/ / Language: Русский / Genre:adv_western, / Series: Классическая библиотека приключений и фантастики

Одинокие Боги

Луис Ламур

Эпоха освоения Дикого Запада — одна из самых притягательных страниц американской истории. Но судьбу великой страны вершили обычные люди — переселенцы, двинувшиеся на новые земли в поисках лучшей доли. Главный герой `Одиноких богов` — обаятельный, рано повзрослевший Иоханнес Верн оказывается вовлеченным в круговорот захватывающих событий, где смешались любовь и ненависть, бескорыстная дружба и жажда мести, честь и предательство.

Луис Ламур. Одинокие боги Центрполиграф Москва 1996 5-218-00184-8 Louis L'Amour The Lonesome Gods

Луис Ламур

Одинокие боги

Глава 1

Я сидел очень тихо, как и подобает маленькому мальчику, который только-только вступает в жизнь, начинает познавать ее и, волею обстоятельств, оказывается вдруг среди незнакомых людей.

Мне было шесть лет, и мой отец угасал.

Всего лишь год назад я потерял горячо любимую мать. Она скончалась, тоскуя по далекой родине, милой Калифорнии, о которой никогда не уставала рассказывать мне с отцом.

Люди называли Калифорнию теплой и солнечной, но у меня, едва заходил разговор об этой земле, возникало непонятное предчувствие опасности.

Теперь, пересекая пустыню, мы направлялись именно туда, и я был уверен: непременно навстречу беде. Поэтому все мое маленькое существо переполнял постоянный страх.

Отец в фургоне ехал рядом со мной и тщетно старался заснуть, но сотрясающие его время от времени сильнейшие приступы кашля не позволяли даже задремать. А едущие с нами пассажиры то и дело поворачивали, словно по команде, головы в нашу сторону: одни поглядывали с сочувствием, другие — явно с раздражением.

Наш фургон, запряженный шестью мустангами, катился в ночи, подпрыгивая и громыхая на камнях пыльной дороги, которую, казалось, только возница и мог разглядеть. Поистине отчаянная затея: одинокий экипаж с двумя сопровождающими пытался пробраться из Сан-Франциско в Калифорнию...

Глядя в охватывающую со всех сторон наш фургон мглу, я вспоминал разговор, незадолго до поездки услышанный еще в Сан-Франциско.

— Это безумие! — предрекал первый. — У них всего-навсего один фургон? Даже если они благополучно и минуют владения апачей, то уж в Колорадо непременно встретятся с юмами!

— А помните, что произошло с прошлой экспедицией? Конечно, юмы помогли переправиться путешественникам через реку, но едва часть из них добралась до другого берега, они тотчас захватили багаж и провизию, оставили бедолаг умирать с голоду в пустыне, — проявлял редкую осведомленность другой.

— К счастью, кажется, никто не погиб, ни один человек! — успокаивал третий.

— Скажу одно, — подхватил с уверенностью четвертый. — Если кто и сможет провести такой вот фургон через все препятствия, так это только Дуг Фарлей.

— Точно! Ему одному это под силу. Но мы-то лучше подождем до весны. — Мнение большинства выразил пятый. — И отправимся в путь с караваном. Так надежнее...

Когда я рассказал отцу об услышанном, он только покачал головой, возразив:

— Нет, сынок! Мы должны ехать сейчас, ждать невозможно. — И, немного помолчав, добавил: — Не думаю, что все эти россказни соответствуют истине, но надо быть готовыми ко всему... Я не могу ждать весны. Врачи не обещают мне много времени... Я скоро умру, и тебе придется расти и взрослеть без меня, а взрослеть, сынок, всегда трудно. Не верь тому, кто говорит о своей прекрасной молодости как о лучшей поре жизни: он просто забыл, какое это нелегкое для человека время.

И мы с отцом отправились осматривать фургон. Дуг Фарлей соорудил его специально для дальних трудных поездок: обшивка не только тщательно пригнана, но и просмолена, чтобы в случае необходимости иметь возможность переправиться по воде, а стенки для защиты от пуль обиты двойным слоем толстых воловьих шкур.

Такой относительно комфортабельный экипаж мог вместить восемь человек, но теперь нас ехало всего шестеро, включая и меня, а я ведь занимал так мало места. Каждый пассажир, независимо от того, мужчина он или женщина, обязан был иметь с собой хорошее ружье и не менее двухсот патронов к нему, а непосредственно перед отправкой в путь продемонстрировать владельцу фургона свое умение заряжать оружие и стрелять из него.

— Мы будем передвигаться ночью. — Фарлей пристально оглядел каждого. — Запрещается громко разговаривать, шуметь. Стрелять — только в случае крайней необходимости.

— А как с охотой? Можно...

Я оглянулся на голос и увидел крупного, с мощной шеей мужчину в черном костюме. Его звали Флетчер. Квадратное жесткое лицо этого человека с маленькими недобрыми глазками сразу почему-то не внушило мне доверия: он мне не понравился.

— Об охоте не может быть и речи, — резко махнул рукой Фарлей. — У нас достаточно запасов провизии, поэтому мы во время пути ни в чем не будем нуждаться. Любые выстрелы только привлекут нежелательное внимание.

— Вы, мистер, уже когда-нибудь ездили этим маршрутом? — проявлял настойчивость Флетчер, желая непременно все разузнать у хозяина фургона.

— Я совершал такие поездки раз пять и прилично изучил дорогу. Место для каждой нашей стоянки заранее выбрано, но если что-нибудь, не приведи Бог, сложится не так, у меня обдумано несколько запасных вариантов.

— Расскажите все же, как проходили ваши прежние поездки.

— Первый раз я вез охотников с гор. Пятеро, увы, были убиты, и мы потеряли все шкуры.

— Ну, а другие? Столь же неудачны?

— Во второй поездке пассажиры были в основном солдаты, поэтому никаких проблем не возникло, кроме разве нескольких по дороге потерянных мулов. Да... один пассажир заблудился и отстал. В следующий раз я ехал уже с целым караваном фургонов и добрался до Лос-Анджелеса благополучно, не считая оставленных на дороге двух других экипажей. Да и скота пало тогда... ну, совсем немного.

— Лос-Анджелес? Я что-то никогда и не слыхал о таком месте.

— Мы направляемся туда. Это небольшой городок, где живут ковбои, всего в каких-нибудь двенадцати милях от моря.

— Сколько вы, мистер, хотите за проезд?

— Триста долларов с каждого. Оплата сразу.

— О! Это же куча денег!

— Платить или не платить, мистер Флетчер, — ваше дело. Коли будете ждать до весны, это обойдется вам, конечно, в два-три раза дешевле. Но сейчас я говорю только с теми, кто желает отправиться в путь немедленно. — Фарлей помолчал. Потом уточнил: — Отправляемся на рассвете.

— А сколько вы возьмете за поездку сына? — подал голос мой отец.

Фарлей обернулся и внимательно поглядел на меня своими пронзительными глазами.

— Ваш мальчик еще маленький, сэр, поэтому он может ехать за сто долларов.

— Но это же нечестно! — взорвался Флетчер, кипя от негодования. — Вы говорили, что берете только тех, кто умеет стрелять! А этот... малец, да он и ружья-то толком в руках не удержит!

Отец холодно глянул на Флетчера.

— Вы, любезнейший, не беспокойтесь. Еще посмотрим! В конце концов, я стреляю довольно прилично и, думаю, смогу еще постоять за двоих.

— Из-за чего шум? — недовольно поинтересовался хозяин фургона.

— Мистер Фарлей, я Зачари Верн, — представился отец.

Дуг Фарлей достал из костра головешку, прикурил от нее сигару и кинул обратно.

— Для меня этого вполне достаточно, мистер Верн. Все разговоры окончены!

— Но... — начал было Флетчер.

Фарлей явно не желал его слушать, положив конец перепалке:

— Мальчик едет. И точка.

Я почувствовал на своем плече руку отца.

— Пойдем-ка, сынок, соберем свои пожитки.

Когда все стали расходиться, я услышал, как грузный Флетчер пожаловался кому-то:

— Не пойму, почему так получается? Этому Верну достаточно было назвать свое имя, как Фарлей сразу согласился взять его, да еще вместе с мальчишкой. Чахоточный... не даст никому из нас покоя всю дорогу своим кашлем...

— Что бы там ни было, а Фарлей его знает, — не поддержал сетований Флетчера кто-то из отправляющихся с нами.

Отец велел мне подождать возле дома, сам же пошел укладывать наш нехитрый скарб. А я сидел на скамейке и думал о незнакомом и почему-то, мне казалось, страшном человеке, который поджидал меня в Лос-Анджелесе. Моем дедушке. Он, я слышал, ненавидел отца, мужа своей умершей дочери, и вроде бы отдал однажды приказ догнать и убить моих родителей, когда те бежали от него через пустыню.

Но я никогда не осмеливался признаться отцу в своем страхе. Не помню, когда это было, но проснувшись как-то однажды, когда мать еще была жива, среди ночи, услышал разговор моих родителей.

— В конце концов, он же его дедушка! Как можно ненавидеть собственного родного внука? — недоумевал отец. После недолгого молчания он печально произнес: — Ведь у нашего Ханни больше никого нет, дорогая Конни, никого!

Помню, отец был высоким и сильным, но туберкулез превратил его в слабого и немощного, а тоска по умершей любимой жене и сознание того, что он не сможет вырастить собственного ребенка, постоянно разрывали его сердце.

Думая, наверное, что их никто не слышит, родители тихо продолжали перешептываться.

— Зак, — говорила мать. — Что еще ты можешь сделать? Здесь никого не осталось, кто мог бы нам помочь.

И однажды ночью, это было уже незадолго до смерти мамы, отца словно вдруг осенило.

— Дело в другом, Конни! Если бы у меня в свое время хватило ума держать язык за зубами, он никогда бы не узнал то, что известно мне...

— Ты был очень разгневан в тот момент, Зак, и, наверное, не думал, что говоришь.

— Да я просто кипел от злости, но, понимаю, меня это не оправдывает. Я очень расстроился из-за Фелипе. Он молчал, он никому ничего не сказал тогда, но все равно он был убит. Я уверен — убит! Подумай только, как мог человек свалиться с утеса, мимо которого проходил сотни раз и ночью и днем, и в шторм и в ветер. А тогда ночь была лунная, дорога хорошо просматривалась, да и Фелипе всегда был очень осторожен. Что ни говори, а это было самое настоящее убийство. Только убийство!..

— Знаю, дорогой! Мой отец очень жестокий человек, но...

— Его обуяла гордыня, Конни, — в нетерпении перебил отец. — Знатность и родовитость сделали его властным и честолюбивым. Конечно, таких, как твой отец, немало. Это все представители старинных испанских семей. Дело в том, что в Калифорнии первые поселенцы были в основном солдатами или обыкновенными погонщиками скота. И те, кто появились позже, ни за что не желали объединяться с первопроходцами, презирали их... В мире, в котором живет твой отец, Конни, не принято, чтобы мужчина работал: он обязан только уметь сидеть верхом на лошади. Но те, с кем свела меня жизнь, всегда уважали людей, которые сами зарабатывают себе на хлеб, своими собственными руками. Помнишь, когда я встретил тебя, я ведь был простым моряком, хотя мой отец — капитан корабля, кем и я намеревался стать... Человек, подобный мне, не смеет и обратиться к таким, как твой отец, пока их сиятельство сами случайно не соизволят заметить. Но и тогда такой, как я, должен стоять со шляпой в руках и низко опущенной головой. И уж совсем худо, что я англичанин-протестант. Я и теперь, Конни, даже представить себе не могу, как это я осмелился первым заговорить с тобой.

Хотя моя мать и отвечала очень тихо, я все же расслышал ее едва раздающийся в ночи шепот.

— Я очень хотела и ждала этого. Ты мне нравился, ты был так красив, что даже моя тетя Елена считала...

— Да, а после этого трое помощников твоего батюшки прискакали и пригрозили, если я еще когда-нибудь осмелюсь заговорить с тобой, они до смерти изобьют меня палками.

— Я слышала об этом, Зак, — горестно вздохнула мама.

— Что мне оставалось?.. Я ответил, что они бравые парни, однако, если будут продолжать угрожать, мне будет очень жаль, что они погибнут такими молодыми.

— Я слышала и об этом! Слышала, как они разговаривали между собой. Мы, женщины, не привыкли много говорить, но зато умеем слушать, и мало, что проходит мимо наших ушей. Они были тогда восхищены твоим ответом. Помню, как один из них даже не удержался от похвалы: "Вот это настоящий мужчина!.. "

После этих слов разговор надолго смолк, потом отец едва слышно спросил:

— Конни, а Фелипе знал?

— Да... да, думаю, да! Какая еще может быть причина? Фелипе такой хороший старик, и мне все время кажется, что он все еще с нами.

— Что же произошло той ночью? Что?..

Ответа не последовало. Лежа в темноте с открытыми глазами, превратившись в слух, я заранее знал, что продолжения разговора не последует. Так было каждый раз: едва задавался этот вопрос, как наступала тишина: моя мать молчала.

Что же это была за смертельная тайна, которую она так боялась открыть даже отцу?

Разглашения чего опасался мой дед?..

Рано утром, как и обещал Фарлей, мы выехали на запад. Сначала наш фургон быстро катился по пыльной дороге, будто спешащий невесть куда одинокий путник. Но к концу дня, с тех пор как на пути появились первые следы лавы, мы стали передвигаться только ночью.

И костер теперь разжигали лишь днем, да и то ненадолго, лишь для того, чтобы приготовить обед или сварить кофе. Пока светило солнце, люди спали, отдыхали и лошади. Стоянки, как и обещал перед отъездом хозяин, были заранее тщательно выбраны, и на отдыхе мы чувствовали себя в безопасности, скрытые от посторонних глаз. Оба наших сопровождающих дежурили по очереди. Я сразу же познакомился с ними.

Джакоб Финней, худой жилистый парень родом из Северной Джорджии, казалось, никогда не улыбался, но обладал своеобразным чувством юмора.

— Я добываю для себя еду с тех самых пор, когда был еще зеленым лягушонком. Даже мяса не ел, пока не научился охотиться.

Джакобу, по его словам, было двадцать лет, но выглядел он значительно старше.

— Наш старик умер, оставив нам с Эмби ферму, но Эмби собирался жениться. Ферма не могла прокормить нас всех, поэтому мне пришлось уйти. Жена Эмби была из нетчей. Слыхал о таких? Они не похожи на индейцев. Поклоняются солнцу. Они враждовали с французами из Луизианы, потому что те насмехались над их обрядами. Из-за этого они и ушли, часть из них отправилась в горы, где наш Эмби и встретил свою жену. Она была из рода вождей племени, одной из Солнц, как их все называли. Славная женщина! Высокая, стройная и необыкновенно красивая. Ну, Эмби-то тоже был хорош собой, большой, сильный и к книжкам пристрастился, не то что я. Меня всегда тянуло в леса да дальние страны, а он все время, бывало, сидит и что-то читает... И так, я тебе скажу, хорошо им было вдвоем, что я постоянно чувствовал себя лишним. Ну, я и сказал: мол, ухаживайте за фермой и землей, — а сам подался на запад... Знаешь, пришлось мне несколько раз столкнуться и с индейцами. Как-то однажды, помню, было нас всего двадцать против их двух сотен. Нами тогда командовал Карнес. Ну и задали же мы им жару!..

Второй сопровождающий, Келсо, выглядел намного старше Джакоба: его темно-рыжие волосы были заметно тронуты сединой. Келсо уже дважды сопровождал фургоны до Сан-Франциско, был ветераном двух или трех боев с кайовами и команчами.

Мы неуклонно продвигались под покровом ночи на запад, внимательно вглядываясь в горизонт. Перед рассветом фургон останавливался. Днем, как я уже говорил, мы спали, играли в карты и ждали наступления темноты, которая несла с собой долгожданную прохладу и спасение от невыносимой жары.

Когда ехали, почти не разговаривали. Отец, прежде очень общительный, с каждым днем, видел я, все более углублялся в себя и, бывало, за день не произносил ни слова. Может быть, это явилось результатом его неважного самочувствия, а может, что-то иное, что по мере нашего приближения к Калифорнии настойчиво беспокоило его и внушало тревогу.

Однажды во время короткого отдыха, который мы нередко давали лошадям, Джакоб Финней подъехал ко мне, предложил:

— Хочешь, сынок, прокатиться верхом, а заодно поможешь мне разглядеть следы индейцев.

Один из пассажиров возразил:

— Не пугали бы вы ребенка!..

— Нет, сэр, — ответил я. — Мне не страшно... Хочу сказать, я не из трусливых! — Так не хотелось выглядеть перед посторонними маленьким мальчиком, который всего на свете боится, хотя сердце мое, признаюсь, сильно тогда забилось.

Финней посадил меня перед собой на седло.

— Мы не должны разговаривать, — поставил он условие. — Будем только слушать. Договорились?.. Индейцы обычно спят по ночам, но иногда как раз в это время возвращаются на свои стоянки. И нам нужно обнаружить их раньше, чем они нас.

— Тогда мы сразимся с ними! — Я чуть не задохнулся от восторга.

— Да, сынок, сразимся. Но только запомни! — охладил он мой пыл. — Если есть возможность избежать столкновения, ею нужно непременно воспользоваться, ведь в противном случае наша дальнейшая поездка окажется под угрозой.

Глава 2

Наш фургон казался в этом открытом пространстве таким маленьким, таким одиноким и заброшенным. Шесть человек и одни во всем мире!.. Мы спали, читали, а по ночам видели над своими головами не звездное небо, а лишь один грубый брезент. И еще мы вслушивались, постоянно вслушивались.

Дневные остановки стали совсем короткими и всегда в таких местах, которые надежно могли укрыть нас от врагов. В целях предосторожности, прежде чем фургон трогался с места, мы все ложились на пол. И замирали на какое-то время.

Сопровождающие Джакоб и Келсо по очереди занимались приготовлением еды. Костры разжигали ненадолго и из таких пород деревьев, которые были вовсе бездымными или дымились едва заметно. Ни звука лишнего, ни звяканья посуды, ни чьего-либо повышенного голоса...

Стенки нашего фургона были выше, чем это обыкновенно принято делать в этих краях, но брезентовый темно-коричневый верх — ниже, чем у прочих фургонов для переселенцев: дабы не привлекать внимания наших возможных врагов.

С тех пор как мы начали двигаться вблизи реки Колорадо, темпы наши значительно замедлились, почти все дни приходилось прятаться в укрытии.

Индейцы до сих пор нам не повстречались. Правда, как-то раз Джакоб Финней обнаружил их следы, но они, как выяснилось, были оставлены несколько дней назад.

Мой отец всю дорогу молчал, время от времени с трудом подавляя приступы мучительного кашля. Напротив нас в фургоне сидел худой высокий шотландец Томас Фразер. Серый, дурно сшитый костюм, в котором он ехал, был ему явно не по росту, слишком мал. Весь день он что-то записывал в своем блокноте, который вынимал из внутреннего кармана. Его узкие плечи, когда он, склонившись, едва не касался бумаги, походили на распростертые крылья птицы, собирающейся взлететь. Фразер быстро водил огрызком карандаша по блокнотному листу. И мне было интересно, как он может что-то записывать, когда фургон все время подпрыгивал на ухабах. Но спросить его об этом было как-то неловко. Когда же экипаж останавливался, Фразер садился на первый попавшийся придорожный камень и погружался в собственные мысли.

Как-то ночью, прежде чем начать поиски реки для водопоя, мистер Фарлей отвел лошадей к небольшому, почти незаметному озерцу, словно притаившемуся среди холмов.

— Теперь у нас вполне достаточно воды, чтобы напоить лошадей, — пояснил Фарлей. — А как только животные почуют реку, тотчас выведут нас к ней, даже погонять не придется. У нас и без того достаточно вещей, которые, случись что, создадут такой чертов шум, что на него тут же сбегутся индейцы со всей страны.

— Индейцы и в самом деле могут обнаружить нас? — переспросил я не без внутреннего опасения.

— Надеюсь, не обнаружат, сынок, — успокоил меня мистер Фарлей. — Но всякое может быть. Индейцев не так уж и много, если взять страну в целом, но, знаешь, они имеют обыкновение появляться, когда их ждешь меньше всего. И юмы, поверь, могут доставить достаточно неприятностей, к тому же они прекрасные воины. Твой отец порасскажет тебе об этом, попроси его.

С ружьем в руках вернулся Джакоб Финней.

— На северо-востоке виден дым костра, — сообщил он. — Тоненькая струйка.

— Как далеко? — заволновался Фарлей.

— Шесть — восемь миль, может, и того меньше. Мне кажется, они на этой стороне реки. — Он помолчал. — Могу поискать выход к реке.

Фарлей покачал головой.

— Нет, мы сделаем это вместе. Начнем двигаться, едва стемнеет, и, пожалуйста, никаких поспешных действий, никакого шума. С Божьей помощью, перейдем реку раньше, чем они обнаружат нас.

Я затаил дыхание, Фарлей взглянул на меня.

— Думаю, сынок, как станет темно, индейцы двинутся по нашим следам. Сейчас тихо, и все вроде идет своим чередом. Звуки тут разносятся быстро, и любое движение в тишине легко обнаружить. Да ладно, Джакоб! Выброси ты все это из головы, пойдем вместе и попробуем использовать предоставленный судьбой шанс.

Было так жарко, что воздух казался раскаленным. Фургон на стоянке окружали могучие кедры, и лошади лениво щипали редкую травку под ними. Вокруг, куда ни глянь, раскинулся лес, под ногами — песчаник, и далеко за лесом — скалистые горы.

— Они все хорошо продумали, — говорил мне отец медленно и тихо, постукивая по обшивке фургона. — Она настолько плотно пригнана, что можно освободить лошадей и добраться до Галфа по воде.

Отец мой нередко приводил меня в недоумение. Вот и теперь с самого начала пути нельзя было не заметить, что Фарлей, Финней и Келсо относились к нему, как-то особенно выделяя, как к равному, считаясь с его мнением, а я никак не мог понять почему, чем он заслужил это.

Конечно, отец и прежде немало путешествовал, но, наверное, одного этого было недостаточно.

— Нам долго еще ехать? — поинтересовался я.

— Самая трудная часть пути еще впереди, сынок: сначала переправимся через реку. Потом между рекой и горами будет долгий путь через пустыню, — голые камни, следы лавы да несколько дымящихся сопок...

— Дымящиеся сопки — это что такое, папа?

— Проще сказать, небольшие вулканы. Попадаются среди них даже и высокие, не менее ста футов, у них конусообразная форма и кратер внутри.

— А в пустыне есть вода?

— Вода есть везде, нужно лишь уметь ее отыскать. Можно и в пустыне найти речушку. Вода в ней, правда, не очень хорошая, да и рекой-то ее с трудом назовешь: так, небольшой ручеек, местами менее дюйма глубиной.

— Папа, скажи, а где я буду жить? — Этот вопрос уже давно мучил меня, и я отважился наконец задать его.

Отец долго молчал, и я уже перестал надеяться на ответ, когда он вдруг сказал:

— Твой дедушка очень богат. У него огромные, бесчисленные стада коров, овец и лошадей, несколько ранчо и собственный дом в городе Лос-Анджелесе. Большинство работников на его ранчо — индейцы, а в городе том немало и мексиканцев, среди них много и хороших, добрых людей.

Я хотел было тут же узнать заодно и о Фелипе — о чем таком проведал тогда этот старик, чего не полагалось знать другим, но как-то вдруг оробел. И уж конечно не мог признаться отцу, что подслушивал его разговоры с мамой, пусть даже в них шла речь о далеком, неведомом прошлом и моем дедушке.

Пассажиры фургона дремали, то внезапно просыпались, то снова впадали в чуткий сон. Один Флетчер был раздражен, не находил себе места. Он по-прежнему казался тяжелым, необщительным человеком, одним из тех, кто, хотя и напролом, добивается желаемого, совершенно не считаясь с другими. В нашей компании Флетчер держался особняком, меня невзлюбил с самого начала, что, кажется, было взаимно.

— Что случилось с вашим ребенком? — поинтересовался однажды у отца Флетчер, как всегда недовольным, брюзгливым тоном. — То, как он говорит, вовсе не похоже на речь ребенка, рассуждает словно эдакий маленький старичок...

Отец вежливо попытался объяснить. Мол, сын проводил большую часть своего времени среди взрослых, поэтому не только говорит, но и думает как взрослый. Жили в таких местах, где, к сожалению, не всегда можно было подыскать ему детскую компанию, друзей...

Через какое-то время, отправившись к озеру за водой, я услышал, как Фарлей за моей спиной обратился к Келсо:

— Мальчик, конечно, создает определенные проблемы, а нам они ни к чему. О Верне я не беспокоюсь, пусть думает о себе сам, но вот если вдруг перестрелка... что тогда? Разумеется, не желательно...

— До сих пор вроде никаких затруднений...

— Да, ты прав, пока. Флетчер выглядит упрямцем, но он ничего не знает о Верне и, думаю, еще меньше — о Западе.

После долгой паузы Фарлей продолжил:

— Мне бы хотелось благополучно довести этих людей до места и, по возможности, избежать каких-то сложностей. Я ведь сначала едва не отказал Флетчеру в поездке, а теперь жалею, что не сделал этого.

Флетчер же невдалеке от беседующих уселся на землю и, прислонившись спиной к дереву, с надвинутой на лоб шляпой, закрыл глаза. Я внимательно разглядывал его, мучительно соображая, что могло заставить этого человека так поспешно отправиться в Калифорнию. И, честно говоря, не находил ответа на этот вопрос. Кстати, это касалось и всех остальных пассажиров, за исключением, конечно, моего отца: ради чего они проделывали такой долгий и мучительный путь, связанный с опасностью для жизни.

Ни одна из двух пассажирок, едущих в фургоне, пока ни разу не пыталась заговорить со мной, чего я, признаюсь, очень опасался, так как всегда считал, что путешествующие женщины обожают суетливо кудахтать и опекать маленьких ребятишек, я же давно не считал себя таковым.

Мисс Нессельрод, стройная изящная женщина лет тридцати или чуть меньше, в сером, повидавшем виды дорожном платье с потертыми манжетами, но всегда безупречно чистыми кружевными воротничками, казалась элегантной, будто даже поднимаемая нашим фургоном пыль была бессильна что-либо изменить в ее облике. Когда мы еще только отправлялись в путь, мисс Нессельрод, заметил я, выглядела очень встревоженной и расстроенной. Но после нескольких дней путешествия волнение ее заметно улеглось, глаза смотрели уже не так настороженно. Имени мисс Нессельрод я ни разу ни от кого во время путешествия так и не услышал.

И без того полную, дородную миссис Вебер безвкусно сшитое старенькое платье из черного сатина делало и вовсе похожей на слоеный пирог. Время от времени она подносила к носу маленький платочек и шумно через него дышала, спасаясь от пыли.

Я вновь и вновь старался представить себе, зачем все эти люди едут на Запад, но ничего путного придумать не мог.

Вокруг было так тихо, что не чувствовалось и малейшего дуновения ветерка: лишь изредка взбрыкивала какая-нибудь лошадь, отбиваясь от назойливых мух. Наконец Джакоб Финней, отдыхавший под фургоном, поднялся и, взяв в руки ружье, отправился сменить дежурившего Келсо.

Неслышно подошел Фарлей, опустился на песок рядом с отцом, спросил:

— Верн, скажите, вам когда-нибудь приходилось преодолевать такие горы?

— Да, случалось как-то раз в Мохаве, но здесь — нет, никогда.

— Вы хорошо знаете местность западнее реки?

— Не очень. Помню, тут поблизости есть несколько небольших озер у западного подножия Шоколадных гор, — ответил отец. А потом после короткой паузы внезапно спросил: — Фарлей, вы знаете человека по имени Смит, по прозвищу Деревянная Нога?

— Нет, только понаслышке. Да кто о нем тут не знает? Живет вроде в горах, охотник, не так ли?

— Да, но охотится за несколько иной дичью. Он конокрад, Фарлей. Это умный и опасный человек, скрывшийся однажды вместе с кучкой предателей, среди которых были и белые и индейцы. Смит угоняет лошадей в Аризоне, а продает их в Калифорнии. Потом спустя время наоборот: угоняет в Калифорнии и торгует в Аризоне.

Когда его однажды пришли арестовывать, этот человек успел улизнуть и теперь скрывается, говорят, где-то на краю света, в пустыне, в мире песка и безмолвия. И никто не может отыскать его. Очевидно, где-то севернее отсюда, даже индейцы не могут обнаружить это место, а может, просто не хотят вмешиваться.

— Какое отношение все это имеет к нам? — удивился Дуг Фарлей.

— Деревянная Нога крадет без разбора любых лошадей, какие только попадутся под руку. Как-то раз он напал даже на караван испанцев, везущих золото, который шел из Северной Калифорнии. Смит и не думал о золоте. Полагаю, он даже не знал, что именно находилось в тех тюках: ему нужны были одни мулы. Тогда лишь двум погонщикам удалось бежать и тем самым спастись.

Самое смешное во всей истории — они об этом рассказывали позже, — что Смит не взял золото, а выбросил слитки прямо на дорогу, сам же ушел, забрав с собою только мулов.

Но возможно, он просто не догадывался, что это было золото. Да я сам, признаюсь, за всю свою жизнь раза два-три видел золотые слитки и не отличу их от драгоценных камней. Много ли вообще найдется на свете людей, которые в слитках способны отличить золото, если до того держали его в руках только в виде монет?..

Фарлей долго сидел молча, о чем-то сосредоточенно думая, а потом, будто очнувшись, спросил:

— Вы хотите сказать, Верн, что был выброшен целый караван золота и до сих пор оно так себе и лежит?

— Так говорят, по крайней мере.

— Будь я проклят, если это не бабьи сплетни!

— И вот что я хочу вам посоветовать, мистер Фарлей. У вас хорошие лошади. Поэтому все, что имеет четыре ноги и похоже на коня, — берегите.

— Да уж постараемся быть бдительными.

— Вы, конечно, опасаетесь индейцев? А если вдруг встретите белого мужчину, который вам покажется дружелюбным, располагающим к себе?.. Как тогда?..

Глава 3

Однажды Финней все-таки посадил меня к себе на седло.

— Когда-то папаша возил меня вот так же, — заметил он. — Мы часто ездили с ним на пастбище, и он столько мне рассказывал о коровах, что теперь я считаю себя в этом деле большим знатоком.

Финней осмотрел возвышающиеся вокруг холмы.

— Никогда не верь, малыш, даже голым скалам и редким кедрам, они коварны: за ними могут скрываться люди. Всегда надо уметь правильно осмотреться. Учись это делать уголками глаз, прищурившись: быстрее уловишь движение, вызвавшее подозрение. Индейцы всегда смотрят не на вершины гор и деревья, а на их основания, стараясь при этом не выделяться на горизонте. Ты должен, сынок, научиться не только этому, но еще массе других вещей...

В пустыне нельзя надевать яркую блестящую одежду, иначе будешь виден за сотню миль. И тут лучше штанов из кожи, поверь, ничего нет. Некоторые дураки чертовы напяливают еще и на своих лошадей всякие побрякушки, хлам. И что в результате? Поверь, ни один из таких франтов не возвращается, всех их ждет один конец — ведь они делают из себя живую мишень!..

Вообще-то твой отец, Иоханнес, знает об индейцах гораздо больше меня. Он похож на школьного учителя, твой отец. И я представлял себе его совсем другим.

— Отец действительно некоторое время работал учителем, — уточнил я.

— Да ну? — удивился Финней. — Интересно, знал ли кто-нибудь из его учеников, какой отважный лев их учитель?

— "Отважный лев"? — Я был просто поражен этими словами.

Финней между тем медленно окидывал взглядом холмы.

— Может, ты вообще ничего не знаешь о своем отце, сынок? А мне Фарлей рассказывал. Да и раньше до меня доносились кое-какие слухи. Кому-то очень хотелось, было время, лишить жизни твоего родителя, и к нему подослали бандитов. Двоих Верн застрелил в упор, остальным удалось скрыться.

Когда они с твоей матерью бежали, ее отец, старик, и сорок его прислужников бросились было в погоню. Но Верн, поиграв с ними «в прятки», как в воду канул вместе со своей женой. Да-а, о Зачари Верне ходит немало легенд! Фарлей хорошенько продумал все и согласился взять тебя с отцом. Ну, а уж если, в случае чего, вдруг придется отстреливаться, твой папаша очень даже понимает в этом толк...

Разговор с Финнеем состоялся несколько дней назад, а теперь мы сидим в ожидании, когда пройдут наконец эти томительные дневные часы и можно будет начать переход через реку. Все считали, что это очень опасный момент нашего путешествия, возможно, именно здесь подстерегает самая большая опасность. Нельзя было не думать и об индейцах, которые могли напасть каждую минуту, и тогда уж пришлось бы обороняться. Все пассажиры умели стрелять из ружья, не исключая и обеих женщин. Но все же, несмотря на то что индейцы были реальными врагами, наибольший страх у меня вызывали не они, а тот свирепый старик, который жил в Калифорнии и был моим дедушкой.

Я проснулся и с любопытством огляделся по сторонам. Солнце уже садилось, и Дуг Фарлей отправился запрягать лошадей. Эту работу он всегда выполнял сам, не доверяя даже Келсо и Финнею, не обращаясь за помощью ни к кому, дабы быть уверенным, что все выполнено по правилам.

— Проверьте свои ружья, — приказал он. — Может быть, нам придется стрелять, и все должны быть начеку. Я не хочу перестрелки, но если уж ее не избежать, то мы должны или победить, или умереть. Шансов пересечь реку незамеченными у нас пятьдесят на пятьдесят, и лучшего места для переправы, чем это, не существует. Если же мы не начнем переправу теперь же, они, обнаружив одинокий фургон, могут загнать нас в пустыню. И к этому мы должны быть готовы.

Фарлей повернулся к отцу.

— Верн, что вы думаете относительно наших шансов отправиться в дорогу уже теперь? Мы ведь еще должны добраться до каньона, пересечь его да преодолеть несколько скал, поджидающих нас на пути. Сейчас, думаю, самое удобное время, чтобы сняться с места, скоро ведь совсем стемнеет.

— Думаю, вы правы, надо трогаться в путь, — согласился отец.

— Финней? Келсо? — Фарлей посмотрел на своих помощников.

Оба согласно склонили головы.

— Мы должны двигаться очень осторожно, чтобы не разбиться о скалы и не обнаружить себя, — предостерег Фарлей еще раз.

Келсо с ружьем в руках ехал впереди, держась чуть правее фургона и почти касаясь стен каньона. Ярдах в пятидесяти позади скакал Джакоб Финней, неотрывно глядя вперед и не упуская из поля зрения скалы и дорогу. Наш маленький отряд медленно спускался в низ каньона, к реке. Отец почему-то окрестил его кавалькадой, и мне это слово понравилось: в нем ощущалась сила и какая-то торжественность. Положив ружье на колени, отец наклонился к полу фургона и достал из скатанного одеяла дробовик. Положив руку мне на плечо, сказал:

— Сейчас, Иоханнес, я покажу тебе, как заряжается и стреляет ружье. Хочу, чтобы сегодня ты помогал мне. Как только я положу его на пол, подними его и заряжай. Точно так же поступай со вторым. Если все-таки вдруг начнется стрельба и ты увидишь, что индейцы подбираются к фургону, хватай пистолет и стреляй. Только не ошибись, сын, убедись сначала, что это индейцы, не перепутай их с Келсо или Финнеем.

— Конечно, папа! — Мое сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет от восторга из груди. Он доверял мне! И... зависел от меня. Я не должен допустить ни малейшей ошибки! Шаг за шагом мысленно повторял я несчетное число раз его движения, теперь уже умея заряжать ружье. Индейцев может появиться очень много, поэтому все нужно делать аккуратно и тщательно, ни в коем случае нельзя торопиться. «Поспешишь — людей насмешишь», — обычно говорил отец.

Колеса фургона катились теперь по песку, и мы все еще продвигались вперед. Мне от волнения тяжело было дышать, во рту пересохло. Отец всегда учил: если нервничаешь, сделай несколько глубоких вдохов и прикажи себе успокоиться. Я делал все, как он советовал, но на этот раз у меня почему-то не получалось.

Сидевшая неподалеку от нас с ружьем в руках миссис Вебер смотрела на меня и вдруг неожиданно озорно подмигнула.

— Не переживай, малыш! Все будет хорошо. Вот увидишь!

— Конечно, мэм. Я просто волнуюсь за мистера Келсо и мистера Финнея.

— Успокойся, малыш! Если на нас и нападут, эти ребята примут на себя основной удар, ведь они такие сильные и бывалые воины, — сказала она и тотчас, переведя взгляд на мисс Нессельрод, посоветовала: — На вашем месте, мисс, я бы обратила свой благосклонный взгляд на Джакоба Финнея. Честный, порядочный молодой человек. Он стал бы замечательным мужем для девушки вроде вас. Умный, сильный, непьющий мужчина этот Финней, и для хорошей женщины это прекрасная партия, поверьте!

Мисс старалась казаться невозмутимой, что не очень-то у нее получалось.

— Не сомневаюсь в этом. — Она натянуто улыбнулась. — Но я, представьте, еду в Калифорнию вовсе не на поиски мужа.

Шотландец Фразер посмотрел на нее и, как только их взгляды встретились, быстро отвернулся. Флетчер фыркнул, а мисс Нессельрод покраснела.

Отец поглядел на нее с улыбкой.

— Уверен, молодые люди Калифорнии, мисс, много потеряют и будут страшно разочарованы.

— Есть немало и других привлекательных вещей, помимо замужества, — с вызовом парировала мисс Нессельрод.

— Несомненно, — согласилась миссис Вебер. — Но есть ведь немало и вдов и старых дев. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим. Вышла замуж в шестнадцать, муж погиб, сплавляя лес по реке: бревна плота разошлись, он упал в воду и не смог выбраться. Два года спустя я снова вышла замуж. Флеш был спокойный, добрый человек, и мы жили, ни в чем не нуждаясь. До тех пор, пока в нем не проснулся игрок и он не отправился на поиски счастья. Мне приходилось делать черную работу, подрабатывать, стирать белье, чтобы хоть как-то выжить. Через три года он вернулся, мы купили прелестный домик в Дубуке, обзавелись собственным экипажем. А потом... потом Флеш убежал с рыжей девкой из Лексингтона. С тех пор я ничего о нем не слышала. Вот и осталась теперь я не вдовой, не мужней женой...

Фургон продолжал медленно спускаться в каньон. Дуг Фарлей бросил через плечо:

— Мы на открытой местности. Будьте наготове...

Поскольку внутри фургона было темнее, чем снаружи, я разглядел, как он нащупал рукой ружье, пододвинул поближе к себе. Мне был хорошо виден и Джакоб, непринужденно сидящий в седле. Лишь Келсо ускакал далеко и был теперь впереди всех, у самого изгиба каньона. Лошади бежали рысцой, Фарлей с легкостью управлял ими. Подъехав к самому изгибу, мы увидели долгожданную серебряную гладь воды. Во рту пересохло, всех мучила жажда.

Отец положил руку мне на плечо.

— Все хорошо, сынок, все хорошо! Рядом с нами прекрасные, смелые люди.

Фарлей едва слышно обратился к отцу:

— Вы хорошо знаете эти места, Верн? Это и есть остров Коттонвуд?

— Да, он самый. — Отец, помолчав, добавил: — Они вроде пока не заметили нас. И маловероятно, чтобы мохавы появились здесь ночью. Большая гора слева зовется Горой Мертвых. По преданиям, здесь обитают души покинувших этот свет, поэтому мохавы и не любят бывать в здешних местах после захода солнца.

Фарлей припустил лошадей, и стало слышно, как под колесами заскрипел песок. Внезапно из темноты появился Келсо, предостерег:

— Смотри внимательно, Дуг! В этой части острова глубина воды не больше двадцати дюймов.

— Ну, слава Богу, — облегченно вздохнул Фарлей. — Не придется перебираться вплавь.

Наконец мы спустились в самый низ каньона. Фарлей придерживал лошадей. Слушая во время поездки разговоры о своем отце, я стал кое-что понимать в тех давних ночных беседах моих родителей.

Вокруг лежала тихая безмолвная ночь. Небо усыпано звездами, от воды веяло прохладой. Лошади остановились. Фарлей спрыгнул на землю, подошел к валуну и тихонько выругался.

— В этом месте один гравий, фургону не проехать, — хмуро произнес он. — Пусть Келсо поищет какой-нибудь пологий спуск. К сожалению, Колорадо очень непостоянна, и трудно предугадать, где и как она повернет.

— На дне ее много ила, — заметил отец. — Насколько я знаю, бывали здесь случаи, когда затягивало и самых сильных пловцов.

Услыша сказанное, пассажиры как-то сразу приуныли, и в темноте слышалось лишь их дыхание. Отец глотнул виски; в жизни он вообще-то никогда не пил, но иногда это помогало ему справиться с приступом кашля.

— Скажите, а может, впереди все-таки есть хоть какая-то дорога? — взволнованно спросила мисс Нессельрод, ни к кому определенно не обращаясь.

— Мэм, — обернулся Фарлей на ее вопрос. — Индейцы не имеют обыкновения оставлять после себя даже тропинки.

И снова повисла гнетущая тишина. Флетчер и тот молчал, его недовольного ворчания я не слыхал, пожалуй, с того момента, как остановился фургон, и лошади беспокойно били копытами по камням. Из темноты внезапно снова возник Келсо.

— Не нравится мне все это, Дуг. Понимаешь, совсем не слышно кваканья лягушек...

— Может, мы слишком далеко от них?

— Нет, Дуг. Я отъезжал от фургона на довольно приличное расстояние, но ведь и воя койота уже с полчаса не слышно.

— Как бы там ни было, у нас нет выбора, — заметил Фарлей. — Надо как можно скорее найти отсюда выход.

— Не так уж у нас много, вариантов — по-моему, это тупик.

— Никто и не утверждает, что это похоже на пикник. — Фарлей начал сердиться. — У другого берега, может, и река глубже. В худшем случае — мы распрягаем лошадей и пробуем плыть.

Келсо согласно кивнул.

— Да, в каньоне Пирамид река глубже, чем здесь, но, переправляясь там, мы можем угодить прямо в объятия мохавов.

— Где Джакоб?

— Я его что-то уже давно не видел.

В темноте послышался голос отца.

— Если вы не против, Фарлей, я мог бы сесть на козлы рядом с вами. Атмосфера, похоже, сгущается, а я, как вы знаете, неплохо управляюсь с оружием.

— Был бы этому только рад. — Фарлей тронул поводья. — Келсо, держись поблизости, мы трогаемся в путь.

Снова стало тихо, слышалось лишь поскрипывание колес фургона да цокот копыт лошадей. Келсо опять скакал впереди с ружьем в руках.

— Чуть правее пологий берег, — всматриваясь в темноту, произнес он, подъехав ближе. — Если держаться правой стороны, можно добраться до края острова. Путь свободен, никаких преград, даже сваленных деревьев...

Внезапно лошади пошли под горку, вниз, к воде. Фургон вздрогнул и как бы заскользил, и не успели мы опомниться, как оказались в воде.

— Здесь песчаное дно, — прокомментировал Фарлей. — Оттого мы и встали.

Течение тут довольно сильное, чувствовалось, как вода пыталась сдвинуть с места колеса фургона. Вдруг экипаж подпрыгнул, оторвавшись на миг от дна реки, и чуть было не поплыл по течению. Фарлей властно скомандовал лошадям, и те рванули тотчас что есть мочи. Мы почувствовали, как фургон наконец тронулся.

От воды веяло прохладой. По-прежнему стояла тишина, нарушаемая теперь лишь тихими, неторопливыми покрикиваниями на лошадей Фарлея. Долго ли мы ехали, не знаю, но лошади, очевидно внезапно почувствовав под ногами твердую землю, ускорили бег и вытащили фургон на другой берег.

Справа от нас тянулась темная полоса леса, а впереди простиралось пустынное пространство с редко растущими на нем деревьями. Мы оказались теперь почти посередине острова.

У Флетчера время от времени вырывались проклятия, и мисс Нессельрод тихо попросила:

— Пожалуйста, сэр, сейчас не время проклинать кого-либо!

Фразер углубился в собственные мысли; наверное, завтра, подумал я, он мог бы многое записать в свой блокнотик, если только, конечно, мы выберемся отсюда живыми и невредимыми.

То появляясь, то опять исчезая, Келсо помогал прокладывать дорогу фургону через кустарники и поваленные деревья.

— Это ловушка, — ворчал Флетчер, — кровавая ловушка!

Внезапно тишину ночи нарушила режущая ухо какофония звуков, и мы все поняли: на нас надвигалась темная волна индейцев, скрывающихся между деревьями. Резким, как пистолетный выстрел, голосом Фарлей прикрикнул на лошадей, и они рванулись вперед. Фургон накренился, и я краем глаза увидел, как из ружья отца вырвался сноп пламени.

Вдруг на заднике фургона возникла темная фигура с разрисованным белыми полосами лицом, невесть как удерживающаяся там и пытающаяся забраться внутрь его. Мисс Нессельрод, не медля ни секунды, направила на него дуло ружья и выстрелила. Фигура исчезла.

Глава 4

Отец бросил ружье с расстрелянными пулями около меня, а из другого начал вести прицельный огонь. Каждый выстрел делал без суеты и, казалось, вел счет врагам, с которыми разделался. Неожиданно индейцы исчезли так же внезапно, как появились. Засада явно не удалась, они это видели и, очевидно, решили избрать иную тактику нападения.

Лошади рванулись вперед, когда вдруг кто-то громко воскликнул:

— Там, сзади, остался Финней!..

Не дожидаясь, пока Фарлей остановит фургон, отец на ходу спрыгнул с лошади и побежал назад. Я видел, как несколько индейцев, внезапно вновь возникнув непонятно откуда, бросились за ним в погоню. Но отец, низко пригибаясь, то и дело стрелял в них, и те постепенно отступали.

В полумраке ночи был виден Финней или кто-то другой, кто лежал прижатый лошадью к земле и старался выбраться из-под нее. Подошел отец, выстрелил еще раз в направлении, куда скрылись индейцы, и протянул руку Финнею: это все же оказался он! Тот тоже открыл огонь по убегавшим нападающим. У отца, я знал, уже кончились патроны. Когда они с Финнеем возвращались к остановившемуся фургону, навстречу им поскакал Келсо.

Отец бросился на сиденье, и я протянул ему другое, мною заряженное ружье, забрав то, с которым он только что вернулся. Мы снова тронулись, трясясь на выбоинах каменистой дороги.

Мисс Нессельрод все это время сидела рядом с миссис Вебер, с самого края фургона, не выпуская из рук тяжелое ружье. Приготовившись было стрелять, она подняла его, когда фургон вдруг резко дернулся, и мисс Нессельрод чудом удержалась, едва не вылетев со своего сиденья.

Мельком глянув на отца, который опять взобрался на козлы и сидел рядом с Фарлеем, я увидел впереди темную реку, более быструю, как мне показалось, и уж конечно более глубокую, нежели та, которую мы только что преодолели.

Другой берег, наверное, был не менее чем в тридцати ярдах, но переправа могла оказаться гораздо опасней и серьезней чем предыдущая.

— Все равно, у нас нет выбора, — спокойно оценил обстановку отец. — Уверен, они обязательно вернутся обратно, и на рассвете мы будем окружены, а все пути к спасению — отрезаны.

— Ну что ж, ребята, осторожно! Начинаем спускаться! — непривычная ласковость голоса Фарлея подействовала на упряжку: лошади, немного поколебавшись, пошли к воде.

Сильное течение тут же подхватило фургон, закружило и понесло. Фарлей натянул поводья. Казалось, вот-вот и нас стихия оторвет от лошадей; но нет, те напряглись, рванулись, и совсем было накренившийся фургон выпрямился, коснулся дна противоположного берега — опасный момент миновал. Фарлей уверенно брал курс несколько наискосок, направляя упряжку к проему в кустах.

Медленно добирались мы до цели, которая, казалось, совсем не желала приближаться. Неожиданно лошади снова погрузились по брюхо в воду, но, дернувшись вперед, сделали последнее усилие и выскочили, фыркая и отряхиваясь, на берег.

— Они пойдут следом за нами, им надо дать отдохнуть, — заметил Фарлей, слезая с козел и заглядывая в темноту фургона. — Все целы, никто не ранен?

— Да вот Верна немного задело, — сообщил Финней.

— Нет-нет, ничего, со мной все в порядке, — тихо ответил отец.

Передохнув, лошади снова тронулись в путь, тяжело таща фургон по песку и двигаясь по незаметному пологому подъему, единственному на всем крутом берегу.

Фарлей повернул на юго-запад, пустив лошадей неторопливой рысью. Келсо по-прежнему скакал рядом с фургоном.

— Насколько я мог заметить, все тихо, — объяснял он Фарлею. — Кругом лишь пустыня да песок и камни.

— Сэр! — обратилась мисс Нессельрод к моему отцу. — Вы бы вернулись в фургон, давайте наложим повязку на вашу рану, чтобы остановить кровотечение: я ведь только с рассветом как следует смогу рассмотреть, что там у вас.

— Спасибо, — поблагодарил он ее и шагнул в темноту фургона.

Ночь, казалось, никогда не кончится. Я спал, все время просыпаясь от толчков, когда под колеса фургона попадали камни.

— Мы не преодолеем и десяти — двенадцати миль до рассвета, — ворчал Флетчер. — Лошади устали, и, если не дать им отдохнуть, они долго не протянут.

Когда я окончательно проснулся, в фургон уже пробивался серый предутренний свет. Флетчер и отец бодрствовали, Финней на козлах сменил Фарлея, спавшего рядом с нами. Я медленно подошел к Джакобу и встал позади, рассматривая расстилающуюся впереди мрачную пустыню, серый песок и голые камни, казавшиеся в мутной предрассветной дымке совсем черными.

— Я потерял свою лошадь, краснокожие убили, — мрачно произнес Финней. — И еще отличное, добротное седло. Эх, до чего же было прекрасное животное!

Мустанги шли очень тяжело, низко склонив головы. От них валил пар. Когда какая-нибудь лошадь оборачивалась назад, я видел ее сердитые, налитые кровью глаза. Перед нами, куда ни глянь, возвышалось сплошное кольцо скал; прохода между ними мне разглядеть так и не удалось. Я сказал об этом Финнею, но тот, не согласившись, покачал головой.

— Посмотри внимательнее! Видишь, вот там видны два перевала? Так что проходы есть, не сомневайся.

— Дуг Фарлей не сделает ошибки, — уверенно подтвердил отец. — Поскольку хорошо продумал маршрут. Там, впереди, немного правее, есть одно местечко, где можно укрыться, во всяком случае пересидеть несколько часов. Там есть и вода и трава. Мустанги как следует отдохнут, напьются, наберутся сил.

— Индейцы снова нападут на нас? — вопросительно посмотрел я на отца.

— Скорее всего, да. — Он замолчал, будто что-то соображая. — Мохавы — сильные воины и, конечно, захотят реванша, станут преследовать нас, если только не удастся сбить их со следа. Видишь ли, сынок, они очень рассчитывали на засаду. Но Фарлей, как ты убедился, стреляный воробей, поэтому мы были готовы к ней. Да и оружия у нас хватало, его оказалось больше, чем рассчитывали индейцы.

Я машинально оглянулся назад: где-то далеко осталась темнеющая лента реки. Мы продвигались быстрее, чем предполагали, и были уже почти на подступах к горам.

Но вдруг Фарлей резко повернул фургон в сторону, и мы очутились в небольшой ложбинке, затерявшейся между скалами. Там зеленела негустая трава, а воды в маленьком озерце, зажатом между каменными глыбами, оказалось ровно столько, сколько хватило, чтобы напоить наших уставших лошадей.

Финней с ружьем взобрался на самый высокий скалистый гребень и оглядел дорогу. Увидев отца при свете дня, я испугался: он был бледен, вся его рубашка промокла от крови.

— Идите сюда, — позвала отца мисс Нессельрод. — Теперь я перевяжу вас при свете.

Она помогла ему снять рубашку, и мы увидели на его плече глубокую кровоточащую рану, а в спине — торчащую маленькую стрелу с оперением.

— Вот. Убегал от нападавших, — как бы оправдывался отец. — Надеюсь, вы сможете вытащить ее?

— Постараюсь, — дрожащим голосом едва слышно сказала мисс Нессельрод. — Потом наложу повязку.

— Предоставьте-ка это лучше мне, мисс! — предложил подошедший Фарлей. — Мне не раз приходилось перевязывать подобные раны.

И приступил к делу.

Сильно сжав одной рукою плечо отца, а другой крепко ухватившись за древко стрелы, Фарлей принялся аккуратно извлекать ее из тела, стараясь не причинить раненому боли. У того по лицу градом стекал пот, глаза широко открылись, но мы не услышали ни единого стона. Мне было больно и страшно за него. Вспоминалось, что такие теперь узкие, худые плечи отца были когда-то сильными, мускулистыми: он с легкостью подбрасывал меня вверх... Но я уже не могу вспомнить, как давно это было...

— Вы спасли жизнь мистеру Финнею, мистер Верн, — вздохнула мисс Нессельрод.

— Каждый делает то, что в его силах, — убежденно ответил отец. — Мы совершаем путешествие все вместе, поэтому должны помогать друг другу.

— Вы настоящий герой, — продолжала восхищаться молодая женщина.

— Здесь, в пустыне, это слово — пустой звук, — улыбнулся отец. — Оно может пригодиться разве писателю или художнику-баталисту. Тут человек выполняет то, что ему диктует ситуация. За пределами форта не существует героев: есть только люди, делающие свое дело — то, что необходимо в данный момент.

Келсо, присев на корточки, прислонился спиной к большому камню. Без шляпы, с запрокинутой головой и закрытыми глазами, он совсем не был похож на бесстрашного воина — скорее на поэта, вдохновенно обдумывающего новое стихотворение. Так сказала бы моя мама...

На песке, неподалеку от меня, присел Фразер. Когда Фарлей направился к нему, тот отвернулся.

— Я трус! Потому что не в состоянии был этого сделать! Я трус!

Фарлей остановился, вытащил из кармана сигару.

— Вы трус? Почему же, сэр?

— Я не смог выстрелить первым! И остальные, кажется, не попали в цель?

— Сколько раз вы стреляли?

— Только два! Да и то как-то неуклюже, невпопад! Нет, трус и неудачник...

Фарлей задымил сигарой.

— Два ваших выстрела — это гораздо больше, чем я сделал в своем первом бою с индейцами. Все тогда произошло так быстро, что я просто отсиделся с ружьем в руках и вообще не шелохнулся, будто остолбенел. Вы все делали правильно, Фразер, не переживайте так! Выбросьте все это из головы. Поверьте, даже если бы вы выстрелили всего один раз, этого было бы вполне достаточно.

Флетчер держался в отдалении от всех нас, особняком; с лица его не сходило мрачное выражение. Интересно, думал я, а сколько выстрелов сделал этот человек? Наверное, немало.

Солнце между тем поднималось все выше и выше. В ложбине, где мы укрывались, было много тени, но и она уже не спасала от изнуряющей жары. Мисс Нессельрод помогла отцу натянуть свежую рубашку. Это была последняя чистая рубашка в наших запасах, а отец был очень чистоплотен, любил свежее белье и, чуть что, сразу менял его. Приступ кашля заставил согнуться все его тело.

— Вы нездоровы, мистер Верн, — проявила беспокойство мисс Нессельрод.

— Это верно. — Отец улыбнулся. — Благодарю вас, мэм, за заботу. Вы очень помогли мне, я боялся, что плечо совсем одеревенеет.

— И ваш малыш прекрасно управлялся с оружием, — перевела она взгляд на меня. — Где он научился таким вещам?

— Я сам обучил его, мэм. Привил сыну не только уважение к оружию, но и осторожность обращения с ним. Мы все стремимся, чтоб в мире было поменьше жестокости. Но, к несчастью, есть и будет немало людей, которые поднимают оружие против слабых. Мне бы не хотелось быть среди них. — Отец снова улыбнулся. — Вы, мэм, проявили сегодня мужество в столкновении с индейцами.

— Я делала лишь то, что было необходимо, — смутилась от его похвалы мисс Нессельрод.

— Конечно, конечно! — успокоил ее отец.

— Вы остановитесь в Лос-Анджелесе? — поинтересовалась мисс Нессельрод.

Улыбка отца стала еще более располагающей.

— Возможно... на несколько дней. Просто не верится, что я смогу остаться жить где-нибудь надолго. Ведь люди и цивилизация очень похожи. Они рождаются, растут, созревают, стареют, умирают... Это закономерный всеобщий путь. По крайней мере, — добавил он, — я хочу вернуться к морю, которое когда-то покинул. Еще мальчишкой мечтал стать капитаном корабля, как и мой отец, но, вместо этого, отправился в Калифорнию.

— Вы изменили свои намерения?

— Я влюбился, мэм! Влюбился в замечательную и прекрасную испанку, которую однажды увидел по дороге в церковь. Это в корне изменило всю мою жизнь, да, боюсь, и ее тоже.

— Она мать вашего мальчика?

— Была ею. Была... Мы потеряли ее, мэм. Теперь я везу ребенка к ее отцу, дедушке этого мальчика.

Наступило долгое молчание. Я пошел, подобно Келсо, на выступ большого камня, присел, закрыл глаза. Было очень тихо.

Вернулся со своего поста Финней, глотнул воды из фляги.

— Вокруг ничего подозрительного, — доложил он Фарлею. — Вон там, — он показал рукой направо, — я обнаружил отличное место для обзора.

— Мне сменить тебя? — спросил Фарлей.

— Чуть позже. Еще пару часов я продержусь. — Он повернулся ко мне. — Хочешь, присоединяйся после того, как поешь. Поможешь своими зоркими молодыми глазами высматривать врагов.

— Обязательно приду! — обрадовался я.

— ...И вы бежали в пустыню? — желая услышать продолжение рассказа отца, расспрашивала тем временем мисс Нессельрод. — Вас преследовали?

— Да, мэм. Их было очень много. Они послали людей искать нас на переправах, в городе, на дорогах.

— Как же вам удалось скрыться?

По голосу отца я почувствовал, что он начал уставать от этих расспросов.

— Мы никуда не скрылись. Нам просто показалось однажды, что мы наконец избавились от преследователей, мэм... И вот теперь я везу к нему его внука, потому что у мальчика больше никого на всем белом свете.

Снова возникло затянувшееся молчание. Наконец после долгих раздумий мисс Нессельрод вдруг неуверенно предложила:

— Я могу, мистер Верн, взять мальчика.

Отец удивленно посмотрел на женщину, будто ослышался. Он явно был растерян.

— Да, мэм... Верю, мэм, вы могли бы взять малыша. Но сначала... сначала мы должны попробовать познакомить мальчика с представителем его собственной семьи, родственником по крови.

— Даже если он так вас ненавидит?

Отец пожал плечами.

— Какой прок меня ненавидеть? Какого бы зла они ни желали мне, это теперь не имеет ровно никакого значения. Главное — мой сын. Он должен иметь дом.

День медленно угасал. Перекусив, я взобрался по камням на пост Финнея, неся ему на ужин мясо и хлеб.

Спрятавшись в тени кипы древних величественных кедров, мы с любопытством разглядывали представшую перед нами поистине грандиозную картину. За гребнем скалы во всей своей силе и мощи раскинулись изломы каньонов, образовавшихся в пересохших руслах когда-то протекавших тут многочисленных рек и речушек. Вдалеке горы казались нежно-голубыми, укутанными легким флером облаков, медленно спускавшихся к пустыне.

— Здесь так сухо. Как вообще можно жить в пустыне? — спросил я.

Финней смахнул с губ крошки хлеба.

— И животные и растения веками приучали себя к пустыне, сынок. Адаптировались здесь. Ты видел когда-нибудь, малыш, кенгуровую крысу?

— Нет, не приходилось.

— Ну, можно сказать, она из отряда земляных белок. Ее хвост в два-три раза длиннее тела. Ты даже представить себе не можешь, как она прыгает! Кенгуровая крыса может долго не пить. Всю необходимую жидкость она получает с едой... Или вот еще одна диковинка пустыни. Там, внизу, немного южнее этого места, вдоль высохших русел рек растут деревья. Их называют еще сигарными, потому что издалека они напоминают сигары. Ты можешь взять семечко этого дерева, сам посадить его, но убедишься, что ничего из этого не получится: каким-то образом эти деревья сами знают, что их семенам для прорастания нужна влага, поэтому они растут только вдоль пересохших водоемов. Когда семена созревают, их подхватывают редкие в этих краях потоки воды и уносят прочь, пока они не пристанут к какому-нибудь камню после того, как вода пересохнет. И так до тех пор, пока семечко не прорастет где-то вблизи русла, получая в этом месте время от времени необходимую влагу.

Финней посмотрел на раскинувшееся пустынное пространство перед ним.

— Гляди-ка, вон там! Некоторые начинают просматривать местность от какой-нибудь дальней точки, постепенно сокращая расстояние. Я же действую по-другому: смотрю вдаль, медленно переводя взгляд из одной стороны в другую, ловя любое подозрительное движение, неверную тень или то, что может показаться подозрительным. Потом меняю ракурс видения, приглядываюсь, так же тщательно осматриваю, исследуя все вблизи. Вообще-то твой отец во время путешествия особое внимание уделяет скрытым стоянкам, считая это важнее обзора. Но, знаешь, сынок, всем этим тонкостям учишься лишь в процессе жизни, — продолжал Финней. — На днях Фарлей сказал мне, что твой отец знает пустыню по высшему классу, а в устах Фарлея — это самая большая похвала. Ты же должен узнать ее еще лучше. Учись у своего родителя, у индейцев, которые появляются с этим знанием на свет, учись и у твоего покорного слуги, и у Келсо с Фарлеем...

Быстро кинув на меня взгляд, Финней вдруг спросил:

— А что, эта женщина, мисс Нессельрод, она заигрывает с твоим отцом?

— Нет, не думаю. Она, мне кажется, просто очень дружелюбно настроена по отношению к нему. — И, помолчав, добавил: — Мой отец болен. Она знает это.

— Я тоже знаю, — сказал Финней. Потом, подумав несколько минут, тепло улыбнулся: — Я пришел и ушел, сынок, по своим делам, но запомни: в Джакобе Финнее ты нашел верного друга. И если тебе что-нибудь понадобится, приходи к Джакобу или пошли мне весточку — я приду.

Он покончил наконец с мясом и хлебом, вздохнул.

— Люди с запада всегда стеной стоят один за другого. Помнишь, твой отец, не теряя ни минуты, примчался выручать меня туда, где меня придавила лошадь? Он пришел мне на помощь, хотя индейцы были уже в двух шагах, и сам бы я уже точно не смог выбраться. Твой отец — настоящий мужчина! Никогда не забывай об этом!

Внезапно, будто вспомнив что-то, он воскликнул:

— Посмотри-ка вон туда! Это пустыня, настоящая пустыня! И позволь мне кое-что сказать тебе. Ее называют адом, и это отчасти верно. Но здесь идет жизнь, малыш! Понимаешь, жизнь! И ты сможешь жить в пустыне, если будешь хорошо ее знать. Можно жить и в самой пустыне, и вдали от нее, но ты должен изучить ее законы, соблюдать их. Никогда не относись к ней с пренебрежением, сынок. Если ты не будешь уважать ее, пустыня жестоко отомстит, ветер сыграет на твоих ребрах свою мелодию и занесет песком твой череп. Джакоб Финней передаст тебе все свои знания, свой опыт, сынок, усвой их и пользуйся ими.

Глава 5

Когда я спустился вниз, отец не спал. Солнце поднялось еще выше, тени стали еще короче, и донимал жар. Миссис Вебер в изнеможении сидела около фургона, старательно обмахиваясь шляпой.

Дуг Фарлей все еще отдыхал возле скалы. Он посмотрел на меня со своего места, спросил:

— Ну, как там дела, наверху?

— Мы ничего такого не заметили, — ответил я.

— В это время дня вряд ли что-нибудь может произойти, но это вовсе не означает, что они не появятся позже.

— Да, сэр.

— Вижу, ты подружился с Джакобом, малыш? Это хорошо. Финней большой хитрец. Он носом чует место, где может случиться какая-нибудь неприятность.

Фразер сидел все в той же позе, прислонившись спиной к камню и согнув свои острые колени, на которых лежал его неизменный блокнотик, где он что-то старательно записывал. Интересно что? Время от времени он поднимал голову и отрешенно смотрел в небо, о чем-то, по-видимому, размышляя.

Замершие на камнях крохотные ящерицы, изогнув под солнцем свои блестящие спинки, внимательно рассматривали меня. Издалека казалось, будто красно-коричневые гребни скал врезались в небосклон. Но я очень утомился от жары и поискал глазами, где бы можно прилечь и вздремнуть. Все Удобные места в тени были заняты, поэтому я решил залезть в фургон, хотя брезентовая обшивка его не пропускала воздуха и там было, наверное, жарче, чем за его пределами.

Очутившись в фургоне совсем один, я вдруг вспомнил обо всех своих страхах. Захотелось плакать, но могла услышать сидящая возле фургона миссис Вебер, а я не желал ударить в грязь лицом перед мистером Фарлеем и мистером Финнеем. Поэтому, свернувшись калачиком, старался отогнать от себя вид страшных, татуированных лиц индейцев, забыть об их коварстве и недавней стрельбе. Мне так хотелось, чтобы со мной сейчас была мама... Но потом я передумал, потому что она тоже могла бы испугаться... Я подумал о своем больном, израненном отце, спасающемся от жары под фургоном.

Услышав какой-то шорох и открыв глаза, я понял, что все-таки заснул. И спал довольно долго, потому что в фургоне стало темно, а когда я выглянул наружу, отогнув брезент, то увидел, что наступила ночь.

Лошади бродили рядом, пощипывая траву, кто-то налаживал упряжь. Мисс Нессельрод взобралась в фургон и вскрикнула от неожиданности, когда я пошевелился.

— Это я! — успокоил я ее.

— Ой! Иоханнес, как ты напугал меня! Даже не думала, что кто-то может быть тут! С тобой все в порядке?

— Да, мэм. Я только что проснулся.

— Завидую тебе! Как я ни старалась подремать, при такой жаре для меня это совершенно невозможно. Мистер Фарлей запрягает лошадей, мы скоро тронемся в путь.

Миссис Вебер, а за ней один за другим и остальные забрались в фургон. Мистер Фразер помог подняться моему отцу. Тот сел рядом со мной, спросил:

— У тебя все нормально, сынок? Жаль, что я не смог предоставить тебе большего комфорта в этой тяжелой поездке.

— Не беспокойся, папа. У меня все в порядке, — успокоил я его.

Джакоб Финней уселся на козлы рядом с Фарл ем. Мы двинулись, и Келсо, как обычно, скакал чуть впереди нас.

Отец пересел в самый конец фургона, откуда можно было наблюдать за дорогой, по которой мы ехали. Флетчер с сожалением посмотрел на него.

— Вы, мистер, совсем не в форме, чтобы бороться.

Отец холодно ответил:

— Надеюсь тем не менее, что свой долг я всегда смогу выполнить.

— Это что, намек? Или я ошибаюсь? — недовольно пробубнил Флетчер.

— Я никогда не делаю намеков, сэр! Говорю прямо, не вкладывая в свои слова никакого иного смысла. Я был слишком занят, чтобы наблюдать, что вы делали и чего не делали во время столкновения. Полагаю, и вы предприняли в нужный момент все, что было в ваших силах. — Отец помолчал немного, потом добавил: — В конце концов, мы все хотим жить.

— Я сказал, вы прекрасно владеете оружием, — неохотно выдавил из себя Флетчер.

— Уметь владеть оружием бывает иногда просто необходимо, — ответил отец, и снова воцарилась тишина.

Фургон наш продолжал продвигаться вперед, шурша колесами по песку и подскакивая на камнях.

— Сколько времени мы будем добираться до той стороны перевала? — спросил я отца.

— Чтобы достигнуть его, понадобится ночь, не меньше, — ответил он. — Вероятно, нам всем придется выйти и какую-то часть пути пройти пешком. Впереди трудный для лошадей подъем.

Ночь выдалась очень холодной. Отец объяснил, что в пустыне, как стемнеет, всегда так — нет ничего, что могло бы удержать дневное тепло, поэтому жара быстро спадает.

Все сложилось лучше, нежели он предполагал. Еще до рассвета мы въехали в обширную равнину, которую окаймляли со всех сторон равнодушные синие горы. На этой безжизненной каменистой пустыне росли какие-то странные растения, в два, а то и три раза выше человеческого роста, с непонятным образом перекрученными ветками. Они не походили ни на одно дерево, которое я когда-либо видел в своей жизни, а вместо листьев на них торчали жесткие острые иголки.

— Это деревья джошуа, — пояснил отец. Он сделал неуловимый жест рукой, воскликнув: — Здесь, в этих горах, начинается день, а не очень далеко отсюда бьет родник. У нас не будет много воды, пока не доберемся до него, разве что заедем на Родник Пиютов, который находится почти на половине пути, там мы совсем чуть-чуть сможем пополнить наши запасы. А больше поблизости ничего.

Прикинув взглядом расстояние, Дуг Фарлей спросил:

— Двенадцать — пятнадцать миль будет?

— Около того.

— Ну, лошади сейчас в хорошей форме. — Фарлей оглянулся назад. — И индейцы вроде бы не появляются.

— На вашем месте я бы им не доверял, — тихо проговорил Келсо. — Возможно, мы и вправду недурно проучили их, и они пока не предпринимают попыток снова напасть на нас. Но это что-то не похоже на мохавов.

— Нам придется пройти пешком одну-две мили! — Фарлей оглядел всех нас. — Готовы?

— Давайте пойдем, — сказал Флетчер. — Что здесь, что в фургоне, везде одинаково жарко.

Мы вышли из фургона и двинулись на юго-запад: кто впереди, кто позади него, но не отставая ни на шаг, предоставив лошадям возможность везти только груз. Отец шагал рядом со мной, хотя я знал, что ему нездоровилось и идти было трудно.

— Мы должны быть очень внимательны, приближаясь к роднику, — предостерег он всех через какое-то время.

— Там могут появиться индейцы? — Сердце мое екнуло.

— Весьма возможно. Каждый, кто путешествует по пустыне, должен иметь запас воды, и индейцы прекрасно об этом знают. Кроме того, им известны все источники воды. Они могли опередить нас и уже поджидать там.

Пройдя немного, отец остановился тяжело дыша, пропустив всех.

— Иоханнес! — неожиданно обратился он ко мне. — Когда я уйду из этой жизни, мне нечего оставить тебе, кроме разве... немногих мудрых советов. Слушай меня внимательно и запоминай. Это, увы, все, что у меня есть и что я хотел бы передать тебе.

Мы пошли снова.

— Многое из того, что я тебе сейчас скажу, — продолжал отец, — может показаться абсурдом, но есть несколько вещей, которые я затвердил на память. Главное заключается в следующем: тот, кто прекращает учиться, считается наполовину мертвецом. Никогда не уподобляйся устрицам, которые отдыхают на морском дне, ожидая, когда добыча сама придет к ним. Ищи ее сам. Пустыня — это книга, в которой немало интересных страниц. Как только поймешь, что прочитал ее всю, узнал все, что можно узнать, будешь несколько удивлен тому, что на ее месте не всегда была пустыня. Увидишь русла, по которым текли когда-то быстрые реки, найдешь деревни там, где их уже давно не существует. Если же раскопаешь землю, даже на несколько дюймов, обнаружишь слой черной земли. Это сгнившие растения. Когда-то очень давно здесь росла трава и высились деревья, полагаю, дубы. На берегах рек и озер жили люди. Знаешь, я находил тут немало наконечников стрел, метательные ножи, скребки для сдирания шкур. Но знай, мальчик, человек идет туда, где есть вода; и, несмотря на кажущуюся безбрежность пустыни, на самом деле таких мест очень немного...

— Папа! — прервал я его. — Слышал, они не могли найти тогда вас с мамой, — начал было я...

— Да, не смогли, или, может быть, нанятые твоим дедом индейцы не приложили для этого достаточно стараний: они ведь были очень дружелюбно настроены ко мне, — улыбнулся отец. — Но не о том теперь речь, Иоханнес... В пустыне есть места, которые называются танками. Это естественные каменные бассейны, и в них собирается вода. Иногда ее бывает очень много, иногда набирается совсем чуть-чуть. Есть источники, где за неделю или больше может скопиться всего лишь несколько кварт. Во время своих странствий, дойдя до такого места, я мог спокойно напиться сам и разрешить лошади допить остальное, а потом уйти, ничего не оставив тем, кто придет потом. Индейцы пустыни, которые были проводниками у преследовавших меня, тоже хорошо знали эти места. Но они знали также, что я никогда не мог не оставить после себя хоть немного для других. Преследователи собирали отряды по шесть, восемь и даже двадцать человек, многие из них не слушались в этом отношении индейцев и, по своей собственной глупости, гибли тут...

Мы с трудом, тяжело брели по бескрайней пустыне, плетясь позади фургона и уставших уже лошадей. Наконец, добравшись до Родника Пиютов, мы решили сделать привал. Лошади к тому моменту уже совсем выбились из сил, Фарлей взял их под уздцы и повел на водопой.

— Когда вы подходите к небольшому ручью или высохшему руслу, — издалека комментировал он свои действия, распрягая упряжку, — обязательно пересеките его, потому что наутро можете обнаружить бушующий поток, который окажется непреодолимым.

Отец напомнил, что к таким советам надо непременно прислушиваться, но мне можно было и не напоминать — ведь все мальчишки обучаются подобным образом. Да кроме того, я был очень любознателен, и оставалось еще так много неизведанного, интересного, что мне непременно хотелось бы узнать.

Когда мы ужинали, мисс Нессельрод, сидевшая рядом, спросила, ходил ли я когда-нибудь в школу.

— Мне всего шесть лет, — пояснил я.

— Ты выглядишь старше. — Она задумчиво посмотрела на меня. — У тебя много друзей среди ребятишек?

— Нет, мэм. Мы часто переезжали с места на место, и я иногда не успевал даже ни с кем толком познакомиться.

— А умеешь читать?

— Да, мэм, и писать тоже. Меня научили мама и папа. Мы много вместе читали, мама и папа читали по очереди друг другу или мне. А я очень любил слушать... Иногда, знаете, мы разыскивали на карте места, о которых только узнавали, читая какую-нибудь интересную книгу.

Когда наступила ночь, к нам совсем близко, нарушая воем тишину, подошли койоты. Я слышал, как Фарлей начал прохаживаться около лошадей, успокаивая животных одним своим голосом. Мы с отцом лежали под фургоном рядом, и иногда, поворачиваясь во сне и неловко задев раненое плечо, он легонько вскрикивал, но так тихо, что вряд ли кто-нибудь слышал, кроме меня.

Небо было звездное и безоблачное. Я вылез из-под одеяла и, присев на дышло, любовался красотой ночи. Несущий вахту мистер Финней остановился подле меня:

— Что, не спится, малыш?

— Ночь такая светлая, и я проснулся. Мне хочется послушать ее.

— Знаю, так случается. В это время суток как бы обостряются все наши чувства, но ты иди-ка лучше спать, малыш. Впереди у нас длинный тяжелый день.

— Когда же мы, мистер, дойдем наконец до родника?

— Может быть, даже и к вечеру. Дуг Фарлей выполняет свои обещания, но все же, вижу, его что-то беспокоит. Это написано на нем.

С рассветом мы тронулись в дорогу, держа курс на запад, к низким скалистым горам, и в полдень уже наполняли из источника опустевшие фляги. Фарлей велел Келсо приготовить плотный завтрак и сварить побольше кофе.

Я огляделся. Это было каменистое, но по-своему весьма примечательное место: маленький ручеек бойко струился по камням, исчезая в песке. На некоторых камнях вблизи источника были высечены письмена индейцев.

Держа в руках чашку с кофе, Фарлей подошел к отцу, поинтересовался:

— Вам знаком этот путь?

— Да, немного. Здесь на небольшом расстоянии друг от друга расположено несколько родников, которые, думаю, уже давно используют и мохавы: берут отсюда воду для питья. Индейцы-пуэбло нередко приходят сюда даже в поисках залежей бирюзы.

— Это-то и тревожит! — забеспокоился Фарлей.

— Положитесь на себя, вы неплохо знаете эти места, поэтому, если ваша интуиция вам что-то подсказывает, значит, на то есть особые причины: иногда чувствам нужно доверять более, нежели рассудку, — посоветовал отец.

Фарлей бросил на него быстрый взгляд.

— Вы сами-то верите этому? Я думаю, многие этому верят, когда начинают что-то ощущать. Некоторые называют это инстинктом. — Он отхлебнул кофе. — Келсо вот тоже что-то подсознательно беспокоит. Может быть, конечно, это тревожное чувство пройдет, когда мы доберемся до гор...

Фарлей, поколебавшись с мгновение, все же спросил:

— А как вы себя чувствуете, Верн? Вижу, вы совсем больны, да впридачу потеряли столько крови.

— Со мной будет все в порядке, — покачал головой отец. — Я должен все это выдержать ради моего мальчика.

Весь этот разговор я просидел на камне около воды, и, поглощенные беседой, они меня не заметили. Воздух был чист, прозрачен, и до меня доносилось каждое их слово. Слушая голоса и смотря на воду, я всем сердцем желал одного: чтобы отец жил всегда.

Иногда по ночам я возвращался мыслями к тому страшному старику, встреча с которым неизбежно ожидала меня в ближайшем будущем. Что он станет делать, когда увидит меня? Я думал о солнечном ранчо, где он живет, но где со мной не будет моего отца. И становилось страшно. Я не знал, чего мне ждать, о чем беспокоиться. Единственное, чего бы мне очень не хотелось, так это не только не ехать к этому старику, но никогда, никогда не видеть его.

Нередко, когда мне удавалось побыть одному, у меня навертывались на глаза слезы. Но отец и так был все время достаточно обеспокоен, чтобы причинять ему лишнюю боль. Поэтому теперь я лежал в темноте с широко открытыми сухими глазами, беззвучно содрогаясь душой от горьких, невыплаканных слез.

В тот же день мы покинули Родник Пиютов и снова зашагали по дороге. Внезапно мисс Нессельрод оказалась рядом со мной — теперь мы с ней шли одни впереди всех.

— Тебя что-то угнетает, — с сочувствием взглянула она. — Это из-за болезни отца или какая-то иная причина?

Я промолчал, ибо затронутая тема была слишком личной, болезненной, и я не решался обсуждать ее с малознакомым человеком, но губы сами еле слышно прошептали:

— Отец везет меня к моему деду.

— Я знаю, — минуту подумав, сказала она. — Иоханнес, запомни: если тебе у него будет плохо, я всегда приму тебя в свой дом. Я буду жить в Лос-Анджелесе. Ты запомнил, Иоханнес?

Я бы, конечно, запомнил, но потом стал бы бояться и ее тоже. Почему-то так подумалось мне.

Словно прочитав мои мысли, мисс Нессельрод улыбнулась.

— Не бойся меня, Иоханнес. Тебе будет хорошо у меня. Поверь!

Взглянув на нее, я улыбнулся. И... поверил.

Глава 6

Я понимал, что мой отец медленно умирал, а потому был озабочен тем, чтобы найти для меня какое-то пристанище. Именно поэтому мы отправились в столь трудную и далекую поездку, вручив себя заботам мистера Фарлея с его одиноким фургоном. Это-то понятно... Но вот чем руководствовались остальные, отправляясь вместе с нами и подвергая свою жизнь опасности на каждом шагу?

Как-то шагая в стороне от всех, я спросил об этом отца.

— Конечно, можно лишь предполагать, поскольку никто из этих людей не сообщал много о себе, — ответил он. — Единственно, что я сказал бы уверенно, так это то, что Фразер надеется написать книгу. Ты, сын, наверное, успел заметить, что он не слишком обеспеченный человек. Думаю, он закончил школу, но для молодого человека, не имеющего никаких связей, это все равно ничего не меняет. Скорее всего, он надеется написать книгу, которая создаст ему некоторую известность, что, в свою очередь, можно будет использовать как первую ступеньку в обеспечении своего будущего... Миссис Вебер?.. Можно предположить, что эта дама отправилась на запад, чтобы снова выйти замуж. Там ощущается явная нехватка женщин, и она, естественно, постарается не затеряться в толпе. Миссис Вебер не обладает эффектной внешностью, но по-своему практична и для мужчины определенного сорта станет неплохой женой.

— А мистер Флетчер? — поинтересовался я.

— О, мистер Флетчер!.. Старайся, Иоханнес, избегать его и подобных ему людей. Грубое животное! Вспыльчив и несдержан в выражениях. Если он еще никого не отправил на тот свет, то непременно еще сделает это. Или же убьют его самого. Подозреваю, он бежит оттого, что совершил что-то противозаконное, или же стремится попасть туда, где что-то еще только собирается совершить... Более вероятно все же последнее, — продолжал отец. — Судя по тому, как он избегает по мере удаления от Сан-Франциско встречаться с кем-либо из нас глазами.

— А мисс Нессельрод? — напомнил я отцу.

Он остановился, посмотрел на фургон впереди нас, до которого теперь было не менее полумили. Как раз посредине этого расстояния шли Фразер и Флетчер.

— Обаятельная молодая женщина. Красавицей не назовешь, но приятная и очень дружелюбная. И интеллигентная... По вполне понятной причине не замужем: ведь она намного ярче и способнее, чем все встречавшиеся ей до сего времени мужчины. Поэтому-то, думаю, ей грозит одиночество, если только не встретится достойный ее человек. К сожалению, мужчины, которым она могла бы дать счастье, уже сделали выгодные партии, приобретя и деньги и имя. А мисс Нессельрод осталось выбирать среди тех, кто не принадлежит к ее кругу. Но, мне кажется, это ее мало заботит, и она вроде не стремится к замужеству.

Я поведал отцу о том, что предложила мне мисс Нессельрод, и он внезапно резко остановился, переспросив недоверчиво:

— Она это так прямо и сказала?

Отец от неожиданности даже поперхнулся.

— Будь я проклят! Не думаю, что она ясно представляет перспективу того, что предложила. Но вот что я скажу тебе, сынок! Я благословляю тебя. В случае чего иди к ней жить, если, конечно, захочешь. Или — если сможешь... — Положив мне на плечо руку, отец, казалось, обрадовался. — Наконец-то у тебя появился друг, Иоханнес, это очень важно. А она твой друг. Ты ведь подружился с ней без всякой помощи с моей стороны.

В тот же день было принято решение продолжать путь по несколько иному маршруту, чем предполагалось. Это была идея Фарлея, о которой он объявил нам за ужином.

Чтобы добраться до Лос-Анджелеса другим путем, нам придется провести в пустыне времени несколько больше, и благодаря этому мы обойдем горы, а возможно, и избежим нежелательных встреч с разбойниками: пойдем маршрутом, который не преодолевал еще ни один фургон, а потому, вероятнее всего, на этом пути нас никто не будет поджидать.

Мистер Флетчер без обычных споров согласился, мистер Фразер тоже присоединился к нему. Мисс Нессельрод, внимательно все выслушав, дала согласие.

— Если вы считаете, что так лучше, я готова следовать за вами. — Она повернулась к отцу. — Вы на собственном опыте изучили пустыню. Каково будет ваше решение?

— И я не против, — ответил отец, — хотя этот путь будет и подлиннее.

Позднее, когда мы снова тронулись, мисс Нессельрод посмотрела на отца и попросила:

— Мистер Верн, если вы сейчас неплохо себя чувствуете, расскажите нам о Лос-Анджелесе.

— Конечно, — изъявил он готовность. — Это небольшой городок, но вы должны помнить, что я не был там около восьми лет, поэтому давно все могло уже перемениться. Когда я уезжал оттуда в последний раз, в Лос-Анджелесе было, по-моему, около двух-трех тысяч жителей, в большинстве своем это испанцы, немного чернокожих, потомков смешанных браков с испанцами, и совсем небольшая горстка европейцев и англичан.

Вода в основном поступает в город из каналов, но есть и несколько источников, откуда ее можно брать. Что еще?.. Некоторые англичане создали семьи, женившись на девушках из старинных испанских родов.

Эти англичане пришли с гор, где были до того охотниками и вели на побережье торговлю пушниной. Очень практичные люди, трезво оценивающие реальные возможности и быстро реагирующие на изменения ситуации!

Городок в двенадцати милях от моря, климат там прекрасный, и все эти условия способствуют его быстрому росту.

— Золото-то там есть? — спросил как бы между прочим Флетчер. — Слышал, оно было вроде обнаружено.

— О, совсем немного! Я знавал одного человека, так ему первому посчастливилось найти это золото. Он как-то случайно оказался на склоне холма, пошел туда за диким луком, вырвал одну луковицу, а под корнями оказалось золото. Вот такое случается.

— Есть ли в Лос-Анджелесе порт? — поинтересовалась мисс Нессельрод.

— Да, небольшой, но со временем, полагаю, все изменится. Там работают несколько прибрежных компаний, которые занимаются торговлей с Мехико и Сандвичевыми островами, — пояснил отец.

— А с Китаем торгуют?

— Кажется, не слишком активно. Эти ребята покупают в основном меха, преимущественно морской выдры. Слышал также, вроде этот бизнес стал достоянием русских.

На другой день, когда мы снова брели по пустыне, предоставив лошадям очередной отдых, отец, как бы продолжая наш разговор накануне, заметил:

— Мисс Нессельрод очень привлекательная молодая женщина. Любопытно, каковы ее планы?

Отец, как мне довелось убедиться, был не единственным, кого это интересовало. Как-то утром, проснувшись рано, я услышал разговор сидевших у костра Фарлея и Келсо.

— К чему еще может стремиться женщина, как не к замужеству, — задумчиво говорил Фарлей.

— Она могла бы преподавать в школе, — предположил Келсо. — У нее совсем неплохой испанский, может, могла бы открыть и собственную школу, обучать детей англичан и прочих иностранцев.

Флетчер подошел и протянул руки к огню. Как и я, он конечно же слышал беседу у костра.

— У нее куча денег, — сообщил он вдруг. — Полагаю, она очень состоятельная женщина.

— По-моему, у нее в Лос-Анджелесе родственники, — с ноткой презрения проговорил Келсо, который, я знал, не терпел Флетчера.

Сам Флетчер, однако, вряд ли заблуждался в качестве отношения обоих к нему, но это, по-видимому, его нисколько не трогало. Насмешливо глядя на них, он ответил:

— Может быть. Только я уверен, что в городе у нее никого нет. Она из тех романтически настроенных девиц, которые ставят себе целью во что бы то ни стало найти какого-нибудь испанского дона с огромной фазендой. Сама-то она достигла не многого, поэтому и хочет реализовать свои далеко идущие планы благодаря удачному замужеству.

Все промолчали, а Фарлей поднялся и отправился запрягать лошадей. Келсо взглянул на меня.

— Оставайся сегодня в фургоне, Иоханнес. Скоро поменяем маршрут.

Мы двинулись по дороге, которая лежала между черными конусообразными горами и впадиной пересохшего озера. Теперь дорогу показывал отец. Он скакал на лошади Келсо, впереди фургона, выбирая правильный путь.

На третий день мы с мисс Нессельрод шли немного сзади и, остановившись, отстали от остальных, разглядывая маленьких забавных ящериц с коричневыми полосками на спинках.

— Мисс Нессельрод, — решительно спросил я ее вдруг. — А что вы собираетесь делать в Калифорнии?

Она только улыбнулась в ответ.

— Мне кажется, всем это очень интересно, особенно мужчины не скрывают своего любопытства... Иоханнес! — Она опять улыбнулась. — Если кто-то спросит тебя, можешь смело говорить, что я и сама еще не знаю: приму решение, когда доберусь до места.

— Мистер Келсо сказал, что вы могли бы открыть школу для иностранцев...

— Прекрасная мысль, Иоханнес, но, боюсь, это дело не для меня: не очень-то близко к тому, чем мне хотелось бы заниматься.

— А мистер Флетчер уверен, что у вас полно денег и вы ищете испанского дона. — Я продолжал знакомить ее с тем, что услышал возле костра.

— Ни на что другое у него, естественно, не хватило фантазии! — Мы сделали несколько шагов вперед, и она, помолчав, спросила: — Ну, а что говорит твой папа?

— Он сказал, что вы очень приятная, способная молодая женщина.

Мисс Нессельрод довольно засмеялась.

— Мне это нравится! Ведь большинство мужчин, как ты заметил, характеризуя женщину, наверное, не принимают во внимание ни ее интеллигентность, ни ум.

Несколько раз мы останавливались на ночлег под пальмами, а днем продвигались среди деревьев джошуа, которые мне никак не хотелось и деревьями-то называть из-за воинственно торчащих колючек и непонятно зачем перекрученных веток.

Далеко на горизонте маячили горы. Отец показал на них рукой.

— Наш путь лежит туда, за них.

— Папа! А там будет океан?

— За горами? Да, будет.

— Скажи, а мама любила пустыню? — спросил я отца в другой раз.

— Да, она любила ее, Ханни. Твоя мама родилась на берегу моря, и никто из женщин ее класса не бывал не только в пустыне, но даже в горах. Ты-то знаешь теперь, как это опасно. Тут можно встретить не только разбойников, но и медведей гризли.

— В городе? — испугался я.

— Нет, в горах, в нескольких милях от города. Бывало, собираясь небольшой компанией, мы скакали по пустыне, но мама не ездила с нами никогда, пока нам с нею не пришлось бежать. И ты был прав, малыш: она любила ее.

— Вы бежали в пустыню?

— Это, Ханни, единственное место, где можно было укрыться от преследования. Ведь мы любили друг друга, и меня могли убить уже за одно то, что я осмелился однажды заговорить с ней. Тогда я был моряком и отправился в пустыню в поисках золота, думал, стану богатым и ее отец не будет препятствовать в женитьбе на его дочери.

— Но ты так и не разбогател, папа?

— Нет! Я нашел совсем мало золота, зато открыл для себя пустыню. Я полюбил ее, объездил вдоль и поперек, иногда с друзьями индейцами, иногда один. Научился находить воду и отличать съедобные растения от ядовитых. Учись у индейцев, Ханни, но всегда будь справедлив к ним: они уважают правду и силу.

Я обратил внимание на то, что отец, выбирая дорогу, внимательно рассматривает ее в поисках следов. Фарлей тоже заметил это.

— Гляди в оба, Джакоб, — предостерег он Финнея. — Верн, по-моему, предвидит неприятности.

— От индейцев?

— Не думаю. По-моему, здесь кое-что похуже.

Ночь была ясная и спокойная, небо усыпано яркими звездами. Я вышел из фургона, наслаждаясь прохладой и слушая тишину пустыни. Отец подошел ко мне, встал рядом.

— Папа, ты думаешь, кто-то может появиться?

— Надеюсь, нет. Этот район Сит негласно принадлежит Смиту Деревянной Ноге. Он плохой человек, Ханни, и слишком опасен. Я дважды уже встречал следы его деревяшки, и маловероятно, чтобы он бродил вокруг просто так, ничего не собираясь предпринять.

— Он собирается нас ограбить?

— Он ограбил бы, если б смог, но Смит слишком осторожен, чтобы подставляться под пули.

Мы подошли к фургону, и отец предостерег:

— Держитесь подальше от огня! — Потом обратился к Фарлею: — Прикажите одному готовить еду, а остальные пусть воспользуются темнотой и понадежней укроются. Деревянная Нога бродит где-то поблизости и наблюдает за нами. Он никогда не предпринимает никакой попытки, пока не убедится, что выйдет победителем. Поэтому должен сначала разведать, много ли нас здесь.

Мы тихо разговаривали в тени джошуа.

— Здесь дорога начинает спускаться, — пояснил отец. — Это тропа юмов. — Он посмотрел на меня. — Сегодня ночью оставайся ночевать в фургоне малыш, вместе с женщинами. Если начнется перестрелка, будешь в относительной безопасности.

Мне это совсем не понравилось, но протестовать было бесполезно: отец не терпел непослушания.

В фургоне было душно. Когда я забрался туда, мисс Нессельрод удивилась:

— Твой отец предчувствует какие-то неприятности?

— Здесь бродит Смит Деревянная Нога, — сказал я. — Отец видел его следы. Он грабитель...

Отец подошел к фургону.

— Мисс Нессельрод, пусть ваше ружье будет наготове. Поверьте, Смит — это более серьезно, чем индейцы.

— Я слышала о нем. Кто-то в Сан-Франциско рассказывал.

— Он известен всюду, мэм. Очень жестокий человек.

— Вы знаете его?

— О да! Однажды мне пришлось с ним вместе пересекать пустыню. Да, я знаю его!.. Смит может быть очень учтивым и приятным, но не в состоянии говорить правду и одной минуты.

Костер уже затухал, когда он все же появился. Фургон стоял вблизи горного амфитеатра, сплошь заросшего кактусами. Смит возник почти оттуда и остановился невдалеке от костра — огромный человек в старой домотканой рубахе, верхом на крепком чалом жеребце, вооруженный пистолетом и ружьем.

— Привет лагерю! Вы не против, если я подъеду поближе?

— Но с условием: пока ты один, Пег! — ответил отец. — Если же увижу рядом чью-нибудь голову, тут же пущу пулю. Но в тебя.

— Верн! Лорд Харри! Зачари Верн! Ну и ну! А я-то думал, что ты остался на востоке!..

— Я возвращаюсь обратно, Пег. Со мной мой сын, я везу его домой.

— Слушай! Да ты еще больший псих, чем я думал! Они же пустят в расход и тебя и его!

— Пег, эти люди — ты видишь их — мои друзья. Мы не хотим неприятностей, но учти: мы к ним готовы.

Смит приподнялся на стременах.

— Все в порядке! — бросил он через плечо. — Можете пойти и напиться. А ты, Верн!.. Я мог бы, конечно, поубивать вас всех и забрать добро, — засмеялся он лающим смехом. — И, может быть, еще сделаю это.

Глава 7

Его глаза недобро сверкнули, когда он заметил меня.

— Я всего лишь пошутил, мальчик! И все-таки объясните мне, почему старик Смит Деревянная Нога не может убить кого-то, пока тот не успел прикончить его самого?.. Эй! Ты на кого-то очень похож, мальчуган. Твой сын, Верн?

— Да, — ответил я за отца.

Снова взглянув на меня, Смит приблизился к костру, который, уже едва дымился, и поискал взглядом чашку.

— Можно мне попросить кофе?

Взяв из коробки с кухонной утварью чистую чашку, я протянул ее Смиту.

— Спасибо, мальчик. — Он опять посмотрел на меня тяжелым взглядом синих глаз. — Ты боишься меня?

— Нет, сэр, — ответил я.

Он ухмыльнулся.

— Ну, может быть, ты — нет, а вот другие — очень боятся.

— Мой папа тоже не боится, — запротестовал я.

Смит усмехнулся.

— Я согласен с тобой. Твой отец очень хороший стрелок и никогда не делает ошибок. Мне доводилось видеть, как он это делает. Если бы он был один, я не стал бы терять времени, преследуя вас.

Из темноты с ружьем в руке вышел Дуг Фарлей и молча налил себе кофе. А Смит Деревянная Нога внезапно воскликнул:

— Верн, чертов дурак! Да не ходи ты в этот Лос-Анджелес! Они все равно убьют тебя! Я ставлю троих против тебя, но их может быть не трое, а шесть или восемь... Старик жаждет твоей смерти!

Смит сидел, обхватив двумя руками чашку и выставив перед собой деревянный протез. Заметив, что я не спускаю с него глаз, пояснил:

— Это уже третья нога, мальчик. Я сам выстрогал ее. Первую я разбил о камни, а вторую...

Он взглянул на отца.

— Эй, Верн! Их было шестеро или семеро. Они пришли в мою лачугу, чтобы содрать с меня шкуру. У всех у них были ножи, я тоже вытащил свой старый охотничий, но когда их много... Ну, я отвязал свою ногу и бросился с нею на них; Успел уложить четверых, прежде чем остальные пустились наутек. Бежали как трусливые зайцы! Двоим я сумел проломить башку, остальные еле унесли ноги. Ну, и возникла проблема... Ногу-то свою я разбил об их чертовы головы. Пришлось использовать стул. У меня в каньонах была пещера, недалеко от дороги из Сан-Франциско к ранчо «Ла Брю». Там я и отсиживался, пока не выточил новую ногу. Получилась лучше двух прежних...

— Какая дорога идет через перевал Ромеро? — вдруг вне всякой связи с излияниями Смита спросил отец.

— Ромеро? О, ты имеешь в виду ту, что идет севернее гор Сан-Джакинто? Скверная дорога! Но песок и здесь и там, так что ты нормально пройдешь! Ромеро... Я еще помню его. Это был испанский капитан, который первым прошел по той дороге.

Смит наполнил кофе еще одну чашку.

— Присаживайся, Верн! Я сегодня миролюбивый, да и мальчики мои сейчас далеко от лагеря.

Он сделал глоток и хитро посмотрел на отца.

— Ты хорошо знаешь индейцев на Айджью Каленте, поэтому, рано или поздно, все равно услышишь об этом. Так вот, они поговаривают, что Тэквайз вернулся.

Отец ответил не сразу. Он повертел в руках чашку, потом повернулся ко мне.

— Предполагают, Ханни, что Тэквайз — злой дух. Некоторые называют его монстром или драконом. Когда в горах слышится страшных грохот, все говорят, что это бежит Тэквайз. Легенда гласит, что давным-давно Тэквайз обычно спускался в деревни, крал молодых девушек и поедал их. Однажды молодой бесстрашный воин, преследуя монстра, нашел в горах пещеру, в которой тот обитал, и завалил ее вход камнями, замуровав Тэквайза... — Отец внимательно посмотрел сначала в свою чашку, потом на Смита. — Так что ты имел в виду, когда сообщил, что Тэквайз вернулся?

Глаза Смита лукаво блеснули, когда он перевел взгляд на отца.

— Индейцы говорят, что он будто бы выбрался из своей пещеры и по ночам бродит в горах. Вон там, ближе к горячим источникам, находили его следы. Ни один кахьюлл не выходит из дома, едва стемнеет.

— Таких слухов ходит немало, — негромко произнес отец.

— На сей раз это не просто слухи. Индейцы перестали охотиться в горных сосняках и безвылазно сидят внизу, в пустыне. Они напуганы, Верн, по-настоящему напуганы. Я знаю индейцев, и, что бы ни говорили легенды, их не так-то просто напугать...

Позади нас вдруг послышалось какое-то движение, я обернулся и увидел мисс Нессельрод, вышедшую из фургона и направляющуюся к костру. Смит Деревянная Нога заметил ее одновременно со мной, вскочил с удивительной ловкостью и галантно приподнял шляпу.

— О, мэ-э-м!.. Я знал, господа, что среди вас есть женщины, но не ожидал встретить такую красавицу.

— Садитесь, мистер Смит, — мягко произнесла она. — Отсюда идет такой ароматный запах кофе, что я не удержалась и пришла выпить чашечку. А главное — мне очень хотелось увидеть и познакомиться с самым известным во всей стране конокрадом.

На лице Смита отразилось огорчение.

— О, мэ-э-м, вы поступаете опрометчиво, говоря так, но стрельбы, уверяю вас, не будет. Будь вы мужчиной, за такие слова я пристрелил бы вас не раздумывая. Но не могу стрелять в женщин, тем более в леди. И, поскольку пальбы не предвидится, у вас есть небольшое преимущество. Кстати, я никогда не воровал ваших лошадей.

Внезапно он пронзил мисс Нессельрод своим тяжелым взглядом.

— Или все-таки воровал? А?

— Нет, мистер Смит. Вы никогда не крали моих лошадей и, надеюсь, никогда не украдете. Вы, мистер Смит, стали чем-то вроде легенды, а мне не хотелось бы, чтобы по моей вине вздергивали на веревку... живую легенду.

— Что? — Смит был явно шокирован.

— Да, мистер Смит. Я, может быть, начну разводить лошадей, и, если начну этим заниматься, а вы украдете у меня одну из них, я разыщу вас везде, куда бы вы ни отправились, сколько бы человек ни взяли с собой, и тогда уж непременно вздерну...

— Ну, мэм, это не разговор! Вам, уверен, не хотелось бы повесить бедного калеку, не так ли? Но никто и не видел меня никогда с ворованными лошадьми. Это еще одна история, которая возникла из ничего!.. Уверяю вас! Между прочим, все это было очень давно. А сейчас я приехал сюда в поисках золота. — Он посмотрел на мисс Нессельрод невинными глазами. — Вы не хотели бы, мэм, вложить свои деньги в разработку золотой жилы?

— Нет, мистер Смит, не хотела бы! — Мисс Нессельрод протянула руку к его чашке. — Позвольте, я налью вам еще кофе? — Он молча передал ей чашку. Она наполнила ее и с улыбкой вернула Смиту. — А не расскажете ли вы нам, мистер Смит, как исчезли в пустыне три тысячи лошадей вместе с людьми, которые вас преследовали? Это, должно быть, очень занимательная история.

— Сейчас, сейчас! Вы, мэ-э-м, не должны бы верить подобным россказням. Этих лошадей угнали индейцы, и я тут ни при чем.

— Пожалуйста, мистер Смит, скажите, кто же руководил этими индейцами?

Смит обернулся к Верну.

— Зак! Скажи, где ты откопал такую женщину? Ее невозможно убедить. И как она не может понять, что я просто старый-престарый человек, направляющийся во Фриско, чтобы там наконец осесть. Как можно верить всем этим небылицам? Люди все врут!

Отец знал, что Смит был доволен собой. И, обращаясь к мисс Нессельрод, тот как бы между прочим предложил:

— Мэ-э-м, у меня есть идея. Если вы захотите стать моим компаньоном, я снова займусь бизнесом.

— Вы плут, мистер Смит, и негодяй, но вы мне понравились. Вы очень интересный человек, — улыбнулась мисс Нессельрод и, помолчав, неожиданно спросила: — Скажите правду! У вас и в самом деле ампутирована нога?

— Совершенно верно! Ждать помощи в те времена было неоткуда. Индейцы ранили меня в ногу, раздробив ее ниже колена. На тысячи миль вокруг — ни одного доктора, индейцы окружили нас, выбора не оставалось: или резать ногу, или умирать. Я предпочел первое — и вот... отрезал ее сам.

— О, это удивительно, мистер Смит! У вас не было хирургического опыта?

— Мэ-э-м, что вы подразумеваете под хирургическим опытом? Естественно, он у меня был. Я убил и освежевал не менее сотни бизонов и столько же уток, не говоря уж про всякую другую дичь. Среди нас, помню, не было ни одного, кто не умел бы извлекать из тела стрелу и обрабатывать любые раны. Я зарезал животных больше, чем десять хирургов прооперировали за всю свою жизнь людей! Еще мальчуганом меня уже постоянно приглашали заколоть какую-нибудь свинью. Ваши цивилизованные горожане живут в мире, совсем не похожем на наш. Вот, скажем, тот же Эвин Юнг, который пару раз был нашим вожаком, рассказывал однажды, что какой-то человек по имени Харвей открыл якобы в человеческом организме циркуляцию крови. Мы чуть животики не надорвали над его рассказом: да любой индеец с полян или из лесов знает об этом с детства! Все охотники знают об этом уже добрую тысячу лет. А все эти жрецы, которые приносили человеческие жертвы, вы что, думаете, им это было неизвестно? Да Харвей — обыкновенный писака, он просто рассказал об этом, чтобы люди могли прочитать... Слышал я болтовню и о Левисе и Кларке и об их «открытиях». И вот что я вам скажу. Я разговаривал с французом, который был проводником у Дэвида Томпсона, так этот француз сделал подобные «открытия» еще десять лет назад...

— Мистер Смит, — неожиданно прервала своим вопросом пространный рассказ конокрада мисс Нессельрод: — Чем вас так уж привлекает Калифорния? Полагаю, горы?

Он долгим взглядом посмотрел на женщину, вертя в руках чашку с кофе, отхлебнул глоток.

— Это самая лучшая страна, какую я когда-либо знал, — задумчиво произнес Смит. — И когда-нибудь, уверен, она станет самой великой. Я ходил по горам и охотился. Почему, думаете, я отправился с Востока на Запад? Да, потому что здесь всегда много денег. Добывая пушнину, я зарабатывал за неделю столько, сколько дома за год. Поэтому многие и подались сюда. Только теперь люди здесь носят шелковые шляпы вместо бобровых, и теперь они — горожане Лос-Анджелеса... Сейчас они так изменились. Уже не получают удовольствия от скачек верхом на лошадях или наблюдения за восходом солнца. Поглядите на Вильяма Волфскила, с которым мы много лет вместе охотились и добывали пушнину! Теперь он выращивает апельсины и разводит виноградники. Вот что сделала с ним судьба. Бен Вилсон — тоже там, и Уокмен, и Роуленд и другие...

Эта страна будет расти. Люди, мечтающие разбогатеть, оседают там. Вот как это делается!.. Вы завладеваете куском земли... Она останется вашей и тогда, когда все вокруг будет меняться. Все увядает, разрушается со временем, а земля остается. Над ней пронесутся бури, прошумят наводнения, прогремят землетрясения, но, уверен, сама земля будет вечной.

Если вы долго владели участком, то вскоре увидите, что многие другие тоже нуждаются в земле и жаждут на ней работать: разрешите им пользоваться ею и берите за это плату.

Я уже стар. За всю свою жизнь так и не скопил достаточно денег и спускал каждый лишний цент на вино. Но посмотрите на Бена Вилсона, Волфскила, Уокмена и других практичных, умных мужчин! Они превратят Лос-Анджелес в огромный город с аттракционами, парками и лодочными причалами... Вот и все, что я хотел сказать, мэм...

— Спасибо, мистер Смит. — Мисс Нессельрод протянула ему руку. Я никогда раньше не замечал, какие изящные и прекрасные у нее руки.

Смит взял ее своей коричневой от загара жесткой и сильной рукой, сравнив, выразил удивление, какие они разные, и сказал:

— Очень приятно, мэм. Благодарю вас.

Неожиданно он встал, подошел к лошади и с легкостью взлетел в седло, не вдевая ноги в стремя. Потом оглянулся на мисс Нессельрод.

— Я не ошибся в вас, мэм. Когда-нибудь я приеду в Лос-Анджелес только для того, чтобы убедиться, что я был прав.

И, не произнеся больше ни слова, Смит Деревянная Нога ускакал в ночь. На мгновение свет костра осветил его удаляющуюся фигуру на лошади, да несколько минут еще слышался стук копыт. Потом все стихло, будто этого человека никогда и не было тут с нами.

Фарлей поднял глаза на отца и в недоумении покачал головой. Мисс Нессельрод стояла молча, глядя на весело потрескивающий костер, а потом тоже взглянула на отца.

— Он просто замечательный человек, не правда ли?

— Он старый дьявол, — засмеялся отец. — Но, думаю, вы правы, — и замечательный человек. И вы стали его другом.

— Сомневаюсь, что когда-нибудь снова доведется увидеть его.

— Может быть, и так, но уверен, он вас никогда не забудет. Нельзя недооценивать людей. — Отец закашлялся. — Одни живут в горах и очень хорошо образованны, другие — нет, но они проницательны и очень практичны. Бездействие ума для них подобно смерти. Им не нужно образование, чтобы быть интеллигентными, и они, несомненно, проигрывают перед учеными в овладении той или иной наукой, в широте знаний, но у них острый ум, великолепная память, они быстро реагируют на все малейшие изменения, какой бы стороны жизни те ни касались.

Каждый из них хоть однажды да оказывался в ситуации, когда нужно было проявить умение приспособляться, подвергался нападению индейцев или разбойников. Жизнь на лезвии бритвы отточила их разум, превратив в чудесный чуткий инструмент.

Они не приобрели вредных привычек и не шли по проторенной колее. Каждый новый день у таких людей был не похож на предыдущий, но и каждый новый приносил, конечно, и новые проблемы... Вы никогда не увидите двух одинаковых охотников, ибо каждый из их породы — яркая индивидуальность. Что еще сказать об этих людях? Они интеллигенты в своих чувствах. Смит Деревянная Нога — из их числа. Мужчины, о которых он рассказывал, тоже прежде жили в горах, но по характеру они отличаются от Смита. Когда поток денег, который приносил пушной промысел, иссяк, эти люди не предались унынию и начали изыскивать иные возможности для обогащения, обнаружив их очень скоро в Лос-Анджелесе...

Фарлей встал, пригладил волосы рукой.

— Уже поздно. Завтра мы спустимся в настоящую пустыню.

— Доброй ночи, джентльмены, — пожелала всем мисс Нессельрод и направилась к фургону.

Когда она ушла, Фарлей, будто дожидаясь момента, когда все разойдутся и они останутся одни, поинтересовался у отца:

— Как по-вашему, Зак, Смит не вернется?

— Нет. — Отец помолчал. — Не правда ли, мистер Фарлей, довольно странно, что этот человек — джентльмен в своем роде? Но на вашем месте я тем не менее, конечно, позаботился бы о наблюдателе на эту ночь. Однако ставлю десять долларов против одного, что мы его больше не увидим.

Отец пошел к своим сложенным в рулон одеялам.

— Я очень устал, Ханни. Помоги мне снять сапоги, — попросил он, еле держась на ногах.

Глава 8

Ночью я внезапно проснулся: что-то разбудило меня. Я прислушался. Все было тихо. Из-под фургона я мог наблюдать за медленно угасающими звездами на утреннем небе, похожем отсюда на далекое окно. Потом незаметно мысли мои обратились к дедушке, страшному старику из Калифорнии, который так ненавидел нас с отцом и которого я ни разу в жизни еще не видел. Я съежился под одеялом, желудок мой скрутило от страха.

— Я, Иоханнес Верн, — начал я уговаривать себя, — никого не буду бояться...

Повторяя снова и снова эти слова, я постепенно успокаивался, но заснуть так и не смог. Боясь потревожить лежащего рядом отца, я осторожно выбрался из-под одеяла и стоял один в темноте, неподалеку от фургона.

Позади послышались шаги, и, обернувшись, я увидел Джакоба Финнея.

— Не спится? — сочувственно спросил он.

— Уже выспался, — ответил я. — Мне нравится быть здесь, в пустыне. Я уже полюбил эти ночи, полюбил эти звезды...

— Я тоже, малыш. Как бы ни было жарко днем, ночи в пустыне всегда холодные. Время отдыха, — заметил Финней.

— Иногда мне кажется, что здесь есть что-то, что зовет меня к себе, только никак не могу услышать, что именно.

— Мне знакомо это ощущение. — Финней достал сигарету и закурил. — Некоторые не могут выносить эти края, а для таких, как ты да я, для тех, кто полюбил с первого взгляда эту неуютную сушь, нет на земле места лучше. Прямо какое-то волшебство!.. А?

— Моя мама тоже любила пустыню.

— Испанская девушка, да?

— Да, сэр. Ее звали Консуэло.

— Очень красивое имя! — Он загасил сигару. — Знал я одну испанку, там, в долине Сонора. У нас с ней была любовь, но потом произошла неприятность: я убил человека. Застрелил его. Мне пришлось бежать... Она, наверное, теперь уже давно замужем и думать обо мне забыла. — От волнения голос его перехватило, Финней закашлялся. — Хотя вспоминаю о ней иногда. Там, где она жила, на патио, был фонтан, обычно лунными ночами мы встречались около него. Иногда болтали о том о сем, но чаще просто молча сидели на скамеечке. Ее мать всегда была неподалеку, но нас это ничуть не заботило. Мы научились разговаривать и без слов...

Я слышал, Иоханнес, о твоих родителях, — о том, как они бежали в пустыню и были там обвенчаны священником из Мехико. Не представляю, за что старик так ненавидел твоего отца. Скажи, он англичанин и протестант? А может быть, именно этого было вполне достаточно, чтобы вывести из себя старого испанца, гордившегося голубой кровью своего рода? Или потому, что отец твой был простым моряком? Все это довольно мерзко. Ты, может быть, и не знаешь, что после всех этих злоключений твой отец превратился в своего рода легенду?..

Они снарядили за ними погоню. Четыре или пять банд охотились за твоим отцом, и он каждый раз ускользал от них. А твоим родителям помогли индейцы. Они спрятали молодых людей, потому что любили твоего отца. И было за что! Дело же обстояло так. Твой отец приобрел огромное стадо коров, надеясь разбогатеть. Чтобы старый дон с благосклонностью отнесся к предложению руки и сердца. Ну, а тут у индейцев случился голод, и Верн отдал им все свое стадо. Поэтому, когда твой дед погнался за беглецами, индейцы спрятали их, а чтобы навести на ложный след, показали некоторые укромные местечки, вроде этого, где теперь наша стоянка...

Финней взглянул на небо.

— Сворачивай-ка свою постель, малыш. Мы скоро тронемся, пока не наступила жара.

Когда Джакоб ушел, я повернулся спиной к пустыне. Долгое время стоял тихо, внимательно прислушиваясь к ее таинственной жизни. К чему я прислушивался? Что надеялся уловить в ее тишине? Этого я и сам не мог бы себе объяснить. Позади вдруг раздавался шорох или начиналось какое-то непонятное движение. И это была жизнь, только очень далекая от меня. Я делал несколько шагов — и звуки тотчас замирали. Опять остановившись, я чувствовал вдруг, что меня охватывает ощущение чего-то странного, необычайного, даже пробирает странная дрожь, но вокруг опять — ни звука...

Я оглянулся и увидел около нашего лагеря каких-то людей. Увидел, как Келсо быстро вскочил в седло. Финней торопливо заряжал ружье, а отец — сворачивал одеяла. Все это будничное казалось мне сейчас таким далеким, несовместимым с тем миром, в котором я только что пребывал. Но почему несовместимым — невозможно было понять.

Я так и стоял в неопределенном ожидании, как вдруг заметил вдали, на песке, легкую тень, которой вроде бы неоткуда было взяться. И все же что-то там происходило, — что-то или кто-то отбрасывал эту злополучную тень!.. Но мне казалось, что вот-вот все должно было проясниться, я должен был понять...

На стоянке около костра кто-то спросил обо мне, и я услышал, как отец ответил:

— Он гуляет, не беспокойтесь, скоро вернется.

Внезапно я понял, что не уверен в том, что вернусь, хотя этого и хотелось. Я опять посмотрел на тень, которая будто замерла на прежнем месте, как бы в ожидании — уж не меня ли?

Резко повернувшись, слегка напуганный, я пошел к костру, борясь с желанием все же оглянуться, посмотреть еще раз на загадочную тень. Но... нет. Не сейчас. Не теперь.

Навстречу мне шел отец:

— Ханни? Все в порядке?

— Да, папа.

Он постоял рядом со мной, вспомнил:

— Обычно мы с твоей мамой ходили гулять ночью по пустыне, любили ее в эти минуты еще и потому, что были тогда еще вместе и неразлучны.

Много лет назад, до того, как здесь поселились индейцы, в этих местах жили другие люди. Какая судьба постигла их — не знаю: может быть, они умерли или их изгнали предки теперешних — индейцев. Как бы там ни было, но они отсюда ушли. Но иногда я не уверен, что их здесь нет. Мне кажется порою, что души их все еще витают где-то близко от этой земли, которую они так любили.

Каждый народ имеет своих богов, своих духов, которым свито поклоняется. Может, их боги похожи на наших, только у индейцев другие легенды и другие представления о своих божествах. Бог, Ханни, может быть тогда только сильным, когда его почитают. Боги древних людей этой земли — одинокие боги.

Наверное, они еще тут — в пустыне, в горах. Только их сила тает оттого, что никто уже больше не разжигает в их честь костров. Но они здесь, Ханни, здесь, и временами мне кажется, они знают и помнят меня.

Это, понимаешь ли, моя собственная, может быть, глупая идея, но таким образом я выражаю этим одиноким богам свое почтение.

Порою, идя через перевал в горах, можно видеть, Ханни, холмы из камней. Глупые люди их разбивают, разбрасывают, надеясь, что под ними скрываются сокровища. Что за нелепая мысль искать что-то в таких открытых всем ветрам местах!

А ведь это старинный обычай древних людей: сооружать из камней такие вот холмы. Может быть, они символизировали бремя, которое несли древние. Но возможно, это было пусть скромное, но приношение богам дорог. Я никогда не разрушал эти холмы, даже сам подбрасывал туда камни. Таким вот своеобразным способом тоже как бы делал подношение этим одиноким божествам.

Один человек как-то рассказывал мне: что-то подобное он встречал в Тибете, а некоторые из наших предков могли прийти и оттуда. Так или иначе, сын, но мне нравилось думать, что эти древние боги все еще живут здесь и, может быть, благодаря моим подношениям они стали менее одинокими...

Когда я забрался в фургон, мисс Нессельрод и миссис Вебер уже готовились ко сну. Фразер прилег на своем месте, где спал обычно, и старался задремать. Флетчер тоже был тут и почему-то, пристально посмотрев на меня, тотчас раздраженно отвернулся. Я ему не нравился, но, по-моему, ему вряд ли вообще кто-нибудь был по душе.

Отец зашел в фургон последним и присел около задней стенки. Все молчали. Мы медленно спускались по пологому склону.

Солнце поднялось, и ночной прохлады как не бывало. Фразер поколебался и, смущенно извинившись, снял пальто. Мгновение спустя Флетчер поступил так же, расстегнув вдобавок и свой жилет.

— Мы сейчас находимся ниже уровня моря, — неожиданно сообщил шотландец. — Это одно из самых сухих и жарких мест в Северной Америке. — Ему никто не ответил и, он, сморщившись, очевидно с досады, пояснил: — Именно здесь было когда-то дно древнего моря или озера.

Отец, повернувшись, посмотрел на него.

— Когда спустимся немного ниже, вы увидите вдоль гребней гор древнюю береговую линию. Там такое изобилие морских ракушек! Некоторые из них столь тонки, словно бумажный листок, их даже невозможно взять в руки, настолько они хрупкие.

— Несомненно, это было много-много лет назад, — уточнила мисс Нессельрод с улыбкой.

— Да, — согласился отец, — но индейцы помнят об этом: память поколений. Они говорят, что море наполнялось, по рассказам их предков, пять раз. Ходят легенды и об одном испанском судне, которое однажды шло по каналу в Калифорнии, и внезапно море исчезло, а когда корабль стал искать выход, оно вернулось и перекрыло канал. Судно попало в ловушку.

— А что было потом? — полюбопытствовала миссис Вебер.

— Всю команду убили индейцы, корабль куда-то унесло, потом он сгинул в песках... Вот и вся история. Как говорит та же легенда, корабль был нагружен сокровищами.

— И кто-нибудь их нашел? — с интересом спросил Флетчер.

— Да нет еще. По крайней мере, об этом не было никаких сообщений.

— Я никак не могу понять одного: может быть, испанцы подумали, что Калифорния — это остров? — предположила мисс Нессельрод. — И надеялись выйти с другой стороны?

— Вполне вероятно.

— Сокровища, — пробурчал Флетчер. — Подумать только: целый корабль, нагруженный сокровищами!

— Возможно, и так. — В голосе отца проскользнуло сомнение. — Но я мало в это верю. Там мог быть разве что жемчуг, поскольку они плыли из залива, где его добывают. Не думаю, чтобы, нагруженные сокровищами, они шли из Мехико.

— А может быть, они их похитили и потом решили присвоить? — предположил Флетчер.

— В любом случае, — сказал отец, — площадь поверхности, находившейся под водой, была очень велика. Это могло произойти где угодно — там, здесь...

— Индейцы бетча наверняка знают это место, — уверенно возразил Флетчер. При этом он пристально посмотрел на отца. — Мне говорили, вы знаете многих из этого племени. Они могли бы порассказать вам...

— Могли бы, — ответил отец. — Но у индейцев особое мышление: многое, что кажется важным нам, для них не имеет никакого значения. Кроме того, очевидно, они считали небезопасным для себя доверять белому человеку, открывать ему тайну, где они убили других белых людей.

— Их можно было бы и припугнуть в случае чего, чтобы все-таки рассказали, — запоздало предложил Флетчер.

Фразер с презрением посмотрел на него.

— Кто-то говорил, что индейцев не так легко испугать.

Жара становилась ощутимей с каждой минутой.

— И будет еще жарче, — пообещал Фарлей. — Но я хочу, чтобы мы побыстрее добрались до гор. Когда доберемся до Айджыо Каленте, сможем там хорошенько отдохнуть. Если будет необходимо, задержимся на несколько дней. А эти места вы знаете? — обратился он к отцу.

— Да. Знаю. И возможно, вы обнаружите тут несколько стоянок кахьюллов.

— Никогда не думал бы, что с ними могут возникнуть какие-то проблемы, — удивился Фарлей.

— Проблем не возникнет, если вы будете уважать индейцев и их обычаи.

— Эти индейцы тоже помогали вам?

— Да, случалось такое, в том числе из племени лузеносов и чемехавов.

Разговоры смолкли. Было очень жарко, и я старался заснуть. Качаясь и поскрипывая, фургон катился по песку, спотыкаясь на камнях и скользя более легко вниз по откосам...

После нескольких часов езды Фарлей остановил повозку и дал каждой лошади понемногу напиться. Услыша звук льющейся воды, Флетчер слегка приподнялся на локтях, спросил:

— А как насчет воды для меня?

— Прошу прощения, у нас не будет воды для людей, пока мы не пересечем пустыню, — отрезал Фарлей, и Флетчер ворча улегся на свое место, но Фарлей проигнорировал его недовольство; Фразер же, поджав свои острые колени, как всегда, пытался на ходу что-то записывать. Миссис Вебер прикладывала к носу тонкий носовой платок. Мисс Нессельрод, непринужденно откинув назад голову, закрыла глаза. Все молчали, разморенные жарой, никому не хотелось произнести и слова.

— Пекло! — вдруг вырвалось у Флетчера. — Просто жаровня какая-то немыслимая!

Миссис Вебер сняла шляпу и обмахивалась ею. Ее волосы, разделенные на прямой пробор, были гладко зачесаны и закручены на ушах в пучки. Больше, чем когда-либо, подумалось мне, она была похожа сейчас на уставшего бульдога.

Мисс Нессельрод открыла глаза и посмотрела на Фарлея, восседавшего на козлах. Никогда раньше я не замечал, какие у нее огромные глаза. Поймав на себе мой взгляд, она заговорщически посмотрела в мою сторону и с совершенно невозмутимым лицом подмигнула.

Я чуть не подскочил от удивления. Это явилось неожиданностью: никогда прежде я не видел, чтобы леди так озорно подмигивала, хотя отец делал это довольно часто. Стало так смешно, ведь она подмигнула с таким серьезным лицом, что я прыснул, скорчив рожицу. Мисс Нессельрод в ответ снова улыбнулась мне и закрыла глаза. Нет, она определенно нравилась мне все больше!

Внутри фургона было уже темно, когда отец встал со своего места. Я тоже проснулся, хотя остальные еще спали. Финней правил упряжкой, а Фарлей сидел позади него закрыв глаза.

— Мы подъезжаем к Родникам Индейцев, — возвестил Джакоб через плечо. — В этих местах начинаются ключи, но теперь уровень воды упал. Поэтому нужно спуститься немного вниз, чтобы добыть ее.

Снова стало холоднее. И казалось невероятным, что совсем недавно мы изнемогали от жары. Миссис Вебер нацепила свою шляпу, а Фразер и Флетчер даже облачились в пальто. Но перед этим я мельком заметил в кармане жилета Флетчера небольшой револьвер. Позже, во время стоянки, когда мы остались одни, я рассказал об этом отцу.

— Молодец! — похвалил он меня. — Ты наблюдателен. Это очень важно.

— Он был у него с левой стороны, — продолжал я, — и дуло направлено влево.

— О! — воскликнул отец и немного помолчал. — Это интересно! Дуло направлено влево? Я этого не заметил.

Глава 9

В полночь мы добрались до Родников Индейцев. Отец вышел из фургона, ступил на землю: его покачивало.

— Мистер? — подскочил Келсо. — С вами все в порядке?

— Да, да, благодарю. Всего лишь легкое недомогание. Сколько мы здесь простоим?

— Мы только поменяем лошадей, наши уже выдохлись, и Фарлей для перехода через перевал хочет заменить их новой упряжкой.

Келсо вглядывался в темноту.

— Индейцы дали этим родникам собственное название. Возможно, Верн, вы знаете об этом. Чтобы достать воду, приходится спускаться вниз, но вода здесь хорошая и холодная.

— Я бы, наверное, сделал несколько глотков, да и мой сын тоже.

Наступила непродолжительная пауза, Келсо снял шляпу, вытер лоб.

— Легкие беспокоят? — вежливо осведомился он.

— Да, хотя я и стал меньше кашлять с тех пор, как мы спустились в пустыню.

— Почему бы вам не задержаться в Айджью Каленте на несколько дней? Говорят, горячий и сухой воздух очень полезен для легких.

— Я не располагаю таким временем и должен отвезти сына к его деду в Лос-Анджелес. — Келсо понимающе промолчал и, сделав несколько шагов от фургона, растворился в ночи. Отец положил руку мне на плечо. — Ханни, видишь ту большую пальму? Индейцы рассказывают, что это — один из их мудрецов: состарившись, тот превратил себя в пальму, чтобы продолжать служить людям.

— Как же это ему удалось?

— Пожелал — и все тут! Он встал однажды очень прямо, приказал себе превратиться в дерево, и началось это медленное преображение... Пока он окончательно не стал пальмой.

— Ты веришь этому, папа?

— Признаюсь, никогда не видел сам, как это происходит. Поэтому мой разум подсказывает, что такого быть не может, но ведь одному Богу подвластно судить о том, что человек знает, а я простой смертный, мне многое неизвестно.

Индейцы, я тебе не раз говорил, совсем не похожи на нас. У них другая вера и другие причины для веры. Никогда не следует спорить с тем, что говорят индейцы; надо лишь уметь слушать и запоминать, делая собственные выводы.

Отец посмотрел на небольшой домик, из окна и открытой двери которого струился свет.

— Оставайся в фургоне, Ханни. Через минуту я вернусь.

Из фургона никто еще не вышел. Все спали или только просыпались. Келсо и отец, наверное, позабыли про обещанную воду, а мне так хотелось пить.

Человек, который увел менять лошадей, еще не вернулся с новой упряжкой. Я соскочил на землю и, подойдя к тому месту, где начинались родники, посмотрел с откоса вниз: там, далеко, я увидел манящий блеск воды.

Осторожно сделал шаг, другой, спускаясь все ниже, и в конце концов оказался на клочке земли рядом с водой. Я посмотрел вверх: был виден только квадрат неба и две звездочки на нем. Оглянувшись, стараясь привыкнуть к темноте, я заметил невдалеке тыквенный бочонок, взял его и погрузил в воду.

Зачерпнув холодной воды, я пил ее и пил. Никогда еще она не казалась мне такой вкусной. Я еще раз погрузил бочонок и только потом почувствовал, что кто-то наблюдает за мной. И поднял глаза.

Это был старый-престарый индеец в широкой домотканой рубахе. Его жидкие седые волосы, спускавшиеся до плеч, были перевязаны ленточкой. На шейном шнурке висел треугольник из синего камня с какими-то знаками.

— О! Извините, сэр! Сразу и не заметил вас, — сказал я и, зачерпнув воды, протянул бочонок индейцу. Тот молча смотрел на меня. Услышав сверху голос отца, я заторопился, поставил бочонок на землю. — Прошу прощения, сэр, пожалуйста, извините меня, — бросил я через плечо уходя.

Отец стоял позади фургона и, заслышав мои шаги, оглянулся.

— Ты заставил меня поволноваться Ханни. Я боялся, что ты заблудишься.

— Я ходил пить.

Когда фургон уже тронулся, я сказал отцу:

— Знаешь, мне встретился индеец.

Флетчер так и подскочил от удивления:

— Не может быть! Мне говорили, что индейцы больше не ходят к роднику, тем более в темноте!

— Он был очень старый, на шее у него висел синий камень.

— Бирюза, — пояснил отец и, посмотрев на меня, добавил: — Бирюза — это такой камень. Индейцы ценят его больше, чем золото.

Финней правил новой упряжкой лошадей, которые бежали очень резво. Фарлей забрался в фургон и удобно устроился на свернутых в рулон одеялах.

— Следующая остановка на Айджыо Каленте. Вы, кажется, бывали там раньше, Верн? — Он поглядел на отца.

— Довелось несколько раз. Оттуда прямая дорога до Сан-Джакинто. Англичане называют это место Пальмовые Ключи. Там никто не живет, кроме двух-трех белых и нескольких индейцев кахьюллов. Предполагаю, что получу там кое-какие вести.

Увидев, что отец прислонился спиной к чемоданам и узлам, сложенным в углу фургона, я последовал его примеру: сказывалась усталость от неспокойного сна, постоянная тряска в дороге. И мне теперь хотелось одного: остановиться наконец где-нибудь и долго-долго оставаться на одном месте.

Лежа в темноте с открытыми глазами, я думал о затерявшемся в песках корабле, пойманном морем в ловушку. И конечно, что греха таить, я мечтал найти этот корабль и разыскать эти затонувшие сокровища... Или жемчуг. Или в крайнем случае бирюзу, которую носил на шее старый индеец.

Лошади бежали рысью. Скоро мы доедем до Айджью Каленте, а там и до Лос-Анджелеса уже недалеко. Сколько еще будет, интересно, остановок? Пять, шесть или дюжина? Этого я не знал. Фургон продолжал катиться в ночи, отец, едва задремав, приподнялся вдруг, достал револьвер и пододвинул к себе, подложив под руку. Потом принес ружье и тоже положил рядом.

Нас ожидают неприятности, екнуло у меня в груди.

Прошло немало времени, прежде чем фургон наконец остановился. Как все последнее время, сон мой был зыбким, некрепким: я просыпался, и снова засыпал, и снова просыпался. Посмотрев вперед, увидел неподалеку от дороги домик с освещенным окном и открытой дверью, из которой вышел человек, заспешив к фургону.

Отец уже спустился на землю, когда подошел незнакомец.

— Верн? Ты ли это? Вот так встреча! — воскликнул подошедший.

— Привет, Питер! Давненько мы не виделись с тобой!

— Давай-ка пойдем ко мне и выпьем кофе, — пригласил мужчина. Ростом примерно с отца, он, в отличие от него, носил усы и бороду. — Это твой сын? — посмотрев на меня, спросил он.

— Иоханнес, познакомься, это Питер Буркин, мой старый друг.

— Нам надо поговорить, Зак. Серьезно поговорить! Пойдем-ка в дом или, если нет времени, отойдем в сторонку.

— Да, у нас мало времени, Питер. Мы только что останавливались, чтобы поменять лошадей. Фарлей хочет поскорее добраться до Лос-Анджелеса, — объяснил отец.

— Нет, Зак, — решительно запротестовал Буркин. — Поверь своему старому другу: ты не можешь ехать дальше. Как только появишься в Лос-Анджелесе, он убьет и тебя, и твоего сына.

— Да что ты такое говоришь, Питер?!

— Они уже поджидают тебя, Зак. Это точно!

Глава 10

И все же отец заглянул в дом Питера. Я последовал за мужчинами. Дом оказался небольшой придорожной лавкой с баром и тремя стульями с одной стороны стола. На противоположной лавке громоздились жестяные бидоны, коробки с провиантом и еще какие-то тюки. Позади стойки бара сверкали яркими этикетками несколько бутылок.

Отец тут же, едва войдя, опустился на стул. Ужаснее, чем выглядел он сейчас, мне никогда не приходилось видеть его: лицо стало серым, глаза провалились, под ними черные полукружья.

— Питер, я должен поговорить с ними, все им объяснить. У моего сына, кроме деда, нет никаких родственников, и мальчику нужен дом.

— Ты не понимаешь, что ли, Зак? Они убеждены, что твой брак с Консуэло стал бесчестьем рода, а твой сын — свидетельством этого позора. Поэтому они и хотят с тобой разделаться.

— Я не боюсь смерти и приму ее. Если они покончат со мной, что ж, Питер, это только положит конец моим мучениям. Но Иоханнесу нужен дом...

Буркин отошел и тотчас вернулся с чашками и полным кофейником. Я сидел на скамье около стены, сбоку от отца, и он мне был виден в профиль: даже за последний час он разительно изменился к худшему.

Его вид просто пугал меня. Отец выглядел таким несчастным, измученным и поникшим, что сердце мое не могло не обливаться кровью. Когда же он повернулся ко мне, я был поражен, с каким отчаянием смотрели его потухшие глаза.

— Боже мой! Питер, что же делать? У малыша нет дома. И я проделал весь этот путь с безумной надеждой, что они возьмут мальчика к себе. Я слышал, калифорнийцы очень любят своих детей, и надеялся... Питер, нам некуда идти! Совсем некуда! Когда я последний раз был у врача, он дал мне сроку не более четырех — пяти месяцев, а было это три месяца назад.

— Зак, позволь мне взять твои вещи из фургона. Там, в Лос-Анджелесе, уже знают, что ты должен приехать, и ждут. Знаю, в «Белла Юнион» тебя будут встречать не менее пяти человек и по стольку же на каждом следующем постоялом дворе. Они расставили своих людей по всем дорогам, ведущим к городу. Ты всегда был хорошим стрелком, но и в свои лучшие дни не смог бы справиться с такой оравой врагов. Да и никто бы не смог, поверь, будь он на твоем месте. — Питер поднялся. — Оставайся с мальчиком здесь, Зак. Я пойду за твоим багажом.

И, поскольку отец в растерянности молчал, его друг уже в дверях привел последний довод.

— Слушай, Зак, — он оперся на стол своими большими крепкими руками, — я обнаружил здесь, совсем неподалеку, одно хорошенькое местечко. Уверен, здешний воздух будет полезен для твоих легких. Побудь там хотя бы несколько дней, отдохни, соберись с мыслями, и мы все спокойно обсудим, а может быть, и найдем какой-нибудь выход. Если тебя не станет, честное слово, этим ты мальчику не поможешь. Не следует так рисковать!

Он вышел, обернулся.

— Ты же любишь пустыню, Зак. Воспользуйся этим шансом.

Когда Питер ушел, отец долго смотрел на свой кофе, потом отпил немножко. Казалось, он совсем забыл о моем присутствии.

Окно позади нас было открыто, и я слышал голоса, доносившиеся из кораля. Отец же весь ушел в свои горестные мысли.

— Заберу его вещи, — донесся до меня голос Буркина. — Да, они поджидают его. Вы убедитесь в этом сами, когда спуститесь к «Белла Юнион». Будьте с ними как можно любезнее, но ничего не говорите.

Фарлей что-то ответил, я не расслышал что, и Питер спросил:

— Как он чувствовал себя во время поездки?

— Плохо, очень плохо, — сокрушенно покачал головой Дуг Фарлей. — Конечно, он держался молодцом и делал все, что мог. Такой уж он человек, но кашель его изводил всю дорогу. Правда, я бы сказал, что, с тех пор как мы пересекли Колорадо, приступы мучили реже.

— Пойду возьму его багаж, Фарлей.

— Послушай, Буркин! Что стоит за всем этим? Тебе-то хоть ясно? Я наслышан про гордыню испанцев, и, конечно, Верн не католик, а простой моряк...

— Он замечательный моряк! — с жаром подхватил Питер.

— Так что же кроется за всем этим?

— Убей меня, не знаю! Старик просто исходит ненавистью! Да... Есть тут еще один человек, которому будто бы прочили в жены его дочь. Кажется, у него с Верном возникли какие-то проблемы, поэтому, когда Консуэло убежала с Заком, человек этот поклялся отомстить. — Буркин вытащил багаж. — Не говори никому ничего про него, Дуг, хорошо?

— Можешь рассчитывать на меня. Но не поручусь за остальных, Питер. Они не связаны ни с кем никакими обещаниями.

Отец между тем допил кофе и вышел из лавки. Я поплелся за ним. На крыльце нас уже поджидал Буркин с вещами.

— Как я тебе уже сказал, Зак, у меня для тебя припасено одно местечко. Старая глинобитная хижина, неизвестно когда и кем построенная. Если ты можешь забраться в седло, будем там в считанные минуты.

Мы сели на лошадей, Питер показал рукой в направлении черных загадочных гор.

— Предание гласит, малыш, что там живет Тэквайз. Он крал индейских девушек и поедал их. Несколько молодых индейцев как-то разгневались на него и пошли следом за Тэквайзом в горы. Обнаружили пещеру, в которой он обитал, и завалили ее вход огромными камнями, замуровав в ней чудовище. Твой-то отец знает эту историю.

— Он рассказывал мне. Вы тоже верите в это?

— Поживешь с мое один в этих горах или в каком-нибудь из каньонов, малыш, всему начнешь верить. Говорят, — продолжал Питер, — в горах живут и знахари, которые могут вызывать бурю, а некоторые предсказывают будущее и обладают способностью видеть, что происходит далеко отсюда. Да что я тебе все это рассказываю... Твой отец осведомлен об этом не хуже меня. Немало слышал я у костров на стоянках разговоров и обо всяких духах да привидениях, которые, как говорят шотландцы, грохочут по ночам.

В ночи горы выглядели темной неприступной стеной, над которой ярко светили звезды. Я думал о Тэквайзе и заранее дрожал от страха. Вдруг он сейчас там и рыщет по каньонам? Или все же замурован в своей пещере?

Глава 11

Совсем скоро Питер Буркин привел нас, преодолев невысокие дюны, к небольшой хижине, окруженной живой изгородью из высоких кактусов.

— Окотилло, — объяснил Питер. — Великолепное ограждение!

Он говорил через плечо, я скакал рядом с ним, а отец — чуть поотстал, и Питер воспользовался этим.

— Мальчик, — тихо сказал он, по-прежнему не глядя на меня. — Мы должны уговорить твоего отца пожить здесь. Ты знаешь, он очень болен, и ничто не поможет ему лучше, чем здешний климат. Скажи ему, что тебе здесь нравится, попроси остаться. Только ты сможешь сделать это, малыш.

Буркин заехал во двор и соскочил на землю, помог вылезти из седла мне, хотя я прекрасно делал это сам и не любил, когда со мной обращались, как с беспомощным младенцем. И тем не менее горное чудовище-людоед не выходило у меня из головы.

— Вы знаете тех, кто бы мог подтвердить, что эти истории о Тэквайзе — правда? — так же тихо, не глядя на Питера, решился спросить я.

Он в раздумье покрутил ус.

— Ну, не могу сказать очень точно, однако индейцы живут здесь дольше нас, им известно многое, о чем мы вообще никогда не узнаем. Знания не являются постоянными, за исключением тех, которые записаны на бумаге, папирусе или камне. Люди умирают, и знания умирают вместе с ними. Целые расы, народы, жившие здесь раньше, ныне вымерли, и мы даже не имеем приблизительного представления об их знаниях.

Я не читаю книг, малыш, и никогда не учился в школе, но люблю слушать тех, кто образован и много на своем веку постранствовал.

Возьмем, к примеру, твоего отца. Он разносторонне образованный человек. Одно время, ты знаешь об этом, он был моряком на корабле своего отца и имел доступ к его книгам. А в море появлялось немало свободного времени для чтения.

Первый раз он поплыл корабельным юнгой в двенадцать лет. Посетил множество мест с такими фантастическими названиями, что одно это может заставить немедленно вскочить с насиженного места и мчаться туда. Шанхай, Рангун, Горонтало, Кейптаун!.. Твой отец провел в море семь с лишним лет, бывал во многих иностранных портах.

Попроси его как-нибудь рассказать тебе об этом. Он знает множество удивительных вещей, может с точностью изобразить тебе звон колоколов старинного храма, топот слонов, говор священников, созывающих людей к молитве, и многое, многое другое.

Твой отец может порассказать такие вещи, о которых ты вряд ли когда-нибудь слышал или услышишь. Я стал однажды свидетелем — тебя, конечно, еще и на свете не было — как школьники бежали за ним следом, глядя на него с нескрываемым изумлением. А все потому, что один из этих школьников дома услышал случайно разговор Зака со своим отцом.

Посмотри на индейцев, как они живут. Ты можешь, конечно, сказать, что они достигли не многого. Но о чем они думают? Каковы их познания? Что хранит их память? Что они считают для себя важным?

В представлении индейцев существует какая-то иная гармония жизни, нежели мыслим себе мы. Не знаю, в чем она заключается, но многие народы, очевидно под влиянием обстоятельств и времени, уже потеряли ее, другие — постепенно теряют. Подражая жизни белых, утрачивая эту гармонию, индейцы лишаются несравненно большего, чем приобретают...

Во двор въехал отец: на какое-то мгновение он показался мне вдруг по-прежнему сильным и здоровым, но спешился, однако, очень медленно и осторожно.

— Я распрягу лошадей, Зак, — крикнул Питер. — Заходи в дом, справа от двери, как войдешь, на столе отыщешь свечку.

В доме было три комнаты: две небольшие спальни и просторная квадратная столовая, служащая одновременно кухней, единственным украшением которой был огромный камин. Вся обстановка — стол со скамьями по бокам камина да два стула. Один стул был очень странным, — громадный, превосходящий по размеру почти в два раза все стулья, какие мне когда-либо приходилось видеть.

Отец остановился, зажег свечу и, держа ее в руке, опустился на этот стул. Неверное, дрожащее пламя осветило пол, сделанный из каменных плит разной величины, но подогнанных друг к другу с удивительной точностью и, как я понял, без применения скрепляющей извести.

— Здесь, на Айджью Каленте, практически нет ничего, — войдя в дом, объяснял Питер. — Только горячие источники, к которым индейцы ходили несколько тысячелетий подряд. Есть недостроенный постоялый двор. Теперь там размещается маленький склад и почтовая контора. Почта приходит иногда ежемесячно, но чаще — в два месяца раз.

В деревне живут несколько белых и индейцы, в основном кахьюллы. Они называют себя ка-ви-йя. Некоторые зовут их еще Айджью Каленте — по названию деревни. Многие из них возвратились назад, в горы Санта-Росас.

Они знают тебя, Зак, и настроены очень дружелюбно. Уверен, никто из них не причинит вам вреда. Пока вы будете жить в этом доме, весьма вероятно, никто не станет и докучать вам.

— Какова история этого дома? Он очень искусно построен, но почему в нем никто не живет? — поинтересовался отец.

— Лучше этого дома, Зак, ты не найдешь нигде в округе, даже в самом Лос-Анджелесе. Конюшня поставлена так же добротно, как и сам дом. Рядом источник с холодной водой, которая стекает в каменный бассейн, сделанный теми же искусными руками. Ты прав, вот уже много лет здесь никто не живет. Считается, что в этом доме поселились злые духи. Но твои друзья-индейцы, Зак, полагают, ты достаточно сильный и вполне сможешь тут обитать вместе с сынишкой.

Буркин вышел за дверь и перенес наши упакованные одеяла.

— Питер, — растрогался отец, — уж и не знаю, как тебя благодарить.

— Благодарить меня? Ты уже сделал это, Зак, много лет назад, когда спас меня от гризли. — Буркин повернулся ко мне. — Знаешь, малыш, меня разорвали однажды страшные когти этого свирепого зверя, и я уже готовился к смерти, когда вдруг появился твой отец. Он убил этого хищника, меня принес на себе в лагерь, ухаживал за мной, пока я не начал вставать. А пролежал я больше месяца... Твой отец, малыш, бросил все свои дела и заботился обо мне, как о малом ребенке — ведь я на первых порах был совсем беспомощным...

Питер стал собираться обратно, и я вышел проводить его. Небо начинало светлеть. Без лишних слов он вскочил на лошадь, кивнул мне, и через несколько мгновений на белом фоне песчаных дюн промелькнула на лошади вдаль темная фигура Буркина.

Я вернулся в дом, увидев, что отец лег и, судя по его ровному дыханию, уже спал. Хотя я и прободрствовал остаток ночи, усталости не чувствовалось вовсе.

Что же произошло с этим загадочным домом, думал я. Почему никто не захотел в нем жить?.. Снова и снова мой взгляд невольно обращался к огромному стулу. Может быть, причина заключалась в этом стуле? Может быть, его устрашающе громадный вид заставлял людей бежать отсюда прочь?..

Все в доме было сделано с большой выдумкой и изобретательностью. При свете занимающегося утра я увидел шкаф и полки — в темноте их не заметил. Выточенные из дерева и так же идеально подогнанные, как каменные плиты на полу, они отличались добротностью и наводили на мысль о мастерстве того, кто их делал. Часть дома была старой. Крыша над нею перекрыта заново, пристроены новые стены, пробито окно.

Позади дома, во дворе, кроме стойла, был еще и загон, в котором стояли две лошади, оставленные нам добрым Буркином.

Револьвер отца с кобурой висел под рукой на спинке стула, рядом с винтовкой и ружьем. Дверь в спальню завешена одеялом. На цыпочках я вышел из комнаты, опустив его и боясь побеспокоить отца, измученного событиями последних дней.

Теперь это был мой дом. Надолго ли, кто знает. Но мне не надо пока было ехать к злому старику в Лос-Анджелес, которого я по-прежнему страшно боялся.

На столе я заметил оставленный Питером ломоть хлеба и нож. Подойдя, я отрезал тоненький кусочек. Так с хлебом в руках я подошел к входной двери и выглянул во двор.

По периметру его высилась изгородь из окотилло, — это я заметил еще ночью. Крупные колючки кактуса выглядели устрашающе. Предрассветный туман еще не рассеялся, и в его дымке зеленая густая стенка забора с несколькими ярко-малиновыми цветками казалась неприступной. Я постоял на крыльце, жуя хлеб и рассматривая белый утрамбованный песок, которым был посыпан двор, потом подошел к живой изгороди. И тут вдруг оттуда, из-за зеленой стены, которую, как мне казалось, образовывали намертво сросшиеся между собой кактусы, послышался скрип шагов по песку и какой-то подозрительный шорох. Я вздрогнул, приготовился бежать в дом, но перед тем быстро оглянулся.

Явно там, за оградой, кто-то стоял: у подножия кактусов, с той стороны, я разглядел босые ноги, по цвету не отличавшиеся от песка, и белую полотняную штанину.

А когда перевел взгляд выше, сквозь густую ограду сверкнули черные глаза, пристально меня рассматривающие.

Сердце мое внезапно перестало бешено колотиться, успокаиваясь, потому что там, увидел я, стоял мальчик примерно моего возраста.

Глава 12

И теперь мною овладело любопытство. Странный мальчик вдруг припал к земле, ловко и неслышно пролез между корней и колючек. Я опять испугался. Нет! Нельзя бояться! — уговаривал я себя. Ты Иоханнес Верн и не имеешь права испытывать страх.

Мальчик и вблизи показался не старше и не крупнее меня: в случае чего, справлюсь с ним. Я внимательно наблюдал, как он медленно появляется из зарослей: песочно-коричневый от загара и сильный, он и рядом выглядел настоящим задирой. В душе шевельнулась неуверенность: смогу ли побороть его?..

В соломенной шляпе с загнутыми полями и вылинявшей синей рубахе, свисавшей поверх полотняных белых штанов, он был бос и смело шел ко мне.

— Хэлло! — сказал я.

— Buenos dias![1] — ответил мальчик.

Он шагнул еще ближе, и я не знал, что делать. Стараясь казаться невозмутимым, я нагнулся и, взяв в руки прут, нарисовал на песке сначала круглую голову с длинными ниспадающими волосами, потом надел на эту голову шляпу. Получилось забавно, но, ей-богу, я совсем не знал, как мне себя вести! Знакомый до того всего лишь с несколькими детьми моего возраста, я был растерян и не знал, что предпринять. Пририсовал еще глаза, брови и уши...

— Что ты делаешь? — мальчик говорил по-английски с сильным акцентом.

— Рисую.

Он нагнулся, внимательно рассматривая мои художества.

— Это я?

— Да.

— А рот? У этого нет рта, а у меня есть, — удивился мальчик.

Я протянул ему ветку.

— На, нарисуй сам.

Он взял ветку и пририсовал рот, похожий на месяц. Рот улыбался.

— Хорошо. Теперь готово! — сказал я, довольный.

Мы стояли рядом, с удовлетворением рассматривая наш рисунок.

— Ты живешь неподалеку? — спросил я.

— Я живу там, где нахожусь.

— У тебя есть дом?

— Наверное, — пожал он плечами, потом с гордостью произнес: — Я Франческо.

— А меня зовут Иоханнес, но все называют просто Ханни.

Он пожал плечами, очевидно не понимая.

Это был очень странный мальчик: я не знал, что думать, о чем говорить с ним, потом спросил:

— Ты куда идешь?

— Я никуда не иду. Стою здесь. — Мальчик помолчал. — А ты? Ты будешь жить здесь? — Он как-то особенно произнес это слово — «здесь».

— Еще не знаю. Мы ехали в Лос-Анджелес, но сейчас нам туда нельзя.

— Тогда оставайся здесь... если не боишься.

— Не боюсь. Я — Иоханнес... — повторил я и переспросил: — А чего надо бояться?

— Этого дома. В нем никто не останавливается. Это дом Тэквайза.

— Что? — изумился я и показал на горы. — Его же дом там!

Желая что-то еще услышать о доме, я тем не менее счел для себя более безопасным изменить тему разговора и спросил:

— А где твой дом? Здесь?

Франческо пожал плечами.

— Мой дом там, где я нахожусь, — повторил он. — Иногда в горах, чаще в пустыне.

— Ты не боишься индейцев?

Он уставился на меня, как на какую-нибудь диковинку.

— Я индеец, кахьюлла...

— Ты? Индеец? — удивлению моему не было границ.

— Я кахьюлла, — повторил он.

— Почему ты сказал, что это дом Тэквайза? — решил все же узнать я о месте, где мне с отцом предстояло провести неизвестно сколько дней.

— Много лет назад наш народ ушел с гор жить в пустыню. Раньше там шли дожди и было очень хорошо. Когда народ вернулся, здесь уже стоял этот дом и кто-то в нем жил. Но ни один индеец не видел того, кто жил в доме. Лишь... иногда по ночам замечали что-то... кого-то... Потом стали говорить, что в этот дом пришел Тэквайз, что он его и выстроил своими руками. Потом Тэквайз исчез и больше не появлялся.

— Это очень хороший дом, — сказал я суеверно, желая втайне задобрить злых духов.

— Что ты будешь делать, если он вернется?

— Он может вернуться, ты думаешь? — с опаской посмотрел я на него.

Франческо пожал плечами.

— Не знаю. Его давно здесь не было.

— На этом месте уже стоял когда-то дом, — проявил я свою осведомленность. — Но другой. Одна часть его более старая, чем другая, я сам рассмотрел это.

— Кто знает? Может, и стоял, — философски согласился он.

Франческо поднялся на ступеньку, ведущую в жилище, и мы уселись на ней рядом.

— У меня есть лошадь. — Гордость распирала все мое существо.

— Ну и что? У кого ее нет? — спокойно заметил Франческо.

— Давай как-нибудь покатаемся вместе?

Франческо ничего не ответил, взял ветку и начал рисовать на песке какие-то непонятные полосы, с опаской поглядывая на полуоткрытую дверь.

— Такие огромные горы, — нарушил я молчание. — Далеко ли до них?

— Далеко. Я был там с отцом два раза. Мы ходили за плодами чиа. Они растут повсюду, но больше всего их в долине, по ту сторону гор. Когда я попал туда первый раз, там началась перестрелка. Пришли еще какие-то люди, которые хотели забрать себе все плоды чиа, но нам все-таки удалось немного принести с собой.

— Это твоя земля?

Франческо снова пожал плечами.

— Это земля. Мы здесь живем, иногда подолгу не возвращаемся сюда. Когда начинается жара, мы идем в горы, где есть прохлада.

— Прошлой ночью у Родников Индейцев, когда уже совсем стемнело, я спустился вниз за водой. Там я видел старого индейца, но он ничего не сказал мне...

Франческо вдруг поднялся.

— Все. Я ухожу.

— Ты еще придешь?

— Приду, — пообещал он.

Мальчик пошел со двора, сначала медленно, затем все ускоряя и ускоряя шаг, не оглядываясь назад.

Когда я возвратился в дом, было совсем светло, и в столовой, став на колени, я стал разглядывать удивительный пол. Он поражал своей, казалось, примитивной красотой. Незаметные ночью, на нем теперь были видны загадочные рисунки по краям, а в середине — похожая на ворону черная птица с распростертыми крыльями.

Пересев на скамью, я рассматривал удивительную птицу. Поражали ее глаза из ярко-красного камня и необычное оперение.

— Это ты, Ханни? — спросил отец из другой комнаты. — Все в порядке?

— Разглядываю птицу, — объяснил я.

— Мне показалось, ты с кем-то разговаривал.

— Это приходил Франческо. Он индеец и... мой друг... Я думаю...

Отец вышел из спальни и прикрыл входную дверь. Будто не слыша сказанного мною, он недовольно произнес:

— После восхода солнца дверь лучше держать закрытой, тогда внутри будет прохладнее.

Как всегда, он положил руку мне на плечо.

— Я рад, что у тебя появился друг.

Его взгляд упал на пол, и я увидел: отец был поражен не менее моего.

— Вот это да, будь я проклят! — сорвалось с его губ.

Встав на колени, он, как и я, рассматривал необычное покрытие пола.

— Прекрасно. — Отец не скрывал восхищения. — Просто удивительно!

— Это сделал Тэквайз, — спокойно пояснил я. Мне было приятно, что отец чего-то еще не знал. — Это его дом.

Отец в изумлении уставился на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Франческо сказал мне, что никто не может жить здесь, потому что это дом Тэквайза. Он выстроил его, но когда сюда вернулись индейцы, Тэквайз ушел и больше не появлялся.

— Тэквайз? На кого он похож, этот Тэквайз? Тебе твой друг ничего не говорил по этому поводу?

— Они никогда не видели его. Он выходил только по ночам.

Отец задумчиво продолжал изучать пол, будто надеясь обнаружить в загадочных рисунках лицо мастера, сделавшего его. Потом переключил свое внимание на узор, окаймляющий комнату по периметру.

— Камень с фиолетовым оттенком. Это, сынок, яшма. Она встречается нескольких цветов. А это халцедон. Оба камня можно найти в каньонах вблизи пустыни. Очень хорошая работа! Этот Тэквайз, или кто бы там ни был, — талантливый человек. Мне бы хотелось познакомиться с ним.

— Ты не веришь, папа, что это делал Тэквайз?

Отец промолчал.

— Такую великолепную работу мог выполнить только человек, который очень любит свое дело. Мне бы хотелось увидеть его, — повторил он.

Медленно потекли дни, складываясь в недели. Иногда я играл во дворике, подружившись с несколькими голубыми ящерицами, или бродил по песчаным дюнам. Отец грелся под лучами утреннего солнца, перебираясь в дом после полудня, читал книги, которые привез ему Буркин. Порой после захода мы вместе ходили гулять. Встречавшиеся нам индейцы разговаривали с отцом с неизменным почтением, но к дому не приближались.

Отец никогда не выходил за ограду из кактусов без пистолета, предупреждал и меня.

— Если увидишь каких-нибудь незнакомцев... — Отец вдруг замолчал, встал, разбросал щипцами угли: что-то привлекло его внимание. Под углями оказалась железная коробка. — Никому не говори об этом, ни моим друзьям, ни своему новому знакомцу. В этой коробке деньги. Я начал копить их, когда родился ты. Если мне суждено умереть или быть убитым, приди сюда, возьми эту коробку, перепрячь в другое место и заровняй золу, будто тут ничего не было... Деньги тебе еще пригодятся.

Позже, в тот же вечер, когда отец читал мне «Квентина Дорварда» Вальтера Скотта, я плохо слушал его, потому что сказанное отцом не давало покоя. И я спросил, не отправиться ли нам немедленно, сейчас же, в Лос-Анджелес.

— Нет, не теперь, Ханни. Позднее, может быть. Питер прав. Здешний воздух и солнце помогают мне. Я чувствую себя гораздо лучше и стал меньше кашлять.

— Они будут искать нас?

— Да, Ханни, непременно будут. Никогда не забывай об этом. Старый дьявол обязательно появится. Но теперь он напоминает притаившуюся кошку, караулящую мышь, и очень хочет, чтобы мы забыли об осторожности, поверив, будто они никогда не придут. Вот тут-то они и нагрянут!.. — Отец опять посмотрел на птицу в середине рисунка. — Это ворон. Очень любопытная работа... Знаешь, Ханни, далеко на юге, в стороне от тропы юмов, по которой мы ехали, есть в горах место, которое называется Воронов Дом. Только индейцы знают о нем, но теперешние индейцы посещают его очень редко.

— Что там, в этом Вороновом Доме?

— Погоди, не торопись, сын. Когда я почувствую себя лучше, мы побываем там. Но туда лучше не ходить, пока ты хорошенько не подружишься с индейцами.

Больше он ничего не сказал, а я не стал расспрашивать. Зная своего отца, понимал, что задавать вопросы бесполезно, раз он теперь решил не объяснять мне причины.

— В свое время ты все узнаешь, — обычно говорил он. Так и вышло.

Позже, когда мы, пригревшись на закатном солнышке, сидели около дома, отец сказал:

— Это очень древняя земля. Гораздо более древняя, чем считают ученые, утверждающие, что первыми здесь появились индейцы, а до них никого не было.

Миллион лет назад и более жили здесь люди. Еще до ледникового периода и после него...

Что делают наши археологи? Разве они проводят раскопки на большой глубине? Разве они тщательно исследуют все части континента? Нет, они лишь царапают поверхность и успокаиваются, едва найдя какую-нибудь безделицу. А другим вполне хватает садов Эдема, они считают, что все люди появились оттуда.

Отец несильно закашлялся, однако продолжал говорить.

— Повсюду на этой земле встречаются камни с письменами. Одни оставлены современными индейцами или их прямыми предками. Другие пришли к нам из незапамятных времен... Как мы учимся у индейцев, так и индейцы учились у тех, кто ранее торил эти дороги. Среди них встречались путешественники. Сюда приходили корабли из Европы и Азии. Даже уже в мое время к нашим берегам приплывали китайские джонки...

Отец поглядел в окно на горы.

— Если уж они приплывают теперь, почему бы им не доходить до наших берегов и раньше? И они были здесь, Ханни, определенно были! Ты должен научиться читать по-испански. Твоя мама учила тебя, ты хорошо говоришь по-испански, но эти живые летописи на камнях надо уметь прочитать самому.

Отец Салмерон рассказывал об испанских солдатах, столкнувшихся как-то с какими-то азиатами, торговавшими с индейцами у берегов Калифорнии, как выяснилось — испокон веков. Еще он рассказывал о китайских кораблях, приближавшихся к побережью Калифорнии.

Отец замолчал, продолжая что-то говорить, но очень тихо, вроде бы про себя. Вдруг он резко вскочил.

— К черту все это, сынок! Главное — получить образование. Одно время ты ходил в школу, но здесь ее нет. В Лос-Анджелесе же...

Надо выбросить все это из головы, все это не важно! Будешь читать. Здесь много книг, сначала одолеешь их, потом найдем другие. Многие люди обладают обширными знаниями, не получив вообще никакого образования, даже не умея читать. Вот, например, твой друг Франческо. Он индеец, но, я уверен, скоро он будет знать больше тебя...

Снова текли неторопливые дни, и однажды...

Однажды, месяц спустя после того, как мы поселились здесь, вдруг чуть свет прискакал Питер Буркин. Он говорил быстро, все время оглядываясь назад, будто кто-то преследовал его. Я увидел Буркина задолго до того, как он въехал во двор.

— Будь наготове! — только и успел крикнуть он отцу, не слезая с седла. — Они идут сюда!

Глава 13

— Спасибо тебе, Питер. Проходи, присаживайся. Надеюсь, ты не откажешься от чашечки кофе? — будто не слыша тревожного предупреждения, пригласил отец спокойно.

— До кофе ли тут, Зак! Они отстали от меня всего на какую-нибудь одну или две мили!

— Время еще есть. Отведи лошадь в загон и заходи в дом. — Отец поднес к губам чашку с кофе, рука его не дрогнула. — Сколько их там?

— Как минимум пятеро. Может быть, и больше. Они расставили своих людей на всех дорогах и рыщут в округе.

Питер стремительно выбежал из дома, отвел лошадь в загон и вернулся с ружьем в руках. Когда входил в дверь, я заметил, что он весь мокрый от пота, хотя стояло еще раннее утро и вроде бы жарко еще не было.

— Во дворе дома есть источник воды и достаточно провизии, Питер, — успокаивал отец. — Этот дом наподобие укрепленного форта. Лучше дожидаться их здесь, чем встретиться в дюнах. Поэтому присаживайся.

Питер сел, с тревогой поглядывая на дорогу.

— Я знаю, Зак, и про воду и про припасы. Но ты не представляешь себе, что этот старый черт может выкинуть на этот раз.

— Не думаю, чтобы он сам появился здесь.

— Почему ты так уверен? Побоится индейцев?

Отец пожал плечами.

— Может быть, побоится, что его узнают.

Питер помолчал, потом вдруг спросил:

— А ты веришь, Зак, в существование Тэквайза?

— Нет, не верю! Что такое Тэквайз? По-моему, это устрашающий символ, родившийся из суеверий.

Отец повернулся ко мне.

— Ханни, я бы хотел, чтобы ты сейчас же пошел в самый дальний угол спальни и сел бы на пол, позади кровати.

— Но я хочу быть с тобой, отец!

— Спасибо, Ханни, но ты сделаешь то, что я тебе сказал.

— Я помогу заряжать вам ружья, папа...

— Может быть. Только попозже.

Питер, улыбаясь, смотрел на меня.

— Твой малыш ничего не боится, Зак.

— Это же мой сын! — сказал отец, и я ощутил в себе чувство гордости, хотя, признаться, и трусил... немного трусил.

Внезапно мы услышали топот лошадиных копыт, звонко отдающихся на затвердевшем, утоптанном песке двора. Я надеялся, что мои любимые ящерицы успели спрятаться — да, да, в такую минуту я почему-то подумал о них.

— Привет! Есть кто в доме? — неожиданно раздался голос.

Отец пошел к двери и по пути глянул в окно.

— Уверен, они не знают меня в лицо, — сказал он Питеру. — Не будем пока рассеивать их сомнения.

Отец открыл дверь, но не вышел во двор: просто встал в дверном проеме.

— Эй, ты! — бросил грузный англичанин в полосатой рубашке. — Мы разыскиваем Зачари Верна. Случайно, не встречал его?

— Не могу утверждать, что видел его, — спокойно ответил отец. — По крайней мере, с того момента, как открыл сегодня утром глаза.

— Он здесь? Он был здесь? — заметно разволновался англичанин.

— Ну да, здесь, — улыбнулся отец. — Но, по-моему, он собирался на несколько недель уехать отсюда.

Обернувшись, отец едва слышно сказал Питеру:

— Если сможешь, следи за углом дома!

— Ты сказал, что видел его? Когда это было? — все настойчивее, громко расспрашивал англичанин.

— Сегодня утром, когда смотрелся в зеркало... Я брился...

Они осмысливали слова отца ровно одну минуту. Потом один из мексиканцев, гарцевавших позади, догадался:

— Так это же он и есть, Зачари Верн!

— Ты? Ты — Зачари Верн? — не поверил своим глазам англичанин.

Отец стоял и улыбался.

— Ну? Что вам угодно, господа?

— Я пришел убить тебя! — заявил тот, что был в полосатой рубашке.

Даже я, шестилетний ребенок, видел, что этот человек чересчур медлительный. Пока он осматривался, поднимал свое ружье, лежавшее перед ним на седле, отец выстрелил, потом, совершенно не торопясь, уложил еще двоих. А последний, тот, который узнал отца, бросился сломя голову за дом.

Питер выстрелил в него и начал перезаряжать свое ружье. Я протянул ему винтовку, взял ту, из которой он только что стрелял.

Осторожно, без спешки, как учил Верн, я перезарядил и ружье отца, потом пересек комнату и встал позади него. Нападавших словно не бывало, исчез и последний. Во дворе неподвижно лежал англичанин — на том самом месте, где я совсем недавно рисовал рожицу Франческо. Возле двух других растекались пятна крови. Три лошади без всадников застыли около дома.

Внезапно тот, которого не успела настигнуть пуля отца, выскочил из-за дома и в безумной скачке помчался по тропинке прочь от нас. Отец хладнокровно наблюдал, держа его под прицелом.

— Нет необходимости стрелять! — решил он вслух. — Удирает, как заяц. И, думаю, уже не вернется.

— Потерял несколько пальцев на руке, — констатировал Питер. — Он как раз стоял позади лошади, я видел, и держался за седло, когда выстрелом в луку ее разнесло вместе с пальцами.

— Спасибо, Питер! — Отец повернулся ко мне. — И тебе спасибо, Ханни. Ты был очень хладнокровен. Мне нравится, когда мужчина в сложных ситуациях не теряет присутствия духа и головы.

Неожиданно отец опустился на стул, словно обессилев в одно мгновение. Он посмотрел на друга, обхватив свою голову руками.

— У меня нет сил, Питер! Нет былой выносливости!..

— Ты, Верн, выглядишь гораздо лучше, чем несколько недель назад. — Буркин встал и плотно прикрыл входную дверь. — Все придумываешь... насчет выносливости. Этот воздух очень полезен тебе.

— Возможно...

Питер вышел во двор. Когда я чуть позже последовал за ним, то увидел, к великому моему изумлению, что убитых во дворе уже нет, исчезли и пятна крови.

Мы с отцом остались одни, он с сожалением вздохнул.

— Лишить человека жизни — это, Ханни, очень плохо! Но не сделай я этого, в противном случае убили бы и меня и тебя. Поэтому выбора не оставалось. Надеюсь, этому когда-нибудь все же придет конец, и люди не будут столь кровожадны и мстительны.

— Кто был тот англичанин, папа? Это не дон?..

— Нет, всего лишь наемный убийца, как, впрочем, и остальные.

— Дон боится, поэтому и не едет сам?

— Нет, он не боится. Ему вообще неведом страх. Может быть, он просто посчитал, что это занятие не для него. И нанял людей, которые должны выполнить эту грязную работу. Как, впрочем, он всегда нанимает тех, кто объезжает его лошадей или уничтожает койотов...

Ровно месяц спустя Питер Буркин снова появился на тропинке возле нашего дома. Он прискакал на мощном гнедом мерине и привез с собой для нас много еды. И три книжки.

— Получил в подарок от владельца корабля, — пояснил он. — Твой отец очень любит читать, а мне нравится доставлять ему радость. Я веду небольшую торговлю. На днях продал партию шкурок морских выдр и вот получил в придачу к выручке эти книги.

Он легко соскочил с седла и повел лошадь в загон, продолжая на ходу рассказывать.

— Человек, давший их мне, помнит твоего деда и отца. Ты из семьи мореплавателей, мальчик. Твой отец, ты знаешь, провел в море семь лет, прежде чем обосновался в Калифорнии. Проси его почаще рассказывать о тех странах, где ему довелось побывать...

О звезды! — вздохнул вдруг Питер. — Когда я слушаю рассказы Верна, они ласкают мой слух, как песня. Какая музыка звучит в названиях городов: Рангун, Калькутта, Шанхай, Сингапур!.. Скажу одно: я мог часами сидеть и внимать ему. Немудрено, что Консуэло полюбила Зака. Слышал краем уха, половина девушек Калифорнии была влюблена в твоего отца, малыш. Он замечательный рассказчик! — Расседлав лошадь, Питер повернулся ко мне. — Слушай внимательно, Ханни, и запомни: эти головорезы могут вернуться сюда снова в любой момент. Должны пройти годы, прежде чем оттает сердце старого дона. Если вообще оттает...

В жизни ты встретишь многих людей. Не забывай никогда тех, кто был добр к тебе. Главное — сохрани в памяти их глаза и смех, и они всегда будут тобой. А еще запомни, малыш, очертания гор и холмов на закате и рассвете...

Он помолчал.

— Твоему отцу лучше?

— Думаю, да, немного лучше, хотя он все еще кашляет.

— Эх, что за отвратительная штука эта болезнь легких! Дыши свежим воздухом, Ханни! — Он потрепал меня по щеке. — Ты больше не встречал маленького индейца?

— Нет.

— Не отчаивайся! Он еще придет. Странные они люди, эти индейцы. А возможно, вовсе и не странные, просто не похожи на нас... Но твой дружок обязательно явится, вот увидишь. Я знаю его отца, он очень важная у них персона.

— Вы войдете в дом?

— Конечно, если не помешаю.

— Отец мне сейчас читал; к сожалению, теперь он читает гораздо меньше, чем прежде, кашель мешает.

— Ох, я бы тоже послушал! Если это Скотт или Байрон, было бы просто замечательно! Или Шекспир. Один ковбой рассказывал, что Шекспир — поэт, у него есть такие стихи, что сердце кровью обливается.

— Шекспир? — переспросил отец, услышав наш разговор, когда мы входили. — Только не сегодня. — Сейчас почитаем Гомера. Знаете, его герои очень похожи на нас. Ахиллес и Гектор такие же, как наши горцы, Дик Смит, Кит Карсон или Дуг Гласе, сумевшие защитить свои дома... как при осаде Трои.

— Троя? — переспросил Питер. — Я что-то слышал про город Трою. Кажется, там разгорелась война из-за какой-то женщины, вроде Елены, если не ошибаюсь?

— Она была только предлогом, Питер, — объяснил отец. — Троя контролировала проход из Черного моря в воды Средиземноморья, и греки хотели избавиться от этой ненужной им опеки. Не было бы Елены, нашлась бы какая-нибудь иная причина...

Это были восхитительные, незабываемые дни. Отец вдруг почувствовал себя бодрее, увереннее, чистый воздух, как целебный бальзам, пролился на его болезнь, мы подолгу с ним гуляли, даже иногда скакали на лошадях.

Время от времени встречали индейцев. Однажды я увидел Франческо и, приветствуя, подал ему знак рукой. Он стоял и смотрел, как мы с отцом неслись на лошадях, потом я оглянулся и обрадовался, увидев, как он помахал мне в ответ.

Отец рассказывал о многом — пустыне, книгах, людях, кораблях... Часто нас навещал Питер Буркин, и тогда мы гуляли все вместе, втроем. Его не оставляли мысли о коварном старом доне, и он нередко напоминал о нем отцу.

— Не думаю, что он будет беспокоить вас здесь, пока вы живете среди индейцев. Но если бы ты, Верн, жил в Лос-Анджелесе, я бы не поручился... После того, что произошло, они вряд ли станут тревожить тебя. Когда этот беглец вернулся с вестью, что в схватке с тобой один убит, а трое ранены, вряд ли после всего этого найдутся охотники сразиться с тобой, Зак.

Отец все же быстро уставал. Поэтому во время прогулок мы нередко присаживались прямо на землю и просто разговаривали. Обо всем. Мы с Питером заметили: когда отец переутомлялся, кашель беспокоил его сильнее.

Часто разговор заходил об индейцах, их образе жизни, вере.

— Белые не правы, — был уверен отец, — когда стараются обратить индейцев в свою веру. Сначала мы обязаны узнать побольше об их божествах, как они соотносятся с их жизнью. И, главное, индейцы должны быть всегда уверены в нашем уважении к ним.

— Вот Франческо почему-то не приходит ко мне, — пожаловался я отцу.

— Всему свое время, малыш. Они ведь считают, что мы живем в доме Тэквайза.

— Нет, папа. Думаю, дело в другом.

Отец не торопил меня с выводами, разглядывая облака, проплывающие над пустыней.

— Помнишь, я говорил, что встретил одного из его сородичей у Родников Индейцев? Старого человека с бирюзой на шее?

— Ты и в самом деле видел этого индейца, Ханни? — усомнился отец.

— Не уверен только, был ли он индейцем. Но полагаю, что все-таки да, был. — Я долго молчал, потом с неохотой продолжил, боясь показаться смешным и глупым. — Не могу догадаться, на чем он стоял тогда. Думаю обо всем этом с того самого момента, как увидел его.

— Я тебя не понимаю.

— В самом низу, около края воды, оставался небольшой клочок твердой земли, на котором стоял я. А когда напился, оглянулся вокруг и увидел его.

— Рядом с собой?

— Скорее перед собой. Он стоял там, где... стоять было просто не на чем, понимаешь? — поколебавшись, пояснил я. — Зачерпнув воды, я и ему предложил, но он только молча смотрел на меня.

— И что было потом?

— Потом ты, папа, окликнул меня.

Отец долго молчал, потом тихо произнес:

— Знаешь, Ханни, мы очень плохо осведомлены о таких вещах. Наш мир гораздо сложнее, чем мы можем себе представить. Нам известны какие-то крохи, и мы всегда насмехаемся над тем, чего не понимаем. Индейцы по натуре своей одновременно и очень примитивны, и очень сложны, простота их, поверь, кажущаяся.

В пустыне и в горах встречаются тропы, проложенные Старым Народом, жившим здесь до появления индейцев. Неизвестно, кем они были и что с ними стало. Многие белые не верят в это. Отцы-миссионеры убеждают индейцев, что существование Старого Народа — это чистейший абсурд, и запрещают даже говорить об этом.

— Индейцам, которые живут в этих краях, тоже запрещено об этом говорить?

— Нет. В этом месте миссионеров не бывает. Некоторые индейцы время от времени уходят в Пале, но потом обычно возвращаются обратно. Здесь и священников еще нет.

— Папа, куда ведут эти дороги, о которых ты говорил?

— Никто этого не знает. Возможно, к воде. Иногда я думаю, они ведут к тайникам, где хранятся их письмена, нанесенные на камни.

— Что там написано?

— Обычно это всего лишь изображения животных, но порой встречаются совершенно непонятные рисунки. Никто не знает, что они обозначают.

— Я найду их и очень хочу разгадать их значение.

— Есть тропы, по которым не ходят даже сами индейцы. Когда-нибудь, при желании, ты сможешь по ним пройти, но прежде должен многому научиться.

Отец поднялся.

— Уже поздно, Ханни. Пора ложиться спать.

Нас окружали лишь дюны и кактусы да несколько невзрачных кустиков. Солнце близилось к закату. По песку, заметил я, что-то двигалось и оставляло после себя едва заметный след. Пристально приглядевшись, я так ничего и не обнаружил. Загадка!..

— Даже если это дом Тэквайза, — улыбнулся я, — все равно он мне нравится. Мы еще поживем тут, папа?

— Если он придет и потребует освободить его, — ответил отец, — нам придется уйти, хотя и мне он нравится. Потому что как бы воплощает в себе любовь. Любовь человека к делу рук своих, творчеству. А такое всегда достойно глубокого уважения. Знаешь, Ханни, я даже немного завидую таланту этого строителя.

У меня же из головы во время этого разговора с отцом все не выходили эти странные следы на песке. Может быть, их оставляла маленькая ящерица?..

— Как ты все-таки думаешь, папа, Тэквайз вернется?

— Кто знает? — Отец взял меня за руку. — Пойдем, надо возвращаться. Я вдруг понял, что очень устал, сынок. Мне бы хотелось...

Он не договорил, чего ему хотелось. Мы оба одновременно увидели, что они уже были там, неслышно подкравшись и поджидая во дворе. Четверо. Ближе всех к нам сидел на лошади седовласый старик. С суровым, неприступным видом и жесткими, недоброжелательными глазами.

— Это он! — рявкнул старик и приказал: — Убейте его!

— Сэр?.. — Отец заговорил спокойно, хотя несомненно слышал только что сказанное. — Позвольте мальчику уйти. Он же ребенок...

— Кончайте с ним! — будто не слышал отца старик. — И этого щенка тоже! Немедленно!

Пока он, полуобернувшись, отдавал приказания, отец со всей силой, на какую был способен, оттолкнул меня прочь и упал на землю сам. Его рука, как крыло, распростерлась надо мной, будто прикрывая от опасности, поэтому сам он не в состоянии был двинуться с места. Люди старика дважды в упор выстрелили в него, и я видел все это, прежде чем он сумел ответить своим врагам. Отец был ранен. Один из стрелявших упал. Второй выстрел отца разнес в щепки угол двери. К тому времени, сумев подняться, он снова оказался поверженным на землю.

— Подойди и убедись, что он сдох! — спокойно приказал старик своему подручному. — Такую падаль уничтожить сложнее, чем змею.

Человек подошел к отцу и еще раз выстрелил в него. Снова в упор. Второй целился в меня.

— Не здесь! — передумал вдруг старик. — Возьмем его с собой и бросим где-нибудь в пустыне, по дороге. Так будет лучше.

Бандит подошел и схватил меня, но я, извернувшись, изо всех сил вонзился зубами в его руку. Тот, рассвирепев, обрушил свой кулак на мое лицо.

— Попробуй только еще раз! — пригрозил он, оскалясь в злой лошадиной улыбке. — Уши оторву, прежде чем доставим тебя куда надо!

Его переносицу, увидел я, пересекал безобразный багровый шрам, который, казалось, разрезал нос пополам. Это был тот — я сразу узнал его, — который стрелял в отца, когда тот уже был недвижим.

— Возьми его! — приказал старик. — Пора уходить, а то скоро появятся индейцы.

— Мы перебьем их! — пообещал человек со шрамом.

— Дурак! — засмеялся старик. — Их много, а нас несколько человек. Они всегда любили его, как если бы он был одним из них.

Человек со шрамом жестоко заломил мне за спину руки, крепко держа и похохатывая, покуда я не перестал кричать от дикой боли.

— Может быть, тебя отдадут мне, — изрек в раздумье изверг. — Тогда уж точно наверняка услышим, как ты умеешь громко кричать. И едва я пошевелю рукой, как ты, змееныш, будешь дрожать от страха, а уж коли подниму руку, вот тогда завопишь от боли!..

Совсем стемнело, и они торопливо тронулись в путь, старательно объезжая все попадавшиеся тропинки. Без старика я насчитал их девять. Был с ними и один молодой, красивый, но чем-то очень неприятный человек. Он не отрывал от меня взгляда все время, повторяя с презрением:

— Надо убить его! Когда этот гаденыш умрет, все будет кончено.

— Отдайте его мне! — клянчил бандит со шрамом.

Старик резко обернулся.

— Молчать! Мы покончим с ним так, как я сказал: оставим в пустыне!

— Мы уклонились на восток! — внезапно, будто спохватившись, вернул всех к действительности красавчик. — Очевидно, сбились с пути?!

— Нет, направление взято верно! — властно перебил старик. — Пусть индейцы думают, что мы вернулись через перевал, и бросятся за нами в погоню. В темноте они вряд ли обнаружат следы, поэтому мы и скачем на восток.

Уже начинало светать, когда мои мучители наконец сделали привал. На совершенно голом месте. Повсюду, насколько хватало глаз, ничего, кроме песка, не было видно, лишь уныло торчали кое-где огромные валуны да кактусы.

— Здесь! — приказал старик. — Оставляйте его здесь! В конце концов, я не могу убить его, ведь в нем течет моя кровь. Пусть умрет сам!..

— Давайте покончим с ним! — настаивал молодой красавец. — Чтобы уж наверняка знать... что он мертв!

— Я сказал — нет! — нетерпеливо перебил старик. — Все! Прочь! Отпустите его! Пусть пустыня сделает это за нас. Я не могу поднять руку на того, в ком течет моя кровь, — повторил он. — Даже если она смешана с кровью этой падали!

Человек со шрамом грубо сорвал с меня веревку, стащил с седла, развернув лошадь так, что она в любую минуту могла растоптать меня своими копытами. Откатившись в сторону как можно дальше, я вскочил на ноги, отбежал и спрятался в ближайших валунах.

Они тронулись в обратный путь. Переполненный гневом и горечью, я замер среди камней.

— До свидания, дедушка! — что было силы крикнул я вслед ему.

И видел, как вздрогнул он, словно от удара. Его плечи поникли. Старик начал было в седле поворачиваться на мой голос, но молодой красавец зло бросил:

— Непокорный щенок! Такой же, как его отец!

Они ускакали, смолк стук лошадиных копыт, и я остался один.

Глава 14

Один среди бескрайних песков...

Я Иоханнес Верн и не боюсь... — уговаривал я себя.

Мой отец... Они убили его, а меня бросили на верную смерть в пустыне.

Я не хотел этого, видит Бог. Я собирался выжить. Выжить наперекор всему и когда-нибудь заставить своих поверженных врагов желать собственной смерти. Занимался рассвет. Продолжая стоять среди камней, я оглянулся вокруг.

Всюду была пустыня, песок и голые камни, среди которых кое-где росли кактусы. Бросившие меня будут скакать всю ночь: слышал, они говорили про дорогу на восток. Я могу пойти по их следу...

Как далеко меня завезли? Сюда они двигались достаточно быстро, иногда переходя на шаг, но, как сказал бы отец, это была неуклюжая рысь.

Я имел кое-какое представление о расстоянии, которое мы преодолели по дороге на запад от Сан-Франциско. Мистер Фарлей частенько говорил, сколько мы прошли за день и сколько нам еще осталось. Скорее всего, они завезли меня в пустыню миль за сорок. Для тех, кто привык преодолевать подобные расстояния на лошадях, это довольно много, мне же нередко приходилось шагать позади фургона, поэтому оно не казалось мне таким уж большим.

Скоро станет жарко. И раз я решил идти, надо трогаться в путь сейчас же, пока воздух еще прохладный. В самые жаркие часы мистер Фарлей всегда давал лошадям отдохнуть и начинал снова двигаться, когда солнце уже садилось. Вот и я — пока будет прохладно, буду идти. Станет невмоготу, найду место, где можно спрятаться от палящего солнца. Но где его найти? Я пока не знал.

Что предпринял бы в такой ситуации Франческо? Наверное, то же, что и я теперь: он пошел бы назад. А что можно было придумать еще?

На песке еще виднелись следы лошадей, и, если придерживаться их, то таким образом можно добраться до дома Тэквайза.

Медленно повернувшись, я снова огляделся. Место, где я теперь стоял, послужит началом, точкой отсчета... Через несколько дней мне исполнится семь лет. Пройдет три, четыре года, и я буду достаточно взрослым... чтобы отомстить. Мне надо будет увидеться с тремя людьми: старым доном, молодым красавцем и человеком со шрамом. Ради этого стоило теперь бороться за жизнь.

Мама всегда учила меня быть терпимым, ни к кому не испытывать ненависти. Она говорила еще, что ненависть разрушает того, в ком поселяется. И тем не менее сейчас я был переполнен ею. Мама умерла, отца убили. У меня больше никого не осталось на всем белом свете.

Мои ноги были слишком малы, шаг короток, поэтому я старался увеличивать его, но от этого еще больше уставал. Ах, если бы я был взрослым да с длинными ногами!.. Позади меня занимался рассвет. Отец учил находить следы, но сейчас в этом не возникало необходимости: копыта десяти лошадей четко отпечатались на песке.

Воды с собой я не имел ни капли. Они завезли меня в такое место, где не били родники и где прежде мне никогда не приходилось бывать. Поэтому трудно определить, можно ли было здесь обнаружить источник. Мне хотелось пить, но я знал: пока жажду можно терпеть, нужно двигаться вперед.

— Я Иоханнес Верн... — громко повторял я. — И не боюсь...

Потом произошло что-то непонятное. Внезапно остановившись, я осмотрелся. Песок стал почти белым, камни, черные ночью, при дневном свете оказались коричневыми, небо было ярко-синим и безоблачным. Я должен был бы испугаться, но этого не случилось. Потому что все вокруг показалось мне неожиданно знакомым, хотя везли меня сюда глубокой ночью и я мог бы поклясться, что прежде здесь никогда не бывал.

Я присел на большой плоский камень. И почувствовал, что безраздельно связан с этими местами. Моя мама полюбила пустыню, отец жил в пустыне, любил ее и ее людей. Может быть, по этой причине, может быть, еще почему-то, но я почувствовал вдруг, что тоже рожден, чтобы жить в пустыне, стать ее частью.

Когда я освоился с этим неожиданным открытием и снова двинулся в путь, то не стал суетиться. Прежде всего мне предстояло найти тень и воду. И, хотя неизвестность все еще витала над мной, я уже не ощущал прежнего одиночества: пустыня была моим другом.

Откуда-то выскочил заяц и пустился наутек, потом остановился вдруг и уставился на меня. Невдалеке я заметил змею, спешащую по своим делам и оставляющую после себя на песке струящийся след, по которому чинно шествовало какое-то насекомое.

Жара заметно усиливалась. На небе, которое из синего от зноя превратилось в туманное, появился канюк. Он тоже заметил меня и внимательно разглядывал с высоты.

— Прочь отсюда! — вырвалось у меня. — Я не стану твоим обедом!

Конечно, канюк не услышал меня. Я вспомнил, как отец говорил, что птица эта всегда ждет, и в конце концов добыча достается либо ей, либо кому-то, подобному ей.

Я начал искать укрытия, но так ничего и не обнаружил. Мечтал о раскидистых кустах, в тени которых можно укрыться от жары, но меня окружали лишь сухие деревца, вместо листьев покрытые иголками да колючками. А деревья джошуа давали слишком слабую тень, под ними спрятаться было невозможно. Близился полдень, а я все еще искал. Во рту пересохло. Я взял в руки небольшой гладкий камешек, подержал его в руке, пока он не остыл, и положил в рот. Это должно хоть немного помочь. Я начал спотыкаться.

Какая-то крохотная птаха порхала по песку впереди меня. Далеко, на юго-востоке, виднелись горы. Были ли это наши горы? Я не знал. Как не знал и того, сколько прошел. И без сил опустился на песок.

Судя по теням, наступил полдень, а ведь мой путь начался еще до рассвета. Я вспомнил, что рассказывали мне о пустыне Финней, Фарлей, Келсо и, конечно, отец. Я знал, что должен был найти тень и отдохнуть наконец. Что, будь то взрослый или ребенок, никто не может долго прожить без воды. Поэтому, превозмогая усталость, я поднялся и снова пошел. Цепочка следов, которая служила мне дорогой, привела к высохшему водоему, противоположный берег которого был очень крут. Карабкаясь наверх и почти валясь с ног от пережитого за день, я вдруг заметил небольшое скопление камней, близко стоявших друг от друга и образующих что-то вроде маленькой ниши, дававшей крохотную тень. Когда подошел ближе, увидел около камней яму. Прежде чем что-то предпринять, нужно было убедиться в отсутствии здесь змей. Увидев вблизи сухую ветку или палку и внимательно рассмотрев ее — ведь она могла оказаться змеей, — я поднял находку и использовал как шест для проверки отверстия.

Внутри, к счастью, никого не оказалось. Я заполз в яму и убедился, что тут мне вполне хватает места, чтобы улечься. Позади отверстия, в камнях, виднелась небольшая расщелина, сквозь которую ощущалось легкое движение воздуха. Я почувствовал себя лучше. И, вероятно, заснул, потому что, когда открыл глаза, было уже прохладнее и солнце начинало садиться. Выбравшись из укрытия, я осмотрелся. Вокруг по-прежнему простиралась голая пустыня. Опираясь на палку, которой я искал змей и которая оказалась достаточно прочной, я продолжал свой путь.

Следы скакавших на лошадях моих врагов уже слегка замел песок: они не выглядели столь отчетливыми. Внезапно я испугался: что делать, если их совсем занесет?

Остановившись от этой внезапно пришедшей в голову мысли, я стал вспоминать, что говорил мне на этот счет Джакоб Финней.

— Прежде всего, всегда держи себя в руках и старайся ориентироваться на местности. — Я так и слышал его голос.

Зная, что Солнце садится на западе, теперь, исходя из этого, я стоял лицом к югу. Невдалеке виднелся острый гребень камня — значит, надо определять направление по нему. Наступила ночь. Я отметил и запомнил звезду, сиявшую над моим камнем, который уже почти скрыла темнота, и попробовал ориентироваться.

Стало очень холодно, поэтому вскоре я совсем продрог, но, спотыкаясь и падая, все же продолжал идти. Довольно близко от меня вдруг завыли койоты, я сильнее сжал палку. Это была хорошая, большая палка, так что в случае надобности...

Во рту пересохло, временами трудно было глотать. Я глубоко втянул в себя холодный чистый ночной воздух и будто проглотил глоток воды, настолько он казался живителен и свеж. Почти засыпая на ходу, я отыскал плоский, довольно большой камень и свалился на него. Койоты, по-видимому, бродили где-то рядом, и я решил, что они преследуют меня.

Кто-то говорил, что койоты сами не нападают на людей, но отец лишь посмеивался над этим утверждением. Он считал, что они хищники и потому нападают на все живое. Койоты опасаются запаха человека, поскольку для них он всегда означает опасность. Но и набрасываются на все, что может послужить им пищей и не в состоянии дать отпора. Если взрослый или ребенок беспомощны, а они чуют это, утверждал отец, то будут съедены. И Финней соглашался с отцом.

Сон как рукой сняло. Сжав палку, я замер в ожидании. Если хоть один из них приблизится, буду, как смогу, обороняться.

Временами вдруг сон одолевал меня, я начинал дремать, хотя старался бодрствовать; несколько раз до моего слуха доносились какие-то звуки, то ли шагов, то ли вздохов, но ничего не рассмотреть в темноте. Прошуршал легкий ветерок, пригнав к моим ногам охапку сухих листьев. Снова раздался шорох, теперь уже ближе. Я поднял камень, бросил его. Звуки смолкли.

Спустя какое-то время снова задремал и, очнувшись, услышал какой-то тихий звук. Пустил в ход палку, стал размахивать ею возле себя, потом бросил в темноту еще один камень... Во всех историях, слышанных мною, рассказывалось о мрачных глазах, светящихся в темноте. Я ничего такого не заметил, только слышал тихий шорох неподалеку от себя — явно кто-то передвигался.

Как только ночь начала сменяться предрассветной серой мглой, я поднялся с камня, совершенно измученный, не отдохнувший. Хотелось есть, но больше всего, конечно, пить. Ночная прохлада немного утолила жажду, но не до такой степени, чтобы забыть о ней совсем. Мне нужна была вода!..

Отец говорил, иногда можно напиться сока из стволов кактусов. Но они не попадались на моем пути. Только жесткие сухие деревья и клочья выжженной белесой травы.

Мой ориентир-камень исчез, звезды погасли. Я не мог, как ни старался, отыскать следы лошадиных копыт, которые видел еще на рассвете. Зато, пройдя немного, я заметил совсем свежие ямки от ног койота.

Поднявшись на небольшой холм, упал словно подкошенный. Ноги болели, не оставалось сил, чтобы идти дальше. Я опять положил в рот гладкий голыш, но на сей раз уже не помогло. Солнце поднялось достаточно высоко, и по пустыне словно прокатывались волны жары. Далеко впереди возникло в дымке синее озеро, окруженное зелеными деревьями, и я понял, что это мираж: вдали были только камни, где-то за ними высились горы, и они были недосягаемы.

Собравшись с силами, я снова тронулся в путь и вскоре — о радость! — неожиданно обнаружил потерянные было следы. Пристально вглядываясь в них, упал, а поднявшись, почувствовал, что ободрал до крови руки.

Кроме отпечатков, оставленных лошадьми бандитов, я заметил и более старые следы копыт, сообразив, что вышел на какую-то тропу, ведущую, казалось, в глубь пустыни, а стало быть, она неизбежно должна была привести к горам. Горло пересохло, и я совсем уже не мог глотать. Глаза резало от яркого солнца и жары. Мне захотелось лечь, но песок раскалился, как жаровня.

Не знаю, сколько прошло времени, только вдруг сзади послышался звук, похожий на барабанную дробь. Прислушавшись, я понял, что это топот копыт, и тотчас повернул назад.

Ко мне навстречу приближалось не менее полдюжины всадников — в это трудно поверить!.. Может быть, снова передо мной возник мираж?.. Я прищуривался, хмурил брови, тряс головой, стараясь прогнать видение, показавшееся сначала в мерцающих волнах жара размытым пятном. Да и у лошадей к тому же были какие-то неестественно длинные ноги, таких в жизни у них не бывает... Значит, все-таки мираж?..

Но всадники — о чудо! — все приближались ко мне, вырываясь из волн жары и пыли. У первого, скачущего впереди, была деревянная нога.

Они остановились, и человек с деревянной ногой воскликнул:

— Иисус праведный! Да ведь это же парень Верна!

Он ловко спешился, подбежал ко мне и молча прижал к моим губам флягу с водой. Я едва успел сделать два маленьких глотка, как он тут же забрал ее.

— Смочи только рот, парень! Этого пока достаточно, — объяснил он и тут же спросил: — Откуда идешь? Где твой отец?

— Его убили, — ответил я. — Они специально поджидали... Он заслонил меня, и они пристрелили его.

— Ему удалось убить кого-нибудь из нападавших? — спросил другой всадник.

— Думаю, одного...

Смит Деревянная Нога, а это, конечно, был он, опять поднес к моему рту фляжку с водой, а потом, вскочив в седло, протянул мне руку, пригласил:

— Залезай, сынок! Мы берем тебя с собой!

Поколебавшись немного, будто все еще не веря, Смит спросил:

— Твой отец и в самом деле умер, мальчик? — Я кивнул. — Тогда... что ты собираешься теперь делать?

— Я хочу вернуться в наш дом. Должен прийти Питер Буркин.

— Насколько я знаю, если Питер обещал, он обязательно придет. Он хороший человек! — Смит ехал впереди, указывая дорогу. — У тебя есть дома еда, мальчик?

— Да, сэр.

Мы проехали совсем немного, когда он опять остановился, чтобы я сделал еще глоток воды, но и на этот раз не позволяя мне напиться вдоволь.

— Мы едем по дороге к твоему дому, — объяснил он. — Вижу, ты совсем выбился из сил. Мы проводим тебя.

Смит пристально посмотрел на меня сверху вниз и, словно сомневаясь, спросил:

— У тебя есть кто-нибудь в Лос-Анджелесе?

— Нет, сэр, — ответил я. — Если только... мисс Нессельрод.

Он засмеялся.

— Да, да! Как же, помню! Удивительная женщина!

Повернувшись, он со смехом обратился к скакавшим позади.

— Сказала, если я украду какую-нибудь из ее лошадей, она повесит меня! Черт возьми!.. Думаю, она и в самом деле способна на такое! Удивительно редкий тип женщины, мальчик! Когда придет твое время... ты обязательно должен найти себе такую же женщину, как эта мисс...

Под мерный стук я засыпал, и заснул, проснувшись уже возле дома. Вокруг было темно и тихо.

— Том? — позвал Смит. — Посмотри-ка внутри, нет ли там кого. В случае чего мы прикроем тебя, малыш!

Том соскочил на землю, держа ружье на изготовку, приблизился к дому, открыл дверь и шагнул внутрь. Было слышно, как он вошел, поискал свечи, и тотчас из двери заструился свет. Он протопал из комнаты в комнату, выглянул наружу.

— Дом чист, как младенец, Пег!

Смит помог мне слезть с лошади.

— С тобой все будет в порядке, сынок! Ты дружишь с индейцами?

— Да, сэр.

— Я знаю, они уважали твоего отца. А сейчас иди да поскорее ложись спать. Отхлебни-ка еще глоток, и на сегодня хватит. Завтра же ты сможешь пить, сколько захочешь... Да, и вот что, парень! Опасайся этого старикашку испанца! Если он узнает, что ты выжил, наверняка возвратится и уж тогда, во второй раз, не допустит ошибки! — Несколько мгновений Смит молча смотрел на меня, в нерешительности объяснил: — Видишь ли, малыш, я не могу здесь оставаться. У меня слишком много врагов, которые не задумываясь вздернут меня на первом же крюке. Я собираюсь как можно скорее убраться отсюда. Для старика жизнь в пустыне нелегка. Хочу податься во Фриско, там стану продавать географические карты с указанием мест, где, как болтают люди, я бросил золото. — Смит повернул лошадь, тронул поводья. — Еще увидимся, сынок! Поверь, сожалею, что такое случилось с Верном. Твой отец был очень хорошим человеком.

Еще долго я стоял в одиночестве посредине двора, возле того самого места, где упал мой отец, прислушиваясь к удалявшемуся топоту копыт. Войдя в дом Тэквайза, огляделся.

Один в доме. Не рассердится ли он, что я вернулся сюда? Не придет ли, чтобы прогнать или убить меня?

Кто такой Тэквайз? Кто он... или что?

Хотя я был очень голоден, решил не есть. Постелил постель, медленно разделся и нырнул под одеяло. Долго не мог заснуть, просто тихо лежал, вслушиваясь в окружавшую меня темноту.

Где-то вдалеке раздался низкий гул к грохот: казалось, земля содрогнулась. Неужели Тэквайз? Вдруг он и в самом деле рассердился?

Но здесь был мой дом. И это единственный приют, который у меня остался.

Как мне вести себя? Придет ли Питер Буркин? Имею ли я право беспокоить этого человека? Ведь я не его сын, и у Питера своих забот хватает.

Легкий ветерок пошевелил вдруг мои волосы, бросил в окно горсть песка, словно кто-то слегка пробежал нервными пальцами по крыше.

Мисс Нессельрод совсем недавно предложила мне дружбу и гостеприимство. Но если я поеду и ней, мои враги окажутся совсем рядом и узнают; что я остался жив. А этого им пока знать не следовало.

Что я был в силах сделать? Оставаться здесь, в ломе Тэквайза?..

По крайней мере — до тех пор, пока он не вернется...

Глава 15

Проснувшись рано утром и встав с постели, я подошел к буфету. Там на одной из полок обнаружил хлеб, банки с джемом, несколько маисовых лепешек, две бутылки вина, которое я не пил, и кофе, который не умел варить.

В погребе обнаружил большой кусок сыра, отрезал от него и открыл банку джема. Намазав тонким слоем джема кусок хлеба, сел за стол и принялся за еду, до этой минуты и не представляя, как проголодался: вчера я хотел только пить.

Наевшись, вышел во двор и увидел Франческо.

— Ты никогда не видел Тэквайза? — спросил он.

— Нет.

— Знаешь, он был здесь и после этого исчезли следы крови. — Франческо кивнул туда, где упал мой отец. — Потом он ушел.

— На кого же все-таки похож этот Тэквайз? — не мог сдержать я любопытства.

— Не знаю, его вообще никто никогда не видел, ведь он появляется и уходит ночью. Тэквайза можно только услышать. — Франческо посмотрел на меня. — И прошлой ночью он заходил сюда.

Я с суеверным трепетом взглянул на дом. Он был там? Внутри?

— Что ты собираешься делать? — поинтересовался Франческо.

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Ты можешь пойти с нами и стать индейцем.

— Но я же не индеец.

— Будешь жить, как индеец. — Он взглянул на меня своими черными пронзительными глазами. — Будешь есть то, что ест индеец. В конце-то концов, голод заставит думать, есть захочешь...

Конечно, захочу, особенно когда кончится хлеб, сыр и джем.

Отец говорил, кахьюллы собирают желуди, это основная их пища. Кроме того, еще и семена чиа...

— Я должен пока оставаться здесь, — решение было принято. — Потом... может прийти Питер Буркин. Когда-нибудь... я пойду с тобой, и ты научишь меня всему, что я должен делать.

Посмотрев на Франческо, я только сейчас заметил у его ног большой кожаный мешок. Он поднял его.

— Это тебе. Вяленое мясо, — сказал он неуверенно по-английски, будто произнося незнакомое слово.

— Gracias[2], — поблагодарил я, и Франческо улыбнулся, обнажив свои белые зубы.

— Я пошел, — сказал он, через минуту скрывшись за зеленой изгородью кактусов.

Я вернулся в дом. Тэквайз сегодня появлялся здесь. Стоя в дверях, я все внимательно осмотрел. Если он приходил, то что делал? Зачем приходил? Взглянуть на свой дом, если дом действительно принадлежал ему? Или посмотреть, что здесь делаю я?

Все оставалось на прежних местах, никаких изменений не было заметно. Переходя из комнаты в кухню, я внимательно осматривал каждую мелочь, но ничего подозрительного не обнаружил.

В углу стояло отцовское ружье, надо взглянуть, заряжено ли оно. Ружье было заряжено. Кобура с пистолетом висела на гвозде в спальне. Вытащив пистолет из кобуры, я убедился, что и он заряжен. Но ведь отец стрелял, израсходовал патроны, поэтому оружие никак не могло быть заряжено. Кто-то сделал это, пока меня не было в доме.

Я бросил пистолет на кровать. Если ночью понадобится, пусть будет под рукой. В своей жизни я стрелял всего лишь раз и то под руководством отца.

Вспомнив, что, вставая поутру, делал отец, я нашел метлу, подмел пол, потом протер тряпкой окна и мебель. Пустыня приносила в дом много пыли. После моей уборки стало чисто, я наполнил ведро свежей водой, налил воды из чайника в банку, поставил на ветерок, чтобы немного остудить.

Дожевывая кусок вяленого мяса, подошел к книжной полке и взглянул на корешки книг. «Квентин Дорвард» — последняя, которую читал мне отец, и мне захотелось продолжить чтение.

Но книги на месте не оказалось.

На полке всего их стояло двенадцать. Я внимательно просмотрел каждую, но нет: «Квентина Дорварда» среди них не было. Пересчитал — да, все правильно, двенадцать... Приглядевшись внимательней, я заметил, что, вместо той, которую я искал, появилась другая — роман Скотта «Айвенго».

Нерешительно взял книгу, раскрыл ее. И тут же почувствовал запах хвои; поднеся книгу к самому носу, с любопытством обнюхал.

Без сомнения, так пахла только хвоя, но эти книги никогда не были в местах, где растут хвойные деревья. Очень осторожно я поставил книгу на место. Кто же побывал в доме в мое отсутствие? Франческо говорил — Тэквайз, но ведь это абсурд...

Кто-то наверняка сюда заглянул и заменил книгу в надежде, что ничего не будет замечено. Ни отцом, ни мною. Но ведь отца уже не было...

Дети моего возраста обычно не умеют читать, но родители научили меня, и я пристрастился к чтению в раннем возрасте.

Я ломал голову над тем, почему этот таинственный посетитель, вытащив книгу, не сдвинул плотнее остальные, а заменил ее другой. Может быть, он подумал, что я вообще не замечу пропажу книжки, которая не была дочитана...

Снова сняв с полки «Айвенго», я медленно перелистывал страницы романа. Просмотрел почти треть, но не нашел каких-либо следов неведомого посетителя. Запах хвои не пропадал. В округе не росло хвойных деревьев, только пальмы да в некоторых каньонах платаны.

Поколебавшись, я опять вернул книгу на прежнее место. Но тут же подумал: а почему бы мне не почитать ее? «Квентина Дорварда» все равно нет, а новый роман может оказаться не менее интересным.

Решив все же пока оставить книгу в покое, я вышел из дома во двор. Лошади при виде меня забили копытом, и я вспомнил, что не кормил их. Задав кома, я осмотрелся. Вода текла прямо в их поилку, поэтому о воде можно не беспокоиться. Но лошади теперь были тоже предметом моих забот, и я не должен забывать о них. Кто же, интересно, их кормил, пока я отсутствовал? Должно быть, Франческо или какой-нибудь другой индеец...

Я посмотрел на горы Сан-Джакинто, темной массой вырывавшиеся из пустыни. Если Тэквайз живет там, зачем ему спускаться сюда? Там, в горах, высоко и холодно. Во всяком случае, достаточно прохладно, чтобы могли расти хвойные деревья. Эта мысль почему-то испугала меня, и я поспешил вернуться в дом.

Сильно болели ноги, и подошвы местами стерлись до крови. Вымыв их, я лег, стараясь думать of одном: каких действий от меня в подобной ситуации ждал бы отец?

Меня одолевала полудрема, когда я услышал приближающийся цокот копыт. Сон мгновенно улетучился. Я взял лежащий рядом пистолет и встал за дверью, незаметно выглядывая из-за нее. От волнения сердце готово было выскочить из груди. Но вот в поле зрения появился всадник, и я узнал Питера Буркина. Бросив пистолет, я выбежал ему навстречу.

— Здравствуй, малыш! Это правда — то, что рассказали мне?

— Да, сэр! Их было много. Первым делом отец оттолкнул меня в сторону, поэтому и не смог быстро вытащить свой пистолет.

— Он убил кого-нибудь?

— Да, сэр. По-моему, одного из бандитов.

Питер спешился, и мы вместе отвели в загон его лошадь. Он напоил ее, вытер досуха и вытащил из чехла ружье.

Пока я рассказывал ему о своих злоключениях, о том, как Смит нашел меня и привез сюда, Питер вскипятил чайник и сварил кофе.

— Смит — сварливый старый дьявол, но он всегда выручает, если кто-нибудь из его знакомых попадает в беду. — Питер посмотрел на меня. — Что ты собираешься теперь делать, малыш?

— Наверное, пойду с кахьюллами. Они уже приглашали меня.

— У тебя, знаю, нет родственников. Твой отец говорил мне про эту женщину, как ее, мисс Нессельрод...

— Это наша попутчица. Мы вместе ехали сюда, на запад. Она предложила мне жить у нее, но ведь это может оказаться только словами... Лучше уж я останусь здесь.

— Здесь? Один? — удивился Питер. — Впрочем, ведь остался же я один в девять лет, и, ей-богу, не был сообразителен, как ты. Я привез тебе, малыш, еды. Она в этих мешках. Ее, правда, не так уж много, и я не уверен, что все продукты сохранили свежесть.

— Конечно, ведь вы проделали такой длинный путь.

— Я должен добывать средства к собственному существованию, мальчик. — Он осмотрелся. — Там, где я живу, не место для ребенка. У меня всего лишь койка, которую я арендую в дешевом доме, по соседству с пьяницами и дебоширами.

— Да нет, мне и здесь хорошо, я хочу остаться.

— Ты не против, если я переночую у тебя, малыш? Совершенно вымотался! — Питер внимательно посмотрел на меня. — А ты не боишься, что они вернутся?

— Нет, ведь они думают, что я умер, — ответил я.

— Прекрасно, пусть думают! Надо, чтобы они как можно дольше в этом отношении оставались в неведении. — Питер немного помолчал, потом спросил: — Ты так и не встречал этого... Тэквайза?

— Нет.

Буркин закурил сигару в ожидании, пока закипит вода.

— Кто-нибудь из того бандитского отряда заходил в дом? Я имею в виду людей, убивших твоего отца?

— Нет, они застрелили его во дворе, потом схватили меня и увезли с собой. Они даже не взглянули на дом.

Питер рассмеялся. Но это был не радостный смех, он возник, очевидно, как отзвук каким-то собственным его невеселым мыслям.

— Они будут потрясены! — решил Буркин.

Больше он ничего не сказал, а я не понял смысла сказанных слов. Порой я просто чувствовал, что Питер знает гораздо больше, чем можно предположить.

Задержавшись возле полки с книгами, он спросил:

— Ты умеешь читать? По-моему, ты слишком мал, и эти книги, должно быть, трудны для тебя.

— Я прочту их. Конечно, не все слова мне в них понятны, но, думаю, смогу догадаться об их значении. Ведь мама и папа начали учить меня чтению, когда мне исполнилось три года.

— Тогда принесу тебе еще кое-какие книжки. Сам-то я не знаю, о чем они, но в городе у меня есть один человек, который много читает, он поможет мне выбрать для тебя самые интересные.

Питер снял ботинки и уселся на отцовскую кровать.

— Старайся получить образование, малыш, как твой отец. Полагаю, не было на свете таких вещей, в которых бы он не разбирался. А я вот и говорить-то как следует не научился. Могу считать, написать свою фамилию и прочесть несколько слов. Так что читай побольше, малыш. Учись. У меня нет образования, поэтому приходится работать на других. У меня и никаких планов нет на будущее, кроме как выгодно продать немного шкур. Это не жизнь, сынок, а существование. Поэтому старайся выучиться.

Он плеснул в чашку немного кофе.

— Как ты считаешь, может, мне все же поискать в Лос-Анджелесе ту женщину, мисс Нессельрод? Она-то уж знает, что надо делать...

— Я хочу остаться. Мне здесь нравится, — повторил я упрямо.

Питер снова закурил, потом обулся и вышел на улицу, взял мешок с провизией и внес его в дом.

— На некоторое время тебе этого хватит. Умеешь печь лепешки? Нет? Тогда это будет первое, чему я тебя обучу. Знаешь, никто не умеет печь такие вкусные лепешки, как Буркин. И по приготовлению бисквитов я тоже большой мастер.

Буркин сел, и взгляд его упал на пол: он принялся вдруг рассматривать его. Восхитился:

— Работа, достойная мастера! По-моему, он очень любил свою работу. Как считаешь?

Питер осмотрелся.

— Очень загадочное место, сынок, не правда ли? По-моему, оно такое, потому что связано с Тэквайзом или еще с какой-то загадкой. Я не слишком-то верю россказням индейцев, но некоторые из них знают такие вещи, о существовании которых мы даже и не подозреваем. Индейцы плохие люди, хотя я, малыш, никогда и не понимал их так, как твой отец.

Видишь изображенную на полу черную птицу? Взгляни на ее красные глаза из камней граната. Некоторые называют их еще и рубинами, но это не одно и то же. На севере, в пустыне, есть один потухший кратер. Индейцы называют его Фасги, что означает что-то вроде желанного, но недостижимого... Там и я как-то нашел несколько таких вот гранатов, показал одному человеку в салуне. Тот сначала схватил их, но потом сделал вид, будто они его мало интересуют, и назначил мизерную цену. Я же видел его насквозь. Он решил, что это рубины и что я в них совсем не разбираюсь. Предложил мне за камни гроши, а я закрыл их рукой и отказался продавать. Сказал, что, мол, хочу подарить эти красные камешки одной своей знакомой, чтобы та сделала себе из них бусы. Так знаешь, покупатель этот прямо весь взмок от беспокойства! Ему так хотелось заполучить эти камешки, что он снова даже не стал и проверять их.

Еще я приврал ему, что моей знакомой эти камни очень понравились, поэтому-то я и раздумал их продавать так дешево и менее чем за сто долларов не отдам. Тот так и подскочил от радости, выложив мне тут же сто долларов за штуку.

Не могу сказать, что поступил нечестно, ведь я даже не говорил ему, что это рубины, а назвал их просто красными камешками. Он и решил, что хитро обвел меня вокруг пальца, потому что такая старая крыса пустыни, как Буркин, вообще не в состоянии разбираться в драгоценностях. Вот почему я спокойно взял его деньги. Накупил себе еды и снова отправился за гранатами. Посещая салуны или другие присутственные места, где появлялось много новичков, я брал с собой эти гранаты и вроде бы внимательно изучал их, рассматривал, сидя за столом. И, рано или поздно, кто-нибудь обязательно покупал их. Приманка срабатывала.

«Исключительно прелестные красные камешки, — говорил я, будто навеселе, вслух. — Моя женщина очень обрадуется им. Она сможет сделать себе бусы».

И знаешь что, малыш? Многие пытались уговорить меня продать им эти камешки. А я, наверное, оказывался очень слабым, потому что каждый раз им удавалось уговорить меня. На эти деньги, ни о чем не беспокоясь, я жил целый год.

И вот теперь опять решил направиться отсюда в кратер, поискать те камешки. Это не очень-то просто, малыш, их трудно обнаружить, но знаю, что гранаты там есть.

Питер гостил у меня еще с неделю, научил меня печь лепешки, бисквиты и делать по хозяйству многие другие незамысловатые вещи. Я узнал от него, как обнаружить золото, как промывать золотоносный песок... Потом Буркин уехал. И в тот момент я даже не мог предположить, что пройдет очень много времени, прежде чем мы снова с ним встретимся.

Глава 16

Проходили дни. Мы с Франческо часто ездили в горы и пустыню, а иногда вместе с его отцом и другими кахыоллами отправлялись взглянуть, какой будет в этом году урожай желудей, Очень важно было успеть их собрать, пока не уничтожили белки и другие животные и птицы. Была и другая опасность: если погода продержится влажной, желуди могли до срока упасть на землю, начать гнить, а ведь, как я уже упомянул, это основная пища кахьюллов.

Мы скакали вдоль высохших рек, чтобы посмотреть на созревшую фасоль, отыскать тунцов, которые могли зацепиться за кактусы. Индейцы хорошо знали каждое растение в пустыне, что оно могло дать — зерна, фрукты или орехи.

Как-то раз мы пересекли едва заметную тропу, уходившую далеко в горы. Когда я ступил на нее, индейцы тотчас попросили меня вернуться.

— Это тропа Старого Народа, — объяснил Франческо.

— Ты никогда не ездил по ней? — поинтересовался я.

— Это их тропа. У нас есть свои.

— А вдруг она ведет к воде?

— Все равно, это не наша тропа.

Мы обошли стороной еще несколько подобных тропинок. И я не мог понять почему. Может быть, вода, к которой они вели, уже ушла, а рощи, где собирался Старый Народ, исчезли с лица земли? И вообще, кто он, этот Старый Народ?

С каждым днем, путешествуя, я узнавал все больше неизведанного. В поездках по горам и пустыне старался запомнить, какие растения индейцы собирали, а какие обходили стороной. Конечно, я многое постигал, еще когда передвигался по пустыне с отцом, Фарлеем и другими. Но лишь теперь понял, что земля, на которой жили кахьюллы, благодаря тому, что в пустыне она была ниже уровня моря, а горы возвышались над ней на десять тысяч футов, — земля эта очень богата растительностью, в отличие от владений индейцев иных племен.

Иногда мы встречали других кахьюллов и чемехавов, которые всегда узнавали меня, потому что я был сыном Верна. Помнили, что отец нашел их в тяжелое голодное время и привел им целое стадо. Тогда, в сезон дождей, сырость сгубила весь урожай желудей, фасоли и прочих растений, от которых зависела жизнь индейцев: все было уничтожено дождем. Отец спас им тогда жизнь, и они платили ему, чем могли. Как-то раз совершенно незнакомый индеец неожиданно подошел к дверям дома, сообщив о приближающихся всадниках, и я едва успел укрыться в дюнах...

Так дни складывались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы... Я продолжал сидеть над книгами, читая медленно, запоминая незнакомые слова, стараясь вникнуть в их значение.

Вряд ли теперь, спустя столько времени, кто-нибудь из моих врагов сомневался еще в моей гибели. Но мой дед, очевидно, был весьма беспокойным человеком. А может быть, до него дошли слухи, что дом Тэквайза в пустыне обитаем? Однако, когда незнакомые люди попытались однажды проникнуть ко мне, то немедленно были остановлены кахыоллами, которые с хитроумно изогнутыми луками и ружьями наизготове, словно привидения, летали по пустыне. Незнакомцы повернули коней и пустились наутек, ожидая в любой момент пулю или стрелу в спину и, наверное, раскаиваясь в том, что осмелились заглянуть сюда: кахыоллы преследовали их несколько миль подряд.

Я не сразу привык к уединенности жизни в пустынном краю, где, по воле судеб, мне пришлось жить. Перевал между горами Сан-Джакинто и горой Сан-Гордонио был удобным и самым красивым изо всех перевалов, ведущих к побережью. Но никто из белых не рисковал пользоваться им. Если смотреть с берега, на расстоянии было видно, как высоки пики гор и как мощно вздымались они к небу: мрачные скалы отпугивали, и переход в этом месте казался неосуществимым.

В своих поездках калифорнийцы редко посещали пустыню, предпочитая перебираться морем; другие — дорогой, идущей из Мексики и пересекающей реку вдоль владений юмов, потом огибающей горы, лежащие южнее того места, где я жил. Существовали другие пути, и не было никакого резона проделывать столь трудный долгий переход из Лос-Анджелеса через южную пустыню.

Здесь путешественников вряд ли что-то могло заинтересовать, поэтому они и не предпринимали подобных попыток. Горячие источники, от которых получил свое название Аджью Каленте, долгое время использовались лишь индейцами. У калифорнийцев существовали такие же, но расположенные неподалеку от города, а про эти им было и вовсе ничего неизвестно.

Чудеса между тем в моем доме продолжались, и время от времени с полки вдруг исчезала какая-то книга, но всегда вместо нее появлялась другая, новая. Как-то раз, в первые месяцы моего полного одиночества, я обнаружил на столе в доме мешочек с орехами. В другой раз неожиданным подарком стала буханка хлеба, испеченного из необычной ореховой муки.

Теперь я читал уже гораздо быстрее прежнего и очень радовался новым незнакомым книгам, встававшим на полку рядом с прежними, старыми. Из осторожности я не рассказывал кахьюллам о таинственных исчезновениях: они просто могли не понять меня.

Значит, думал я, в горах и в самом деле кто-то прятался, — кто-то, не желающий быть замеченным, но не приносящий мне никакого вреда. Если он не хочет, чтобы его видели, пусть прячется — его право.

После гибели отца у меня осталось шестьсот долларов в золотых монетах. Когда мои запасы подошли к концу, а Питер все еще не появлялся, я достал из жестянки, где они хранились, одну монету и отправился в небольшую лавку, невдалеке от дома, чтобы купить себе еды.

Взяв золотой, лавочник огляделся, очевидно боясь быть услышанным, и зашептал:

— Я не спрашиваю тебя, мальчик... Но если у тебя еще много таких монет, никому о них не рассказывай. Даже хорошие люди могут проболтаться, а здесь шныряют разные бродяги, которые могут убить человека и за цент.

Он повертел монету в руках.

— Бери все, что тебе нужно, мальчик. Оставляй этот золотой у меня, а когда тебе еще что-нибудь понадобится, приходи и снова бери. Я скажу, когда деньги кончатся и нужно будет платить снова.

Он оказался настроенным дружелюбно, но я уже никому не верил. Однако рассуждения лавочника были вполне логичными, поэтому я последовал его совету.

По-прежнему, то один, а иногда в компании с Франческо я исследовал окраины пустыни и забирался глубоко в горы Сан-Джакинто и Санта-Росас. Часто уходил в каньоны и даже оставался там на несколько дней.

Однажды, когда я был дома, послышался неожиданно стук копыт. Входная дверь оставалась открытой, чтобы впустить немного вечерней прохлады, поэтому, как обычно, я взял отцовский револьвер, встал за дверью, выставив из-за нее чуть-чуть только плечо, и глядел одним глазом на дорожку, ведущую к дому.

Любое оружие было для меня теперь не в диковину. С малых лет я помнил, что ружье должно быть всегда заряжено, а стрелять надо в случае крайней необходимости и умело, поскольку каждый человек может оказаться твоим врагом. Едва лошадь с наездником оказались в поле моего зрения, я выскочил из-за двери.

Но это был Джакоб Финней!

Заткнув оружие за пояс, я выбежал навстречу ему. Он заулыбался, едва заметил меня.

— Ну, здравствуй, здравствуй! Как ты вырос, Ханни! Не возражаешь, если я сойду с лошади?

— Пожалуйста! И заходите в дом!

Пустив свою лошадь пастись, Финней вошел в комнату и сел, бросив свою шляпу на пол рядом с собой. Он заметил у меня за поясом пистолет.

— Ты ждешь каких-то неприятностей?

— Да, сэр. Постоянно. Ведь они убили моего отца.

— Слыхал об этом. Кто-то поговаривал, что он, покидая нас, прихватил вроде с собой одного или двух?.. Да, Верн был настоящий человек.

— Он убил бы гораздо больше, но время ушло на то, чтобы достать оружие и оттолкнуть меня в сторону.

— Это на него похоже.

— А как поживает мистер Келсо?

— Последнее, что я слышал о нем, это то, что он работает на землях Мазелод. Фарлей купил себе ранчо чуть ниже дороги из Сан-Диего.

Финней, изучающе посмотрев на меня, пошутил:

— Ты так подрос, Иоханнес, что закрываешь собою солнце. Сколько тебе теперь лет?

— Десять, сэр.

— Будь я проклят! Как бегут годы! Ты выглядишь лет на пять старше! А заботишься о себе сам? Уже несколько лет ты здесь!..

— Да, кахьюллы настроены ко мне дружелюбно, и я много времени провожу с ними. Иногда и ем с ними, иногда готовлю себе сам, но чаще всего ем то, что готовят они. В их пище много орехов, фруктов, ягод.

— Уверен, это не идет тебе в ущерб. Я видел лошадей около дома. Ты ездишь верхом?

Я рассказывал Финнею о дикой стране-пустыне, о дне древнего моря, границы береговых линий которого можно обнаружить сегодня на стенах гор.

— Попадается множество остатков раковин, которым много-много лет. Индейцы говорят, что море приходило сюда несколько раз. Но, может быть, это просто разливалась Колорадо...

— Ты не будешь против, если я останусь у тебя здесь на ночь? — спросил, прервав мой рассказ, Финней.

— Конечно нет! Я распрягу вашу лошадь.

— Оставь это мне, Ханни. Не обижайся, но я всегда сам забочусь о своей лошади.

Он встал, нерешительно вертя в руках свою шляпу.

— Я приехал сюда, Ханни, повидать тебя и совсем не знаю, как ты тут живешь. Мисс Нессельрод — помнишь ее? — очень беспокоилась все это время. Она послала меня посмотреть, не одинок ли ты. И напомнила, что обещала твоему отцу позаботиться о тебе. — Финней хмыкнул. — Но ты, я вижу, не нуждаешься ни в чьей заботе.

Он вышел, а я принялся варить кофе. Было очень здорово снова увидеть Финнея. Он вернулся в дом, бросил в угол упряжь. Я спросил:

— Как поживает мисс Нессельрод?

Финней засмеялся, лукаво посматривая на меня.

— Знаешь, Ханни, если в мире есть настоящая женщина, то это мисс Нессельрод. Она купила себе небольшой домик, натащила туда всякого барахла, накупила красивых платьев, ходит в церковь и разгуливает по округе с кружевным зонтиком в руках. Но, несмотря на эти дамские штучки, знаешь, что она сделала первым делом? Никогда не поверишь! Купила себе лошадь и дамское седло!.. Она неистощима на всякого рода дела — вот уж поистине не женское это занятие. Прослышала вдруг о каком-то охотнике, попавшем в затруднительное положение, — а у него запас шкурок морской выдры. Никому не говоря ни слова, поручила мне купить у него эти шкурки по самым низким ценам. И отправила их на корабле в Китай. При этом была наслышана и еще об одном человеке с побережья, у которого образовались залежи таких же шкурок. Мисс Нессельрод приобрела и их, отправив с тем же кораблем: в Китае на них, оказывается, спрос.

Проницательная женщина! Она попросила нас с Келсо загрузить для нее корабль, потому как молоденькой хорошенькой женщине, наносящей визиты другим таким же дамам, вроде не пристало заниматься разного рода торговыми сделками.

Ты же представляешь, наверное, насколько вообще все женщины болтливы?! Только и слышишь от них что разговоры о тряпках, да детях, да замужестве, да всякие там сплетни. А мисс Нессельрод лишь внимательно всех слушает. Завязала знакомства с семьями Абеля Стерна, Исаака Вильямса, Волфскила...

Еще мисс Нессельрод велела мне приобрести для нее около шестидесяти акров земли и, по совету Волфскила, собирается выращивать там лимоны и апельсины. И Келсо тоже поручила купить ей земли, — на ней хочет начать растить виноград.

Лос-Анджелес тихий городок. Конечно, случаются там время от времени и драки, но происходят они, как правило, ниже, в Сонора-Тауне. Калифорнийцев же ничто не заботит до тех пор, пока они могут танцевать свой фантанго[3], иметь хороших лошадей для верховых прогулок и много денег, чтобы тратить их на свои наряды.

Они люди неплохие и до сих пор не испытывали в жизни никаких затруднений. Но времена меняются, и не все они могут понять, что происходит вокруг. Ты, наверное, малыш, слышал разговоры о бобровых шкурах? Когда выходцы из Франции сменили бобровые шапки на шелковые шляпы, торговля этим товаром пошла на убыль, и больше не стало смысла охотиться на бобров.

Некоторые думают, заблуждаясь, что в горах живет стадо огромных неотесанных охотников. Но ведь мы-то с тобой знаем, что это не так. В охотники всегда шли люди проницательные, потому что, если у тебя есть голова на плечах, ты сообразишь, что это самый быстрый способ разбогатеть. Хотя и не самый безопасный.

Ну, а когда цены на бобров упали, что оставалось делать этим людям? Не наниматься же убойщиками скота? Некоторые, такие, как Джин Смит или Эрвин Янг, пришли в город. Почти без гроша в кармане. Но они отличались сообразительностью. Кто-то из них женился на испанках, прочно осел здесь, в Мехико, но, что бы эти люди ни делали, они всегда занимались бизнесом. Пооткрывали лавки, банки, пристрастились к выращиванию лимонов, апельсинов и винограда, из которого стали гнать вино. Земля тогда была дешевой, и они скупали землю.

Ну, а мисс Нессельрод добилась успеха в городе. Обаятельная, легкая в общении, она ладила с людьми. Мужчины ведь любят поболтать с хорошенькой женщиной, похвалиться перед нею своими успехами. А она частенько сиживала у них на патио, — и так мило, со своей неотразимой улыбкой на лице внимательно слушала их.

Келсо теперь подался на земли Мазелод, а я решил остаться здесь. Знаешь почему? Одна из причин проста: хотелось узнать поподробнее, что тут происходит.

Конечно, по сравнению с мисс — я мелкая сошка, но и я, понимаешь, многое замечаю. Одно время, гляжу, начала она худеть, кожа да кости остались. Прежде, помню, как ни придешь, всегда поит кофе, правда, никогда не предлагает обедать. Я долго не мог понять, в чем тут дело, пока наконец не осенило: да ведь она надломилась, бедняжка, ее поддерживала лишь неистребимая сила духа. У нее оставалось, наверное, несколько долларов — все было вложено в рискованное предприятие, будь оно проклято! И никому ни слова жалобы! Но однажды, чтобы мисс не догадалась о моем присутствии, я спрятал лошадь за воротами ее дома и подошел тихо к оконцу. И увидел, как она держала в руках деньги: крохотную пачечку, там было не более десяти-двенадцати долларов! И, кусая губы, все считала и пересчитывала их, замерев, словно статуэтка.

Тогда я постучался, она открыла, пригласила войти и, как всегда, предложила кофе. Улыбаясь, рассказала о своей идее — ее тогда обуревало желание открыть книжную лавку...

— Но вы говорили, что у нее не было денег, — заметил я.

Финней рассмеялся.

— Как я тебе уже сказал, эта женщина — железная. У нее вместо нервов канаты. Да, она была на грани банкротства, и это стало ее последней картой, на которую она все же решила поставить.

Утром следующего дня мисс Нессельрод отправилась к Абелю Стерну, очень умному человеку, заработавшему тут столько денег, что теперь он не знает, куда их девать.

Пришла к нему и рассказала, что задумала открыть книжную лавку. Но пока вложенные деньги не сделают оборот, она-де не может себе этого позволить. Но хочет открыть лавку теперь, немедленно.

И что ты думаешь? Она вышла от Абеля с кредитом и несколькими книгами для своего будущего магазина!

Лавка открылась и очень скоро стала местом встреч старых охотников, да и не только их. Ведь у мисс Нессельрод всегда можно купить книги, журналы и даже газеты, узнать любую новость.

Стерн не торопил ее с возвратом кредита, и мисс Нессельрод продолжала трудиться. Через шесть месяцев — к этому времени она прожила в Лос-Анджелесе целый год — вернулся из Китая ее корабль. И, представляешь, шкурки были проданы по цене, в десять раз превосходящей первоначальную. Мисс Нессельрод расплатилась со Стерном, и у нее еще кое-что осталось.

После этого она завезла в лавку массу новых книг, журналов и другой всякой всячины, а потом отправилась на побережье помогать мне закупать бобров, воловьи шкуры и еще много чего прочего.

Мисс Нессельрод ездила на отдаленные ранчо, где всегда в избытке разный товар, и скупала его там по очень низкой цене. Потом грузила эти свои покупки на корабль.

Она продолжала жить, как привыкла, не гнушаясь любой работы, с дружелюбной улыбкой, глядя на мир широко открытыми, честными глазами. И сейчас у нее уже приличная недвижимость — здание книжного магазина, еще одно строение неподалеку, небольшое ранчо, лошади, стада коров. Ты бы посмотрел, малыш, как ловко она управляется со своей лавкой, будто это не лавка, а целый банк!

— Очень рад, — признался я чистосердечно. — Мне так нравится мисс Нессельрод.

— А сюда меня привело вот что, — улыбнулся Финней. — Она хочет, чтобы ты приехал в Лос-Анджелес, потому и послала меня за тобой.

Глава 17

— В Лос-Анджелес? — переспросил я неуверенно. — Не знаю... А как же мой дедушка? Он ведь там...

Финней положил руки на стол.

— Знаешь, я тоже спросил мисс Нессельрод об этом, а она ответила: он думает, что его внук погиб... Вообще-то у твоего деда дом в городе, но почти все время он проводит на своих фазендах. А когда приезжает в Лос-Анджелес, скачет по улицам в окружении доброго десятка слуг, словно король.

Джакоб снял ботинок и поставил его на пол рядом с собой.

— Мисс Нессельрод станет всем говорить, что ты ее дальний родственник с восточного побережья. У нее немало знакомых судовладельцев, капитанов кораблей. Можно сказать, ты только что прибыл с одним из них...

И вдруг мне ужасно захотелось увидеть мисс Нессельрод. Она была так добра ко мне во время путешествия, знала отца, хотя очень недолго. И отец уважал ее.

К тому же она была необычной женщиной, не похожей на других. Я прекрасно помнил индейца, которого она застрелила. Тогда впервые я почувствовал себя не одиноким.

— Мисс Нессельрод очень волнует твое образование, — продолжал Финней. — Она говорила, что обещала твоему отцу присмотреть за тобой, если... с ним что-нибудь случится.

— Мне нравится здесь, — вопреки своему желанию поехать в город упрямо твердил я.

— Послушай-ка, Ханни, но ты ведь не индеец! Да, пока тебе здесь хорошо, но что будет, когда ты повзрослеешь? Твой отец был образованным человеком и мог отправиться, куда только его душа пожелает, и заниматься любым делом. А ты?.. Ты не индеец и при такой жизни обречен на одиночество. Поезжай-ка в Лос-Анджелес, Ханни, поговори с мисс Нессельрод. Если захочешь вернуться, никто не будет держать тебя.

— Мне нравится здесь, — упрямо твердил я, — многие вещи в доме принадлежали моему отцу...

— Оставь их здесь. Я попрошу пожилого джентльмена из лавки, а ты — своих друзей индейцев, чтобы они тут присмотрели за домом.

— Да они не ходят сюда. Боятся.

— Боятся? Чего?

— Говорят, это дом Тэквайза, и, если я в нем живу, значит, тоже обладаю какой-то особой силой.

Финней ничего не слыхал про легенду о Тэквайзе, и я рассказал ему то немногое, что было известно мне самому. Он слушал с интересом, а потом подвел итог:

— Я никогда не смеюсь над суевериями. По-моему, во всех этих историях всегда содержится крупица истины. — Финней снял второй ботинок, поставив рядом с первым. — А раз так, малыш, значит, и беспокоиться нечего: все в доме будет в целости и сохранности. Мы заберем отсюда только то, что тебе может понадобиться.

Лежа в темноте с открытыми глазами и слушая могучий храп Финнея, доносящийся из соседней комнаты, я размышлял о Лос-Анджелесе. Какой он? Я не был ни в одном городе вот уже несколько лет. О Сан-Франциско остались самые смутные воспоминания — так, отдельные картинки, запечатлевшиеся в памяти.

Утром я достал из жестянки последние сто долларов. Таким образом, у меня оставались теперь только мой дом, моя лошадь и мое ружье. Захочу вернуться, успокаивал я себя, могу в любой момент сесть на лошадь и прискакать обратно... Но, похоже, мои путешествия по неосвоенным землям вот-вот готовы были кануть в прошлое.

Когда я стал убирать ружье в чехол, во двор вошел Франческо.

— Уезжаешь? — спросил он.

— В Лос-Анджелес, — гордо сказал я.

— Это далеко.

— Пять дней пути, — уточнил я. — Может быть, шесть. Точно не знаю.

— Мой отец бывал там. В городе много больших домов.

— Не сомневаюсь.

— Ты никогда не вернешься, — без тени сомнения утвердительно молвил Франческо.

— Здесь, в этой хижине, мой дом. Здесь убили моего отца. Я вернусь. Не сомневайся.

Лицо Франческо по-прежнему сохраняло серьезность.

— Нет, не вернешься, — настаивал он.

— Ты мой друг, Франческо, и всегда будешь им. Я непременно возвращусь. Видишь, я оставляю здесь вещи отца и даже свои книги.

— О, книги! — Он знал, как я дорожил ими. — Тогда, возможно, может быть...

Мы тронулись в путь, когда солнце лишь позолотило вершины Сан-Джакинто и Сан-Гордонио. Перевал, по которому мы следовали, вел нас в глубь темного ущелья между горами.

Одолев первую возвышенность, я оглянулся назад. Далеко позади еще виднелись пальмы, несколько хижин и даже плоская крыша лавки. Мой дом уже скрылся за дюнами. В этот миг я почему-то подумал о незнакомце, который брал с полки книги и оставлял взамен другие. Он, вероятно, будет приятно удивлен в следующий свой визит, обнаружив две новые книги: я нашел их в вещах отца и поставил на свободное место.

Оглянувшись еще раз, я увидел у входа в Китайский каньон Притягательный Камень. Некоторые называли его еще Зовущим Камнем. Говорят, когда проезжаешь мимо него, он как бы просит тебя вернуться. И еще, ходит молва, если обернешься и посмотришь на то, что оставляешь позади, то непременно вернешься в эти места. Я долго смотрел назад, потому что очень хотел вернуться. Может быть, не теперь, но когда-нибудь. Ведь там оставался мой друг Франческо.

По дороге Джакоб Финней рассказывал мне о Лос-Анджелесе.

— Там есть море? — спросил я, вспоминая рассказы отца о том, что он приплыл туда на корабле.

— До моря надо проехать двадцать миль, это небольшое расстояние.

— Мы увидим его?

— Мы будем преодолевать невысокие холмы и горы, откуда хорошо видно море, и не только оно. Далеко в море есть острова, ты увидишь и их. Говорят, много лет назад индейцы чима на своих пирогах якобы добирались до этих островов.

— Отец рассказывал мне об этом.

— Ханни, теперь запомни то, что я скажу тебе. Никому не рассказывай, что ты приехал из пустыни, даже не упоминай этого слова. Приехал ты морем, недавно прибыл из Штатов. Перед тем как мы въедем в город, переоденешься в свою городскую одежду.

— Я из всей этой одежды давно вырос, сэр! — запротестовал я.

— Ничего страшного! В Лос-Анджелесе купим тебе новую. Запомни еще: ты пробыл в море много месяцев, поэтому, естественно, за это время сильно вырос. Будь очень осторожен, ведь даже стены имеют уши! Если же откроется, что ты, сын Верна, вернулся из пустыни, тебе, малыш, будет грозить серьезная опасность.

— Я запомню, — проехав еще немного, тихо прошептал я. — Да и кому я смогу что-то рассказать? У меня ведь нет друзей в Лос-Анджелесе.

— У тебя они появятся, непременно появятся! Многие так поначалу считают. Да к тому же там мисс Нессельрод, и я тоже твой друг, Ханни.

Мы продолжали свой путь, и я опять вернулся мыслями к отцу. Он частенько рассказывал мне о таких вещах, которые только позднее стали вызывать во мне живой интерес. Что-то в ту пору, когда он был еще жив, казалось мне скучным и неинтересным. Лишь повзрослев, я начал понимать многое из сказанного им. И когда оставался один, я размышлял над всем слышанным от него, особенно когда лежал без сна. Отец, будто живой, вставал передо мной, и я вспоминал все до мелочей, что он говорил мне.

Однажды, когда он рассматривал лежащий в лавке перевод «Илиады» Гомера, какой-то человек нетерпеливо заговорил с ним.

— И вы все это будете читать? — изумился он толстенному фолианту.

— Я читал это произведение много раз, теперь же собираюсь познакомить с ним сына.

— Он же еще маленький! — едва ли не с гневом запротестовал мужчина.

— Он? Кто это вам сказал? Разве годы могут явиться препятствием, чтобы понять силу и красоту слова? Может быть, он и не поймет многого, но непременно услышит позвякивание щитов и победные звуки горна. Кто скажет, сколько маленький человек в состоянии запомнить и сколь глубок его интеллект? Может быть, через много-много лет он услышит или прочтет эти слова, угадает в них что-то знакомое, когда-то слышанное, но скрытое в памяти годами... Вполне возможно, что ему просто понравится слушать эти ритмичные чеканные строки. Большинство людей, наверное, читали эту книгу вслух, наслаждаясь звучанием языка, отдельных слов... Гомер пел свои легенды под аккомпанемент лиры, и, я думаю, — это лучший способ поведать миру подобные истории. Людям нужны легенды, зовущие их созидать, строить, завоевывать и даже терпеть лишения. Без этого человечество исчезло бы еще много столетий назад. Люди борются за мир, но их враги дают им силу. Уверен, если бы исчезли враги человечества, их стоило бы изобрести, потому что только в борьбе рождается сила, стойкость.

С этими словами отец протянул тогда руку в направлении высоких гор Аризоны и пустыни, по которой катилась наша одинокая повозка. Я навсегда запомнил этот жест...

— Гомер пел о темно-красных морях, — продолжал он, — а наши Гомеры, вы увидите, будут воспевать деревья, горы и пустыню. Наши троянцы могут носить шелковые шляпы и кружева, но от этого они не станут менее благородными. Наш Ахиллес — это Джим Бовин или кто-то другой, похожий на него. Наш Аякс — Дэвид Крокетт или Даниэль Бун. — Помню, отец встал. — Мой друг! — так обратился он к тому скептику в лавке. — Я не знаю, что еще могу оставить сыну. Но если я оставлю ему любовь к языку, литературе, знание Гомера, поэзии, людей, которые описали нашу историю — я имею в виду историю человечества, — это будет прекрасное наследство.

Не была ли и наша с ним последняя поездка в Лос-Анджелес похожей на вояж по островам Греции? Не была ли и она частью прекрасной легенды? Если да, то, вероятно, совсем крошечной, маленькой...

Я попросил Джакоба дать лошадям отдых, потому что устал и сам. Посмотрев налево, увидел изумительно плавные изгибы гор, покрытых зеленью растущих на них сосен.

Снова и снова я вспоминал равнины, которые нам пришлось пересечь, величественные изломы Эль-Морро, изумительные картины гор, равнин и лесов, сменявших друг друга. Что еще оставил мне отец, так это неизбывное желание наблюдать природу, любить ее и жить в ней.

Я подумал о Франческо. Кто был его Гомером? Какие истории слышал он, сидя возле огня под завывание сурового зимнего ветра?..

Как-то греясь во время нашего путешествия вечером у костра, Финней сказал:

— Не жди, малыш, слишком многого от Лос-Анджелеса. Этот город, может быть, чем-то и напомнит тебе Сан-Франциско. Но мисс Нессельрод пообещала, что когда-нибудь Лос-Анджелес станет самым огромным городом и что первый камень будущей его славы уже заложен тогда, когда упали в цене бобровые шкурки. Она также говорит, что благодаря шелковым шляпкам, пришедшим на смену меховым, будет выстроен новый Лос-Анджелес. Ведь знаешь, когда европейцы перестали носить бобровый мех и перешли на шелк, многим умным, смелым, проницательным охотникам пришлось искать новые пути добывания денег. В этом-то все дело!..

Финней подбросил веток в огонь.

— И не думай, Ханни, что все калифорнийцы такие же, как твой дед. В большинстве это прекрасные люди: они гордятся тем, что калифорнийцы. Никто не называет себя тут испанцем или мексиканцем, хотя тут очень много выходцев из этих стран. Они называют себя калифорнийцами, и, хотя теперь Лос-Анджелес — всего лишь небольшой городок, в будущем, я верю, он станет самым известным городом Калифорнии. Сам увидишь, как они любят его.

Среди калифорнийцев, конечно, как и везде, попадается, черт возьми, и настоящий сброд. Такие убьют человека — и не взглянут на него! Пустят в ход пистолет или нож, — чаще в Сонора-Тауне пользуются ножами. Ты, наверное, помнишь, что люди убивают друг друга с незапамятных времен, используя при этом камни и дубинки. Поэтому будь осторожен, Ханни, и всегда следи за тем, что говоришь. Человек, необдуманно отзывающийся о других, имеет шанс попасть на кладбище!..

Лежа под одеялом, я наблюдал за тлеющими угольками, когда Финней вдруг приподнялся на локте.

— И вот еще что! Прислушивайся, малыш, к тому, что говорит мисс Нессельрод. Она, конечно, не горный охотник, но, поверь, одна из тех, кто заставляет вращаться колесо судьбы. Я убедился в этом. У тебя еще появится возможность наблюдать, как действует эта женщина. Даже когда она взмахивает хлыстом или кокетливо крутит над головой свой кружевной зонтик, даже тогда она не перестанет обдумывать новый путь, благодаря которому можно заработать деньги...

Но сейчас мои мысли занимала не мисс Нессельрод. И даже не отец. Я размышлял о том, как было прекрасно скакать на восток, к новым землям, и засыпать под звездами.

Сон одолевал меня, и, смежив веки, я уже думал не о теплом и солнечном Лос-Анджелесе, а о страшном старике, моем дедушке, который убил отца и вселял ужас в мою душу.

Глава 18

Ночь выдалась звездной и холодной. Спустившись вниз, к краю воды, мы ощутили дуновение свежего морского ветерка. Вдали виднелись темные очертания кораблей, стоящих на якоре.

— Надень курточку, Ханни, — сказал Финней. — И давай, въехав в город, сделаем вид, будто я встретил тебя, едва ты сошел с корабля.

Он резко повернул лошадь и поскакал в направлении хижины, стоявшей около небольшой бухты: там покачивались на воде две лодки. Позади дома виднелся загон, где стояли две лошади.

Из окон струился свет, и Джакоб без колебаний постучал в дверь.

— Кто там? — послышалось в ответ.

— Это я, Джакоб. Джек Финней, кэп.

Дверь открылась, и на пороге ее возник широкоплечий старик.

— Это и есть тот самый маленький плут, который плыл со мной от Бетфрота? — спросил старик, разглядывая меня.

— Да, сэр, — ответил я. — Это была прекрасная поездка. Правда, нас немного потрепал шторм вблизи Хорна.

Старик внимательно оглядел меня с головы до ног и улыбнулся.

— О'кей, Джакоб! У парня неплохие манеры. Надеюсь, с головой у него тоже все в порядке.

— Мне понравилась также остановка в Галапагосе, — сообщил я, польщенный словами незнакомца. — И черепахи, которых мы закупили там.

Капитан свирепо посмотрел на меня.

— Кто, ты говоришь, этот парень, Джакоб?

— Это сын Зачари Верна. Внук Адама Верна, если вы его помните.

— Если я помню?! — взревел старик. — Да как же я могу забыть его? Два моих первых плавания по Тихому океану проходили под его командой! Внук Адама Верна, говоришь? Ну, будь я проклят!

Он вытащил изо рта трубку.

— Где твой отец, мальчик? Я хорошо его знал.

— Он умер, сэр. Его убили.

— Вот в чем вся хитрость, кэп! — пояснил Финней. — Парень в опасности. Они все еще думают, что убили и его.

— Зачем так рисковать, парень? Поднимайся на борт моего корабля, мы скоро отправляемся в Китай. Пока я возьму тебя стюардом, потом ты выучишься навигации и станешь судовладельцем, как твой дед.

— Спасибо, сэр. Но меня ждут в Лос-Анджелесе.

— Мисс Нессельрод займется его образованием, кэп, — пояснил Финней. — Она обещала Верну перед смертью сделать это.

— Нессельрод, говоришь? Не могу сказать, что любая другая женщина была способна на такое, но если мисс Нессельрод возьмется за его образование, она добьется своего. Если кому-то из женщин и подошло бы носить брюки, так это ей.

— О сэр! Уверяю вас, это бы ей очень повредило!

— Ну, уж конечно! Ты прав, она красивая женщина. Но тут, Джакоб, существует тонкость. Для мужчины просто невозможно вести торговые дела с привлекательной дамой. Вместо того чтобы блюсти собственную выгоду, он начинает думать совсем о других вещах.

Мы все еще беседовали, стоя в дверях, когда капитан, пропустив меня вперед, сказал:

— Заходи, парень! Немного поболтаем, пока Джакоб распрягает лошадей.

Я вошел в длинную низкую комнату, очень напоминающую судовую каюту, по одной стене которой шли ярусы аккуратно заправленных кроватей. Напротив них горел камин. Почти у входа стоял стол с двумя скамьями по бокам.

— Постели чистые! Без клопов, я имею в виду, — пояснил капитан. — Снимай куртку и располагайся!

Он небрежно бросил мою куртку на стул и пошел варить кофе.

— Выпьешь чашечку, парень? Я, конечно, не считаю, что этот напиток так уж полезен молодым, но у меня нет больше ничего горячего.

— Не откажусь, сэр, разве только совсем немного. Благодарю!

Капитан вытряхнул в камин пепел из трубки и опять начал набивать ее.

— Я знал твоего отца, но деда — лучше. Неплохие были люди, очень неплохие. — Он чиркнул спичкой и стал раскуривать трубку. — Говоришь, отца убили? Должно быть, силы с врагом были неравными? Ведь, помню, он был хорошим стрелком.

— Их было несколько человек, сэр. Одного он уложил, а другого, думаю, ранил.

— Вот это на него похоже! Смелый был человек! — Капитан пускал кольца дыма и смотрел на меня своими насмешливыми лукавыми голубыми глазами. — Если тебе, парень, не понравится у мисс Нессельрод, приходи, когда я снова появлюсь в порту. Приглашаю на корабль! Море, вижу, у тебя в крови, и, уверен, у тебя есть все шансы стать моряком.

— Спасибо, сэр! — поблагодарил я.

— Эта... мисс Нессельрод... Джакоб рассказывал мне, вы вроде вместе ехали в фургоне? Она заигрывала с твоим отцом?

— Не думаю, сэр. По-моему, он ей просто понравился или, может быть, она пожалела его. Вы же знаете, он был очень болен.

— Сильная женщина. Она стала бы хорошей женой, если кто-нибудь сумел добиться ее расположения и любви. Но это должен быть человек сильный, уверенный в себе, под стать ей. Она хорошенькая женщина, парень. А хорошенькая женщина порой делает такие вещи, на которые мужчина просто не решится, даже пытаться не будет. Знаешь, мне пришлось с ней как-то разговаривать. Это было года два или больше назад. Она поднялась ко мне на корабль и сказала, что хочет поговорить. Посудина-то моя старая и совсем не похожа на будуар леди. Корабль хоть и чистый и аккуратный, но без комфорта, — ты понимаешь, что я имею в виду... Так нет! Она поднялась на борт, пила со мной кофе и интересовалась, не собираюсь ли я в Китай.

Китай? Мне это даже в голову не приходило. Я только что продал свой груз и обдумывал поездку на Гавайи.

Я спросил ее, зачем мне в Китай. Она улыбнулась. У нее такая хорошая улыбка, — улыбка настоящей леди. А потом говорит: «В Китай, чтобы продавать меха, там, кажется, очень выгодно идет торговля мехом морской выдры».

Я ей говорю, что у меня нет никаких мехов, а она опять одарила меня своей улыбкой: «Зато у меня есть, капитан! Триста сорок две шкурки выдры, несколько бобровых и куниц и еще двести шкур крупного рогатого скота».

Ну, парень, скажу тебе, я был сражен наповал! Со мной пьет кофе молодая красивая женщина, которая должна бы проводить время с другими прекрасными леди, а она рассказывает мне, что у нее есть... огромное количество шкур для продажи.

Я сказал ей, что это рискованное предприятие. Она согласилась, но тут же: «Ничего, — говорит, капитан, — не достается в жизни без риска».

Мы еще немного побеседовали. Она задавала вопросы. Очень дельные вопросы, парень, — о торговле, товарах, кораблях... И, я скажу тебе, она очень деловая женщина.

Вскоре вернулся Джакоб, облюбовал себе койку и подсел к столу.

— Погода меняется, — сообщил он. — Начинается дождь, но это даже к лучшему.

Потом помолчал и спросил:

— Кэп, вы не слышали никаких разговоров про конфликты с Мексикой? Здесь никто ничего вроде не знает? Но я встретил людей, прибывших из Техаса. Они говорят, что там воинственные настроения.

— До меня доходили слухи, а что, чувствуется и здесь?

Джакоб хмыкнул.

— Здесь живут хорошие миролюбивые люди, кэп. Они не желают проблем ни с кем. Но сейчас они больше связаны со Штатами, чем с Мексикой, и хотят, чтобы их называли только калифорнийцами, и — никак иначе. Только тронь их! Неотесанных-то любителей повоевать полно и в Сонора-Тауне, но в основном люди и здесь хотят жить своей собственной жизнью. Начнись проблемы с Мексикой, Калифорния, думаю, будет стоять в стороне, пока, конечно, горячие головы не полезут в драку. Когда этот вопрос станет делом чести, калифорнийцы наверняка пойдут сражаться.

— Они и торгуют больше со Штатами, — сказал капитан. — Слыхал жалобы на управляющих, присланных из Мексики, не понимающих здешних условий.

— Они хотят, чтобы и губернатором был калифорниец, — добавил Джакоб. — В этом их винить нельзя. Чтобы доставить какое-нибудь сообщение в Мехико и обратно, уходит масса времени, поэтому все, навязанное мексиканцами, здесь плохо работает. Калифорнийцы спокойные люди. Предоставьте им возможность жить, как они хотят, и все будет в порядке.

— Это невозможно, Джакоб. Калифорния очень богатая страна. Джеймс Смит показал дорогу через пустыню и горы. Там же прошел Янг со своим отрядом. А ведь это только начало.

Джакоб с капитаном разговаривал до поздней ночи. Так, бывало, когда-то беседовали и мои родители... И все больше о Калифорнии, этом загадочном месте, пугавшем меня уже одним своим названием. Но в конце концов сон одолел меня, и, свернувшись калачиком на своей койке, я уснул.

Когда проснулся, Джакоб уже запрягал лошадей.

— Выспался? Сейчас поедем завтракать. Здесь недалеко есть одно местечко. Там подают горячий шоколад. Думаю, он тебе понравится. А капитан ночью вернулся на корабль, что стоит на якоре в полумиле от берега. Когда-нибудь люди займутся делом и углубят этот канал, а ты, малыш, возле этого берега увидишь дюжины кораблей. Пророчила же мисс Нессельрод, что здесь когда-нибудь вырастет громадный город...

— Сан-Педро?

— Ну, может, и Сан-Педро. Или Лос-Анджелес. Давай-ка садись на лошадь, пора трогаться. Мы пробудем в дороге еще около суток, поэтому нам необходимо как следует подкрепиться.

И мы направили своих лошадей к дороге, круто поднимающейся вверх от берега. Достигнув вершины холма, я оглянулся и далеко, в море, среди волн увидел корабль.

— Запомни, Иоханнес, вот еще что, — говорил тем временем Финней. — Никогда ни с кем не болтай лишнего о мисс Нессельрод и ее делах. Люди первым делом подумают, что ты лгунишка, потому что считается, что женщины не должны заниматься подобными делами.

— Значит, никто об этом ничего не знает?

— Знают, конечно, но очень немногие. Дон Абель Стерн, например. Он самый богатый человек в округе, у него много своей земли. Ну, и еще несколько других... мужчин.

Она сама всегда очень осторожна в таких делах: никто не видел мисс Нессельрод, ведущей деловые разговоры. Знаешь, Ханни, женщины это вряд ли одобрили бы, да и большинство мужчин, думаю, тоже. Капитан уже дважды побывал в Китае и Японии. Он возил туда, естественно, и другие товары, но лучше всего, по его словам, шла торговля мехами. В этих странах на красивые шкурки выдры очень вырос спрос. Очень неплохая идея мисс Нессельрод — начать торговать мехами, понимая при этом, что в бизнесе такого рода есть большая доля риска: можно ведь потерять сразу все, если корабль вдруг потерпит крушение...

Впереди стали видны небольшие рощицы, а слева непрерывной стеной тянулся смешанный лес из дубов и платанов. Дорога круто огибала его, и теперь мы пересекали обширную холмистую равнину.

— Калифорния — страна медведей-гризли, — пояснил Финней, — эти животные бесстрашны и ничего не боятся. Питаются в основном орехами, корнями, листьями, но могут заломать и человека, словно кролика. Могут съесть и мертвое животное, иногда сами охотятся — это зависит от вкуса того или иного медведя, а так-то они все больше народ разборчивый.

Казалось, холмистая равнина, покрытая клочками выгоревшей коричневой травы и невысокими зарослями кустарника, будет тянуться бесконечно. Но вот впереди показался вдруг низкий глинобитный домик под красной черепичной крышей, несколько загонов и какое-то строение, наподобие сарая.

— Видишь черепицу? — спросил Финней. — Ее научились делать индейцы в миссиях. Сейчас-то миссии эти позакрывали, и большинство индейцев, занятых производством черепицы, вернулись обратно на свои холмы, и нынче ее делать уже просто некому. Жаль.

— А много ли в Лос-Анджелесе живет народа? — поинтересовался я у Финнея.

— Ну, где-то около двух тысяч с лишним. Несколько лет назад, вроде в 1836 году, была перепись населения. Получилось тогда две тысячи двести двадцать восемь человек, более пятисот из них оказались оседлыми индейцами. Да сорок шесть иностранцев, половину из которых причислили, по их желанию, к американцам.

Финней направил лошадь к воротам.

— Сам-то я, признаюсь, не очень интересуюсь этими вещами, а вот мисс Нессельрод хочет знать все.

Он спешился.

— Иди вперед, Ханни. Здешний народ завтракает в десять утра, а обедает около трех. Иногда бывает и ужин, но редко. Я знаю этих хозяев. Пабло, вероятно, сейчас нет дома. Он работает на строительстве городского оросительного канала. Его жена Изабель — мексиканка, а сам Пабло — калифорниец. Давай зайдем. Изабель всегда готовит еду для путников и делает это даже лучше самого Пабло.

Мы вошли в холодную, выложенную каменными плитами комнату, где в окружении скамеек стояли три стола. Навстречу поднялась пухленькая симпатичная молодая женщина с огромными карими глазами.

— Сеньор? Не часто вы доставляете нам удовольствие видеть вас. Присядете? У меня нет изобилия блюд, однако...

Она выскользнула из комнаты, но почти тотчас вернулась с чашками горячего шоколада и несколькими маисовыми лепешками.

— Ой, сеньор! Совсем забыла, вы же любите ореховые хлебцы, я сейчас принесу! — Она замолчала, и, посмотрев на меня, спросила: — А вы? Что бы хотелось вам?

— То же самое, — сказал я, смутившись. Ведь мне не часто доводилось разговаривать с женщинами.

Горячий шоколад был и в самом деле изумительно вкусен и горяч. Я уже пробовал его как-то прежде и очень полюбил.

Вернувшись с ореховыми хлебцами, Изабель спросила:

— Вы приплыли морем?

— Он — да. — Джакоб кивнул в мою сторону. — А я только что встретил его у причала. Он будет жить в Лос-Анджелесе и учиться там в школе.

— О! У вас есть семья? — Карие глаза Изабель тепло смотрели на меня.

Я покачал головой.

— Мисс Нессельрод была другом его семьи. Она попросила меня встретить мальчика и привезти к ней, — продолжал объяснять Финней.

— Эта мисс очень хорошенькая, — заметила хозяйка. — И непонятно, почему она до сих пор не замужем.

Для калифорнийцев, рано вступающих в брак, иногда в четырнадцать лет, тридцатилетняя привлекательная женщина, вполне естественно, являлась загадкой. Но не зря же я начитался разных романов. В промежутке между двумя порциями ореховых хлебцев я ответил на ее вопрос:

— Моя семья... отец... он умер... или убит. Точно не знаю.

Изабель мгновенно прониклась симпатией к бедной мисс Нессельрод. Кто поймет боль разбитого сердца лучше, чем те, в чьих жилах течет испанская кровь! Это я тоже хорошо усвоил из книг.

— О-о-о! Я понимаю. Вероятно, она была тогда совсем еще молоденькой?

— Она любила его, — важно сказал я. — Он был очень красив. И она думала только о нем.

Когда Изабель вышла на кухню, Джакоб с недоверием посмотрел на меня и тихо сказал:

— Надо же, я и не знал этого раньше.

— Я тоже не знал... Теперь Изабель будет рассказывать эту историю другим, и люди получат ответ на волнующий их вопрос, который всех устроит. Теперь наконец всем будет понятно, и отпадет необходимость в дальнейших расспросах.

Джакоб рассмеялся.

— Для мальчугана твоих лет ты удивительно мудр.

— Таких историй существует немало, а испанцы чрезвычайно романтичная нация. Отец, а тем более мама знали множество испанских песен. Все они про разбитое сердце и потерянную любовь. Я всего лишь рассказал содержание одной из них.

Теперь Финней удивленно хмыкнул.

— Ты действительно необыкновенный человек, малыш!

На закате солнца пред нами возникли очертания города. Он лежал на равнине, на севере которой поднималась гряда невысоких холмов, а на востоке вздымались вверх горы. Лос-Анджелес окружало множество виноградников и садов. Недалеко протекала река. В центре города деревья росли хаотично и беспорядочно. Дома в большинстве своем были низкими, глинобитными, с плоской крышей. На этом довольно однообразном общем фоне выделялись большие каркасные одноэтажные коттеджи и двухэтажные — глинобитные. В одном из таких строений располагалась церковь, в другом — резиденция губернатора.

Финней привел меня к очаровательному домику на окраине города, окруженному раскидистыми ивами. Неподалеку проходил оросительный канал.

Домик, как и все вокруг, был глинобитным, с крышей под красной черепицей. Позади него виднелся загон, в котором стояло несколько лошадей.

— Иди постучи в дверь, Ханни! Мисс Нессельрод наверняка обрадуется, увидев тебя. А я пока распрягу лошадей.

Нерешительно остановившись во дворе, стараясь привести в порядок свою одежду, я тщательно отряхивал ее прямо руками. Во дворе мое внимание привлекла беседка с низкой крышей, скамейка и кресло-качалка. Я медленно подошел к дому и только поднял руку, чтобы постучать, как дверь открылась, и на пороге возникла незнакомая молодая женщина.

Она отступила чуть назад, и тотчас из-за ее спины мне навстречу, всплеснув руками, выбежала мисс Нессельрод.

— Иоханнес! Сколько лет, сколько зим!.. Заходи скорее!

Мисс Нессельрод отошла в сторону, оглядела меня.

— Боже! Как ты вырос! Каким стал красавцем!

Покраснев, я переминался с ноги на ногу.

— Как вы поживаете, мэм? — спросил я, чтобы как-то отвлечь ее от этой темы, которая вогнала меня в краску.

— Проходи, Иоханнес! Кажется, мы собираемся с тобой знакомиться заново? — вопросительно взглянула она мне в глаза.

Но внезапно улыбнулась, да так дружелюбно и лукаво, что я поймал себя на том, что тоже улыбаюсь в ответ.

— Теперь рассказывай мне все по порядку! Что ты делал все эти годы? Как жил это время? На что похожи места, где ты обитал?

И я начал рассказывать, сначала робко и неуверенно, потом со всевозрастающим доверием: про Аджыо Каленте, индейцев, лавку, мой собственный дом, пальмовые леса в каньонах...

— Горячие источники? Расскажи-ка, пожалуйста, о них поподробнее.

Мисс Нессельрод попросила девушку-мексиканку принести нам шоколад и задавала множество вопросов о климате, почве той местности, где я жил, спросила, что там произрастает и кто живет.

А чуть позже в который раз вспоминал я, как погиб отец и как меня бросили умирать в пустыне.

— Я слышала об этом, — отозвалась она грустно. — Потому Иоханнес, ты понимаешь, мы должны быть очень осторожны. Твой дед — влиятельный и безумно богатый человек. Но он не знается с местной публикой, тем более с англичанами. Правда, вряд ли существует на свете что-то, чего бы он не смог узнать, если бы пожелал. Наше счастье в том, что обычно он ничего не желает... Он не должен видеть тебя. Ты слишком похож на отца. Только немного смуглее его — полагаю, влияние испанской крови.

Неожиданно мисс Нессельрод поднялась.

— Уже поздно, Ханни, и тебе надо отдыхать. Завтра же начнем искать учителя. А там увидим, что я смогу сделать для тебя. Между прочим, может быть, ты еще что-нибудь хочешь? А?

— Вы не могли бы мне дать какую-нибудь книгу, — попросил я и нерешительно добавил: — А если кто-нибудь поедет обратно, в сторону моего дома, я хотел бы послать туда несколько книг.

— Зачем? — изумилась мисс Нессельрод. — Ведь там никто не живет!

Тогда я рассказал ей про дом Тэквайза, невидимого посетителя, с которым мы обменивались книгами.

Она сидела, поставив локти на колени и подперев ладонями лицо.

— Что за странная история! Подумать только! Чудовище, которое читает Скотта и Шекспира!

— Не знаю, чудовище ли. Ведь до сих пор неизвестно, кто выстроил этот замечательный дом, кто приходит обмениваться книгами, один и тот же ли это... человек.

— Когда появился этот дом, ты знаешь?

— Мне кажется, лет пять или шесть назад. Но одна его часть очень старая, и отец говорил, что трудно определить возраст стен, настолько они древние.

— Индейцам известно что-нибудь об этом?

— Кто знает, какую тайну хранят индейцы. Но они не сочли нужным рассказывать мне, что знают об этом доме. Они хорошие люди, только их образ мышления отличается от нашего.

— Вижу, ты многому научился за прошедшие годы, Иоханнес.

— Нет, мэм. Не очень многому, я просто многое узнал. Отец говорил, что самое удивительное в учении то, что оно никогда не кончается.

Из кухни появилась молодая мексиканка, выразительно взглянула на мисс Нессельрод.

— Какой-то человек прячется в зарослях ивы на другой стороне улицы и наблюдает за домом.

— Спасибо. — Мисс посмотрела на меня. — Ты ведь не боишься, Ханни, не так ли?

Она улыбнулась.

— Хочешь кое-что узнать, Иоханнес? Я тоже не боюсь. Как и ты.

Глава 19

Мисс Нессельрод стройна и элегантна. Она никогда не повышала голоса и не делала резких жестов. Ее платья светлых тонов, обычно бежевого и серого цвета, были просты и к лицу ей. Выходя из дома, она неизменно брала с собой изящный кружевной зонтик. Мисс Нессельрод часто улыбалась, но улыбки были самых разных оттенков и значений, и вскоре я научился различать их.

Никогда не вспоминая о прошлом, — ни кто она, ни что с ней произошло, — мисс Нессельрод также никого не посвящала и в свои планы на будущее. Когда она появилась в Калифорнии, денег у нее было совсем мало. Об этом говорил и Финней. Гораздо меньше, чем думали многие, однако сколько, я так и не знал, хотя мне было известно о мисс Нессельрод гораздо больше, чем другим.

Она легко общалась с людьми, и все любили ее, потому что в тяжелые минуты мисс Нессельрод всегда была готова прийти на помощь и, казалось, могла найти выход из любой критической ситуации. Она была постоянно занята делами, но все переносила спокойно и сдержанно, выглядя со стороны абсолютно беззаботным созданием.

Как говаривал отец, подобное поведение являлось проявлением высокоорганизованного рассудка, я же понимал это еще — и как упорядоченного. Она умела выделить проблему, изучить ее без спешки и, самое главное, — принять решение. Она могла бы стать профессиональным игроком, хотя, очевидно, и теперь в какой-то степени была им: с самого начала пребывания в Калифорнии постоянно рисковала, и лишь со временем это стало происходить все реже, от случая к случаю.

Мисс Нессельрод была высокой, стройной женщиной. Даже когда достигла своего «максимума», как я говорил, она продолжала оставаться ею. Мужчины вначале смотрели на нее с плохо скрываемым интересом, переходящим впоследствии в уважение. Уже в первый год своего житья здесь она получила не меньше двух дюжин предложений руки и сердца, в том числе и от мужчин, обладавших большим состоянием. Сама мисс Нессельрод никогда ничего не рассказывала, но ведь, как говорится, слухами земля полнится, да и работающая у нее девушка нередко, наверное, болтала об этом.

Изабель работала наемной служанкой. Плата за этот труд в Калифорнии была невысока. Но мисс Нессельрод тщательно выбирала одну из девушек, откликнувшихся на ее предложение, пока не остановилась на молодой мексиканке. В то же самое время она наняла и Джакоба Финнея.

Думаю, она договорилась с ним об этом задолго до того, как фургон прибыл в Лос-Анджелес и сама она поселилась в отеле «Белла Юнион», где ей пришлось жить первое время. Финней любил Калифорнию, и еще во время нашей поездки сказал однажды, что думает обосноваться здесь. Кто-то поинтересовался, чем он собирается заняться, и Финней ответил, что пока не знает, но подыщет себе какое-нибудь дело по душе.

Мисс Нессельрод платила ему двадцать пять долларов в месяц. Это было больше, чем он мог заработать ковбоем в Техасе.

— Что я должен буду делать? — спросил он у нее.

— Делай, что хочешь. Только будь здесь, когда мне понадобишься. А нужен ты будешь постоянно, — сказала мисс Нессельрод и добавила: — Помимо всего прочего, мне нужен человек неболтливый. Я хочу, чтобы ты не рассказывал никому о наших делах, но в то же время не выглядел слишком таинственным.

Первым делом она велела купить лошадей — для себя и Финнея. Потом приказала ему приобрести двух коров, чтобы всегда иметь свежее молоко, и кур, чтобы не было проблем с яйцами. Он сажал деревья, ухаживал за цветами и все время слушал, А утром за завтраком, а иногда и за ужином рассказывал мисс Нессельрод, что происходит в Городе Англичан, о чем болтают люди.

Она хотела быть в курсе новостей самых разных домов, салуна, ранчо, «Белла Юнион», вплоть до загонов разных владельцев. Но больше всего ей необходимо было знать, кто какими сделками занимается, что в данный момент продается, покупается, во что вкладываются деньги. И с этой целью она нередко наносила визиты. И слушала. И даже научилась отплясывать фантанго, но танцевала редко.

Она пила кофе с другими женщинами и вела светские беседы. Со стороны это была просто красивая молодая калифорнийка, проносящаяся время от времени по городу верхом на лошади, в элегантных костюмах, стоимость которых превышала иногда тысячу долларов. Не менее дорого стоили и седла на ее лошади.

После первых попыток закупки шкур морских выдр мисс Нессельрод начала увеличивать объемы этих закупок, стала приобретать шкуры медведей и другие меха. Но делалось все это втайне от других. Она сама никогда не появлялась во время заключения сделок, и невозможно было утверждать, что именно к этой сделке приложила руку мисс Нессельрод. Всем этим занимался Джакоб, хотя нередко она сидела неподалеку на лошади, внимательно прислушиваясь к ходу торгов. Между ними существовали особые сигналы для связи. Когда цена устраивала, мисс Нессельрод подавала условный знак.

За то время, как я стал жить в Лос-Анджелесе, она купила старый дом, использовавшийся под склад, и несколько акров земли на окраине города, где выращивался виноград и апельсины.

На следующий день после моего приезда мисс Нессельрод попросила меня почитать ей. Потом мы обсудили прочитанный рассказ. Она задала мне множество вопросов, хотя в основном это было скорее похоже на веселый разговор о героях книги, их характерах, одежде, вкусах. В течение последующих дней мы много разговаривали о Робинзоне Крузо, Айвенго, Робин Гуде — словом, обо всем, что я читал или узнал от отца. Как я понял, она пыталась проверить мои знания, если это можно было назвать знаниями.

— Ты помнишь, Ханни, Томаса Фразера? — спросила однажды мисс Нессельрод.

— Да, мэм. Это человек, делавший записи в блокноте, когда мы ехали сюда, на запад.

— Совершенно верно! А теперь он в городе и продолжает работать над своей книгой. Собирается открыть небольшую школу, и я думаю отправить тебя в его школу. Хотя он и знает твое настоящее имя, мы должны пойти на этот риск, потому что он хороший учитель и многому может тебя научить.

— Да, мэм, — внезапно вспомнил я. — А что произошло с мистером Флетчером?

Улыбка на ее лице сменилась презрительным выражением.

— Он тоже здесь. Мы несколько раз встречались с ним на улице. Знаю, он часто наведывается в Сан-Франциско.

— Мне этот человек не понравился тогда, мэм.

— Представь, и мне тоже. Когда я узнала его получше, стал не нравиться еще больше. А в последнее время этот мистер превратился в обыкновенного афериста. Обходи его стороной, Ханни, и подальше!

Позже, когда мы с Джакобом остались одни, я и его спросил про Флетчера.

— Да, он здесь. Плохой человек, Ханни, опасный! Флетчер теперь что-то вроде вожака у небольшой кучки головорезов, но до сих пор властям его не удается схватить за руку.

Джакоб помолчал немного, продолжая чистить лошадь, потом, положив руки на круп животного и отдыхая, сказал:

— Твой дед не часто появляется в городе. Его можно встретить на улицах, только когда он подъезжает по ним к своему дому, и каждый раз в окружении пяти-шести всадников... своих бандитов. Всегда на огромном, великолепном черном жеребце. Знаешь, думаю, если старик до сих пор управляется с таким конем, значит, способен еще на многое, поверь! Поэтому старайся не попадаться ему на глаза. Ты очень похож на отца, тебе это не раз говорила мисс Нессельрод, а индейцы считают, что и на мать тоже. Конечно, маловероятно, что вы встретитесь, тем более что обычно он ни на кого вообще не обращает внимания... Но, кто знает, ведь всякое может случиться.

Мисс Нессельрод проявляла и весьма незаурядный интерес к пустыне. Она много расспрашивала меня о ней, ее обитателях, моей жизни там.

— И тем не менее ты должен научиться навсегда забыть ее, Ханни: тебе ничего не известно о ней, — предостерегала мисс. — Хотя шанс слишком мал, что тема пустыни возникнет во время каких-то общих разговоров. Калифорнийцам пустыня кажется очень далекой, они ничего о ней не знают, да, пожалуй, и знать не хотят.

— Это одна из их проблем, — добавила мисс Нессельрод. — Их мир здесь, в Лос-Анджелесе. Иногда кажется, они думают, что другого вообще не существует. К несчастью для них, этот мир есть, и в нем живут люди далеко не бескорыстные.

Если калифорнийцу понадобятся деньги, он всегда хочет их иметь сейчас, сию минуту, о расплате не думает, расплачиваться за это будет потом. Он гордится своими землями и стадами. Калифорнийцы хорошие люди, но им скорее всего не дано понять, что придут иные времена и все это исчезнет. В один прекрасный момент они всего этого могут лишиться.

— Вы даете им взаймы?

— Да, но всегда предупреждаю о том, что сказала только что тебе. Они улыбаются, вежливо так слушают, не желая обидеть, благодарят. Ведь говорит женщина, поэтому сказанное всерьез они не принимают.

Да, они берут в долг под ежемесячные проценты, которые неизбежно растут. Когда же векселя надлежит оплатить, обе стороны не делают попыток погасить задолженность: тот, кто дал деньги, заинтересован в продлении зависимости должников. Финал почти всегда одинаков: проценты растут, и за относительно небольшие, взятые в долг суммы, люди расплачиваются тысячами акров своей земли.

Мисс Нессельрод помолчала и заговорила о другом.

— Твоим учителем будет Томас Фразер. Ты хорошо пишешь, а читаешь лучше многих взрослых, которых я знаю. Теперь ты должен хорошенько научиться считать и изучить географию. До поры до времени наши связи с внешним миром очень ограничены. Но в недалеком будущем какое-нибудь далекое государство окажется вдруг очень значимым для твоей страны или для твоего собственного дела. Помимо всего этого, Ханни, ты должен стать истинным гражданином своей страны, помогать ей настоящими делами.

Не сочти меня педантом, но мы должны всегда помнить: ничто в этой жизни не стоит на месте, все меняется. И ты либо понимаешь неизбежность этой диалектики и меняешься вместе с жизнью, согласно требованиям времени, либо пасуешь перед обстоятельствами, сдаешься на их милость.

Поэтому, Ханни, ты обязан войти в этот сложный мир с крепким здоровьем и трезвым рассудком.

Проснувшись на следующее утро, я не вскочил с кровати, как обычно, а лежа решил немного поразмышлять над событиями последних дней. Мой враг находился рядом, совсем недалеко отсюда. Что за человек наблюдал за нашим домом? С какой целью? Связано ли это со мной? Или с мисс Нессельрод? Кем была мисс до того, как приехала в Калифорнию? Почему пригласила меня к себе, посылает учиться в школу? По своей доброте? А может быть, из уважения к моему отцу? Или жалея и его и меня? Или причиной всему ее одиночество? Может быть, существуют и еще какие-то иные обстоятельства, вовсе мне неизвестные?..

В прочитанных романах, поглощаемых мною без меры, всегда существовал мотив, которым руководствовались в своих поступках герои. В жизни же я никак не мог понять, какая польза может быть от маленького мальчика незнакомой мисс. Скорее, наоборот, он может доставить ей немало лишних хлопот и проблем.

Одеваясь, я думал о школе. Сказать, что мне не хотелось идти туда, было бы неправдой. За свою недолгую жизнь я был знаком с несколькими ребятами моего возраста, но такие знакомства быстро кончались, поскольку мы с семьей часто переезжали с места на место. Поэтому Франческо, пожалуй, был единственным, кого я мог бы назвать своим другом. Несколько дней, проведенных когда-то в школе, еще при отце, не оставили в памяти приятных воспоминаний. Мои одногодки откровенно смеялись надо мной, удивлялись, что я разговариваю как старичок. Учителя, словно сговорившись, льстили, часто выражая раздражительность и подозрительность. Родители научили меня многим вещам, читали со мной «взрослые» книги. Поэтому в чем-то я разбирался даже лучше своих учителей, а в чем-то был сведущ меньше любого ребенка. Педагогов моя начитанность откровенно более нервировала, нежели радовала. Приходилось трудно, но мне все же больше всего хотелось учиться и дружить.

— Сегодня, — сказала однажды утром мисс Нессельрод, — мы пойдем покупать тебе новую одежду.

— У меня есть свои деньги, — гордо заявил я.

— Сколько же?

— Сто семь долларов. Их оставил мне отец.

— Спрячь эти доллары, Ханни, и никому не говори о них. В этом городе есть немало любителей, способных отнять и последний, единственный доллар. — Мисс Нессельрод о чем-то секунду подумала, потом сказала: — Возможно, мы вложим твои деньги вместе с моими в какое-нибудь дело. Никогда не бывает слишком рано учиться делать деньги, — улыбнулась она. — Многие знают, как добыть их, но не ведают, как приумножить то, что имеют. Крупные инвестиции, Ханни, всегда базируются на информации: чем больше тебе известно, тем лучше. Женщины, как правило, осведомлены о таких вещах подробнее, нежели иные мужчины могут себе представить. Просто их это не интересует, и они не умеют этим пользоваться. Иногда, находясь в женском обществе, они непринужденно болтают об этом, а я сижу и внимательно слушаю: кто что купил, что продал, чем в настоящий момент заняты городские власти...

Часто мужчины, желая поразить мое воображение, рассказывают, чего и каким путем они добились. Все это я тоже слушаю, Иоханнес, и запоминаю.

Запомни и ты одну вещь: когда вырастешь, никогда не говори женщинам, чем ты занимаешься, если, конечно, не хочешь, чтобы об этом узнали все. Та, которой ты в порыве откровенности что-то поведал, всегда может ненароком выболтать это другому человеку...

Внезапно мисс взглянула на меня, спросив:

— Иоханнес! А кем бы ты хотел стать? Какое дело тебе по душе?

Я еще не знал этого, в чем и признался честно, но ее вопрос поселил во мне беспокойство.

— Время еще не упущено, — успокаивала меня мисс Нессельрод. — Но чем скорее ты решишь, тем скорее можно будет строить какие-то планы на будущее. Очень важно иметь перед собой цель и работать для ее достижения. Потом, позже, если ты вдруг решишь, что хочешь заниматься чем-то иным, ты снова поставишь перед собой уже другую цель и начнешь обдумывать пути ее достижения. Кстати, Ханни, скажи, а чем занимался твой отец? Точнее, я хочу спросить, как он зарабатывал на жизнь?

Я не мог ответить на ее вопрос, потому что просто не знал. Какое-то время Верн работал в школе; еще, помню, — в редакции газеты. Мы часто переезжали, потому что, как говорил отец, даже когда мы жили на востоке, его пытались убить. Или ему это только казалось...

Не скрою, мисс Нессельрод озадачила меня. И я вспомнил еще: отец одно время занимался продажей лошадей, торговал и какими-то другими вещами.

— Интересно какими? То, чем занимался твой отец, Иоханнес, приносило очень небольшой доход. Но вы, кажется, жили небедно. И даже путешествовали. Отец заплатил за поездку в фургоне триста долларов: двести за себя и сто за тебя. Это крупная сумма! Не можешь ли ты припомнить что-нибудь еще? — По-видимому, у нее возникла какая-то идея, потому что тут же, не дожидаясь моего ответа, она попыталась мне помочь ответить на него. — Не было ли человека, к которому твой отец часто ходил? Или какое-то место, куда он время от времени возвращался?

Нет, ничего такого я не мог припомнить. В те годы я был совсем маленьким и сейчас мог восстановить в памяти лишь отдельные моменты, теперь не казавшиеся мне сколько-нибудь значительными.

Хотя мисс Нессельрод и обещала, что мы пойдем покупать одежду, но в лавку мы в тот день так и не попали. Вернувшись с ежедневной обязательной утренней прогулки верхом, она сообщила, что должен подойти портной и снять с меня мерку.

— Ты высок ростом, — удовлетворенно окинула она меня взглядом. — Поэтому, помня, что мы не должны оставлять никаких улик, пойдем с тобой на небольшую ложь относительно твоего возраста. Будешь всем говорить, Ханни, что тебе немного больше, чем есть: двенадцать лет. Это отведет от нас лишние подозрения, если твой дед вдруг ненароком что-то прослышит о тебе. В любом случае, — добавила она, — между твоим отцом и мной не было никогда никаких отношений, ведь мы даже не были как следует знакомы...

— За исключением фургона, — заметил я.

— Да, — согласилась она, вздохнув. — За исключением фургона.

Глава 20

Классная комната оказалась длинной, с низким потолком. Два окна ее смотрели на фруктовый сад, с другой стороны было еще одно окно, выходившее на пустой загон. Посредине стояли два стола и четыре скамейки.

В дальнем углу еще за одним столом сидел Томас Фразер, приподнявшийся при нашем появлении.

— Мисс Нессельрод? Очень приятно вновь встретиться! С вами Иоханнес?..

— Викери, — подхватила мисс Нессельрод. — Иоханнес Викери. Надеюсь, в его лице вы найдете прилежного ученика.

— Я веду уроки только четыре часа, понимаете, мадам? У меня есть собственная работа, поэтому школе я не могу уделять времени больше.

— Понимаю и уверена, вы не сможете не поразиться непреодолимому стремлению мальчика к занятиям. Сколько у вас сейчас учеников, мистер Фразер?

— В настоящий момент пятеро. Три молодые леди и два юноши. Иоханнес будет шестым.

— Прекрасно! Во сколько ему приходить завтра?

— В восемь часов утра. Сюда же.

Фразер проводил нас до двери. Еще во время путешествия он поражал меня своей худобой, но сейчас показался еще тоньше прежнего.

— Было очень приятно увидеть вас, мадам. Мы все вместе пережили такое приключение, его просто невозможно забыть.

Мисс Нессельрод улыбнулась своей прекрасной улыбкой.

— Время стирает воспоминания, мистер Фразер. Прошу об одном: научите Иоханнеса всему, чему сможете. Ведь мы с вами никогда не забудем, что никто из нас не доехал бы до Лос-Анджелеса, если бы не его отец...

Фразер неплохой человек, — говорила мне позже, когда мы возвращались домой, мисс Нессельрод. — Без сомнения, он пишет интересные вещи, но если хочет таким образом зарабатывать на жизнь, только писать — мало. Надо, чтобы его книги еще и продавались.

— Наверное, у него очень интересные рассказы, — предположил я.

— Не сомневаюсь, несколько экземпляров его книг продаются даже в моей лавке, но что побудит их купить? Понимаешь, что-то должно заставить человека сначала зайти в лавку, а потом из всех продающихся выбрать именно книгу Фразера. Уверена, он чем-то должен сначала вызвать интерес читателей, и только потом его произведения будут поддерживать этот интерес.

Мы шли по улице, пешеходная дорожка кое-где была выложена досками, но большей частью она представляла собой твердо утоптанную землю или песок. Там и тут под ногами попадались плоские камни, брошенные сюда, чтобы облегчить путь пешеходам во время дождей и непогоды, после которых всюду стояла непролазная грязь.

По дороге мы зашли в книжную лавку мисс Нессельрод. Она размещалась в небольшом здании, вклинившемся между самым крупным магазином города и магазином по продаже седел. На полках стояло всего несколько книг, на столах в беспорядке разбросаны газеты и журналы, на огне закипала в кофейнике вода.

— Скоро у нас будет книг намного больше, чем сейчас, недавно я заказала целую партию. — Мисс Нессельрод сняла шляпку и положила рядом с зонтиком. — Ты хочешь помочь мне, Иоханнес? Тогда осмотрись и реши, что, по-твоему, тут надо изменить, улучшить.

— Вы продаете книги?

— Конечно, но здесь также размещается и читальня. Люди приходят сюда полистать свежие газеты, поговорить о бизнесе и политике, и человеку, преследующему дальние цели, бывает полезно послушать других. Тут и я могу встретиться с какими-то нужными людьми, хотя позже ты увидишь и поймешь, что мой бизнес вместо меня делает Финней. — Она неожиданно улыбнулась, в глазах засветилось лукавство. — Что может обыкновенная женщина, Ханни, знать о бизнесе и политике? Мудрая женщина в наши дни будет слушать, широко открыв глаза, задаст пару осторожных вопросов и постарается воздержаться от лишних комментариев.

— Вы могли бы не рассказывать мне этого, — смущенно запротестовал я. — Однажды я вырасту и тогда все узнаю сам.

— О, до этого еще далеко, Иоханнес! Слушать и учиться ты должен теперь же. Запомни, не важно, кем ты станешь и чем будешь заниматься в жизни, в любом случае будешь заниматься бизнесом. Это закон жизни, Ханни, поэтому начинай изучать его уже сейчас.

В течение недели хоть раз, но сюда обязательно заглянет влиятельный человек города, — спустя какое-то время заметила мисс Нессельрод. — Поначалу это были лишь англичане и европейцы, сейчас стали приходить и калифорнийцы.

— Мой дедушка тоже бывает здесь?

— Он не читает книг. Конечно, умеет, но не читает. Тут бытует смешное, но почти общепризнанное мнение: коли стал взрослым мужчиной, книги уже ничему не научат.

Стоя в дверях, я наблюдал за теми, кто шел или ехал по улице: торговцами морской рыбой; ковбоем в кожаном костюме и широкополом сомбреро, скачущем на сером жеребце; молодым мексиканцем, торговавшим леденцами из темного мексиканского сахара, о которых не раз слышал от Франческо.

На закате солнца мы заперли лавку и не спеша пошли по быстро пустеющим улицам: люди торопились в свои дома.

Какой-то человек остановился около нас, приподнял сомбреро, опоясанное широкой серебряной лентой, и сообщил, что вскоре состоится вечер фанданго. Не соизволит ли в связи с этим мисс Нессельрод присутствовать на нем. Когда человек ушел, мисс Нессельрод пояснила:

— Это сеньор Льюго. Он из старинного рода, владеющего здесь многими акрами земли. Сеньор Льюго знает твоего дедушку.

— Они друзья?

— Нет, не думаю. Твой дедушка, по-моему, не способен иметь друзей. Его все знают, уважают, Иногда даже боятся, но друзей у него нет.

— Мой дед приехал из Испании?

— Так говорят. Тебе об этом должно быть известно больше, чем мне.

— Мама рассказывала, он приехал оттуда много лет назад, когда она была еще совсем маленькой девочкой. Здесь земли получил от короля, а в Испании был очень важным и очень богатым человеком.

— Интересно, почему он остановил свой выбор именно на Калифорнии? Твой дедушка не выглядит искателем приключений, и, если у него в той стране были прочные позиции, почему он все бросил и приехал сюда, в такую глушь?

— Мои родители тоже нередко задавались подобным вопросом и всегда приходили по этому поводу в недоумение.

— Твоя мама в семье единственный ребенок?

— Не знаю. Иногда мне кажется... Нет, не помню.

Что-то всплывало в моей памяти... Что-то... Но что именно?

Я сам поднял этот вопрос и сам старался найти ответ на него, объяснить причину, почему состоятельный и влиятельный человек бросил все и приехал сюда. Калифорния была, конечно, изумительным местом, но удаленность от культурных центров... От кого я мог услышать эту мысль, высказанную вслух? Вероятнее всего, от отца.

Мама, помню, часто рассказывала о своей семье, гордости старых гидальго, кичившихся знатностью рода, властолюбием. Мне казалось, такая гордость основывалась на каких-то событиях далекого прошлого или на многовековом существовании рода, объясняющими и эту гордость, и это тщеславие.

Однажды, едучи в фургоне, я спросил отца, как складывались подобные старинные роды, семьи, с чего все начиналось.

— Наверное, сегодня, — ответил отец, — основателя такого рода, доживи он до наших дней, не приняли бы ни в одной знатной семье. Потому что, как правило, все они происходили из крестьян, бедных солдат или моряков, может, и с сильными умелыми руками, но мечом прокладывавшими путь к богатству и влиянию.

Обычно глава рода являл собой пример смелости, бесстрашия. Он входил в свиту короля или великого лорда и получал свое имение в награду за службу при дворе или храбрость на поле брани.

В те далекие времена было еще мало городов, центром всей жизни являлся в округе замок. Во время войны и походов владелец замка обязан был поставить определенное количество воинов в свиту короля. Обувь, одежда, вся необходимая утварь и доспехи производились ремесленниками на землях замка. Для молодого человека существовал один путь к славе и богатству — с мечом в руках. Проявив отвагу в сражениях, он мог завоевать себе еще и имя. В те времена и в помине еще не было магазинов, а ремесленники никогда не жили вне замка. Если же человек не имел своей земли, он мог добиться успеха только если не принадлежал замку, не имел своей земли, то есть был целиком независим, — существовал и такой путь. Но он, конечно, был незаконен и очень опасен.

Поэтому некоторые инициативные люди превратились в бродячих торговцев. Позже они стали вести оседлый образ жизни, по-прежнему занимаясь коммерцией и ремеслом. Так начинались города. Так набирала мощь Европа...

Я слово в слово сохранил в памяти этот рассказ отца.

Как-то раз, закрыв лавку и возвращаясь домой, мисс Нессельрод, подождав, пока мы разминемся со стайкой девушек, возвращавшихся с пастбища и погонявших коз, сказала:

— Сейчас это маленький городок, но, знаю, он не останется таким в будущем.

— Почему вы, мэм, так уверены в этом?

— Недалеко от города плещется море, вокруг пасутся огромные стада коров, поголовье их продолжает увеличиваться, здесь прекрасный климат... Без сомнения, Лос-Анджелес превратится со временем в огромный город.

Помимо всего прочего, — добавила мисс, переходя улицу, — здесь живут такие дальновидные люди, как Дон Бенито Вилсон, Вильям Волфскил, Уокмен и многие другие. Не забывай, Ханни, городок заложили всего несколько человек, а другие, много других людей, построят на его месте город. Большой город!

— Я знаком с одним, — сказал я, — со Смитом Деревянной Ногой.

Мисс Нессельрод улыбнулась.

— Знаешь, Иоханнес, хотя этот человек, по-моему, старый дьявол, но мне все равно нравится.

— Вы ему тоже нравитесь! — И я рассказал ей, как Смит нашел меня в пустыне.

— В течение следующих нескольких лет, Ханни, тебе надо думать о своем будущем. Кем ты хочешь стать и чем заниматься? — в который раз настойчиво спрашивала меня мисс Нессельрод. — Успех в личной жизни не означает успеха в твоем бизнесе, хотя идеально, когда они идут рука об руку. Ты один. Или почти один, что делает человека сильнее. У тебя есть враги, но для умного враг — это неплохой стимул, чтобы выжить и назло врагу стать личностью. Враги не дадут забыть тебе о внимании и осторожности.

Ужинали мы совсем поздно вечером.

— Ты много читаешь, Ханни, — будто продолжала наш разговор за столом мисс Нессельрод. — Поэтому, уверена, можешь быть полезен мне в лавке.

— С удовольствием! — откликнулся я.

— Отлично! Мы еще подумаем, как это сделать. А пока не забывай, что завтра тебе в школу.

Я спал в маленькой, с двумя окошками комнате, голыми, побеленными известкой стенами. Там поместилась моя узкая кровать, сундук, в котором хранилась одежда, стол, умывальник и кувшин с водой. На полу лежали два тряпичных коврика.

Лежа в постели, я никак не мог заснуть от какого-то непонятного чувства беспокойства. Ни одно посещение прежних школ не оставило во мне приятных воспоминаний, хотя я всегда стремился знать как можно больше. И всякий раз, когда приходилось первый раз идти в новую школу, я понимал, что я самый последний: все давно учились, хорошо знали друг друга, и поэтому нередко случалось мне оставаться в полном одиночестве.

Ученики знали то, что проходили по школьной программе, общались с одними и теми же людьми — учителями. И в состоянии были вести обо всем этом разговоры. Я же не представлял себе ни их интересов, ни их знакомых. Живя до этого момента в другом месте, я общался с иными людьми, не зная поэтому никого из постоянно живущих здесь.

Обычно новенького в школе подвергали испытанию. Новичку часто приходится драться, дважды и я был бит. Мы как-то дрались с моим одногодком до тех пор, пока оба окончательно не выбились из сил; это была своего рода ничья, хотя у меня из носа и потекла кровь. Я вытер ее рукавом курточки и пошел домой.

После каждой драки мне почему-то очень хотелось к отцу и маме. Я ничего не рассказывал родителям, и, за исключением случаев, когда приходил в крови, они ничего не знали. Как-то раз после очередного кровопускания отец подозвал меня к себе и продемонстрировал несколько приемов борьбы. Понимаю, многому он меня не научил, но и то, что я перенял от него, мне помогло в дальнейшем.

— Большинство твоих товарищей, — наставлял отец, — бьют по лицу. А ты подними сжатые в кулак руки на уровень груди и, улучив момент, ударь противника в живот. Эти мальчишки грубы. Если тебя толкнут или заденут, не обзывай никого непристойными словами, ничего не говори, не спорь. Если уж случилась драка, бей всегда первым и сильнее.

Я делал, как советовал отец, и это срабатывало. Однажды дрался с мальчишкой, который до того разбил мне нос. Он толкнул меня, я размахнулся и ударил его в живот, заставив от боли закрутиться на месте. Прежде чем он упал, я нанес ему еще один удар в лицо. На этот раз с разбитым носом остался он.

Сейчас, думал я, мне, наверное, придется поступать точно так же. В школе учились еще два мальчика, сказал при первой встрече Фразер, и я почему-то был уверен, что один из них много о себе воображает.

Я лишь опасался, что мисс Нессельрод с неодобрением будет относиться к дракам.

От дома, где мы жили, до школы было всего каких-нибудь три минуты ходьбы, поэтому без нескольких минут восемь утра я был уже там.

На скамейке во дворе сидели два мальчика и две девочки. Они видели, как я подошел, но никто не шевельнулся и ничего не сказал. Один мальчик выглядел крупнее меня, выше и полнее и, как мне показалось, был даже постарше.

— Что тебе здесь надо? — агрессивно тут же набросился он на меня.

— Я пришел учиться.

— А ты спросил у меня разрешения? — издевательски задал он вопрос.

Этим было положено начало нашей вражды, которой я вовсе не желал. Но человек ни в коем случае не может решить проблему, игнорируя ее, поэтому я двинулся навстречу забияке.

Он этого не ожидал и даже, видел я, несколько разволновался.

— Мистер Фразер знает меня, — попытался я объяснить свое появление здесь. — Он велел подойти сегодня утром. Для меня этого вполне достаточно...

— О! Фразер не распоряжается за стенами школы, он имеет влияние только в классе.

Я ничего не ответил, просто стоял и ждал. Сердце мое учащенно билось. Хотя с виду незнакомец был и велик ростом, я не думал, что он может быть сильнее индейских мальчиков, с которыми я когда-то боролся.

— Кто ты? Я тебя раньше здесь никогда не видел, — продолжал допрашивать забияка.

— Я недавно приплыл на корабле. Мы шли из Бостона вокруг Горна...

Другой мальчик не сдержал откровенного восхищения.

— Вокруг Горна? Вот это да!

— Меня зовут Иоханнес Викери, — примирительно начал было я. Но не тут-то было!

— Подумаешь! — протянул забияка и драчун. — Кто угодно может объехать вокруг Горна!

— Конечно! Но я просто уже сделал это.

Это была явная ложь. Я никогда не проплывал мимо мыса Горн, но нужно было утвердиться во мнении моих будущих товарищей. Мисс Нессельрод и Джакоб Финней советовали поступать именно так.

В этот момент я увидел, что во двор с улицы свернул Томас Фразер.

— Доброе утро, Иоханнес. Вижу, ты уже успел познакомиться с Редом Хубером? А это, — он кивнул на второго мальчика, — Фил Бернс.

Молодые леди, — продолжал он, — Делла Корт и Келда О'Брайен.

Фразер оглянулся.

— А где Мегги?

— Она, может быть, сегодня не придет, — ответила девочка по имени Делла. — Мегги ждет возвращения из плавания отца.

Фразер посмотрел на меня:

— Ее отец Лаурел, капитан корабля «Королева Элизабет».

Мы зашли в класс, и все стали рассаживаться. Я подождал, пока девушки и юноши усядутся по своим местам, и занял одно из оставшихся, свободных.

— Здесь сидит Мегги, — воинственно заметил Ред.

— Прошу прощения. — И я подвинулся на соседнее место.

— Иди и сядь за другой стол! — приказал Ред.

— Пусть Иоханнес останется там, где сейчас, — поправил его Фразер, и Ред раздраженно приподнялся, будто хотел сказать еще что-то, потом с невнятным ворчанием вернулся на место.

— Сегодня, — известил после наступления тишины Фразер, — мы продолжим изучение спряжений глагола и ударений в разговорной речи.

Так начались мои школьные занятия.

Глава 21

В течение трех дней, когда я посещал школу, место рядом со мной пустовало.

На четвертый Ред Хубер остановил меня во дворе, еще на подходе к школе. Он встал передо мной, широко расставив ноги. Невдалеке топтался Фил Берне. Девочки, вероятно, еще не пришли, во всяком случае их поблизости видно не было.

— Сегодня в школу придет Мегги, — возвестил Хубер. — И ты пересядешь за другой стол.

— Мистер Фразер сказал, где мне сидеть, поэтому я останусь на прежнем месте.

— Мегги — моя девчонка! Ты пересядешь сам или тебе помочь?

— Я не знаком с Мегги, — ответил я. — Но я буду сидеть там, где сидел.

Удар обрушился на меня внезапно. От неожиданности я упал. Оглушенный, сидел на земле и, поднеся руку к губам, обнаружил, что пальцы в крови. Я разозлился и попробовал встать на ноги, но прежде чем я это сделал, он снова ударил меня.

Откатившись в сторону, я опять попытался подняться, но теперь Ред больно ударил меня по ребрам. Снова и снова я делал попытку встать, и каждый раз его удары заставляли меня падать обратно на землю. Оглушенный, окровавленный, я оставил эти попытки. Не знаю почему, но в какой-то момент я перестал подниматься, однако какая-то неведомая сила внутри меня будто заставляла опять и опять делать это.

— Ред! Отпусти его! — закричала одна из девочек.

— Правда, Ред! Оставь его в покое! — заметил Фил.

— Заткнись! — грубил Ред. — Он думает, что очень ловок и находчив! Но я покажу ему!

Я опять попытался подняться и уже встал было на четвереньки, когда он в который раз больно ударил меня по ребрам. Задохнувшись от боли, я продолжал вставать.

— Смотрите! — издевался Хубер. — Он не умеет стоять! Да он просто великовозрастный беби!..

Посмеиваясь, он указывал на меня пальцем, а потом отвернулся. Наконец я встал на ноги и бросился на него, замахнувшись обоими кулаками. Кто-то вскрикнул от неожиданности, и Ред обернулся. Один мой кулак прошелся по его зубам, разбив губы. В ответ он оттолкнул меня и бросился вперед, размахивая кулаками. Его руки были явно длиннее моих, и он снова и снова обрушивал удары. Внезапно появился мистер Фразер.

— Эй! Что это вы там затеяли? Ред, прекрати сейчас же и отпусти его!

— Ха! Он первый полез! — оправдываясь, лгал Ред, но все же отошел в сторону.

Медленно, все еще задыхаясь, я встал и стал отряхивать свою одежду.

— Тебе больно? — подойдя ко мне, спросил учитель.

— Нет, — соврал я.

— Пойди умойся и приходи в класс.

За дверью висел умывальник. Я смыл с лица кровь и пыль, досуха вытерся полотенцем, чувствуя себя совершенно больным и разбитым, но, прихрамывая, пошел обратно в класс.

Ред с издевкой глянул в мою сторону. Я прошел мимо и сел на свое место. Хубер попытался было приподняться, но Фразер, заметив это, одернул его:

— Ред! Сидеть!

— Прикажите ему пересесть или я сам пересажу его! — не унимался Хубер.

— Я не стану делать этого, — терял терпение Фразер. — Если кому-то здесь не нравится, тот может больше не приходить.

— Ха! — прищурил глаза Ред. — Это ж надо! Мой отец заплатил за обучение, а вы стремитесь меня выгнать! Отцу придется зайти сюда, чтобы взглянуть на вас. Он не заставит себя долго ждать!

Тем временем я разложил на столе свои учебники и приготовил доску. Фразер посмотрел на меня, ничего не сказав. Лицо у него побелело, он явно был сильно рассержен, а может быть, и опасался чего-то. Ведь его существование во многом зависело от школы, и, я полагал, Фразер не в состоянии вернуть отцу Реда заплаченные тем деньги.

Ред опять глянул в мою сторону, но на сей раз промолчал, он раскрыл учебник и лишь после этого злобно пригрозил:

— Ну, погоди! Закончатся уроки, тогда и поговорим!

Что-то скатилось вдруг с моих губ на грифельную доску. Капля крови!.. Я вытер ее промокашкой от тетради, с огорчением глядя на то место, куда она упала.

Что мне оставалось делать? Он был сильнее и мог после уроков снова избить меня. Никто не остановит его. Все еще ошеломленный происшедшим, я низко склонил голову над столом и почувствовал, что вот-вот разревусь. Но плакать не стал — не мог доставить своему врагу такого удовольствия, как увидеть мои слезы.

Он снова мог избить меня, а бил он очень сильно и больно.

— Бей в живот! — советовал отец, но в данном случае совет не подходил: у Реда были очень длинные руки. Мало что зная о кулачных боях, я все же боролся с мальчишками-индейцами, и над всеми, кроме Франческо, одерживал верх, а однажды даже сумел побороть и его.

Когда Фразер вызвал меня читать рассказ Вильяма Телля, я едва расслышал его слова, обращенные ко мне. Потом все же встал и принялся за чтение. С трудом шевеля разбитыми губами, читал медленно, но, уверен, хорошо.

— Отлично, Иоханнес! — похвалил Фразер.

— Ха! — продолжал свои издевательства Ред.

Сев на место, я едва слышал, что происходит в классе. И думал, усиленно думал. И боялся. Драться мне не хотелось. Но не желал и снова быть избитым, чтобы все видели, как я, поверженный, валяюсь в пыли. Что-то непременно надо делать!..

Одно я знал точно: ни за что не двинусь с этого места. Я не знал никакой Мегги, она совсем меня не интересовала, но пересаживаться я не собирался. Он может... убить меня, но я останусь сидеть там, где сижу.

Отец обычно любил повторять, что из любого положения есть выход, что на любой вопрос существует ответ. Если бы я только мог!..

Может быть... Нет...

Скоро конец урокам, и мне ведь придется выйти на улицу. Томас Фразер защитит меня тут, в классе, но за стенами школы он бессилен.

В это время открылась дверь, и я оглянулся.

Она уже шагнула в комнату. Солнечный свет играл на ее волосах цвета золота.

Она была стройная, изящная, как статуэтка, и удивительно прекрасная.

Это была Мегги... И я влюбился.

Глава 22

Она на мгновение задержалась в дверях, освещенная солнцем: ее красивая головка напоминала золотой шар. Она пересекла классную комнату, подошла ко мне. И я, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, встал и шагнул назад, давая ей возможность пройти. Мегги одарила меня быстрой улыбкой, а я весь затрепетал. Край ее платья коснулся моих брюк.

— Мисс Лаурел! — обратился к ней Фразер. — Наш новый ученик, мистер Викери, только что прочитал нам часть новеллы Вильяма Телля. Будьте добры, продолжите с того места, где он остановился.

Она читала легко и свободно, но я не поднимал взгляда от книги. Мои глаза словно были прикованы к строчкам, хотя я едва различал их. В воздухе распространился слабый запах свежих цветов.

Подняв глаза, я встретился с угрожающим взглядом Реда и почувствовал себя больным, опустошенным. Он снова будет делать попытку напасть на меня, как и грозился, изобьет меня, и я опять униженно упаду в пыль. Как уже было. Только с небольшой разницей: при этом будет присутствовать она, и все увидят это, а мой жалкий вид вызовет у нее чувство презрения.

В страхе ждал я окончания занятий. За мной должен был заехать Джакоб Финней и привести мою лошадь, — мы собирались после занятий исследовать старые индейские тропы.

Уроки кончились, я встал с места и оказался лицом к лицу с Мегги. Она воскликнула:

— О! Почему у вас такой несчастный вид? Что случилось?

— Сейчас придется драться. Это уже второй раз!

— С Редом? Это Ред, не так ли?

— Да, с ним.

— Ему должно быть стыдно! Нападает на всех, кто моложе!

— Ну, не такой уж он и взрослый!

Мы направились к двери, но едва я сделал шаг, давая возможность сначала девочке выйти из класса, как чья-то рука вцепилась в мое плечо и оттолкнула в сторону: Ред занял мое место и пошел рядом с Мегги.

Теперь разозлился я. Он и по двору продолжал идти рядом с нею, оттесняя меня в сторону, будто какую-то ненужную вещь. Внутри у меня клокотала ярость, но я всячески пытался унять ее.

— Что случилось? — окликнул я его как можно спокойнее. — Ты вроде чего-то испугался?

Он остановился, резко обернулся. То же сделали и остальные. Даже Фразер, стоявший в дверях и собиравшийся уже вернуться в класс.

— Испугался? Испугался тебя? — Ред швырнул книжки на землю и сделал несколько шагов по направлению ко мне.

«Сейчас ты готов к этому, — уверял я себя. — Не разрешай же ему ударить! Сражайся!»

Хубер, сразу было видно, превосходил меня даже весом. Но что он вообще-то знал о борьбе? Увидя его сжатые кулаки, готовые обрушиться на меня, я внутренне собрался, потом неожиданно присел, бросился вперед, схватил его за лодыжки, обрушив весь свой вес на его колени, и Хубер тотчас опрокинулся на спину.

Держа под мышкой правую лодыжку Реда, я перешагнул через него, заставив перевернуться на живот. Потом сел на его ягодицы, лицом к голове, продолжая больно сжимать ногу. Всему этому меня научили индейцы, и я знал: как только усилю давление на лодыжку, у него будет сломано бедро.

Слегка наклонившись вперед, я потянул на себя его ногу. Хубер закричал, Фразер направился к нам, а на улице в этот момент показался Финней. Сидя в седле, он, очевидно, издали наблюдал за нашей схваткой.

Мегги стояла в стороне вместе с другими девочками. Лица их были взволнованы: судя по их виду, они испытывали от происходящего состояние шока.

— Отпусти его! — тихо приказал мне Фразер, подойдя вплотную.

— Сначала, мистер, пусть Хубер даст слово, что оставит меня в покое. Не я затеял драку, мне не нужны неприятности.

— Ты оставишь его в покое, Ред? — спросил Фразер.

— Я убью его! — зло ощетинился Хубер.

Тогда я резко наклонился вперед, и он тотчас завопил от боли, а через какое-то мгновение закричал:

— Да! Да! Отпусти меня! Я больше не буду!

Высвободив ногу Хубера, я поднялся с колен. Он же, тяжело отдуваясь, продолжал лежать на земле. Я отошел в сторону.

— Все! Вполне достаточно! — повысил голос Фразер. — И чтобы больше подобного не повторялось! Еще одна драка, и я выгоню вас обоих. Вам это понятно?

— Я никогда не хотел неприятностей, — повторил я.

Ред дернулся, но ничего не ответил. Мегги быстро взглянула на меня, повернулась и молча ушла вместе с Деллой и Келдой.

Когда я был уже рядом с лошадью, Финней обратил внимание на мое лицо.

— На твоем носу написано, что ты получил несколько ударов, — сказал он.

— Это не сегодня, в прошлый раз. У него руки длиннее.

— По-моему, сделано все правильно, малыш. Где ты, между прочим, научился этому странному приему?

— У индейских мальчиков. Они все время боролись между собой.

— На окраине города живет один человек, я его хорошо знаю. Он неплохо работает боксерскими перчатками, участвовал в боях в Нью-Орлеане, Нью-Йорке, Лондоне. Тебе обязательно нужно с ним познакомиться. Все равно ведь опять придется драться с этим парнем, он не позволит тебе остаться победителем. Только в следующий раз будет держаться на расстоянии и бить кулаками по ребрам.

Некоторое время мы скакали молча, потом Финней сказал:

— Вот то место, куда мы сегодня собирались. Его называют смоляными ямами, которые появляются будто из-под земли. В воде ведь тоже присутствуют нефть и газ, пузырьки которых проходят сквозь воду, на минуту-другую задерживаются на поверхности и лопаются. Одни животные гибнут в этой воде, а другие, вроде хищных птиц, приходят сюда питаться трупами погибших.

Местный народ — индейцы и калифорнийцы — покрывают этой смолой крыши своих домов. И не только их. Смолу используют еще для смазывания швов лодок: тогда они становятся водонепроницаемыми. Первыми открыли чудесное свойство смолы индейцы шумачи, живущие на побережье.

Шумачи делают отличные лодки, которые выдерживают на своем борту до восьмидесяти человек и даже больше.

Обычно шумачи плавают в таких лодках между островами, вдоль побережья, на Каталину, Санта-Барбару... Индейцы очень ловко управляют ими, но в последнее время к такому средству передвижения по воде прибегают все реже и реже.

Финней кивнул влево.

— Вон там, посмотри, большая cienga, некая разновидность болота. Туда впадала когда-то река, и оттого болото постоянно увеличивалось в размерах. Лет пятнадцать назад река прорвалась к морю, осушив, естественно, большую часть болотистой земли. Теперь в этих местах великолепные пастбища, круглый год зеленеющая трава и совсем немного влаги. Калифорнийцы пасут здесь свой скот. А эта тропа, по которой мы едем, Ханни, ведет к морю и заканчивается у бухты под названием Санта-Моника. Плохо, что бухта не укрывает во время непогоды... Зачем, спросишь, я все это рассказываю? Мисс Нессельрод хочет, чтобы ты хорошо знал страну и людей, живущих здесь.

— Что там? — Я кивнул на горы.

— Там, за ними, обширная долина. А проход к ней называется Маленькой Дверью. Индейцы называют его еще Качиенгой.

Большинство каньонов пересекают дороги, ко в основном по ним могут пробраться только всадники. В каньонах обитает великое множество медведей. И если по дороге попадется такой косолапый, будь уверен, он первым не отойдет в сторону, а тебе в любом случае придется либо поворачивать назад, либо объезжать это место, если, конечно, не пожелаешь сразиться с ним.

— Я слышал, здесь водятся еще и разбойники?

— О да! Этого добра хватает. Воруют лошадей, нападают на одинокие стоянки, убивают путешественников... ну, и тому подобное. Нужно быть очень осторожным в этих местах!..

День выдался теплым и солнечным. Вокруг расстилался широкий ковер зеленой травы, трава перемежалась небольшими рощицами кустарника. Тут и там встречались пасущиеся стада.

— Вне всяких сомнений, каждому мужчине приходится в своей жизни драться. И не раз, — говорил Джакоб после продолжительного молчания. — Но тебе, Ханни, по возможности, надо избегать этого. Драчуны всегда привлекают внимание, а это вряд ли пойдет тебе на пользу.

Лос-Анджелес городок небольшой, поэтому любое событие дает пищу для разнообразных толков, — продолжал Финней. — К счастью, калифорнийцы мало обращают внимания на англичан, да и не много здесь нас. Хотя Стерн и многие другие — неплохие коммерсанты, они делают свое дело тихо, не поднимая шума.

Старого же дона, Ханни, интересует в основном лишь собственная персона, он считает себя выше других, потому что якобы в его жилах течет чистая кастильская кровь. Твоя бабушка умерла много лет назад, поэтому управляет всем после нее его младшая сестра, донна Елена. Еще говорят, у них очень хороший дом и полы там выложены камнем. Полагаю, в нашем городе найдется не более полудюжины подобных особняков: для этого у местных людей не хватает воображения. И как тут не вспомнить, Ханни, жилище моей матери. В нем не было ничего лишнего, и все-таки, ей-богу, мы жили лучше, чем эти торговцы, владеющие тысячами акров земли! Ведь правительство наложило запрет на торговлю с кем бы то ни было за пределами страны, хотя бизнес с командами кораблей, идущими из Бостона, и сулил немалые перспективы и прибыли.

— Вы имеете в виду, что правительство вообще не знает об этом?

— Они выпустили законы, запрещающие торговлю. А что еще людям остается делать? Нужны товары, которые привозят эти корабли. Обычное дело: кто проводит эти законы в жизнь, тот на все смотрит по-иному.

Джакоб поднялся.

— Вон там, впереди, видишь? Это ранчо «Лас-Сиенагос». Я рассказывал тебе о болоте. Оно принадлежит Франческо Авили. К северо-западу отсюда, там, где расположены низкие холмы, ранчо «Де-Лас-Агуас», что означает «скопление воды»: видно, название это не случайно — из-за расположенных там родников. Ранчо этим владеет вдова, ее муж, Валдез, был военным.

Дальше по дороге идет ранчо «Ла-Брю», им владеет португалец по имени Роша. Хороший человек! Однажды я помогал его людям объезжать лошадей, когда на нас напали индейцы, чтобы угнать их. Пришлось выдержать небольшой бой.

Как-нибудь мы с тобой, Ханни, возьмем с собой побольше провизии и поскачем в долину Сан-Джеквайн. Это в-о-о-о-н там! Огромная долина, где пасутся стада диких лошадей, а в каждом стаде не меньше двухсот — трехсот голов.

— И они никому не принадлежат?

— Совершенно верно, никому! Они дикие, как антилопы или лоси. К слову сказать, мне однажды довелось увидеть стадо лосей, в котором их было не менее тысячи. Это, малыш, описать словами невозможно! Такое надо видеть!

Калифорнийцы редко охотятся. Им хватает мяса собственных коров. А мне нравится мясо лося, вкуснее его ничего не пробовал!..

Разморенные жарким солнцем, мы двинулись дальше. То и дело коровы пересекали нам дорогу, равнодушно поворачивая свои головы в нашу сторону и демонстрируя полное отсутствие к нам интереса. Мы не охотились на них, и им это явно было известно.

— Там! — показал Финней. — Там, где деревья, видишь темное озеро? Это оно. Теперь надо ехать очень осторожно, здесь, по дороге, нам попадется еще несколько смоляных ям.

Если ты возьмешь в руки палку и проткнешь здесь ею в любом месте землю, то, вытащив, обнаружишь: она черна от смолы.

Шумачи столетиями приходят сюда за смолой для своих лодок. Видишь, вон там лежит горстка костей. Вероятно, охотился кто-то из животных, а может быть, канюки съели добычу, а может быть, съели и самого охотника... Если ты немного постоишь и подождешь, присмотревшись, увидишь, как на поверхность поднимаются пузырьки газа. Гляди же! Пузырек поднялся, лопнул, и через мгновение появился новый...

Эта вода не годится для питья, в ней слишком много нефти и всякого мусора. Зато здесь можно кое-что найти. Несколько лет назад капитан, живущий возле Сан-Педро, пришел сюда за смолой и нашел бивень. Представляешь? Слоновый бивень! Кто-то мне рассказывал об этом, но я не сразу поверил. И не верил до тех пор, пока не побывал здесь сам.

— У индейцев существуют на этот счет легенды, — сказал я Финнею. — Не у кахьюллов, а у индейцев плейн.

— Неужели? Я что-то никогда об этом не слышал.

— Думаю, это был скорее мамонт, — предположил я. — Они, правда, рассказывают, что убили волосатого слона...

Мы отпустили лошадей пастись на траву, а сами подошли к озеру протяженностью не менее акра, не рискуя, однако, подходить особенно близко. Деревья, на которые по дороге сюда обращал мое внимание Джакоб, на самом деле стояли немного в стороне, но трава в некоторых местах росла прямо у самого края воды.

— Оно было заметно больше, даже когда мы приезжали сюда впервые, — заметил Финней. — Но тогда стоял очень засушливый год.

Финней кивнул на два озерца, каждое из которых было размером не более таза для стирки, и на несколько сероватых выпуклостей там, где сквозь землю проталкивалась смола.

— Здесь в округе существует несколько нефтяных источников, — продолжал рассказывать Финней. — Мисс Нессельрод хотела на них взглянуть, поэтому мне пришлось бывать тут и раньше. Индейцы и кое-кто из калифорнийцев приходят сюда за нефтью, которую употребляют в лечебных целях.

— Очень странное место, — задумчиво произнес я. — И мне бы хотелось еще раз приехать сюда.

— Считаю, ты можешь сделать это, когда только пожелаешь, Ханни, но, конечно, после уроков. Поговори об этом с мисс Нессельрод. Не знаю уж, что у нее такое на уме, но, держу пари, она что-то задумала. У этой женщины весьма деятельно работает голова, уж можешь мне поверить.

— Мне она нравится, мистер Финней.

— И мне, — согласился Джакоб. — Но позволь предупредить тебя, хотя, вероятно, этого и не нужно делать. Не переходи никогда ей дорогу. Она очень приятная, обаятельная и красивая молодая женщина с замечательной улыбкой... и так далее, но подо всем этим скрывается сталь. Не забывай!

Мы вскочили на отдохнувших лошадей и пустились в обратный путь.

— Она хочет, чтобы ты поездил по этой долине и освоился с местностью. Не спрашивай меня зачем. Может быть, она хочет быть уверенной, что ты нигде не заблудишься? Но, ставлю монету, на уме у нее что-то еще.

Пока мы расседлывали лошадей, Финней спросил:

— Ты знаешь какие-нибудь наречия кахьюллов? Я имею в виду, понимаешь их разговор?

— Большинство их наречий похожи на испанский. Вот Франческо и его отец знают и испанский и английский.

— А как насчет языка шумачей?

— По-моему, у них совсем другой, ни на чей не похожий.

— Мисс хочет, чтобы ты выучил его, Иоханнес. Она что-то задумала, — повторял он в который раз во время этой поездки.

Мы подошли к дому и увидели мисс Нессельрод, стоявшую в дверях и поджидавшую нашего возвращения. Я сразу понял: что-то произошло, и произошло что-то плохое.

Глава 23

Мисс Нессельрод положила руку мне на плечо, но обратилась к Джакобу:

— Вы не войдете в дом, мистер Финней? Есть кое-что, о чем вам тоже надлежит узнать. Иоханнес! К тебе гостья. — Она погладила меня по голове.

Уже наступили сумерки, и были зажжены свечи. Казалось, что-то в ее тоне предупреждало меня. В правой руке я держал ружье, за поясом был пистолет; как я уже говорил, я никогда не выезжал без них никуда.

— Они не понадобятся тебе, Иоханнес. Проходи!

Она отступила назад, давая мне возможность войти первым, и тотчас закрыла за нами обоими дверь.

Это был незабываемый момент. Тихая комната, освещавшаяся мягким светом двух канделябров, старый резной ящик возле стены, стол, стулья, тряпичные коврики на полу и стоявшая там высокая стройная женщина, не спускавшая с меня глаз.

У нее были черные волосы с сединой на висках, тонкие черты лица, которые люди называют аристократическими.

Это была прекрасная величественная дама, правда, уже не молодая, но обладавшая притягательной внешностью, которой годы лишь добавляют красоты. О таких обычно говорят: индивидуальность, неповторимость. И в самом деле она обладала этими качествами более, чем кто-либо из моих прежних знакомых.

— Да, — голос у нее был низкий и очень приятный, — конечно! Как он похож на них обоих!

Она сделала шаг вперед и протянула мне руку.

— Иоханнес, я твоя тетя, тетя Елена. Если бы ты знал, как я ждала этого момента!

Внучатная тетя? Помню, мама с нежностью рассказывала о своей тете, Елене, но ведь она была сестрой моего деда и, значит, моим врагом? Тем не менее она не походила на врага. И своей улыбкой зажгла во мне желание подойти к ней поближе.

— Меня зовут Иоханнес, — нерешительно сказал я, а потом добавил: — Иоханнес Верн.

— Я знаю. — Она присела, но даже в таком, казалось, простом движении сквозило что-то царственное. — Поговорим немного, Иоханнес? — Она взглянула на мисс Нессельрод. — У меня очень мало времени... Он может позвать меня в любую минуту... Я ведь почти никогда не выхожу вечерами из дому.

Бесшумно вошел Финней и присел в отдалении.

— Пожалуйста, Иоханнес, расскажи мне о своей маме.

О маме? Что я мог рассказать о ней? И почему я должен был рассказывать ей?..

— Я очень любила твою мать. Она была мне как родная дочь. Мне нравился и твой отец. Пожалуйста, Иоханнес...

— Она была прекрасна, — начал я, — как вы. Мы жили всегда втроем, всегда вместе. Думаю, мама была очень счастлива, за исключением тех моментов, когда вспоминала о доме. Она рассказывала мне много историй об Испании, про морскую поездку сюда. И о Калифорнии. Отец не раз предлагал отвезти ее обратно, в Калифорнию, но она боялась за него.

— Твой отец всегда был смелым. Уверена, он никогда ничего не боялся. Расскажи мне... где вы жили? Как жили? Я хочу знать все!

— Мы часто переезжали. Вам, вероятно, известно, что мой отец ходил в море с моим дедом, который был капитаном, отец тоже хотел им стать. Но оставил эти мечты, потому что ему пришлось бы часто бросать нас с мамой, и он отказался от моря.

Одно время он управлял конюшней в Филадельфии, потом тренировал лошадей и управлял фермой в Кентукки. До этого он работал пожарным в городе, — забыл в каком, — на реке Миссури. Тогда я был совсем маленьким...

Часто он говорил, что хочет найти постоянную работу, которая давала бы ему возможность писать. Мистер Лонгфелло был поэтом и одновременно профессором, Оливер Уэнделл Холмс был физиком. Мистер Эмерсон, по-моему, был министром... У каждого из них был источник существования, поэтому они могли свободно заниматься творчеством. К этому стремился и мой отец.

Многие люди, посещавшие наш дом в Филадельфии, были писателями. Помню мистера Липпарда с его длинными спутанными волосами, в странной одежде. Он жил в старом полуразрушенном доме с множеством комнат, где обитали разные люди. Дом был совершенно заброшенным, и все они в один прекрасный день просто пришли туда и стали в нем жить.

Еще у нас бывал мистер Хист, я дважды видел его, и редактор Эдгар По. По-моему, он тоже был писателем... Да, точно. Потому что я помню, как папа интересовался у него, о чем он станет писать дальше, если никто не захочет читать его рассказы о привидениях, домах ужаса и склепах. Но как и все они, мистер По писал о том, о чем ему хотелось.

Папа много читал мне — разные рассказы, романы. Я очень любил «Всадника без головы». Иногда, когда собирались папины друзья, мама подавала им чай или кофе. Мистеру По нравилось слушать рассказы отца о годах, проведенных в море, когда он был еще совсем юным. И он задавал отцу множество вопросов. Во время одного из плаваний, когда корабль огибал мыс Горн, корабль был отнесен к югу и моряки очутились среди айсбергов, пережив много неприятных моментов, прежде чем спаслись.

Мама тоже рассказывала мне немало историй: одна из них была про мавра, спящего в заколдованной пещере вместе со своими рыцарями и ожидавшего пробуждения, чтобы завоевать Испанию.

— Твоя мать сидела за столом вместе с мужчинами и разговаривала с ними?

— Это не было правилом. Просто все они иногда просили ее побыть с ними, поскольку она знала немало интересных историй. Некоторые из них, по-моему, были известны ей от вас: вас она частенько вспоминала.

Вечерами, когда становилось совсем поздно, а я еще не лежал в кровати, мама внезапно спохватывалась, восклицая: «Какой ужас! Вы должны были уже давно лежать в постели, молодой человек!» Но если история была слишком захватывающей, мама могла забыть обо всем.

Только один рассказ, помню, всегда печалил ее. О монстре...

— О монстре?

— Женщина по имени Мэри Шелли, ее муж, кажется, был поэтом, написала рассказ о студенте Франкенштейне, который лепил людей из кусочков мертвых тел. Люди думали, что он — порождение дьявола, а на самом деле он им не был. Мама всегда сочувствовала ему...

На какое-то время в комнате наступила тишина, потом тетя Елена сменила тему:

— Ты сказал, вы жили в Кентукки?

— Человек, которого папа встретил, работая в конюшне, дающей напрокат лошадей, предложил ему работу тренера по подготовке лошадей к скачкам. Ему понравилось, как папа ухаживает за животными, поэтому и предложил эту сделку. Если отец будет тренировать лошадь, которая победит на скачках, он поделится с отцом прибылью.

— Верн никогда не заговаривал о том, чтобы вернуться на море?

— О нет! В это время заболела мама, и он хотел перевезти нас в другое место, где воздух лучше. Однажды мы остались с ним вдвоем, и папа сказал, что мы должны как можно нежнее относиться к маме, потому что она больна серьезнее, чем думают все. И папа не мог бы взяться за такую работу, которая вынуждала бы его надолго оставлять маму одну.

Как-то раз он заговорил об этом с мистером По, жена которого тоже была больна. У мамы и жены мистера По была чахотка, считавшаяся аристократической болезнью. Люди делались от нее бледными и худыми, а врачи рекомендовали пить хорошее вино и держать специальную диету.

Папа сказал однажды маме, что она не выздоровеет в том климате, где мы жили последнее время, что надо непременно возвращаться в Калифорнию, где она быстро поправится. Но мама не хотела и слышать об этом, ответила, что его могут там убить.

Отец возразил: «Ты думаешь, я так просто позволю это сделать?»

«Нет, — сказала мама, — но ты можешь убить его, что тоже плохо».

Иногда ночью, думая, что я сплю, они разговаривали обо мне, беспокоились, что будет со мной, когда они оба умрут. В это время папа тоже заболел, и маме было об этом известно. Потом умерла мама...

— Когда это было?

— Мне, кажется, было пять лет. Я точно не помню, мы жили тогда в Кентукки...

Несколько минут я не мог произнести ни слова, только вспоминал последние длинные чудесные дни, когда мы любовались вместе с ней зелеными пастбищами, обнесенными белым забором, прекрасными резвящимися там лошадьми. Мама много говорила со мной в те дни. Я думаю, она хотела как можно больше рассказать мне, прежде чем...

Тетя Елена сидела очень тихо, ловя каждое мое слово. Иногда ее глаза наполнялись слезами, а губы начинали дрожать, но она не произнесла ни слова, не прерывала меня.

— Кто-то рассказал нам, что жена мистера По тоже умерла. После смерти мамы две лошади, которых тренировал отец, победили на скачках, и хозяин, как обещал, дал ему часть выигрыша.

То был очень влажный дождливый год, отцу стало хуже, он вынужден был оставить работу, и мы поехали на запад.

— Знаю, — сказала тетя Елена, помолчала, взглянув на меня. — Спасибо тебе, Иоханнес, за рассказ. Я рада, что твоя мама была счастлива все эти годы. У нее был твой отец, а у них обоих был ты... Мне пора возвращаться. Если я тебе понадоблюсь, пожалуйста, пришли ко мне мисс Нессельрод или сеньора Финнея. И еще, прошу тебя, будь осторожен. Я ничего не могу с ним поделать. Понимаешь, ничего. И он пока ничего не знает, — мне стало бы известно об этом. Он по-прежнему думает, что ты умер, и даже иногда поговаривает о возвращении в Испанию.

Ты должен, Иоханнес, стараться избегать всяких стычек с кем бы то ни было. Из разговоров женщин о драке, происшедшей в школе, я узнала о мальчике по имени Иоханнес, живущем в доме мисс Нессельрод. Знала, что она ехала сюда, на запад, в одном фургоне с твоим отцом, а мистер Финней помогал в этой поездке сеньору Фарлею...

Тетя Елена уже направилась было к двери, но Джакоб внезапно остановил ее.

— Подождите, мадам. Я выйду первым и посмотрю вокруг.

Через минуту он вернулся.

— Все в порядке!

В дверях тетя Елена неожиданно остановилась и поцеловала меня в лоб, смутившись. Потом, не прощаясь, шагнула за порог и тотчас растворилась в темноте.

Мисс Нессельрод подошла ко мне, обняла за плечи.

— Думаю, она очень любит тебя, Ханни, наверное, так же, как любила и твою маму.

— Но ведь она совсем не знает меня.

— Она видит в тебе твою маму. У донны Елены нет собственных детей, и твоя мама была для нее как родная дочь. Теперь ее заменишь ты.

— Она очень красивая леди.

— Да, красивая. И, знаешь, она очень рисковала, придя сюда сегодня вечером. Если твой дед узнает, что она уходила из дома и встречалась с тобой, он будет разъярен. И может посадить ее под замок.

— Он сделал бы и такое?

— Наверняка сделал бы.

Ночью я не мог заснуть, все размышлял о донне Елене. Чем-то она напоминала мисс Нессельрод, но в чем-то и разительно отличалась от нее. По-английски она говорила прекрасно, хотя и с небольшим акцентом. Я поймал себя на мысли, что мне нравится думать о ней, наверное, потому что она моя родственница и у нас с ней течет в жилах одна кровь.

И еще во мне росло какое-то странное нетерпение, страстное желание увидеть пустыню и горы. Где сейчас Франческо? Не забыл ли он меня?

Меня сжигало стремление увидеть снова те дикие места, росла тоска по чему-то неясному, о чем шелестел ветер. Я не мог разобрать в этом шелесте слов, но знал, что они призывают меня обратно, — туда, где по ночам слышится тоскливый вой койотов, беседующих с луной, и где огромные кактусы протягивали к небу свои усталые руки.

Но я не мог вернуться назад. Пока не мог. Отец хотел, чтобы я ходил в школу, а мисс Нессельрод спрашивала меня, кем я хочу стать. Полагаю, она руководствовалась не простым любопытством и хотела заставить меня задуматься об этом серьезно, стремилась, чтобы я заставил работать свои собственные мозги.

Утром я пошел вместе с мисс Нессельрод в книжную лавку помогать ей. Мимо нас проскакали на прекрасных лошадях с седлами, отделанными серебряной тесьмой, два калифорнийца. Они почти одновременно подняли свои сомбреро, грациозно поклонившись мисс Нессельрод, и я с завистью поглядел им вслед.

Лошади, можно сказать, буквально танцевали в дорожной пыли, везя на своих спинах двух великолепно одетых красавцев. На солнце сияли начищенные шпоры. Никто в мире не ездил так красиво на лошади, как калифорниец! В этом я уже убедился.

— Какая жалость! — неожиданно воскликнула мисс Нессельрод, тоже глядя вслед этим двоим.

— Почему? — изумился я.

— Их мир уходит, и уходит очень быстро, Иоханнес. Они владеют огромными участками земли, они хорошо живут, ни о чем не беспокоясь, почти не работают на своих конюшнях, танцуют фантанго на балах, флиртуют с девушками и не думают о завтрашнем дне. Им достаточно того, что сегодня светит солнце, что у них расшитая золотом и серебром одежда и великолепные лошади. Они не понимают, что на смену их миру приходит другой. А их...

— ...Уходит? — продолжил я ее мысль.

— Да, Иоханнес, именно уходит. Перемены неизбежны! И они почти уже на пороге: сюда пришли бостонцы.

Глава 24

— Не понимаю, — недоумевал я.

— Все очень просто. Калифорнийцы прекрасные люди, дружелюбные и по-своему деликатные. Очень любят детей. Но почти никто из них никогда не имел дело с деньгами. Все, что им необходимо, они получают благодаря обмену между собой, обмену с индейцами или охотниками.

Бостонцы же, как они величают себя, — грубые янки, привыкшие к тяжелой работе. Они собираются все здесь изменить. Меня, конечно, далеко не все в их планах устраивает, но перемены неминуемы. И это ни по чьей-нибудь злобе. Янки простые бизнесмены. Когда калифорнийцу нужно что-нибудь, расшитая ли золотом одежда или седло, украшенное серебром, он никогда не спрашивает о цене. Если у него нет денег, он займет их, а все займы делаются под проценты, ежемесячно растущие.

Видел, Ханни, двух молодых людей, только что проехавших мимо нас? Они в костюмах, цена которым не менее двух тысяч долларов за каждый. Помнишь того молодого человека, который так грациозно приветствовал меня? У него могло бы теперь быть сорок акров земли...

— Могло бы быть, говорите вы?..

— Да, Иоханнес. Могло бы... И он еще не понял этого, но... двадцать акров ее уже принадлежат не ему, а мне. Он семь раз занимал у меня деньги, и, хотя отлично понимает, что его зависимость все увеличивается, продолжает улыбаться.

Мы приблизились к лавке, и я открыл дверь. Войдя, мисс Нессельрод сняла шляпу и мантилью, спадавшую ей на плечи.

— Их мир изменится, Иоханнес. Время игр под солнцем прошло. Если они хотят уцелеть в новом мире, им придется работать. Они должны выращивать апельсины, как мистер Волфскил, или разбивать виноградники.

У дверей стояли две коробки с книгами, доставленные носильщиком из гавани. Первым моим делом в это утро было распаковать их, переписать, а потом расставить по полкам, так, чтобы они были хорошо видны.

Я ставил очередную книгу на полку и говорил название мисс Нессельрод, чтобы она могла записать его. Неожиданно я взял в руки рассказы А. Гордона Пима, выпущенные издательством «Вилли и Путнем» в Англии. Мой отец, помню, как-то искал эту книгу и никак не мог найти ее.

С некоторой гордостью я сказал мисс Нессельрод:

— Это друг моего отца, они с ним часто разговаривали о полюсах Земли, особенно после того случая, когда корабль отца попал в окружение айсбергов.

— Может быть, что-то, о чем он рассказывал Эдгару По, тоже вошло в рассказы?

— Думаю, разговор с По состоялся время спустя, после того, как книга была уже написана, но я не уверен. Здесь напечатано, что рассказы изданы в 1838 году, мне тогда было два года... Можно, я почитаю ее, мэм?

— Конечно!

Осталось расставить еще несколько экземпляров и, пока я работал, не переставая размышлял о мисс Нессельрод. Все-таки, кто она, эта женщина? Откуда? Когда мы ехали на запад, каждый рассказывал свою историю — кем был, чем занимался.

Только мисс Нессельрод хранила молчание. Ходили слухи, будто она была учительницей, но это являлось всего лишь предположением. Никто ничего не знал о ней, и постепенно сложилось мнение, что она приехала на запад в поисках мужа. Это было вполне вероятно, но я не верил. Ей нравились некоторые мужчины, она получала удовольствие от общения с ними, но, казалось, всегда сторонилась более молодых и более привлекательных. Иногда я видел ее стоящей у окна с плотно сжатыми губами и неподвижным лицом. О чем она думала в эти минуты, я даже не мог себе представить.

Однажды, вернувшись из школы, я пришел в лавку, чтобы помочь мисс Нессельрод, и застал ее с озабоченным выражением на лице.

— Томас Фразер говорил мне, что ты делаешь успехи в школе, — сказала она. И, минуту помолчав, добавила резким, почти гневным голосом: — Я хочу, чтобы ты доказал им, Иоханнес!.. Они, эти люди, прогнали твоего отца, твою мать, потому что она вышла за него замуж, тебя — потому что ты их сын...

Докажи им, Иоханнес! Сделай же что-нибудь значительное, сам добейся всего!.. Слушай всех, приходящих сюда! Внимательно слушай! Образование — это не только уроки в школе. Прислушивайся к разговорам людей, изучай философию жизни, имей свое мнение о том или ином бизнесе, торговле, кораблях, политике... Слушай и учись!

Некоторые люди учатся слушая, другие — читая, третьи — наблюдая. Учись как можешь, но учись!

Мистер Вилсон, мистер Волфскил, мистер Уокмен — эти люди превратят наш городок в огромный процветающий город. У них немало планов, и это не воздушные замки, я верю, они претворят свои планы в жизнь.

Ты должен быть выносливее, сильнее, умнее твоих врагов. Ты победишь их своим превосходством, — тем, что станешь важной персоной, но при этом будешь лучше их!

Вся наша жизнь основана на принятии решений. Ты должен определить, кем ты хочешь стать и чем заниматься. Это может быть не одно и то же, хотя бывает и так.

Проходили месяцы. В школе Ред Хубер сохранял дистанцию, но не терпел меня, как и в первый день моего пребывания там. И я знал, что проблема наших отношений все время существует. Мегги по-прежнему сидела рядом со мной, но я по-прежнему стеснялся ее: у меня было мало опыта в общении с девочками.

Мегги и я читали вслух лучше, чем остальные, но считала Мегги лучше меня.

Ред был довольно способным, но к урокам Фразера относился весьма пренебрежительно. Как, впрочем и к нему самому. Я же старался избегать его, потому что знал, хотя мне и удалось однажды победить Хубера: впредь он постарается этого уже не допустить.

Мисс Нессельрод, а может быть, и Джакоб Финней, видимо, поговорили однажды с Фразером, потому что тот никогда не вспоминал, что когда-то мы были знакомы, что он видел моего отца, не рассказывал о путешествии через горы и пустыню.

Нередко, когда мы сидели по своим местам в классе, он во время уроков разговаривал с нами, но предпочитал темы, которые считал важными или которые в данный момент больше интересовали его самого.

— На самом-то деле, — сказал он как-то однажды утром нам, — ваше образование во многом зависит от вас самих. Учитель — лишь проводник, указывающий вам путь к знаниям. Ни школа, ничто другое не может дать вам образования.

То, что вы получаете, похоже на контуры картинки в детской книжке для раскрашивания. Вы должны сами раскрасить ее...

Надеюсь, смогу подсказать вам путь, куда идти и как добраться до цели...

Выйдя однажды из класса, я обнаружил, что Мегги идет рядом. Она посмотрела на меня и сказала:

— Что ты думаешь о нем? Я имею в виду мистера Фразера.

— Мне он нравится. По-моему, он хочет стать писателем.

— Интересно, откуда он появился здесь?

— Думаю, из Шотландии. Он шотландец, — вырвалось у меня. И, испугавшись, что сказал лишнее, добавил: — Ведь Фразер, кажется, — шотландское имя.

Это был первый раз, когда Мегги завела со мной разговор, но я нервничал. Не хотел обсуждать Фразера, потому что если создастся впечатление, что я слишком много знаю о нем, это может заставить кое-кого заинтересоваться и моей собственной персоной.

— Твой отец — капитан корабля? — спросил я, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Да. Но он называет себя судовладельцем. Ему не нравится слово капитан. Он плавает в Китай. И несколько раз огибал мыс Горн.

Я ничего не ответил. Она взглянула на меня.

— А ты приехал с востока?

— Как и большинство здесь, за исключением, хочу сказать, испанцев.

— Мой папа считает, что ты очень интересный мальчик.

— Твой папа? Он не знает меня, — изумился я.

— Он видел тебя, а еще я рассказывала ему, как хорошо ты читаешь. Он сказал, что ты ему кого-то напоминаешь.

Неожиданно я вдруг испугался. Конечно, мне хотелось продолжить этот разговор, но Мегги могла начать расспрашивать меня, а врать ей мне не хотелось.

— Я обязан хорошо читать, — постарался объяснить я ей. — Ведь работаю-то где — в книжной лавке мисс Нессельрод!

— Папа передавал, что ему хотелось бы как-нибудь встретиться с тобой. Он просил, чтобы я пригласила тебя к нам в гости.

— Спасибо. Я буду очень рад.

Мы дошли вместе до угла.

— Должен идти в лавку, — сказал я. — Мисс Нессельрод сегодня нуждается в моей помощи.

Мы попрощались, и когда я обернулся, то увидел стоящего на другой стороне улицы Реда Хубера, злобно уставившегося на меня. Оглянувшись еще раз, увидел, что он все еще стоял на прежнем месте, а Мегги пошла домой.

Когда я вошел в лавку, мисс Нессельрод надевала шляпу.

— Я должна отлучиться на несколько минут, Иоханнес. Ты присмотришь тут за всем?

Она ушла. Я поднял несколько упавших газет, разложил их на прилавке, выровнял на полках книги и только взял в руки рассказы А. Гордона Пима, как открылась дверь.

На пороге стоял Флетчер.

Он был одет лучше, чем в последний раз, когда я видел его: борода аккуратно подстрижена, в нем появилась еще большая самоуверенность, и теперь он не показался мне таким грубым, каким был прежде.

— Привет, мальчик! Давненько мы с тобой не встречались!

— Что вам угодно, сэр?

Он улыбнулся, и эта улыбка не была дружеской.

— Твой отец убит, — сказал он вдруг. — Полагаю, потому, что на этот раз он не оказался таким уж ловким.

— Нападавших было слишком много, — возразил я. — Слишком много!

— Может быть, может быть... — Он ухмыльнулся. — Ты отчаянный парень, Иоханнес, если остался в городе, где враги жаждут и твоей погибели.

Мое сердце отчаянно заколотилось, я испугался, но старательно не подал вида.

— Меня разыскивают, парень, но не думай, что я из пугливых. — Внезапно он положил обе руки на стол. — Мне никогда не нравился ни ты, парень, ни твой отец. Он был о себе слишком высокого мнения, Теперь его нет, а я нашел тебя. Это очень неплохо! У меня имеются кое-какие идеи на этот счет... Эта мисс Нессельрод, чем она занимается? Я думал сначала, что она приехала на запад в поисках мужа, но теперь в этом не уверен.

Я ничего не ответил, желая всей душой, чтобы только мисс Нессельрод подольше не приходила. Мелькнула мысль: в ящике стола лежит пистолет. Интересно, смогу ли я достаточно быстро достать его?

— Слышал, у нее появилась идея самой делать деньги. Интересно, сколько она заплатит мне за тебя?

— За меня? — Я старался говорить небрежно, беззаботно, будто не понимая, к чему он клонит, о чем ведет речь. — С какой стати она будет платить за меня? Я сирота, поэтому она пригласила меня к себе. Я работаю на нее.

Взяв несколько книг, я поставил их на полки.

— И вообще, вы сошли с ума! — возмутился я. — Она взяла меня, потому что мне негде было жить. Если вы заведете с ней разговор о деньгах, она рассмеется вам в лицо, да еще и выгонит меня. Она и так говорит, что я создаю ей слишком много проблем...

Отойдя от полок, я подошел к столу. Нежданный гость теперь был совсем близко от меня, но пистолет еще ближе. Флетчер казался озадаченным: видно, мои слова заставили его в чем-то усомниться.

— Я никому не нужен, — продолжал убеждать я с горечью в голосе. — Она единственная здесь, кто хорошо ко мне относится.

— Может быть, и так. — Он вытащил сигару и закурил ее. — Слушай-ка, а тот дом в пустыне, он принадлежал и в самом деле твоему отцу?

— Нет. Мы просто останавливались в нем на время, и все.

— Я интересовался этим домом. Как-то, приехав туда, я увидел свет в окне. Вначале подумал, это ты, но потом понял, что ошибся. Я не мог приблизиться к дому достаточно близко, но успел рассмотреть: тот, кто в нем находился, был очень высоким и большим человеком.

Флетчер повторил с недоумением:

— Очень большим!

Я заволновался, но постарался не выдать своего интереса к тому, что он сообщил.

— Иногда индейцы останавливаются в доме, возвращаясь Из пустыни, — равнодушно предположил я.

Внезапно поведение Флетчера изменилось. Он растянул губы в улыбке, которую, по-видимому, считал любезной.

— Ах, да забудь ты о том, что я говорил! Это всего лишь шутка! Только шутка! На самом деле я считаю твоего отца настоящим мужчиной.

Он огляделся.

— А знаешь, парень вроде тебя, да живя в таком месте, крутясь в этой лавке, мог бы подзаработать немного денег...

Он вынул изо рта сигару и ткнул ею чуть ли не мне в лицо.

— Мы с тобой, парень, друзья и должны идти одной дорогой. Услышишь тут разговоры всякие о деловых идеях, ну... и тому подобное, расскажи потом мне... Договорились?

Он стряхнул пепел с сигары, сунул ее обратно, зажал зубами.

— Или кто будет болтать тут о восстании, о приходе сюда янки. Здесь ведь частенько бывают эти... Вилсон и Стерн, они-то уж знают наверняка.... Так давай, значит, если что услышишь, сразу приходи ко мне. Передашь мне разговор — я тебе тут же плачу.

Он подмигнул.

— Партнеры, вот кто мы с тобой, парень! Компаньоны! Ты и я.

— Скоро вернется мисс Нессельрод, — предупредил я.

Он пошел к двери.

— Ну, парень, пока! Ухожу, а ты слушай да запоминай.

Флетчер вышел, прикрыв за собой дверь.

Глава 25

По ночам тишину города нередко нарушали выстрелы, обычно доносившиеся из Сонора-Тауна, что вовсе не означало, будто противниками являлись мексиканцы и калифорнийцы: в равной степени в перестрелках могли принимать участие и англичане. Ни один день не обходился без драк, где нередко пускались в ход ножи.

Время от времени ковбои соседних ранчо галопом проносились на своих лошадях по улицам, сворачивая в ближайшую рощицу и сбиваясь там в отряды.

Женщины не выходили на улицу после наступления сумерек, если не возникала необходимость отправляться на бал или возвращаться с бала. Но и в таких случаях дам обязательно сопровождал кто-нибудь из членов семьи.

Проснувшись как-то среди ночи, я услышал в соседней комнате голоса. Удивленный и несколько встревоженный, прислушался. Голоса принадлежали женщинам.

— Я пришла за помощью. Вы единственная, к кому я могу обратиться.

— Конечно, донна Елена. Чем могу помочь?

— Я совсем не знаю законов бизнеса, не ведаю ни о чем, что связано с оборотом денег. Люди моего круга совсем не думают об этом, мы... обмениваем одну вещь на другую... вы знаете. У вас же лавка, библиотека, книги... И кто-то рассказывал мне, что иногда вы занимаетесь бизнесом. Одна женщина, у нее ранчо около Сан-Педро, всегда говорит о вас с восхищением.

— Что именно вы хотите сделать, донна Елена?

— Хочу вложить свои деньги в бизнес, чтобы от них была какая-то прибыль, чтобы... стать богаче.

Мисс Нессельрод, очевидно, не решалась сразу дать совет, но в конце концов ответила:

— В этом всегда есть доля риска. Если человек хочет вложить деньги в дело, он должен быть готов и потерять их, донна Елена.

— Понимаю. Думаю, это чем-то похоже на игру в карты. Иногда везет одному, иногда другому.

— А как насчет вашего брата? Он знает о ваших планах?

— Он ни о чем таком не догадывается, но наверняка станет презирать меня, если узнает, и, конечно, не допустит этого. Он занимает деньги и с презрением относится к тем, кто дает в долг. Он гидальго, поэтому возвращает свои долги, когда заблагорассудится, ведь никто никогда не напоминает ему о сроках.

— Янки напомнят, будьте уверены, и станут требовать погашения долга.

— Я наслышана об этом.

Мисс Нессельрод снова помолчала, о чем-то, видно, снова раздумывая.

— У вас, донна Елена, есть деньги, о которых брат не знает?

— Да, есть. Их оставила мне моя мать. Отец и брат были довольны тем, что я не вышла замуж: не потребовалось тратиться на приданое. Но мама всегда понимала меня и втайне от всех незадолго до смерти оставила мне небольшую сумму в золотых монетах и драгоценности. Моя знакомая с ранчо говорит, что деньги делают деньги. Я думаю, вы можете посоветовать, как мне поступить. Понимаете, но я не могу этим заниматься открыто. Я донна Елена...

— Понимаю. И тем не менее вы хотите, чтобы я помогла вам. Каким образом?

— Заставить мои деньги работать. Я заплачу...

Мисс Нессельрод помолчала, потом спросила:

— Как велико ваше ранчо?

— Оно очень большое.

— Ваш брат, сказали вы, занимает деньги. Много ли он должен?

— По-моему, очень много, но ему все время нужно еще больше, поскольку коровьи шкуры не приносят большого дохода. Но он и слушать не хочет, отмахивается, говорит, скоро все будет по-другому, и снова занимает деньги.

— Вы знаете его кредиторов?

— Кажется, их несколько. Брат занимает то у одного, то у другого.

— Что означает, донна Елена, ваше желание вложить деньги? Получить доход немедленно? Вам нужны деньги сейчас, сию минуту?

— О нет! Я беспокоюсь лишь о завтрашнем дне, о далеком будущем. — Донна Елена, очевидно, волновалась, голос ее то и дело прерывался. — О том времени, когда меня уже не будет на свете.

— Если вы готовы пойти на риск, я помогу вам. — Мисс Нессельрод помолчала. — Можете ли вы более определенно выразить свои пожелания?

— Во-первых, я хотела бы, чтобы часть денег была вложена в дело, которое приносило бы новые деньги. Во-вторых, желательно было погасить все долги моего брата.

— Понимаю.

— Но он ничего не должен знать. Иначе его ярость изничтожит меня. Он может поднять руку на всех на заимодавцев и на вас.

— Меня не так-то легко уничтожить, донна Елена! — Я почувствовал по голосу, что мисс Нессельрод улыбалась.

— Да, кроме всего прочего, если он узнает, что у меня появились какие-то деньги, он немедленно отберет их.

— Будьте спокойны. Он ничего не узнает. Вы сможете принести деньги сюда, ко мне?

Я тихо подошел к открытой в соседнюю комнату двери и увидел, как донна Елена подняла с пола полотняную сумку, которая стояла у ее ног.

— Деньги здесь. Я уже принесла их.

Она открыла сумку и высыпала все свое богатство на стол. Это были монеты. Потом достала из большой сумочку поменьше, и на столе под светом лампы засверкали всеми цветами радуги великолепные драгоценности.

— Здесь вполне достаточно всего. Вы доверяете мне все это? — спросила мисс Нессельрод.

— Вы порядочная женщина, я чувствую это. И вы очень добры к нему...

Что было потом, я уже не дослушал: вернулся в кровать и сон свалил меня. А когда проснулся опять, в соседней комнате было уже тихо и темно. Оттуда не доносилось ни звука. По крыше тихо шелестел дождь, которого мы все так давно ждали.

Я принялся размышлять о донне Елене. Женщины ее класса не были причастны к серьезным делам дома, оставаясь всегда как бы в тени, на заднем плане, ничего не знали о финансовом положении своих мужей, братьев, отцов, не имея никакого представления ни о каком бизнесе.

Что заставило донну Елену поступить так, как поступила она? Единственное объяснение, которое я мог придумать, не шло далее того, что ей, очевидно, захотелось получить некоторую независимость, уверенность в будущем. Как она узнала про дела мисс Нессельрод? Или, может быть, пришла к ней как к единственному другу, не принадлежащему ее классу, в которого поверила и который в силу своей порядочности сохранит ее тайну? Как знать?..

Под шум дождя я возвратился мыслями к дому Тэквайза. Флетчер видел в окне чью-то тень — тень, принадлежащую кому-то очень большому. Конечно, им мог оказаться и какой-нибудь проезжий, остановившийся в доме на ночлег: ведь индейцы никогда не подходили к этому месту ночью. А может быть, это был мой таинственный любитель книг.

Внезапно я ощутил вдруг вину: там, в доме Тэквайза, давно не появлялись новые книги. Я должен постараться доставить их.

Как быстро, однако, пролетело время! Я ходил в школу, помогал в лавке, знакомился с окрестностями Лос-Анджелеса... Месяц — словно один день!..

Когда я вновь открыл глаза, то увидел, что уже наступило утро. Слышались голоса Джакоба и мисс Нессельрод. Быстро одевшись, я вышел к ним. Они пили кофе и разговаривали.

— Придется, конечно, приложить некоторые усилия, — сказал Джакоб. — Но затея того стоит. Там обитают тысячи диких лошадей, многие хороших пород. На водопое можно будет сделать ловушки.

— Сколько человек вам для этого понадобится?

— Думаю, четыре-пять.

Мисс Нессельрод повернулась ко мне.

— Иоханнес, не помогут ли нам в этом твои друзья-индейцы? Им будет хорошо заплачено.

— Я поговорю, и, думаю, они не откажутся.

— В город приехал Келсо, можно пригласить и его поработать с нами. Ему такое дело придется по вкусу, да и в породах лошадей он неплохо разбирается.

— Ладно. Тогда вы обдумайте все с Иоханнесом, мистер Финней. По-моему, раз Ханни прилежно занимается у мистера Фразера, такое мероприятие пойдет ему только на пользу. — Мисс Нессельрод лукаво взглянула на меня.

— Сколько лошадей вам потребуется? Дюжины хватит? — поинтересовался Джакоб.

Она засмеялась.

— Я подумываю о четырех-пяти сотнях! Если получится, конечно. Ну, в крайнем случае пусть будет столько, сколько удастся поймать.

— Четыре-пять сотен? Мадам, вы, должно быть, шутите...

— Я совершенно серьезно, мистер Финней. Мне нужно несколько сотен, конечно, с условием, что они потом будут объезжены. Если вы обнаружите среди пойманных несколько мулов, — говорят, иногда мулы убегают вместе с дикими лошадьми, — возьму и их.

— Чтобы объездить такое количество лошадей, понадобится не менее года, может, чуть меньше, да плюс время, затраченное на отлов...

— Вы разве куда-нибудь спешите, мистер Финней? Мне кажется, у нас впереди достаточно времени, лучших я хочу оставить на племя, остальных будем продавать.

— Как скажете, мадам.

Она собрала бумаги, лежавшие на столе.

— Мне бы хотелось, мистер Финней, чтобы какое-то время вместо вас на меня здесь, в городе, поработал мистер Келсо. Люди разное поговаривают: что у нас с вами какие-то дела, поэтому будет лучше заменить вас на время. Вот вы и займетесь вместе с Иоханнесом лошадьми.

Она встала, держа в руках бумаги, посмотрела на меня.

— Ни возраст, ни рост, Ханни, не делают из человека человека. Только готовность принять на себя ответственность... Кроме того, совсем неплохо, если ты ненадолго покинешь город. — Потом обратилась к Джакобу: — Мистер Финней, вы ничего не слышали о войне с Мексикой?

— О войне? Нет, мадам. До меня, правда, доходили слухи о каких-то англичанах с севера. Кажется, они то ли охотники, то ли солдаты... Но, думаю, это всего лишь, как обычно, слухи.

— Это серьезнее, чем слухи, мистер Финней. Это война, и, боюсь, здесь у нас тоже не миновать неприятностей. Если же мы, американцы, будем благоразумны, можно обойтись без сражений и кровопролития.

— Что вы имеете в виду?

— Большинство руководителей калифорнийцев — люди разумные. Наша страна далеко от Мехико, а торговля, за исключением Мексики, вообще запрещена. При таком положении дел люди лишаются многих привычных вещей, которые доставляют им удовольствие, лишаются выгодной торговли с иностранцами.

Если американское правительство проявит достаточно понимания, все еще может быть решено путем дипломатических переговоров. Если калифорнийцам будет брошен вызов, ошибка неминуема. Это вопрос чести.

— Вы разговаривали об этом со Стерном?

— Нет еще. Мистер Стерн — гражданин Мексики, но я знаю, он не станет принимать участия ни в чем. Думаю, и он чувствует, что столкновение неизбежно, но он слишком верноподданный и не станет участвовать в действиях против своего правительства. Я тоже не буду, хотя и не являюсь гражданкой этой страны. Фактически ведь я не имею законного права заниматься бизнесом. На это смотрят сквозь пальцы, во-первых, потому что я женщина, во-вторых, это устраивает местные власти — то, чем я занимаюсь.

— Вы считаете, что столкновения не избежать?

— Боюсь, что да. Говорят, у лидера одной из наших группировок, Фремонта, слишком большие амбиции.

— А у кого их, мадам, нет? — Финней хитро улыбнулся.

— Конечно, мистер Финней, — согласилась мисс Нессельрод, поняв намек. — Но ведь существуют разные пути для достижения собственных целей. Главное, пути эти должны быть обдуманными. Смит первым проложил дорогу сюда, в Калифорнию, за ним последовали другие; теперь все они процветают, хотя, несомненно, изменения неизбежны, но верх должно одержать благоразумие. Вы встречались когда-нибудь с генералом Валлежио, мистер Финней?

— Видел его раза два, но беседовать не приходилось.

— Я говорила с ним несколько раз. Генерал, помимо того, что он реалист, еще и очень умный человек. Он одним из первых прибыл в Калифорнию. По-моему, наш мистер Фремонт или кто-то из его единомышленников должны сесть за стол переговоров с генералом. И мистеру Фремонту не мешало бы послушать этот разговор. Или же ему самому надо отправиться на юг и повидаться с мексиканцем Пио Пико. После этого, думаю, все устроится, как и должно быть между двумя джентльменами. Вы понимаете меня?

— Да, мадам. Возможно, вы и правы. Но, боюсь, англичане рвутся в бой.

Когда Финней ушел, я, не совсем понимая смысл услышанного, спросил:

— Мисс Нессельрод, вы можете объяснить, что случилось?

Но в тот момент мисс продолжала заниматься своими бумагами. Закончив с ними, она сказала:

— Несколько лет назад Техас начал войну за свою независимость. Соединенные Штаты признали эту независимость, чем Мексика была недовольна. Сейчас, почти десять лет спустя, Техас обратился с просьбой о присоединении к Соединенным Штатам, и Техас был признан как штат. Власти же Мехико такие действия расценили как акт войны против них, и не так давно мексиканские формирования пересекли Рио-Гранде, уничтожив американский патруль.

Прежде чем приехать сюда, на запад, мне довелось говорить с несколькими мексиканскими джентльменами, которые уверяли, что, если Техас войдет в состав Соединенных Штатов, Мексика начнет войну. Они говорили еще, что мексиканская действующая армия в несколько раз превосходит нашу. И им можно верить.

Фактически Соединенные Штаты не готовы к войне. В нашей армии всего двадцать пять тысяч человек, рассредоточенных вдоль границы продвижения поселенцев.

— И мы потерпим поражение?

— Сомневаюсь, Ханни. Ведь наша конституция гласит, что нет закона, запрещающего нам иметь оружие и служить в армии в случае необходимости. У нас есть народное ополчение. Главная же наша сила в том, что большинство людей не только имеет оружие и умеет с ним обращаться, но и готово защитить себя от любого неожиданного нападения врага.

Запомни, Ханни, мы завоевали свою свободу, потому что были вооружены. Мы не были простыми крестьянами, не умеющими держать в руках оружие. Те, кто создавали нашу конституцию, знали: наш народ будет в безопасности до тех пор, пока вооружен.

Она сложила бумаги и аккуратно убрала их в кожаный портфель.

— Я одинокая женщина, Иоханнес, но, взвесив в свое время все «за» и «против», я все же приняла решение ехать на запад, веря, что когда-нибудь Калифорния станет частью нашей страны, Соединенных Штатов.

Я сказала себе, что никогда не буду выступать против людей, дружески расположенных ко мне, и не изменю этому общению никогда.

С другой стороны, если начнутся перемены, я бы хотела воспользоваться удобным случаем. Не важно, кто победит: Калифорния не может дольше оставаться в изоляции. Будет развиваться торговля, возникнет необходимость во многом, в том числе в лошадях и коровах. Цены на все товары здесь в три-четыре раза ниже по сравнению с теми, которые доставлены сюда морем.

Мы с тобой два одиноких человека, Иоханнес, — поправилась она. — Но что бы ни случилось, мы должны быть готовы поступать согласно велению времени, и мы будем готовы делать это. Мы должны быть готовы.

Как я когда-то, и ты остался один. Я научилась быть сильной, и ты тоже, верю, станешь сильным. Что бы ни случилось, Иоханнес, один из нас всегда поможет другому. Мы выстоим вместе, ты и я.

Глава 26

— Вы сами и все ваши деяния принадлежат истории, — сказал нам однажды на уроке Томас Фразер. — Не думайте об истории как о чем-то отвлеченном и далеком, принадлежащим только когда-то жившим королям, королевам и генералам. Каждый из вас является частичкой истории Лос-Анджелеса, а значит, и Соединенных Штатов, а значит, и всего мира.

Вы и члены ваших семей вписываете свои страницы в общую ее книгу. Нередко тот, кто пашет землю, оказывается важнее и нужнее того, кто командует армией, потому что армия разрушает, а земля кормит...

Начало существования Лос-Анджелеса положено 4 сентября 1781 года. Его основателями стали одиннадцать мужчин вместе со своими семьями. Их звали Камеро, Лара, Наварро, Росас, Морено, Меса, Бенеграс, Виллависенте, Родригес, Квинтеро и еще Родригес.

Всего сорок шесть человек, из них двадцать детей в возрасте до двенадцати лет. Двое мужчин были испанцами, один китайцем, остальные пришли из Калифорнии, Соноры или Синалу.

Двадцать домов окружали с трех сторон площадь, остальное пространство было отведено под общественные здания. Это и был наш Лос-Анджелес.

В долинах возле реки тогда было много лугов, разделенных узкими проходами. Эти луга и стали обрабатывать жители нового города. Каждый имел две коровы, овец и мулов. Первое правительство страны составляли в основном военные, поэтому все основатели Лос-Анджелеса являлись солдатами, привыкшими к строгой дисциплине.

Сегодня каждый из вас участвует во всем, что происходит здесь. Не думайте, что вам удастся сидеть сложа руки, когда городок будет превращаться в огромный город, а это время уже недалеко. Город создают горожане, — они потому так и называются: являясь жителями города, они управляют его судьбой.

Будет ли Лос-Анджелес лишь местом, где заключаются торговые сделки? Останется обыкновенным рынком или станет одним из самых красивых городов мира?.. Ведь все великие знаменитые города славятся своей красотой...

Так говорил учитель Фразер.

Постепенно наше обучение становилось все труднее. Он последнее время стал много задавать на дом, особенно по письму и чтению. Мы шли в школу и возвращались домой обыкновенно по центральным улицам, каждый раз обходя стороной Сонора-Таун, хотя многие его жители, мы знали это, были неплохими людьми. Этот район служил и местом сборища всякого сброда, бандитов. В городе, как перед грозой, ощущалась нервозность, словно предзнаменование грядущих неприятностей.

Нередко я задумывался над словами мисс Нессельрод о нашем с нею одиночестве. Не поэтому ли она предложила мне крышу своего дома? Не видела ли в моей судьбе повторение того, что когда-то произошло с ней самой? А может быть, существовали и какие-то иные причины?..

Как-то раз она посоветовала: «Не бойся. Маленький страх вызывает осторожность, большой парализует волю. Используй же его как стимул, но не позволяй себе оказаться в его власти».

Вот почему теперь, возвращаясь из школы, я каждый раз менял свой маршрут, два-три дня шел одним путем, потом другим. Тропинок было протоптано много, но чаще я пробирался фруктовыми садами или шел по таким дорожкам, где не ступали копыта лошади ни одного всадника, а ведь все калифорнийцы скакали на лошадях и презирали пеших.

Прошло немало времени с тех пор, как я стал ходить новыми, уже полюбившимися мне маршрутами, когда вдруг однажды увидел дона. Мисс Нессельрод говорила, что он редко наведывается в город, не выходя с ранчо иногда по несколько месяцев подряд. И вот наступил день, когда однажды, выбираясь из чьего-то сада, я услышал за собой топот копыт и обернулся, чтобы посмотреть на всадников.

Я не мог ошибиться. На великолепном жеребце, в седле, отделанном серебром, сидел красивый пожилой человек. Борода и усы его были белы. На этот раз его сопровождало шестеро, и одного из них я сразу вспомнил: нос его надвое делил шрам, это он когда-то хотел убить меня в пустыне.

Всадники проскакали мимо, но не успела еще на дороге осесть пыль от копыт их лошадей, как я уже перемахивал через забор, ограждающий двор мисс Нессельрод.

Усевшись на забор и давая своей лошади полакомиться морковкой, я подумал о поведении своего дедушки. Его ненависть была непомерной, испепеляющей. Мисс Нессельрод говорила как-то, что непомерная гордыня — это глупость, но раз уж она существует, с ней приходится считаться. Но ненависть...

В тот день я не пошел в лавку, оставшись дома. И все думал о недавней встрече. Удивительно, но я испытывал какую-то невольную симпатию к моему деду. Может быть, оттого, что мы все же были связаны узами родства? Или почему-то еще?

Эта гордость объяснялась его корнями, знатным происхождением. Об этом говорили когда-то и мои родители, да и многие другие. И то, что его дочь посмела выйти замуж за бедного моряка, стало для деда позором, несмываемым на его роду пятном. Начитавшись романов Вальтера Скотта и других писателей, я представлял себе, что означал подобный шаг единственной дочери для столь знатного семейства моего деда.

Наш мир разительно отличался от его: наш основан на собственных достижениях, честно выполняемом долге, а мир моего дедушки — на элементарном существовании.

Все, что он имел и чем гордился, в одночасье внезапно разрушилось. Неохотно, но я постарался встать на его точку зрения, хотя и не принимал ее.

Вечером я поделился с мисс Нессельрод своими мыслями, и она сказала:

— Иоханнес, ты, я вижу, вырос. Стал мужчиной и хорошим человеком.

В городе продолжали происходить разнообразные события, некоторые Фразер пытался объяснять нам, своим ученикам, но очень осторожно, чтобы невозможно было определить, кому он сочувствует, а кому — нет, чью точку зрения разделяет.

Калифорнийцам никогда не нравились идеи собственных правителей, которые всегда назначались властями Мексики. Одних правителей любили, других просто терпели, ибо те приходили к власти лишь затем, чтобы обогатиться, а потом тихо исчезнуть. Таким оказался и Мичелторен, удравший из Калифорнии после кровавой схватки в долине Сан-Фернандо. Губернатором Лос-Анджелеса стал дон Пио Пико.

Я частенько встречал его на площади. Это был дородный, красивый мужчина, за простецкими манерами которого нередко скрывалась прирожденная проницательность, умение управлять людьми и событиями.

Все внезапно переменилось. Седьмого августа 1846 года коммодор Р. Ф. Стокман с небольшой флотилией бросил якорь около Сан-Педро, и на берег высадилось четыреста человек в сопровождении легкой артиллерии. Быстро продвинувшись, отряд захватил Лос-Анджелес. Губернатору Пико и генералу Касто удалось бежать и скрыться в Соноре.

Позже, когда Фремонт и Стокман вернулись в Сан-Франциско, калифорнийцы отбили город у лейтенанта Геллеспо.

Горожане в те дни все куда-то торопились, по улицам ходили быстро, то и дело собираясь в кучки, обсуждая происшедшее.

Мисс Нессельрод испытывала раздражение.

— Этого не должно было случиться, — негодовала она. — Англичанам надо быть более тактичными...

Но мексиканцы такими не оказались, и менее всех — лейтенант Геллеспо, который и пострадал за это.

О многом, происходящем тогда в городе, я ничего не знал. Вечером приехал Джакоб Финней и на случай возникновения беспорядков решил остаться в нашем доме.

— Твой дед вернулся на свое ранчо, — известил он. — Уехал прошлой ночью, поэтому несколько дней можешь жить спокойно.

— Вы видели мистера Флетчера? — спросил я.

— Знаю, что он в городе. Ты не встречал его? — взглянул на меня Джакоб.

— Он приходил сюда, в лавку. Мне он не нравится.

— Мне тоже. — Финней пристально опять взглянул на меня. — Флетчер... Интересно!.. Неприятный человек! — Финней продолжал плести сыромятную плетку. — Чувствую, что однажды у нас с ним возникнут проблемы.

— Он угрожал мне, — признался я Джакобу и рассказал обо всем, что произошло недавно.

Он слушал меня внимательно, не прерывая.

— Ну, малыш! Ты явно вырос! И ничего не бойся. Если он еще раз появится здесь, скажи, что ты ничего не знаешь, ничего не слышал, и посоветуй обратиться прямо ко мне.

Он отложил в сторону плетку, подошел к окну, всматриваясь в темноту.

— Сегодня попозже должен приехать Келсо.

Что-то, я заметил, еще его беспокоило. Он снова взялся за плетку, потом опять отложил, еще раз подошел к окну, вышел во двор и заглянул в загон.

— У тебя еще целы твои пистолет и ружье? — поинтересовался он, вернувшись.

— Да, целы.

— Держи их под рукой. У меня не вызывают беспокойства калифорнийцы или американцы — хочу сказать, военные. В Сонора-Тауне сейчас слишком много собралось всякого сброда и, если они решат, что им никто не может противостоять, то могут начаться грабежи. Больше всего я волнуюсь за китайцев. Они хорошие люди, и у многих из них имеются деньги. Очень много денег.

Финней прикорнул возле входной двери, положив около себя пистолет.

Я проснулся среди ночи оттого, что кто-то тихо царапался в дверь, потом послышался приглушенный разговор. Я узнал голос Келсо.

— Джакоб! Рад видеть тебя, старик! Как поживаешь?

— Работаю, сам видишь. Было бы хорошо, если бы и ты присоединился к нам.

— Ну... присоединиться к вам... с какой целью? Я теперь слишком стар, чтобы бродить по окрестностям Лос-Анджелеса, Джакоб. А последние месяцы был похож на листок, гонимый ветром. Я ощущал себя счастливейшим человеком, когда ехал сюда, на запад. Полным энергии, потому что чувствовал, что нужен здесь, и Фарлей... он был хорошим товарищем, ты, Джакоб, и Зачари Верн... Тоже. Никак не могу забыть его. С ним многое связано.

— Конечно. Мы все это чувствовали. Он был особенным... среди нас.

— Но в чем? Я встречался с множеством людей, и ни один из них не походил на него. Я много размышлял о Верне. Когда мы ехали на запад, он предчувствовал близкий конец и думал только о сыне, был готов принести себя в жертву старику, лишь бы тот дал мальчику крышу над головой, семейное тепло.

— Он был особенным человеком, этот Верн. Таким же растет и его сын.

— Он сейчас здесь? Мне приходилось встречаться со Смитом Деревянной Ногой, так тот все расспрашивал меня о мальчике, рассказал, как нашел его в пустыне, идя по его следам, когда старый дьявол бросил его там.

— Я тоже узнал об этом от Смита. Он еще рассказал мне, что кто-то шел за ним.

— За Смитом?

— Нет, за мальчиком. Кто-то шел следом за мальчиком.

Следом за мной?.. Но тогда... Я довольно часто оглядывался, чтобы быть уверенным, что не сбился с пути. Рядом не было ни души. Правда, порою волны жары, помнится, мешали мне всматриваться вдаль...

— Что ты скажешь об этом, Келсо? Кто бы это мог быть?

— С этим мальчиком что-то связано. Помнишь старого индейца с бирюзой на шее, которого он однажды видел? Он еще рассказывал об этом отцу.

— И что?

— Мне еще раз довелось побывать в тех местах. Люди говорили, что мальчик все выдумал, потому что ни в тот день, ни на следующие там не было и не могло быть ни одного индейца. Все они тогда находились в Санта-Росас.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Теперь твоя очередь рассказывать, Джакоб. Мы с тобой оба знаем немало случаев из тех, что происходили в пустыне. Слушай, ты в свое время много времени провел с индейцами. Им известны такие вещи, о которых мы даже и не подозреваем, я имею в виду пустыню и горы.

— Может быть. Я слышал разные истории... Эх, Келсо, человек не должен верить и половине того, что услышит! Кто знает, что у индейцев на уме, о чем они думают, во что верят. Я знаю людей, которые хвастались, будто хорошо знают их, и при этом несли такую чушь.

Джакоб помолчал, спросил:

— Слушай-ка, Келсо. Ты сказал, будто Смит видел, что кто-то следовал за мальчиком? Кто бы это все же мог быть? А?

— Пег видел только следы. Следы от мокасин огромного размера... если, конечно, верить ему.

— Кто же это был?

— Ты мог бы и спросить, что это было. Я же не знаю ничего, кроме того, что рассказал Смит. Но ведь он тоже никого не видел, только эти следы.

В комнате наступило долгое молчание. Я лежал, широко открыв глаза и ловя каждое произнесенное ими слово. О чем толковали Джакоб и Келсо? Что имели в виду? Но тут снова заговорил Келсо.

— Слушай, Джакоб. Ты знаешь историю о том, как Верн и его жена бежали в пустыню, и старик хотел отыскать их там, назначив высокую награду тому, кто поможет ему в этом? Несколько дюжин охотников бросились тогда в погоню... но безрезультатно. Они их не нашли. Ты не задавался вопросом почему?

— Ну, Верн прекрасно знал пустыню. Он объездил ее вдоль и поперек, да и индейцы любили его, помогали.

— Знаю! Может быть, так оно и было, и я строю предположения на песке. Однако, Джакоб... слушай, а есть тут у тебя какая-нибудь еда? Наверное, я просто слишком голоден, поэтому сейчас не способен шевелить мозгами.

— Посиди здесь! Я принесу что-нибудь с кухни. Там оставалось немного холодного мяса и несколько маисовых лепешек.

— Я готов съесть холодный лошадиный хомут или даже старую попону!

Через какое-то время раздалось осторожное позвякивание посуды, которую ставили на стол.

— О чем ты задумался, Келсо? Что еще беспокоит тебя?

— Верн привез еду индейцам, когда те начали голодать, поэтому они и помогали ему. Не знаю... Но чем больше я думаю об этом, тем больше меня это интригует. Может быть, Верн был связан с кем-то в пустыне? Или, может быть, мальчик? Помнишь, он интересовался следами древних? И почему мохавы не стали преследовать нас?..

— По-моему, они просто получили достойный отпор, вот и все. Вспомни, как метко мы стреляли.

— Возможно... они подошли тогда к границе, где кончается их влияние? Вдруг они побоялись преследовать нас? Ты бывал в пустыне, Джакоб. Слышал ли ты о Старом Народе?

Глава 27

В комнате снова вдруг стало тихо, а я по-прежнему старался не пропустить ни слова. Старый Народ. Кто это? И где я слышал раньше о нем?..

— О, истории, рассказываемые у костра! — вздохнул Финней. — Привидения, духи и всякие ужасы. Кто не слышал их?

— Да не о том я, Джакоб. Там есть тропинки, отклоняющиеся от дорог и ведущие неведомо куда. Иногда они внезапно кончаются, будто испаряясь в волнах жара, а иногда ведут в горы. Ты слышал что-нибудь о Доме Воронов?

— Один раз слышал. Это чуть ниже владений юмов, да?

— Восточнее владений юмов, среди скалистых гор. Индейцы, живущие в округе, ничего об этом Доме не знают. Им известно только, где он находится, подобно той стране... Техачапи.

Верну часто доводилось бывать в тех местах, индейцы встречали его как своего: так они не относились ни к одному другому белому. Поэтому если кому и было что известно, так это только ему.

— Джакоб! Я тоже интересовался этими внезапно исчезающими тропинками. Что произошло бы, если продолжать скакать по ним? Хочу еще раз спросить, почему эти тропинки сначала куда-то ведут, ведут, а затем внезапно кончаются?

— Хочешь моего совета, Келсо? Держись-ка подальше от всего этого! Оставь это индейцам, Старому Народу, да кому угодно...

— В одном я уверен, — не внимая совету друга, продолжал Келсо. — Прежде чем появились индейцы, здесь жили другие люди. От них уже не осталось никаких следов, но ты знаешь, как быстро разрушаются постройки.

Зачем далеко ходить, посмотри на наши города. Что останется от них через какие-нибудь две сотни лет, если никто не будет в них жить? Все занесет песок. Никто и не узнает, что здесь жили когда-то люди.

Я слышал рассказы о городе, построенном в пустыне, — там, где земли мохавов. Он был разрушен землетрясением и последовавшими за ним сильными ливнями. Некоторые жители города нашли убежище в горах Техачапи, где жили, пока не умер последний из них.

Ты был когда-нибудь в тех горах? Почему там нет индейцев? Я часто задумываюсь над этим, но тоже не нахожу ответа...

Келсо замолчал и приступил к еде, попросив еще кофе. Я изо всех сил боролся со сном, боясь что-нибудь пропустить из их разговора.

— Я провел немало времени в пустыне и в горах, — продолжал Келсо. — И если бы ты, Джакоб, пожил там с мое, ты тоже бы стал интересоваться всем этим. Скажем вот, Птицей-Громом, как ее называют индейцы. Это разновидность такой огромной птицы или какого-то летающего существа, которое производит при полете страшный шум, похожий на гром. Знаю одного мексиканца, который тоже говорил о чем-то большом, летающем, приземляющемся возле озера Элизабет и убивающем время от времени его овец. Потом я услышал историю о двух ковбоях, умертвивших громадную летающую рептилию в пустыне Аризоны...

— Ты наслушался слишком много историй, Кел! По-моему, тебе пора бы выбраться из своих гор и поселиться среди людей.

— Может быть, ты и прав, Джакоб.

Утром я быстро оделся и вышел из комнаты, чтобы поздороваться с Келсо, но он уже ушел в город.

Я долго думал над тем, что он рассказывал ночью. Кто-то — или что-то — шел за мной следом в пустыне. Какие-то внезапно исчезающие тропинки. Город в пустыне, который был разрушен... Птица-Гром... Дом Воронов... И мой собственный дом Тэквайза...

Как бы хорошо, чтобы здесь сейчас оказался Франческо.

Я уже довольно долго прожил в Лос-Анджелесе, когда однажды, придя на кухню завтракать, услышал рассказ нашей служанки Розы о том, что она видела, будто кто-то прячется в зарослях ивы возле дома. Роза делала лепешки в этот день.

Оторвавшись от этого занятия, она подошла к двери и показала:

— Вон там! Смотри! Он стоял, скрывшись в густой листве дерева. И я поэтому не разглядела его как следует.

Подойдя к тому месту, я стал внимательно рассматривать землю, пытаясь найти хоть какие-то следы. И неожиданно нашел их, — но не только следы, а еще и много окурков. Причем разных: некоторые были старые, попавшие сюда еще до дождя, другие совсем свежие.

Кто-то наблюдал за нашим домом.

Изучая место, где следы вели к зарослям густо росших деревьев, я обнаружил и само место наблюдения. Вернувшись назад, прошел по следам до тропинки, которая была в нескольких ярдах от улицы.

Кто-то, судя по окуркам, наблюдал за нами, и уже давно. Стал ли он свидетелем визита тетки Елены?..

Кто это был и с какой целью следил за домом? Наблюдал за мной или за мисс Нессельрод?

В этот же день по пути из школы я зашел в лавку. И едва разошлись покупатели, рассказал Джакобу и мисс Нессельрод о своих открытиях.

— Посмотри все там очень внимательно, Джакоб! — попросила она.

— Я, конечно, посмотрю, мадам, однако сомневаюсь, что найду что-нибудь, чего не заметил Ханни.

— Думаю, — добавила мисс Нессельрод, — самое время осуществить вашу поездку, которую мы обсуждали недавно, и повидаться с индейцами.

Внезапно она встала.

— Завтра утром, Джакоб, вы с Иоханнесом уедете.

— Мы-то уедем, а как же вы, мадам?

— Со мной останется Келсо. Я хочу, чтобы Иоханнес немедленно покинул город. Но никто не должен видеть его отъезда. И меняйте лошадей почаще, Джакоб, чтобы побыстрее оставить позади эти места.

Мисс Нессельрод повернулась ко мне.

— Если хочешь, Иоханнес, можешь захватить с собой пять-шесть книг, только запиши их названия и положи листок ко мне в стол.

Джакоб взял шляпу.

— Хорошо, мадам. Если вы уверены, что с вами будет все в порядке...

— Не беспокойтесь, — улыбнулась мисс Нессельрод. — Думаю, вы помните, что в случае необходимости я стреляю без колебаний?

Джакоб засмеялся.

— Да, мадам. Помню. А вы не хотите, чтобы мы заодно осмотрели место, где пасутся дикие лошади, раз уж все равно мы уезжаем? Если поедем по границе пустыни и гор, то сможем выбрать и подходящее для отлова место.

— Не возражаю!

Мисс Нессельрод взглянула на меня.

— Возьми с собой только самое необходимое, Иоханнес. И я очень буду скучать по тебе. Уверена, что тебя ждут необыкновенные приключения.

— Спасибо, мэм. Вы увидите тетю Елену?

— Постараюсь. Она очень интересная женщина, твоя тетя Елена.

Мы тронулись в путь еще до наступления рассвета, когда на небе догорали последние звезды, неохотно исчезая и предоставляя власть солнечным лучам. Скакали мы быстро и, как всегда, держались в стороне от дорог и тропинок.

В пути Джакоб рассказывал мне о тех местах, где мы проезжали и которые он знал или о которых что-то слышал. Лошади все время шли рысью, если только не взбирались на холм. За короткий промежуток времени мы преодолели немалое расстояние. Где было возможно, двигались по тропинкам, идущим параллельно дороге, подальше от посторонних глаз.

— Как у тебя дела в школе? — внезапно спросил Джакоб. — С этим Хубером проблем больше не возникало?

— Нет, сэр. Никаких проблем. Школа мне нравится, а мистер Фразер — самый лучший изо всех учителей, какие у меня были.

— Не знаю, как он может содержать школу с таким небольшим количеством учеников. Мне кажется, если ему теперь удастся выстоять, вскоре от учеников у него не будет отбоя.

— Нас было всего шестеро, — уточнил я.

— Кажется, если не ошибаюсь, я видел там и дочку капитана Лаурела? Хорошенькая такая девочка, с рыжими волосами?

— Золотыми, — уточнил я. — Она сидит рядом со мной.

— О-о! А интересно, по какой причине у вас с Хубером возникли разногласия? — Финней хитро посмотрел на меня. — Подожди, вот познакомишься с ее отцом. Старик капитан Лаурел — это характер, оригинал.

Я ничего не смог на это ответить, хотя и слышал рассказы про капитана, да и Мегги однажды говорила, что он хочет со мной познакомиться.

— Лаурел — осторожный человек, и что-то в нем есть отличающее от других. Несколько человек из его команды были тут у нас пару раз. Говорят, старик или обладает огромными знаниями, или сверхъестественной силой. Он иногда ведет корабль в такое место, где невозможно рассчитывать заполучить хоть какой-то груз, однако груз этот всегда там оказывается.

Капитан изучил побережье Китая и Японии, как самого себя. Сибирь тоже. Иногда, говорят, он заводит свой корабль и в устья рек. И всегда что-то помогает ему. «Сверхъестественный», одним словом, что тут добавишь.

Ты, верно, знаешь, некоторые девушки умеют играть на пианино? Они чутко слышат звуки, всегда отличат точную ноту от фальшивой. Так, наверное, и капитан Лаурел. Он чувствует, когда надо изменить курс, — без предупреждения, просто внезапно изменить курс, чтобы избежать каких-то непредвиденных неприятностей или прибыть к месту, где корабль может ожидать груз.

— Вы упомянули Японию, — напомнил я. — Не знал, что позволено иностранным судам заходить в их порты.

— Да нет, не позволено! Просто, мне кажется, Лаурел знает кого-то или что-то, поэтому там и бывает. Когда ты познакомишься с ним, мне бы хотелось услышать о нем твое мнение. Этого хотелось бы и мисс Нессельрод.

Мы надолго замолчали. И, продолжая двигаться вперед, я задумался. Так много в жизни разных загадочных моментов. Моя мама говорила, что отец тоже обладал даром предчувствия. Может быть, наделен от природы этим чудесным свойством и капитан Лаурел? И вообще, являлось ли то, чем обладали эти два человека, предчувствием? Может быть, это просто знание каких-то явлений, умение пользоваться в нужный момент этим знанием?

Отец часто рассказывал мне о своих морских поездках с дедушкой. Я и прежде знал, что морские капитаны держались определенных портов, рассчитывая, что через определенный промежуток времени там может быть готов к отплытию груз.

— Я всегда внимательно слушал рассказы твоего отца, — продолжил прерванный на время разговор Финней. — Он говорил, мы никогда не узнаем, какие земные пространства были изучены когда-то, а какие нет. Океан всегда трудно пересечь, но это не невозможно: его пересекали снова и снова на судах самых разных, сработанных из самого разного материала. Финикийцы — величайшие навигаторы — никому не сообщали о неизведанных берегах, которые они посетили: до нас, увы, дошло всего лишь несколько легенд об этом.

Карфагеняне, выходцы из Финикийской колонии, никому не открывали своих источников сырья. Много лет они запрещали другим судам заходить в Западное Средиземноморье и никого не пропускали Атлантику. Капитан грек, по имени Колеус, примерно в 600 году до нашей эры сумел проскользнуть мимо них и посетил Тартессус-порт, неподалеку от Гадеса, — теперь он называется Кадис. Колеус вернулся обратно с трюмами, полными серебра, и стал очень богатым человеком. Финикиец Ханно описывает плавание вокруг Африки, произведенное по приказу египетского фараона...

Словом, никто никогда не узнает, сколько маршрутов было проложено в те давние времена.

Тебе понравится капитан Лаурел, малыш! Уверен, что и ты тоже понравишься ему. Попроси его рассказать о море. Он дружит с многими священниками из Японии и Китая, они наверняка поведали ему немало интересных историй...

Перед закатом солнца мы сошли с тропы и сделали привал в уединенном, скрытом от посторонних глаз местечке. Разожгли костер из веток, дающих мало дыма, приготовили ужин. С наступлением темноты затушили огонь и улеглись спать, оставив лишь лошадей защищать нас от опасности. А утром в местечке Эль-Кампо, где была единственная лавка да несколько домов, решили пополнить наши запасы еды.

— Останься с лошадьми, — сказал мне Джакоб. — И держись подальше от домов с лавкой: люди обладают особенностью запоминать путешественников, особенно если их немного.

Было тихо и жарко. Мы остановились в тени деревьев, и я сел, прислонившись спиной к одному из них. Лениво летали в вышине птицы. Опустив свои морды в воду и громко фыркая, пили лошади. Я смотрел на лавку всего в нескольких ярдах от меня и почему-то всем сердцем желал в этот момент, чтобы Джакоб поскорее вернулся.

Солнце припекало, и меня невольно тянуло вздремнуть. Надвинув шляпу на глаза, я все еще видел сквозь смежившиеся ресницы, как лошади неторопливо помахивали хвостами, отгоняя надоедливых мух. Потом заснул. Но, как мне показалось, тотчас очнулся от скрипа ботинок по песку: шаги явно приближались ко мне. Я протянул руку к ружью, поскольку шаги эти, я был уверен, не принадлежали Финнею.

Ноги и ботинки... Моя надвинутая на глаза шляпа не позволяла взглянуть выше. Узконосые испанские ботинки.

— Неискушенный человек, — произнес голос, — решил бы, что ты спишь, однако только не Монте Мак-Калла. Мне и самому раза два приходилось притворяться больным.

Подвинув на затылок шляпу, я глянул на говорящего. Передо мной стоял стройный широкоплечий, сухопарый невысокий человек с мускулистыми сильными руками.

— Здравствуйте! — приветствовал я его.

— Ты можешь не держать руку на спусковом крючке, мальчик. Я друг.

— До тех пор, пока я держу руку на курке, вы будете самым лучшим другом.

Он хмыкнул.

— Слушай, а мне нравится! Достойный ответ!

Он присел на корточки рядом, снял широкополое мексиканское сомбреро, открыв лицо, и оказался довольно привлекательным мужчиной с аккуратно подстриженными бакенбардами и черными усами. Его глаза так и лучились веселым смехом.

— Интересная история! — улыбнулся он. — Человек оставляет лошадей непонятно где и направляется пешком в лавку, перед которой проходит прекрасная дорога.

— А здесь тень, — пояснил я.

— Сейчас она могла быть и не здесь. И еще... Такой резвый мальчик, как ты, давно бы уж сгонял в лавку, чтобы присмотреть себе что-нибудь интересненькое. А ты?.. Вот когда я был мальчиком...

— А я спал, — бесцеремонно перебил я наблюдательного человека.

— Может быть, — согласился он. — Или, может быть, ты не хотел, чтобы тебя кто-то видел. Ты не похож на конокрада или угонщика скота, — не тот возраст. И все-таки кто ты, мальчик?

— Я продолжаю спать, — упрямо настаивал я.

Глава 28

Двухэтажный домик открывался взгляду путника сразу за огромными дубами, массивные ветви которых простирались до балкона второго этажа. Во дворике бил красивый фонтан. Ночь стояла прохладная и лунная. В гостиной первого этажа с сигарой в руке сидел дон Исидро; неподалеку от него, на столе, стоял бокал вина.

Усы и бороду худощавого мужчины с резко обозначенными высокими скулами и впалыми щеками лишь посеребрила седина, голова же была совсем белая. Наряд дона Исидро отличался элегантностью. Заслышав шаги во дворике, он заметно перепугался.

Кто бы это мог быть в такой поздний час?

Человек в белой рубашке с красным поясом, за которым торчал нож и виднелась кобура большого пистолета, появился на пороге открытой двери внезапно. Где он мог видеть этот изуродованный шрамом нос? Дон Исидро мгновенно припомнил: человек этот всегда предпочитал действовать ножом.

— Зачем ты пришел? — прямо поставленный вопрос требовал однозначного ответа.

Мужчина в нерешительности мял в руках шляпу и очень тихо произнес:

— Он жив.

Будто ледяная рука холода схватила шею дона Исидро. Он слегка наклонился вперед, стряхнул пепел с сигары прямо на пол, произнес презрительное: «Хм!»

— Я видел его. Он жив! — повторил вошедший.

— Ты ошибся, спутал с кем-то другим. Он не мог выжить там, в пустыне.

— Выжил!

Голубая вена запульсировала на виске дона Исидро.

— Абсурд! Ну, и где же ты встретил этого... этого ребенка?

— В Лос-Анджелесе, на улице. Уверен, это был он.

Неслышно, словно привидение, в комнате появилась донна Елена и встала около дона Исидро.

— Этого не может быть! Это невозможно! — в капризном голосе дона сквозило раздражение.

— Здесь есть одна женщина — англичанка, сеньорита Нессельрод. Он живет в ее доме.

Дон Исидро резко повернулся к сестре, в упор спросил:

— Тебе известно что-нибудь о ней?

— Я знаю эту женщину, у нее много друзей, — она избегала его прямого взгляда и, помолчав, добавила: — Она дружит с доном Абелем Стерном и доном Бенито Вилсоном.

— Ха! Кто это такие? Тоже англичане?

— Ты забываешь, братец, что уже не мы, а англичане являются силой в этой стране. В числе ее друзей и Пио Пико, и генерал Валлежио.

— Ты знакома с ней?

— С ней знакомы все. У нее очень много друзей.

— У нее много друзей, но нам они ни к чему!

— Ты, братец, не прав: друзей иметь хорошо.

— И это мне говорит женщина!.. — возмутился дон Исидро. — А эта сеньорита Нессельрод? Что она?.. Я желаю посетить ее дом! — Он поднялся. — И сегодня же!

— Сегодня? Но это очень далеко отсюда. Вы будете там только за полночь! — растерянно объяснила сестра.

— Так будет даже лучше. Я хочу приехать без предупреждения. — И он обратился к человеку, застывшему в дверях. — Ты! Собери человек пять, поедете со мной. Пять вооруженных мужчин, ты меня понял?

— Ты не можешь так поступить, — попробовала робко остановить брата донна Елена. — Приехать в дом женщины глубокой ночью...

— Я сделаю, как сказал. И если этот мальчишка еще там, я заберу его. Он мой! Какое право имеет эта женщина держать у себя моего внука?

— Собираешься убить его? Как пытался уже однажды сделать? — встревожилась донна Елена. — Ты еще не знаешь, братец, англичан. Их не интересуют ни ты сам, ни твое имя. Они повесят тебя!

— Повесят? Как ты глупа, женщина!

Он отвернулся, ища глазами служанку.

— Мои ботинки! Быстро!

Обернувшись, дон Исидро посмотрел на сестру.

— Никогда не ожидал от тебя чего-то особенного, но чтобы быть до такой степени неумной!.. То, что этот ребенок еще жив — позор! Моя дочь и этот... этот раб!

— Он был хорошим человеком, — не сдавалась донна Елена. — И мог бы стать капитаном корабля.

— Ха! Капитаном корабля! Капитаном жалкой утлой лодчонки! И такой женился на моей дочери!

Подойдя к двери, дон Исидро обернулся.

— Забудь об этом, сестра! Тут произошла какая-то ошибка. Ребенок давно мертв, и я просто хочу в этом убедиться.

Донна Елена прислушивалась к удалявшимся шагам, гулко отдававшимся уже во дворе. И вдруг ею овладела шальная мысль: а что, если прямо сейчас оседлать свою лошадь и постараться достичь города быстрее его?! Но тут же она отказалась от этой затеи: вряд ли получится, она — вот досада! — не слишком-то хорошо знает дорогу и может легко заблудиться.

Донна Елена вспомнила холодноватую красоту мисс Нессельрод. Это настоящая женщина, и ей не слишком-то просто нанести поражение.

И еще донна Елена боялась: что будет с мальчиком? Исидро, увидев его, конечно, тотчас узнает. Но даже судьи, даже закон будут на стороне дедушки: вернут ему внука, если он того пожелает. А потом он убьет его...

Мисс Нессельрод внезапно проснулась от топота лошадиных копыт под своими окнами. Мгновенно села на кровати. Может быть, это Финней с Иоханнесом вернулись? Наверное, у них что-то случилось?

Да нет же, конечно! Никто из знакомых и работников никогда не подъезжал к дому с этой стороны.

Бандиты? Воры?.. Она быстро поднялась и оделась.

Где же Келсо?

Взяв пистолет и опустив незаметно руку с ним в фалды пышной юбки, она вошла в гостиную как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и в дом ворвалось несколько незнакомых мужчин. Первым был дон Исидро, она узнала его сразу.

— Вы прячете у себя мальчика! — начал он без предисловий. — Я хочу видеть его.

— Не знаю, о ком речь, сеньор, но вы силой вломились ночью в дом леди. Поступок, недостойный джентльмена! Поэтому прошу вас немедленно покинуть мой дом.

— Обыскать здесь все! — приказал дон Исидро, не обращая внимания на слова хозяйки.

Мисс Нессельрод подняла руку с пистолетом.

— Сеньор, я стреляю метко. Если вы или один из ваших людей сделает хоть один шаг, я прострелю вам ухо! И завтра весь город будет говорить о том, что женщина продырявила ухо благородному дону Исидро.

— Они не сделают и шага, мадам, будьте уверены! — Позади мисс раздался спокойный голос Келсо. — Я тоже неплохо стреляю.

Он неслышно вошел в комнату, спокойно поправил фитилек лампы, осветившей всех ярким светом. В руке Келсо держал ружье, нацеленное в незваных гостей.

— Вот вы! — кивнула внезапно мисс Нессельрод, взглянув на самого молодого смущенного ковбоя в свите дона Исидро, стоявшего позади всех. — Не окажете ли вы мне любезность и не пройдете ли по комнатам моего дома? Если найдете мальчика, крикните нам, позовите.

Мгновение поколебавшись, ковбой нерешительно шагнул вперед. А через несколько минут появился из кухни.

— Сеньор! Никакого мальчика в доме нет. Только люди, которые здесь, и кухарка. Больше никого!

— Ты?! — Дон Исидро яростно набросился на человека со шрамом и почти смиренно тут же обратил взгляд на мисс Нессельрод, — Сеньорита, я...

— Вы глупец, сэр, — не дала она договорить ему. — Только что втоптали меня в грязь и унизили... И еще смеете гордиться именем, которое позорите каждым недостойно прожитым днем своей жизни! Выгнали из дома родную дочь, убили ее мужа, поднимаете руку на единственного внука! И думаете, сеньор, об этом никто ничего не знает? Не заблуждайтесь на этот счет! За вашей спиной люди пожимают плечами и уже показывают на вас пальцем. А ваш зять, который погиб по вашей вине, был мужчиной в дюжину раз более, чем вы. А вы... вы... пустое место, сэр!

Лицо дона Исидро посерело, обратилось в страшную маску, черты лица исказились, словно от невыносимой муки, но он оставался непреклонен.

— Если бы вы были мужчиной, я бы убил вас, — охрипшим голосом прошептал он яростно. — Я бы...

— Нет, вы ничего бы не сделали, дон Исидро! Потому что никогда не видели близко дула пистолета, направленного в ваше лицо. Несомненно, вы разделались бы со мной, но, как всегда, чужими руками! — Она кивнула на тех, кто стоял за его спиной. — Вам доводилось когда-нибудь убить хоть одного человека? Вы когда-нибудь защищались с оружием в руках?.. Нет! Вы всегда были сильным, жили лишь тем, что создано вашими предками, прятались за почтенным именем, тоже доставшимся вам от них...

Ваши предки, сеньор, и земляки были людьми гордыми. Исследователями, воинами... А кто вы, сеньор? Что у вас за душой, кроме пустых амбиций? Вы ничтожество!

Мисс Нессельрод увидела вдруг, как юноша, по ее просьбе осматривавший дом, повернулся и незаметно выскользнул на улицу. За ним неожиданно последовали остальные.

Дон Исидро еще пытался что-то произнести, но прежде чем смог подыскать нужные слова, мисс Нессельрод властно приказала:

— Уходите прочь! И не пытайтесь больше приблизиться к моему дому, иначе я застрелю вас. Или спущу на вас собак. Иного вы не заслужили.

Дон Исидро обернулся, но за его спиной не оказалось ни души. Пошатываясь, еле передвигая ноги, он подошел к двери и шагнул в темноту ночи.

Келсо убрал ружье.

— Я восхищен вами, мадам! Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного. Вы отстегали его как паршивую собачонку.

— Прошу прощения, мистер Келсо. Я не хотела проявлять несдержанность, но сорвалась: Иоханнес такой хороший мальчик, и его родители... А тут явился сам дьявол во плоти! Сам дьявол!

— Да, мадам! — Келсо был явно в замешательстве. — Представляете, что вы сотворили с этим гордецом? Вы отхлестали его, мадам! И сделали то, чего не в состоянии была сделать и дюжина пистолетов. Вы совершенно уничтожили этого гордеца!

А его люди?.. Уверен, они уйдут от него н