себе нечто вроде шалаша. Защита от дождя получилась вполне эффективная. Правда, крупные холодные капли иногда просачивались внутрь, но что они значили по сравнению с ливнем и ветром, бушевавшими снаружи!

Кеокотаа начал трудиться над шкурой самки бизона, которую мы убили. Он выскреб ее дочиста и растянул на кольях. Все это следовало сделать раньше, но не хватило времени. Я занялся изготовлением пары мокасин из шкуры оленя, которого мы убили еще раньше.

Подняв голову от работы, я вдруг увидел футах в пятидесяти от нас детеныша бизона и опять заговорил с ним. Кеокотаа глянул на меня и что-то проворчал, а когда я снова посмотрел в его сторону, он сделал насмешливый жест, показывая бизону, что я — его мама.

— Он уйдет от нас, когда мы встретим других бизонов, — вздохнул я и сам поверил в это.

Время от времени мы вставали и укрепляли наш шалаш, добавляя коры в те места, откуда еще капало. И все-таки нас радовало наше временное пристанище, достаточно сухое и надежно скрытое.

Бродя по лесу вокруг лагеря, я наткнулся на несколько вязов, увитых виноградом. Здесь уже побывал медведь, но и нам достались спелые гроздья. Я собрал сколько мог унести и принес в лагерь эту замечательную добавку к нашей мясной диете.

Две грозди положил перед бизоненком, но он отскочил прочь. Я все же оставил ему виноград и потом заметил, как он нюхает его. Думаю, малыш съел его, но увидеть этого мне не довелось, так как, возвращаясь к нашему укрытию, вдруг услышал резкий треск ломающейся ветки.

Пригнувшись там, где меня застал звук, я подумал о своем луке, который лежал в дюжине футов от меня, вынул нож и стал ждать.

Наш костер тлел. Кеокотаа исчез. Должно быть, затаился где-то рядом. Лук не принес бы пользы в такой гуще деревьев и кустов. Но Кеокотаа имел копье.

Довольно долго стояла тишина. Вдруг неподалеку кто-то зашевелился. Двигался определенно человек. Затем послышалось какое-то щелканье, будто складывали ветки. Осторожно шагнув в сторону, я посмотрел сквозь деревья.

На открытой поляне старик индеец собирал ветки для костра. Он казался встревоженным, часто выпрямлялся, оглядывался, и я тоже оглянулся, продолжая краем глаза следить за ним. Подобрав еще несколько веток, старик поднял свою ношу и собрался уходить, но перед этим снова посмотрел в мою сторону.

Я не двигался, и меня он не заметил. Наконец старик повернулся и поплелся между деревьями. Я прошел за ним всего ярдов десять и увидел лагерь: три женщины, несколько детей, полдюжины пожилых мужчин и подросток. Парню, видимо, не было еще шестнадцати, будь он старше, не сидел бы в лагере, а бродил где-нибудь с воинами, в походе.

Подошел Кеокотаа и прошептал:

— Пони.

Название ничего мне не говорило, но существовало много племен, которых я не знал.

— Мы поговорим.

Он сказал это тихо, а потом издал громкий крик.

Индейцы повернулись, увидели его. Кеокотаа вышел вперед и поднял вверх руку с раскрытой ладонью.

Некоторые схватились за оружие и стояли в ожидании. Потом появился я, и они удивленно забормотали. Несмотря на то, что солнце и ветер сделали меня почти таким же смуглым, как Кеокотаа, все сразу поняли, что я не индеец и они такого никогда не видели.

Кеокотаа снова заговорил, они понимали его, а я — нет. Мы подошли к их лагерю, и скоро мой друг завязал разговор со всеми индейцами. Время от времени они смотрели на меня, и я понял, что он рассказывает обо мне. Что именно он говорил, я понятия не имел. Оказалось, что только один из них встречал белого человека раньше. Пони только недавно появились в этих краях, откуда они пришли, я не знал. Главное — они видели Ичакоми. А когда они скрывались за деревьями, растущими на вершине длинной горной гряды, в полумиле от них по долине внизу прошел отряд начи и тенса, который возглавлял человек, похожий на Капату.

Последовал долгий разговор, из которого я ничего не понял, пока Кеокотаа не перевел его мне. Очевидно, наши новые знакомые возвращались к своему племени. Коунджерос, ветвь народа, который назывался апачи и включал в себя множество племен, вышли на тропу войны.

Коунджерос уничтожили всех индейцев, которые попадались на их пути, и убили даже нескольких испанцев, оказавшихся слишком далеко от дома. Это были злобные, отчаянные воины, которые, вероятно, хотели завоевать все земли между Арканзасом и другой большой рекой, расположенной южнее.

— Что они сказали об Ичакоми? — спросил я.

— Ее отряд недалеко от гор, но пони думают, что его перебьют.

— А что насчет тенса?

— По их мнению, они в дружеских отношениях с коунджерос, но им точно не известно.

Наша беседа затянулась. Кеокотаа, побуждаемый мною, задавал им много вопросов о самой стране, о реках, горах, о животном мире.

По их рассказам, здесь водилось много бизонов, большие стада антилоп, несколько видов оленей, включая многочисленный вид, скорее всего, вапити или лосей. Индейские поселения встречались редко. Некоторые из небольших племен апачей, когда позволяла погода, возделывали вдоль рек кукурузные поля.

Когда мы расстались с пони, дождь прекратился. Склоны холмов покрылись скользкой грязью, а река неслась в широком русле бурным потоком. Небо на западе закрывали облака. Скоро, сообщили нам пони, мы увидим горы.

Прибрежная растительность поредела, за ней, насколько хватало взгляда, расстилалась бескрайняя прерия, по которой бродило бессчетное количество бизонов. Мы продвигались вперед с осторожностью, так как не хотели лишних проблем.

Небо над нашими головами теперь напоминало купол огромного голубого шатра, по которому плыли облака. Вокруг разливалось море травы, и только изредка виднелись группы деревьев. Мы не видели индейцев и не находили никаких следов. Несколько раз нам попадались черные медведи и однажды рыжая рысь, которая при нашем приближении отскочила прочь, но затем вернулась на прежнее место, где она пожирала недавно убитого кролика.

Дважды нам встретились следы гигантского медведя, по сравнению с которыми следы черных были совсем маленькими.

Когда мы впервые увидели горы, они показались нам низко висящим синим облаком на западном горизонте, но вскоре их контуры обрисовались более четко. Я вспомнил о своем отце, который так любил эти далекие голубые горы и мечтал их исследовать. Что бы он сказал теперь, когда мы подошли к ним совсем близко?

Вдруг на открытой равнине, всего в сотне ярдов от нас, мы заметили индейцев! Пригнувшись, мы оба застыли как по команде в ивовых зарослях, из которых собирались выйти. Сердце мое тяжело стучало. Впереди было по меньшей мере двадцать воинов, и они, несомненно, шли по тропе войны.

Они не видели нас, удаляясь в противоположную сторону.

— Коунджерос! — прошептал Кеокотаа.

Отряд остановился у реки, некоторые опустились на колени и стали пить. Один воин поднялся на невысокий холм и огляделся.

Сделай мы еще несколько шагов, он бы заметил нас.

В ту ночь мы не разжигали костра и устроились на ночлег в осиновой роще. На следующий день, следуя за воинственным отрядом, прошли, по-видимому, миль восемь, смешивая наши следы с их следами на тот случай, если кто-то нас преследовал.

Двигались очень осторожно, обязательно осматривая местность впереди и вокруг, прежде чем пересечь открытое пространство.

Река после дождей стала полноводной, с сильным течением, жаждущий влаги песок и испарения больше не иссушали ее.

Где сейчас Ичакоми? Нашел ли ее Капата? Если нашел, то мы можем прийти слишком поздно. Эта мысль беспокоила меня, и я не мог уснуть. Выскользнув из укрытия, я взобрался на небольшой утес неподалеку. В миле от меня, а то и больше — в таком чистом воздухе расстояния обманчивы — виднелся слабый отсвет бивачного костра.

Я долго сидел на утесе в тишине, упиваясь красотой ночи и звезд на небе. Мы прошли огромное расстояние по почти необитаемой земле, и теперь перед нами лежали горы, гораздо более могучие, чем все, которые я видел до сих пор, их далекие вершины были покрыты снегом.

Тут я вспомнил, что нам необходимы шкуры бизонов и теплая одежда. Скоро задуют холодные ветры, пойдут затяжные дожди.

Перейдя реку по каменистому броду по пояс в воде и не обнаружив свежих следов, мы перешли на легкий бег, стараясь держаться низин и всех возможных укрытий. Поскольку боевой отряд двигался медленно, надеялись его обогнать. Несмотря на осень, кругом цвело множество диких цветов, в основном желтых, различных оттенков.

На привале в тополях Кеокотаа вдруг спросил:

— Англичанин говорил, что живет в большом городе, -Кеокотаа сделал широкий жест. Много-много высоких домов. Некоторые кикапу думали, он врет. Он говорил неправду?

— Он говорил правду. Я сам не видел, но мой отец жил там, как и другие люди, приехавшие с ним. Они бывали в очень большом городе, он называется Лондон.

— Да… Лондон. Значит, он говорил правду?

— Надеюсь, все, что он рассказывал, правда.

Кеокотаа был доволен.

— Я верил, что он говорил правду. Я так думал. — Некоторое время он молчал, а потом произнес: — После того как они сказали, что англичанин врет, он рассказывал о чудесах только мне, не им.

— Я могу понять почему. — Помолчав, я продолжал, подбирая слова: — Существует много наций. Кикапу думают не так, как начи. Но кикапу живут так же, как другие индейцы. И в Европе то же. Языки, на которых говорят люди разных наций, несхожи, но образ жизни почти одинаковый.

— Они охотятся?

— Для них охота — только спорт. Они соревнуются в ловкости.

— Охотятся не из-за мяса?

— Там слишком мало осталось диких животных, чтобы прокормить всех. Много деревень, больших, очень больших деревень. Для дичи нет места. Крестьяне сеют зерно, разводят скот, овец.

— Скот?

— У некоторых людей есть много коров. Они похожи на бизонов, их держат в больших корралях. Когда нужно мясо, коров убивают по одной.

Он обдумывал услышанное, потом спросил:

— Никто не охотится на бизонов?

— У нас нет бизонов, у нас коровы.

— О, я видел их! У испанцев есть коровы. Он говорил «город»… Город — это большая деревня?

Медленно, не торопясь, я объяснил ему, что такое город, описал, чем занимаются люди, живущие там, стараясь подбирать слова, понятные для него.

— Портные шьют одежду. Существуют люди, которые делают оружие — ножи, ружья и защиту от них. Есть дома, в которых путешественники могут спать, и места, куда они могут пойти поесть.

Ему и раньше говорили об этом, но его любознательная. натура требовала еще и еще. Его можно было назвать недостаточно информированным, но уж никак не глупым. Теперь я Понимал, почему того англичанина потянуло именно к Кеокотаа. Несомненно, тот человек чувствовал себя одиноким и занялся обучением молодого индейца, который и сам не подозревал о своих способностях.

Итак, перед нами неясно вырисовывались горы, на вершинах которых лежал снег. Река вспухла от дождей и достигала шестидесяти — семидесяти футов в ширину. Бизонов попадалось все меньше и меньше, но мы спешили вперед.

Теперь я искал следы, которые могли указать, в каком направлении пошла Ичакоми. Мы уже кое-что видели: старый лагерь, в котором они отдыхали, место, где перешли реку. Я уже знал ее следы — маленькие, изящные, необычные для индейских женщин, привыкших носить тяжести.

Я очень хотел найти ее, выполнить свою миссию и спокойно заниматься своими делами, если это можно назвать делами. Я стремился путешествовать, исследовать, учиться, видеть. К приходу зимы нам предстояло найти надежное укрытие, убить нескольких бизонов или других животных, чтобы из их шкур сшить теплую одежду. Терять время мы не имели права.

Капата… Вот еще одна проблема! Я никогда не имел желания убивать людей. Но тут всякое может случиться.

То, что произошло потом, могло бы и не произойти, если бы нам так остро не потребовался бизон. А он стоял рядом, большой, с прекрасной густой шерстью. А за ним следом шли еще три.

Мы увидели их, я поднял свой большой лук и выпустил стрелу в самца, который еще не заметил нас. Он собирался сделать шаг, когда моя стрела угодила ему в сердце.

Бык зашатался и остановился, явно пораженный. Кеокотаа трижды подряд выстрелил в самку, которая вышла из-за самца. Она тоже зашаталась и упала. Самец опустил голову, и из его ноздрей полилась кровь. Он попытался двинуться вперед, но потом медленно осел на сырую землю.

И тут за моей спиной раздался яростный крик. Нас окружали. Коунджерос. Пятеро. В моем луке уже лежала вторая стрела, я повернулся и выпустил ее. Она вонзилась точно в горло высокого воина.

Тогда на нас ринулись остальные, с ножами и копьями. На меня налетело потное тело. Я отбросил лук, в дело пошел нож. Кровь залила мою руку, и я выдернул нож из груди индейца.

Глава 15

Над нами плыли низкие серые облака, земля пропиталась водой после прошедшего ливня, и чувствовалось, что дождь скоро пойдет снова. Я стоял с обнаженным окровавленным ножом в руках над телом убитого мною человека.

Нападение было внезапным, коварным, рассчитанным. Нападавшие не сомневались в победе. Мы сосредоточили внимание на бизонах, в шкурах и мясе которых очень нуждались, и ослабили бдительность. Скрип гальки под мокасинами вырвавшегося вперед индейца, да еще резкий крик за какую-то долю секунды до нападения все же предупредили нас. Этого оказалось достаточно. Кеокотаа развернулся, как кошка, быстро, уверенно — и еще один воин лежал на земле перед ним.

Остальные исчезли, скрывшись за рекой. Кеокотаа посмотрел на меня. Я воткнул нож в землю, чтобы вытереть клинок, и вернулся к бизоньей туше.

— Они возвратятся, — сказал он.

— Пусть возвращаются. Нам нужны шкуры.

Освежевать тушу бизона — дело не легкое и не быстрое, тем более что наш самец весил не около тысячи фунтов, как обычно, а, наверное, раза в полтора больше. Мы понимали, что надо уходить, но приближающаяся зима заставляла работать. И мы работали — быстро, время от времени настороженно озираясь.

Мы убили трех воинов и понимали, что коунджерос, злобные, воинственные, конечно, не позволят, чтобы их соплеменники остались неотомщенными.

Мы сняли шкуру сначала с самца, потом с самки. Для еды взяли от самца только язык, но у самки вырезали лучшие куски мяса.

Взвалив тяжелую ношу на плечи, отправились в путь, повернув в сторону от реки на юго-запад, по направлению к горам.

Мы медленно плелись по холмистой, временами труднопроходимой местности. Нам то и дело приходилось пересекать небольшие речки, ручьи. Шкура самца, которую нес я, представляла собой не только тяжелую, но и безобразную ношу.

Несколько раз мы останавливались и оборачивались. Возможность погони зависела от того, насколько далеко был лагерь отряда и окажутся ли там другие воины, когда уцелевшие коунджерос доберутся туда. Горы, к которым мы шли, находились от нас в нескольких часах ходьбы. То место, где река вытекала из каньона, осталось далеко к северу.

Выскобленные и вычищенные шкуры намного легче, но у нас не осталось времени на их обработку. Перед нами вздымался крутой хребет, а к северу от него располагалось несколько изрезанных горных вершин. Мы направлялись к просвету между двумя из них. Пройдя, наверное, около пяти миль, оказались на берегу каменистой реки. Напившись, стали изучать округу.

Как далеко пришлось коунджерос идти за помощью? К этому времени они, вероятно, уже добрались до своего лагеря.

— А что, если у них есть лошади?

Кеокотаа уставился на меня:

— Лошади?

— Они могли захватить их у испанцев. — Я указал рукой на юг. — Там живут испанцы.

Мы слышали о них от индейцев, Кеокотаа тоже. Чероки рассказывали об испанцах, живущих за Далекими Землями.

— Если у них есть лошади, то они скоро будут здесь, -заметил я, думая о том, сколько бы мы выиграли, будь у нас хотя бы одна лошадь. Мы смогли бы погрузить на нее шкуры. Бог не обошел меня силой, но шкура бизона — вещь не из легких.

Следующий привал мы устроили в небольшом ущелье, пробитом в скалах рекой, под нависшим утесом. Кеокотаа вышел, чтобы по возможности замаскировать наше убежище, а я стал варить мясо на маленьком костре.

Мы поели, часок поспали, а затем, когда взошла луна, снова направились к горам. На рассвете они уже начали просматриваться, но были еще далеко. Кеокотаа шел впереди меня.

Нам приходилось часто останавливаться, чтобы отдохнуть, и во время каждой такой остановки мы изучали окружавшую нас местность. Коунджерос пока не появлялись.

— Может, они дальше, чем мы думаем, — предположил Кеокотаа. — Может, им идти далеко-далеко!

Наверное, так оно и было. Группа, напавшая на нас, могла быть воюющим или охотничьим отрядом, ушедшим за много миль от своего лагеря.

Мы видели антилоп, но бизоны больше не встречались. Несколько раз попадались волки, привлеченные запахом кровавых бизоньих шкур, которые мы несли. К тому времени, как солнце поднялось высоко, мы вышли на едва заметную звериную тропу, спускавшуюся с гор, и двинулись по ней.

Добравшись до небольшой плоской возвышенности, мы нашли впадину, где развели костер из сухих веток, не дающих дыма. И, расстелив на плоском, ровном месте шкуры бизонов, начали утомительную работу по выскабливанию их, очистке остатков мяса. Место, на котором мы работали, располагалось за поросшим кустарником утесом, поэтому увидеть нас было невозможно.

Нашему взору открывалась обширная страна, которую видели немногие белые люди и не так уж много индейцев, за исключением немногочисленных племен, живущих в этих краях. До нас доходили слухи, что индейцы живут и в горах, но так ли это на самом деле, никто не знал.

— Апачи! — заметил Кеокотаа. — Много племен! Все плохие!

— Все?

Он пожал плечами. Свой народ он считал Народом с большой буквы, а всех других именовал чужаками. К некоторым он относился терпимо, но большинство находил совершенно бесполезными людьми. Наш отец проявлял терпимость ко всем, и мы, мальчики, воспитывались в таком же духе, принимая всех людей такими, какие они есть, и не полагались ни на кого до тех пор, пока наши знакомые не доказывали, что на них можно положиться.

Мы усиленно потрудились, выскабливая шкуры, а потом сварили бизоньего мяса, поели и внимательно осмотрели равнины, окружавшие нас. Что нужно высматривать, мы знали. Движение заметить нетрудно, но индейцы обычно умеют скрываться и ходят совсем близко. Поэтому нас интересовали те места, где можно спрятаться.

Много раз, глядя прямо на равнину, мы краем глаза засекали какое-то движение — видели волка, койота, а один раз — огромного неуклюжего медведя. Он промелькнул в полумиле от нас.

Индейцы как сквозь землю провалились.

Потом я продолжал скоблить шкуры, а Кеокотаа спал. Расположившись лицом к равнине, я работал и держал в ноле зрения всю территорию, лежавшую передо мной, стараясь, чтобы мои движения, когда я поднимал голову и опускал ее, не были строго периодичными. Ведь часто человек в подобной ситуации поднимает и опускает голову через определенное время, и приближающийся враг может вычислить эти интервалы и вовремя затаиться.

Надо найти Ичакоми. Она где-то здесь, в горах. Я дал слово Ни'кване и не собирался отступать от своего обещания.

Как только я встречу ее и предупрежу о происках Капаты и о болезни Великого Солнца, мы сможем вернуться к своим делам.

К югу от нас виднелись одинаковые, как близнецы, уходящие в небо вершины, к северу тоже. Мы находились там, где Далекие Земли заканчивались стеной гор. Отсюда все реки текли в Миссисипи.

Иногда я переставал скоблить шкуры и просто смотрел на открывшуюся передо мной картину. Мысли мои возвращались к Стреляющему ручью. Существует ли он до сих пор? Наверняка снова туда пришли сенека или тускарора. Устоял ли наш маленький островок цивилизации — без нашего отца? И что с Брайаном и Ноэллой там, за океаном, в Англии, где они набираются ума в каком-то городе, среди других людей. Людей, которых я никогда не знал, в городе, который я никогда не видел.

Но многие ли видели то, что выпало видеть мне? Многие ли пересекали эти равнины, охотились на бизонов в прериях и прошли по неизведанным горам? Такова моя судьба, и я знал об этом с самого начала. Вот она, моя земля!

Другие придут сюда. О, обязательно придут! Будут и такие, как мой отец. Они не успокоятся, пока не обследуют все, что вокруг них. Они изучат эти земли, все опишут и документально зарегистрируют.

Индейцы? Я пожал плечами. Чтобы прокормить всего лишь одного индейца, живущего так, как у них принято, нужно много акров земли. Но придут другие люди. Они вырастят зерно там, где волновалась под ветром трава, разведут сады, стада коров, овец и обеспечат пищей гораздо большую территорию, гораздо большее число людей.

В Европе слишком много людей, которые не имеют земли, слишком много тех, кто хотел бы рискнуть всем, чтобы улучшить свою жизнь, слишком много…

Что-то двигается!

Что-то двигается очень далеко. С моего поста я видел на несколько миль, потому что, идя впереди, мы все время поднимались вверх, и теперь вся земля передо мной опускалась к реке Арканзас и оттуда — к Миссисипи.

Я снова увидел что-то передвигавшееся, не укладывавшееся в обычную схему. Как бы мне пригодилась сейчас подзорная труба, оставленная отцом, который плавал с ней по морю! Я засек ориентиры на местности, так что теперь мог следить за передвижением еле заметного пятна относительно этих точек, и продолжил свою работу со шкурами.

Через некоторое время я снова посмотрел, сфокусировав взгляд на выбранных ориентирах, и через пару минут увидел маленькую группу людей. Сколько? На таком расстоянии я не мог сказать. Если они не изменят направления, то пересекут ту тропу, по которой шли мы.

Сзади меня послышался шорох. Я обернулся. Кеокотаа из-под ладони вглядывался в даль.

— Что ты видишь?

Я показал ему свои ориентиры, и он моментально, быстрее, чем я, разглядел на равнине движущуюся группу.

Несколько минут он наблюдал за ней, потом отвел глаза, затем снова стал смотреть.

— Сколько их? — спросил я.

— Я думаю… десять. Это Ичакоми, — добавил он.

— Ичакоми? Почему ты так уверен?

Он пожал плечами:

— Их там больше десяти. Несколько женщин. Они идут медленно. Они идут по низине.

Я встал и снова посмотрел туда. Я нашел их в ту же секунду. Они двигались по направлению к горам, и, пока мы наблюдали, Кеокотаа определил:

— Они возвращаются. Я думаю, у них что-то не в порядке.

— Возвращаются? Что ты имеешь в виду?

— Видишь? Они далеко. Почему? Если они не собираются домой? И почему они идут обратно к горам? Что-то у них не так.

Это могло быть правдой. Почему в данный момент они шли к горам? Если же…

— Может, они еще не были здесь, — предположил я.

Он опять пожал плечами.

Над нами собрались низкие дождевые облака, но дождь так и не начался. Когда мы снова посмотрели на равнину, то никого не увидели. Наши путешественники, кто бы они ни были, шли вдоль русла реки, что в такую погоду представляло определенную опасность, если только не существовало другой причины, которой они боялись больше.

Может, их отрезал от реки боевой отряд? Или… обнаружил Капата?

Пока я спал, наблюдение вел Кеокотаа. Ночью мы собирались снова идти, чтобы ближе подойти к горам. Во всяком случае, так планировали. Если же перед нами шел отряд Ичакоми, то нам следовало его перехватить.

Я проснулся в сумерках. Кеокотаа складывал шкуры. Собрав пожитки, мы спустились с нашего наблюдательного пункта и нашли тропу, по которой шли. Ничьих следов, кроме оленьих, на ней не оказалось.

Мы остановились, и я посмотрел в сторону гор, куда так мечтал идти. Но если это Ичакоми…

— Коунджерос пойдут искать нас, — сказал я, — и найдут их.

— Это так.

— Подождем, — произнес я, — если они придут к ночи…

— Они придут. Он присел на корточки. — От этой женщины много беспокойства. Лучше смотреть на горы. Искать реки. Нам не нужна эта женщина.

— Я дал слово.

Я уже давно не пил кофе из цикория, и мне очень захотелось его выпить. Но разводить огонь сейчас? Я высказал свои соображения Кеокотаа. Он пожал плечами и начал раскладывать костер.

Когда вода закипела, мы настрогали корень и положили его в котелок. Я обращался с цикорием бережно. Возможно, мы больше не встретим это растение. Может, оно здесь не растет.

Дома мы часто пользовались цикорием, добавляя его в кофе, чтобы растянуть его запасы. Кофе было трудно доставлять на Стреляющий ручей, а мы пили его много.

Отец говорил мне, что в Лондоне есть магазины, в которых люди собираются вместе, чтобы выпить кофе или чаю и побеседовать. Там решаются всякие дела. Но есть и такие, кто считает, что пить кофе — грех. Саким рассказывал, что в Багдаде даже случилось восстание против употребления кофе.

Наш напиток имел отличный вкус. Я пил не спеша, смакуя каждую каплю, сознавая, что вряд ли я скоро буду снова пить его.

Однако надо хорошенько искать здесь цикорий. Кто знает, где он может расти? Семена его на огромные расстояния переносят птицы или ветер, а растение приживается быстро.

Мы услышали шаги, еще никого не видя. Кеокотаа мгновенно слился с темнотой, приготовив стрелу. Я выхватил нож.

Она вышла из мрака — высокая, почти одного роста со мной, стройная. Секунду помолчав, произнесла:

— Я — Ичакоми, Солнце племени начи.

— Я — Джубал Сэкетт, сын Барнабаса.

Глава 16

— Что такое «Барнабас»? — холодно спросила она.

— Барнабас Сэкетт — мой отец, человек со Стреляющего ручья. Сюда приехал из Англии.

Она отвернулась от меня и обратилась к Кеокотаа:

— Ты кикапу? Что ты делаешь здесь?

— Мы идем к горам, — сказал индеец. — Он принес тебе слово от Ни'кваны.

Она снова повернулась ко мне, не очень довольная тем, что ей приходится сделать это:

— Ты? От Ни'кваны?

— Нас попросили найти тебя и передать, что Великое Солнце болен. Он становится все слабее.

— Он хочет, чтобы я вернулась?

— Он именно так сказал, но мне показалось, что ты сама должна решить. Он говорил, во-первых, как Ни'квана, а во-вторых, как отец.

— Он мне не отец!

— Я сказал, что он говорил, как отец. Как человек, желающий тебе добра. Кроме того, — добавил я, — за тобой следует человек по имени Капата.

— Капата? — спросила она презрительно.

— Он хочет жениться на тебе, — бодро продолжал я, — и стать Солнцем, возможно, даже Великим Солнцем.

Ее взгляд стал холодным, надменным.

— Нельзя стать Солнцем. Можно быть или не быть Солнцем.

— Я понял, что для него это не имеет значения. У него свои идеи. Он женится на тебе и возьмет власть в свои руки. — Я пожал плечами. — В общем-то это не мое дело. Я не знаю вашего народа и ваших обычаев.

— Разумеется! — Она снова обратилась к Кеокотаа: — Что ты знаешь об этом?

— Мы встретили Ни'квану. Он говорил с нами. Но больше всего говорил с ним. — Кеокотаа помолчал. — Мы сделали то, что нас просили. Ты можешь идти.

— Я могу идти?! Ты отпускаешь меня? Я пойду туда, куда захочу и когда захочу.

— Тогда, пожалуйста, присядь, — попросил я.

Она посмотрела на костер, где уже булькал цикорий.

— Много мы предложить не можем, но…

— Это мейокап эншибил! Я издалека почувствовала его запах!

Она уже не выглядела надменной, а напоминала совсем молоденькую девчушку.

— Она говорит о «темном корне», — перевел Кеокотаа. — Это одно из названий того, что ты пьешь.

Я наполнил напитком чашку, сделанную из древесной коры, и подал Ичакоми. Она приняла ее, и тогда вперед вышла женщина и постелила на землю около костра коврик.

Ичакоми села и начала маленькими глотками пить цикорий. Остальные медленно подошли и встали вокруг.

Сидя напротив Ичакоми, я подождал, пока она не допила.

— Капата близко, — озабоченно заметил я. — С ним несколько ваших людей, но большинство — тенса. Они ищут тебя.

— Он — ничто.

— Он сильный, опасный человек.

— Ты боишься?

— Я? Чего мне бояться? Он ищет не меня, а тебя. Я уйду с Кеокотаа. У тебя есть воины.

Увы, я видел ее воинов. Трое из них — старики, расцвет сил которых остался давным-давно позади. Их сила заключалась в мудрости, но воевать они не могли. Против тенса им не устоять. Несколько мужчин помоложе выглядели достаточно боеспособными, но их слишком мало. Однако все это не мое дело. Я хотел только одного — скорее уйти. Кеокотаа чувствовал то же самое.

Один из индейцев подбросил топлива в огонь.

— Есть еще и коунджерос, — продолжил я. — Видели их?

— Мы видели их следы по пути. Я их не знаю.

— Они опасны. Их много, они воины.

— Ты боишься?

Я раздраженно ответил:

— Мы встретили их. Трое мертвы. Двое убежали к своим. Я думаю, что вам надо найти безопасное место для зимовки. Скоро выпадет снег. Вы не можете пересечь равнину.

— У нас есть каноэ. Вода сильная.

Она игнорировала меня, обращаясь к Кеокотаа. Однако ее взгляд случайно упал на мои пистолеты, спрятанные в разукрашенные футляры. Я видел, что ее разбирает любопытство, но сделал вид, что его не замечаю.

Надо признать, что она была необыкновенно красива и была бы гордостью любого общества где угодно. В ней чувствовалась выдержка, сообразительность, быстрый ум. Судя по ее внешности, в ней текла кровь не только начи. Но это лишь мои домыслы.

Мы беседовали на испанском, вставляя то тут, то там английские слова или слова языка чероки. Однако скоро я обнаружил, что английским она владеет неплохо. Мы слышали об англичанах, которые, как и испанцы, жили среди индейцев, и о том, что некоторые люди Де Сото предпочли безопасность деревень начи длительным и сомнительным походам, которые ожидали их.

Зная кое-что о европейцах, живущих среди индейцев, я не удивлялся. Когда Де Сото впервые высадился здесь, он обнаружил среди индейцев человека по имени Джуан Ортиц, а когда французские гугеноты, жившие в Форт-Чарльзе, покинули свое поселение, один юноша по имени Гиллаум Рафин решил не полагаться на хрупкое суденышко, построенное ими, и остался с индейцами. Несколько французов во время более поздней колонизаторской попытки, совершенной Жаном Рибо, бежали от нападающих испанцев и поселились у индейцев.

— Тебя ищут тенса и Капата. Или вы встретите коунджерос. Добраться до реки, найти свои каноэ и уплыть на них вам будет очень трудно.

— И что же?

— Идите в горы, переждите неделю, потом быстро уходите. Сейчас они ищут вас. Если вы не оставите следов, они вас не найдут. — Я показал в сторону тропы, по которой они шли. — Эта тропа ведет в горы. Мы пойдем по ней.

Она обдумывала мои слова, потом заговорил Кеокотаа:

— Ни'квана доверял ему. Он думал…

— Мы не знаем, о чем он думал, мы знаем то, что он сказал. — Она помолчала. — Мы сделаем так. Три дня подождем.

Она поднялась и пошла туда, где женщины приготовили ей постель, и легла. Возле нее с обеих сторон пристроились обе женщины, но каждая на расстоянии не менее десяти футов от нее.

Кеокотаа посмотрел на меня, пожал плечами и завернулся в свое шерстяное одеяло. Я вынул из костра ветки подлиннее, чтобы он догорел до углей, и улегся сам. Но прежде проверил пистолеты.

Наступила ночь и полная тишина. Пламя костра еще некоторое время боролось с темнотой, но потом ослабло и погасло.

Когда пришло утро, мы собрались в дорогу. Однако я вернулся на место нашего прежнего лагеря, собрал несколько старых углей и положил в новое кострище. Затем набрал полную пригоршню пыли и, пропустив между пальцами, развеял ее над костром. Теперь для случайного взгляда наше кострище выглядело так, будто ему по меньшей мере несколько месяцев, а то и лет.

Мы быстро шли вдоль пологого склона к реке, которая текла мимо крутой горы, выбранной нами в качестве ориентира. Здесь, где-то рядом, вероятно, была пещера, из которой вытекала река Арканзас, давшая нам возможность достичь гор.

Речка пробивалась сквозь темную скалу, вдоль нее шла узкая звериная тропа. Кеокотаа возглавлял процессию. Мы вскарабкались на крутой холм и вышли в прекрасную долину, расположенную на его вершине. Стоянку устроили так, чтобы наблюдать за входом; привал позволял отдохнуть и завершить обработку бизоньих шкур. Наш лагерь разбили под несколькими раскидистыми старыми деревьями, ярдах в пятидесяти от лагеря начи.

На рассвете я встал и пошел на разведку. Вокруг оказалось множество пещер и одна — смертельная западня. Я бросил камень в ее темное жерло и долго слушал, пока он достиг дна. Этой преисподней следовало избегать.

Тут и там еще цвели дикие цветы, мне попались горная петрушка, дикая мята, черемуха и еще полдюжины полезных трав. Я уже строил планы на предстоящую зиму. Пусть Ичакоми делает что хочет, но для нас с Кеокотаа это отличное место для зимовки.

Здесь наверняка будут искать укрытия птицы и звери, мясом мы будем обеспечены. Возможно, придется построить какое-то укрытие, но лучше подыскать подходящую пещеру.

Исследуя долину и окружающие ее холмы, я слышал песню жаворонка, так любимую мною, и несколько раз натыкался на стаи перепелок. Холмы могли защитить нас от злых ветров и обеспечить топливом.

Когда я возвратился, люди Ичакоми собрались вокруг своего костра, Кеокотаа развел свой костер. Он варил мясо, и я присоединился к нему, принеся еще дров.

— Наступает холодное время, — заметил я.

Он отрезал ножом кусочек мяса и начал жевать.

— Здесь есть пещеры. Я видел много оленей, следы медведя и перепелок. — Я тоже отрезал кусок мяса. — Это хорошее место.

— А что будут делать они?

Я пожал плечами:

— Она решит. Думаю, они уйдут.

— Они останутся здесь, — посмотрел на меня Кеокотаа. — Ты заинтересовал Ичакоми.

— Я? Ничего подобного. Она презирает меня.

Сидя у огня, я обдумывал их проблемы. Если они уйдут сейчас и доберутся до своих каноэ, то доплывут вниз по Арканзасу до его устья. Жестокая засуха, свирепствовавшая на равнинах еще до нашего прихода, уже кончилась. Река стала сильной, полноводной. Но путь настолько опасен, что требовалось особое везение. А что, если коунджерос обнаружили их каноэ и уничтожили их?

С другой стороны, коунджерос, скорее всего, знают об этой долине или найдут наши следы. Правда, я не видел никаких признаков того, что здесь кто-то недавно охотился или про ходил мимо, путешествуя. Возможно, они и не придут, и мы перезимуем в сравнительно надежном укрытии. Конечно, нам понадобится больше пищи. Что ж, будем охотиться в разумных пределах. Больше всего нам нужен медвежий жир. В такой глуши его трудно добыть.

Один из молодых воинов Ичакоми подошел к нашему костру и присел на корточки.

— Вы остаетесь? — спросил он.

— Мы остаемся.

Чувствовалось, что он встревожен.

— Снег? — спросил он.

— Много, — ответил я, — и много холода.

Индеец поковырял веточкой в костре.

— Начи не знают много холода, — сказал он.

Кеокотаа молчал, но я взглянул на него и произнес:

— Живя в низовьях Миссисипи, они не могли пройти испытания холодом и снегом. Ты знаешь лучше всех нас, что следует делать.

Кеокотаа еще несколько минут молчал, потом сделал рукой широкий жест.

— Снег! — воскликнул он и вытянул из небольшой вязанки хвороста ветку. — Не найти топлива для костра, все покрыто снегом! Нет дичи! Снег! Много-много снега! Надо оставаться в вигваме!

— Тогда нам нужно охотиться, — предложил я. — Потребуется мясо, жир медведя, или даже двух. Надо успеть собрать все семена и растения, пока их не покрыл снег. — Все сидели молча в ожидании. — Кеокотаа! Тебе известны наши проблемы.

Кикапу энергично замотал головой:

— Ты говори! Ты главный!

— Пусть женщины и старики собирают дрова, — продолжил я. — Мы будем охотиться, но подальше от нашего жилья, чтобы не отпугнуть от нас дичь.

У нас еще оставалось время, поэтому мы спокойно занялись намеченными делами.

Дров кругом валялось предостаточно — деревья, поваленные ветрами, упавшие от старости, разбитые молнией, много обломанных веток. В таких диких местах всегда полно мертвой древесины. Мы складывали дрова рядом с пещерой, которую выбрали для жилья.

Нога моя еще давала о себе знать и быстро уставала. Несомненно, я стал нагружать ее раньше, чем следовало. Другие раны зажили, хотя шрамы на голове и на ногах остались, видимо, вечным напоминанием о схватке с пумой. Силы мои еще полностью не восстановились, и мне приходилось работать с перерывами на отдых.

— Она думает, что ты слабый, — ухмыляясь, заметил Кеокотаа. — Я сказал ей, что ты сильный, что убил большого зверя.

— Она может думать что угодно, — раздраженно ответил я. — Мне безразлично.

Однако я злился на себя из-за того, что не мог делать больше. Приближалась зима, мы плохо подготовились к ней. Топливо мы теперь таскали издалека, куда трудно будет добираться зимой, по снегу и льду, и не трогали тот сушняк, что валялся рядом.

Кеокотаа и два молодых воина начи отважились спуститься на равнину, где убили несколько бизонов и принесли домой мясо и шкуры. Уже в сумерках, после возвращения Кеокотаа, я подстрелил как-то большого медведя и освежевал его — запаслись жирным мясом.

Кеокотаа снова спустился на равнину, но вернулся только с антилопой.

— Нехорошо, — сказал он. — Я смотрел. Много следов там, где мы убили бизонов. Я думаю, Капата найдет их. Сейчас он где-то недалеко.

Я вообще редко ругаюсь, но тут тихо выругался. Я надеялся, что они не отыщут нас и вернутся обратно по реке, что бы избежать зимних холодов. Теперь мы сами спровоцировали его остаться и искать нас.

Нога стала больше беспокоить меня. Когда я сломал ее, то думал, что дело обойдется одним месяцем, но вот уже и лето прошло, а она все еще давала о себе знать. Неужели я навсегда останусь калекой? Представить себе это мне было горько, хотя я знал много отважных людей, имевших увечье. Несмотря на это, они вполне преуспели и вели активный образ жизни. Но я чувствовал себя таким одиноким!

Мне не хотелось стать обузой для моего друга Кеокотаа, а семья моя находилась за тысячу миль отсюда.

Я намеренно стал ходить все дальше и дальше, заставлял себя охотиться, чтобы делать больше движений. Устав, отдыхал, но затем продолжал охотиться, носить дрова, собирать семена. А потом поставил себе еще одну задачу — проверять следы.

Вероятнее всего, враг придет по звериной тропе вдоль реки, но его можно ожидать и со стороны гор. Я старался не полагаться на случайность и изучать все следы, которые находил.

Ичакоми я не видел, хотя ее женщины обрабатывали шкуры и собирали семена и травы.

По правде говоря, я и не искал ее. Какое мне до нее дело? Пусть занимается своими проблемами. Однако я нигде не видел ее, и это удивляло меня. Когда Кеокотаа находился рядом, я не смотрел в сторону ее пещеры. Мы жили в своей пещере, у своего костра. И не испытывали от этого неудобств.

А потом пошел снег.

Ночью мы почувствовали, что шкуры, используемые как одеяла, греют нас недостаточно. Утром я вышел из пещеры — холмы, окружавшие долину, покрылись только что выпавшим снегом, прозрачный воздух пах свежестью. Мы поняли, что пришла зима. Стало ясно и то, что Ичакоми не уйдет вниз по реке. Уже слишком поздно.

Скоро с севера задуют ледяные ветры, и индейцы осядут в своих теплых вигвамах. Скоро реки замерзнут и ни одно каноэ не сможет проплыть по ним. Ичакоми сделала глупость, ожидая так долго, но я ничего не говорил об этом. По мне лучше, что она… они… остались. В конце концов, мне вовсе не хотелось думать о том, как они замерзают в буране на мертвой равнине.

На следующее утро Кеокотаа вернулся с охоты, на которую ушел до того, как выпал снег, и привел с собой пленницу, индейскую девушку из племени апачи.

Глава 17

Девушка была молоденькая и довольно хорошенькая. Более того, она совсем не выглядела так, будто ее привели насильно.

— Где ты ее нашел?

— Она пряталась.

— От тебя?

— Не от меня. Она не видела меня. Она ачо, апачи ее украли из деревни во время набега. Она убежала и спряталась. Я увидел ее, сказал: «Идем!» Вот она здесь.

— Я вижу, что она здесь. — Девушка придвинулась к нему поближе. — Она хочет вернуться к своим?

Задав свой вопрос, я понял, как глупо он прозвучал. Если и был среди нас кто-то, вполне довольный своим положением, так это индейская девушка.

— Твои проблемы, Кеокотаа! — развел я руками. — Главное, чтобы она не сбежала и не привела их к нам.

— Она не сбежит, — ответил он, я поверил ему и, прихрамывая, вышел из пещеры.

С покрытых снегом гор тянуло холодом. Я надеялся, что до наступления настоящих холодов у нас есть еще несколько дней. В основном мы подготовились к зиме. У нас имелись бизоньи шкуры, мясо и надежное укрытие.

Что-то зашевелилось возле кустарника, растущего неподалеку от ручья. Я притаился, выжидая. Снова движение. Вот это да! Детеныш бизонихи!

Я обратился к Кеокотаа:

— Бизоненок пришел. Скажи им, чтобы они его не убивали.

— Они знают. Я хорошо поговорил с ними.

Несколько раз, находясь поблизости от бизоненка, я заговаривал с ним. Однажды даже прикоснулся к нему, но он убежал, правда, не слишком быстро, и я понял, что бедняга очень одинок. Когда я шел вдоль реки, он сопровождал меня на расстоянии, не отставая. Однажды, когда подруга Кеокотаа приготовила жареный хлеб, я протянул кусочек бизоненку. Он понюхал его, потом выдернул его у меня из рук и съел. Постепенно мы подружились.

Густой снег выпал ночью — мягкий, бесшумный и очень белый. Скоро он стал очень глубоким. Начи расположились у своих костров, мы — у своего. Но днем я вышел и после долгого препирательства и уговоров привел в пещеру бизоненка. Однако он не захотел остаться и убежал наружу, в снег.

— Ему нравится снег, — улыбнулся Кеокотаа. — Животные любят снег.

— Скажи им, чтобы они не охотились у выхода в долину, — попросил я Кеокотаа. — Там не должно быть следов.

Дни тянулись медленно. Иногда я беседовал с начи или с Кеокотаа и его подругой.

Она рассказала нам, что ее народ охотится к юго-востоку от нас. Откуда они пришли, она не знала. Но там было очень хорошо. «Там», «здесь» — в общем-то, для нее не имело значения, так как она всегда находилась где-то. Ее дедушка жил далеко отсюда, а отец — еще дальше.

Когда появлялась возможность, я вызывал ее на разговор, и если она сознавала, что Кеокотаа одобряет наши беседы, болтала довольно охотно. Постепенно вырисовывалась ее история. Она принадлежала маленькому мигрирующему племени, в течение многих лет переселявшемуся с места на место. Часто ее сородичи подолгу задерживались в каком-то определенном районе, а затем покидали его, изгнанные другим племенем или из-за засухи, или недостатка дичи. Их воины совершали набеги или сами подвергались нападению.

Ичакоми редко появлялась на людях. Она держалась отчужденно, хотя пару раз я заметил, как она смотрит в нашу сторону. Я передал ей слова Ни'кваны, так что моя миссия окончилась. Иногда она разговаривала с Кеокотаа и с его индианкой Ачо.

Следов Капаты и коунджерос поблизости не было. Правда, все старались держаться подальше от выхода из долины, чтобы не оставлять знаков своего присутствия. Мы жгли крохотные костры, а когда ветер дул вдоль ручья и мог, подхватив дым, понести его в степь, вообще не разжигали их. Тем не менее я чувствовал, что встреча с врагами — вопрос времени.

Несмотря на ранний снег, осины еще не сбросили листву и стекали золотой рекой по склонам гор. Однажды я стоял у ручья, любуясь редкой красотой поздней осени. Вдруг рядом оказалась Ичакоми. Одетая в наряд из белой оленьей кожи, расшитой бисером с помощью иглы дикобраза, она была так хороша, что, посмотрев на нее, никто бы не остался равнодушным.

— Ты очень красива! — Эти слова вырвались у меня непроизвольно.

Девушка повернула голову и взглянула на меня прямо и холодно.

— Что значит «красива»?

Ее вопрос лишил меня дара речи. Как объяснить красоту?

— Осина в золоте — красиво, — показал я. — Восход солнца — красиво.

— Я похожа на осину?

— Да. — Ох, зачем я только затеял этот разговор! — Ты стройна, и на тебя приятно смотреть.

Она снова взглянула на меня:

— Ты ухаживаешь за мной?

Прямой вопрос застал меня врасплох.

— Ну, не совсем. Я…

— Это ничего не значит, — резко сказала она. — Я — Солнце. А ты — ничто, незнакомец.

— Для тебя я — ничто, а для себя я — что-то.

Она пожала плечами, но не ушла.

— Что случится, если тебя не будет дома, когда Великое Солнце умрет? — спросил я.

Она несколько минут молчала, но мне показалось, что этот вопрос ее также беспокоил.

— Кто-то другой займет его место, пока я не вернусь.

— Женщина может управлять?

— Такое уже случалось.

— Часто?

— Нет, по-моему, всего один раз.

— Эти равнины огромны, и на них очень холодно. Здесь бывают страшные ураганы и метели, я доставлю тебя домой…

— Я не нуждаюсь в том, чтобы меня доставляли. Когда захочу, уйду сама. — Она провела рукой вокруг. — Хорошее место.

Легкий ветерок шевелил золотое убранство осин; несколько листьев упало на снег, как горсть золотых монет. Красные листья молодых дубков упрямо держались на ветках, неподвластные такому слабому порыву. Река бежала между берегами, тонкая пленочка прибрежного льда снова медленно превращалась в воду.

— Ты нашла место, которое искала?

Она колебалась.

— Нет. Я нашла место, где река выходит из гор. Хорошее место. — Она посмотрела вокруг. — Это тоже хорошее место. — Ичакоми взглянула на меня. — Оно ваше?

— Мы нашли его, Кеокотаа и я. Оно твое, если хочешь.

— Если это не твое, ты не можешь отдавать его. — Она вздернула подбородок. — Земля принадлежит Великому Солнцу. Оно живет там, где хочет.

— Место, где вы живете, очень хорошее, — сказал я, — жаль оставлять его.

Она пожала плечами.

— Мы не оставим его. Я пошла искать новое место, потому что так захотел Великое Солнце. Но не думаю, что на прежнем месте жить опасно.

— К вам приходило торговое судно?

— Не торговое судно. Лодка с людьми. Они останавливались у нас. Они обменяли несколько вещей. И ушли. — Она пожала плечами. — Это ничего не значит.

Несколько минут мы молчали, потом я сказал:

— Будут перемены. Придут белые люди, и придут не для того, чтобы уйти. Кто-то останется. Они не верят в Великое Солнце. Их образ жизни иной. Некоторые ваши люди станут торговать. Другие изменятся.

— Они не изменятся. Наш образ жизни лучший. Наш народ знает это.

Я не соглашался:

— В Виргинии и Каролине обосновались англичане. Во Флориде — испанцы. Племена, жившие рядом с ними, изменились. Они нападали на англичан и испанцев из-за того, что хотели иметь вещи, которые не могли купить. Общаясь с белыми, многие индейцы уже не желают жить по-прежнему.

— Начи не изменятся.

Я долго не решался, потом все же произнес:

— Боюсь, что у тех, кто не меняется, нет будущего. Когда нет новых идей, общество распадается, умирает. Чужеземцы приходят разными путями…

— В нашей деревне есть чужеземцы и нет никаких перемен.

— Я видел у одного из твоих молодых воинов стальной нож, нож белого человека. Это перемена. Разве другие не хотят иметь такие ножи и иглы?

— Мы не нуждаемся в них.

— Нужда и желание не связаны между собой. Люди часто мечтают о том, в чем не нуждаются. А разве счастье определяется только тем, в чем мы нуждаемся? В течение многих лет, — спокойно продолжал я, — жизнь в деревнях разных племен ничем не отличалась. Ни у кого никаких новых идей. Вы знали, что находится вокруг вас. Оружие ваших воинов оставалось тем же, как у воинов соседей. Но вот у некоторых племен появились ружья. Останется все по-прежнему? На севере голландцы и англичане продали огнестрельное оружие ирокезам, и ирокезы…

— Я не знаю ирокезов.

— Говорят, что несколько племен объединились и воюют вместе. Одно из них — сенека. Теперь оно начало уничтожать племена, которые живут рядом с ним. А племя крик — ваши соседи? У них тоже есть ружья. Ходят слухи, что они больше не настроены дружелюбно по отношению к вам.

Она молчала, и я понял, что Ичакоми задумалась над моими словами. Ей не понравилось, что я сказал, но она размышляла над новой информацией. С осины снова посыпались листья, несколько золотистых пластинок упали ей на волосы, образовав как бы маленькую диадему. Я отвернулся.

Нашел время мечтать о женской красоте! Перед тобой горы, которые ты должен перейти, прикрикнул я на себя.

— Вы живете у большой реки, — продолжил я нашу беседу, а люди всегда искали большие реки, потому что они ведут к морю и дают возможность торговать с другими народами. Чужаки придут и на вашу реку, и их будет гораздо больше, чем вас, и они придут со своим оружием и со своими желаниями и законами. Они ничего не знают о Великом Солнце, и им до него нет никакого дела. У них своя вера, свои правила жизни, и вам придется защищать себя и землю, на которой стоят ваши вигвамы, когда путем переговоров, а когда и с оружием в руках.

Спустя минуту она произнесла:

— Я не могу поверить твоим словам. Человек, которого ты назвал Де Сото, и его Люди Огня приходили и ушли, и ничего не случилось. Великое Солнце сказал, что они уйдут и будут забыты. Так и произошло. До нас дошли слухи о других Людях Огня, одетых в железные рубашки, которые придут в Далекие Земли, и они тоже уйдут.

— Придут другие, которые не захотят уйти. Сначала они будут искать золото и жемчуг, но затем захотят иметь землю. Ваш народ должен быть готов к этому.

Она покачала головой:

— Ничего не изменится. Ничего никогда не менялось.

Ну что я мог сказать? Она говорила на основании своего собственного опыта и того, что помнили их старики. Года сменялись годами, дни — днями, все ритуалы сезонов свершались, и все оставалось без перемен.

Но как же «достучаться» до нее?

— Ичакоми, твой народ не всегда жил здесь. Разве вы не находили старые могилы, древние каменные инструменты, непохожие на наши наконечники стрел?

— И что?

— Те, кто ушел до вас, тоже не ждали перемен, но они произошли. Разве лист на дереве знает, что придет зима? Разве этот лист знает, что он упадет и погибнет среди других листьев под снегом? Если ваш народ хочет выжить, он должен быть готов ко всему. Ты пришла сюда, потому что кое-кто из ваших мудрецов понял, что надо искать новый дом. Но и новый дом — не решение проблемы. Когда они придут, здесь перевернется все, не останется ни одного забытого уголка.

Посмотри на меня — я здесь. Почему? Потому что хотел увидеть, узнать, понять. Меня очень интересовало, что за страна лежит за Великой рекой и какие они, большие равнины. Я даже решил перейти горы, у подножия которых мы находимся. Мне иногда кажется, что я пришел в этот мир, чтобы открыть красоту самых уединенных уголков земли. Мой отец был таким же. Почему он покинул свой дом в Кембриджшире? Почему пересек океан, чтобы попасть в такую далекую страну? Почему, имея дом на Стреляющем Ручье, он так мечтал перейти через голубые горы? Не знаю, но что-то гонит нас вперед, в дальние страны. Едва ли я останусь здесь. Когда человек проплыл по самым длинным рекам, взошел на самые высокие горы и пересек самые обширные пустыни, у него еще остаются звезды.

— Звезды?

— Саким, мой старый учитель, говорил мне, что некоторые мудрецы в Индии и Китае считают, что звезды — это такие же солнца, как наше, и что где-то есть другие миры. Кто знает, правда это или нет? Но думаешь, людей оставит равнодушными такая проблема? Когда-нибудь они найдут дорогу к звездам и получат ответы на свои вопросы.

Она удивленно смотрела на меня:

— Ты странно говоришь. Почему ты не удовлетворен тем, что имеешь?

— В самой человеческой натуре заложено удивляться, стремиться к чему-то. И слава Богу, что это так. Через желание знать мы и приходим к знаниям.

Я замолчал, взволнованный собственным монологом. Как долго их мир оставался нетронутым, как они постепенно привыкли к тому, что имели, к тому, что их окружало. В Европе все происходило иначе. Многочисленные гавани и порты стали не только воротами для товаров, но и для совершенно новых идей. Люди знакомились, общались и изменялись. Усиление миграции жителей Европы, Азии и Африки формировало новые обычаи, новый образ жизни. Все это шло не плавно. Были войны и беспорядки, но и они несли перемены.

Мы молча стояли рядом. Я — погруженный в свои мысли, она — в свои, река бежала у наших ног. Откуда-то появились низкие серые облака, которые остановились над безмолвной долиной, окруженной холмами и горами. Медленно закружились крупные редкие снежинки, тонкая, нежная пелена повисла над утренней землей.

— Пора идти, — сказал я.

Она повернулась, какое-то мгновение смотрела на меня, но ничего не сказала. Мы пошли обратно вместе, потом она свернула в свою пещеру, а я — в свою.

Прошло несколько дней. Я охотился и обследовал горы в западном направлении. Так я нашел еще одну долину, расположенную выше нашей, куда мы могли отступить, если потребуется. Подыскав укромное местечко, я на всякий случай натаскал туда дров. Такой уж у меня характер — заранее готовиться к возможным, хотя и необязательным трудностям. Теперь, если бы нам пришлось покинуть пещеры, мы уже имели укрытие и дрова для костра. Уходя, я наметил ориентиры и сделал другие заметки, которые можно было найти даже ночью.

Мне понравилась та, верхняя долина, и я рассказал о ней Кеокотаа, сообщив и о пещере, и о топливе.

— Наверное, есть места и получше, но это, по крайней мере, вполне подходящее, — заключил я.

Где-то рядом находился Капата — я не верил, что он отступит. Неподалеку зимовали и коунджерос, но снег продолжал падать, и это вселяло надежду, что они не обнаружат наше пристанище.

В тот день я стал впервые ставить капканы на пушного зверя. Если я когда-нибудь вернусь к цивилизованной жизни, мне понадобятся деньги, а самый надежный источник денег — пушнина. Но мех нам требовался и сейчас. Я опасался, что зима будет долгой.

Кеокотаа охотился каждый день и всегда возвращался с добычей. Чаще всего он ходил один, иногда с кем-нибудь из начи.

Однажды ночью, сидя у костра, он вдруг сообщил:

— Они ищут нас.

Пораженный, я уставился на него:

— Кто?

Он пожал плечами:

— Коунджерос. Капата. Точно не знаю. Кто-то.

— Ты видел следы? В долине?

— Нет, за пределами долины. Я ходил за гору. В деревьях… Среди деревьев, — поправился он, — пять мужчин искали следы.

Похоже, объявился Капата. Едва ли коунджерос полагали, что мы еще здесь, но Капата знал наверняка.

Конечно, новость не прозвучала как гром с ясного неба. Мы понимали, что он ищет нас.

На третий день с начала снегопада я подошел к выходу из пещеры и выглянул наружу. Было бело и тихо. Снег уже не валил, но ветки деревьев опустились под его тяжестью, и, куда ни посмотришь, мир везде стал белым-белым. Я вернулся в пещеру. Кеокотаа спал.

Внезапно мне остро захотелось взять в руки книгу. Я так давно не читал! Может ли человек разучиться читать? Вопрос взволновал меня. От нечего делать я проверил наши запасы мяса. Его хватит надолго, но все равно при возможности охотиться необходимо. Вот бы повстречаться с паснутой, зверем с хоботом, о котором говорил Кеокотаа. Такой длинношерстный слон мог наверное обеспечить нас мясом до самой весны.

Эта мысль позабавила меня. Слоны, о которых я слышал, водились в Индии и Африке, то есть там, где большую часть года очень тепло. Вряд ли слон выжил бы зимой в этой стране, но вообще-то я недостаточно знал о животных, чтобы делать какие-то выводы.

Я стоял у входа в пещеру и оглядывал долину. Но снег пошел снова, и в его круговерти потонули все окрестности.

Не подняться ли нам в долину, расположенную выше? Скоро наступят холода, а топлива у нас не так уж много. Мясо можно взять с собой…

Ичакоми стояла в двух шагах от меня. Она вытянула руку и поймала снежинку. Упав на ладонь, снежинка исчезла. Девушка даже вскрикнула от удивления:

— Она пропала!

— Снежинки иногда быстро тают.

Она взглянула на меня:

— Ты видел снег?

— Его много в горах, а однажды мы охотились далеко на севере. Там снег. Мы вернулись домой.

— Он будет лежать?

— Несколько месяцев. Пять или шесть, — предположил я. — Одни годы холоднее других.

— Это место не подходит для моего народа, — сказала она, — он не примет его.

— Они научатся жить здесь, к тому же тут много дичи. — Я указал на холмы, расположенные на западе. — Они могут затеряться в горах. Там очень красиво.

— Я пойду назад, — решила она.

— А я, вероятно, пойду на запад. А то останусь здесь, на краю равнины.

До сих пор такой вариант мне даже не приходил в голову, но тут я решил, что останусь. Найду место где-то у подножия гор и останусь.

Для меня, который всегда мечтал путешествовать, такой поворот получался странным. Глупая мысль! Она, конечно, уйдет. Я не сомневался в этом. Однако мысль не покидала меня.

— Здесь? — Она посмотрела вокруг. — Но ты один! Здесь никого не будет!

Я пожал плечами:

— Мне часто приходится жить одному. Это в моем характере.

— Но тебе понадобится женщина!

— В свое время найду. — Я улыбнулся. — Может, даже из племени коунджерос. Или ачо, как у Кеокотаа. — Глаза ее стали холодны. Она взглянула на меня и отвернулась. — Мужчинам-индейцам женщины нужны для того, чтобы обрабатывать шкуры. После охоты у них много работы, но я привык все делать сам. Во время этого путешествия я сам шил себе мокасины, а потребуется — сошью и гетры, и куртку. А женюсь я только ради любви.

— Любовь? Что такое любовь?

Это было то, о чем я ничего не знал, но о чем много думал.

Слишком много для мужчины, который не собирался иметь дело с женщиной… пока.

— Понимаешь, между мужчиной и женщиной бывает что-то такое, что трудно объяснить… чувства… Общие интересы… совместные путешествия… это…

Внезапно объявился Кеокотаа.

— Кто-то идет! — сказал он.

Встав между деревьями, я увидел их.

Двое мужчин стояли у ручья и смотрели в нашу сторону.

Глава 18

Мы замерли, зная, что малейшее движение выдаст нас, и надеялись, что дым из пещер не виден. Они несколько минут озирались, потом пересекли реку и исчезли в том направлении, откуда появились.

— Коунджерос, — констатировал Кеокотаа.

Никто из нас не ответил. Мы просто наблюдали. Я чувствовал, как медленно, тяжело бьется мое сердце. Я подумал о том, что мои пистолеты лежат в пещере. Наверное, глупо иметь их и не носить всегда с собой. Трудно сказать, когда придет время применить их, но они представляли собой то, на что можно положиться, что может спасти всех нас.

Коунджерос, вероятно, воевали с испанцами, и огнестрельное оружие для них не внове, но мои пистолеты гораздо лучше любого другого огнестрельного оружия, которое я когда-либо видел. Они представляли собой своего рода шедевры, созданные великим мастером. От них могло зависеть мое будущее, а также будущее Ичакоми.

Ушли ли незнакомцы? Или нам показалось, что ушли. Мы не двигались, боясь привлечь их внимание, если они вдруг оглянутся.

— Слава Богу, — прошептал я, — следов нет!

Ичакоми обернулась и взглянула на меня.

— Кто такой Бог? — спросила она.

С минуту я стоял молча. Как ответить на такой вопрос? Я не проповедник и не священник. Не изучал религию. Почему же я знал так мало?

— Он — Отец! Он присутствует везде, во всем. Он…

— Солнце?

— Это одно из его проявлений. Он более велик, чем само Солнце.

— Чем само Солнце? — Она холодно смерила меня своими темными глазами. — Солнце дает жизнь всему и всем. Солнце — наш предок.

Религиозные темы я всегда избегал, чувствуя себя недостаточно компетентным, чтобы обсуждать их. Тут столько нюансов, и каждый человек имеет что-то свое. Более того, я замечал, что даже мелкие разногласия в столь тонком предмете порой вызывают гнев и серьезные ссоры.

— Возможно, ты и права, — мягко ушел я от ответа. — Люди находили много объяснений, и, вероятно, в каждом есть доля правды. Я не ученый, я только хотел бы им стать.

— Что такое ученый?

— Я думаю, что ученый — это тот человек, который изучает происхождение вещей, законы природы и общества и то, как люди стали такими, какие они есть, и появились там, где они есть. Я не ученый, и знал только одного ученого, моего учителя Сакима.

— Он был англичанином?

— Нет. — Я присел на корточки и веточкой нарисовал на снегу приблизительную карту Европы, Азии и Африки. — Англия здесь, а Саким приехал вот отсюда, — ткнул я куда-то в Центральную Азию в районе Самарканда. — Много лет назад отсюда вышли знаменитые ученые. Теперь они будут приходить с Дальнего Запада.

— Почему?

Я пожал плечами:

— Знаю только одно: цивилизации похожи на людей. Они рождаются, становятся взрослыми, зрелыми, затем стареют, теряют жизнеспособность и умирают, чтобы через годы возродиться вновь.

— А где находимся мы?

Я отошел, обозначил на своей «карте» ширь Атлантики, затем изобразил Северную Америку и показал точку на ней.

— Примерно здесь. А начи живут вот тут. — Я указал место на реке, выше ее впадения в залив.

Она долго изучала мою карту. С гор потянуло ледяным ветром, и я переступал с ноги на ногу, шевеля пальцами в мокасинах, чтобы окончательно не замерзнуть.

— И все это так?

Кеокотаа посмотрел на карту и отвернулся, не проявив интереса. Все это, казалось, так далеко от него, от тех мест, которые он знал.

— Я не верю тебе. — Она внезапно смазала карту пальцем. — Я ничего не слыхала об этом. Даже Ни'квана не говорил мне.

— Ты спросила…

Мы молча пошли вместе обратно к пещере. На развилке тропы она остановилась.

— А ты из Англии?

— Мой отец оттуда.

— А Воины Огня? Они пришли оттуда?

— Их страна находится недалеко от Англии. Это враги Англии, почти всегда. У них много кораблей, много солдат. Они покорили земли к югу от своей страны, убили тысячи людей, кого-то сделали рабами, уничтожив их богов.

— Они не могут уничтожить Солнце.

— Нет, — улыбнулся я. — Они и не захотят так поступить. Им так же, как и нам, нужно его тепло.

Она помедлила.

— Рисунок на снегу… Ты мог бы сделать его для меня снова?

— Попробую. Но лучше — на коре, а еще лучше — на оленьей шкуре.

— Я не верю в это, но мне хотелось бы понять, во что веришь ты. Если бы такие странные племена существовали, Ни'квана рассказал бы о них.

— До прибытия в Америку мой отец никогда не слышал о начи. Англичане, живущие недалеко от Плимута, ничего не слышали о начи. Даже не все индейцы знают о начи, однако начи — значительный народ. Ни один человек не может знать обо всех народах. Ни один человек не знает все страны. Насколько нам известно, я — первый из моего народа, кто пришел на эту далекую землю, и, возможно, никто из моего народа никогда не узнает, что я пришел сюда и что я встретил тебя.

Она молчала, потом подняла на меня глаза:

— Это важно, что ты встретил меня?

— Для меня — да, — я сам удивился своим словам, — для них, вероятно, нет.

Она отвела взгляд в сторону, потом произнесла:

— Я — Солнце.

— А я — нет.

Она покачала головой:

— Нет, я думаю, ты тоже, должно быть, Солнце. Просто ты из другого племени, другой страны.

— Могу быть и низшим, — улыбнулся я. — Какое значение имеют имена или названия?

— В вашей стране есть Солнца?

— Их называют членами королевской семьи. Еще у нас, как и у вас, есть другой класс, его называют титулованным дворянством, и у нас тоже есть свои благородные люди.

— А ты?

— В нашей стране есть еще один класс, его называют «йомены», мой отец из этого класса. Говорят, что среди моих предков были благородные люди, но мой отец не придавал этому никакого значения. Он судил каждого человека по его достоинствам, а не по его предкам.

Мы вернулись каждый в свою пещеру, и в этот день ограничили наше передвижение, опасаясь, что разведчики, которых мы видели, снова придут. Мы не хотели больше оставлять следов на снегу. Но я уже наметил план дальнейших действий. Во время следующего сильного снегопада мы уйдем в холмы. Нам нужен большой снегопад, чтобы скрыть следы. А до этого придется посидеть в пещерах.

У нас скопилось много оленьих шкур, одни грубо обработаны, другие выделаны отлично. Одну из самых красивых я углядел у начи и хотел совершить обмен. Но когда он узнал, что я намерен подарить ее Ичакоми, индеец отдал ее мне просто так.

Рисовать карту по памяти непросто, но Саким был хорошим учителем, и я старался изо всех сил, используя все пространство оленьей шкуры. Что Ичакоми отличает высокий интеллект, я понял сразу, но тот, кто собирается заняться обучением, должен учитывать имеющиеся у его ученика знания, а мир Ичакоми ограничивался всего двумя-тремястами милями вокруг ее деревни да слухами.

Она видела Мексиканский залив, но знала только то, что это большое водное пространство. Некоторые представители ее народа посещали Кубу и даже Ямайку. Давным-давно они торговали с Юкатаном, но об этом сохранились смутные воспоминания как о времени до прихода испанцев. Ни'квана был одним из тех, кто в последний раз посетил Юкатан. Они встретились там с испанцами и ретировались.

Если не ошибаюсь, переход моего отца через Атлантический океан длился шестьдесят два дня. Могла ли Ичакоми представить себе такое водное пространство? Я рассказывал ей о различных странах, больших городах, морских и речных судах.

Мы имели достаточно пищи и топлива и потому могли не выходить за пределы пещеры, чтобы не привлекать внимания врагов.

После того нежданного визита кто-то теперь всегда стоял на страже. Чаще других — я, иногда Кеокотаа или начи. К счастью, никто не появлялся. Шел небольшой, очень легкий снег. Сидя в пещере у костра, я начал рисовать карту.

Давным-давно, когда мы с братьями были мальчишками, Саким заставлял каждого из нас рисовать карту мира и объяснял все так, как сам знал. А поскольку Саким исповедовал ислам, в центр мира он ставил Мекку, в которую со всех концов света стекались паломники.

Только за последний век Европа узнала о многих странах и верованиях, существующих в самых отдаленных уголках земного шара. И представление о нашей планете во многом изменилось.

Прервав свое занятие, чтобы подбросить топлива в затухающий костер, я огляделся и увидел, что все спят. Несколько мужчин начи перешли в нашу пещеру, чтобы было свободнее Ичакоми и ее женщинам.

Ночь стояла тихая, иногда только слышалось потрескивание дров в костре или шипение сырого полена.

Зачем я взялся за это? Почему рисовал карту мира для индейской девушки, которая никогда не увидит его, да, вероятно, и не хочет знать о нем?

Разве мне убедить Ичакоми, даже с помощью моей карты, что мир огромен? И хорошо ли для нее знать это? Пока она — центр своего мира, а теперь обнаружит, что он до смешного мал. Захочет ли она принять его таким? Хотел ли этого я?

Был момент, когда я чуть не бросил свою карту в огонь, но сама по себе работа уже захватила меня, и мне не терпелось завершить ее. Предположим, когда-нибудь я стану отцом. Разве я не сочту своим долгом объяснить сыну или дочери, в каком мире они живут?

Я раздраженно покачал головой. Что за глупая мысль! Я не собирался обзаводиться семьей, не собирался жениться. Когда придет весна, я уйду далеко в горы. Есть на свете еще столько всего, что я должен увидеть.

Однако я вернулся к карте и тщательно нарисовал Черное и Каспийское моря. Сам Саким был родом из мест, расположенных недалеко от Каспийского моря, и прежде, чем попасть в Багдад и Алеппо, побывал в Ташкенте и Самарканде.

Наконец я свернул карту в трубку и лег спать.

Я долго не мог уснуть, мысли роились у меня в голове. Как сделать, чтобы Ичакоми поняла мой мир? Как заставить ее осознать, что ее собственный мир не может оставаться неизменным? Если она даже найдет место в горах, это будет лишь временным убежищем, от перемен нельзя спрятаться. Нужно приспосабливаться или умирать. Я сам видел, как люди избавлялись от старого образа жизни и привыкали к новому, как искали способы делать то, чего не делали никогда прежде.

Под утро я замерз больше, чем обычно. Выбравшись из-под шерстяного одеяла и бизоньих шкур, я помешал костер, добавил в него дров и выглянул из пещеры. Никакого движения в белом мире не наблюдалось. Небо стало плоским и серым, а река превратилась в блестящую ледяную дорогу.

Когда я шел к пещере Ичакоми, где все еще спали, снег скрипел у меня под ногами. Войдя внутрь, я помешал угли, уже подернутые пеплом. Огонь вспыхнул снова. Когда хорошее пламя выгнало холод из пещеры, я тихонько вышел и возвратился к себе. Сначала я дрожал у костра, лицо мое горело, а спину свело от холода. Однако постепенно пещера нагрелась, я взял свою оленью шкуру и снова принялся за карту. Замерзшие пальцы двигались с трудом, но меня захватила работа. Однако, пока я корпел над своим творением, сомнения мне не давали покоя.

Что значат для нее мои откровения? Поверит ли она в них? Я слышал, что многие индейцы сомневались в истинности историй, которые рассказывали европейцы, так же может засомневаться и она.

Предположим, она поверит. Что это даст ее миру? Ее вере? Ей самой?

Она — Солнце. Для своего народа — самая главная, и всегда будет ходить в своем мире с гордо поднятой головой, уважаемая и почитаемая. Что произойдет, если она узнает, что ее народ неизвестен в огромном мире, что ее веру в нем не признают? Я сидел над своей картой в замешательстве, потом отложил ее в сторону. Добавив в костер дров, уставился на огонь.

Может, лучше забыть о своей карте и предоставить Ичакоми возможность жить по-прежнему и верить в то, во что она верит сейчас. Но будет ли так?

Французам, испанцам, англичанам, голландцам — всем нужна земля. Они прибудут сюда и поселятся здесь. Кто способен им помешать? Лучше подготовить Ичакоми к тому, что все равно произойдет. Она казалась очень умной девушкой, или я находил в ней что-то такое, что хотел найти?

Эта мысль остановила меня. Почему меня волнует ее судьба? Она ничего не значит для меня. Когда погода изменится, мы разойдемся. Я пойду дальше, на запад, она — обратно, домой.

Но если у нее будет эта карта и она поймет, что произошло в других странах, она сможет лучше подготовиться к тому, что произойдет здесь.

Я подошел к выходу из пещеры и посмотрел на белую пустынную землю, лежащую передо мной. Горы, долины, степь — все застыло в ледяных объятиях зимы.

Топлива, мяса нам, наверное, хватит, чтобы переждать холода. Потом снова придется охотиться. Уйти на восток через равнины теперь невозможно. Однако нападения коунджерос мы могли уже не опасаться. Сейчас они, как любые разумные индейцы, должно быть, сидят в своих вигвамах. Оставался только Капата. От него можно ждать всего.

Он — человек мстительный, к тому же спешит. Снег или холод такого не остановят. Зима наверняка поубавила амбиций у его компаньонов, но не у него самого.

Стоя у выхода из пещеры, полускрытый кустами и деревьями, л старался представить себе, какой следующий шаг предпримет Капата.

Все следы исчезли под снегом, но изощренный ум нашего противника мог подсказать ему, куда мы могли пойти. Мы, как и все, искали укрытие от холода и ветра. Лучше пещеры ничего и быть не может. А если иметь в виду пещеру, то логично искать нас в горах.

Конечно, вдоль ручьев и рек не так уж много укромных уголков, где можно притаиться, и найти их нетрудно. Капата встретится с коунджерос, и если даже не заключит с ними союз, то, во всяком случае, получит необходимую информацию и постепенно, исключая одно за другим, доберется до места нашего возможного пребывания.

Как же здесь холодно сейчас, как холодно! А Капата теперь, наверное, сидит в каком-нибудь вигваме и злится на вынужденное бездействие, горя от нетерпения выйти и действовать. Когда-то мороз спадет и он ринется на поиски.

У Ичакоми мало воинов, и они не отличались свирепостью, как те, с которыми им придется встретиться. С помощью умелой дипломатии начи избегали войн и стычек чаще, чем другие племена. Коунджерос презирали миролюбие.

В зимнюю пору мало кто из индейцев решается отлучаться из дому. Слишком велика опасность замерзнуть в степи, особенно если ранен. Лежать у костров и рассказывать разные истории — самое разумное в таких обстоятельствах.

Я добавил дров в костер.

До конца дня нужно принести в пещеру еще дров. Пламя жадно и быстро пожирало сухое дерево. Немного погодя я отложил свою карту и отколол кусочек замороженного оленьего мяса, которое ломалось как дерево. Положив его в рот, Я снова пошел к выходу из пещеры.

Горы и степь застыли в безмолвии.

Наломав больших веток с упавшего дерева, я понес их в пещеру. Усердно трудясь, за несколько минут заготовил топлива на целый день и большую часть ночи.

С последней охапкой дров я обернулся, и вдруг мой взгляд уловил какое-то движение. Я замер, потом медленно повернул голову. Очень далеко кто-то шел по снегу! Зверь или человек? Он направлялся к нам!

Пораженный, не веря своим глазам, я стоял, наблюдая.

Насколько он далеко? Миля? О нет, больше! Пара миль?

Что это? Кто это?

Я ждал.

Глава 19

Кеокотаа уже стоял рядом со мной.

— Он ранен, — сказал он, — не может хорошо идти.

Мы наблюдали за скрюченной фигурой, с трудом преодолевающей глубокий снег, и меня обуревали отнюдь не христианские чувства. Кто бы ни был там внизу, он нес нам только беду, прокладывая след прямо к нашему убежищу, в то время как нам вовсе не стоило привлекать к себе внимание.

Кажется, он один и, скорее всего, откуда-то сбежал. Возможно, попал в плен к индейцам и ухитрился удрать.

— Он знает о пещерах, — заключил Кеокотаа.

Мы намеренно не двигались, поэтому человек не мог знать о нашем присутствии. Единственной причиной его стремления добраться сюда могло быть то, что он знал об этих пещерах и искал в них убежища от холода. Он находился еще далеко и, видимо, очень замерз. Мы посмотрели, нет ли за ним погони. Нет, погони не было.

Человек остановился и оглянулся. Кто-то все же следовал за ним? Или он просто опасался этого? При таком снежном покрове идти по его следам не составило бы проблемы. Все наши усилия оставаться незамеченными становились бессмысленными.

А путник все шел и шел… Снег оказался глубже, чем мы думали. Один раз он остановился и, заслонившись ладонью, стал разглядывать склон горы, в котором были пещеры. Он смотрел прямо туда, где стояли мы, но нас видеть не мог, так как мы притаились среди кустов и деревьев.

Отступив к скале и используя углубление, промытое бегущей водой, я добрался до соседней пещеры. Там на часах стоял начи Унствита. Он не говорил ни по-английски, ни на языке крик, поэтому я показал ему знаками, что сюда идет человек. Он сейчас же пошел посмотреть, потом исчез в пещере и оттуда донеслось тихое гудение голосов.

К выходу подошла Ичакоми и стала наблюдать за незваным гостем. Потом повернулась ко мне и сказала:

— Это белый человек.

Белый? Пораженный, я снова взглянул. Возможно ли? Но — белый человек? Здесь?!

Правда, я-то был здесь. А далеко на севере жили французы, на юге — испанцы. Я накинул на себя шерстяное одеяло, чтобы замаскировать пистолеты.

— Пусть все останутся внутри, — распорядился я, — только Кеокотаа и Унствита займут позиции у входов в пещеры.

Она согласилась, наблюдая за человеком.

— Кеокотаа говорит, что он ранен, — пояснил я.

— Да, верно.

Этот человек был действительно в отчаянном положении. У раненого мало шансов выжить на холоде, а день не обещал стать теплее. Я проследил его путь. Погоня не объявлялась. Выходит, сбежал благополучно? Или его враги выжидали, зная, что в такую погоду ему далеко не уйти.

Незнакомец подошел уже совсем близко, когда вдруг остановился, пригнулся и стал дико озираться — на снегу, где мы собирали топливо, он увидел следы, щепки и куски коры.

— Все в порядке, — спокойно произнес я, — вы можете войти.

Единственным его оружием была толстая палка, которую он, должно быть, где-то подобрал и теперь крепко сжимал в руке. Он уставился туда, где мы стояли, но никого не увидел, так как мы оставались под прикрытием кустов и деревьев.

— Кто здесь? — спросил он по-испански.

— Друг, — ответил я тоже по-испански, — если вы пришли с дружественными намерениями.

Сделав несколько шагов, он остановился, наконец разглядев меня и Кеокотаа.

— Кто вы?

— Путешественники, — ответил я, — а вы?

Он промолчал, но подошел еще ближе.

— Я голоден, — сказал он.

— Те, кто гонится за вами, далеко?

— Кто? — удивился он. — Никто не гонится за мной. — Он всмотрелся в мое лицо. — Мне нужна лошадь. Я могу заплатить.

— У нас нет лошадей, — ответил я.

— Нет лошадей?! — Он почти кричал. — Мне нужна лошадь! Сейчас!

— У нас нет лошадей, — повторил я. — Вы сбежали от индейцев?

Теперь я мог разглядеть его. Коренаст, недурен собой, бородат. Очевидно, совсем недавно ему перебили нос. Несомненно, он был испанцем и, вероятно, побывал в какой-то переделке.

— Я не видел никаких индейцев, — нетерпеливо заявил он, — по крайней мере давно. Я должен вернуться в Мексику.

— Мексика далеко, — посочувствовал я. — Вы можете достать лошадей в испанских поселениях.

— Это займет несколько дней! — злобно воскликнул он. — Дорога каждая минута!

— Вот еда, — предложила Ичакоми.

Он взглянул на нее мельком, потом посмотрел снова и совершенно изменил тон.

— Бог мой! Какая красавица! — В его голосе звучал неподдельный восторг.

Тут я внезапно разозлился. Что он воображает о себе, в конце концов?

— Она — Солнце, — холодно сказал я. — Солнце индейцев начи. Она принцесса.

— Охотно верю! — Он снова взглянул на нее. — Такая женщина! В таком месте!

Испанец раздражал меня, я схватил его за руку и хотел показать, куда идти. Он выдернул руку, потянулся к кинжалу, который висел на поясе, и уставился на меня.

Я передернул плечами:

— Тогда уходите. До поселков далеко.

Он выругался, потом улыбнулся:

— Я дурак. Вы говорили о пище?

Указав на нашу пещеру, я повел его. Оглянувшись, я увидел, что Ичакоми наблюдает за мной. Мне показалось, что она улыбается, и это почему-то еще больше разозлило меня.

Испанец не выглядел простым солдатом. Возможно, он возглавлял какую-нибудь уничтоженную экспедицию. Я спросил его об этом.

— Нет, — ответил он на мой вопрос, — не уничтоженную.

Он взял тушеное мясо, которое я ему предложил, и начал жадно есть.

— Мы повздорили, — объяснил он, немного насытившись. — Диего не желал идти дальше, а я хотел. Мы подрались.

— Он победил вас?

— Нет, я победил. — Он поперхнулся, глотнул воды, затем стал разглядывать кусок мяса, который ел, выбирая место, откуда откусить. — Я победил, — повторил он, — и эта собака Диего натравил на меня остальных.

Он ел, пил и снова говорил, размахивая рукой, в которой держал мясо.

— Они связали меня и собирались отвезти назад, чтобы обвинить в попытке мятежа. Это означало бы мою смерть. Смерть, слышите? И я убежал. Я вернусь и прежде всего расскажу мою историю, и тогда мы посмотрим! Больше того, — его глаза засверкали от удовольствия, — я смогу кое-что предложить.

— Взятку?

— Подарок. Очень своеобразный подарок. — Он улыбнулся мне. — Спасибо, мой друг, за то, что вы оказались здесь.

Испанец больше ничего не сказал, но возбудил мое любопытство. Он удивительно изменился. Немного отдохнув, утолив голод и жажду, стал совсем другим человеком.

— Вы можете подумать, что я поступил глупо, повздорив с Диего, — пояснил он. — Он командир, а я всего лишь подчиненный, но, если бы с ним что-нибудь случилось, я стал бы капитаном. Я всего лишь рядовой, а глупец Диего настаивал на выполнении его приказов. Он намеревался идти только до определенного места, но не далее, и избегать встреч с враждебно настроенными индейцами.

Торговля! Вот что его интересует!

— К черту торговлю, как говорите вы, англичане. Золото — вот чего хочу я! И знаю, где его найти! Золото!!! Я не мог заставить Диего понять это, и теперь рискнул всем. — Он взглянул на меня. — Человек, который не рискует, — глупец! Ребенок!

— Вам нужно золото, — усмехнулся я, — а Диего прежде всего думает о долге.

Он взглянул на меня с презрением:

— Долг? Это слово для рабов! Для слуг! Первейший долг человека — перед самим собой! — Его взгляд горел нетерпением. — Конечно, я хочу именно золота! За золото можно купить все, что пожелаете: власть, положение, женщин… все! — Внезапно он улыбнулся и произнес: — И женщины тоже могут все купить.

Испанец хитро глянул в мою сторону.

— По дороге сюда вы видели индейцев? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Видел лагерь, я обошел его. Дюжина вигвамов на берегу реки. — Он задумался. — Шесть или семь миль отсюда. — Его глаза стали неспокойными, он что-то оценивал. Что у него было на уме, я не знал. Казалось, он пытался определить, что мы здесь делаем и что имеем.

— Вы англичанин? — спросил он.

— Да, но родился здесь, в Америке.

— Если испанцы найдут вас, они бросят вас в тюрьму, — заметил он, — хотя я могу заступиться за вас. — Он откинулся назад и снова огляделся. — Диего тотчас же арестует вас и отправит в Санта-Фе, а оттуда в кандалах — в Мехико.

— Мы надеемся избежать этого, — спокойно возразил я. — И не станем дожидаться вашего Диего.

— Я мог бы замолвить за вас словечко. — Испанец явно что-то замышлял. — Если вы сделаете кое-что для меня.

— Как только придет весна, мы уйдем отсюда.

Оставив его вдвоем с Кеокотаа, я вышел из пещеры и осмотрел путь, по которому он прибыл. Цепочка его следов вела прямо к нам и просматривалась на большом расстоянии. Он буквально указал наше местонахождение. Если его преследуют, нас непременно обнаружат. Больше того, по его следу мог к нам прийти любой индеец. Серое нависшее небо обещало снег. Но даже ему не под силу сразу скрыть эту дорожку.

Когда я вошел в пещеру Ичакоми, она сидела у костра. Женщины работали, один из мужчин обстругивал наконечник стрелы. Я не переставал восхищаться, с каким искусством индейцы снимали тончайшую стружку, особенно при изготовлении крошечных наконечников, используемых для охоты на пернатую дичь.

Ичакоми взглянула на меня, и я сел у костра напротив нее.

Несколько минут мы молчали, потом я заговорил:

— Ты должна быть очень осторожна. Он оставил след, который увидит и слепой. — Она ничего не ответила, и я раздраженно заерзал на месте. — Он опасный человек. — Разговор, видимо, забавлял ее. Несомненно, она решила, что я ревную. Почему я должен ревновать? Он действительно беспокоил меня. — У него что-то на уме. Ты заметила, как он смотрел на тебя?

Ее глаза смеялись.

— У большинства мужчин что-то на уме, — усмехнулась она.

Щеки мои вспыхнули от нетерпения и раздражения.

— Я не это имел в виду. Нам угрожает серьезная опасность. Что — не знаю. Просто будь осторожна!

— О, я буду!

Я чувствовал себя неловко и, посидев немного, ушел. Снова глянул на снежные поля. Борозда в снегу указывала прямо на нас. И это после всех наших предосторожностей!

Собрав немного веток под ближайшими деревьями, я положил охапку у входа в пещеру. Но работа не отвлекала от тревожных мыслей. Успокаивало только то, что он спешил уйти. Из его рассказа я уловил, что он намерен первым попасть в Санта-Фе и первым рассказать свою историю. Да, он еще намекал, что может что-то предложить.

В ту ночь, оставшись в пещере на несколько минут один, я надел кольчугу, которую нашел на реке Арканзас. Поверх нее натянул свою охотничью куртку из оленьей кожи, отделанную бахромой, и туго завязал тесемки. Ощупав себя, убедился, что кольчуга не видна из-под куртки. Будь у меня зеркало…

Я не видел зеркала с тех пор, как ушел из поселка на Стреляющем Ручье почти год тому назад.

Год! А что я сделал за это время? Сломал ногу и пересек равнины, дойдя до Сияющих гор. Ну еще выполнил поручение Ни'квана, нашел Ичакоми и передал ей доверенные мне слова. Не густо! Но вот придет весна, мы перевалим через хребты и узнаем, что за страна лежит по ту сторону.

Сломанная нога почти зажила. Правда, я чуть-чуть прихрамывал, но уже бегал.

След на заснеженной равнине вернул меня к испанцу. Мне никак не удавалось выбросить его из головы. Хорошо, что он решил идти своей дорогой. Чем раньше покинет нас, тем лучше.

Когда я вернулся в пещеру, гость спал. Сильный, быстрый и ловкий, несмотря на сковывающий холод, он выглядел опасным противником.

Кеокотаа молча взглянул на меня. Он не доверял испанцу я ждал беды.

Пусть этот человек отдохнет, поест и уходит. От него слишком много беспокойства.

Его волнуют только собственные дела. Ему даже в голову не пришло как-то скрыть свои следы.

Я вышел из пещеры. Потянул ветер, поднялась поземка. Волны снежной пыли, закрученные вихрем, понеслись по степным просторам.

Заметно холодало. Я принес в пещеру несколько охапок дров.

Как суровы и мрачны ледяные утесы! Но какие сокровища могут хранить они? Золото и серебро… Красота привлекала меня, но тщеславные мечты заставляли упрямо идти вперед, чтобы оказаться первым там, где не ступала нога человека. Какие открытия ожидают меня? Неизвестные растения и животные? Неизвестные каньоны и ущелья в холмах, зеленых и прекрасных? Я не мог дождаться, когда пройду по склонам гор, когда безымянные реки приведут меня в безымянные долины. Чего еще желать тому, кто попал в страну, которая ждет, чтобы ее открыли?

Когда я вернулся в пещеру, испанец сразу обратился ко мне:

— Нам с вами надо поговорить. Мы цивилизованные люди и, надеюсь, сможем уладить все вопросы.

— Что вы имеете в виду?

Он улыбнулся быстрой, уверенной улыбкой:

— Я хочу купить эту женщину.

На мгновение я остолбенел.

— Вы хотите купить ее?

— А почему нет? Она индианка, не так ли? У вас много других женщин, а она пригодилась бы мне для обмена…

— Женщинами не торгуют, — отрезал я. — К тому же она не принадлежит мне. Она сама себе хозяйка.

— А! — Он беспечно махнул рукой. — Ни одна женщина не принадлежит себе, а уж меньше всего — индейская женщина. Если вы отказываетесь продавать или меняться, я просто заберу ее.

Глава 20

Наглость испанца поразила меня. Секунду я просто смотрел на него, потом произнес очень твердо:

— Завтра вы уже будете в состоянии идти. И уходите. Настоятельно советую.

— Конечно, — согласился он.

— Вы уйдете отсюда на рассвете, и уйдете один.

Он улыбнулся, показав ряд белых, ровных зубов:

— А если меня такой вариант не устраивает?

— В этой земле трупы долго не лежат. Их сжирают койоты.

В его насмешливом взгляде вдруг появилась настороженность. Он перевел взгляд на Кеокотаа.

— Не подозревайте его. Вас убью я. Ичакоми — член нашей группы, я ее возглавляю. Если Ичакоми понадобится защита, я защищу ее.

— Вы сказали, что это не ваша женщина?

— Нет, не моя, но она находится под моей защитой.

Мы не слышали, как она вошла и сколько времени стояла у входа, но увидели ее одновременно, высокую, спокойную, сдержанную.

— Та, которая не является твоей женщиной, благодарит тебя, но мне не нужна защита.

Испанец с интересом воззрился на нее.

Он впервые понял, с кем имеет дело. Наверное, ни одна королева, сидящая на троне, не смогла бы быть такой холодной и надменной.

— Меня зовут Гомес, — представился он. — Советую запомнить мое имя.

— Китч! — презрительно бросила она, и хотя он не знал значения слова, лицо его залила краска. Не обращая больше на него внимания, она повернулась ко мне: — Мы скоро поговорим, да?

— Конечно.

Она вышла из пещеры. Он злобно посмотрел ей вслед.

— Что такое «китч»? — спросил Гомес, когда она исчезла.

— На языке начи это означает «дерьмо», — весело ответил я. — В данном случае это определение.

Его лицо вспыхнуло от гнева.

— Я вам покажу, как…

Внезапно заговорил Кеокотаа:

— Ты — глупец! Она храбрая, она благородная. У нее сильная магия. Ты для нее — ничто!

Гомес выругался. Он поднялся, держась за бок и слегка пошатываясь. Я наблюдал за ним. Он хотел сказать что-то еще, но я опередил его:

— Вы — гость. Уйдете завтра. Мы дадим вам мяса в дорогу. Я не знаю, кто вы, кем были и кем хотите стать, и меня это не интересует. Но ведете вы себя не по-джентльменски, и если вымолвите хоть слово оскорбления, уберетесь сегодня же. — Его рука легла на пояс, туда, где он спрятал пистолет.

— Я не хочу вас убивать, но, если вы достанете оружие, я уложу вас на месте.

Он не видел моих пистолетов под курткой из бизоньей шкуры. Ему не терпелось вступить в схватку.

— Что вы можете против пистолета?

Я весело улыбнулся:

— Вынуть пистолет получше.

Он резко сел и безнадежно махнул рукой.

— Ладно! Забудьте все, что я тут наговорил. Я очень раздражителен. — Он посмотрел на меня. — Она действительно индианка?

— Да, но она не похожа на тех, кого вам доводилось видеть. Писсаро, вероятно, встречал таких в Перу.

— Она из инков? Здесь?!

— Вполне возможно. Не знаю. Сейчас она с нами, но возглавляет свою группу.

— Группу?

Он видел только четверых.

Я улыбнулся:

— У нее десять сильных воинов и несколько женщин. Она не нуждается в моей защите. Ее десять воинов мгновенно снимут с вас скальп или кастрируют.

— Кастрируют меня?!

Он побагровел, потом побледнел.

— Такое случалось с мужчинами, которые слишком много о себе воображали. — Я снова улыбнулся. — Вы в чужой стране, мой друг, и вместо того, чтобы важничать, лучше изучили бы обычаи ее народа.

В пещеру проникал холодный ветер, начиналась метель. Мы подложили в костер дров, и я отправился спать. Гомес, если его действительно так звали, уставился на огонь.

Он, несомненно, был неглуп и достаточно смел, но все его планы рухнули, и теперь он думал, как поступить дальше. Ему не хотелось возвращаться к своим с пустыми руками. Это не вызывало сомнений. Так же как и то, что его волновали лишь собственные интересы. Других людей он презирал. Но он был умен и дерзок. Его следовало опасаться. В этой маленькой пещере нас было всего трое.

Сейчас Гомес оказался в отчаянном положении. Избитый, лишившийся места в экспедиции Диего, он случайно наткнулся на нас. Теперь ему предстояло много дней идти через снега на юг, в Санта-Фе. Едва ли ему очень хотелось этого.

В ту ночь мы с Кеокотаа спали плохо. Каждое движение испанца настораживало нас. На рассвете Гомес вскинул на плечи небольшой мешок с провизией и без особых благодарностей вышел на снежную равнину. Он уходил той же дорогой, по которой пришел сюда.

Мы долго смотрели ему вслед, а после того как Гомес исчез в снежной долине, Кеокотаа двинулся за ним. Важно было убедиться, что испанец действительно ушел, а не замышляет в сторонке какую-нибудь подлость.

Я же отправился в пещеру Ичакоми. Две женщины мастерили мокасины, еще одна шила куртку из шкур. Последняя готовила пищу. Мы сели рядом у стены. Мужчины отсутствовали.

— Они охотятся, добывают мясо, — объяснила Ичакоми. — Зима длинная, а мы много едим.

— Это хорошее место, — сказал я, — Ты приведешь сюда свой народ?

Она несколько минут молчала, потом ответила:

— Не знаю. Мой народ очень долго жил у реки. Там тепло и все хорошо растет. Здесь нам придется учиться. Время посадки растений совсем другое. Они не захотят покинуть тепло и реку. И скорее всего, останутся, надеясь на лучшее.

— Но ты расскажешь им об этой долине?

— Людям нелегко расстаться с тем, к чему они привыкли. Наши старики похоронены там. Молодые, кто умер или погиб, тоже лежат в той земле. Все наши воспоминания связаны с теми местами. По-моему, мой народ закроет глаза на опасность.

— А ты?

— Я должна быть с ними. Руководить ими, давать советы.

— А если Великое Солнце умрет, пока ты отсутствуешь?

— Если я не вернусь вовремя, его место займет другой.

Мы помолчали, потом я робко заметил:

— Здесь так красиво, и весной…

Она перебила меня:

— Когда я была еще совсем девочкой, однажды мы пошли к горам торговать — я, мать, отец, Ни'квана… другие тоже шли с нами. Мы пришли в большую, длинную долину, по ней текла небольшая речка, а вокруг рос лес. Там стояла ограда…

— Это мой дом.

Она посмотрела на меня:

— Не знаю…

— Там нет другого, кроме одного, но он очень далеко, у моря. Мы торговали с чероки, с крик и, да, с начи.

— Перейдя реку, мы шли много дней. Когда я увидела горы, не поверила своим глазам. Ни'квана рассказывал о горах, но…

— Эти — выше.

— Как мне понравились горы! Никто не понял меня, кроме Ни'кваны. Я думаю, именно поэтому он выбрал меня, чтобы отправить сюда.

— Не очень-то легкий поход для женщины.

— Я — Солнце.

Костер едва горел, женщины работали, отблески пламени плясали на стенах пещеры, напомнив мне о пещере с танцующими призраками.

— Кто знает, о чем думал Ни'квана? Давно, еще маленькой, я рассказывала ему свои сны. — Она посмотрела на меня. — Ты видишь сны?

— Иногда.

— Мы верим, что после смерти есть жизнь, потому что видим тех, кто умер, во сне. Мы все уйдем туда — и моя мать, и мой отец. — Вдруг она повернулась ко мне: — Что ты будешь делать, когда кончатся холода?

— Уйду в горы. Хочу посмотреть, что там.

— Я рассказала ему сон. Я рассказала только Ни'кване. Сон о мальчике, который ушел в горы. Он был один, всегда один.

— Что делал мальчик? Куда он шел?

Она пожала плечами:

— Он был в горах. Шел один. Ничего не делал. Ах да! Однажды встретил медведя.

— Медведя?

— Очень большого медведя. Я испугалась за мальчика, но он заговорил со зверем, а тот встал на задние лапы и стал слушать. На одной стороне его морды виднелся белый шрам, след старой раны. Медведь внимательно смотрел на мальчика, слушал его слова, потом опустился на все четыре лапы и ушел прочь.

В пещере стало очень тихо. Одна из женщин обрабатывала оленью шкуру. Чтобы мездра стала мягкой, она втирала в нее костный мозг.

Индианка работала очень быстро, искусно, и я с удовольствием наблюдал за ней. Женщина носила черные мокасины. Я спросил о ней у Ичакоми.

— Она из народа понка. Вернулась с востока. Ее отец искал там дом предков. Вышла замуж за одного из наших мужчин.

— Я слышал о понка.

— Это хороший, сильный народ. — Она указала рукой в сторону севера. — Их дом там… далеко.

Мой отец, человек очень любознательный, собирал информацию у индейцев, приходивших к нам торговать. Он или Джереми Ринг подолгу беседовали со стариками и старухами. Некоторые из них рассказывали о понка и родственных им народах — омаха, ото, оседжи.

— Ты вернешься домой? — спросила она вдруг.

— Едва ли. Ко мне тоже приходят сны, но они приходят днем, когда я сижу один на склоне холма или когда лежу перед тем, как заснуть. Я мечтаю о том, что сделаю, кем стану.

— Станешь?

— Недостаточно только делать, нужно еще кем-то стать. Я хочу стать мудрее, сильнее, лучше. Вот, — я развел руки в стороны, — это мое «я», и оно еще несовершенно. Всего лишь сырой материал, над которым нужно работать. Я хочу сделать его лучше.

— Странная мысль, но мне нравится.

Мы сидели молча, потом я встал и вышел из пещеры. Равнина белела, укрытая снегом. Оглянувшись, я покачал головой. Что за место? Укрытие — да, но не больше. Человеку нужен дом.

Когда я вернулся, Кеокотаа уже сидел у огня.

— Он ушел, очень быстро. Ушел на юг.

— Дойдет ли?

— Дойдет. Он сильный.

Кеокотаа посмотрел на меня:

— Он еще вернется за ней. Приведет с собой много мужчин.

— Она уйдет отсюда еще до первой травы.

Он посмотрел на меня с жалостью:

— Ты, наверное, дурак.

Я разозлился:

— Она — Солнце. Ее народ ждет. И она хочет вернуться. Там ее дом.

Он собрал свои одеяла и устроился спать.

Всю ночь сыпал тихий снежок, покрывая землю. Все следы — наши, испанца — исчезли. Вокруг снова простиралась нетронутая целина.

Индейцы добыли только одну антилопу. Наши мясные запасы постепенно сокращались, а начи не привыкли охотиться на заснеженных равнинах. В их глазах появился страх. Все -и земля, и погода были для них чужими. Здесь не было прекрасных лесов, деревьев, свисающего с них мха, заболоченных речных протоков. Реки замерзли, леса завалило снегом, и звери залегли, пережидая холод.

Чтобы сохранить тепло, мы завесили вход в пещеру шкурой бизона.

Поправив костер, я сдвинул вместе толстые поленья, лег на свои одеяла и стал думать о завтрашнем дне. Сейчас я — главный и отвечаю за всех.

Снег пока мягкий и глубокий. Надо сделать снегоступы. Повернувшись на бок, я уставился на огонь. Снаружи выл ветер, занавеска шевелилась, в пещеру задувало снег.

По стенам двигались тени. Оставил ли я позади те, другие тени? Или они пришли со мной из той пещеры, в которой я нашел их?

Я надеялся, что это дружественно настроенные тени, и уж если они со мной, то помогут добыть немного дичи. В конце концов, я ведь только выразил мертвым свое уважение и не потревожил их.

А вдруг ночью придет враг? Снег так мягок, что шаги по нему не слышны вообще.

Когда лежишь ночью без сна, много мыслей приходит в голову.

Завтра я должен выйти и добыть мяса. Мы еще не страдали от голода, но зима предстояла долгая и. холодная.

Что это за огромное животное, о котором говорил Кеокотаа? Паснута, мохнатый зверь, похожий на слона. Я улыбнулся в темноте. Если такой зверь существует, хорошо бы встретиться с ним. Тогда мяса хватило бы на всю зиму.

Откуда Кеокотаа пришла в голову такая идея?

Костер потрескивал, тяжелая меховая занавеска шевелилась от ветра. Глаза мои закрылись, и я заснул. Во сне на снегу встретился лицом к лицу с огромным страшным существом величиной с трех бизонов, с громадным лохматым зверем с загнутыми бивнями и красными глазами. Он шел на меня… и вот уже совсем рядом…

Я проснулся в холодном поту. От костра остались одни угольки, дрожа, я вспоминал чудовище, которое только что привиделось мне, его крошечные глазки, красные от злобы, когда он наступал на меня.

Добавив дров в костер, я снова лег, все еще дрожа. Добыть бы бизона или пару рыжих оленей. Больше мне ничего не нужно, так как я хотел вернуться к…

Мои глаза широко открылись. К чему? Что у меня было, к чему я хотел бы вернуться?

Мне нужно добыть мясо. Мне нужна успешная охота. Я повернулся, стараясь не впускать холод под одеяло. Я больше ничего не хотел… ничего.

Потом я заснул, боясь, что лохматое чудовище вернется, но оно не вернулось.

Пришел рассвет, холодный и ясный. Белый снег и тишина.

Глава 21

Я потянулся к охапке дров и подбросил в костер несколько веток. Потом снова лег и стал ждать, когда в пещере станет теплее. Было очень холодно. Наступило то время, когда человеку следует прилагать максимум усилий, чтобы выжить.

Я не знал, как долго продержатся такие морозы, а нам уже сейчас требовалось мясо. Мы дали немного Гомесу, когда он уходил, да и семнадцать едоков прокормить совсем непросто. Кеокотаа приобрел опыт выживания в холодное время, пожив в далекой северной стране. Мое же знакомство с морозами ограничивалось двумя короткими походами, да недолгим пребыванием высоко в горах.

В такие морозы звери старались спрятаться. Медведи залегли в берлоги. Найти зверя можно было только случайно. Правда, глубокий снег давал мне некоторое преимущество.

Несколько дней тому назад я срезал у реки несколько ивовых прутьев и положил их около огня, чтобы оттаяли. Затем медленно, осторожно согнул одну из веток в кольцо. Потом привязал поперек кольца сыромятные ремешки. У меня получилась пара грубых, но очень удобных снегоступов. Позже, когда будет время, я намеревался сделать другие, получше.

Привязав снегоступы к ногам, я взял лук и вышел, стараясь выбирать дорогу полегче.

Каждый шаг требовал осторожности. У человека, получившего травму, мало шансов выжить при таком сильном морозе. Камни и поваленные деревья стали скользкими, и я старался их обходить. У меня было мало надежды найти дичь, и я направился на другую сторону долины, в лесок, где мы еще не охотились. Хорошо, если бы там в глубоком снегу залегли олени. Тогда я спугну их и застрелю одного.

Было по-зимнему тихо. Снег скрипел под ногами. Я не торопился, зная, что потеть в такую погоду нельзя: есть риск замерзнуть.

Прошагав около мили, я остановился под прикрытием трех огромных сосен и огляделся, разыскивая место, где могли бы залечь олени. В теплую погоду они предпочитали бродить под деревьями, но теперь укрывались от мороза и ветра.

Поскольку я отправился один, некому было предупредить меня о предательских белых пятнах, которые появились на носу и скулах. Я просто прикрывал нос рукой, одетой в рукавицу. Лицо мое свело от холода. Вскоре я углубился в лес, ступая очень осторожно.

Несколько раз я проверял сугробы, в которых вполне могли скрываться олени, но ничего не обнаружил. Отдохнув, я снова отправился в путь. Иногда мне попадались птичьи следы на снегу, а один раз я увидел несколько пятен крови. Ласка или куница добыла здесь какое-то пропитание.

Утро сменилось полднем. Надо было возвращаться, если я хотел достичь пещер до наступления темноты

Я обогнул осинник, вспомнив, что многие животные любят осину и травы, растущие под ней. Голые деревья, покрытые инеем, издали напоминали облака. Я свернул к дубам, и вдруг прямо у меня из-под ног из сугроба выскочил лось. Поначалу он опустил голову и выставил рога, но потом решил убежать.

Я поднял лук — он был наготове — и выстрелил, но прицелиться как следует не успел, не хватило времени. Стрела глубоко вошла в шею зверя, прямо за ухом. Лось покачнулся и упал. Я подбежал к нему, нащупывая нож.

Чтобы нанести смертельный удар, я встал над лосем, расставив ноги. Но тут он рванулся, и я оказался у него на спине. Лось прыгнул вперед. Одной рукой я схватился за рог, другой ударил. Нож скользнул по кости и чуть не вошел мне в бедро. Второй удар оказался точнее. Зверь подо мной упал замертво. Сломанная нога подвернулась, я свалился в снег.

С минуту я лежал. Затем медленно поднялся, подобрал лук и нож, снял снегоступы и занялся тушей, отрезая лучшие куски мяса, пока оно не затвердело на морозе.

Когда я закончил, было уже темно. Сложив мясо в лосиную шкуру, я снова надел снегоступы и двинулся назад.

Выбравшись из леса, я посмотрел на другую сторону долины и увидел только темную линию, без просветов.

Как далеко я уклонился к западу?

Передо мной лежало широкое снежное поле, за ним темнели лес и горы. Где-то там находились наши пещеры, но у меня за плечами была неподъемная ноша, идти с которой по глубокому снегу стало трудно. К тому же заметно усилился мороз. Если сбиться с пути, можно бродить полночи. А то и погибнуть от холода. Я точно не знал, какая была температура, но определенно ниже нуля.

Согнувшись под тяжестью, я пошел через заснеженное поле, стараясь держать к востоку. Время от времени дышал на пальцы, чтобы их согреть. Неуклюжие и грубые снегоступы стесняли движения.

Мело. Ветер то стихал, то налетал с новой силой. Внезапные его порывы бросали мне в лицо пригоршни снега. Я понял, что мое спасение — увидеть огонь, если кто-нибудь случайно выйдет из пещеры. Правда, в такое время шансов на это мало.

Чтобы пересечь поле, мне понадобился по крайней мере час. Начиналась метель. Я остановился, воткнул лук в снег и стал бить себя руками по бедрам, чтобы восстановить циркуляцию крови.

Какая-то черная тень возникла на снегу прямо передо мной, я вгляделся — волк!

Где один волк, там и вся стая…

Несомненно, они учуяли мясо и свежую кровь.

Я двинулся прямо на волка.

Он отбежал ярдов на десять.

С огромной своей ношей я шел медленно и тяжело, цепляясь за ветви деревьев. Кроме того, мне не хотелось налететь на какой-нибудь корень или корягу, засыпанную снегом.

Остановившись на краю леса, я втянул носом воздух, надеясь учуять запах дыма. Ничего.

Что делать? Остаться здесь, разжечь костер и приготовиться к бою с волками?

Но если я не вернусь, Кеокотаа или другие пойдут меня искать. Начи не знакомы с сильными морозами, пропадут. Неуклюже обернувшись, я увидел волка, готового к прыжку, всего в пятидесяти ярдах от меня!

Замахнувшись, я попытался отогнать его, но свежее мясо притягивало его как магнит. Волк отбежал всего на несколько футов и остановился.

Где я оказался? Возможно, пещеры находились в нескольких ярдах отсюда, но я понятия не имел, куда повернуть. Я снова замахнулся на волка.

Их было уже два, и они наблюдали за мной. Чувствовали, что здесь что-то неладно.

Река! Если бы найти реку… Она где-то поблизости. Я поправил свой тюк. Его тяжести хватило бы и на троих, но оставить мясо в снегу означало подарить его волкам, а будет ли еще такая удачная охота? Согнувшись под тяжестью груза, я с трудом плелся вдоль стены леса.

Волки не отставали. Я закричал на них, надеясь, что мой голос достигнет пещер.

Ничего.

Волки не обращали внимания на крик. Запах крови будил в них аппетит, запах исходил от меня. Несмотря на сильный мороз, звери вышли на охоту, вероятно, они были не просто голодны, они умирали.

Поворачиваться с такой ношей очень неудобно, но мне нужно было оглядеться. Волки остановились поодаль. Не угадаешь, когда первый из них решится прыгнуть.

Лук в таком случае — плохое оружие. Пистолеты трудно достать, к тому же мне ужасно не хотелось тратить пули на эту компанию, однако выхода не было. Я распахнул куртку и нащупал рукоятку пистолета. Для этого пришлось снять рукавицу, рука сразу окоченела.

Я шел вдоль кромки леса, уклоняясь от торчащих веток. Вдруг один из волков, но не из тех, которые поближе, завыл.

И тут лес расступился. Я увидел проход между деревьями, замахнулся на волков и свернул.

Лед! Я шел по льду, значит, мне удалось выйти на реку и пещеры почти рядом. Я поднялся на противоположный берег, пытаясь сориентироваться.

В этот миг что-то сильно ударило меня сзади. Я упал лицом в снег, лук выпал из рук. На меня прыгнул волк и вцепился в мою поклажу. Я судорожно сопротивлялся, пытаясь достать нож, так как пистолетом уже воспользоваться не мог.

За первым волком последовали остальные. Один за другим они налетели на меня, пытаясь добраться до мяса, завернутого в лосиную шкуру. Наконец мне удалось достать нож и нанести удар ближайшему зверю. Раздался истошный вой. Потом откуда-то послышался крик и топот бегущих ног. Я снова занес нож и почувствовал, как волчьи зубы вцепились мне в запястье.

С усилием я поднялся на колени. Вокруг меня суетились люди, волки скрылись.

Кто-то помог мне подняться и снял с меня поклажу, развязав сыромятный ремень у меня на груди.

Чья-то рука вложила в мои руки лук, я взял его и, хромая, пошел к пещере. Вокруг толкались индейцы.

Когда измученный и замерзший я свалился у костра, Кеокотаа сказал:

— Мы услышали, как грызутся волки. Поэтому пришли.

Ичакоми смотрела на меня широко раскрытыми темными глазами.

— Нам нужно мясо, — оправдывался я.

Никто не произнес ни слова. Мой тюк раскрыли и отдали лосятину людям из пещеры Ичакоми.

— Мы испугались за тебя, — тихо произнесла Ичакоми.

Принесенного мною мяса хватит на несколько дней, но вряд ли нам удастся часто разживаться такой добычей. Зима обещала быть долгой и холодной. Конечно, если бы я пошел на охоту не один, а с индейцами, мы принесли бы значительно больше, чем сумел сберечь я.

— Твоя женщина в черных мокасинах, — начал я, — говорила мне, что ее племя охотится к западу от гор, а затем перемещается к высокой вершине недалеко отсюда. Они делают это каждый год. Затем идут обратно через равнины к своему дому, который находится недалеко от Великой реки. Когда охотники будут возвращаться, ты можешь пойти с ними до открытой воды, а затем спуститься в каноэ к своему дому.

Она долго смотрела на меня, потом поднялась и вышла из пещеры.

Я никогда не понимал женщин. И почему бы ей не уйти? В конце концов, понка, как известно, племя дружественное, и она бы пересекла равнину под его защитой. С племенем идти гораздо безопаснее, чем со своими воинами.

Идея мне показалась разумной. Хотя, конечно…

Я пошел и улегся на шкуры, совершенно обессиленный. Нога ныла от холода, но она всегда болела, если я слишком утруждал ее.

Несмотря на усталость, сон не шел ко мне, и я вспомнил долину Стреляющего ручья, свою семью. Отец умер… Я не мог подобрать слов, чтобы описать ту пустоту, которая осталась во мне после его гибели.

Мама, если она жива, в Англии, Брайан и Ноэлла с нею. Они жили совершенно другой жизнью! И так далеко от меня! Вспоминали ли они обо мне хоть иногда? Помнили ли те добрые времена, когда мы были вместе?

И как сейчас в Англии?

Я ворочался — не мог унять боль в ноге. Кеокотаа спал, костер едва горел. Почему Ичакоми так внезапно ушла? Я напомнил ей о будущих трудностях? Или она знала, что должна подождать, пока весна покроет холмы травой и наполнит водой реку?

Поднявшись, я подбросил дров в костер. Минувшим вечером я чуть не проиграл в споре с судьбой. Обстоятельства были против меня.

Случись со мной самое плохое, кто бы узнал об этом, кто огорчился бы? Моя семья, возможно, что-то бы узнала через несколько лет. Я переворачивался с боку на бок. Почему я не мог заснуть?

Все же через некоторое время меня сморил тревожный сон. Я опять увидел огромное красноглазое чудовище с загнутыми бивнями, которое надвигалось из зарослей. Я проснулся в холодном поту и долго таращил глаза в темноте.

Мой сон был до ужаса реальным. Чудовище видело меня, знало, что я враг, и нападало с ревом, похожим на звук огромной трубы. Я не убегал, а стоял, будто примерзнув к земле. Почему я не убежал?

Раньше меня никогда не посещали кошмары, но этот сон я видел снова и снова.

Лежа в холоде начинающегося дня, я уставился широко открытыми глазами в потолок пещеры. Казалось, я обладаю вторым зрением. Может, этот сон — предупреждение о грядущей беде? Может, меня ждет такой конец? Или я погибну, проткнутый одним из таких бивней и втоптанный в грязь огромной ногой?

В конце концов, почему я даже не пытался бежать?

Я сел, подбросил дров в огонь и стал одеваться, чтобы выйти из пещеры.

Глава 22

Спустя несколько дней Кеокотаа убил оленя, а в наши ловушки попалось несколько зайцев. Но прошла лишь половина зимы, и перед нами встала угроза голода. Выжить среди дикой природы нелегко.

Спасаясь от охотников, звери ушли в другие места. Нам приходилось все дальше и дальше удаляться от пещер, а признаков потепления все не было. И в хорошее время сбор орехов, корней и трав представлял собой нудную, утомительную работу. Даже одному человеку, чтобы прокормиться, нужно обойти много акров, если не посчастливится найти орехи-пекан или лесные орехи, а в тех местах, где мы зимовали, они не росли. Да к тому же большую часть источников питания скрыл глубокий снег.

Мы все теперь имели самодельные снегоступы. Сидя ночью у костра, я сплел себе пару более длинных, чем «медвежьи лапы». Они оказались незаменимы для дальних походов.

Кеокотаа поймал в силки несколько куропаток, а я убил еще одного оленя.

Однажды к моему костру подошла Ичакоми. Я как раз мастерил мокасины и гетры, готовясь к очередной вылазке.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Готовлюсь к дальнему походу, — ответил я. — Скоро у нас кончится мясо и мы начнем голодать.

— Мои люди учатся, но все для них ново.

— Ничего, они справятся. — Я показал рукой на запад. — Там есть долина. Может, туда ушли бизоны.

— Тебе понадобится помощь. Если добудешь мясо, его придется нести. Я пойду.

— Ты?!

— Конечно. Я сильная.

— Это тяжело, очень тяжело. Путь далек, и я не знаю дороги.

— Мы найдем дорогу.

— Но тебе нужны снегоступы, — протестовал я.

— Я уже сделала их. Посмотри, они такие же, как твои. Я пойду.

Мне очень не хотелось брать ее с собой. Я представлял, что нас ждет впереди. Идти по дикой местности и в летнюю пору непросто, а когда снег покрыл все — землю, скалы, деревья — и трещат морозы, это очень опасно.

Будет невероятно тяжело, любой неверный шаг грозит гибелью. И все равно одному, когда никто не видит тебя, легче. Один я мог бы попытаться сделать что-нибудь такое, на что не осмелюсь при напарнике, тем более если это девушка.

— Такой поход не для женщины, — отрезал я. — Тебе лучше остаться дома. Что будет, если придут коунджерос?

— Ты хочешь, чтобы я встретила их, когда они придут?

— Ты — Солнце. Твоим людям нужен предводитель.

— Кеокотаа останется. И мои люди знают, что делать.

Я любил одиночество и один справлялся со всем гораздо лучше. Другое дело — Кеокотаа. Мы путешествовали вместе но не спрашивали друг у друга совета. Каждый шел своим путем, каждый знал, что и когда делать. Ни я не руководил им, ни он мною. Но с женщиной…

Она поднялась:

— Итак, решено. Завтра на рассвете?

Я начал было протестовать, но она уже покинула пещеру. Я закрыл рот и выругался про себя. За моей спиной раздался сухой смешок, но когда я оглянулся, Кеокотаа не смотрел на меня.

В ту ночь мне ничего не снилось. Я сразу заснул, спал не просыпаясь и на рассвете уже стоял у выхода из пещеры. Если она опоздает, я уйду без нее. И уйду так быстро…

Она не опоздала.

Выйдя из пещеры с небольшим узелком за спиной, она надела свои снегоступы и, не дожидаясь, когда я пойду вперед, пробивая путь, сама двинулась на запад.

Никаких моих протестов она не стала бы слушать. Оставалось только следовать за ней.

К западу от нашей горы тянулась гряда остроконечных вершин, но в такое время года мы не собирались преодолевать ее. Снега было много, местами он достигал значительной глубины, скрыв под собой препятствия, которые нам пришлось бы обходить.

В первый день мы прошли не более восьми миль и нашли убежище под огромной заснеженной елью, ветви которой касались земли, образуя естественный шатер. Мы развели небольшой костер и, приготовив себе постели из лапника, улеглись — она по одну сторону от костра, я по другую.

Ичакоми наблюдала, как я проверял свои пистолеты.

— Что это? — спросила она.

— Оружие огня, — объяснил я. — Оружие грома. Я стараюсь редко пользоваться им.

— Какие они красивые! — воскликнула она, и я не мог с ней не согласиться.

Выдающиеся мастера, итальянские оружейники стремились не просто изготовить оружие, но сделать его красивым. Ручная резьба и инкрустация выглядели великолепно. Однако для охоты я все же предпочитал свой лук.

Наш костер не мог побороть холод, который окружал нас, его тепло не достигало даже нижних ветвей ели. Мы свернулись калачиком, скорее любуясь огнем, чем греясь, жевали сушеную лосятину и почти не разговаривали.

— Что будет завтра? — спросила она.

— Завтра мы придем на место и начнем охотиться. Нам нужно много мяса.

Она знала это не хуже меня.

— В Англии охотятся, чтобы добывать мясо?

— Нет, в Англии охота — это спорт.

— Но там съедают то, что убивают?

— О да! А иногда мясо раздают беднякам. Тем, кому не хватает еды.

В лесу стояла тишина. Где-то далеко в ночи жалобно выл одинокий волк. Завтра мы спустимся в долину, где не ступала нога белого человека, а может, и индейца. Теперь я окончательно убедился, что страна, простирающаяся за Миссисипи, населена чрезвычайно редко, в основном разрозненными многочисленными племенами, разбросанными в необъятной степи.

Ичакоми давно заснула, а я еще долго ворочался и размышлял. Меньше всего я сейчас хотел иметь дело с женщиной. В данный момент меня беспокоила только охота. Добыть побольше мяса и вернуться в пещеры. Когда придет весна, Ичакоми пойдет своей дорогой, а я своей.

Бесспорно, она очень красива. Но я слишком долго готовился к путешествию по этой стране и гордился тем, что я — первый белый человек, увидевший ее целиком. К счастью, сказал я себе. Ичакоми испытывает то же самое. У каждого из нас свои заботы, но нам легко говорить и понимать друг друга, потому что в каждом из нас главное — это чувство долга по отношению к своему народу.

Проснувшись на рассвете, я раздул костер и, не дожидаясь, пока это сделает Ичакоми, приготовил немного еды. Костер чуть-чуть согрел наше маленькое убежище, он был достаточно велик, чтобы растопить снег вокруг нас.

В одной долине, протянувшейся на юго-восток, покрытые снегом луга перемежались с лесными массивами.

Мы шли под гору по пушистой белой целине не издавая ни звука. Наши зрение и слух были настроены на добычу.

К западу от нас на фоне неба вырисовывались несколько вершин, а перед нами лежало открытое пространство. Мы остановились около группы деревьев, ветви которых сгибались под тяжестью снега, и огляделись. Вдали, вытянувшись в ряд, шли гуськом бизоны. Потом они разбрелись и стали рыть копытами снег, чтобы добраться до травы. Ближе мы заметили несколько оленей.

— Подожди, — прошептал я, опасаясь, что в чистом холодном воздухе наши голоса разнесутся слишком далеко. — Бизоны!

Мы продолжали спуск, скрываясь за деревьями. Этим утром, по крайней мере в этой долине, было не так холодно. В неглубокой лощине, которая тянулась позади стада, остановились две самки.

Оглядев холмы, лежавшие вокруг, и внимательно изучив взглядом каждую группу деревьев, я не заметил ни движения, ни дыма. Кажется, мы были здесь одни.

Оказавшись в сорока ярдах от ближайшего бизона, я решил рискнуть. Меня привлекла молодая крупная самка. Я выждал чуть-чуть и выпустил стрелу. Бизониха сделала шаг вперед и остановилась, явно удивленная. Я снова выстрелил. Стрела попала в цель, бизониха снова двинулась вперед, потом рухнула. Бизон, кормившийся рядом, повернул голову и почесал задним копытом челюсть. Спустя минуту он продолжал спокойно крушить снег. Мы вышли из укрытия и начали снимать шкуру с убитого животного. Бизон немного отошел. Остальные побрели в долину. Вскоре появились волки. Они бродили вокруг, держась на расстоянии, но запах крови привлекал их. Серые разбойники уселись на снегу, наблюдая за нами, иногда они перебегали с места на место, придвигаясь ближе, затем снова отступали. Их черные зловещие силуэты выделялись на фоне холодного серого неба.

Мы работали споро, лишь иногда останавливаясь, чтобы оглядеться. Никаких признаков индейцев я не обнаружил. Но как прекрасна, наверное, эта долина весной и летом.

Немного дальше к югу из каньона вытекала река и несла свои воды с высоких гор на запад.

Ичакоми хоть и была Солнцем, но оставалась также индейской женщиной. Она работала быстро, сноровисто, не тратя времени и не делая лишних движений.

Я посмотрел на мясо:

— Его, пожалуй, слишком много, а нам так далеко идти.

Бизоны остановились и снова принялись добывать траву из-под снега. Они паслись на расстоянии не более двухсот ярдов от нас возле деревьев и густого кустарника. Идя вдоль небольшой речки, я мог проникнуть в эти заросли и убить еще одно животное.

Я взял лук и оглянулся на Ичакоми:

— Ты останешься с мясом?

— Останусь. Будь осторожен.

Когда я двинулся по направлению к волкам, они отбежали, и, пройдя мимо них, я спустился в неглубокий овраг. Было очень тихо. Я упорно шел вперед, пока не добрался до рощи, которая тянулась вдоль неглубокого русла. Пробираясь через кустарник, я старался не производить шума.

Бизоны искали под снегом сухую траву, и только старый самец стоял на страже. Я находился по отношению к нему с подветренной стороны, поэтому он не улавливал моего запаха. Тем не менее вожак забеспокоился.

Чуял ли он запах крови убитой самки? Или здесь было что-то еще, чего я не видел?

Я снова огляделся — сначала вокруг себя, потом посмотрел дальше, потом еще дальше. Каждый участок изучал медленно, ничему не доверяя. Если враг далеко, я хотел бы знать об этом, но если он близко, я должен увидеть его первым. Ничего.

Несколько бизонов паслись неподалеку, два из них находились на расстоянии тридцати—сорока ярдов от деревьев, скрывавших меня. Заметив просвет между деревьями, я осторожно пробрался сквозь кусты и приблизился к животным.

Большой самец не отреагировал на мое появление. Его внимание привлекло что-то слева от меня. Он поднял голову, его ноздри раздувались.

Я повел глазами в сторону, обежал взглядом снежные поля в Долине, затем… мой взгляд остановился.

Вдоль опушки леса двигалось несколько человек. Я не сразу смог сосчитать, сколько их было. Три, четыре, пять. Пятеро мужчин… Индейцы или нет? В такое время года испанцев сюда не заманишь. Нам нужны бизоны, а индейцы, скорее всего, спугнут животных.

Обернувшись, я посмотрел на Ичакоми. Она раскладывала мясо по тюкам, готовя его к отправке, и не поднимала головы. Девушка хлопотала по крайней мере в ста ярдах от меня, и деревья еще скрывали ее от идущих людей. Я тихонько свистнул, но, видимо, слишком тихо — она HP подняла головы. Я помахал рукой, потом луком, надеясь, что она уловит мои движения краем глаза.

И действительно, Ичакоми подняла голову и посмотрела на меня. Я сделал ей знак луком, она подобрала тюки с мясом и подошла ко мне.

— Там пять воинов, — сообщил я, — идут вверх. Надо спрятаться, может, они не увидят нас.

— Мы оставили здесь следы. Если они придут, то увидят.

Прокладывая путь, я углубился в лес и выбрал укрытие, позволявшее нам не терять отряд из виду.

— Скоро подойдет помощь.

— Помощь?

— Мои люди. Шестеро придут и унесут мясо. Я сказала им.

Хорошо… Ичакоми поступила разумно. Но успеют ли они вовремя и заметят ли воинов прежде, чем те обнаружат их? Мы не должны допустить, чтобы они попали в засаду. Оглянувшись, я никого не увидел. Даже если наши друзья уже в пути, едва ли они успеют быстро добраться до нас.

Конечно, неизвестные воины, пересекающие долину, могут уйти, но если они охотятся, то вполне вероятно, что бизоны привлекут их внимание.

Они не повернули. Они приближались. Теперь я знал точно — это индейцы, и наверняка коунджерос.

— Спрячься, — приказал я, — и предоставь сражаться с ними мне.

— Я тоже могу сражаться.

— Я не хочу, чтобы тебя ранили.

— Их пятеро.

— Скоро их станет меньше.

Мы выжидали, спрятавшись за стволами деревьев и кустами. Они с трудом шли друг за другом.

Большому бизону это вторжение не понравилось. Он фыркнул, стал рыть копытом снег, потом двинулся прочь. Его примеру последовал и другой, оставив выкопанную из-под снега коричневую траву. Я снова оглянулся. Помощь не подходила, но все же что-то случилось.

Исчезли волки.

Глава 23

— Не стоит подпускать их слишком близко, — решил я. — Оставайся на месте. Остальное — мое дело.

Я вышел из кустов и встал на снегу, поджидая их.

Они тотчас заметили меня и тоже остановились. Собравшись в кучу, индейцы уставились на меня. Я видел, как они гадали. Кто я? Один ли? Посмел бы я выйти, если за моей спиной нет никого? Может, я заманиваю их в ловушку?

Они видели мой лук с вставленной стрелой и понимали, что я готов выстрелить, но пока держал оружие опущенным. Во мне кипела отвага. Почему я, мирный человек, при мысли о предстоящем сражении всегда испытывал радостное возбуждение, становился вызывающим, приосанивался? Вот и сейчас все во мне приглашало индейцев подойти.

Один из них крикнул что-то — я не понял, но и не пытался отвечать. Повернуться и уйти было не в правилах индейских воинов, они должны воевать.

Отряд двинулся, я знаками показал, чтобы он убирался. Воины снова остановились. Затем один из них, после сердитого пререкания с остальными, вдруг выступил вперед и направился ко мне. Мой большой лук стрелял на тридцать, а то и больше ярдов дальше, чем их луки. Я подпустил индейца еще на три шага и снова сделал знак, чтобы он вернулся обратно. Он продолжал идти на меня, я поднял лук и выпустил стрелу.

Стрела попала туда, куда я и целился, — ему в бедро. Мертвого они бы оставили, а о раненом, конечно, позаботятся.

Воин упал. Он пытался вытащить стрелу. Я ждал. Остальные собрались вокруг него, крича что-то в мою сторону.

Я стоял на том же месте, вставив в лук вторую стрелу. Темные фигуры индейцев хорошо выделялись на снегу и представляли собой отличные мишени. Один из них повернулся ко мне и снова крикнул что-то. Я поднял лук, он отступил. Он вытащил стрелу из бедра раненого индейца и стал рассматривать ее.

Мои черные стрелы с черными птичьими перышками, улучшающими их полетные качества, были им незнакомы, как и я сам. На расстоянии они не видели, что я белый человек, а моя одежда им ни о чем не говорила.

Попытка напасть на меня сейчас означала бы, что кто-то из них погибнет или получит серьезное ранение. Смелые и неглупые люди, они приняли правильное решение: подняв своего раненого товарища, стали удаляться. Один из них обернулся и погрозил мне копьем, но я никак не отреагировал на этот жест и, когда воины исчезли, вернулся в лес. Мы с Ичакоми собрали мясо. Ноша, которую я взвалил себе на спину, была по плечу разве что четверым, но уходить следовало немедленно. Индейцы могли вернуться в любой момент. Нам же предстояло найти убежище на ночь и путь, чтобы завтра незаметно ретироваться.

— Ты храбрый, — улыбнулась Ичакоми.

— Если бы они захватили нас, то пытали бы и убили. Я не мог им позволить окружить меня. Пришлось их остановить.

Она все понимала. Я объяснял скорее себе, чем ей. Мы, англичане, всегда склонны отыскивать причины своих действий, даже если эти причины неблаговидны.

Я сказал чистую правду. Коунджерос имели репутацию кровожадных индейцев, но обычно и другие индейцы именно так нападали на незнакомцев, если только не брало верх любопытство.

Спрятав мясо в маленькой пещерке недалеко от упавшего дерева, мы развели небольшой костер и поджарили бифштексы. До захода солнца я успел убить и освежевать еще и оленя.

Наш лагерь располагался в удачном месте около выхода из небольшого каньона, что давало возможность при необходимости отступить в горы и в лес. Пещера, хоть и неглубокая, хорошо защищала от ветра. Пришла ночь и развесила между редкими облаками гроздья звезд. У костра было тепло.

— Они вернутся. — Она кивнула. — И их будет больше. Когда придут твои люди?

— Сегодня вечером… или завтра. Они только возьмут мясо и уйдут.

— Лучше бы ты осталась в лагере. Нас сегодня могли убить.

Она сидела с довольным видом.

— Я же передвигалась. И заставила их думать, что нас много.

Так вот почему воины так пристально смотрели! Они видели, что сзади меня прячутся люди, но не знали сколько. Так что отпугнул их вовсе не я.

Конечно, они вернутся. Индейцы не смирятся с поражением, к тому же один из них ранен. Я встал, вышел и прислушался. Вдалеке завыл волк, ему ответил другой. Других звуков в ночи я не уловил.

Находясь с подветренной стороны, индейцы могли уловить запах дыма нашего костра, однако, что они вернутся сегодня, я сомневался. Прежде чем напасть снова, им нужно совершить колдовство.

В нашей небольшой пещере стало совсем тепло. Ичакоми сидела откинувшись к стене и в отсветах пламени, как, впрочем, и при любом другом освещении, была очень хороша. Я отвернулся и сел так, чтобы не видеть ее. Вот бы выпить сейчас немного цикория, но я не захватил его с собой.

— А как проводят вечера в Англии?

Мы много разговаривали, и ее английский значительно улучшился. Она почти перестала употреблять те немногие французские слова, которые знала, и слова языка чероки, но иногда еще переходила на язык индейцев, который мне приходилось переводить про себя.

— Вечером люди собираются в своих домах, беседуют, читают книги, иногда играют в карты. Если они ходят в кабачки, то там делают то же самое, но больше пьют. Я знаю это только по рассказам.

— Читать — это хорошо?

— Дома мы все читали. И я больше всех. В книгах написано обо всем. Мои родители тоже любили читать, так что мы росли среди книг. Если бы не книги, мы ничего не знали бы о греках, римлянах и других народах. Ведь от них ничего не осталось, кроме развалин. Англичане считали, что римские развалины оставили какие-то великаны. И только потом из книг узнали правду.

— Мне хотелось бы научиться читать!

— Я научу тебя, — пообещал я и тут же выругался про себя. Ну что за дурак? Я ведь собирался уйти, как только снова зазеленеет трава, по бизоньим тропам, еще выше, в горы, и там поискать безлюдные долины. И вот пожалуйста, обещаю Ичакоми научить ее читать! Круглый дурак!

Но она, наверное, забудет об этом. Весна еще далеко. Или уже близко? Я потерял счет дням. По крайней мере, мне казалось, что весна не скоро. Но, черт побери, надо следить за своим языком!

Скрючившись в маленькой пещерке у небольшого костерка, вдали от всего мира, я размышлял о себе и о тех, кто придет после меня. Мое заветное желание — идти на запад, искать, находить, понимать. Но меня мучили мои прежние видения, неопределенное сознание того, что я хожу по земле, по которой уже кто-то ходил, и живу там, где до меня уже жили другие. Я не верил в привидения.

Я не верил в жизнь после смерти. Я верил, что есть многое, чего мы не понимаем. В Виргинии жил человек, который заявлял, что он может общаться с мертвыми. Но те послания мертвых, о которых я слышал, звучали так, как будто они исходили от сумасшедших.

Неприятное ощущение от того, что другие уже когда-то жили там, где живу я, не покидало меня. Я не знал, как назвать это ощущение. Второе зрение? Нет, что-то другое.

Ичакоми наблюдала за мной.

— О чем ты думаешь?

Я пожал плечами:

— Понимаешь, там, где мы сейчас находимся, когда-то жили другие люди. Кто-то уже ходил по этим тропам, обитал в пещерах. И я говорю не об индейцах.

— О твоем народе?

— Нет, конкретно нет. Просто какие-то люди. Я мечтал первым прийти на Запад, но я не первый.

— Это имеет для тебя значение?

— Нет. Мне хотелось бы знать, кто они были, как сюда попали и оставили ли после себя какие-то приметы своего пребывания здесь.

— Ты странный. А когда ты все узнаешь, что тогда?

— Возможно, я напишу книгу, может даже что-то вроде летописи. Знаниями надо делиться с другими. Ты так не думаешь?

— Знание полезно. Надо ли делиться им? Используй его для себя. Почему делиться им с другими, с теми, кто использует его для того, чтобы победить тебя?

— Саким делился своими знаниями со мной, так же поступали друзья моего отца: Джереми Кинг, Кейн О'Хара и многие другие. А с кем поделюсь своими знаниями я?

Ночь становилась холодней. Несколько раз я просыпался и подбрасывал дров в костер. На рассвете встал и собрался в путь. Если люди Ичакоми придут за мясом, то надо, чтобы мясо было. Я притащил в пещеру несколько сломанных веток и взял свое оружие. Ичакоми проснулась, и, когда она стала подниматься, я сказал ей:

— Если хочешь, отдыхай. Я пойду поищу дичь.

С этими словами вышел из пещеры и быстро пошел прочь. На заснеженном пространстве я не увидел ничего, кроме наших следов. Вчера Ичакоми, конечно, спасла меня от схватки с индейцами. Индейцы, разумеется, подумали, что я — приманка, и отступили, испугавшись не меня, а той ловушки, которая, как они решили, ожидала их за деревьями.

Бизоны ушли дальше к западу и кормились теперь около входа в каньон, по которому протекала река. Пригибаясь и прячась за деревьями, я догнал стадо и, когда оказался уже в пределах видимости животных, остановился, чтобы выбрать цель.

Оглянувшись, я заметил точку на снегу. Ичакоми шла за мной. Я не знал, сердиться или радоваться, и решил, что я рассержусь.

Чтобы убить двух бизонов, я потратил пять стрел, но четыре из них вернул неповрежденными, а пятая сломалась, когда самка упала. К тому времени, когда я закончил свежевать первого бизона, Ичакоми еще трудилась над вторым. Обрабатывать добытые туши всегда было обязанностью индейской женщины, и Ичакоми в этом отношении являлась таким асе знатоком, как и я, может даже еще большим, чем я. Однако, будучи Солнцем, она, видимо, не часто занималась будничными делами. Время от времени я поглядывал на нее, но она не видела ничего, кроме своей работы.

К полудню мы сняли шкуры с обоих бизонов и завернули в них мясо. Стадо уже исчезло из виду. Внизу и вокруг нас расстилались снежные поля. Тюки наши получились очень тяжелыми, а прятать мясо, когда кругом столько волков, не имело смысла. Они учуют и выроют его еще до того, как мы скроемся из виду.

Вдруг Ичакоми окликнула меня. Я посмотрел, куда она указывала, — со стороны верхней долины к нам шло несколько человек.

Вероятно, это начи, но я решил не рисковать. Мы отступили в лес и ждали, спрятавшись за упавшими деревьями.

Путники добрались до нас через час — четверо мужчин и две женщины. Моментально взвалив на плечи тюки с мясом, они направились вместе с нами к пещере, откуда забрали и вчерашнюю добычу.

Внизу в долине никто не объявился. Когда мы отправились обратно, я все время оборачивался и молил Бога, чтобы снег скрыл наши следы. Ичакоми рассказывала своим людям о нашей встрече с коунджерос.

Снег хрустел под нашими снегоступами, время от времени мы останавливались, чтобы не вспотеть. Долина казалась оцепеневшей и пустынной. Догадывались ли коунджерос, где мы обитали?

Когда мы переходили небольшую речку, лед под Ичакоми провалился и она оказалась по колено в ледяной воде. Очень часто теплые весеннее потоки в русле реки истончают лед. Теперь действовать надо было очень быстро. Схватив Ичакоми, я посадил ее в сугроб и начал втирать снег в ее мокасины. Она отбивалась от меня, но я резко приказал:

— Сиди спокойно! Это необходимо сделать! — Она успокоилась, и я продолжал свою работу. — Снег впитает воду, — объяснил я, — но только приходится спешить.

Вскоре мы продолжили путь. Ичакоми молчала. Наконец она сказала:

— Мы не умеем жить в холоде. Нам придется многому научиться.

— Мне тоже. Но то, что сухой снег может впитать воду до того, как она успеет промочить тебе ноги, известно давно. Этому научил меня отец, а ему рассказали в Ньюфаундленде, который расположен далеко на севере.

Мы поднимались все выше и выше, затем повернули на восток. Я радовался возвращению, но сознавал, что добытого нами мяса хватит ненадолго.

Два раза по пути домой мы ели, что значительно сократило результаты нашей охоты.

Если бы у нас было больше времени, мы могли бы сделать такой запас мяса, которого хватило бы до конца зимы, хотя большинство индейцев перед наступлением весны голодают. Мало у кого зерна и мяса хватает до наступления теплых дней.

Запасы топлива тоже подходили к концу. За выживание приходилось бороться непрерывно, бездельничать у костра никто не мог.

Люди Ичакоми, быстро освоившись в зимних условиях, охотились на холмах и часто добывали оленей, куропаток или кроликов. Бизоны в холодное время так высоко не поднимались. Медведи, если они и водились здесь, залегли в берлоги.

Это случилось однажды ночью. Я внезапно проснулся и долго лежал с широко открытыми глазами, прислушиваясь к необычному звуку. Звенела капель! Наш костер погас, но я не замерз. В пещере было тепло.

Поднявшись, я пошел к выходу. В природе творилось нечто невообразимое. Снег бурно таял. Если так пойдет, к рассвету от него не останется и следа. Дул один из тех теплых, мягких ветров, о которых мне рассказывали. Через некоторое время должна установиться ясная погода.

Если коунджерос собираются напасть на нас, они это сделают сейчас.

Наверное, завтра.

Глава 24

Кеокотаа присел на корточки у костра.

— Идет теплый ветер, — сказал он, — будет еще больше снега. Увидишь.

Возможно. Я ничего не знал о климате в этой части страны, а он вырос на севере. Мне же все происходившее показалось ранней весной.

— Нет весны, — покачал он головой, когда я намекнул ему о своих подозрениях. — Оттепель скоро кончится, и тогда пойдет снег, много снега. — Кеокотаа помешал костер и повернул мясо, насаженное на вертел. — Нам пора уходить. Уходить за большие горы.

— И оставить их? Что они будут без нас делать?

Он пожал плечами.

Начи быстро всему научились и, вероятно, обошлись бы без нас.

Я с неохотой признался себе, что Кеокотаа прав. Но как уйти, когда приближалась опасность. Я сказал ему об этом, и он снова пожал плечами.

Подруга Кеокотаа вышла за дровами, я посмотрел ей вслед а подумал об отношениях. Индейские мужчины часто и надолго уходят на охоту, иногда они возвращаются, иногда — нет. Их женщины находят других мужчин или живут одни, мясом их снабжают удачливые охотники. Принято ли так у начи?

Откинувшись назад, я вытянул сломанную ногу. Иногда она ныла от холода. Если не считать этого и легкой хромоты, нога была как новая. Я уже даже бегал.

Выйдя из пещеры, я увидел Ичакоми. Она чистила гетры и юбку из оленьей кожи.

— Ты думаешь, они придут?

— Да.

Я указал на вход в пещеру:

— Кеокотаа и я будем здесь. А твои люди пусть спрячутся среди деревьев, растущих вдоль реки, и не показываются до тех пор, пока враги не подойдут близко.

Мой план был достаточно разумным и, пожалуй, единственно возможным. У нас не хватит сил их остановить, но нанести им урон прежде, чем они ворвутся в долину, пожалуй, удастся. Потом — бой с превосходящим численностью противником.

— Пора уходить в верхнюю долину. — Ичакоми посмотрела на горы.

— Подожди. На этот раз у нас есть шанс если не победить, то прогнать их. Не думаю, что придет слишком большой отряд. Они считают, что нас мало.

Отступление в верхнюю долину даст нам лишь небольшую отсрочку. Они нашли бы нас, и куда тогда идти? Если Кеокотаа прав и еще будет много снега, нас заметет. Единственное место, куда мы сможем уйти, — это высокогорная долина позади нас. А там холоднее и есть угроза схода лавин.

— Стало тепло, может, скоро появится зеленая трава? — В вопросе Ичакоми звучала надежда.

Я повторил ей то, что услышал от Кеокотаа.

Она кивнула:

— Я тоже слышала об этом. Очень давно к нам приходили люди издалека, с верховьев Великой реки и рассказывали. В твоей стране тоже так?

— В Англии? Я не знаю. Мой отец говорил, что когда-то в Англии было теплее, чем теперь. Там рос виноград и люди делали вино. Потом стало холодно, и виноград перестал расти. Я думаю, что в далекие времена здесь властвовали холода и бизоны к ним приспособились. Когда начиналась метель и дул сильный ветер, они не уходили отсюда, а сбивались в кучу, и их тяжелые меховые шубы скоро покрывались снеговой коркой, так им удавалось сберечь тепло.

Она стояла рядом со мной, высокая, красивая, слишком мудрая для своих лет. Я сделал шаг в сторону, увеличив расстояние между нами. Ее близость волновала меня, я испытывал беспокойство. Нет, сейчас не время думать о женщинах! Я должен еще многое увидеть. По натуре я отшельник. И в одиночку чувствую себя счастливым, напомнил я себе.

Кеокотаа не мешал моему одиночеству. Он шел наедине со своими мыслями, и мы не лезли в душу друг другу. Мы с ним — два одиночки, идущие вместе.

Я видел, что Кеокотаа раздражала наша задержка. Он не имел никаких обязательств по отношению к этим людям и хотел поскорее расстаться с ними. Только снег удерживал его.

— Что ты будешь делать, когда снова зазеленеет трава? — спросила Ичакоми.

Я махнул рукой на запад, в сторону гор:

— Пойду туда, наверное. Хочу увидеть, что там, за горами.

— А потом?

Я провел языком по губам и переступил с ноги на ногу. Да, резонный вопрос, что я буду делать потом?

— Не знаю. Найду лужок где-нибудь на берегу реки и построю хижину.

— А потом?

Она загоняла меня в угол, я даже слегка вспотел, и мне это не нравилось. Я чувствовал себя бизоненком, отрезанным от стада, и старался увернуться или укрыться.

— Стану охотиться, жить уединенно, вдалеке от всех.

— Один?

— Я всегда один. Даже когда вокруг меня кто-то есть. Я плохо схожусь с людьми. Вот книги — другое дело. Обязательно приобрету много книг.

Она больше не приставала ко мне, и я обрадовался.

— А где твои братья?

— Каждый живет своей жизнью. Янс нашел себе жену, Кин, вероятно, тоже. Человек должен сам прокладывать себе путь, и мой лежит на запад.

— Я бы хотела увидеть твоих братьев.

— Они бы тебе понравились. Хорошие ребята. Моя сестра Ноэлла вернулась с мамой в Англию. Теперь она, наверное, ходит на балы и стала настоящей леди.

— Вот бы познакомиться с ней. Я хочу…

— Что?

— …увидеть, как все у вас там, какую одежду носят ваши женщины.

— Большинство из них довольно легкомысленны и глупы. Во всяком случае, мне так кажется. Волосы они укладывают и пудрят, шьют модные шелковые юбки. Отец говорил, однако, что они выглядят очаровательно.

— Я бы могла носить такую одежду?

Ну, пришлось снова посмотреть на нее. С такой фигурой, походкой и осанкой она могла носить все что угодно. Ичакоми выглядела настоящей королевой и затмила бы своей красотой любую титулованную особу.

— Ты могла бы, — подтвердил я. — Тебе бы очень пошел такой наряд. Все бы просто потеряли головы. — Она слушала с огромным интересом, и я продолжал рассказывать ей о балах, о пикниках, о прогулках… Словом, обо всем, что знал от мамы. Уроки светской жизни в основном предназначались Ноэлле, но нас тоже разбирало любопытство, когда речь шла о танцах, нарядах, танцевальных залах и правилах хорошего тона. Теперь я все повторил Ичакоми. — Там не было бы никого красивее тебя, — закончил я, понимая, что говорю чистую правду.

Разговоры на подобные темы давались мне гораздо легче, чем обсуждение планов на будущее. Как только она касалась этого предмета, я испытывал беспокойство, так как, честно говоря, и сам еще ничего не решил. Зачем загадывать наперед? Ну где-нибудь поселюсь. Возможно, у индейцев — в одиночку трудно искать удачу.

Или вернусь домой.

Нет, не вернусь. Я знал это с самого начала. Мое место здесь, на Западе. Как я уже говорил Ичакоми, найду где-нибудь луг, по которому течет река, и построю бревенчатый дом. пожалуй, побольше хижины. Может, наладятся отношения с испанцами, и я смогу добыть у них книги. Мне снова очень захотелось читать, ведь я не знал многого!

Солнце пригревало все сильней. Я оглядел выход из долины. Скоро, скоро явятся незваные гости.

Однако я слишком задержался здесь. Человек, живущий не в цивилизованном мире, а в стране, где он рискует на каждом шагу, не должен слишком долго размышлять. У него нет времени ни взвешивать все «если» и «но» в своей жизни, ни задавать себе вопросы. Каждый день надо ухитриться выжить, вся энергия должна быть направлена на это. Размышление — привилегия праздности. Размышлять можно сидя в кресле у камина в собственном доме. Это не для человека, все чувства которого обострены до предела и настроены на восприятие внешнего мира.

Ичакоми задавала мне такие вопросы, которых я сам себе не задавал никогда, и я подозревал, что у нее есть и другие вопросы, отложенные до времени. Она была во многих отношениях волнующей женщиной.

Папа возложил на меня обязанность стать для индейцев кем-то вроде крестного отца. Я познакомился с очень хорошими людьми и очень мудрыми. Их обычаи соответствовали условиям их жизни. Иногда они выражались в стороннем, но добром и компетентном мнении, а иногда, как это произошло со мной, требовалось выполнить просьбу старого человека в связи с каким-либо щекотливым делом.

Мне очень понравился Ни'квана. Мы сразу почувствовали, что между нами есть что-то общее. С первого момента знакомства беседовали, как старые друзья.

И вот я здесь. Нашел Ичакоми и передал ей слова Ни'-кваны. Почему же до сих пор околачиваюсь в пещере? Из-за холода и снега. Или меня удерживают другие причины? Я боялся этого вопроса.

— Сейчас Америка на пороге больших событий, — продолжил я нашу беседу, — и ветер перемен уже над нами. Образ жизни индейцев изменится. Белый человек — сам по себе часть грядущих перемен. Он вырос в Кембриджшире, наиболее независимой и свободной части Англии. Он ни у кого не спрашивал разрешения приехать сюда. И не получил никакой помощи, никаких субсидий от короля, ни от какого-нибудь вельможи. Он просто отправился туда и нашел землю, на которой ему захотелось поселиться. Таких, как он, не так уж и много, но все-таки они были, и сыновья и дочери их выросли тоже независимыми и свободными людьми. Второе поколение переселенцев покинуло дома отцов и зажило самостоятельно на новых землях. Их сыновья и дочери захотят того же еще сильнее. Король для них — только титул. Они никогда не будут жить во владениях какого-нибудь господина. Некоторые из них последуют образу жизни индейцев, другие не примут его, а найдут землю, которая им понравится, поселятся там и будут бороться со всеми, кто попытается изгнать их с этой земли. Будь то индейцы или белые.

Папа принадлежал к числу людей нового типа. Нет, «нового типа», наверное, не совсем точно сказано. Он был таким же, как те, кто пересек когда-то Ла-Манш с Вильямом Нормандским. Большинство сподвижников Вильяма не имели ничего и взяли все, что хотели, у людей, населявших Англию. Беда в том, что здесь они сделают то же самое. Так развивается общество. Например, коунджерос пришли сюда и уничтожили индейцев, которые жили здесь. Теперь они попытаются убить нас. Если мы хотим остаться в живых, нам придется сражаться и уничтожить их всех — или достаточно много — тогда они оставят нас в покое.

Я не хочу, чтобы со мной произошло то же, что с моим отцом. Сенеки убили его, потому что он стал другом их врагов, катоба. Каждый молодой воин считал делом чести сразиться с нами. Я слышал, как в некоторых деревнях говори ли, что юноша не может назвать себя воином до тех пор, пока он не побывает у нас, на Стреляющем ручье. Они специально выходили на тропу войны. У меня нет желания воевать всю мою жизнь. Я мирный человек и в конце своего путешествия мечтаю иметь бревенчатый домик где-нибудь на лугу, я…

— Один?

Черт побери! Опять она за свое!

— Свою хижину я построю сам, — отрезал я, — очень маленькую, как раз для одного человека.

— Меньше, чем эта пещера?

— Ну не знаю. Я еще не очень представляю себе размеры своего дома. Это пока просто идея.

— Дом должен быть больше, — заявила Ичакоми. — К тебе придет друг или двое друзей…

— Ну… когда дойдет до этого.

Краем глаза я уловил какое-то движение у входа в долину. Туда отправился на разведку Кеокотаа. Он махал чем-то, чтобы привлечь мое внимание.

Его сигнал значил только одно: приближаются коунджерос.

— Меня зовет Кеокотаа. Надо идти.

Я торопился. Кеокотаа не стал бы звать на помощь, если бы в этом не возникло острой необходимости. Значит, к нам идет много воинов.

Я убежал от девушки, как трус, счастливый тем, что приму бой, который, вероятно, смогу выиграть.

Глава 25

Кеокотаа скрывался среди камней и кустарника, откуда ему открывался путь, ведущий в нашу долину. Снег на склоне почти весь растаял, стало грязно. Коунджерос — мы посчитали, двенадцать — шли по направлению к нам.

Мы не разговаривали. Каждый знал, что надо делать, и понимал, что сражение будет нелегким. Оглянувшись назад, я увидел, как несколько начи занимали позицию в кустарнике, росшем вдоль реки, — наша вторая линия обороны.

— Беру на себя последнего, — предупредил я.

Кеокотаа не ответил. Как и я, он собирался дать свой собственный бой. Каждый из нас обладал определенными навыками и имел свои идеи относительно того, как ими воспользоваться.

Последний находился ярдах в ста пятидесяти от нас, когда я достал стрелу и приготовил лук, выжидая еще немного. Они приближались. Кеокотаа тоже выбрал цель.

Сейчас замыкающий, который идет примерно в пятнадцати футах от предыдущего воина, обогнет валун и окажется почти лицом к лицу со мной.

Годы тренировок теперь давали свои плоды: моя стрела глубоко вошла в грудь жертве, воин упал на спину и, схватившись руками за стрелу, пытался ее вырвать.

Стрела Кеокотаа пронзила горло другой жертвы. Остальные исчезли как струйка дыма. Вот только что были, секунда — и ни души.

Я заметил, что один воин укрылся среди камней, но знал, что на том месте, где я его видел, он больше не появится, и мысленно проследил путь его возможного передвижения. Да, он воспользовался первым попавшимся укрытием. Поскольку я сам попал в долину через этот проход, то окрестный ландшафт знал хорошо. Примерно в тридцати ярдах от того места, где сейчас залег этот индеец, имелся просвет. Я понимал, что прежде, чем успею прицелиться, он сумеет сделать один-два шага, поэтому выбрал цель ближе к следующему укрытию и ждал.

Молниеносное движение — и вот он бежит по открытому пространству. Моя стрела застигла его на полпути, как раз тогда, когда он уже почти исчез среди камней. Он не сделал больше ни шагу, а затем упал и исчез из виду.

Двое убиты, один ранен. Я сомневался в том, что последний расстался с жизнью.

Оставаться на занятой позиции не имело смысла; если не уйти, нас могут окружить. Укрываясь за камнями, мы, согнувшись и петляя, побежали к кустарнику, растущему вдоль реки.

Ошеломленные потерей трех товарищей коунджерос не видели, как мы переместились, и продолжали двигаться медленно и осторожно. Они понесли потери. Подумали ли они о том, что их магия ослабела? Едва ли.

Я наблюдал за ними из укрытия. Где спрятался Кеокотаа, не знал, да и не искал его. Он воин и наверняка находился там, где мог действовать наиболее эффективно.

Теперь оставалось только выждать. Коунджерос приготовились к атаке и подползали, используя всю свою ловкость, чтобы незаметно приблизиться. Они не знали точно, где мы находимся, но, как и я, уже высчитали наиболее вероятный путь противника.

Теперь они имели некоторое преимущество, как атакующие. Мы же защищались. Хотя нам было хорошо известно их количество. О нас же они не знали ничего.

Внезапно один из индейцев бросился от одного камня к другому, но прежде, чем я успел отреагировать, он скрылся. И тут как по команде промелькнули и спрятались полдюжины других. Они оказались ближе к нам. Вдруг поднялся еще один воин, но перебежать ему не удалось, что-то его спугнуло. Индеец скрылся. Может, Кеокотаа выстрелил?

Затем надолго все затихло.

Солнце поднялось высоко, воздух прогрелся. Вдруг раздался испуганный крик, а затем вопль боли. У меня не оставалось сомнений, что кричал кто-то из наших. Под прикрытием деревьев я стал пробираться к пещерам.

Если они отрежут нас от пещер, захватят женщин, а также оружие, шкуры и мясо, то сама наша жизнь будет под вопросом.

Кеокотаа думал так же. Мы нашли укрытие недалеко от пещер.

— Они скоро уйдут, — прошептал он. — Вот-вот пойдет снег.

Только сейчас я посмотрел на небо. За последний час все изменилось, откуда-то набежали мрачные серые тучи.

Снег? Значит, пора уходить. Снег скроет следы, которые мы оставим на раскисшей почве, и, когда коунджерос вернутся, они найдут лишь пустые пещеры. Несомненно, они надеялись застать нас врасплох — любимая тактика индейцев, а коли план провалился и магия подвела, наверняка будут ждать другого удобного случая.

Мы потеряли одного молодого воина начи, его убили и скальпировали.

— Коунджерос это не понравилось, — покачал головой Кеокотаа, разглядывая труп. — Начи незнакомый, чужой индеец. Теперь будет много разговоров. Кто он такой? Откуда? Сколько здесь чужих индейцев?

Ичакоми ждала в своей пещере. Разговор занял не больше минуты. Она не задавала вопросов, просто быстро в нескольких словах объяснила все остальным женщинам, а затем и своим воинам. Все знали, что однажды наступит время уходить, поэтому подготовились заранее.

В течение нескольких минут мы поднялись и покинули пещеры, правда, не без сожаления. Они стали нашим домом — теплым, надежным, а разве человек может покинуть насиженные места без доли сожаления? Каждый раз он оставляет там, где жил, частичку себя. То же самое чувствовали и мы.

В последний раз оглядевшись вокруг, мы двинулись по узкой тропе. Если кто-то наблюдал за нами, то увидел, в каком направлении мы пошли. Но ждать больше не имело смысла.

— Ты грустный, — подходя, произнесла Ичакоми, пытаясь поймать мой взгляд.

Я пожал плечами:

— Хорошее было место. Теплое.

Кеокотаа шел впереди, за ним — начи, Ичакоми и я — замыкающий.

Идти становилось вся тяжелее. Местами тропа оказалась покрыта льдом, берег в некоторых местах обвалился. Я часто останавливался и смотрел назад — не идет ли кто-нибудь следом.

Снова становилось холодно. Приближалась ночь. Нужно было быстро найти убежище. Воздух стал другим. Я почувствовал, как будто кто-то холодным пальцем коснулся моей щеки.

Снег! Начался снегопад.

Кеокотаа не требовалось указаний. Он повернул людей в лес, и они быстро начали сооружать укрытие. Для этого выбрали несколько деревьев, росших близко друг к другу. Их сплетенные ветви создавали естественную защиту от снега. С помощью томагавков и ножей индейцы вырубили выемки и УЛОЖИЛИ в них жерди, от одного дерева к другому.

Пока трое из нас занимались строительством, остальные собирали ветки, чтобы уложить их в навес и по бокам. Дом наш достигал в длину около тридцати футов, конечно, он не был прямоугольным, а соответствовал расположению деревьев. К тому времени, как крыша была готова, снегопад усилился. Мы сделали крышу, покрыв ветви еловым лапником и кусками коры, и оставили в ней отверстия для дерьма. Поскольку работали все, то мы очень быстро справились с задачей и даже набрали дров. Вскоре костер горел и варилось мясо.

Валил густой снег, заметая наши следы. Проницательный следопыт, разгребая снег, все же смог бы найти вмерзшие в грязь отпечатки ног. Нам оставалось только надеяться, что среди врагов такого не найдется.

Осмотревшись, я убедился, какое удачное место для лагеря выбрал Кеокотаа. Наше убежище находилось в неожиданном удобном для защиты месте. За короткое время мы сделали его уютным и даже теплым — как только разгорелся костер.

Метель разгулялась вовсю. Найти нас теперь было практически невозможно.

Ичакоми снова подсела ко мне и завела беседу. Ее страшно интересовала жизнь английских женщин: как они ведут себя, как одеваются, чем занимаются.

Отец много рассказывал о театрах, поскольку Англия, где он вырос, сыграла большую роль в развитии театрального искусства и прославилась своими актерами. Он не увлекался травлей быков или медведей (одно из популярных развлечений в Англии), но обожал спектакли, и человек по имени Уилл Кемп был его любимцем. Я стал рассказывать Ичакоми о театрах, о том, как устраивали спектакли на постоялых дворах, когда труппы отправлялись на гастроли. Такие разговоры удерживали ее от вопросов обо мне, которые раздражали, вызывали беспокойство и заставляли задавать вопросы самому себе.

— А женщины? Женщины играли в пьесах?

— Нет, в Англии нет. Ходили слухи о том, что в Италии есть актрисы… В Англии роли женщин исполняли юноши.

Ичакоми сказала, что это глупо. Поразмыслив, я согласился с ней, но дело обстояло именно так.

Она засыпала меня вопросами, заставляя извлекать из недр памяти даже то, что я, казалось, забыл. Память хранит гораздо больше информации, чем мы предполагаем, и я начал размышлять над тем, что еще мог бы вспомнить.

А снег все шел и шел. Все давно спали, даже Кеокотаа. который, будучи по натуре человеком любознательным, очень хотел узнать побольше об Англии.

— А твой отец знаком с королем?

— Мой отец? Ну конечно нет! Короли не имеют ничего общего с йоменами, вот с рыцарями они немного общаются, да и то очень редко. По крайней мере, я так понимаю.

— Великое Солнце знает свой народ, знает каждого, — сказала Ичакоми. — У вашего короля есть Ни'квана?

— Кто-то в этом роде, канцлер или архиепископ, — замялся я, мне неприятно было обнаружить, что я представляю государственное устройство своей страны хуже, чем следовало бы.

— Ты говоришь о короле, но разве ты не упоминал, что в Англии правит королева?

— Королева Елизавета. Мой отец одобрял ее, хотя какое ей дело до его одобрения. Однако, по его словам, она была хорошая королева.

— Была?

— Да, королевы Елизаветы уже нет. Теперь там король. — Я сообщил это с некоторым оттенком удовлетворения. — На троне король Джеймс.

— Ты туда вернешься?

— Я не могу вернуться. Я там никогда не был. И к тому же здесь моя земля. Я остаюсь.

— Я рада.

Вот вам, пожалуйста, она снова перешла на личное.

— Пора спать, — выкрутился я. — Мне завтра идти на охоту.

Оказалось, что она совсем не расположена спать, о чем мне и заявила. Но я все же расстелил свои шкуры.

Весна в этом году обещала быть поздней.

Холод и снег загоняли мужчин в ловушки, заставляли их сидеть дома, рядом с женщинами. Не то чтобы мне не нравились женщины, вовсе нет, но я был не готов осесть в собственном доме и вечно торчать на одном месте. Кругом лежали неизведанные земли, и я так же, как и папа, мечтал о своих голубых горах, жаждал пройти по Сияющим горам до самых их пределов.

Последнее время Ичакоми перестала говорить о возвращении домой, хотя если бы она сейчас отправилась в путь, то сама стала бы Великим Солнцем. Я спросил, что она намерена делать, девушка замолчала, и пока она собиралась отвечать, я заснул — или притворился спящим?

Утром горы исчезли под покровом снега. Даже черные вершины утонули в господствующей белизне. Стояла чуткая тишина. Слышался скрип снега под мокасинами.

Дыхание вылетало у меня изо рта белым облачком. Внимательно оглядевшись вокруг, я не обнаружил ни врагов, ни зверей — только снег, лед и холод. Я сломал толстую ветку, раздался звук, подобный выстрелу из пистолета, потом сломал еще одну и бросил в голодный огонь, который вел отчаянную борьбу с холодом.

Вот она, моя земля — эти горы, этот лес, эти на время замолчавшие реки.

Вышел Кеокотаа и встал рядом со мной.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я.

— Когда придет время травы, что ты будешь делать?

— Я пойду по горам тропами лося, оленя и медведя туда, где растут осины, к озерам, где отдыхает луна. Я найду истоки реки и напьюсь воды, вытекающей из-под скалы.

— Ты не лось, не олень и не медведь. Ты человек. Что ты будешь делать, когда у тебя начнут плохо сгибаться колени? Когда тебе не покажется мягким спать на земле? Когда холод поселится в твоих костях? Кто разделит с тобой жилище, когда упадет последний лист? — Между деревьями прошелся ветер. Хлопья снега соскользнули с еловых лап. — Как насчет Ичакоми? За таких женщин сражаются или их крадут.

— Она уйдет домой, к своему народу. Она может стать Великим Солнцем.

— Ха! И ты думаешь, что она вернется назад целой и невредимой? Ты надеешься, она минует коунджерос? Пауни? Оседжей? Какой-нибудь воин заберет ее в свой вигвам. Увидишь!

— И что из этого?

Его идея пришлась мне не по нутру, но я не хотел об этом даже думать.

— Ты говоришь с ней — она остается.

— Это невозможно.

Он пожал плечами:

— Я думаю, ты дурак. Такая женщина встречается один раз в жизни. Один раз! Я наблюдаю, как она ведет себя с тобой. Если ты скажешь, она разделит с тобой твой вигвам.

— Она интересуется нашими обычаями, как и ты. Я не интересую ее.

— Ха! — Пелена снега поднялась с одной из вершин и зависла на фоне серого неба, а затем медленно растаяла, как будто ее и не было. Подул ледяной ветер, замерзшие листья заскребли по жестким веткам. С деревьев посыпался снег, и я поежился. — Ты мой друг. Я говорю как друг. — На мгновение он замолчал, потом добавил: — У меня больше нет друзей.

Мы долго молчали, потом я спросил:

— А что будешь делать ты?

— Мне надо убить человека, если ты не сделаешь этого.

— Что?

— Он недалеко. Он ищет нас. Он ищет ее. Если мы первыми не найдем его, он найдет нас. Лучше, когда ты охотишься, а не когда за тобой охотятся.

У подножия горы высилось нагромождение гранитных обломков, засыпанное сейчас снегом. На фоне неба торчали разбитые молнией деревья. От долгого стояния у меня замерзли ноги, и я уже собрался уйти. Но Кеокотаа невозмутимо смотрел на меня, ожидая, что я скажу.

Поджимая пальцы, я пожал плечами под одеждой из бизоньей шкуры, наблюдая, как с горы в дымке сползает лавина, а рядом зарождается другая.

— Может, ты и прав, — согласился я, — наверное, я дурак.

— Он оставил свой знак. Он сделал нам вызов.

Я оглянулся на наш вигвам:

— Что ты имеешь в виду?

— Молодой начи, которого убили. Он еще не умер, когда с него сняли скальп. Он был жив. — Я глядел на Кеокотаа, ожидая, что еще он скажет. — Он знал, кто убил его. Он оставил знак на снегу, где умер. Только один знак. — Все во мне напряглось в ожидании. Но я уже знал заранее, что это за знак и что имел в виду Кеокотаа, говоря, что я должен искать и охотиться. Но я не хотел никого убивать. — Он оставил один знак: Капата!

Капата? Ну что ж, придется сделать исключение.

Глава 26

Я — Ичакоми Ишайя, дочь Солнца, посланная на поиски нового дома для моего народа. Эта земля — хорошая земля. Здесь красиво, много диких животных, но есть также и враги. Коунджерос — свирепый народ, воюющий со всеми. Они будут воевать и с нами.

Мы сможем победить их, но многие наши молодые мужчины погибнут.

Ни'квана послал Джубала Сэкетта найти меня и поговорить со мной о возвращении домой. Он здесь. Но он сказал, что Ни'квана предоставил мне право принять решение, а Ни'квана мой наставник и учитель.

Почему он послал ко мне этого человека? Почему он не сказал: «Возвращайся, Ичакоми, возвращайся домой по реке». Почему он подумал, что я могу принять решение не возвращаться?

Ни'квана долго шел, чтобы встретиться с Сэкеттом, а затем послал его искать меня. Что знал Ни'квана такого, чего не знаю я?

Ни'квана боится за меня. Он не любит Капату или не доверяет ему, и Ни'кване известно много такого, чего другие не знают.

Что за человек Джубал? Во что он верит? Чему должна верить я? Он рассказывает о чудесных вещах, о неизвестных нам обычаях, о людях, живущих далеко.

Почему я ничего не знаю о них? Нас он называет индейцами. Я не слышала такого названия. Ни'квана рассказывал об испанцах, которые приходили давно, они убили много наших людей, а затем ушли по Великой реке. Были еще испанцы, которые ушли по длинной траве. Один из них убежал и некоторое время жил среди наших людей. Но я не знаю ни этого человека, ни его племени, ни где его дом. Джубал говорил о больших домах, которые строят в другой стране, за морем, о незнакомых нам обычаях, но как я могу ему верить?

Море — большая вода. Это не река. Наверное, море похоже на ту большую воду, которую мы видели давным-давно, когда ходили с Ни'квана на юг.

Кто же он? Может, он поживет среди нас какое-то время, а потом уйдет обратно к своему народу? Люди называли его племя: они — Сэкетты. Я — из племени начи.

Он — не Солнце. Его отец был йоменом. Но что это такое? Наверное, что-то хорошее.

Он воин и охотник. Кеокотаа утверждает, что он очень смелый, ничего не боится. Но бояться кое-чего — хорошо. Джубал рассказывает о вещах, мне незнакомых, но мне нравится слушать, когда он говорит. Я слушаю и стараюсь понять, но его слова не такие, как наши. Я выучила многие слова его языка, но не понимаю, что значат они вместе. Понимать слова — это не всегда понимать мысли. Он говорит, как принято у них, я — как у нас. Когда я говорю его словами, то не могу точно высказать свои мысли, чтобы он меня понял.

Он мудрый человек, я думаю, он Ни'квана для своего народа.

Я — Солнце. В чем состоит мой долг? Вернуться к своему народу или остаться с этим человеком, который даже не стремится узнать меня?

Я красивая женщина. Знаю это, потому что видела себя в Пруду, где Отражалась Луна. Неужели он не замечает, что я красивая?

Или я слишком отличаюсь от женщин его народа? Почему он избегает меня? Я не гожусь для него? Я — неприятный звук в его ушах, неприятный вкус во рту?

Что делать мне, женщине?

Он говорит о Сияющих Горах, и, голос его звенит. Он всегда мечтал увидеть горы и теперь пришел сюда, но считает, что видел еще очень мало и хочет целыми днями бродить вдоль горных рек, по лесам и лугам. Но разве всегда было не так? Мужчина предпочитает странствовать, а женщина — удерживать его около себя?

Я тоже могу путешествовать по далеким землям. И ничего не боюсь.

У него на голове, спине и плечах ужасные шрамы. Я видела его голову, когда он однажды откинул волосы, и видела его спину, когда он купался. Он ничего не рассказывает об этих шрамах. Он немного хромает. Кеокотаа говорит, что он сломал ногу, когда бродил один в лесу.

Я — Солнце. Мужчины моего народа подчиняются мне. Среди них я могу выбрать, кого захочу. Но Джубал не из моего племени и не принимает наших обычаев, хотя слушает, когда я рассказываю.

Он не понимает меня. Может, мне вернуться к моему народу? Оставить его среди любимых им гор и вернуться домой, к Великой реке?

Я ходила с ним через снега. Я помогала свежевать тушу бизона, которого он убил. Неужели он не видит, что я подхожу ему?

Кеокотаа взял себе женщину. Она счастлива с ним, но Кеокотаа тоже говорит о далеких горах. Он — кикапу, а это племя странствующее. Сэкетты тоже любят странствовать? Мы, начи, — нет.

За мной охотится Капата. Он убил Аташа, молодого храброго воина. Капата снял с него скальп, хотя они выросли вместе. Капата свирепый и сильный, но я не боюсь его. Если он попытается захватить меня, я убью его. Я владею способами, а он нет. Есть секретные способы, которые знают только Солнца, но не другие.

Капата не понимает начи, и не хочет понимать. Он ненавидит нас, потому что мы презираем племя его матери, племя людоедов.

Когда трава станет зеленой, а на деревьях появятся почки, я уйду обратно и вернусь в мой дом на Великой реке. Если Джубал Сэкетт не видит меня, я уйду с глаз его долой.

Почему Ни'квана послал именно его? Ни'квана, который все постиг.

Я думаю и думаю. Мне не с кем посоветоваться. Я — Солнце, мы обсуждаем свои мысли только среди нас, Солнц. Если я поделюсь с другими женщинами, им будет стыдно за меня.

Говорят, что я могу стать Великим Солнцем. Это не соответствует традициям нашего народа, хотя случалось, когда Великое Солнце был мальчиком, правила женщина. Если я сейчас вернусь, история повторится, но когда я смотрю на Джубала, я не хочу возвращаться, и наверное, Ни'квана догадался, что так будет.

Среди низких сейчас мало сильных молодых людей. Много воинов погибло в недавних сражениях с индейцами крик, которые когда-то были нашими друзьями. Поэтому Ни'квана думает о моем счастье. Но Джубал не замечает меня. Он уйдет, когда трава станет зеленой, и предоставит мне вернуться в мою деревню.

Как мне стать новобрачной здесь? Я бы научила его нашим обычаям. Он украсил бы свои волосы дубовыми листьями, а я свои — лавровыми. Мои люди знают, что надо делать, но он не замечает меня, и я одинока.

Я — Солнце, и у меня есть гордость. Я не стану унижаться перед этим мужчиной, да и он, наверное, не хочет этого.

Я не могу ни с кем поделиться своими проблемами, потому что я — Солнце. Если он не хочет меня, почему я должна хотеть его?

Я не должна, но я хочу.

Он — мужчина для меня. Вот что понял Ни'квана. Вот что было у него на уме. Его долг повелевал ему сказать мне что я должна возвратиться, но сердце говорило, что я должна найти счастье. Как он узнал, что Джубал именно тот человек? Ни'квана часто предвидит то, что произойдет, но, возможно, когда поговорил с Джубалом у костра, все решил.

Трудно быть Солнцем. Деревенской девчонке жить гораздо проще. А меня с раннего детства готовили к тому, как должно вести себя Солнце. И вот сейчас я одинока.

Джубал хороший человек. Я не глупая девчонка, которую можно увлечь широкими плечами и безудержной смелостью. Он спокойный, разумный человек и хороший вождь, толково руководит нами. Должно быть, он вышел из сильного племени, если такой человек — только йомен, а не вельможа. Он обладает мудростью и рассудительностью, умеет планировать свои действия, как и полагается воину, когда охотится, заботится и о других.

Я наблюдала за ним. Он не тратит времени зря, но и никогда не спешит. Хромает, но не жалуется; сначала убедится, что все мы едим, и только потом начинает есть сам; когда я вхожу в вигвам, уступает мне место, что и должен делать воин, если входит Солнце, но также он поступает и по отношению к другим женщинам.

Я попыталась учиться его языку. Сначала мы употребляли понемногу слов чероки, английских, французских и испанских. Каждый старался, чтобы другой понял его с помощью тех слов, которые знал, и нам это удавалось. Теперь я говорю на его языке гораздо лучше, как Кеокотаа, который знал английский раньше, но долго не разговаривал на нем. Но для обозначения некоторых явлений я не нахожу никаких слов. Может, их вообще нет в английском?

Мне одиноко, и я ужасно несчастна. Но, как Солнце, не должна показывать свои чувства. Как я боюсь прихода весны! Он уйдет далеко-далеко, и мне ничего не останется, как вернуться домой. Я люблю свой народ и должна помнить долг по отношению к нему, но Джубала я тоже люблю.

Пусть Ни'квана станет вождем нашего народа до тех пор, пока не появится Великое Солнце. Они нуждаются в моей помощи на очень короткий срок. Потом останусь одна и у меня не будет мужа.

Я попыталась доказать, что могу быть ему хорошей женой. Я пошла с ним в снега, была рядом в минуту опасности. Я бесстрашная женщина. Солнце учат быть сильным и не бояться того, что нужно делать. Солнце служит для других примером.

Когда снег начал таять, я испугалась, как девчонка, подумала, что он уйдет от меня. И обрадовалась, когда снова настали холода. Теперь я с ужасом жду тепла. А Кеокотаа говорит, что скоро придет весна, распустятся почки, с рек сойдет лед — и моя кровь заледенеет, потому что он уйдет от меня.

Я не имею того, чего страстно желаю, и от этого у меня тяжело на сердце. Однако я никому не должна показывать своих страданий. Ведь я — Солнце. Мне надлежит казаться равнодушной и скрывать свои чувства.

Я сделаюсь еще красивее. И заставлю его заметить меня.

Как поступают женщины его народа, когда они влюблены? Как происходит бракосочетание у них в стране? У них тоже плетут венки из листьев дуба и лавра? Наверное, нет.

Кеокотаа не знает. Его англичанин никогда не говорит об этом. Мужчины не обсуждают свадебные обряды, наряды невест — все, что так много значит для женщин. Их интересует оружие, охота, война. Может, немного женщины.

Он носит на шее ожерелье из клыков кугуара, которого убил. Кеокотаа собрал его. То, что Джубал совершил, делает честь великому воину, но он молчит об этом. Вечерами у костра, когда дует холодный ветер, наши люди рассказывают истории о походах и войнах, он слушает, но никогда не рассказывает о себе.

Джубал вдруг приревновал меня к испанцу Гомесу. Глупость, конечно, но мне было приятно.

Вероятно, он сам себя не понимает и не хочет понимать.

Надо заставить его обратить на меня внимание.

Сегодня не очень холодно, и снег не идет. Как прекрасны сверкающие белизной вершины на фоне голубого неба. Он пошел на развязку в соседнюю долину, но мне кажется, враги придут теперь оттуда, где мы убили бизонов. Там нас видели.

Один из моих воинов хотел сегодня застрелить молодого бизона, но Джубал не разрешил. Он остановил воина, тот рассердился, но Джубал подошел к бизону совсем близко и стал гладить его по голове!

Вернувшись к нам, он сказал: «Никогда не трогайте этого бизона. Он заколдован».

Рассерженный воин испугался, когда понял, что могло произойти. Бизон плелся за Джубалом почти до нашего вигвама, а затем, когда тот велел ему уйти, спокойно удалился. Прежде чем отослать зверя, Джубал долго гладил его и разговаривал с ним.

Бизон не ушел совсем. Он появился снова, когда солнце опустилось уже низко, стоял в снегу и смотрел на наш вигвам.

Мы обосновались в хорошем месте. Наш вигвам нельзя разглядеть с расстояния в сто ярдов, все соблюдают осторожность, не оставляя следов: стараются ступать по камням и входить со стороны леса. Может, останемся здесь до прихода весны?

Вчера в темноте мы стояли на снегу вдвоем. Он мог бы обратить на меня внимание, но смотрел только на звезды и горы. Как обидно!

«Завтра будет ясная погода, — сказал он. — Мы должны быть начеку. Они могут прийти. — Джубал отступил и посмотрел на наш вигвам. — Он неплохо скрыт».

Наши глаза встретились, и он быстро отвел взгляд в сторону.

«Ты — Солнце», — вдруг с оттенком горечи произнес он.

«Я — женщина», — ответила я.

Он посмотрел на меня и согласился: «Да, бесспорно, ты — женщина».

Подул ветер, и с ели на нас посыпалась снежная пыль.

«Я не должен держать тебя на холоде, — забеспокоился он, — простудишься, ты ведь из теплой страны. — Бизон стоял и смотрел на нас. — Мы убили его мать, — объяснил Джубал. — Его мать исчезла, а я остался».

«Ты странный человек», — сказала я.

Я опять подумала, что он, должно быть, Ни'квана в своем племени, так как имеет власть над животными. Конечно, это заколдованный бизон. Никогда-никогда обыкновенный бизон не последует за человеком и не позволит ему приближаться к себе.

Мы пошли к вигваму, и я поскользнулась на льду. Я бы упала, если бы он не подхватил меня. Какое-то мгновение Джубал держал меня, обняв за талию, потом поставил на снег, отпустил и отступил назад. Лицо его вспыхнуло.

«С тобой все в порядке?» — спросил он.

«О да, это лед виноват», — улыбнулась ему я.

Мне было хорошо, как еще никогда не бывало. Я мысленно поблагодарила одну индейскую девушку, которая, как я видела, сделала то же самое там, на Великой реке. Хотя ее поступок, наверное, не самый лучший, особенно если учесть, что там нет льда.

Глава 27

Среди молчащих вершин я шел один вдоль замерзшей реки. Деревья по берегам почти до самой верхушки укутал снег.

Остановившись, я зябко передернул плечами, глядя на широкую впадину между горами и на долину, расположенную за еще более могучими кругами. Я нашел редкой красоты место, где, наверное, отдыхают боги, место, где в молчании не грех ожидать конца света, но мне не попадалось следов зверей или птиц. Ветер носил по равнине поземку, а потом как-то небрежно швырял ее в сугроб.

Если я когда-нибудь соберусь построить дом, эта долина — как раз то, что нужно. Мысль эта пришла ко мне, непрошенная и нежданная, я попытался выбросить ее из головы. Но вот она, долина, лежала передо мной — огромное, заснеженное пространство с редкими деревьями, а лес, окружающий ее, напоминал ресницы на спокойном лице гор.

Идти дальше — глупость и пустая трата времени, однако я направился вперед, чтобы лучше рассмотреть долину.

Потом долго стоял, стараясь представить себе, как все это будет выглядеть, когда снег сойдет, настанет весна и долина зазеленеет.

Что я искал? Другое место, подобное Стреляющему ручью? Моя долина выглядела гораздо обширнее и более уединенно, но человек мог поселиться и здесь. Я хотел бы вернуться сюда, когда зацветут травы.

На обратном пути я почти все время шел под гору и один раз вдалеке увидел оленя, с трудом пробиравшегося по снегу.

В такое время года, после суровой зимы он, наверное, совсем отощал, но я был бы рад и такому.

Быстро темнело, а мне предстояло пройти еще много миль. Я заторопился. Унылое серое небо грозило метелью. И все же я шел осторожно, избегая препятствий, засыпанных снегом, будь то поваленные деревья или камни. Если бы я сейчас сломал ногу, ни за что не выжил бы.

Глядя вверх на широкие плечи гор и ее главу, спрятавшуюся в облаках, я подумал о бесконечной войне дующих отовсюду буйных ветров, которая происходит там, в спокойной и безмятежной вышине. Как бы в ответ на мои мысли с горы поднялась туча снега и унеслась прочь. Я снова зябко поежился и был рад, когда очутился под защитой деревьев.

Я не любил возвращаться домой без мяса. Мучительно видеть устремленные на тебя голодные глаза. От меня ждали больше того, что я мог дать. Я видел вдалеке одного оленя и больше ничего. Было холодно, слишком холодно для того, чтобы звери выходили из своих убежищ.

Я снял снегоступы, поставил их около входа в вигвам и, прежде чем войти, стряхнул снег с ног. Над вигвамом вился слабый дымок, но внутри было тепло и тихо.

Кеокотаа посмотрел на меня и развел руками. Я понял, что он выходил, но ничего не добыл, как и все остальные.

Теперь мы все с нетерпением ждали весны. Осталось, видно, совсем недолго, но кто знает, когда она придет?

А я все думал о той долине. Хоть это и далеко, но, когда погода переменится, я пойду туда. По снегу добираться легче, но я найду тропу, по которой ходят медведи или олени. Может, попадется бизон. Нет, эти животные не любят горных долин.

Ичакоми посмотрела на меня, и в лице ее возникло что-то, вызвавшее беспокойство, но что — я не мог определить. Я прошел на свое место и сел, не спрашивая о еде. Ее было слишком мало.

В этот день в вигваме совсем не разговаривали и почти не двигались. Время от времени кое-кто из нас рисковал выйти на холод, чтобы посмотреть, нет ли поблизости зверей, но они тоже, вероятно, попрятались.

Когда я покинул вигвам на рассвете, звезды еще сверкали в небе, очистившемся от облаков. С восходом солнца стало теплеть. К полудню вокруг камней появились темные проталины, дул теплый ласковый ветер, и все воспряли духом. Двое начи тотчас же отправились в долину, а еще двое пошли к нашему прежнему дому.

Это было рискованно, но там водилась дичь, а никто из нас не хотел умирать с голоду.

Когда я чинил свои снегоступы, ко мне подошел Кеокотаа:

— Теперь они придут. Молодые мужчины захотят воевать — добывать скальпы, умножать победы, завоевывать славу. Увидишь!

— Мы должны быть готовы.

— Потом ты пойдешь в горы?

На секунду я прервал свою работу и посмотрел сквозь деревья на далекий горный кряж. Пойду ли я туда? Я уклонился от ответа.

— Там есть долина, — я показал рукой. — Хочу осмотреть ее.

— Только долину? — В его глазах мелькнула усмешка. — Или место для постройки жилища?

Я покраснел.

— Ну, долина действительно очень красива. Но я видел ее зимой.

Дни становились теплее, снег таял. С высоких гор сползали лавины, внезапно на деревьях появились почки, а на южных склонах холмов стала проглядывать зелень.

Весна зарождалась со струйками талой воды, с капелью, пляшущей в воздухе. Дома, на Стреляющем ручье, в это время открывали все окна и двери, выпуская накопившийся за зимние месяцы спертый воздух, вывешивали проветриваться постельные принадлежности. Здесь у нас не возникло таких проблем. А скоро мы будем спать под деревьями.

Кеокотаа охотился среди скал, а два начи снова ушли в долину.

Один из начи указал на моего бизона, пасущегося на склоне холма неподалеку:

— Съедим?

— Нет, — отказал я. — Он друг, он домашний.

— Мы голодны.

— Мясо будет.

— Мяса нет, мы съедим его.

Я пристально посмотрел на него:

— Он следует за мной, потому что доверяет мне, и ест у меня из рук. Я не позволю его убить.

К счастью, Кеокотаа вернулся с молодым медведем. Для такого количества людей это — капля в море, но мы все же заморили червячка. Одна из женщин понка поймала рыбу в реке, которая уже освободилась ото льда, а затем Унствита подстрелил большого оленя.

День стоял ясный, безоблачный, мы хорошо поели. Самое время было полежать на солнышке, чтобы набрать немного тепла, которого нам так не хватало зимой.

Ичакоми вышла из вигвама и направилась к реке, которая текла мимо нас к нижней долине, где находились наши пещеры. Я наблюдал за ней. Вдруг она повернула и пошла назад, а потом побежала.

— Кеокотаа! — Я вскочил на ноги, доставая стрелу.

За Ичакоми гнался воин. Затем из кустов недалеко от нее выскочил второй. Первого достала моя стрела. Но тут воины посыпались отовсюду. Бросив лук, я достал свои итальянские пистолеты. Подняв один, я тщательно прицелился в ближайшего индейца и выстрелил.

Гром, разнесшийся по горам, заставил все головы повернуться — и чужие, и наши. В тот момент, когда воин, уже схвативший Ичакоми, отвлекся, она вырвалась и ударила его.

Человек, в которого попала моя пуля, упал там, где стоял. Опустив пистолет, я зарядил его, потом поднял и снова выстрелил.

Мои живые мишени остановились, пораженные. Некоторые из них, несомненно, видели испанское огнестрельное оружие, но столкнуться с чем-то подобным здесь они никак не ожидали. Я стрелял из пистолетов по очереди, трое упали, не успев укрыться, а эхо от первого выстрела все еще грохотало по холмам.

Ичакоми подбежала ко мне.

Первая атака индейцев закончилась для них катастрофически. Они потеряли четырех воинов — двоих мы убили, двоих ранили. Индеец, напавший на Ичакоми, с трудом уполз в кусты.

Мои пистолеты, безусловно, произвели фурор, но враг не отступил. Он только затаился, чтобы оценить ситуацию.

Я предупредил Ичакоми:

— Это еще начало. В следующий раз они не испугаются. — В вигваме я перезарядил пистолеты. Моя пороховница была полна более чем наполовину, но мне уже следовало заняться поиском минералов, из которых я сделал бы порох. — Сколько у них воинов? — я оглянулся на Ичакоми.

— Много! Очень много!

Индеец, которого я ранил, тоже очнулся, но я не стал стрелять в него. Куда попала моя первая пуля, я не знал, потому что стрелял наугад. Я не мог позволить себе тратить боеприпасы. Каждый выстрел должен быть смертельным.

Когда я вышел из вигвама, кругом стояла тишина. Солнце пригревало, снег таял. Скоро он сойдет совсем. Я положил пистолеты в чехлы и приготовил лук.

Ко мне подошел Кеокотаа.

— Они выжидают. — Он помолчал, окинув взглядом лежавшее перед нами пространство.

— Да, — согласился я, — наверное, скоро придут.

Мы тоже ждали. Мужчины начи, укрывшись в лесу поблизости от вигвама, заняли круговую оборону.

— Наверное, они подбираются ближе, — заметил Кеокотаа. — У нас не будет времени на раздумья. Они нападут внезапно.

Я согласился. Мы ждали…

Пустой желудок подводило, во рту пересохло. Если их много и им удастся подобраться близко, нам грозит гибель. Я нащупал свой нож, он мог пригодиться. В такой каше мои пистолеты сделают лишь пару бесцельных выстрелов. Я не допускал и мысли, что у меня могут вырвать их из рук.

Ночью снова будет холодно. Тогда они отступят и разожгут костры.

Враги напали внезапно, с близкого расстояния. Но наша оборона оказалась на высоте. Я выстрелил один раз, потом выхватил нож. На меня прыгнул высокий воин, я ударил его ножом. Кеокотаа вращал в воздухе дубинкой, которую он когда-то вырезал для себя. Один из наших людей упал от удара копья. Женщина понка выдернула это копье и тут же вонзила его в индейца, наклонившегося, чтобы снять скальп с поверженного. Она держала его двумя руками и нанесла очень сильный удар. Индеец хотел отскочить, но опоздал. Я видел, как она пригвоздила его к земле, видел его вытаращенные глаза и то, как он схватился за копье руками.

Началась рукопашная. Люди падали. Раздался победный клич, и кто-то сильно стукнул меня сзади. Я упал на колени, поднялся, снова упал и, переверн