/ / Language: Русский / Genre:adv_western,

Такер

Луис Ламур

На Диком Западе опасность подстерегает на каждом шагу. Бандиты завладели крупной суммой, которую везли Шел Такер и его отец. В дороге отец умирает. Теперь Шел считает делом чести вернуть заработанные деньги. Он бросается в погоню за грабителями. Но их много, а он один. Преследуя их, Такер вынужден постоянно рисковать жизнью. Слава богу, в жизни есть еще друзья и удача.

TUCKER 1971 ru en О. Тарасова Е. Ламанова Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-05-10 723163ED-8B8D-4F73-A951-3790FFC5CC97 1.0

Луис Ламур

Такер

Посвящается Рексу Мартиндейлу,

совершившему походы по штатам

Монтана, Вайоминг и Калифорния

Глава 1

Оказавшись на поляне, куда приходят поваляться в пыли бизоны, я увидел, что мой отец лежит на земле со сломанной ногой, а лошади его и след простыл.

Солнце давно уже перевалило за полдень, и в воздухе стояла удушающая жара. Не знаю, сколько часов отец пролежал на этой поляне — три, а может быть и все четыре, — изнывая от зноя и умирая от жажды: его фляга с водой осталась в седельной сумке лошади. Я спешился и напоил его из своей фляги.

— Спасибо, сын. Похоже, я отпрыгался.

— Ты сломал ногу, — ответил я, — но с головой у тебя все в порядке. Несколько месяцев подряд ты только и делал, что обзывал меня последними словами, так что продолжай ругаться, а я пока займусь твоей ногой.

— Нет, ты сядешь на лошадь и отправишься в путь, сын мой. — Тело отца было напряжено, и я понял, что он еле сдерживается, чтобы не застонать от боли. — Все деньги, которые мы и наши соседи заработали с таким трудом, остались в седельных сумках моей лошади. Так что забудь обо мне и скачи за ней.

Если бы я был постарше, я бы, наверное, подумал сначала о деньгах, а потом уже об отце, хотя нет, вряд ли. В седельных сумках, о которых говорил отец, лежало двадцать пять тысяч долларов, из которых чуть меньше трети принадлежало нам. Мы получили эти деньги, продав стадо быков, которое пригнали из Техаса, и дома наши друзья с нетерпением ждали, когда же мы привезем им выручку.

— Сначала давай займемся твоей сломанной ногой, — сказал я.

Мы были одни в прерии, и я мало что мог сделать, чтобы облегчить страдания отца. Сломав несколько веток мескитового кустарника и обстругав их ножом, я изготовил какое-то подобие шины и привязал к его ноге.

Мы плохо ладили, я и мой отец, и вечно препирались по любому поводу. Мне уже исполнилось семнадцать лет, я чувствовал, как мои мускулы наливаются силой, и хотел, чтобы ко мне относились, как к взрослому. Однако теперь, вспоминая себя прежнего, я понимаю, что умел только хорошо держаться в седле и неплохо стрелять.

Отцу не нравились мои друзья, и в глубине души я готов был согласиться с ним, что это не те люди, с которыми стоит дружить. Но я был упрям и не желал слушать ничьих советов. Отцу не нравилось и то, что я слишком часто пропадал в овраге, упражняясь в стрельбе. Он не раз говорил мне, что люди, мнение которых достойно уважения, не очень-то уважают тех, кто слишком любит оружие.

— Зато в трудную минуту, — возражал я, — хорошо иметь рядом с собой человека, умеющего метко стрелять.

— Ты прав, — отвечал отец. — Но случается и так, что когда времена проходят, от иного меткого стрелка оказывается не очень-то легко отделаться.

Признаюсь, моей заветной мечтой было стать настоящим мужчиной, и вот мне наконец предоставилась возможность доказать наконец, на что я способен, а я не знал, что мне делать.

Впрочем, в одном я не сомневался — для начала нужно было найти воду и укрытие, чтобы без опаски оставить там отца. Устроив его в надежном месте, я мог бы отправиться на поиски отцовской лошади. И тут я сообразил, что следы убежавшего мерина обязательно приведут нас к воде, поэтому я помог отцу взобраться в седло моего коня, и мы отправились по этим следам.

Глупое животное сначала неслось вскачь, а потом перешло на шаг. Время от времени мы замечали места, где мерин останавливался, чтобы оглянуться назад или пощипать листья мескитового кустарника. Вскоре следы повернули на юго-запад, и во мне всколыхнулась надежда, что там-то мы наконец найдем воду.

Отец покачивался в седле с отрешенным видом, погрузившись в свои мысли. Мы оба понимали, что все теперь зависит только от меня, это было ясно без слов. Но из-за того, что он молчал, я испытывал огромное чувство вины перед отцом и одновременно проникался ответственностью за нашу судьбу. Неожиданно, когда до заката оставался всего час, мы увидели другие следы.

Это были следы подкованных лошадей, они шли с северо-запада. Судя по всему, лошадей было три… и всадники поймали лошадь отца.

Я знал, что на Техас приходилась чуть ли не половина всех бандитов нашей страны, так что не исключено, что люди, поймавшие нашу лошадь, были грабителями. Впрочем, не думаю, что и честный человек смог бы устоять перед соблазном прихватить с собой лошадь с двадцатью пятью тысячами долларов в седельных сумках.

— Похоже, что эти деньги для нас потеряны, сын. Ты что, собираешься воевать один против троих? Ты же понимаешь, что я не боец.

Когда мы выехали на берег ручья, на землю уже опускались сумерки. Ручей был не больше метра шириной, а некоторые места и еще уже, а вода в нем едва доходила до колена. Он протекал через почти полностью лишенную растительности долину, по берегам его росли низко склонившиеся над водой ивы, да кое-где попадались отдельные группы тополей.

Я помог отцу слезть с лошади и уложил его на траву, а потом отвязал флягу и наполнил ее водой из ручья.

— Отдохни пока здесь, папа, а я съезжу за твоей лошадью.

— Не делай глупостей, Эдвин. Ты останешься здесь.

Отец называл меня Эдвином только тогда, когда был сердит или чем-то сильно расстроен. Пропажа лошади привела его в полное отчаяние, да и сам я сильно расстроился.

Отец всегда дорожил своим добрым именем. Он понимал, что о человеке часто судят по тому, с какими людьми он водит дружбу, поэтому, увидев меня в компании Дока Сайтса, Малыша Риса и некоторых других парней, он приходил в бешенство.

Мои дружки часто похвалялись тем, что крадут коров, и, по-видимому, это были не пустые слова. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы они работали, зато в карманах у них водились доллары, да еще в таком количестве, какого у меня никогда не было, а ведь отец заставлял меня работать с утра до вечера.

Только сейчас я начал понимать, что означает для человека доброе имя. Если мы вернемся домой без денег, наши друзья, конечно, поверят нам, но найдутся и такие, которые вспомнят, что меня частенько видели вместе с Доком Сайтсом и Малышом Рисом, и по округе поползут слухи. Кое-кто решит, что мы присвоили деньги себе, и тогда прощай наше доброе имя — и отцовское, и мое.

Мы с отцом всегда были бедны. Когда я родился, наша семья жила далеко на Востоке, но, устав от нищеты, отец перебрался на Запад и получил здесь земельный надел. Осенью того же года весь его урожай сгорел, и весной ему пришлось засевать поле семенами, взятыми взаймы, но летом на поле налетела саранча и съела все подчистую.

Отец работал, не разгибая спины, но два года подряд была засуха, и в результате мы лишились своей земли. Я слышал разговоры, что люди, у которых нет денег, — никчемные люди, но тот, кто так говорит, никогда не видел истинных работяг, таких, как мой отец да и наши соседи.

Мы переехали в Техас, подали заявку на землю и в течение трех лет работали, как каторжные. Мы построили дом и амбар и даже обзавелись скотом в пару сотен голов, но на нашу ферму напали команчи, угнали стадо, все постройки сожгли. Команчи убили и моего дядюшку Бада.

Стадо, за которое мы выручили двадцать пять тысяч долларов, было первым, которое нам удалось собрать после набега команчей, и если бы мы вернулись домой с деньгами, то наконец-то смогли бы вздохнуть свободней. Мы уже ехали домой, но по дороге повздорили, и я в сердцах ускакал прочь и бросил отца одного, поклявшись никогда не возвращаться назад.

Но не прошло и двух часов, как я остыл и решил все-таки догнать отца — и слава Богу. Лошадь отца, испугавшись гремучей змеи, шарахнулась в сторону и сбросила его. Падая, он сломал ногу, и, если бы я не перестал дуться и не вернулся к нему, полуденное солнце наверняка уже убило бы его там, где он упал.

Во всем был виноват я — останься я рядом с отцом, я бы поймал его лошадь, и у нас была бы только одна забота — сломанная нога отца. Но так случилось, что мы разом потеряли все, что имели, и не только мы, но и наши друзья, которые доверили нам свой скот и надеялись, что мы привезем им деньги.

Так что я бросился вдогонку за отцовским мерином и теми людьми, что увели его с собой. Не успел я проехать и мили от того места, где оставил отца, как почувствовал запах дыма. Грабители развели костер под тополями, росшими на берегу того же самого ручья, где остался ждать меня отец. Я узнал их раньше, чем они заметили меня. Это были Док Сайте, Малыш Рис и незнакомый мне широкоплечий мужчина, одетый в жилет из воловьей кожи. На голове его красовалась черная шляпа. Это мог быть только знаменитый Боб Хеселтайн.

Док и Малыш прожужжали мне все уши про Боба. Он был, по их словам, самым лучшим наездником и самым лучшим стрелком во всем Техасе, а уж реакция у него была такая, что никто не мог за ним угнаться. Боб Хеселтайн взял банк Гарстона; Боб Хеселтайн убил в перестрелке шерифа Бейкера. Он, говорили мои приятели, один уложил двух техасских рейнджеров. Они только и говорил, что о Бобе Хеселтайне и о том, чем они займутся, когда он вернется… И вот он стоял передо мной.

Боб был чуть пониже меня ростом, но пошире в плечах. Кожа на его лице, потемневшая от солнца и ветра, напоминала выдубленную шкуру. Он носил свой револьвер на бедре, чтобы за доли секунды суметь выхватить его из кобуры, и с первого взгляда становилось ясно, что с этим человеком шутки плохи.

Лошадь отца стояла рядом, они даже не сняли с нее седла. Однако седельные сумки были отвязаны, и деньги грудой лежали на грязном одеяле. Завидев подъезжающего к костру всадника, мои дружки немного огорчились. Еще бы, ведь я приехал в тот момент, когда они уже были готовы заняться дележом добычи.

— Привет! — бросил я, спешиваясь.

Все трое вскочили и схватили свои винтовки, готовые в любую минуту начать пальбу.

Узнав меня, Малыш Рис с облегчением перевел дух.

— Не волнуйся, Боб, это наш друг.

— Я вижу, вы нашли лошадь моего отца. — У меня вдруг ни с того ни с сего пересохло в горле. — И наши деньги.

Хеселтайн медленно повернул голову в мою сторону. Его голубые глаза над широкими скулами глядели сурово и недоброжелательно. Губы Дока скривились в усмешке, Малыш Рис шумно втянул в себя воздух, не отрывая от меня взгляда. Блики от костра играли на их лицах, на лоснящихся боках лошадей и на золотых и серебряных монетах, лежавших кучей на одеяле. Эти блики играли и на стволах их винтовок.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что это ваши деньги? — надменно спросил Хеселтайн. — Это наши деньги.

— Э, нет! — запротестовал я. — Послушайте…

— Это ты послушай. — Хеселтайн уперся в меня своим тяжелым взглядом. — Я тебя никогда раньше не видел, и вдруг ты являешься пред мои очи и заявляешь, что эти деньги принадлежат тебе. Но ты не рассчитывай их получить. Ни единой монетки.

— Но ведь они знают меня. — Я кивнул на Дока и Малыша. — И они знают, чья это. лошадь. Мой отец купил ее в восточном Техасе, и у него при себе имеются все нужные бумаги. Малыш хорошо знает эту лошадь — он неоднократно видел меня на ней. И это седло — седло моего отца.

Никто ничего не сказал, и мне неожиданно стало страшно. Мы — я, Малыш и Док — частенько мечтали о том, чтобы кого-нибудь ограбить, но я-то думал, что все это пустая болтовня.

— Да, это лошадь его отца, — признал Рис.

— Закрой поддувало, — приказал Хеселтайн.

— Эти деньги принадлежат нам и нашим соседям, — повторил я. — И ты хорошо это знаешь, Док.

— Ну и что, — заявил Док. — Мне-то до этого какое дело? Ради меня никто в жизни и пальцем не шевельнул.

— Поехали с нами, — предложил Рис. — Сделаем то, что собирались, ожидая Боба. Мы можем отправиться вчетвером — ведь теперь у нас есть деньги.

Мы, бывало, мечтали о том, чтобы украсть стадо, напасть на дилижанс или ограбить какой-нибудь банк, и я не задумывался о моральной стороне этого дела. Теперь же, когда речь шла о наших деньгах, деньгах, которые достались отцу, мне и нашим соседям потом и кровью, я стал по-другому смотреть на эти вещи. Одно дело — болтать о том, чтобы сделаться грабителем, а другое — в действительности стать им. Я-то был уверен, что это пустой треп, за которым ничего не стоит. Но только теперь я понял, что значит отдать грабителям то, что было добыто тяжелым трудом.

— Отец остался на берегу ручья с поломанной ногой, — сказал я, не подумав о том, что грабители обрадуются, узнав, что им нечего бояться моего отца. — Я должен вернуться к нему с лошадью и деньгами.

Боб Хеселтайн смотрел мне прямо в лицо.

— Я охотно верю, что ты был дружком Дока и Риса, но денег ты не получишь, ни ты, ни кто-либо другой.

Все трое смотрели на меня, взгляды их не предвещали ничего хорошего. На лице Малыша Риса неожиданно появилась идиотская ухмылка — впрочем, он всегда поглядывал на меня свысока. Док держал свою винтовку в руках; присутствие Хеселтайна придавало ему и Рису храбрости.

Они были готовы убить меня — парни, с которыми я ходил все лето. А я еще называл их друзьями и защищал от нападок отца.

Они перехитрили меня. Отец всегда говорил мне, что, если тебе достались плохие карты, лучше бросить их и подождать следующей раздачи, а не пытаться сжульничать в игре.

Теперь меня интересовало только одно — дадут ли они мне уйти или убьют на месте?

— Отдайте мне лошадь отца, она ведь вам не нужна, — сказал я.

Я взял поводья, взобрался на коня и поехал прочь. Я никак не мог поверить, что они вот так просто отпустят меня, и каждую минуту ожидал получить пулю в спину. Я больше всего боялся Хеселтайна, но тут до моих ушей донесся голос Риса.

— Неужели ты дашь ему уйти? Он ведь натравит на нас полицию.

— С чего бы это? За то, что мы нашли брошенные деньги?

Я ехал, не оборачиваясь.

На обратном пути к тому месту, где я оставил отца, я повторял себе, что, если бы он не ждал меня, я бы перестрелял их всех, хотя, откровенно говоря, я знал, что вряд ли мне удалось бы сделать это.

Когда я подъехал, отец сидел, прислонившись спиной к дереву. Завидев меня, он вздохнул с облегчением. Его лицо посерело и осунулось от боли в ноге. Я разжег костер, сварил кофе и рассказал отцу о том, как обстоят дела.

— Нам нужно забрать наши деньги, сын. Люди доверили нам свой скот, и мы дали им слово, что вернемся с деньгами.

Тогда я описал ему, что собой представляет Боб Хеселтайн — он, наверное, был таким же крутым, как и Дикий Билл Хикок.

— Кто это сказал тебе, сын? Эти два сопливых подонка — Сайте и Рис? Да они понятия не имеют, что такой крутой мужчина. Я видел его не раз. Он производит впечатление отъявленного негодяя.

Отец посмотрел на меня своими спокойными серыми глазами, и я впервые заметил, какие они у него усталые. Это были глаза старика. Я никогда не думал о том, что мой отец — старик, но это было и вправду так. Я был поздним ребенком.

— А можно ли тебя назвать крутым парнем? — спросил вдруг отец.

— Меня? — изумился я, поскольку никогда не задавался таким вопросом.

Хотя, конечно, размазней меня не назовешь. Иногда в лощине, упражняясь в стрельбе из шестизарядного кольта, я представлял себе, как небрежно расправляюсь с целой компанией бандитов, но все это были мальчишеские фантазии, а сейчас я столкнулся с суровой действительностью.

— Ну, я не знаю. Я думаю, каждый мужчина должен однажды это выяснить.

Больше всего в этой ситуации меня удивило то, что мой отец считает, что я могу быть крутым, а ведь он прежде никогда не принимал меня всерьез.

— Да, ты прав, сын мой. Человека не узнаешь, пока не проверишь его в деле. Эдвин, помоги-ка мне взобраться на лошадь. Мы едем за деньгами.

— Но ведь у тебя сломана нога.

— Зато палец, которым я спускаю курок, цел. — Отец посмотрел на меня. — Эдвин, мы работали с тобой за пятерых, собирая это стадо. Мы гнали его вдвоем, зная, что нам рассчитывать не на кого. Мы охраняли его от индейцев, берегли его от непогоды и следили, чтобы скот не разбежался. Мы прошли с нашим стадом через огонь и воду, задыхаясь от пыли и валясь с ног от усталости. И вот теперь эти трое негодяев хотят забрать наши деньги, трое подонков, которые не способны ни на что путное и которые ни одного дня в своей жизни не работали. А если мужчина не борется за то, что принадлежит ему по праву, если он не борется за то, во что верит, значит, грош цена такому мужчине. Мы поедем к ним, я и ты, и если они хотят драться, то пусть потом пеняют на себя.

Я ничего не сказал, только посмотрел на отца — я никогда не видел его таким и даже не предполагал, что в нем таится такая отчаянная отвага. Я видел, как он сражается с индейцами, но тогда его защищали стены дома. Я никогда не видел, чтобы мой отец горел такой решимостью и рвался в бой.

Вдруг мне пришла в голову мысль, а не струшу ли я, если дело дойдет до перестрелки. И еще я подумал, что всю свою жизнь недооценивал отца.

Когда мы подъехали к тому месту, где я разговаривал с Бобом Хеселтайном и его дружками, их уже и след простыл. Только над потухшим костром вилась тонкая струйка дыма.

— Испугались, — с презрением процедил отец. — Испугались мальчишку и мужчину со сломанной ногой. Надо поймать их.

— Послушай, папа, ты так долго не выдержишь. Давай съездим домой и…

— О чем ты говоришь, мальчик мой? Чтобы добраться до нашего ранчо, нам потребуется не меньше недели, и еще три дня, чтобы доехать до того места, где живут наши друзья. Если мы сейчас дадим им уйти, то уже никогда не сможем их найти.

Я был уверен, что трое негодяев, которых нам предстояло отыскать, не спали этой ночью, впрочем, как и мы с отцом. Бледная луна, стоявшая высоко над горизонтом, освещала прерию, и на каменистой, выжженной беспощадным солнцем земле можно было различить следы трех лошадей, поскольку с тех пор, как здесь прошли бизоны, ничьи копыта больше не приминали сухую, чахлую траву.

Отец сидел в седле очень прямо. За всю ночь я не услышал от него ни ворчания, ни стона. Но когда на рассвете мы с ним умылись у речушки, протекавшей по дну оврага, я поразился его изможденному и измученному виду, хотя поражаться-то было нечему, ведь всю ночь он ехал по следу, который еле-еле виднелся.

Здесь же в овраге я помог отцу спешиться, уложил его на землю и накрыл одеялом. Он погрузился в тяжелый сон, а я расседлал лошадей и, позволив им немного поваляться в пыли, привязал к дереву. После этого я тоже прилег, чтобы немного расслабиться, но тут же провалился в сон. Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко.

Отец с трудом сел, а я отправился на поиски бизоньих лепешек, чтобы разжечь костер. Зная, что поблизости могут быть команчи, я постарался сделать так, чтобы костер давал поменьше дыма. Сварив кофе, я настрогал ветчины в кастрюльку и поставил ее на огонь.

— Нужно найти место, — сказал я отцу, — где бы ты смог отдохнуть. В таком состоянии тебе нельзя ехать дальше.

— За свою жизнь я провел в седле больше времени, чем в кровати, сын мой, и если я умру, то умру в седле.

Помогая отцу взобраться на лошадь, я нечаянно задел его ногу, и он поморщился. Лицо отца побледнело, а лоб покрылся испариной. Сгорая от стыда за свою неловкость, я сел на своего тощего чалого, и мы тронулись в путь.

Мой костлявый конь вид имел довольно неказистый, но при этом отличался бешеным нравом и мог без устали скакать всю ночь, а утром, подкрепившись пучком жесткой травы и глотком воды, снова был готов нести седока.

Всю дорогу я думал о том, что мы будем делать, когда наконец догоним Хеселтайна и его подручных. В моей душе не осталось и следа былой симпатии к моим прежним приятелям, я был готов на все.

— Ты смел и решителен, сын мой. Я наблюдал за тобой, наблюдал за тем, каков ты в работе и в седле, и скажу тебе честно — ты ничуть не хуже других. Я видел, как ты стреляешь, ты — отличный стрелок. Я ничего не могу сказать о Хеселтайне, не знаю, что он за человек, но Сайтса и Риса тебе бояться нечего.

В первый раз за всю свою жизнь я услыхал слова похвалы от своего отца. Не знал я и того, что он видел, как я упражнялся в стрельбе. Но он, наверное, переоценивает меня — я еще ни разу ни с кем не дрался, ни в кулачном бою, ни с оружием в руках.

Хеселтайн был крутым парнем, и щегольская одежда, которую он носил, только усиливала это впечатление. Во всем его облике было что-то чванливое и самодовольное. Я же одевался как бедняк. У меня никогда не было костюма, купленного в магазине, моя рубашка расползлась по шву на плечах, а из джинсов я вырос уже года два назад. В довершение ко всему, каблуки на моих сапогах были стоптаны…

В лицо нам дул пронизывающий холодный ветер с гор. Надвинув поглубже шляпы, мы ехали вперед, и перед нами расстилалась голая прерия, над которой синело небо.

Мы ехали по следам грабителей, и с каждым часом усиливался наш гнев против них. Отец сидел в седле и угрюмо молчал. Щеки его ввалились, а глаза глубоко запали, но в них светилась такая ярость, что я испугался. На месте Боба Хеселтайна я бы десять раз подумал, прежде чем связываться с таким человеком, как мой отец.

— Ты — сильный человек, Эдвин, — неожиданно промолвил отец. — И ты оставишь свой след на земле. Я знал одного рейнджера, который как-то сказал мне, что человека, уверенного в своей правоте и настойчивого в достижении своей цели, никто не сможет остановить.

Свой след на земле. По мнению отца, только очень немногие заслужили, чтобы о них можно было сказать, что они оставили на земле свой след. Среди этих немногих он называл имена Джима Боуна, Сэма Хьюстона, Гуднайта и Слотера.

Отец принялся рассказывать мне об этих людях. Он поведал мне о Тропе Гуднайта, о людях, покоривших горы, о ковбоях, перегонявших скот, и о техасских рейнджерах. Он рассказал мне о наших предках, сражавшихся с парнями Зеленой горы, о Декатуре и Энди Джексоне и о других мужественных парнях. Я и подумать не мог, что мой отец обо всем этом знает! На фоне этих героев Боб Хеселтайн показался мне сущим ничтожеством, и все истории о его геройстве померкли перед их славой. Так бывает, когда человек кричит в пустую бочку — шуму много, а толку мало.

Заморосил холодный нудный дождик, и следы на траве стали почти неразличимы. Только изредка нам попадался отпечаток копыта, окурок сигареты или какая-нибудь другая вещица, по которой мы могли судить о том, что Хеселтайн и его дружки проехали здесь.

На ногу отца страшно было смотреть. Она сильно распухла, но отец не позволял мне ее касаться. Он вытащил нож и разрезал штанину, а ближе к ночи велел мне разрезать и сапог. Когда я сделал это, он издал вздох облегчения, и я понял, какую ужасную боль он испытывал.

Сев в седло, я вдруг отчетливо осознал, что отец не выдержит дороги.

Я понял также, что и он это знает. Он держался из последних сил, надеясь, что, когда мы их догоним, его присутствие придаст мне смелости и я не дрогну в решительную минуту. Вернув деньги, которые доверили ему наши соседи, и зная, что мое будущее обеспечено, отец сможет спокойно умереть.

Все это было так. Я знал, о чем думал мой отец и почему он так думал. Его волновали две вещи — сможет ли он сдержать данное им слово и можно ли положиться на меня.

Смогу ли я стать его достойным наследником? Выдержу ли я или сломаюсь? Оправдаю ли я надежды отца или весь его тяжкий труд и страдания были напрасны?

Достоин ли я того, чтобы называться сыном своего отца?

Глава 2

На какое-то мгновение мне стало страшно… Что я буду делать один?

Отец всегда был рядом со мной. Мне не приходилось ни о чем беспокоиться — отец в трудную минуту подсказывал мне, что нужно делать. Иногда он выводил меня из терпения, и тогда я дулся на него несколько дней или уезжал из города и болтался с Доком или Малышом Рисом, но когда я возвращался домой, отец всегда ждал меня.

Только теперь я понял, что он был моей опорой и поддержкой.

Я ощутил внутри страшную пустоту. Что я буду делать без отца? Ведь я останусь один на целом белом свете.

Насколько мне было известно, родственников у меня не осталось, а те друзья, на которых можно было положиться, — это были друзья отца.

— Твоя мама, — неожиданно сказал отец, — была замечательной женщиной. Жаль, что ты не знал ее. Она была образованной женщиной из хорошей семьи и прочитала много книг. Она происходила из ирландской семьи из Новой Англии. В ее доме на окнах висели кружевные занавески. Однажды я упомянул ее девичью фамилию в разговоре с одним ирландцем, так он сказал, что это старинный род, происходящий от древних вождей ирландского народа, которые правили еще до того, как пришли датчане.

Моя мать умерла, когда мне было всего три года, но я часто вспоминал о ней, как о теплом и ласковом человеке, который прижимал меня к себе и успокаивал, если я ушибался, и утешал, если мне было плохо. Она была очень красивой — об этом мне говорил отец, но я и сам запомнил ее красоту. Моя мать умерла от лихорадки на ручье Каше, когда мы переезжали в Техас.

На закате мы увидели вдалеке костер. Плоская равнина, по которой мы ехали, сменилась местностью, изрезанной глубокими оврагами, заросшими густым кустарником.

Мы взяли винтовки на изготовку и поехали в направлении костра, но не успели мы приблизиться на расстояние слышимости, как нам удалось разглядеть два фургона, к одному из которых были привязаны несколько мулов. Это был лагерь охотников за бизонами.

Один из них кинул взгляд на отца и сказал:

— Давайте-ка я помогу вам Слезть, мистер.

— Мне поможет мой сын, — ответил отец, и я помог ему спешиться.

Отец навалился на меня всем своим весом, и я почувствовал, что он дрожит. Уложив его у костра, я взглянул ему в глаза и понял, что он умирает.

Меня охватил панический ужас. Я посмотрел на людей, собравшихся у костра.

— Среди вас есть доктор? Папа в плохом состоянии.

Один мужчина, не дожидаясь моего вопроса, уже закатывал рукава рубашки.

— Я не костоправ, но, может быть, мне удастся что-нибудь сделать.

Когда он разорвал штанину и снял ее, моим глазам открылась такая ужасная картина, что я вынужден был отвести взгляд. Сломанная кость торчала наружу, и рана вокруг нее загноилась.

Человек, вызвавшийся помочь моему отцу, быстро обработал рану, и по его уверенным действиям я понял, что он знает, как это делается.

Другой человек протянул мне кружку.

— Парень, ты вымотан до предела. Выпей кофе.

Пока первый мужчина возился с ногой отца, я поел и выпил кофе и рассказал охотникам, что с нами приключилось.

— Они были здесь, — сказал один из них. — Они подъехали вечером и тронулись в путь, едва забрезжил рассвет. Вы их не догоните.

— Я должен их догнать. Наши соседи доверили отцу свой скот, и я должен привезти им их деньги.

Напротив меня сидел худой, хорошо сложенный человек с рыжеватыми усами. Он взглянул на меня.

— Друг мой, тебе придется сразиться с тремя, а они только этого и ждут.

— Да, сэр, — ответил я. — Но ведь они забрали наши деньги. Я должен их вернуть.

— А ты знаешь этих троих?

Я рассказал им о том, кто такие Док, Рис и Хеселтайн, и о том, как мы поругались с отцом и я в сердцах уехал от него, а ведь будь я с ним, я бы поймал его лошадь. Потом я рассказал и о моем разговоре с Хеселтайном и его дружками, и о том, как я вернулся к отцу.

— Ты правильно сделал. — Это сказал человек с большой бородой, который, похоже, был у них за главного, и в его голосе я уловил сочувствие. — Я бы тоже не стал связываться с ними. Одному против троих не выстоять… да и к тому же тебя ждал отец со сломанной ногой.

Человек, обрабатывавший рану отца, подошел ко мне, опуская рукава рубашки.

— Пойди, посиди с отцом, он хочет побыть с тобой.

Когда я подошел, отец лежал в полузабытьи. Я уловил запах виски и понял, что ему дали выпить, чтобы ослабить боль. Он взял меня за руку.

— Сын, я был тебе неважным отцом. Если бы была жива твоя мать, все было бы совсем по-другому. Она знала, как нужно обращаться с детьми, а я не знал. После того как она умерла, я все время ломал себе голову над тем, как я должен вести себя по отношению к тебе. У меня не было примера — мой отец утонул, когда мне было всего четыре года.

— Ты все делал правильно, папа. Просто я оказался таким бестолковым.

— Нет, ты хороший мальчик. Ты всегда был хорошим сыном. И я не сержусь на тебя за то, что тебе больше нравилась компания Дока Сайтса и Малыша Риса — с ними тебе было гораздо интереснее, чем со мной.

— Да они мизинца твоего не стоят. Даже в то время, когда еще были нормальными людьми, они тебя не стоили.

— Мне знаком такой тип людей. — Отец взглянул на меня. — Когда я был подростком, ненамного старше тебя, у меня были приятели вроде твоих Сайтса и Риса. Если бы я вовремя не понял, что это за люди, я бы влип в такую историю, из которой мне не удалось бы выпутаться до конца жизни. Так что я знаю, к чему ведет такая дружба.

На какое-то время отец замолчал, дыхание его стало редким, он с большим трудом вдыхал в себя воздух. Казалось, что он никак не может перевести дух.

— Мне очень жаль наших соседей, — сказал отец. — Тил хотел отдать в школу свою дочь, а Сэклтон собирался купить молочную корову для жены. Большинству из них нужны были деньги, чтобы продержаться до весны. Теперь им придется затянуть пояса потуже.

— Я верну эти деньги, отец. Верну или умру.

— Я не заставляю тебя делать это. Теперь тебе самому придется решать, как жить.

Отец знал, что умирает. Он сам сказал об этом, и я сидел рядом с ним, держа его за руку, и в мыслях ругал себя за то, что не хотел понять его, часто был груб с ним и не слушал того, что он мне говорил. Мне бы побывать в его шкуре, когда приходится бороться за свое существование и когда все против тебя — и природа, и законы. А ведь ему приходилось еще одному поднимать сына, без жены и без родственников.

— Папа, — прошептал я одними губами, поскольку горло мне сдавили слезы, и я не мог произнести это вслух. — Клянусь тебе, я верну наши деньги. Я благодарен тебе за то, что ты для меня столько сделал, и я верну наш долг. Ты дал слово нашим соседям, а я даю тебе свое слово.

Отец слабо пожал мою руку, и я понял, что он услыхал мои слова. В ту же минуту он умер, умер легко, словно вздохнул.

Бородатый мужчина объяснил мне, что у него началась гангрена и весь его организм был отравлен. Может быть, отцу и удалось бы выжить, если бы ему ампутировали ногу, но никто из присутствующих никогда не делал этого, да и отец, я думаю, не пошел бы на это.

Мы похоронили отца на вершине холма, у подножия которого протекала река. Я взял линзу и выжег его имя и годы жизни на деревянной доске. Я знал, что от этой доски очень скоро ничего не останется — в этой местности дерево разрушается очень быстро. Доска с выжженным на ней именем отца — вот и все, что от него осталось. Он будет лежать здесь один, подобно многим другим, тем, кто пришел сюда до него, и тем, кто придет позже, простым людям, которые хотели только одного — построить свой дом и помочь подняться своей стране.

Но нельзя сказать, что мой отец не оставил никакого следа на этой земле — ведь остался жить я, его сын и наследник. Я остался один-одинешенек на этой земле, и имущества у меня было всего только потертое седло да старый винчестер.

Воткнув доску в землю, я спустился с холма и сел на своего коня.

Мужчина с рыжеватыми усами, стоявший у костра, спросил меня:

— Что ты собираешься делать — пуститься в погоню за теми, кто забрал ваши деньги?

— Да, сэр. Мой папа так бы и поступил.

— Ты не возражаешь, если я поеду с тобой? Одному тебе будет тяжело.

Я взглянул на него, и горло мне сдавил спазм.

— Нет, сэр. Если вы так хотите.

— Твой отец был настоящим мужчиной. Таких может остановить только смерть.

— Нет, и смерть его не остановит. Вместо него поеду я.

— Вы были друзьями — ты и твой отец?

— Нет, сэр. Я не хотел слушать его, я думал, что умнее его. Я понятия не имел о том, как много всего он знал.

— Ты не один такой. Многие из нас не слушают тех, кого надо бы послушать. Должно пройти время, чтобы сын смог оценить своего отца. — Он повернулся к бородатому мужчине. — Райт, возьми мои шкуры, хорошо? И кроме того, нам понадобятся две вьючные лошади и запас еды в дорогу.

— Я возьму твои шкуры, Кон. А ты бери все, что тебе нужно.

Так я познакомился с Коном Джуди, и мы отправились с ним в путь, конца которому долго не было видно.

Глава 3

Наш путь лежал в сторону канадской границы, а поскольку он был неблизким, я смог получше узнать Кона Джуди. Мой отец хорошо различал следы на дороге, но до Кона ему было далеко. Когда я терял из виду след, Кон находил его, и мне порой казалось, что он чувствовал, куда могли поехать трое грабителей, которых мы преследовали.

Кон большей частью молчал, но когда долгие часы едешь рядом с человеком, волей-неволей узнаешь его. Кон никогда не делал лишних движений и никогда не поступал необдуманно. Он был предельно осторожен на переправах и в тех местах, где Хеселтайн и его дружки могли устроить засаду. Он никогда не объяснял свои поступки, но по всему было видно: он знает, что надо делать.

Однажды я пересказал ему, что Док и Малыш говорили мне о Бобе Хеселтайне. Внимательно выслушав меня, Кон сказал только: «Никогда не знаешь, как поведет себя человек в решительную минуту, пока эта минута не наступит».

Мой отец умер, не оставив мне почти ничего. В его карманах было всего восемнадцать долларов и несколько центов, да еще старый револьвер. Правда, его винчестер был получше моего. На нашем ранчо у нас была хижина, корраль, колодец да несколько голов скота.

Конечно, с восемнадцатью долларами я далеко не уеду, но у меня было восемь долларов своих денег, и еще я мог продать револьвер отца и свой винчестер. Конечно, за это старье много не выручишь, пятнадцать — двадцать долларов, не больше.

На исходе третьего дня пути мы приехали на станцию дилижансов Счастливого Джека. Я осмотрел корраль, а Кон в это время стоял на страже, держа в руках винтовку. Но лошадей, которых я искал, здесь не было.

Из дома вышел Счастливый Джек, опуская на ходу рукава своей рубашки. Он был занят мытьем посуды, накормив перед этим пассажиров дилижанса. Я был ему незнаком, но Кона Джуди он знал очень хорошо. Скоро я выяснил, что Кона знают очень многие.

— Они были здесь, — сказал Счастливый Джек. — Приехали вчера на закате. Заказали себе мясо и пару бутылок виски и за все заплатили золотом. Я думаю, они поехали в сторону Мобити или Доджа.

— А они не сказали точно, куда едут?

— Нет.

Мы уселись за стол и поужинали тем, что осталось от пассажиров дилижанса. Мы съели по порции оленины с бобами и выпили не меньше галлона черного кофе.

— Этот Хеселтайн, — сказал вдруг Джек, — я знаю, что у него есть подружка в Гранаде. Она работает в салуне.

— Здесь ведь не так уж много женщин, — сказал Кон Джуди.

— А у него к тому же появились деньги, — добавил я.

Когда мы въехали в Гранаду, дул северный ветер, резко похолодало, словно наступила расплата за летнюю жару.

Будь туча пыли чуть погуще, мы проехали бы мимо этого городишки, даже не заметив его.

По всему Техасу было разбросано множество таких городков, в которых не было ничего, кроме нескольких хижин, крытых дерном, салуна да так называемого магазина. Повсюду там лежали груды бизоньих шкур, высушенных до такого состояния, что они напоминали деревянные доски; там и тут попадались коррали, к которым примыкали длинные сараи, служившие одновременно кузницами и конюшнями. Иногда через такой городишко протекал ручей, а чаще жители брали воду из ключа или источника. Редко где попадался колодец.

Стены домов никто не красил, и они становились серыми от ветра и солнечных лучей. В сухой день пешеходы на улицах утопали в пыли, а в дождливый — в грязи. Гранада была ничуть не хуже и не лучше других городишек, выросших на пустом месте и пытавшихся обрести свое лицо.

В салуне мы справились о некой Руби Шоу.

Нам ответил владелец салуна:

— Она уехала. Вчера ее увез один хмырь. Он потряс у нее перед носом золотишком, и она поскакала за ним, словно ей подпалили пятки.

Так было всегда. Мы приезжали слишком поздно или чуть-чуть отставали от них.

Мы пообедали тем, что предложил нам хозяин салуна. Никому из нас не хотелось говорить. Наконец Кон произнес:

— Их след занесло пылью, так что мы можем его и не найти. У Хеселтайна есть золото и девочка, и я думаю, что он поедет туда, где можно потратить деньги. То есть в Денвер или в Лидвилл.

Итак, мы отправились на запад. Мы ехали в молчании, только шелест пожухлой осенней травы да топот копыт доносился до нашего слуха. В эти долгие часы я снова и снова возвращался мыслями к своему отцу. Он прожил очень тяжелую жизнь, и единственное, чем я мог воздать ему должное, — это догнать Хеселтайна и его дружков, забрать у них деньги и вернуть наш долг. Для отца честь была дороже жизни, и я так и сказал Кону.

Как я догадался, Кон был старше меня лет на десять, хотя он никогда не говорил о своем возрасте, а люди на Западе обычно не задают такие вопросы и не отвечают на них. Главное в человеке не возраст, а то, что он сделал, как он работает или чего он стоит в минуту испытаний.

Мне трудно было отнести Кона к какому-то определенному типу. Обычно он говорил, как образованный человек, но иногда его речь становилась такой же безграмотной, как и у многих людей, не получивших никакого образования. Но нам пришлось немало миль проехать бок о бок, и по прошествии некоторого времени я понял, что за человек был Кон Джуди.

Я обнаружил, что мне хочется подражать ему, пообщавшись с ним, я даже стал лучше говорить — почти так же грамотно, как Кон.

После того как я сообщил ему, что меня зовут Эдвин Шельвин Такер, он стал звать меня Шелом.

— Шел, — сказал он однажды, — настоящий мужчина — это такой мужчина, который готов отвечать за себя и за свои поступки. Только ничтожество обвиняет во всех своих бедах обстоятельства, но только не себя. Во все времена жили хорошие люди и великие люди, и они добились успеха только благодаря своей настойчивости и уму.

Слова Кона не были похожи на проповеди, да если бы они даже и были похожи, я бы все равно прислушался к ним. Кон Джуди был из тех людей, которым веришь, и когда я сравнил Малыша Риса и Дока Сайтса с ним, я понял, что они ему и в подметки не годятся.

Нам больше не попадались следы Хеселтайна и его дружков, да мы их и не искали. Мы ехали в Денвер-Сити, стремительно растущий город с салунами и танцевальными залами, где человек с деньгами мог развернуться вовсю.

Меня все время мучила одна мысль, и наконец я решил посоветоваться с Коном.

— Интересно, поделится ли Хеселтайн деньгами с Сайтсом и Рисом? А если и поделится, то как отнесется к этому его девушка?

Кон улыбнулся.

— А ты растешь прямо на глазах, Шел. Готов побиться об заклад, что они тоже задумывались, как им поделить денежки.

Ни разу в жизни я не видел такого огромного города, как Денвер. Повсюду строились кирпичные дома, часть из которых была уже закончена. Бревенчатые домишки и землянки, с которых начинался город, выглядели на фоне кирпичных красавцев уродливыми развалюхами. Не видел я и так много людей в одном месте — можно было подумать, что в городе организуется пикник и на него съехалась толпа народу.

— Как же мы найдем Хеселтайна в такой толчее? — спросил я Кона. — Я никогда раньше не видел такого количества людей.

— А мы зайдем к Джиму Куку — он был здесь в свое время шерифом и поставил себе за цель выявить в штате всех преступников и место их пребывания. Если Хеселтайн и его дружки здесь или заезжали сюда, Джим об этом обязательно знает.

Джим Кук оказался приятным высоким мужчиной с пышными усами.

— Да, я знаю Боба, и уверен, что он сейчас в Лидвилле. Там теперь больше бандитов, чем в любом другом городе в Колорадо или Канзасе.

Мы разбили лагерь в русле пересохшей речушки. Пока Кон варил кофе, я выстирал свою рубашку и повесил ее сушиться на куст. Сколько раз она промокала насквозь и высыхала прямо на мне. Но у меня не было запасной рубашки — ведь гоняясь за грабителями, лучше иметь с собой поменьше вещей.

— Ну, поймаешь ты Хеселтайна, и что потом? — спросил меня Кон.

Кон всегда задавал такие вопросы, на которые сразу не ответишь. От его вопросов мне порой становилось не по себе.

И правда, что я буду делать потом? Пока я поступал так, как требовали обстоятельства или как подсказывал отец. У меня всегда было много работы, и мне не приходилось выбирать, когда ее делать.

Если хочешь есть, нужно работать, причем работать с раннего утра до позднего вечера. Я часто мечтал о своем будущем и о том, что я буду делать, когда стану настоящим мужчиной. Все те планы, которые мы строили вместе с Рисом и Стайтсом тоже были мечтами, и, надо признаться, довольно глупыми.

Бывает так, что, представляя себя неуловимым бандитом, грозой техасских прерий, подросток избавляется от гложущей его неуверенности в собственных силах. Преступники кажутся такому подростку смелыми и неординарными личностями, однако наступает время, когда он сталкивается с суровой реальностью, и самое лучшее, что он может сделать, это поскорее забыть свои мечты. Ведь в реальности все гораздо грубее и суровее, и никому не хочется попасть в руки вооруженных до зубов полицейских, и никто не мечтает о том, чтобы палач накинул ему на шею петлю.

Что я буду делать? Получу назад свои денежки, вернусь в Техас и расплачусь с нашими соседями.

На мою долю останется совсем немного, но у меня было свое ранчо. Я мог бы вернуться туда, однако мне совсем не хотелось жить там одному и всю жизнь пасти скот.

Да, Кон задавал вопросы, на которые трудно было сразу ответить, но эти вопросы помогали человеку заглянуть в свою душу. А когда человек сам находит ответы на трудные вопросы, он становится чуточку мудрее и начинает лучше понимать самого себя и окружающий мир.

Кон однажды сказал мне, что каждый должен время от времени останавливаться и спрашивать себя, что он делает, куда идет и как собирается достичь своей цели. Труднее всего бывает понять, что в жизни не бывает легких и коротких путей.

Вопросы Кона не давали мне покоя. У меня были грандиозные планы насчет моего будущего — я хотел стать настоящим мужчиной и совершать великие дела, но при этом не имел ни малейшего понятия, как я буду претворять в жизнь эти планы. Я часто представлял себе, как я скачу на прекрасной лошади, разодетый в пух и прах, или захожу в салун и заказываю себе все, что захочу, а потом подсаживаюсь к игрокам и начинаю играть и, конечно же, выигрываю крупные суммы, но откуда у меня возьмутся деньги на такую жизнь, я предпочитал не думать.

Я рассказал Кону о своих мечтах.

— Ты умеешь читать? — спросил он.

— Конечно.

— Тогда читай. Читай все, что попадется под руку, — и у тебя в голове однажды появится идея, как сделать деньги. Что же касается игры по-крупному… забудь об этом. Игра — это только способ выпендриться. Если же человек из себя что-то представляет, ему нет нужды выпендриваться.

Рассвет застал нас на пути в Лидвилл.

Мы въехали в город ночью. Моросил мелкий дождик, и вершины окрестных гор были закрыты тучами. Казалось, что они касаются крыш магазинов, поскольку Лидвилл располагался высоко в горах. Пока мы добирались до него, нам то и дело приходилось останавливать коней, чтобы дать им передохнуть.

Дорогу в город развезло, а улицы просто утопали в грязи. Взбираясь вверх по Честнут-стрит, мы не встретили ни одного пешехода и ни одного всадника. Только одна несчастная лошадь, заляпанная с головы до ног грязью, стояла под дождем, переступая с ноги на ногу.

Перед нами был книжный магазин, дальше располагалась контора мирового судьи, а еще дальше — ломбард Гоулдсолла с апартаментами доктора на втором этаже.

Мы попридержали коней. Отсюда был хорошо виден весь город, и мы стали высматривать салун или ресторан. Боб Хеселтайн со своей компанией сидит, наверное, где-нибудь в игорном доме или в салуне и швыряет направо и налево наши деньги. Если в скором времени я не заполучу их назад, возвращать будет уже нечего.

Было уже далеко за полночь, но, завернув за угол, мы увидели салун, окна которого ярко светились, а позади него — платную конюшню.

Мы оставили там своих лошадей и прошлись по конюшне, высматривая, нет ли там знакомых лошадей. Хозяин исподлобья наблюдал за нами.

— Гонитесь за кем-то?

— Вроде того.

— Люди приходят и уходят.

— Мы ищем трех мужчин и женщину, молодую женщину… она, кажется, танцовщица.

Хозяин внимательно посмотрел на нас.

— Лучше вам с ними не встречаться. По крайней мере, сейчас.

— Это почему?

— У них здесь друзья. А в этом городе, если у человека нет верных друзей, то этот человек — ничто. Если у нас здесь нет друзей, то у вас будут одни враги.

Мы поднялись вверх по улице, зашли в салун и подошли к стойке бара. На улице хлестал дождь, салун был полон.

Бармен поставил на стойку бутылку, но, взглянув на нас, увидел Кона Джуди и сказал:

— Простите, я не узнал вас, мистер Джуди.

Он убрал то, что поставил, и достал еще не откупоренную бутылку хорошего шотландского виски.

— Вы видели Боба Хеселтайна? — спросил Кон.

— Да, видел. Он в салуне на Стейт-стрит, с ним двое его дружков и девица… ее зовут Руби Шоу. У нее там полно друзей… если вы знаете, что я имею в виду.

Кон налил себе и мне виски.

— А кто сейчас начальник полицейского участка?

— Марк Дагган. Это опасный человек, но он никогда не ищет на свою голову приключений и неприятностей… если не пьян, конечно.

— Бен, это мой партнер, Шел Такер. Услуга, оказанная ему, это услуга мне.

Бен протянул мне руку. Это был коренастый, плотно сбитый мужчина, песочного цвета волосы на его круглой голове были тщательно напомажены и аккуратно приглажены. Он энергично пожал мне руку, и я понял, что обрел в его лице друга.

— А я — Бен Гарри. Я знаю Кона с незапамятных времен.

Мы выпили виски и отправились к выходу, вглядываясь в лица людей, сидевших в салуне. Кон вышел первым, а когда я присоединился к нему, кивком головы показал на салун.

— Все они здесь, Шел. Бездельники и пропойцы со всех горняцких поселков и ковбойских лагерей. Здесь можно сделать деньги, и они это чуют. А ты когда-нибудь добывал руду, Шел?

— Нет, сэр. Я хорошо обращаюсь с лопатой и киркой, но руду никогда не добывал.

Окна ресторана были освещены, и мы догадались, что он еще открыт. Мы перешли улицу и зашли в ресторан.

— Могу предложить вам говядину, — сказал владелец, — с бобами и картофелем. Был еще пирог, но он кончился, а я больше ничего готовить не собираюсь. Очень устал.

— Нам хватит и мяса с овощами… если у вас есть кофе.

— Сколько угодно. — Хозяин принес почерневший на огне кофейник и поставил его на стол. — В нашем ресторане вечером можно прилично поужинать, а утром, если я поднимусь вовремя, то и позавтракать.

Он поставил на стол тарелки с мясом и бобами и блюдо с нарезанным хлебом и маслом домашнего изготовления.

— Мы делаем свое собственное масло — у нас есть четыре коровы гольштинской породы, и мы собираемся купить еще. Я сам пригнал их сюда.

Мы ели в молчании, но наконец я решился задать вопрос, который мучил меня вот уже несколько дней.

— Как вы думаете, они догадываются, что мы их преследуем?

— Да, я думаю, что догадываются.

— Тогда в любую минуту на нас могут напасть?

— Разумеется. Когда охотишься за кем-нибудь, будь готов к тому, что сам в любую минуту превратишься в преследуемого. Это, кстати, помогает всегда быть начеку. В этом городе грубые нравы, да как, впрочем, и на всем Диком Западе.

Дождь на улице полил сильнее. Если Хеселтайн и его дружки здесь, в Лидвилле, скорее всего, они не станут пытаться ускользнуть из города в такую погоду. Тропинки здесь очень узкие и скользкие, лошади могут поскользнуться и упасть. Я плохо знал горы и чувствовал себя в горной местности неуверенно — здесь было слишком мало троп и дорог.

— Самые лучшие тропы — это тропы индейцев, — сказал Кон. — О них знают очень немногие. Индейцы везли по ним грузы и продавали их за сотни миль от своего дома… подобно купцам, ходившим с торговыми караванами в средние века.

Я никогда не слыхал о торговых караванах и не совсем понял, что он имел в виду, говоря о средних веках, поэтому я помалкивал и только слушал.

— В Миннесоте добывают мягкую красную породу, которая легко полируется и обрабатывается. Ее называют катлинит. Так вот, этот камень можно найти у индейцев на всем Диком Западе. И еще раковины. В водах различной солености и температуры живут разные типы моллюсков, после гибели которых остаются раковины. Многие из них систематизированы. Некоторые ученые всю свою жизнь занимаются изучением ископаемых моллюсков.

После этого Кон Джуди, который обычно не произносил больше двух-трех предложений за раз, пустился в рассказы о торговых тропах древних индейцев.

— Древних индейцев? Вы хотите сказать, что в древности индейцы были другими, не такими, как сейчас?

— Да. Современные индейцы согнали их с насиженных мест подобно тому, как мы согнали индейцев с их земель. Этот процесс происходит по всему миру, Шел, и ты еще увидишь, как индейцев прогонят отсюда на запад.

— Тогда получается, что хозяевами страны становятся те, кто умеет лучше воевать?

Кон усмехнулся.

— Не совсем так, Шел. Правильнее сказать: обычно наверху оказываются те люди, чей образ жизни наиболее эффективен.

Я не совсем понял, что он хотел сказать, но только я собирался задать Кону вопрос, как он произнес:

— Пойдем-ка лучше спать, — и, отодвинув свой стул, встал.

— А потом я отправлюсь на поиски Хеселтайна, — сказал я. — Не думаю, что они пустятся в дорогу в такую ночь, тем более что с ними девушка.

— Да, они где-нибудь спрячутся, — согласился Кон.

Он заплатил за наш ужин, и мы двинулись к двери. Я задумался над словами Кона об образе жизни и уже открыл дверь, как вдруг вспомнил о том, что забыл свой винчестер на соседнем столе.

Резко повернувшись, я толкнул Кона, и мы оба чуть не упали.

В эту минуту раздался выстрел, и мы услыхали, как пуля ударилась о косяк двери.

Если бы я не повернулся так резко, я был бы уже мертвецом.

Глава 4

Позади нас в ресторане одну за другой погасили лампы, и наступила темнота. Никто из нас не шелохнулся. Я застыл в дверях, упав на одно колено, и слушал, как бешено колотится сердце.

Испугался ли я? Да, должен признаться, что я испугался. С мыслью о том, что ты стал для кого-то мишенью, надо свыкнуться. Конечно, теоретически я знал, что в меня могут стрелять, но одно дело представлять себе это, а другое — испытать на своей шкуре. Кто-то, спрятавшись в одном из домов, стрелял с явным намерением убить, и убить не кого-нибудь, а меня.

К этому нужно было привыкнуть. Когда я упражнялся в стрельбе или мечтал о том, как легко буду расправляться со своими противниками, мне и в голову не приходило, что я и сам могу быть убит. А этот неизвестный человек пытался меня убить! Интересно, кто же это был? Малыш Рис? Док Сайте? Или сам Хеселтайн?

— Не двигайся с места, Шел, — велел Кон.

— Знаете, что я вам скажу? Я вовсе и не думал никуда двигаться.

Повернув голову, я понял, почему Кон велел стоять мне на месте. Свет от окна в соседнем доме падал на ресторан, и всякий, кто вошел бы в него, был виден как на ладони. Да, тот, кто стрелял в нас, выбрал отличную позицию.

Время шло, а мы с Коном стояли, где застали нас выстрелы, не решаясь пошевелиться. Мне показалось, что прошла целая вечность. Сердце мое стало биться ровнее, но рука, лежавшая на револьвере, так вспотела, что мне пришлось вытереть ее о штаны.

— Не торопись, Шел. Кто бы он ни был, он стоит под дождем, вон там, между двумя домами. Ему эта игра надоест быстрее, чем нам.

— А я никуда не тороплюсь, — ответил я. — Я намерен провести здесь ночь — только этот тип об этом не знает.

— А в тебя когда-нибудь раньше стреляли, Шел?

— Нет, сэр. В меня лично — никогда. Правда, один раз на наш дом напали краснокожие, и они, конечно, стреляли, но по дому, а не в кого-нибудь конкретно. А этот тип целился в меня, я в этом уверен.

Мы продолжали ждать. Моя винтовка лежала на столе неподалеку, но я не решался подойти и взять ее, хотя, как мне казалось, она лежала в таком месте, которое нельзя было увидеть с улицы.

— Проползи к двери на кухню, прижимаясь к стене, а я тебя прикрою, — сказал Кон.

Я дополз до стола, где лежал мой винчестер, и, взяв его, пополз дальше. Добравшись до кухни, я встал в двери и вгляделся сквозь темноту в бурлящие потоки воды на улице. Но мне не удалось ничего рассмотреть, настолько сильным был дождь.

Кон прополз вдоль другой стены и присоединился ко мне.

Мы услышали какой-то звук и, увидев светящийся в темноте кончик сигары, поняли, что хозяин ресторана еще не ушел с кухни.

— Вас, ребятки, всегда так встречают — выстрелами или это что-то новое?

— У вас есть черный ход?

— Вон там… Если вам, ребятки, захочется позавтракать, то идите лучше в другой ресторан… на противоположном конце города.

— Вы так никогда не разбогатеете, если будете отсылать своих клиентов прочь, — сказал я. — Нам понравилось у вас.

— Может быть, я и не разбогатею, — сухо ответил хозяин, — но зато проживу подольше. Впрочем, если вам у меня понравилось, можете прийти утром. Только если вы не возражаете, я поставлю у двери свою старую винтовку, и если кто-нибудь вздумает пальнуть в кухню, то я выстрелю в ответ.

— Судя по вашим словам, вы не всегда были владельцем ресторана, — заметил Кон.

— Да я, черт возьми, лет двадцать кашеварил в ковбойских лагерях и на выгонах. Думаю, что это было полегче, чем гнуть спину в какой-нибудь шахте.

У черного хода мы на минуту задержались и обсудили дальнейшие действия. Я считал, что голову под пули должен подставлять я, а не Кон, ибо это я охотился за своими деньгами, поэтому я первым шагнул на тротуар. Однако, надо признаться, мне было очень страшно.

Кон Джуди двинулся за мной; спустившись по улице, мы завернули за угол и задворками добрались до сарая при конюшне, где оставили своих лошадей. Нам не хотелось отправляться на поиски гостиницы, где можно было бы переночевать, поскольку мы могли очутиться как раз там, где остановились на ночлег наши враги, поэтому мы достали одеяла и забрались на сеновал.

Когда мы улеглись, Кон спросил меня:

— Ну что, ты еще не раздумал преследовать этих ребят?

— Я должен их догнать, — ответил я. — Конечно, мне вовсе не хочется, чтобы кто-то пустил мне пулю в лоб, но я уверен, что мой отец, если бы был жив, не отстал бы от них. Так что я не могу все бросить и вернуться домой.

— Но они уже, наверное, поделили между собой ваши деньги.

— Наверное. Но не забывайте, что с ними девушка, а ей это, конечно же, не понравится, и она сделает все, чтобы все деньги остались в руках Хеселтайна. Разве она потерпит, чтобы золото досталось еще кому-то?

Меня беспокоила не только мысль, поделили ли грабители наши деньги, или нет. В моем собственном кармане оставалось все меньше и меньше долларов. Хотя я и старался тратить их как можно экономнее, и по дороге мы питались своими запасами, денег у меня почти не осталось. В Лидвилле, как я успел заметить, люди привыкли жить на широкую ногу, и, учитывая местные цены, я понял, что скоро останусь без гроша. Я понятия не имел, сколько денег было у Кона, но с меня было достаточно и того, что он делил со мной риск быть убитым, и я не хотел, чтобы он еще и кормил нас обоих.

Заложив руки за голову, я лежал с открытыми глазами, слушая, как дождевые капли стучат по крыше сарая, и обдумывал ситуацию, в которой я оказался.

Хотя в некоторых округах штата имелись органы управления, а шерифы, если им того хотелось, ловили преступников, тем не менее в большинстве своем действие законов на Диком Западе ограничивалось пределами того или иного города. Впрочем, судя по словам Кона, Джим Кук пытался как-то наладить сотрудничество шерифов и начальников полицейских участков в борьбе против людей, преступивших закон.

Но если вдуматься, я не мог выдвинуть против Хеселтайна и его дружков никакого официального обвинения. Они нашли потерявшуюся лошадь, и хотя Рис и Сайте знали, кому она принадлежит, они могут в этом и не признаться, а у меня не было никаких доказательств, что лошадь и деньги мои.

Я должен был сам восстановить справедливость, ибо мне не хотелось, чтобы Хеселтайн и его дружки завладели деньгами людей, трудившихся до седьмого пота и доверивших нам то, что было заработано тяжким трудом. И если уж на то пошло, я не хотел отдавать грабителям и свои собственные деньги.

Мой отец умер. Если бы не моя дурацкая обидчивость, мы бы не лишились денег, да и отца можно было бы спасти.

Однако я не хотел, чтобы меня убили, а эта пуля, что вонзилась в косяк двери, свидетельствовала о том, что Хеселтайн знает о том, что мы идем по его следу, и что он и его друзья готовы убрать нас. Я обдумал это, но не пришел ни к какому решению. Конечно, мне было страшно, но не в моем характере трусить после первой же переделки…

Прежде чем заснуть, я задумался о Коне Джуди.

Почему он поехал со мной? Зачем, чтобы позаботиться обо мне? Или потому, что просто любил путешествовать? Или, может быть, потому, что хотел убедиться в торжестве справедливости? Мы ехали с ним бок о бок, а я в сущности о нем ничего не знал, кроме того, пожалуй, что он лучше образован, чем я. Но я у него многому научился.

Когда наступило утро и мы проснулись, я принялся вычесывать из волос сено, набившееся туда за ночь, и выложил Кону все, о чем думал перед сном. В конце я произнес:

— Я хочу получить назад мои деньги. Я не собираюсь мстить, но деньги у них заберу. — Надевая шляпу, добавил: — Мне нужно поскорее вернуть деньги или подсуетиться насчет работы — у меня в кармане остались сущие гроши.

— Ну, и как ты думаешь получить назад свои деньги?

— Ну, прежде всего, я подойду к Бобу и потребую, чтобы он отдал деньги.

Кон натянул сапоги и, встав, потопал ногами и только после этого заговорил:

— Что ж, это самый простой способ. Ну, а потом, когда они откажутся, а в том, что они откажутся, я не сомневаюсь, что ты будешь делать потом?

— Я расскажу всем, что произошло.

— На это тебе могут сказать, что ты хочешь поплакаться. В этой стране люди сами привыкли отстаивать свои интересы.

— Вы, конечно, правы, но я все больше и больше убеждаюсь, что есть на свете много вещей, о которых люди ничего не знают. Отец мне много чего рассказывал, да я, дурак, не слушал его. Я думал, что он просто отстал от жизни и что Док и Малыш знают побольше него. — Застегнув пояс с шестизарядным револьвером в кобуре, я взял винчестер. — Вот что я решил. Я объясню людям свое положение — я хочу, чтобы все знали, почему я гоняюсь за этими тремя парнями и что они сделали.

— И ты думаешь, что это поможет?

— Не знаю. Но если дело дойдет до стрельбы и я кого-нибудь из них убью, то хочу, чтобы люди знали, что я убил его за дело.

Кон кивнул.

— Это ты верно решил. Но если ты начнешь рассказывать всем, как вас ограбили, кто-нибудь из этой троицы обязательно заявит, что ты все выдумал.

— И тогда дело и вправду дойдет до стрельбы, вы это хотели сказать?

Мы спустились по лестнице на улицу и внимательно осмотрелись — нам не хотелось, чтобы нас застали врасплох.

— Когда будешь рассказывать людям о том, как вас ограбили, держи под рукой свой револьвер, — сказал Кон. — Он тебе понадобится.

Мы направились ко вчерашнему ресторану, чтобы позавтракать.

— А ты когда-нибудь участвовал в перестрелках? — спросил вдруг Кон.

— Нет, сэр.

— Тогда постарайся не попадать в такую ситуацию, где успех, а вернее — жизнь, зависит от быстроты, где придется быстро выхватывать револьвер и стрелять — в этом случае тебя точно убьют. Лучше выбери хорошую позицию, осмотрись, тщательно прицелься и стреляй первым… второго выстрела у тебя может и не быть.

— У меня хорошая реакция.

— Забудь об этом. У тебя пока еще не было случая проверить, хорошая ли у тебя реакция или нет, ведь проверить это можно только в деле. А там закон простой — если твой противник окажется проворнее тебя, ты будешь мертв. Впрочем, мне не раз приходилось наблюдать такие перестрелки, где противники выхватывают револьверы и стреляют, так вот, первую пулю обычно всаживают в землю как раз посередине между двумя стрелками. И все-таки я советую тебе тщательно подготовиться и постараться первым же выстрелом убить противника. Если он упадет или пошатнется, продолжай стрелять. Но только не торопись… и при этом тщательно целься. — Помолчав немного, он добавил: — Я видел однажды, как человек, в которого выпустили полдюжины пуль, убил своего противника. Так что ты можешь считать, что противник твой умер только тогда, когда увидишь, что его могилу засыпают землей.

За рестораном, похоже, никто не следил. Тротуары были полны народу; повсюду стояли привязанные к коновязи лошади, а по мостовой проезжали повозки, колеса которых глубоко увязали в грязи. Однако дождь кончился, и сквозь облака пробивались солнечные лучи.

Мы пересекли улицу, остановившись посередине, чтобы пропустить грузовой фургон, запряженный шестеркой быков. Очутившись на тротуаре перед рестораном, мы потопали ногами, отряхивая грязь с подошв. В этот момент я случайно поднял глаза и заметил, как в одном окне шевельнулась штора.

— Кон, там кто-то есть. Первое окно над скобяной лавкой.

— Хорошо, — сказал Кон. — Давай зайдем в ресторан.

Нас обслуживал тот же человек, что и вчера вечером. Это был побитый жизнью старик с узловатыми скрюченными пальцами, словно он годами не выпускал из рук кирку.

— Я приготовил свой «шарп», — сообщил он нам. — Терпеть не могу, когда стреляют там, где я работаю.

— Должен, наверное, быть какой-нибудь закон, защищающий владельцев, — сказал я.

Не дожидаясь нашего заказа, он принес нам большую миску оладьев и кувшин с сиропом и поставил все это на стол.

— Если хотите, я могу принести вам яйца и мясо.

— С меня хватит и оладьев, — сказал я. — Конечно, я не отказался бы и от мяса с яйцами, но боюсь, что мой кошелек выдержит только оладьи.

— Об этом не волнуйтесь. Я принесу вам мясо. Уж если человек собирается послужить мишенью для пуль на крыльце моего ресторана, то я хочу, чтобы все знали, что он по крайней мере хорошо поел.

Мы отведали оленины; мясо было мягкое, сочное, не иначе как оленя подстрелили накануне где-то в горах; яйца — свежайшие, словно только что из-под наседки.

Хозяин ресторана присел поболтать с нами. Подобно всем людям, которым долгое время приходилось проводить в одиночестве, он любил поговорить. Такие люди пасут где-нибудь стадо или промывают породу, и случается, что им по целым дням не с кем даже словечком перекинуться, зато когда они попадают в город, они трещат без умолку, просто для того, чтобы услышать свой собственный голос и чей-нибудь ответ.

Хозяин ресторана рассказал нам о Лидвилле note 1. Это имя город получил совсем недавно и при этом не совсем удачно — ведь в окрестных горах было больше серебра, чем свинца. До этого город назывался Оро-Сити, а первоначальное его название было Слэб-таун. Основан он был где-то в 1860 году, когда человек по имени Эйб Ли начал искать в Калифорнийском ущелье полезные ископаемые.

Город влачил жалкое существование, пока наконец Эйб Ли не обзавелся партнером, который подсказал ему, что красноватый песок, который Эйб выбрасывал, как пустую породу, на самом деле представляет собой свинцовую руду, да еще с таким высоким содержанием серебра, что Ли сначала даже испугался. С тех пор дела партнеров пошли в гору, и город стал бурно расти.

Вскоре хозяин принес нам кофейник с только что сваренным кофе и снова подсел к столу.

— Мы находимся на высоте трех километров над уровнем моря, — сообщил он, — и зимой здесь бывает ужасно холодно. Жители Лидвилла шутят, что у нас здесь десять месяцев в году зима и два месяца поздняя осень.

Лидвилл со всех сторон окружали горы, поросшие густым лесом, в котором повсюду видны были просеки. Тысячи людей долбили породу, надеясь напасть на богатую жилу, всеми ими двигало одно желание — разбогатеть. Те, кто сам не хотел копаться в земле, под видом разных услуг выманивали деньги у старателей. Все мечтали о том, чтобы стать богатыми.

Поначалу по берегам ручьев и речек можно было встретить лишь отдельных старателей, а теперь их были тысячи; называли цифру тридцать и даже шестьдесят тысяч человек. Все зависело от того, с кем вы говорили и насколько трезв был этот человек. Люди, которым удалось разбогатеть, тратили деньги, не считая, и шампанское лилось рекой. Его пили даже те, кто был к нему совершенно равнодушен, поскольку считалось, что деньги приобретаются для того, чтобы их тратить, а шампанское — это напиток богачей.

Кон рассказал мне, что напиток, частенько выдававшийся здесь за шампанское, изготовлялся на самом деле в одном из домов вниз по улице. Предприимчивые владельцы этого дела наняли мальчишек, чтобы они бегали по городу и собирали пустые бутылки, которые потом наполнялись доморощенным «шампанским».

— Один ирландский старатель разбогател и, проходя по улице, покупал костюмы всем своим знакомым, — продолжал свой рассказ Кон. — Меня он не знал, а я с трудом тогда сходился с людьми. К тому времени, когда перешли на «ты», его деньги кончились и он постоянно клянчил у меня мелочь на еду. Так что в юности мне не везло… да и не только в юности. Я был беден, и обед в богатом ресторане «Тонтайн» был за пределами моих мечтаний. Я довольствовался тарелкой супа из коровьих хвостов в трактире Смузи, который стоил всего пять центов и был мне как раз по карману.

Мы нашли Дока Сайтса и Малыша Риса на площади Бон-Тон. Мы пробирались сквозь толпу и столкнулись с ними нос к носу.

— Привет, Малыш, — сказал я. — Ну, как, вы готовы с Доком отдать мои денежки?

Несколько человек, почуяв, что дело пахнет скандалом, остановились, чтобы послушать, и лицо Малыша помрачнело. Он бросил быстрый взгляд на Дока, но Док смотрел на меня.

— Что за чушь ты несешь? — выкрикнул Малыш.

— Вы забрали лошадь моего отца вместе с нашими деньгами и деньгами, которые принадлежат нашим друзьям, беднякам из Техаса. Вы знали, что это наша лошадь. Я давал тебе иногда на ней покататься.

Малыш начал расталкивать людей, чтобы уйти, поскольку вокруг нас собралась уже приличная толпа.

— Брехня! — грубо бросил он.

И тогда я открыл свой поганый рот и сказал то, за что мне следовало бы отрезать язык:

— Значит, ты хочешь сказать, что я вру, Малыш?

И в ту же минуту от толпы не осталось и следа, мы остались одни на площади.

Малыш словно окаменел, он стоял, не двигаясь, лицо его стало мертвенно-бледным. Док держался в сторонке, как будто не имел к нам никакого отношения.

У меня и в мыслях не было бросить Малышу вызов подобным образом — все вышло само собой.

— Я ничего не хочу сказать, — проговорил наконец Малыш и бросился наутек. Я не стал догонять его.

Док тоже двинулся прочь.

— Док, — сказал я. — Мне нужны мои деньги. Ты и Малыш принесете их в ресторан Джолли Корка, и чтобы к полудню они были там, понял?

Но Док ничего не ответил. Он растолкал успевших уже вновь собраться людей и скрылся, а люди начали обсуждать странную сцену, разыгравшуюся на их глазах. Один мужчина предложил нам зайти в бар и выпить за его счет.

— Что у вас тут произошло? — спросил он.

Я рассказал ему свою историю.

— Он может тебя убить, — сказал мужчина, выслушав мой рассказ.

— Да, сэр. Я думал об этом, но я не вижу другого способа забрать у них деньги, кроме как создать им невыносимую жизнь.

Мужчина протянул мне руку.

— Я Билл Буш. Мне нравится твоя решительность, и, если тебе потребуется помощь, можешь рассчитывать на меня.

— Спасибо, сэр. Если вы подскажете мне, где можно будет поработать пару дней, я буду вам очень признателен. Я поиздержался, гоняясь за этой публикой.

Тут ко мне подошел Кон Джуди, и Билл Буш увидел его.

— Привет, Кон. А я тебя и не узнал поначалу. Ты знаешь этого юношу?

— Мы с ним путешествуем вдвоем.

Я слыхал истории о Билле Буше — когда-то он был соперником, а теперь стал партнером Табора по кличке Серебряный Доллар, одного из самых выдающихся людей в этом городе.

— А я и не знал, что ты переехал в наши края, Кон.

— Я охотился на бизонов, но потом появился Шел Такер, и я решил поехать с ним.

— Здесь живет кое-кто из твоих прежних друзей, Кон, — Дэйв Мэй открыл здесь универсальный магазин — я думаю, ты знаешь его. Мейер Гуггенхейм имеет пай в одной из горнодобывающих компаний, и поговаривают, что он собирается построить здесь плавильный завод.

Буш допил свое виски.

— Почему бы вам, ребята, не составить мне компанию за обедом в ресторане «Тонтайн». Я был бы очень рад.

— Спасибо, — сказал я. — Но я…

— Мы придем, — перебил меня Кон. — Во сколько обед — около семи?

Когда мы очутились на улице, я сказал:

— Кон, вы же знаете, что у меня нет денег, чтобы обедать в дорогих ресторанах. У меня нет соответствующего костюма, и к тому же мой отец всегда говорил мне, что мужчина всегда должен платить за себя сам, а у меня в кармане пусто.

— Не беспокойся. Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Что же касается одежды, то мы можем купить тебе костюм, а когда получишь назад свои деньги, вернешь мне долг.

— Значит, у вас есть деньги, Кон. Я не хотел бы вгонять вас в лишние расходы.

— Не волнуйся, у меня хватит денег.

По совету Кона я купил себе черный костюм, несколько рубашек, белье, галстуки и кое-что по мелочи. Никогда в жизни у меня было столько одежды. Кон посоветовал мне купить еще и новую одежду для путешествий, что я и сделал.

Выйдя из магазина Мэя, мы отправились к отелю «Кларендон», который был построен совсем недавно. Этот отель да еще «Гранд-отель», хозяином которого был Томас Уолги, представляли собой самые роскошные гостиницы в Лидвилле. Я никогда раньше не бывал в таких местах, зато Кон Джуди подошел к столу регистрации с таким видом, как будто сам был владельцем этого отеля.

О деньгах не было сказано ни слова, и, даже если кто-то и подумал, что мы одеты слишком бедно для столь роскошного заведения, вслух никто ничего не сказал. В Лидвилле уже все привыкли к тому, что человек в рабочей одежде назавтра может стать миллионером.

Когда мы поднялись наверх в свою комнату, Кон кивнул в сторону ванной.

— Иди, мойся первым, — сказал он. — А мне надо кое-кого повидать.

Я с наслаждением искупался в ванной. Потом я побрился, оделся в черный костюм и убедился, что выгляжу теперь не хуже других постояльцев этого отеля.

Вошел Кон; взглянув на меня, он одобрительно кивнул.

— Ты отлично выглядишь, Шел. Посиди пока в комнате — я мигом.

Я вовсе не собирался куда-то уходить — мне не улыбалась перспектива быть убитым в своем новом костюме. Правда, хотелось перед выходом в люди немного отутюжить его, поскольку складки на костюме говорили о том, что он лежал на полке в магазине, а не был сшит на заказ. Я думаю, никто не хотел бы появиться в ресторане в помятых брюках, но гладить мне его было негде.

Когда Кон вошел в комнату, он был уже одет и готов идти. Как выяснилось, он оставил костюм в этом отеле несколькими месяцами ранее.

Когда через полчаса мы вошли в зал ресторана «Тонтайн», то выглядели как два щеголя, привычно заглянувшие пообедать. Никому бы и в голову не пришло, что один из нас — бедный парень с техасского ранчо. Однако за поясом я спрятал револьвер.

Я был готов к любой неожиданности.

Глава 5

Я никогда не бывал прежде в таком шикарном ресторане, как «Тонтайн». Я сидел тихонько за столом, слушая разговор владельца отеля «Кларендон» Билла Буша и Кона Джуди, и мне пришла в голову мысль, что бандиты, которые когда-то казались мне героями, на самом деле лишь мелкая сошка.

Кон курил длинную черную кубинскую сигару и с важным видом рассуждал о железных дорогах, отелях и банках. Я смотрел на него, и мне трудно было поверить, что это тот самый человек, которого я встретил в лагере охотников на бизонов.

Больше всего меня удивило то, с каким вниманием люди слушали Кона, словно он был какой-то важной персоной. Во время ужина не менее шести человек останавливались у нашего столика, чтобы поприветствовать его и спросить, что он думает по тому или иному поводу.

Конечно, отец в свое время говорил мне, и я уже успел убедиться на собственном опыте, что по внешнему виду людей, которых ты встречаешь у костра, в банке или в салуне, трудно определить, что это на самом деле за люди. Ведь всякий, кто попадал на Дикий Запад, вынужден был подстраиваться под местные условия — говорить на языке его обитателей, одеваться и вести себя таким образом, чтобы не выглядеть чужаком.

По разговору Кона я догадался, что он был инженером и хорошо разбирался в горнорудном деле, железных дорогах и пароходах и что он сколотил на Диком Западе приличное состояние.

Кона уважали. Билл Буш и Дэвид Мэй, люди в городе далеко не последние, с большим вниманием слушали слова Кона.

— Тебе нужно заняться строительством дорог, Кон, — сказал Буш. — В Колорадо есть золото, но чтобы добраться до него, нужны дороги. Самые богатые месторождения расположены в горах, а ко многим из них ведут только тропы. Подумай об этом.

Буш отправился поговорить со своими друзьями, а Кон принялся рассказывать мне о тех людях, что подходили к нашему столику. Он показал на человека, сидевшего в другом конце зала.

— У него процветающее дело, и он собирается его расширить. — Кон стряхнул пепел с сигары. — А ведь этот человек приехал в Лидвилл нищим. Вскоре он разузнал, что предприимчивые ребята наполняют напитком своего изготовления бутылки из-под шампанского, и стал собирать эти бутылки. Говорят, что он собрал более десяти тысяч бутылок и на вырученные деньги накупил товару и стал торговать.

До некоторых мужчин, которые останавливались у нашего столика, дошли слухи, что в Кона стреляли, но он поправлял их и объяснял, что стреляли на самом деле не в него, а в меня. Конечно, в Лидвилле время от времени случались перестрелки, однако это было довольно редким явлением, и здесь презирали тех, кто стреляет из-за угла.

Когда мы остались одни, Кон сказал:

— Шел, в твоей жизни будут ситуации, когда ты не сможешь избежать поединка. Но дело все в том, что надо жить так, чтобы самому не создавать таких ситуаций.

— Вы хотите сказать, что я не должен гоняться за Рисом и его дружками?

— Нет, я хотел сказать не это. Они тебя ограбили. Эти деньги по праву принадлежат тебе, и ты должен поступить так, как считаешь нужным. Я привел тебя сюда по нескольким причинам. Во-первых, потому что ты мой друг и мне нравится твое общество. Во-вторых, потому что я хотел, чтобы несколько уважаемых в городе мужчин узнали о тебе на тот случай, если в будущем с тобой что-нибудь случится. И в-третьих, я хочу, чтобы ты понял: жизнь гораздо многообразнее и шире твоих представлений о ней.

Он помолчал, выпил кофе, а затем продолжил:

— Конечно, такие, как Рис и Хеселтайн, никуда не денутся, и некоторые подростки будут считать их кумирами. В своем маленьком кругу они пыжатся и создают много шуму. Но на самом деле они похожи на койотов, которые крутятся вокруг стада и тявкают, а куснуть боятся. Запомни, Шел. Койоты так и протявкают всю свою жизнь на одном месте, а стадо уйдет вперед, а с ним и люди, которые его перегоняют.

Он был прав, но мне было неприятно в этом сознаваться. Мне было горько от того, что я считал своими друзьями никчемных людишек. Кон был прав в одном — здесь, в Лидвилле, парней вроде Риса никто бы за людей не считал.

— В этом городе ценится не умение стрелять, — продолжал Кон, — а ум, энергия и способность начать и завершить работу. Вот что считается главным у людей, занятых настоящим делом. — Кон показал жестом на собравшихся в зале. — Некоторые из этих людей добьются успеха, другие потерпят поражение, но все они прилагают усилия, чтобы что-то сделать. Конечно, главное их стремление — разбогатеть, но своими делами они создают богатство нашей страны. Они еще наделают ошибок. Когда торопишься, всегда ошибаешься, но при этом они совершат и много полезного. Когда человек строит шахту, мельницу или железную дорогу, он старается не только для себя, но и для других — многие люди, которых этот человек никогда не увидит и не узнает, получат благодаря ему работу и возможность зарабатывать себе на жизнь. Конечно, наша страна станет образцом для других только в том случае, если в ней будут жить образцовые люди, но мы можем попытаться ими стать.

— Все это очень хорошо, Кон, но я должен вернуть назад свои деньги. Помогут ли мне все эти люди, о которых вы мне рассказали?

Он улыбнулся.

— Нет. Каждый сам должен нести свой крест, Шел, и ты это хорошо знаешь. Они не помогут тебе, поскольку это твое дело, но теперь они будут следить за твоими действиями и запомнят, какими средствами ты достигнешь своей цели. И вот еще что, Шел, если ты будешь поступать честно и открыто, тогда, если вдруг твое дело дойдет до перестрелки и ты кого-нибудь убьешь, они будут на твоей стороне. А поддержка таких людей значит очень много. Представь себе, что незнакомец, странствующий ковбой, является в город и кого-нибудь убивает. С ним могут обойтись очень круто, и никто не будет выяснять, за что он убил своего противника. Люди на Диком Западе привыкли к быстрым расправам. Но теперь многие знают тебя и твою историю, и если ты кого-нибудь убьешь, то люди будут знать за что. Я хочу, чтобы ты познакомился еще с одним человеком, — добавил Кон, — но он не часто здесь появляется. Сегодня он как раз здесь. Я узнал заранее, что он сегодня придет в этот ресторан: несколько лет назад я помог ему выпутаться из очень щекотливой ситуации.

В эту минуту над нашим столом нависла массивная фигура; я поднял глаза и увидел огромного роста мужчину с тяжелым взглядом. Глаза его были обведены темными кругами, щеки заросли давно не бритой щетиной, а на его пиджаке и жилете красовались жирные пятна. У него был револьвер и значок полицейского.

— Марк Дагган… Шел Такер.

Дагган уставился на меня своими сверкающими глазами, в выражении которых было что-то жестокое, и мне стало не по себе.

— Здорово, — кивнул он. — Слышал о тебе. Если ты надумал их замочить, я тебе не буду мешать. — Он перевел взгляд на Кона, и его лицо смягчилось, а на губах появилась улыбка. — Рад видеть тебя, Кон. Если этот парень — твой друг, значит, он и мне друг.

Резко повернувшись, Дагган пересек зал и вышел на улицу.

— Марк Дагган, — сказал Кон, — в настоящее время представляет в Лидвилле закон. Правда, он немного угрюм и невежлив — наверное, даже гризли с больным зубом будет приветливее его. Дагган может убить человека, как муху, и никого на свете не боится.

— И он мне тоже не поможет?

— Нет. Он не будет вмешиваться, пока ты будешь сводить счеты со своими бывшими дружками.

Я встал. Из разговора с Коном я понял, что мне придется рассчитывать только на свои силы. Я был напряжен, как стрела, во рту у меня пересохло, но я знал, что обязан довести свое дело до конца. В этих краях человек должен сделать то, что предназначено ему судьбой, а если у него для этого оказывается тонка кишка, то ему не остается ничего другого, как позаботиться о пышных похоронах на случай неожиданной смерти.

— Я возвращаюсь в «Кларендон», — сказал я, — чтобы переодеться. А после этого я пойду искать их и не успокоюсь, пока не найду.

Кон Джуди тоже встал.

— Пойдем вместе, — заявил он. — Я не хочу, чтобы ты оказался один на один с этой троицей.

Игорные дома и дома, в которых обитали девицы легкого поведения, располагались на Стейт-стрит. Мы прошлись по всем салунам — были в «Маленьком казино», и в «Одеоне», и в «Ведре с кровью», и в «Бон Тоне», и в «Пионере», но все наши поиски оказались безрезультатными.

Мы встретили в этих салунах Минни Перди, Фрэнки Пейдж и Салли Пепл — самых знаменитых девиц легкого поведения в Лидвилле; видели и Мыльного Смита и Чарли Тэннера и Скотти Перебей Нос, чьи темные делишки были известны всему городу. Но нигде не было и следа Риса, Сайтса и Хеселтайна.

В заведении мадам Вестал на Стейт-стрит мы уселись за столик, откуда нам хорошо были видны танцующие. Увидев Кона, мадам подошла к нам.

— Как поживаешь, Кон? Долго собираешься пробыть у нас?

— Еще не знаю, Бель. Все будет зависеть от обстоятельств. Присядь, прошу тебя.

Она села за столик и посмотрела на меня.

— Ты, наверное, Шел Такер. Слыхала о тебе.

— Обо мне?

— Теперь уже, — ответил Кон, — все в городе о тебе знают. Если ищешь какого-нибудь человека или людей, слухи об этом быстро распространяются… особенно на Стейт-стрит.

— Боб Хеселтайн — ужасный человек, Такер, — сказала мадам Вестал. — На твоем месте я бы бросила это дело.

Я посмотрел на нее долгим взглядом, а потом сказал:

— Спасибо за совет, мэм, но я должен его найти.

Мадам тоже бросила на меня изучающий взгляд.

— Ты мне нравишься, Такер, и в лице Кона ты нашел хорошего друга. Скажу тебе вот что: Руби Шоу — подружка Минни Перди.

— Спасибо, мэм, — ответил я, и она ушла.

Кон задумчиво смотрел ей вслед.

— Странная эта женщина, Шел. Когда-то она была очень уважаемой в обществе дамой и во время войны добыла северянам массу полезных сведений.

— Она?

— Да, тогда она звалась Бель Сиддонс и была очаровательной девушкой и отважной разведчицей.

Я слыхал о Бель Сиддонс — отец часто рассказывал мне о ней. Я вспомнил его рассказы и с любопытством поглядел вслед мадам Вестал. За последние несколько дней я познакомился с людьми, которые совсем не были похожи на тех, кого я встречал раньше. А Бель Сиддонс, или мадам Вестал, не знаю, какое ее имя было настоящим, к тому же мне еще очень помогла.

Минни Перди, быть может, знает, где находится Руби Шоу — та девица, которая уехала с Бобом Хеселтайном, — а там, где Руби, отыщется и Боб. Наконец-то я напал на их след.

— Вряд ли Минни скажет тебе, где ее подруга, Шел, — сказал Кон.

Я пожал плечами.

— Я на это и не рассчитываю, но я думаю, что если я буду помалкивать и при этом внимательно смотреть и слушать, то замечу какой-нибудь знак.

Кон Джуди отправился поболтать со знакомыми, которых он встретил в салуне, а я задумался над той ситуацией, в которой оказался. Боб Хеселтайн и его спутники, разумеется, знают, что я в Лидвилле, ведь это они стреляли в меня. В первый раз у них ничего не получилось, и они, вне всякого сомнения, попробуют убить меня во второй раз. И не надо об этом забывать. Все это время я гнался за ними, а теперь они будут охотиться за мной.

Можно подумать, что в таком небольшом городе, как Лидвилл, найти человека — пара пустяков, однако это не так. Здесь было где скрыться; на Стейт-стрит работало полным-полно притонов, а по всему городу — столько разных хижин и сараюшек, что их и за год не обойдешь. Кроме того, вокруг Лидвилла располагалось с полдюжины мелких поселений, и Боб с дружками вполне могли укрыться в одном из них.

А в долине реки Арканзас и в ущельях Заблудившейся Лошади и Ханса располагались Тин-таун, Джек-таун, Маленький Чикаго, Мальта, Фин-таун и не менее дюжины похожих на них городков. Так что спрятаться грабителям было где.

Но будут ли они отсиживаться в одном месте, или разбредутся кто куда? Скорее всего, Боб и его дружки станут прятаться вместе.

С другой стороны, в маленьких городках люди друг друга знают и незнакомцы всегда оказываются на виду. И слухи о том, что в одном из городков появилась такая красотка, как Руби Шоу, — а она, несомненно, была красивой женщиной, — распространятся очень быстро, ведь прелестную женщину очень трудно скрыть от посторонних взоров. А поскольку Лидвилл стремительно растет и сюда приезжает много людей, то слухи о Руби дойдут и до Лидвилла.

Конечно, если бы вокруг этого города не было маленьких поселков, нам с Коном было бы гораздо легче. Я надеялся только на то, что Боб и его дружки не смогут долго высидеть в укрытии — они ведь теперь богачи, и им захочется потратить привалившее к ним столь неожиданно богатство… И еще я был уверен, что моя персона их мало беспокоит.

И спасались-то они, главным образом, не от меня, а от сознания того, что совершили подлость. Однако они не хотели признаться в этом даже самим себе. Кон Джуди оказал мне большую услугу, представив нескольким именитым жителям города, — это заставит Боба и его дружков призадуматься.

Лошади — вот их слабое звено; человеку гораздо легче спрятаться самому, чем укрыть свою лошадь. Грабителям необходимо держать лошадей под рукой, чтобы в любой момент можно было скрыться из города. К тому же животных надо кормить.

Мы вернулись назад, в «Кларендон», соблюдая все меры предосторожности, но на этот раз в нас никто не стрелял.

И там я случайно услыхал разговор, который подсказал мне, где искать моих бывших дружков.

В вестибюле «Кларендона» находились шесть человек, пахло дымом сигар. Один из присутствующих сидел на кожаном канапе; он курил и читал газету.

У латунной плевательницы стояли двое мужчин, они оживленно беседовали. Кон Джуди поднялся наверх, чтобы взять документы, которые он хотел обсудить со своим другом, ожидавшим его в вестибюле. Я ждал его, лениво прохаживаясь взад и вперед. Вдруг из ресторана вышла девушка и прошла мимо нас. Это была блондинка с изящной фигуркой, она была не намного старше меня, однако в лице ее проглядывало что-то жесткое.

Мужчина, читавший газету, неожиданно встал и сказал:

— Здравствуй, Руби Шоу! Как приятно встретить тебя здесь! Но как ты тут оказалась? Последний раз мы встречались в Форт-Уорте.

Несколько минут они разговаривали, а потом она ушла.

Так вон она какая, эта Руби Шоу… Я бросился к двери и, выскочив из отеля, увидел, что девушка была уже на углу. На мгновение она задержалась, чтобы посмотреть на вывеску магазина, а потом двинулась вдоль по улице, а я пошел следом за ней.

Она шла, не оборачиваясь. Я же через какое-то время оглянулся и увидел, что мужчина, с которым она разговаривала, стоял в дверях отеля и смотрел нам вслед.

Я шел за ней три квартала, передвигаясь от двери к двери, а когда Руби завернула за угол, был от нее на расстоянии всего нескольких шагов. Я остановился на углу, спрятавшись в тени дома, и посмотрел, куда она пойдет.

Руби остановилась у какого-то здания и, оглянувшись по сторонам, вошла в дверь.

Какое-то мгновение я стоял на месте, изучая улицу и дом, в который вошла Руби. Это было двухэтажное здание с балконами на фасаде и несколькими окнами. На первом этаже было две двери, одна из них, вероятно, вела на второй этаж.

Улица была безлюдна. После дождя она утопала в грязи, но кое-где грязь уже подсохла, и можно было постараться пройти, не испачкав сапог. Я не хотел пачкать обувь, поскольку, подсохнув, грязь осыпается на пол, и, наступая на нее, будешь производить много шума.

В окнах дома, выходивших на улицу, было темно; но, возможно, светится окно, выходившее во двор? Я прошел до угла и, завернув за него, осмотрел заднюю стену дома. Как я и думал, на втором этаже в одном из окон горел тусклый свет.

Интересно, кто там живет? Руби Шоу была девушкой Хеселтайна и, наверное, пошла к нему. Рис и Сайте скорее всего живут где-нибудь в другом месте. Но ведь часть моих денег у Хеселтайна.

Когда я вернулся к двери дома, во рту у меня пересохло. Мне страшно не хотелось открывать эту темную дверь, подниматься по лестнице и идти по темному коридору к двери в комнату, где горел свет. На каждом шагу меня будет подстерегать опасность. А потом мне придется постучать в дверь — ведь я не смогу распахнуть ее, вдруг Руби переодевается. При мысли об этом я чуть было не повернул назад, ибо мне не хотелось попасть в щекотливое положение. Если я застану Руби раздетой, она рассердится, а сам я умру от стыда.

И все-таки я решил не отступать.

Сняв предохранитель у револьвера, я прокрался по тротуару к двери дома и осторожно открыл ее левой рукой. Она медленно отворилась… Внутри было темно.

Я этого не ожидал — в темноте меня легко могли убить. Отец всегда предупреждал меня: «Попав к индейцам, веди себя так же, как и они». Я зашел внутрь и очутился в узком коридоре. Слева от меня была дверь, которая, как я догадался, вела в подвал или кладовую. Лестница, располагавшаяся прямо за ней, поднималась на второй этаж.

Пройдя по коридору, я увидел еще одну дверь, вернее, не увидел, а догадался о том, что здесь есть еще одна дверь, заметив в темноте белую фарфоровую ручку. Слева от меня располагались перила. Положив на них левую руку, я собрался уже было поставить ногу на первую ступеньку, как почувствовал, что к моей подошве что-то пристало. Наверное, это была грязь, которую принесла с собой Руби. Я вытер сапог о ступеньку и начал подниматься по лестнице.

Но я успел подняться только на две ступеньки. Дверь в конце коридора открылась, я резко повернулся и, схватившись левой рукой за стену, быстро присел. Правой рукой я выхватил револьвер, но в эту минуту один за другим раздались два выстрела из дробовика. Звук моих выстрелов потонул в оглушающем грохоте.

На мгновение я застыл, не успев прийти в себя от такого неожиданного поворота событий. Я понял, что грязь, которую счистил со своих сапог на ступеньке, спасла мне жизнь. Тот, кто охотился за мной, прикинул, сколько шагов я должен сделать с того момента, как я отошел от двери с фарфоровой ручкой. Но я задержался на первой ступеньке, и он ошибся — он думал, что я буду на ступеньку выше, и предполагал, что его пули попадут мне в живот, но они пролетели почти на полметра выше.

Наконец я очнулся и, прыгая через две ступеньки, взлетел на второй этаж. Я плечом навалился на дверь в комнату и распахнул ее; до моих ушей донесся стук упавшего тела.

В неясном свете ночника я увидел кровать, накрытую серым одеялом, латунная спинка которой отливала тусклым светом, и туалетный столик, на котором стояли белый кувшин и таз. Отступив назад, я направил револьвер на упавшего человека и спокойно сказал:

— Вставай, только медленно, и зажги свет. Но без глупостей — я в тебя и при таком свете не промахнусь, а я только что убил твоего напарника.

Так ли это было или нет, я не знал, но мне хотелось рассмотреть, где я оказался и что за человек прятался в этой комнате.

— Не стреляй! Ради Бога, не стреляй!

Человек медленно встал и, чиркнув спичкой, зажег керосиновую лампу. Потом он повернулся ко мне… этот человек был мне совершенно не знаком.

— Прошу простить меня, мистер, — сказал я. — Я не имел никакого права врываться к вам в комнату. Я ищу Малыша Риса, Боба Хеселтайна и их друзей.

— Они уехали отсюда, — сказал он, — Хеселтайн, эта девушка и еще один парень. А другой остался, чтобы убить тебя.

— Откуда вы это знаете?

— Подслушал их разговор. — Он кивнул головой на стену. — В наши дни стенки делают совсем тонкими. Я услыхал разговор, но ничего не понял. Потом сюда пришла эта девица, и я ее видел. Сразу же после ее прихода они ушли.

— Но как?

Он показал на балкон.

— Они ушли по этому балкону. С него очень легко можно перебраться на другой. А там есть лестница.

Я взял лампу и спустился по лестнице. До моих ушей донеслись голоса людей, проходивших по улице.

Человек, которого я убил, лежал у подножия лестницы — только он еще не умер. Я всадил в него две пули, но он был еще жив и смотрел на меня.

— Док, — сказал я, не опуская револьвера, — я хочу получить назад свои деньги.

— Они… они их забрали с собой.

— Значит, у тебя с собой ничего нет? — Я отбросил ногой подальше дробовик и склонился над Доком.

В эту минуту открылась входная дверь и вошел Дагган вместе с Коном Джуди.

— Я думаю, что у этого человека есть часть моих денег, — сказал я им.

— Тогда забирай их, — велел Дагган. Посмотрев на Дока Сайтса, он сказал: — Ты берешь прицел слишком высоко, парень, запомни это.

— Было темно, и, когда Док вышел из двери, я сел на ступеньки. Он просчитался — думал, что я нахожусь одной ступенькой выше.

Расстегнув куртку Сайтса, я увидел толстый пояс с монетами и снял его. Сайте лежал, не двигаясь, и смотрел на меня.

— Помоги мне, — хрипло проговорил он. — Я умираю.

— Из-за тебя и твоих дружков, — ответил ему я, — умер мой отец.

Дагган легко представил себе, что произошло в этом доме. Положение Дока Сайтса, две дырки от пуль дробовика в лестнице и отверстия от моих собственных пуль в теле Дока подсказали ему, как развивались события.

Человек, в чью комнату я ввалился, спустился с лестницы, надевая на ходу подтяжки.

— Все было так, как говорит этот парень, — сказал он. — Я разбирал свою постель, как вдруг в соседней комнате началась беготня и Хеселтайн со своими друзьями удрали через балкон. Кто-то, наверное, вот этот раненый мужчина, в темноте спустился вниз, и я услыхал, как хлопнула дверь у подножия лестницы. Эта комната уже давно стоит пустая, и мне показалось странным, что кто-то вошел в нее, не зажигая света. Затем я услыхал, как в дом осторожно вошел вот этот парень. Я открыл дверь, чтобы посмотреть, кто это, а потом закрыл. После этого раздались выстрелы.

В узком коридоре до сих пор сильно пахло порохом. Сайте смотрел на нас умоляющим взглядом.

— Вы ведь не дадите мне умереть, правда?

— Ты это заслужил, — ответил Дагган. — Но уж так и быть, позабочусь, чтобы тебе оказали помощь.

Я показал ему пояс с монетами.

— Я забираю этот пояс, — сказал я. — Здесь часть моих денег.

Дагган пожал плечами.

— Тебе повезло, что ты вернул хотя бы часть, но, будь я на твоем месте, я бы бросился за Хеселтайном и забрал бы у него все.

Вернувшись в «Кларендон», я открыл пояс и пересчитал деньги. Там было сто двадцатидолларовых монет, но это была только малая часть того, что мы заработали.

— Либо они не стали делить деньги поровну, — сказал я, — либо Док успел потратить большую часть денег.

— Давай-ка обыщем его комнату, — задумчиво сказал Кон. — И прямо сейчас, пока ее еще не занял кто-то другой.

— Кон, — сказал я. — Я не думаю, что мы там что-нибудь найдем.

Кон внимательно посмотрел на меня, а потом произнес:

— А ты растешь прямо на глазах, Шел. Ты думаешь, что дружки Дока прихватили с собой его денежки?

— Посудите сами. Я их хорошо знаю и не сомневаюсь, что им обокрасть своего дружка — такое же плевое дело, как обокрасть меня и отца. Док собирался подкараулить меня и застрелить из дробовика. Они думали, что он меня убьет, но не исключили и такую возможность, что я его убью.

— Ну, а если бы он тебя убил? А потом обнаружил бы, что его деньги исчезли?

— Они бы ему не вернули. А Док не осмелился бы обвинить Боба Хеселтайна в воровстве — он его для этого слишком боится. А Боб сказал бы, что они просто решили прихватить с собой его деньги, поскольку у них они будут в большей сохранности.

— И что же ты теперь намерен делать?

Я пожал плечами.

— Сначала лягу спать, а утром положу большую часть денег в банк. Себе я оставлю двести долларов на расходы и пущусь за ними в погоню.

Однако перед тем как лечь спать, я сел за стол и, взяв лист бумаги, стопка которой лежала здесь же, написал письмо, хотя я терпеть не могу это занятие. Оно было адресовано Бертону Д. Эйли, нашему соседу, который доверил нам продажу своего скота.

Глава 6

К полудню, похоже, весь Лидвилл знал о нашей перестрелке. Док Сайте не умер и, кажется, не собирался умирать. Я очень надеялся, что он поправится. Я не хотел его смерти, несмотря на то, что он пытался меня убить.

Поскольку я успел сесть на ступеньки, мои пули попали ему в верхнюю часть тела, а его пролетели мимо моей головы — одна — чуть выше, а другая — справа от нее. На таком близком расстоянии пули еще не успевают отклониться, поэтому они пробили в ступеньке такую огромную дыру, что в нее можно было просунуть кулак.

Когда мы с Коном Джуди завтракали, у нашего столика то и дело останавливались совершенно незнакомые люди, чтобы высказать свое отношение к происходящему.

— Так ему и надо, — говорили о Доке. А кто-то добавил: — Только в следующий раз стреляй чуть пониже. Такие, как он, нам не нужны.

О том, куда делись Хеселтайн и Рис, никто ничего не знал. Похоже, что они и вправду уехали из Лидвилла. Однако мы не могли сразу броситься за ними в погоню — у Кона в городе были дела, и он должен был разделаться с ними. Я слонялся по городу, держа на всякий случай наготове свой револьвер.

Кон успокоил меня:

— Пусть они бегут и прячутся от нас. Руби это не понравится, мы ведь с тобой это хорошо знаем. Деньги имеют ценность только там, где их можно тратить, и ей очень скоро надоест прятаться вместе с двумя паршивыми воришками.

— Я не могу понять одного, — сказал я. — Чего они так боятся? Хеселтайн наверняка стреляет лучше меня, да и Рис, наверное, тоже.

Кон пожал плечами.

— Там, дома, в Техасе, ты был еще сосунком, и они знали тебя таким, а теперь ты быстро повзрослел. Раньше, хотя вы и дружили, они презирали тебя, Шел. Ведь среди людей есть много таких, кто не прочь поживиться за чужой счет, если чувствуют, что человек не сможет дать им отпор. Но когда они узнали, что ты бросился за ними в погоню, их мнение о тебе стало меняться. Они встревожились, поскольку поняли, что ты не боишься встречи с ними. Возможно, они не знали, кто я такой, и их беспокоило еще и то, что ты теперь не один.

Несмотря на то, что молва обычно превозносит храбрость людей, любящих побаловаться с оружием, они предпочитают держаться своего района и не выходить за его пределы. Людей, живущих на другом конце города, они стараются избегать. Когда ты появился в Лидвилле, они узнали, что ты знаком со многими уважаемыми людьми в городе, и это их тоже напугало. Могу поклясться, что они слышали о том, как люди о тебе говорили: они узнали, что Дагган — на твоей стороне и что ты находишься в дружеских отношениях с деловыми людьми Лидвилла. Ты уже не тот человек, к которому можно относиться с презрением.

А после того, как кто-то вечером стрелял в тебя, репутация Боба и его дружков испортилась окончательно. Это была самая большая ошибка, которую они могли совершить — стрелять в тебя в темноте. Теперь весь город считает их трусами, которые только и могут, что стрелять из-за угла. А этот выстрел, кстати, свидетельствует об их растерянности.

Все это было так, но деньги мои были теперь от меня еще дальше, чем прежде. Если Бобу и его друзьям удастся замести следы, я больше уже никогда не увижу наших денег, а сама мысль об этом была для меня невыносимой. И кроме того, город начал действовать мне на нервы.

Я вырос там, где дуют ветры, не встречая на своем пути никаких препятствий, и где до самого горизонта тянутся равнины, поросшие сочной травой. Я привык к запаху дыма, поднимающегося над костром из бизоньих лепешек. Я привык ощущать под собой седло. Все это въелось в мою плоть и кровь, и ни вкусная еда, ни магазины с красивой одеждой не могли заменить мне этого.

Поэтому я не стал ни о чем просить Кона, а просто собрал с собой в дорогу продукты и купил пару сотен патронов сорок четвертого калибра, которые подойдут и к моему винчестеру, и к револьверу.

— Ты что, собираешься объявить Бобу войну? — спросил меня продавец в магазине оружия.

— Да, сэр, — ответил я. — Этот человек украл у меня деньги, которые нам с отцом заплатили за скот. А это был не только наш скот, но и наших соседей, и, чтобы вырастить его, им пришлось работать от зари до зари. Мы собирали его по прерии в дождь, жару и град, пасли в любую погоду и вновь собирали, если он разбегался после бури. Наши соседи доверили нам свой скот, и я не могу обмануть их надежды. Так что, если понадобится начать войну, я ее начну.

Продавец заглянул под прилавок и вытащил оттуда шестизарядный револьвер. Он был почти новый, и я всегда о таком мечтал.

— Парень, — сказал он. — Твой револьвер уже старый, а твоя решимость пришлась мне по душе. Возьми этот револьвер вместо своего, и пусть Бог пошлет тебе удачу.

— Но у меня нет денег на такой револьвер.

— Возможно. Но я могу одолжить его тебе. Если получишь деньги, заедешь и заплатишь, если же не получишь — забудь об этом. Я не хотел бы, чтобы ты оказался лицом к лицу с Бобом Хеселтайном со старым револьвером, который в любую минуту может дать осечку.

— Большое вам спасибо, — только и смог вымолвить я.

Это был прекрасный револьвер. Я взял его и почувствовал, как он удобен в обращении, а когда убрал его в кобуру, то мне показалось, что она была сшита специально для него.

— Прекрасное оружие, — заметил я. — И похоже, что его уже использовали. Это ваш револьвер?

— Нет, это револьвер моего брата. Он был очень хорошим человеком. В то утро, когда его убили, он оставил этот револьвер дома, а у него был только тот, который он нес в починку.

— А как его убили?

— Когда-то давно он поссорился с одним человеком. В то утро они встретились, и тот человек убил моего брата. Мы похоронили его два года назад на кладбище города Тин-Кап.

— Я вам глубоко сочувствую.

— Брат знал, что этот человек за ним охотится. Поэтому-то он и купил себе этот револьвер и время от времени стрелял из него. Он очень любил его, но в то утро пообещал племяннику починить его револьвер, а свой оставил дома. Никто не предполагал, что Хеселтайн находится в нашем городе.

— Хеселтайн?!

— Да, это Боб Хеселтайн убил моего брата. Если бы Боб не застал моего брата врасплох, брат убил бы этого негодяя, поскольку он был очень хорошим стрелком. Но он просто не успел выхватить оружие. Так что, самим Богом предназначено, чтобы из этого револьвера был убит Боб Хеселтайн.

Я вытащил револьвер и внимательно на него посмотрел. Он был похож на все другие кольты, и все-таки в нем было что-то особенное — когда я держал его, мне казалось, что он сливается с рукой в единое целое. Кто знает, может, это и вправду необычный револьвер.

Некоторые револьверы сразу очень удобно ложатся в руку, к другим надо привыкать. Как бы то ни было, купив новое оружие, какое-то время приноравливаешься к нему. Лучше всего стрелять из своего оружия, которое знаешь, как свои пять пальцев. Так вот, к этому револьверу мне не надо будет привыкать, мне казалось, что он принадлежит мне уже много лет.

— Спасибо, — снова поблагодарил я продавца и вышел на залитую ярким солнечным светом улицу.

Там, куда попадали солнечные лучи, было тепло, но, ступив на улицу, я сразу почувствовал, какой сегодня пронизывающий ветер. Я ощущал в кобуре тяжесть нового револьвера. Я взял его, чтобы защитить себя, я не хотел убивать Боба Хеселтайна. Выбирая места, где было поменьше грязи, и перешагивая через глубокие колеи, оставленные колесами фургонов, я пересек улицу. На дороге высохли еще не все лужи.

Над горными вершинами клубились тучи. Некоторых вершин совсем не было видно — их заволокло облаками, — но здесь, в Лидвилле, светило солнце. Я осмотрел улицу — теперь я должен быть предельно осторожным. Куда бы я ни пошел, мне всегда нужно помнить о том, что в меня могут выстрелить из-за угла, и о том, что я в любой момент могу столкнуться на улице со своими врагами.

Свое первое сражение я выиграл. Я остался в живых, а Док Сайте лежит теперь на больничной койке.

Однако я не хотел убивать ни Малыша Риса, ни даже Боба Хеселтайна. Я хотел только получить назад свои деньги, а затем уехать куда-нибудь и зажить как человек.

Когда я был уже в двух шагах от отеля «Кларендон», какая-то фигура отделилась от стены и приблизилась ко мне. Это был мужчина, одетый в короткую куртку из овечьей кожи да черную шляпу с рваными полями.

— Это ты — Шел Такер? — спросил он.

— Я.

Этот человек был мне совершенно незнаком. У него было узкое лицо с бегающими глазами, и я бы не сказал, что он мне понравился.

Человек улыбнулся.

— Слыхал о тебе и о той перестрелке, что случилась у тебя с твоим бывшим дружком. Слыхал и о том, что эти ребята удрали с твоими денежками, твои дружки поступили подло.

— Да, вы правы.

— Этот Рис, а с ним и Хеселтайн — они смылись отсюда. Испугались тебя.

Может быть, я плохо разбираюсь в людях, но я не поверил этим словам ни на секунду. Стоило мне вспомнить тяжелое обветренное лицо Боба Хеселтайна и его холодный взгляд, как у меня мурашки забегали по коже. У Боба было много причин удрать отсюда, но чтобы он испугался меня — нет, в это я не мог поверить.

— Я знаю, что они смылись, — сказал незнакомец. Он огляделся по сторонам и придвинулся поближе. — Я знаю, что они смылись, и знаю куда.

— Неужели?

— Они спрятались в лачуге по ту сторону перевала Независимости. Засели там среди осин и дрожат вместе с ними. — Известно, что листья осин никогда не висят неподвижно, они колышутся на ветру, поэтому их прозвали — «дрожащие осины». — Однако место там хорошее, рядом вода, — добавил он. — Я думал, ты хочешь знать, где искать твоих дружков.

— Спасибо.

Войдя в комнату, я увидел, что Кона Джуди там нет. Не было его и в баре. Я просто сгорал от желания тут же броситься в погоню за Бобом и Рисом; ждать было невмоготу. Они сейчас на перевале… а вдруг они уедут? Когда еще я смогу отыскать их следы? Надо ехать, не теряя ни минуты.

Я быстро написал записку Кону, взял винтовку, седельные сумки и одеяло, торопливо спустился по лестнице и вышел из отеля.

Мой конь стоял в стойле, облегчив заднюю ногу. Когда я подошел к нему, он скосил на меня глаз и повел ушами. Кладя ему на спину седло и затягивая подпруги, я думал только о том, что Боб и Рис уехали отсюда и что, если я хочу получить назад свои деньги, то должен немедленно ехать за ними. У Кона Джуди свои дела, а у меня — свои. Я уже давно не ребенок, и няньки мне не нужны.

Проезжая через широкие двери конюшни, я наклонил голову, чтобы не задеть головой за косяк. Оказавшись на улице, я двинулся в ту сторону, откуда начиналась дорога в горы. Я обернулся лишь один раз и увидел, что на тротуаре стоит какой-то человек и смотрит мне вслед. Это был человек в короткой куртке из овечьей кожи, тот, что подсказал мне, где искать Хеселтайна.

Стал накрапывать дождик, и я натянул непромокаемый плащ. Через некоторое время дождь полил как из ведра, и дорога стала скользкой. Я поехал по кромке, там, где росла редкая трава. Я держал путь к перевалу, слушая, как стучат по моей шляпе и плечам дождевые капли.

Дождь, конечно, смоет все следы, но пока они еще были хорошо различимы. Лучше всех были видны следы одинокого всадника, направлявшегося в Лидвилл.

Проехав час с небольшим, я заметил, что последние лачуги поселков, окружавших Лидвилл, остались позади. На тропе были видны только отпечатки копыт одинокого всадника, которые вели в сторону, противоположную той, куда я ехал.

Я подумал, что скоро начнет темнеть — из-за дождя сумерки опустятся раньше. Повсюду стояли лужи, а с неба лил холодный косой дождь.

Я продолжал ехать, не останавливаясь. Один раз мой конь поскользнулся на мокрой траве, но сумел удержаться на ногах. Мы проехали уже довольно далеко, и наконец я увидел тоненькую струйку дыма, вившуюся, вне всякого сомнения, из трубы.

В этом месте тропа поворачивала в сторону хижины, из трубы которой поднимался дым. Неожиданно я почувствовал страшную усталость — ведь я добирался сюда несколько часов. Через час уже будет темно, а здесь, если мне повезет, я смогу поесть, накормить своего коня и отдохнуть.

Всадник, оставивший на тропе свои следы, тоже останавливался здесь. Более того, по следам я догадался, что он выехал именно отсюда. Несмотря на дождь, следы его коня были хорошо видны.

Это были следы незнакомца в куртке из овечьей кожи! Того самого, что сообщил мне, где я могу найти Хеселтайна. Он останавливался в этом доме.

Он приехал в Лидвилл, наверное, всего за несколько минут до того, как мы с ним встретились. Что заставило его отправиться в такую даль только для того, чтобы сообщить мне, где я могу найти Хеселтайна? И откуда человек, живущий в горах, мог узнать, что я его ищу?

Я посмотрел на дом. Он стоял в тени деревьев. Из него не доносилось ни звука. Только над трубой вился дымок, да человеческие и лошадиные следы тянулись от крыльца к воротам. Неожиданно я понял, что здесь меня ждет засада.

Я уже спешился, чтобы открыть ворота, но вдруг резко повернулся, схватил повод и поставил ногу в стремя.

И в ту же самую минуту тишина взорвалась оглушительным грохотом выстрелов. Что-то ударило меня, и я пошатнулся, почти упав на лошадь. Я снова почувствовал удар, но нога моя уже проскользнула в стремя, и я сел в седло.

Склонившись к луке седла, я выехал на тропу и поскакал прочь. Позади меня в ночной тишине опять прогремел выстрел, а потом еще один. Моя лошадь пошатнулась, но удержалась на ногах и поскакала дальше.

Я проскакал вверх по склону, затем быстро свернул с дороги и, нырнув в лес, скрылся в зарослях. Позади я услыхал крик и топот копыт.

Моя лошадь неслась по лесу, едва не натыкаясь на деревья. Она тяжело дышала от усталости, но теперь только она могла меня спасти. Неожиданно я заметил отверстие в скалах и, натянув повод, спешился. Затем я потянул веревку, которой моя скатка была привязана к седлу, и одеяло упало мне в руки. Повесив его через плечо, я взял винчестер и, похлопав лошадь ладонью по спине, проскользнул в отверстие в скалах. Спускаясь по склону, услышал, как из-под моих ног с грохотом покатились вниз камешки. Лошадь шла за мной, цокая копытами по каменистому склону.

Пройдя между скалами, я очутился наконец на откосе, круто спускавшемся вниз. Я расстелил одеяло, сел на него и, прижав к груди винчестер, поехал вниз.

Откос зарос осинами, но в одном месте деревьев не было, и я вовремя заметил на своем пути крутую стену каньона, сплошь заросшую осинами. Деревья спускались к самой реке, протекавшей по дну каньона, глубина которого составляла не меньше ста восьмидесяти метров.

Зацепившись рукой за тонкое деревце, я остановился и прислушался. Погонятся ли они за мной, если я спущусь в каньон? Вряд ли, но уверенным быть нельзя.

Я присел на корточки, спрятавшись среди стволов деревьев и густого подлеска, и продолжал слушать.

Первое время до моего уха доносился только звук капель, медленно падавших с листьев, да шелест дождя.

Но потом откуда-то сверху донесся шорох и крик:

— Мы его нашли! Он ранен и далеко не уйдет!

И тут вдруг до меня дошло, что я был ранен, еще там, у ворот. Боли я тогда не почувствовал, только ощутил, как меня что-то ударило… один или два раза, не помню. А потом была бешеная скачка на лошади, во время которой я думал только об одном — спастись от смерти.

Только теперь я понял, как ловко меня заманили в ловушку. Если бы я не заметил следы у ворот, то вошел бы в хижину и был бы убит выстрелом в упор прямо в дверях.

— Здесь на камнях кровь! — донесся до меня голос Риса.

— Отлично, — ответил ему Хеселтайн спокойным голосом. — Значит, мы все-таки попали в него. Однако это вовсе не означает, что он мертв.

— Ты что, пойдешь туда вниз за ним? — спросил Рис.

— В этом нет никакой нужды, — ответил Хеселтайн. — Это замкнутый каньон, а выход из него находится как раз возле нашей хижины. Нам остается только ждать, когда он выйдет прямо к нашему порогу или умрет здесь. Другого выхода у него нет.

Они еще о чем-то говорили, но теперь Рис и Боб, как я догадался, стояли близко друг от друга, и голоса их звучали тише. Больше я ничего не расслышал, но продолжал ждать.

Постепенно дыхание мое успокоилось, но вслед за этим я почувствовал ужасную слабость. Я знал, что ранен, и боялся, что рана окажется серьезной. Я не хотел умирать, и мне было страшно, так страшно, как никогда еще в жизни. Я боялся, что умру здесь, прямо на этом месте.

Мне стало вдруг ясно, что не обязательно я должен выиграть в нашем противоборстве с Хеселтайном. Я был ранен, а ведь пуля, ранившая меня, с таким же успехом могла меня и убить.

И тут, сидя на корточках под осинами, я вдруг почувствовал, как меня всего начало трясти, словно был лютый мороз. Может быть, меня трясло от страха, а может быть, это была реакция на чрезмерное напряжение. В то же время я знал, что раз уж я услышал разговор Боба и Риса, то они тоже могут услышать меня, если я буду производить много шума. Я не знал, могу ли я двигаться или нет.

Соблюдая предельную осторожность, я опустил одно колено на землю, и в ту же минуту ногу пронзила острая боль.

Болела нога… значит, меня ранило в ногу.

Взяв винтовку за ствол и опершись прикладом о землю, я начал правой рукой ощупывать ногу. Штанина промокла от крови, я двигался вверх по ноге и наконец нащупал рану — она находилась на бедре, как раз позади кобуры. Края раны были разорваны, и оттуда текла кровь.

Боб и его товарищи решили уйти — я услыхал, что голоса их удаляются, а хруст веток под ногами звучит все тише и тише, пока наконец совсем не затих. Я прислонил винтовку к дереву и, закатав рукав куртки, опустил рукав рубашки. Серая фланелевая рубашка была еще совсем новая и чистая. Я надел ее сегодня утром.

Мне страшно не хотелось рвать рубашку, поскольку за всю свою жизнь я почти не носил новых рубашек, но другого выхода не было. Поэтому я вонзил лезвие ножа в ткань и отрезал рукав ниже локтя. После этого я сложил его в несколько раз и наложил на рану, чтобы остановить кровотечение. Оторвав кусок веревки, которой было связано одеяло, я привязал этот импровизированный тампон к ноге.

Опираясь на винтовку, как на костыль, я медленно поднялся. Где моя лошадь?.. Надо было во что бы то ни стало ее найти.

Несколько метров вверх по склону я проковылял, опираясь на винчестер, а потом пополз. Метров через сорок я увидел свою лошадь — она лежала на земле. Она была мертва.

Итак, я остался без лошади в каньоне, из которого не было выхода. Возможно, Боб и Рис имели в виду, что отсюда нельзя выбраться верхом, поскольку в этих краях жизнь человека настолько зависела от того, есть ли у него лошадь или нет, что, если ты лишился лошади, то мог считать себя мертвецом.

Присев на корточки, я тщательно осмотрел окрестности. Отсюда открывался вид на крутой склон каньона, и я был вынужден признать, что человеку с больной ногой на него не взобраться. Я задумался над ситуацией, в которой оказался.

Никто мне не поможет, поскольку даже если бы и нашелся человек, который захотел мне помочь, он бы все равно не знал, где меня искать. У единственного выхода из каньона меня ждут три человека, которым очень хотелось бы, чтобы я умер — двое мужчин и одна женщина. Только мне этого совсем не хотелось — я должен был во что бы то ни стало выбраться отсюда и забрать у них все мои деньги. Во мне нарастала ярость… она просто душила меня.

Боб и его дружки украли наши деньги, из-за них умер мой отец, хотя в этом отчасти был виноват и я. Не будь я таким дураком и не брось отца одного, его лошадь бы не убежала и он, возможно, остался бы в живых.

Всякий раз, когда я возмущался в душе поступком своих бывших друзей, я не мог избавиться от мысли, что причиной всего того, что произошло, было мое дурацкое поведение. Однако поведению Дока и Риса не было никакого оправдания. Они не только украли деньги, но и трижды пытались убить меня. Первый раз — когда я выходил из ресторана, а второй раз — когда Док Сайте выстрелил в меня на темной лестнице. Теперь они пытались убить меня в третий раз — и кто знает, может быть, на этот раз им это удастся. Однако я безумно хотел жить, хотел отомстить и вернуть свои деньги.

Я потерял много крови — Боб и Малыш видели мой кровавый след. Они знают, что я ранен, но не знают, насколько серьезно. Я этого тоже не знал, но, судя по виду раны, дело мое было плохо.

Теперь мне нужно было сделать две вещи. Первое — это найти укрытие и посмотреть, насколько серьезна моя рана, и второе — выбраться из этого каньона, хоть ползком, но выбраться, иначе мне конец. А потом нужно будет где-то раздобыть лошадь и добраться до Лидвилла, а там подлечиться и снова отправиться на поиски Боба Хеселтайна и Малыша Риса.

Отец всегда говорил мне, что человека, одержимого какой-то идеей, ничто не сможет остановить. Он рассказывал мне о людях, которые шли к своей цели, невзирая ни на какие препятствия. Я поставил перед собой цель, и теперь нужно было действовать.

Как раз позади того места, где лежала моя лошадь, я заметил проход в зарослях кустарника. Может быть, я найду там бурелом, а может — и тропу, а если это тропа, то она обязательно куда-нибудь меня выведет. Я пополз по этому проходу.

Да, это была действительно тропа, но очень старая. На ней не было никаких следов — значит, по этой тропе уже давно никто не ходил. Я захотел пить и пополз вниз, поскольку вода была на дне каньона, там, где текла река.

Снова полил дождь. Трава и люпины, по которым я полз, не успели еще высохнуть после предыдущего, поэтому дождь меня не особенно беспокоил — я и так уже промок насквозь. Мне обязательно нужно было найти укрытие, чтобы развести костер и осмотреть рану.

Время от времени я вспоминал о том, что, когда в меня стреляли, я почувствовал не один, а два удара. Где же вторая рана?.. Я не знал, но сейчас не время об этом думать — надо ползти.

Где-то по дороге я потерял сознание. Давным-давно, в прошлой жизни, когда я еще дружил с Рисом и Сайтсом, мы читали дешевые романы, главный герой которых, потеряв сознание, обязательно приходил в себя в роскошной спальне, а у кровати его сидела очаровательная девушка, нежной рукой вытиравшая ему со лба пот.

Я же очнулся в кромешной тьме, лежа лицом в грязи, и нигде не было ни огонька, даже звезды не светились на небе — их заволокло тучами. И уж конечно не было ни роскошной кровати, ни девушки, ухаживавшей за мной. Только дождь — и больше ничего.

— Ты всегда мечтал о подвигах, парень, — сказал я себе. — Давай-ка лучше ползи, а то некому будет их совершать.

И я пополз.

Глава 7

Сверкнула молния, и в горах загрохотал гром. Молния на мгновение осветила мокрую траву, почти касавшуюся моего лица, и погасла. Я пополз дальше.

Я тянул за собой скатку и винтовку, привязанную к ней веревкой. У меня хватило ума не бросить их в лесу.

Недалеко от подножия склона мне попалась лужа. Я зачерпнул рукой воды и напился. Я умирал от жажды, скорее всего, от большой потери крови.

Наконец мне встретилось поваленное дерево. Это была мертвая ель с большими развесистыми ветвями, и я подполз к ней. Дерево это упало совсем недавно — дождь размочил землю, и сильного порыва ветра оказалось достаточно, чтобы повалить эту ель. Я срезал ножом несколько еловых лап, расстелил скатку и, как был, мокрый и грязный, повалился на одеяло и уснул.

Ночь показалась мне бесконечной. Я два раза просыпался, первый раз от боли в ране, а второй раз — от холода. Я чувствовал неимоверную усталость и слабость, и, когда наконец наступило утро, серое, хмурое утро с низко нависшими над головой тучами и косым дождем, во рту у меня было сухо, голова раскалывалась от боли, а когда я попытался встать, то зашатался и все у меня перед глазами закружилось. Но я знал, что мне надо двигаться дальше. Если я останусь здесь, то непременно умру.

Шатаясь, я встал, кое-как скатал одеяло и натянул непромокаемый плащ… надо было сделать это раньше. Надев скатку через плечо, я потащился вверх по склону к тому месту, где лежала моя лошадь.

Невдалеке от нее я остановился на несколько минут, прислушался и огляделся. Но мои уши не уловили ничего, кроме шороха дождя, а глаза не заметили ничего подозрительного, и я подошел к лошади.

Отвязав седельные сумки, я закинул их на плечо и снова двинулся вверх по склону каньона.

Боб сказал, что из этого каньона нет выхода. Может быть. Я знал одно — они не дождутся, чтобы я вышел туда, где стоит их хижина, прямо под их пули. Насколько я помнил, хижина стояла на открытом месте… и, если я выйду из леса, то окажусь как на ладони перед Бобом и Рисом, и они подстрелят меня, не выходя даже из теплой комнаты.

В седельных сумках оказалось немного вяленого мяса и хлеба. Я прислонился к дереву, поскольку, когда я садился, нога начинала болеть сильнее, и поел, и потом пошел дальше.

У меня стучало в висках. Не пройдя и сотни метров, я так устал, что вынужден был сделать остановку. В изнеможении я повалился на упавшее дерево и какое-то время сидел здесь, тяжело дыша. Лоб у меня горел, а в глазах все двоилось. Отдохнув, я двинулся дальше, пробираясь между деревьями, карабкаясь по мокрым камням, все ближе и ближе к началу каньона.

Наконец я заметил, что каньон начал сужаться, а с юга в него впадал другой каньон, поменьше. Покачиваясь от слабости, я постоял, оценивая обстановку, и двинулся на юг, вдоль второго каньона.

Глазам моим предстало необычное зрелище — повсюду на склонах лежали деревья, казалось, поваленные одним могучим ударом.

Такие вещи случаются тогда, когда направление ветра в урагане совпадает с направлением каньона — и ветер с огромной силой обрушивается на деревья, выдирая их с корнем и валя на землю. В Скалистых горах частенько встречаются такие каньоны — похоже, что они всасывают в себя ветер, словно огромная воронка.

В этом каньоне ураган повалил невысокие деревья — те, что повыше, остались стоять, да в отдельных местах уже успели вырасти молодые деревца. Такое жутковатое местечко могло привидеться разве только в кошмарном сне, но у меня при виде его появилась надежда.

Уже отсюда мне была видна скальная стена в том месте, где начинался каньон. Она была отвесной, и я понял, что по ней мне не взобраться, но, может быть, на склонах, там, где лежат поваленные деревья, отыщется проход наверх. Боб сказал, что из каньона нет выхода, но я готов был поклясться, что ни один всадник не заезжал в каньон, в который я свернул, и не пытался взобраться по склону, на котором лежали деревья.

Я был очень слаб, и в глазах у меня двоилось. Но мною владело неукротимое, чисто животное желание выжить, выжить и спрятаться. В устье каньона я повернулся и, наклонившись, расправил траву, примятую моими сапогами. При этом я чуть было не упал. А бедро пронзила острая боль. Затем я двинулся вверх по склону. Я нырнул под ствол наклонившегося дерева и тут же, споткнувшись о другой, чуть было не упал. Сев на ствол, я перекинул ноги через валун, заросший мхом, и пошел дальше. Через некоторое время я оглянулся и с удовлетворением отметил, что входа в каньон отсюда уже не видно.

Здесь, на склоне, было тихо и сумрачно. До моих ушей не доносилось ни звука — только шелест дождя да изредка — шуршание одной ветки о другую под дуновением ветерка.

Иногда я падал. Очень скоро я расцарапал себе руки о жесткую кору деревьев, когда пытался зацепиться за них. Одеяло и винтовка беспрестанно цеплялись за ветви, под которыми я проходил. И все-таки я продолжал двигаться, поскольку знал, что спастись можно, только если буду двигаться вперед.

Нельзя, чтобы Боб и Рис одержали надо мной верх. Я должен во что бы то ни стало выбраться отсюда и заставить их заплатить мне за все мои мучения, а главное — вернуть наши деньги. Я должен привезти деньги нашим соседям в Техасе.

Время от времени я терял сознание и лежал на мокрой траве, пока ощущение реальности вновь не возвращалось ко мне. Мне так хотелось полежать и отдохнуть… Но, придя в себя, я тут же принимался вновь ползти. Рана моя открылась и кровоточила, и каждое движение причиняло мне мучительную боль.

Наконец, придя в себя в очередной раз, я обнаружил, что вокруг растут не сосны, а осины, значит, я уже поднялся довольно высоко. Ухватившись за тонкий ствол соседнего деревца, я подтянулся и, встав, оперся на него.

Дождь закончился, на землю опустился густой туман. Оглянувшись, я ничего не увидел — весь каньон затянуло туманом. Однако впереди на одной из скалистых вершин, мокрой от дождя, я увидел отражение солнечного света. Цепляясь за деревья, я двинулся дальше.

Осины растут там, где когда-то бушевал лесной пожар; они обычно вырастают самыми первыми. Осины часто растут на крутых горных склонах, недалеко от вершины. В осиновом лесу поселяются дикие животные: под кронами этих деревьев подрастают, защищенные от ветра и палящих солнечных лучей, молодые сосны и ели. Когда же деревья хвойных пород становятся большими, осины погибают из-за недостатка солнечного света и свободного места.

Эта мысль промелькнула в моем горячечном мозгу, но в ту же минуту резкая боль пронзила все мое тело и я упал. Я лежал, судорожно хватая ртом воздух, и у меня не было сил подняться. Прошло много времени, прежде чем я снова медленно подтянулся, держась за дерево, и встал.

Мне уже не хотелось никуда идти. Пропади оно все пропадом… Вот сейчас лягу, закрою глаза, — и ничего мне больше не надо.

Да, мне хотелось лечь и позабыть обо всем, но что-то внутри меня заставляло идти дальше. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я очутился на вершине. Я вышел из зарослей в горную долину, противоположный конец которой утопал в солнечных лучах. Я с трудом доковылял дотуда, а потом долго стоял, наслаждаясь теплом.

И тут только до меня дошло, что мои глаза смотрят на трубу… каменную трубу, сложенную из валунов, которые в изобилии валялись повсюду.

А там, где есть труба, должен быть и дом или хижина. А в них иногда живут люди.

Очень осторожно, чтобы не упасть, я двинулся через заросли осины и кустарник к дому. Спрятавшись за деревом, я внимательно осмотрелся.

Это была очень маленькая хижина. Ни в ней самой, ни вокруг не оказалось ни души, однако во дворе лежал лошадиный помет, который, судя по его виду, был довольно свежим. Впрочем, я мог и ошибиться — ведь прошел дождь. Рядом с хижиной стоял корраль и укрытие для скота.

Держа наготове винтовку, я медленно подошел к хижине и, обойдя ее, приблизился к двери. Свежих следов, оставленных после дождя, на земле не было. От крыльца уходила вниз тропинка, которая вела в лес, росший на склоне.

Я толкнул дверь, и она легко отворилась. Внутри все сияло чистотой. Я увидел аккуратно заправленную кровать, очаг с заготовленными дровами и тщательно выскобленный деревянный пол — явление совершенно непривычное для горной местности.

За занавеской, висевшей на дверном проеме, располагалась вторая комната. Пройдя туда, я увидел еще одну кровать, а в грубо сколоченном шкафу — женскую одежду. На окнах в этой комнате висели простые шторы.

Я положил винтовку и, расстелив на скамье одеяло, разжег огонь в очаге и поставил на него чайник. Я знал, что время работает против меня. Рана моя была в очень плохом состоянии, и чем скорее я промою ее и перевяжу, тем лучше. Кроме того, нужно было найти и вторую рану.

Я так ослабел, что не знал, доживу ли до вечера. Сняв плащ, я расстегнул пояс и невольно зажмурился от вида того, что предстало моим глазам.

Пуля, очевидно, попала в пояс, отчего два патрона разорвались, раскрошив в этом месте пояс на мелкие кусочки. Рана в моем бедре образовалась от разрыва патронов, а не от пули. Неожиданно меня охватил панический страх — я спустил штаны и поднял подол рубашки.

Тампон из фланели остановил кровотечение, но в том месте, где его не хватило, вся поверхность раны была усыпана осколками разорвавшихся патронов. Если вся рана в осколках, значит, дела мои плохи.

Я поискал кофе, но не нашел. Тогда я заварил чай.

Найдя в комнате кусок белой ткани, я стал промакивать края раны. Дважды я натыкался на осколки и осторожно вытаскивал их. Рана уже начала гноиться.

Наконец я снял фланелевый тампон и теплой водой промыл рану. Рана была в таком месте, что мне приходилось постоянно выгибаться назад, чтобы обработать ее. Я нашел еще несколько осколков и теперь надеялся, что вытащил их все. Пару раз я прерывал работу, чтобы глотнуть горячего чаю. В комнате было тепло, и на меня напала сонливость, но я знал, что надо закончить то, что я начал.

Пару раз я вставал и бродил по комнате, пытаясь найти что-нибудь, чем можно было бы продезинфицировать рану. Я нашел полбутылки виски, но не решился использовать его для этой цели, зато сам отхлебнул добрый глоток. У меня рука не поднималась расходовать такое хорошее виски на обработку раны, но я знал, что на Великих равнинах люди часто используют этот спиртной напиток для таких целей. Я уже совсем было собрался промыть рану виски, как на глаза мне попался скипидар.

Смешав его с горячей водой, я промыл рану, отчего меня оросило в пот. После этого я сделал новый тампон из чистого куска белой материи, который я нашел в комнате, положил его на рану и накрепко привязал.

Я выпил чай и, положив винчестер около кровати, а револьвер — рядом с собой, улегся и тут же потерял сознание.

Последнее, о чем я успел подумать, что я не снял свои грязные сапоги. У меня не было возможности снять их раньше, да я и не очень хотел это делать, поскольку боялся, что, если я нагнусь, рана снова начнет кровоточить.

Грязные сапоги и отблески огня на стенах — вот что мне запомнилось… И еще мне показалось, что за окном снова пошел дождь.

Глава 8

Я проснулся оттого, что замерз. Одеяло мое упало на пол, и я лежал, дрожа от холода. В хижине было темно, по крыше барабанил дождь. Огонь в очаге погас. Сверкнула молния, на мгновение осветив комнату. Мне стало ужасно одиноко — я был болен, впервые в жизни серьезно болен, а рядом никого не было.

Перекатившись на другой бок, я сел и опустил ноги в грязных сапогах на пол. Голова моя пылала, мысли путались; сквозь туман в мозгу я попытался сообразить, что мне надо сделать. Спотыкаясь, я добрался до очага и пошевелил кочергой тлеющие угли и не сгоревшие остатки веток.

Собрав все свои силы, я сгреб ветки в кучу и стал дуть на угли. Ветки задымились, но огня не было. Я поискал по комнате, чем бы разжечь огонь, но ничего подходящего не нашел, и в конце концов оторвал несколько прутьев от веника и бросил их в очаг.

Над прутьями взвился тоненький язычок пламени, и я побыстрее подбросил несколько кусочков коры и веточки, чтобы огонь не погас. Дотронувшись до чайника, я увидел, что он еще не остыл, налил себе чаю и медленно выпил.

Съежившись от холода, я уселся у очага, чтобы согреться. Одной половине моего тела было жарко, а другой — холодно. Я подбросил еще несколько веток в огонь, а потом с трудом поднял пару поленьев и тоже бросил в очаг.

И тут я заметил приспособление для снятия сапог. Зацепив за него одну ногу, я стянул с нее сапог, а потом и другой. После этого я дошел до постели и, забравшись под одеяло, скрючился под ним. Поначалу я дрожал от холода, но затем мне все-таки удалось согреться, и я уснул.

Я спал беспокойным сном, в мозгу моем одно за другим проносились видения. Мне приснилось, будто я стою на ледяном поле, а на меня движется целый отряд всадников в боевом строю. Ноги их были прижаты к бокам лошадей, как у жокеев, а в руках они держали черные кожаные щиты и кривые сабли. Один из них, выхватив саблю, бросился на меня, и я стал отбиваться от его ударов. Почувствовав, как лезвие сабли вонзилось в меня, я упал.

Долго я лежал посреди ледяного поля, пока наконец не проснулся. Тут я увидел, что лежу на полу, огонь снова погас, а в комнате все еще темно. Я подполз к очагу, пододвинул ветки к углям, и пламя вновь вспыхнуло. Я прислушался к шуму дождя и завыванию ветра за окном… Когда же наконец кончится эта ночь! Ветер раскачивал деревья, а дождь стучал по крыше хижины. Кое-как я добрался до окна и выглянул него. По стеклу стекали потоки воды. С трудом я добрался до постели и улегся, уставившись в потолок.

Чуть позже я опять встал и подбросил дров в огонь. Их осталось уже совсем немного. Вскоре мне будет нечем топить.

Я снова уснул, и мне опять приснился кошмар. Только на этот раз мне снилось, будто я цепляюсь за огромную скользкую скалу, холодные волны перекатываются через меня.

Я из последних сил цеплялся за трещину в скале, и вид огромных волн заставлял меня замирать от ужаса. Пальцы мои онемели — сколько я еще продержусь?

Когда я проснулся окончательно, за окном было уже светло. Дождь кончился, и ветер утих. Я был слишком слаб, чтобы двигаться. Ночью из раны текла кровь, но сейчас кровотечение остановилось. Во рту было сухо. Я пошевелил пальцами, чтобы проверить, на месте ли револьвер… он был там.

Несколько часов я лежал и дремал. Наконец я сбросил с себя дремоту и посмотрел в окно. Стоял пасмурный день, небо затянуло тучами, и в хижине было темновато. А может быть, уже наступил вечер и скоро совсем стемнеет.

Повернув голову, я посмотрел на очаг. В нем осталось еще несколько угольков, а над чайником поднималась тоненькая струйка пара. Из дров осталось всего две веточки.

Когда я попытался подняться, голова у меня закружилась, но я все-таки встал. Вряд ли мне удастся пережить еще одну ночь, если у Меня не будет огня. Я медленно встал и, добравшись до очага, подбросил оставшиеся ветки в огонь и налил себе чаю.

Качаясь от слабости, я выпил чай, а затем с трудом добрел до кровати, взял револьвер и, засунув его за пояс, нетвердой походкой пошел к двери.

Несколько мгновений я стоял, прислонившись к дверному косяку, и изучал местность. Метрах в девяти от хижины стояла поленница дров. Держась за бок, я добрался до нее и вытащил из нее три или четыре полена — я боялся, что больше не донесу. Наклонившись, чтобы поднять их, я вдруг услыхал топот копыт… судя по звуку, всадников было несколько.

Морщась от боли в бедре, я опустился на одно колено. Высота поленницы была полтора метра, она была достаточно толстой, чтобы скрыть меня. Я присел, держа в руке револьвер. Меня окружала почти полуметровая стена из поленьев, надежно скрывая от посторонних взоров.

Первое, что я услыхал, был голос Хеселтайна:

— Послушай, Малыш, он мертв, и мы напрасно теряем время.

— Я поверю в то, что он умер, только тогда, когда своими глазами увижу его труп. Мы ведь и раньше два раза думали, что убили его, а он все жив.

— Из каньона нет выхода, а если бы даже и был, я не думаю, что он смог бы забраться на гору, ведь мы ранили его в ногу, и ходить он не может. Впрочем, Отсюда каньон поворачивает на юг.

— Все равно надо все внимательно осмотреть.

Скрипнуло седло, и по мокрой земле прошлепали сапоги. Я услыхал шаги на крыльце: мгновение тишины и затем раздался звук открываемой двери.

— Здесь никого нет, — неуверенно произнес Рис. — Огонь почти погас.

— Хватит заниматься ерундой, — раздался женский голос. — Пора сматываться отсюда, пока не пришли хозяева и не спросили, что мы здесь делаем.

— Плевать мне на это.

— Интересно, что ты им скажешь, Малыш? — В тоне Руби Шоу послышалось презрение. — Все жители Лидвилла знают, что вы украли деньги у Такера, так что, если его найдут мертвым, то все решат, что это ваших рук дело.

— Она права, Малыш.

Рис все еще колебался, но наконец, ворча себе под нос, вернулся к лошади. Снова послышался скрип седла, и я вдруг почувствовал непреодолимое желание выйти из-за поленницы и выстрелить им в след. Одного бы я наверняка убил… может быть, и двоих.

Но здравый смысл возобладал. Я был так слаб, что вряд ли смог бы удержать револьвер на вытянутой руке, не говоря уже о том, чтобы попасть в Боба или Малыша.

С пересохшим ртом и револьвером в руке я слушал, как удаляется перестук лошадиных копыт. Когда он совсем стих, я медленно убрал оружие в кобуру и, подняв поленья, сделал два неуверенных шага к дому. Вдруг за моей спиной чей-то голос произнес:

— А я уж думал, что начнется стрельба.

Я замер на месте.

«Не стой на месте, иди к дверям, — сказал я себе. — Если бы говоривший хотел тебя убить, он бы это уже давно сделал. Иди в дом и положи дрова. Твои руки должны быть свободными. Не оборачивайся, не поворачивай даже головы, веди себя так, как будто ты ничего не слышишь».

И я пошел к хижине. На крыльце я остановился, чтобы по привычке счистить грязь с сапог, но даже теперь я не оглянулся. Я вошел в дом и осторожно положил поленья в ящик для дров.

За моей спиной снова послышался голос:

— Мистер, у меня дружеские намерения, так что когда будете поворачиваться, не держите ничего в руках. — Эта фраза была произнесена очень сухо.

Я медленно повернулся.

В дверном проеме стоял немолодой жилистый мужчина, который держал в руках винтовку, направленную прямо мне в грудь. Если бы я и собирался выстрелить в него, то не успел бы даже выхватить револьвер, он убил бы меня раньше.

И тут я увидел еще кое-что. Из окна, которое открылось совершенно беззвучно, на меня смотрела еще одна винтовка.

— Я всегда любил гостей, — сказал я. — Заходите и чувствуйте себя, как дома.

Мужчина, стоявший в дверях, прошел в комнату. Ему было лет пятьдесят на вид, а может быть, и больше. Его худое, изможденное лицо выглядело таким старым, словно успело сменить за свою жизнь два или три тела.

— Входи, Ваш. Это о нем я тебе говорил.

Вслед за ним в комнату вошла девушка с винтовкой в руках. Она была молода и стройна, а на смуглом лице ее сияли огромные глаза.

Свободной рукой она убрала с глаз прядь волос и мелкими шажками прошла в комнату. Я машинально посмотрел на ее ноги — она была обута в мужские сапоги.

Старик закрыл за ней дверь, а потом обвел глазами комнату.

— Ты что-нибудь ел?

— Нет, сэр.

Он взглянул на меня и сказал:

— Ты лучше сядь, сынок. Ты выглядишь совсем больным.

— В меня стреляли, — объяснил я ему, обессиленно упав на кровать, — и ранили. Я, как мог, обработал рану.

— Сейчас мы поедим, а потом Ваш посмотрит твою рану, — ответил старик. — Она очень хорошо разбирается в огнестрельных ранах, — изучает их на мне с десяти лет.

Девушка сняла мужскую куртку, и я увидел, что фигура у нее — будь здоров! И что она скорее всего старше, чем мне показалась вначале. Наверное, ей уже исполнилось шестнадцать.

Девушка взяла чайник и заглянула в него.

— Смотрите-ка, вы сообразили, что надо вскипятить себе чай.

Она занялась приготовлением еды, а старик тем временем запер дверь и закрыл ставни.

— Видел тебя в городе, — произнес он. — Люди обсуждают твои дела.

Он повесил на крючок шляпу и плащ, подбросил дров в огонь, а потом уселся на стул и вытащил из кармана трубку. Он вставил ее в рот так, чтобы она торчала чубуком вверх.

— Научился этому у индейцев, когда был мальчишкой. Так вот и не могу отвыкнуть. — Он показал в сторону девушки. — Ее мама была из племени оглала.

— Я слыхал, что среди сиу это самое лучшее племя, — сказал я. — И что у них самые красивые женщины.

— Ну, все зависит от того, где они живут, и от вождя, как мне кажется. Если вождь хороший, то сиу — добрые и приятные люди. А вот с хункпапами и арикара у меня пару раз были очень неприятные встречи. Я приехал на Запад в 1833 году, добывал пушнину на севере и прожил с сиу лет двадцать, не меньше. — Старик чиркнул спичкой и, мотнув головой в ту сторону, куда уехали всадники, спросил: — Это те самые, за которыми ты гоняешься?

Я кивнул.

— У тебя была возможность убить их.

— Я решил не рисковать. Я не был уверен, что у меня хватит сил, чтобы удержать револьвер. Одного бы я, может, и убил, но второй убил бы меня наверняка. Я отпустил их, пусть едут — я до них еще доберусь.

— Вижу, — сухо сказал старик, — что ты не дурак. — Он помолчал минуту. — Когда дело дойдет до решающей схватки, парень, остерегайся женщины, которая едет с ними. Я думаю, что она опаснее Боба и того — второго.

— Эта хрупкая девушка?

— Да, она опасна, как гремучая змея, и, кстати, прекрасно стреляет. Год назад она убила человека в Виавервилле.

Я сидел на кровати, и по моему телу разливалось блаженное тепло. Так хорошо было согреться после холодной ночи. Но от тепла меня разморило, и я с большим усилием отгонял от себя сон. В конце концов прямо во время разговора я отключился.

Когда я снова открыл глаза, в комнате уже было темно, только в очаге горел огонь. Я лежал, не шевелясь, пытаясь сообразить, что произошло, пока я лежал без сознания.

Сапоги мои, да и брюки, с меня сняли. Я спустил ноги на пол и увидел, что девушка сидит у очага и глядит на огонь.

Когда я сел, она повернула в мою сторону голову и сказала:

— Долго же вы были без сознания! А сейчас вам надо поесть супу.

— Спасибо.

Я был очень слаб, но все-таки сумел добраться до очага и уселся на широкую каменную плиту перед ним. В хижине было тепло, и из соседней комнаты доносился тихий храп старика.

— Вы здесь давно живете? — спросил я.

— Папа построил этот дом лет пятнадцать назад, когда проходил мимо этих мест. Мы два или три раза приезжали сюда.

— А он что, был старателем?

— Нет, охотником. Впрочем, в рудах он тоже разбирается. Иногда ему удавалось найти месторождение, но он предпочитает охотиться и продавать мясо горным рабочим. Папа любит сюда приезжать. И еще — он много читает.

— Неужели?

Девушка кинула на меня быстрый взгляд.

— Вы, наверное, подумали, что он безграмотный бродяга. Но прежде, чем приехать на Запад, он десять лет учился, причем в очень хороших школах. Его зовут Лэндер Оуэн, и он происходит из очень образованной семьи, только ему больше нравится жить на Западе. Послушали бы вы разговор мистера Денига и отца… а ведь мистер Дениг был одним из самых умных людей на свете.

— Никогда о нем не слыхал.

— Не каждому дано столько ума. Он торговал мехами и приехал на Запад в том же году, что и отец, как мне кажется, и он женился на индейской девушке… вернее, на двух девушках.

— Я гляжу, он времени даром не терял.

Хозяйка хижины обожгла меня сердитым взглядом.

— Его первая жена сильно болела. Неужели он должен был бросить ее из-за этого? Мужчина не может без жены… так что мистер Дениг взял себе еще одну. Он знал об индейцах больше, чем любой другой белый человек. И он писал о них книги, некоторые из которых были опубликованы там, на Востоке. Люди специально приезжали к нему, чтобы послушать его рассказы об индейцах и об их жизни. Его звали Эдвин Томпсон Дениг.

Она с гордостью произнесла это имя. Мне очень понравилась ее манера говорить — глаза ее сверкали, голова была высоко поднята, а слова произносились быстро и звонко.

Дениг. Надо будет запомнить это имя и почитать о нем. Да, мне еще многому предстояло научиться.

Суп был горячий и вкусный. Я съел одну миску, а потом еще, и меня снова потянуло в сон. Однако мне очень хотелось поговорить — ведь это была первая молодая девушка, с которой я разговаривал за последние месяцы.

— Ваш отец назвал вас Ваш. Это ваше имя?

— Мое имя Вашти. Папа встретил такое имя в Библии, но на самом деле оно персидское. Один человек сказал папе, что оно означает «красивая».

— Он назвал вас очень верно. Вы и вправду красивая.

Девушка вспыхнула, странно посмотрела на меня, но тут же отвела взгляд.

— Вы так говорите, потому что хотите еще супа. Зря стараетесь — я вам и так дам.

— Нет, я и вправду думаю, что вы красивая. А супу я больше не хочу.

— Вам не понравился мой суп?

— Нет, что вы, очень понравился. Налейте мне еще одну миску.

Есть мне совсем не хотелось, но я не хотел, чтобы Вашти подумала, что мне не нравится, как она готовит, поэтому я съел все до последней капли.

Вашти сказала мне, что ее дедушку звали Лебедь, он был выдающимся вождем и прекрасным оратором. Я вспомнил, что слыхал это имя. В городе Додж, где мы продали свое стадо, один старый охотник за бизонами рассказывал нам о нем. Он говорил, что когда вождем племени оглала был Лебедь, они лучше питались, лучше одевались и жили спокойнее, чем когда-либо в другие времена.

Вашти отправилась мыть мою миску, а я дотащился до кровати и провалился в сон сразу же, как только моя голова коснулась подушки. И в этот раз меня не мучили кошмары,

Глава 9

Когда я проснулся, было уже светло и старик куда-то ушел. Вашти хлопотала по хозяйству, но когда она увидела, что я проснулся, подошла ко мне и посмотрела на меня с укоризной.

— Вам нужно почаще бриться.

Теперь она разговаривала со мной совсем другим тоном.

— Мэм, — ответил я, — мне нужно было спасти свою шкуру, и у меня не было времени на такие пустяки.

— Зато теперь у вас есть время. Я подогрею воду.

Она подошла к очагу и поставила на огонь сковородку со ' свининой. От запаха жареного мяса я почувствовал страшный голод. Я сел на кровати и, когда Вашти повернулась ко мне спиной, натянул брюки, сильно не затягивая ремень, поскольку боялся потревожить рану.

— Вы правильно сделали, что вытащили из раны осколки, — сказала Вашти. — Я вижу, что с памятью у вас все в порядке.

Я начал было говорить, но она перебила меня:

— Папа принес ваше седло — он снял его с мертвой лошади.

— Он что, прошел через все эти заросли? И через бурелом?

— Есть более легкий путь, но там надо делать порядочный крюк. Я уверена, что папа знает здесь все тропинки.

Вашти принесла мне горячую воду, мыло и бритву, и я побрился. Мне было приятно ощущать свою гладкую кожу.

К тому времени, когда я закончил бритье, девушка накрыла на стол. Она налила мне кофе и села напротив меня.

— Ну что ж, теперь я вижу, что вы очень даже симпатичный мальчик, — сказала она наконец.

— Я не мальчик.

Вашти не обратила на эти слова никакого внимания.

— Что вы теперь намерены делать? — спросила она.

— Пущусь в погоню за Бобом и его дружками. Как только поправлюсь.

— А я думала, что вы угомонитесь. В следующий раз они вас точно убьют.

— Нет, мэм, не убьют. В этот раз меня просто заманили в ловушку.

— Во вторую, — сухо сказала Вашти. — Вы сваляли дурака дважды. Зачем заходить в темный дом, если знаешь, что тебя хотят убить? Или нестись сломя голову в горы, узнав от случайного прохожего, где можно найти Боба Хеселтайна. И чего это он от вас удирает? Нашел кого бояться!

Да как она смеет так со мной говорить?! Лицо мое пылало от возмущения, я хотел было наговорить Вашти колкостей, но сдержался.

— По крайней мере, вы не страдаете отсутствием аппетита, — заметила она, когда я доел ветчину. — Налить еще кофе?

— Будьте так добры.

— Я вижу, — сказала она, — что кто-то занимался вашим воспитанием. Наверное, мистер Джуди?

— А что вы о нем знаете?

— Он ведь ваш друг, правда? Папа говорит, что в Лидвилле вы общались с птицами весьма высокого полета. Папа очень высокого мнения о мистере Джуди.

— Похоже, что к нему все так относятся. Интересно, что нужно сделать, чтобы люди любили тебя так, как Кона?

— А меня совсем не удивляет та любовь, которой пользуется у людей мистер Джуди, Шел Такер. Человека обычно любят в том случае, если с ним приятно общаться, а это, как я считаю, проистекает от того, что он сам очень хорошо относится к людям. Это же говорил и мой отец. Время от времени Кон Джуди занимается добычей руд или строит железные дороги, а для этого нанимает рабочих. Так вот, он всегда бывает честным с ними. Конечно, за то, что мистер Джуди им платит, он требует полной отдачи, но он всегда защищает тех, кто на него работает. И если кто-нибудь обижает его рабочих, то Кон всегда готов встретиться с обидчиками и выяснить, в чем дело — только редко кто на это идет.

— Да, он настоящий друг, — сказал я. — И я могу это подтвердить.

Я испытывал ужасную слабость. Как приятно было сидеть, не двигаясь, и наслаждаться солнечным днем! Присутствие Вашти, хлопотавшей по дому, вносило в мою душу успокоение, какого я прежде не знал. Мы с отцом долгие годы жили одни, и теперь, наблюдая за Вашти, я не уставал удивляться, как это женщинам так легко удается сделать дом уютным. Каждая вещь знала у нее свое место, и она не сделала ни одного лишнего движения.

— Вы что, так и собираетесь сидеть и смотреть на меня?

— Я восхищаюсь, как ловко у вас все получается. Вы и не суетитесь вовсе, а дело спорится.

Мы поговорили еще немного, а потом я прилег отдохнуть. Интересно, где сейчас Хеселтайн и Рис? Скорее всего, они уехали отсюда, но не надо исключать и такой возможности, что они вернутся. Надо быть готовым к этому.

Некоторое время спустя я встал и, найдя все необходимое для чистки оружия, почистил свою винтовку и револьвер. Вашти время от времени поглядывала на меня, но ничего не говорила.

Я тем временем думал о том, что предпримут дальше Боб и Малыш. Все мои предположения о характере Руби Шоу подтвердились. Ей наверняка не улыбается перспектива сидеть в какой-нибудь Богом забытой лачуге с двумя паршивыми грабителями, несмотря на то, что один из них был ее парнем. Руби, конечно же, мечтает попасть в какой-нибудь большой город, где можно швырять деньги направо и налево и где можно накупить себе красивых нарядов и щеголять в них. Пока она не имела от украденных денег ничего, кроме неприятностей, а ей, конечно, хочется роскошной жизни. Представляю себе, как она меня ненавидит — ведь это из-за меня они вынуждены скрываться да переезжать с места на место.

— А я думала, вы подыщете себе работу и попробуете чего-нибудь добиться в жизни, — сказала вдруг Вашти.

Я на мгновение растерялся и не сразу нашелся, что ответить.

— Я должен заставить Боба и его друзей вернуть мне деньги, — наконец произнес я. — Я поклялся, что отдам нашим соседям, которые доверили нам свой скот, их деньги, все до единого цента. Я должен это сделать.

— Может быть, вам удастся быстрее заработать эти деньги.

— Чтобы заработать такую сумму, потребуется несколько лет, мэм. Кроме того, Боб и Рис должны понести наказание за свое преступление;

Мы принялись обсуждать этот вопрос, но посередине разговора я уснул. И я думаю, это было самое умное, что я мог сделать.

Когда я проснулся, то с изумлением увидел, что у очага сидит Кон Джуди собственной персоной.

— Ну что ж, — сказал он, когда я открыл глаза. — Я вижу, что ты очень удачно выбрал место для ранения. Стоило тебе получить пулю в бедро, как тут же рядом с тобой оказалась очаровательная сиделка.

Вашти вспыхнула, но я видел, что ей приятно слышать эти слова. Особенно из уст Кона, столь популярного в этих краях.

— Иначе и пробовать не стоит, — ответил я, радостно улыбаясь. — Как вы сюда попали?

— Лэндер сообщил мне, где ты находишься. Он решил, что я буду волноваться, и я действительно очень волновался за тебя после того, как ты исчез, не сказав никому ни слова. — Помолчав, он добавил: — Боб, Рис и Руби уехали. Пустились в бега, все трое.

— Вы что, ходили к ним?

— Я хотел поговорить с ними, но потом встретил Лэндера Оуэна, — а мы с ним давние друзья, — и он поведал мне о твоих подвигах. Но я и раньше разыскивал тебя, и один приятель в Лидвилле сообщил мне, что Хеселтайн интересовался, кто хозяин этой хижины, так что я уже и до Лэндера догадывался, что ты прячешься здесь. Поэтому-то и приехал сюда.

— Боб мог бы убить вас.

— Мог бы. Но я ведь тоже неплохо стреляю. Кроме того, Хеселтайн еще десять раз подумает, прежде чем убивать меня, ведь если он это сделает, то во всем Колорадо не найдется уголка, где он был бы в безопасности, — Кон замолчал и налил себе еще кофе, а потом спросил: — Шел, ну что ты собираешься делать дальше?

— Поправиться, а потом отправиться на поиски Боба. Я собираюсь преследовать его до тех пор, пока не получу назад деньги, сколько бы это ни продолжалось. — Честно говоря, эта мысль пришла мне в голову только сейчас, но я понял, что я действительно собираюсь преследовать Боба и Риса, пусть даже на это уйдет несколько месяцев.

Они ограбили мальчика, но мальчик пустился в погоню и теперь стремительно взрослел. Мои бывшие друзья пытались убить меня, но я ранил одного из них. Однажды им чуть было не удалось избавиться от меня, ну что ж, теперь я уже опытный и в следующий раз буду стрелять первым.

Со мной произошла еще одна метаморфоза — холодный взгляд Боба Хеселтайна больше не пугал меня. Меня обманули и пытались убить, но я больше не боялся этих людей. Да, я остерегаюсь Боба, но не боюсь, нет, не боюсь — и эта мысль меня очень обрадовала.

— Человек делает то, что должен сделать, — спокойно заметил Лэндер.

— Ты слишком долго жил среди индейцев, Лэндер, — ответил Кон. — Мне бы хотелось, чтобы Такер бросил эту затею. Я заключил несколько очень выгодных контрактов. Мне нужен толковый молодой помощник. — Он посмотрел на меня. — У меня ты заработаешь гораздо больше, чем если наймешься простым работником. Мне нужен человек, который руководил бы прокладкой путей.

— Хорошо, — ответил я. — Я помогу вам, но как только работа закончится, снова пущусь в погоню за Бобом и его друзьями. Совсем неплохо дать им немного расслабиться.

— Работа начнется не раньше, чем через месяц, — сказал Кон. — Лэндер тоже будет работать со мной.

Через месяц? Да к этому времени я не только успею поправиться, но и догоню Боба и отберу у него мои деньги.

Дни тянулись медленно, но это были приятные дни. Днем я разговаривал с Вашти, помогая ей по хозяйству: носил дрова для огня и ломал ветки для растопки. Рубить их топором я пока не решался, опасаясь, что откроется рана на бедре.

Только начав ходить, я догадался, куда попала вторая пуля.

У меня был очень дорогой пояс для оружия со всякими там хитростями — ячейками для патронов и серебряными пластинками, отделявшими каждую дюжину ячеек от другой. Так вот, пуля попала в одну из серебряных пластинок и отскочила от нее, но от удара у меня на боку и спине образовался огромный синяк. Эта пуля попала в меня, видимо, в тот момент, когда я, раненный в бедро, повернулся, чтобы ускакать оттуда.

Когда я начал выходить из дома, чтобы понежиться на солнышке, то увидел, что Лэндер выбрал для строительства своей хижины необыкновенно удачное место.

Она стояла на небольшой возвышенности. Ниже по склону холма среди деревьев располагался корраль, в котором стояло несколько лошадей. Сама хижина стояла в осиновой рощице. Я наслаждался тихим шелестом листвы деревьев с тонкими белесоватыми стволами.

Кругом было много белок и птиц, и для меня не существовало более приятного занятия, чем сидеть на солнышке, наблюдая за их жизнью. Иногда я уходил подальше в лес и присаживался на пень, оставшийся еще с тех времен, когда Лэндер рубил деревья, чтобы построить хижину. Белки совсем не боялись меня — они гонялись друг за другом, прыгая с дерева на дерево или бегая по земле.

В осиновой роще можно увидеть много интересного. Лоси и бобры приходят полакомиться горькой осиновой корой, белки и бурундуки шныряют в кустарнике в поисках ягод и семян, здесь же кормятся поползни, сойки и дятлы, а с ними и множество разных других птиц и зверей. В лесу полным-полно колокольчиков, пролесков, первоцветов и роз.

Глядя на горы и наслаждаясь тишиной, я почти воочию представлял себе, как меняются горы. Для нас, людей, горы — это живое воплощение постоянства, над которым не властно время, однако, сколько ни смотришь на них, они всякий раз разные.

Лэндер Оуэн вернулся из леса, где он заготавливал дрова. Присев на корточки у крыльца, он кивнул в сторону окружавших нас гор.

— Горы могут многому научить, — сказал он. — Индейцы знают много из того, чего никогда не узнает белый, но они не поделятся с вами своими знаниями. Они думают, что вы и так все это знаете, а к тому же не очень хотят посвящать белого человека в тайны природы. Это мы любим учить других, но не индейцы. Может быть, если бы у них была письменность, все было бы по-другому, но индейцы очень тонко чувствуют слово и музыку речи. Вне всякого сомнения, среди них есть прекрасные поэты, не уступающие по таланту их художникам.

— Я очень плохо знаю индейцев, твердо я усвоил только одно — они очень любят воевать.

— Да, это очень воинственный народ. Однако время от времени в их племенах бывают вожди, которые предпочитают жить в мире с соседями, и такое племя обычно от этого только выигрывает. Дед Вашти, Ма-га-ска, или Лебедь, был отважным воином, но при этом талантливым руководителем и очень одаренным человеком. Дениг любил повторять, что люди его племени были самыми достойными людьми среди индейцев, но и они воевали с племенем Воронов, причем война эта тянулась с незапамятных времен. Что же касается белых, то пока Лебедь был жив, индейцы его племени были с ними в прекрасных отношениях.

Лэндер Оуэн помолчал, а потом заговорил снова:

— Видел бы ты эти края, сынок, в ту пору, когда я сюда впервые приехал. Белые люди здесь почти не встречались, да и индейцев было не так уж много. Иной раз несколько дней едешь по тропе — никого не встретишь. Можно было пить воду из любой реки, и дичи в округе водилось в изобилии, а на Великих равнинах паслись миллионы диких лошадей. Теперь здесь становится все больше и больше людей, и скоро уже повсюду вырастут города.

— Города?! Здесь?

— Видишь ли, парень, бобры строят свои плотины, потому что так велит им инстинкт, и я думаю, что человек строит города по той же самой причине. Так же как бобры… или муравьи, или пчелы не могут выжить в одиночку, так и человек — ему нужно, чтобы его окружали другие люди. Есть люди, призвание которых — созидать: строить дома и мосты, прокладывать железные дороги и добывать руду, а также сколачивать состояние. Это заложено в самой природе человека. Некоторым просто везет, и они зачастую тут же спускают привалившее им богатство; другие же терпеливо, кирпичик за кирпичиком, тяжелым трудом закладывают основы своего благосостояния, а потом передают его детям. Если ты хочешь построить что-то прочное, чтобы оно просуществовало долго, не жалей труда и терпения.

Интересно, смогу ли я построить что-нибудь в своей жизни? Или единственное, на что я способен, это гоняться за Бобом Хеселтайном в надежде отобрать у него деньги? Мне пришла в голову мысль, что гораздо лучше было бы заняться чем-нибудь более полезным, но она была мне неприятна, и я отогнал ее. То, что сказал мне Оуэн, я уже не раз слышал от своего отца.

Но, вспомнив об отце, я тут же подумал, как верно он оценил Риса и Сайтса, в то время как я считал их настоящими друзьями. Да, отец оказался прав, но ведь с тех пор я сам изменился. Теперь я знал, что это за люди, и должен был догнать их. У меня ведь еще было в запасе несколько недель, а когда я верну свои деньги, я приеду в Лидвилл и стану работать на Кона Джуди.

Лэндер Оуэн ушел, а я остался сидеть, греясь на солнышке и прокручивая в голове возможные пути бегства Боба и Малыша. Я не отстану от них, буду преследовать, пока не схвачу за горло и не заставлю вернуть награбленное.

В каком-то смысле мне было бы легче сделать это, если бы я не повстречал Кона Джуди. Он стал моим другом, возможно, первым настоящим другом за всю мою жизнь, но он открыл для меня такие двери, которые, наверное, не стоило открывать, поскольку это будет мне мешать. Он познакомил меня с людьми, которые кое-чего добились в жизни и которых уважают окружающие. Все они создавали вещи, которые будут существовать долгие годы, а я между тем гоняюсь за двумя негодяями, которые отобрали у меня деньги и хотели убить.

Пять дней спустя я сел на лошадь, которую купил у Лэндера Оуэна, и отправился в путь.

Я не собирался заезжать в Лидвилл, поскольку боялся, что Кон Джуди или кто-нибудь другой отговорит меня от моей затеи. Я был уверен, что за три недели найду Боба и Малыша и заберу у них деньги. Если же мне не удастся сделать это, то я вернусь, наймусь в помощники к Кону и буду работать, не покладая рук.

Вашти вышла проводить меня, хотя и не одобряла моих планов. Она мне так об этом и сказала, а потом повернулась и ушла. Я смотрел ей вслед, думая о том, что не сказал ей всего, что хотел, но в ту минуту ко мне подошел Лэндер.

— Кон, наверное, прав, и Вашти тоже, сынок. Я слишком долго жил среди краснокожих и думаю, что ты должен сделать то, что задумал, поэтому я хочу сказать тебе вот что. Когда Боб и его товарищи уехали, они направлялись в горы Фраинг-Пэн, и к ним присоединились еще два негодяя, Берне Кинг и Пит Бернет.

Бернета я пару раз видел в Лидвилле — он вечно околачивался на Стейт-стрит, и люди отзывались о нем, как о стрелке, который работал охранником на шахте, но отличался агрессивным нравом и часто затевал драки. О Кинге я ничего не знал и сказал об этом Лэндеру.

— Когда этот тип ошивался в окрестностях Прескотта, в Черном каньоне частенько случались вооруженные ограбления. Стоило ему уехать в Неваду, как там тоже произошло два налета. Наверняка утверждать нельзя, но мне кажется…

Все это было неспроста. Хеселтайн взял с собой этих негодяев не потому, что ему нужна была компания, а потому, что он что-то задумал.

А как там мои деньги? Может быть, они уже все потратили? От этой мысли у меня в душе все перевернулось.

Теперь я знал, что мне нужно делать. Я поеду в горы Фраинг-Пэн, перевалю через них и выясню, где проходит маршрут дилижансов, а потом наймусь охранником на дилижанс. Если Боб и его дружки задумали совершить налет на дилижанс, я встречу их, как полагается.

Если меня примут, я буду работать охранником бесплатно. И когда они нападут, я буду готов к встрече.

Глава 10

Человека, который держал станцию дилижансов, звали Роллинс. Он взглянул на меня исподлобья, а потом откинулся на своем вращающемся кресле. Это был немолодой человек, ему уже, наверное, перевалило за сорок, и на висках у него появилась седина, но с первого же взгляда я почувствовал к нему уважение.

Голубые глаза его, смотревшие очень решительно, какое-то время внимательно изучали меня. Только после этого Роллинс сказал:

— Вы хотите наняться вооруженным охранником? А почему вы думаете, что нам нужен охранник?

— Потому что я знаю, что Боб Хеселтайн и Малыш Рис направились к вам сюда. А с ними Пит Бернет и Берне Кинг.

— Да? Неужели сам Хеселтайн? Тогда вы, наверное, правы. Шел Такер, правда?

— Да, это я. — Удивлению моему не было предела. — А откуда вы знаете мое имя?

— Люди о вас говорят. — Он наклонился вперед и сложил бумаги на столе. По-видимому, Роллинс обдумывал, стоит ли брать меня на работу. — Но, я надеюсь, вы понимаете, что налетчики в первую очередь стараются убить охранника? Они снимут вас первым же выстрелом, а вы и пальцем не успеете пошевелить.

— Я думал об этом и понял, что мне лучше всего ехать внутри дилижанса. Вы сказали, что они ходят у вас обычно без охраны, и налетчики это знают, так что мое присутствие окажется для них полным сюрпризом.

Роллинс снова откинулся на спинку стула.

— Да, вы правы. И что же вы собираетесь делать?

— Я нанимаюсь охранником, но ездить буду как простой пассажир. Для начала я хотел бы проехать один раз по всему маршруту, чтобы изучить местность. И еще я хотел бы поговорить с кучерами.

Но Роллинс покачал головой.

— Это слишком рискованно, ведь кто-нибудь из них может проговориться. Я скажу вам, как мы сделаем. У нас здесь на станции есть комнатка с кроватью — вы можете пожить там. Вы будете там есть и спать. Можете поговорить с Тобином Дикси — это наш самый лучший кучер, и, скорее всего, с ним вы и будете ездить. Он знает каждый сантиметр пути, изучил его как свои пять пальцев.

Тем же вечером, сидя на койке в предоставленной мне комнате, я слушал Дикси. Это был невысокий, жилистый мужчина с волосами песочного цвета, худым длинным лицом и пронзительными глазами. Челюсти его непрестанно двигались — он жевал табак. Дикси понравился мне, я понял, что на этого человека можно положиться.

— Не думай, что тебе придется легко, Такер. Первые десять миль дилижанс едет по открытой местности, поросшей полынью. Здесь нет ни единого укрытия. Здесь не то что лошадь, шляпу не спрячешь. Затем три-четыре мили дорога идет в гору. Это самый опасный участок — дорога здесь петляет среди скал, здесь кто хочешь может укрыться. В одном месте приходится огибать огромный серый валун, за которым неоднократно прятались налетчики. После этого начинается спуск, который тянется до следующей станции. Тут тоже много валунов и зарослей кустарника, но дилижанс едет слишком быстро, чтобы его можно было атаковать. Только однажды на этом отрезке пути налетчик попытался остановить дилижанс, но это ему не удалось — экипаж пронесся мимо, оставив грабителя ни с чем.

Мы проговорили несколько часов, а когда Тобин Дикси ушел, я растянулся на кровати, заложив руки за голову, и принялся обдумывать все, что услышал.

Самое удобное место для налета — это, конечно, там, где дорога поднимается в гору, но нет никакой уверенности в том, что Хеселтайн предпримет нападение именно здесь. А если на перевале? Я обдумал и этот вариант, но вынужден был от него отказаться.

Мне нужно было правильно угадать место нападения, иначе меня убьют.

На спуске лошади будут нестись во весь опор… но что, если кучеру по какой-то причине придется затормозить?

Чем больше я размышлял над этим вариантом, тем тверже становилась моя уверенность, что он наиболее вероятен, если, конечно, Боб придумает, как заставить лошадей сбавить шаг. Но ведь затормозить лошадей может только тот человек, который едет вместе с дилижансом. А если кто-то из налетчиков поедет вместе с пассажирами, он увидит меня, а я увижу его еще до того, как дилижанс выедет на дорогу. Нет, этого они не сделают.

А что, если они перегородят дорогу бревном или огромным камнем? Нет, это тоже не подходит, ведь кучер повернет назад, если, конечно, дорога позволит, либо объедет препятствие, а если это невозможно, то успеет приготовиться к обороне.

Боб Хеселтайн отнюдь не дурак и не допустит, чтобы люди, опасаясь возможного нападения, держались настороже. Когда дилижанс по петляющей дороге будет медленно подниматься в гору, пассажиры станут внимательно следить за дорогой, а когда лошади остановятся на перевале, чтобы отдышаться, эти люди не выпустят из рук винтовки. Зато когда дилижанс поедет вниз по склону, они расслабятся и уберут оружие, думая, что опасность миновала. Весь вопрос в том, как можно заставить лошадей сбавить ход, но так, чтобы кучер ничего не заподозрил.

Тобин Дикси очень подробно описал мне дорогу, но все-таки не мешало осмотреть все самому. Я должен проехать по маршруту и при этом так, чтобы никто не догадался, зачем я это делаю.

В то же время, спрятавшись в своей комнате, я мог хорошенько обдумать сложившееся положение. Я не хотел никого убивать, в том числе Риса и Хеселтайна. Мне нужно было только одно — вернуть назад деньги, которые, как мне думалось, они еще не успели спустить, поскольку у них не было на это времени.

Кроме того, по-видимому, Боб и его дружки задумали провернуть одно дельце, для которого нужно гораздо больше денег, чем у них было. Вместо того чтобы промотать наши деньги по салунам да кабакам, они, наверное, решили уехать куда-нибудь или начать какое-нибудь дело, для которого нужен приличный капитал. Вполне возможно, что Боб и Руби захотели уехать на Восток или на побережье и, поселившись там в каком-нибудь шикарном отеле, вкусить все прелести богатой жизни. Я был уверен, что Руби Шоу хотелось именно этого, а из того, что я слышал о ней, я понял, что она из тех девиц, которые привыкли добиваться своего.

Да, Бобу и его друзьям определенно нужны еще деньги — вот почему они так скоро вернулись на путь преступлений. Им мало тех денег, что они забрали у нас, и это при том, что я даже не могу привлечь их к ответственности за кражу.

Кто-нибудь из компании Боба наверняка появится в этом городе, чтобы разнюхать, все ли спокойно. Кроме того, я был уверен, что у них в этом городе есть осведомитель, который сообщит Бобу, когда дилижанс повезет деньги. Интересно, знает ли кто-нибудь из жителей о моем появлении? Скорее всего, знает и наверняка попытается узнать обо мне побольше. А это означало, что я должен сидеть в своей комнате и носа не высовывать наружу.

В стене имелась щель, в которую можно было увидеть, что происходит в помещении станции, а окно выходило на улицу. Правда, соседнее здание загораживало обзор, но все-таки в окно можно было разглядеть людей, проходивших мимо станции.

На следующий день ближе к полудню мимо моего окна прошел какой-то человек, который подошел к столбу, поддерживающему навес, и, прислонившись к нему, принялся сворачивать самокрутку. Это был худощавый загорелый мужчина, которого я до этого никогда не видел. Одет он был как ковбой, только на его сапогах, начищенных до зеркального блеска, красовались дорогие мексиканские шпоры, и за свою одежду он заплатил столько, сколько обычный ковбой не мог себе позволить.

Он закурил свою самокрутку, прикрыв руками огонек, чтобы не задуло ветром, и при этом кинул быстрый взгляд на станцию дилижансов. Через мгновение незнакомец отправился дальше. Он слонялся неподалеку от станции и успел выкурить за это время три сигареты; потом ушел куда-то ненадолго, но вскоре вернулся и встал у входа в дом, который располагался напротив станции.

Рядом с этим домом стояла скамья, и через некоторое время незнакомец уселся на нее и просидел там несколько часов. Он внимательно наблюдал за тем, что происходит на станции, а я из своего окна наблюдал за ним.

На правом бедре незнакомца висела кобура с шестизарядным револьвером; он был одет в куртку, хотя обычные ковбои предпочитают носить жилет, который не стягивает плечи и имеет карманы, куда можно положить табак, спички и прочие мелочи.

За то время, что я наблюдал за ним, он несколько раз дотрагивался рукой до своей куртки с левого бока. Я был уверен, что он делает это совершенно механически. Что там у него спрятано? Деньги? Вполне возможно. Оружие? Скорее всего, так оно и было.

Правда, куртка в этом месте не выпячивалась — впрочем, с такого расстояния трудно было судить об этом, однако у него вполне мог быть там короткоствольный крупнокалиберный пистолет на случай всяких непредвиденных обстоятельств.

Надо будет помнить об этом.

На следующий день незнакомец в начищенных сапогах не появлялся, зато вместо него наблюдательный пункт занял другой, в котором я без труда узнал Риса.

Малыш не отличался таким терпением, как его товарищ, которым, как я подозревал, был Пит Бернет. Рис не мог долго сидеть на одном месте, он то и дело вскакивал и, пройдясь по улице, возвращался к скамье напротив станции дилижансов. Люди торопились по своим делам, и никто не обращал на Риса никакого внимания. В городах Дикого Запада у людей всегда по горло работы, и у них нет времени слоняться по улицам и глазеть по сторонам, как делал Рис.

На следующий день я должен был отправиться вместе с дилижансом, чтобы изучить дорогу, и я сгорал от нетерпения. Единственным моим развлечением за последние дни было сидеть у окна и наблюдать за тем, что происходит на улице. Неожиданно я заметил фургон, который ехал в сторону станции дилижансов. На козлах сидели два человека — кучер и человек, вооруженный винчестером. Сзади сидел третий, тоже вооруженный. Рис дремал на своей скамейке, но как только на улице появился этот фургон, вскочил как ужаленный. Сбоку на нем виднелись слова, написанные краской: «Золотодобывающая компания „Голдхил“.

Когда я перевел взгляд на скамью, Риса уже и след простыл.

Так вот, значит, чего они ждали. У меня не будет времени совершить свою разведывательную поездку. Золото повезут завтра на дилижансе, и я поеду вместе с ним.

Через несколько минут фургон уехал, и я встал. Один из сопровождавших золото остался охранять его на станции.

В эту минуту открылась дверь, и Роллинс просунул в нее голову.

— Поди-ка сюда, Шел. Я хочу познакомить тебя кое с кем.

Мужчина, приехавший в фургоне с золотом, был невысокого роста, коренастым и широкоплечим. Глаза его, в которых светилась решительность, пронзили меня оценивающим взглядом, словно определяя, можно ли на меня положиться.

— Познакомься, Шел, это — До Сильва. Он поедет с тобой.

— Ну что ж, я думаю, он нам пригодится, — сказал я, но на самом деле мне это не понравилось, и До Сильва это почувствовал.

Он задумчиво поглядел на меня.

— Я тебе не приглянулся?

— Против вас лично я ничего не имею, — ответил я. — Вы очень внушительно выглядите. Но только это мое личное дело, и я хотел бы справиться с ним сам.

До Сильва пожал плечами.

— Расскажи мне, в чем дело. Я готов тебя выслушать.

Я заколебался.

— Ну, не знаю, удастся ли мне это, но я не хотел бы убивать Малыша Риса или Боба Хеселтайна, если, конечно, меня не вынудят обстоятельства.

До Сильва недоуменно взглянул на меня, и я поправился.

— Ну хорошо, если нас не вынудят обстоятельства.

— А кто еще в шайке Боба?

Когда я рассказал ему, что к Бобу присоединились Берне Кинг и Пит Бернет, он снова пожал плечами.

— Но ведь они очень плохие люди, амиго. Бернет обязательно будет стрелять, да и Кинг, если его заставят. А остальных я не знаю.

— Вы видели Риса. Он сидел вон на той скамейке и встал, как только показалась ваша повозка. Вы еще посмотрели на него.

— Так значит, это был Рис? Он что, следил за станцией?

— Ага. А до этого там сидел Бернет. По крайней мере, я подумал, что это Бернет, ведь я не знаю его в лицо. — Я описал Пита До Сильве, и мексиканец кивнул.

— Да, я думаю, это он.

Чем больше я говорил с Сильвой, тем больше он мне нравился. Ему было лет тридцать пять; росту в нем было около пяти с половиной футов, зато весил он почти двести фунтов. Однако жиру в нем почти не было, тело его было мускулистым и крепким. До Сильва двигался быстро и легко, и я подумал, что, если дело дойдет до перестрелки, он не подкачает.

Мы сидели и разговаривали, попивая кофе и уплетая кукурузные лепешки и мясо, и прикидывали, как будем вести себя завтра. Я подробно описал ему дорогу — сначала подъем, где лошади будут идти медленно, потом перевал и наконец спуск, — а затем высказал предположение, что бандиты нападут на дилижанс на спуске. До Сильва внимательно выслушал меня, но ничего не сказал, так что я остался в полном неведении относительно того, согласился ли он со мной или нет.

Утро было прохладным. Небо заволокло тучами, и чувствовалось, что вот-вот пойдет дождь. Мы вытащили из дома прочный сундук, в котором лежало золото, и положили его в ящик под сиденьем кучера. Улица была безлюдна, и никто не видел, как мы это сделали. Кучером будет Тобин Дикси. До — полное имя мексиканца было Фернандо, как он мне сказал — поедет рядом с ним на козлах, а я внутри. Дилижанс шел пустой, пассажиров не было.

— А на нашем пути есть остановки? — спросил я Дикси. — Я имею в виду места, где дилижанс обычно берет пассажиров?

— Есть две, — ответил Тобин. — Но как правило пассажиры накапливаются только к концу недели. Где-нибудь в пятницу.

Когда мы тронулись в путь, на улице появились первые прохожие. Тобин Дикси уселся поудобнее на козлах, я забрался внутрь дилижанса и улегся поудобнее, зная, что, пока дилижанс будет ехать по открытой местности, мне делать нечего и я могу немного отдохнуть.

Почувствовав, что дилижанс стал подниматься в гору, я тут же сел и принялся смотреть в окно. Однако все было тихо, только несколько антилоп сорвались с места при нашем приближении да парочка кроликов бросилась прочь от наших колес. Я напряженно всматривался в даль, держа у глаз бинокль, который одолжил мне Роллинс. Один раз мне показалось, что я увидел облако пыли, но оно рассеялось, и за ним никого не было.

Дилижанс въехал на перевал, и кучер остановил лошадей, чтобы дать им отдохнуть. Сильва слез с козел и подошел ко мне.

— Как ты думаешь, что придумают эти бандиты, чтобы остановить дилижанс? — спросил он меня. — Может быть, они пристрелят наших лошадей?

— Сомневаюсь, — ответил я.

Я и сам ломал себе голову над этим вопросом. Все говорило за то, что на дилижанс будет совершено нападение. Мы везли золото, и бандиты об этом знали. Они также знали, что золото сопровождает Сильва и что он отличный стрелок, но человека, сопровождающего груз, легко убить из засады, что обычно и делалось. Вот кучера бандиты убивают очень редко — по местным понятиям это все равно, что убить женщину или ребенка. В представлении людей, населявших Дикий Запад, кучер был лицом неприкосновенным, и бандиты избегали поднимать на него руку. Но если начиналась серьезная перестрелка, тут уж было не до церемоний.

Мы остановились на вершине горы; справа от нас располагался скалистый уступ, а слева — обрыв. На склоне горы росли редкие сосны, стволы которых под действием ветра и непогоды приняли самые причудливые формы. С уступа свалилось несколько валунов, которые лежали прямо на дороге. Прилетела сойка и уселась на камень недалеко от вершины уступа.

И тут меня словно осенило.

— Тобин, — спросил я, — есть ли еще на дороге такие уступы? Такие места, где дорога проходит мимо скал?

— Да их тут полным-полно. Когда строили эту дорогу, то взрывали скалы и срезали скалистые выступы.

— А здесь случаются камнепады?

— Всякий раз после бури дорога оказывается завалена камнями. — Тобин посмотрел на меня, и его лицо приняло озабоченное выражение. — А почему ты спрашиваешь об этом?

— А что вы делаете, когда видите камни на дороге?

— Замедляю ход, конечно. Некоторые валуны бывают такими большими, что если они попадут под колесо, то дилижанс сможет опрокинуться. Кроме того, надо беречь лошадей.

Сильва повернулся и смотрел на меня.

— Да, ты прав. Наверное, бандиты попробуют остановить нас именно так.

— Давайте сходим и проверим, — предложил Тобин, слезая со своего места.

— Сомневаюсь, что они будут ждать рядом с первой россыпью камней. Скорее всего, у второй или третьей.

Немного поразмыслив, кучер кивнул и снова забрался на козлы.

Я проверил, заряжен ли дробовик. В нем было два патрона. Рядом со мной на сиденье стояла коробка с патронами, и я достал оттуда шесть запасных и положил их в карман, а потом снял с предохранителя свой револьвер.

Не успел Сильва усесться на свое место, как дилижанс тронулся. Тобин пустил лошадей вскачь, и мы начали спускаться с горы. Он твердой рукой правил лошадьми, стараясь не снижать скорость на крутых поворотах дороги.

Мы проехали около мили, как вдруг до моих ушей донесся окрик Тобина, и я почувствовал, что лошади пошли медленнее. Из бокового окна я увидел, что дорога перегорожена обломками скал и целой россыпью мелких валунов.

Дилижанс медленно обогнул препятствие, и Тобин уже собрался снова пустить лошадей вскачь, как с уступа, нависшего над дорогой, раздался крик:

— Стоять! Если лошади сделают хоть шаг, ты будешь убит!

Голос, вне всякого сомнения, принадлежал Хеселтайну. В то же самое мгновение с уступа на дорогу спрыгнули три человека и бросились к дилижансу. Один из них направил винтовку на Тобина.

Сильва выстрелил в человека, стоявшего, как я догадался, на уступе, но которого я из дилижанса видеть не мог. Я ногой распахнул дверь и, выпрыгнув на дорогу, заорал:

— Тобин! Гони лошадей!

Человек, державший кучера под прицелом, повернулся, чтобы выстрелить в меня, но я успел всадить ему пулю прямо в грудь. Повернувшись, я выстрелил в его товарища.

Тобин с криком огрел хлыстом третьего нападавшего, и перепуганные лошади понесли.

В землю прямо у моих ног ударила пуля, и я прыгнул в кусты, споткнулся о корень и упал, не выпуская из рук дробовик, в котором уже не был патронов.

Выхватив револьвер, я тут же вскочил, но на дороге никого не было, за исключением мертвого тела. Переломив дробовик, я вытащил пустые гильзы, зарядил стволы двумя патронами и защелкнул замок ружья. Убрав револьвер в кобуру, я присел на корточки за кустом и стал ждать.

Стояла тишина. На открытой местности было тепло, но здесь, под кронами сосен, было прохладно. Как странно: только что свистели пули — Сильва и Тобин тоже стреляли, но, занятый своим делом, я не видел в кого, — и вдруг все стихло. Я не знал, удалось ли моим попутчикам убить кого-нибудь, и понятия не имел, куда подевались бандиты.

Я был совсем один. На дороге лежало мертвое тело, — а может быть, бандит был только ранен. Где же его товарищи?

Сильва тоже стрелял и, наверное, не один раз, и в него тоже стреляли. Первым выстрелом я снял человека, стоявшего рядом с головой лошади, вторым — не задел никого, но я мог бы сделать еще несколько выстрелов, если бы видел, в кого стрелять.

Я осторожно подался назад, кинул быстрый взгляд в ту сторону, куда собирался идти, и побежал, скрываясь за камнями и кустами, вдоль дороги вниз по склону, туда, куда уехал дилижанс.

Пробежав немного, я остановился и огляделся. На вершине горы и ниже по склону тянулись заросли кустарника, над которым высились редкие сосенки. В нижней части склона кустарник сменялся сосновым лесом. Гранитный уступ, с которого Хеселтайн приказал кучеру остановиться и с которого бандиты сбросили на дорогу камни, чтобы задержать дилижанс, располагался от меня метрах в тридцати. Слева высился утес из белого известняка, сплошь испещренный трещинами, высота которого достигала пятнадцати, а в некоторых местах и восемнадцати метров. У основания утеса рос кустарник. Мне пришла в голову мысль, что Боб и Рис, наверное, оставили своих лошадей в этом кустарнике, здесь утес надежно скрывал их от посторонних взоров.

Если они хотят скрыться отсюда, то для того, чтобы добраться до лошадей, им придется спуститься вниз по склону слева от меня. Вряд ли Боб рискнет идти по дороге, скорее всего, они заранее продумали, как будут уходить, но каким бы путем они не пошли, они все равно окажутся совсем рядом от меня.

Однако не надо упускать из виду и такую возможность, что бандиты, прежде чем исчезнуть, попробуют разделаться со мной — они ведь знают, что я остался здесь и что у меня нет лошади.

В то же время они, конечно же, понимают, что кучер, прибыв на станцию, вышлет сюда наряд полицейских. Так что же сделают бандиты — сядут на лошадей и постараются побыстрее скрыться с места преступления или попытаются убить меня?

Я сидел под кустом, изнывал от жары и обдумывал ситуацию, как вдруг недалеко от меня раздался голос Риса:

— Боб, ты где? Кинг мертв.

Я занял очень удобную позицию — с того места, где я сидел, я мог держать под обстрелом всю округу. Спрятавшись за камнями, я крикнул:

— Эй, вы там, Боб и Рис! Гоните назад мои денежки!

На мгновение наступила тишина, а потом Боб крикнул:

— Эй, Такер, вали отсюда, слышишь? А то я приду и убью тебя!

— Приходи, Боб, я тебя жду, только не забудь прихватить с собой денежки.

— Убирайся к черту!

— Что, Боб, испугался? А я-то думал, что ты крутой парень. Отдай мне мои деньги, Хеселтайн, все до последнего цента, иначе тебе не видать покоя до конца твоей жизни!

Прислушавшись к тишине, я продолжил:

— Бернет, какой же ты дурак, что связался с человеком, за которым постоянно следят! Запомни — за что бы вы с ним ни взялись, везде вас будет ждать неудача! Мы знали, что ты нападешь на дилижанс вместе с Бобом, Пит, и приготовились к встрече. Но я не хочу убивать тебя, Пит. Мне нужны только мои деньги, которые забрали Рис и Хеселтайн.

В ответ последовало молчание, и я не стал больше ничего говорить. Внимательно наблюдая за подступами к своему убежищу, я ждал, когда бандиты нападут на меня, но ничего не произошло. Через некоторое время я услыхал удаляющийся топот копыт, а потом вновь наступила тишина.

Я прождал не меньше получаса, а потом стал осторожно пробираться между камней и деревьев. До моего уха не доносилось ни звука, ни шороха.

Некоторое время спустя рядом с дорогой я нашел следы и пошел по ним. Время от времени на листьях и траве мне попадались следы крови. У подножия утеса я нашел место, где бандитов ждали лошади.

Они скрылись.

Держа в руке дробовик, я побрел назад. Воздух был прозрачным, и птички распевали вовсю, но день уже клонился к вечеру. В том месте, где было совершено нападение на дилижанс, на дороге лежало тело Бернса Кинга. Пуля из моего дробовика попала ему прямо в грудь, и он, наверное, умер еще до того, как упал на землю.

Оттащив тело на обочину дороги, я стал ждать. Может быть, появится полицейский патруль, а может, и дилижанс вернется, доставив золото по назначению.

Из всей этой компании, подумал я, Берне меньше всего заслуживал смерти, но уж если человек преступил закон, он должен понимать, что в любую минуту его могут убить.

Я не получил назад своих денег, и шансов когда-нибудь получить их становилось все меньше и меньше.

Прошло уже больше часа, и я решил было разжечь костер, когда увидел, что ко мне приближается повозка, а за ней — другая. В первой сидели трое мужчин, а во второй — четверо, и все они были вооружены. Среди них я увидел До Сильву.

Мы погрузили тело Кинга в повозку, а я сел во вторую. Сильва первым же выстрелом Боба был ранен в плечо, отчего чуть было не выронил винтовку, а потому смог сделать всего несколько выстрелов.

До Сильва был страшно зол на себя. Он взглянул на меня с уважением и сказал:

— Твоя взяла, амиго. Ты набросился на них, как коршун.

— Для этого я сюда и приехал. А теперь мне надо опять гнаться за ними. Достану лошадь, вернусь сюда и поеду по их следам.

Так вот и началась моя погоня. Шесть долгих месяцев я гнался за Бобом и его друзьями, не отставая ни на шаг, не давая им ни минуты покоя, не позволяя им расслабиться и потратить мои деньги.

От города Анимас к Фармингтону, а оттуда к Сокорро я шел по их следам, наступая им на пятки. У Бернса Кинга было с собой пятьсот долларов, я забрал эти деньги в качестве вознаграждения за свои услуги и потратил их на покупку еды, корма для лошадей и патронов. В Кингстоне я узнал, что Пит Бернет бросил Боба.

В салуне я столкнулся с ним нос к носу.

Глава 11

Пит обернулся ко мне, когда я подошел к бару. Он был небрит и выглядел изможденным.

— Ты ищешь меня? — спросил он.

— Нет, Пит. Мне нужны твои друзья.

— Они мне не друзья. Будь проклят тот день, когда я встретил их. Я ушел от них и несказанно рад этому.

— Мне жаль Кинга, но таковы правила игры.

Бернет пожал плечами.

— На его месте мог оказаться я. Или ты. Когда человек берет в руки оружие, конец у него один — рано или поздно его убьют. — Он посмотрел на меня. — Значит, ты гонишься за Бобом и Рисом?

— Да.

— Я уехал от них, когда мы останавливались на Конском источнике. — Пит мотнул головой на запад. — Не знаю, поедут ли они в Сокорро.

— А где Руби?

— Точно не скажу, но я знаю, что Хеселтайн дал ей денег, довольно приличную сумму, и она уехала на дилижансе в Санта-Фе.

— А Рис серьезно ранен?

— Ты всадил в его шкуру дюжину дробинок, но, хотя рана и пустяковая, он ужасно испугался. Рис дрожит от ужаса, стоит ему только услышать твое имя.

— А Хеселтайн?

— Этот ничего не боится. Ничего на свете. Но ты не даешь ему ничего сделать. Ты всегда слишком близко, и у него нет времени провернуть какое-нибудь дельце. — Пит поднял на меня тяжелый взгляд. — И долго ты собираешься гоняться за ними?

— Пока не получу назад деньги или не убью Боба. Пока не убью их обоих.

Пит допил свое виски, и я купил ему еще.

— Спасибо, — сказал он. — Только не думай, что облагодетельствовал меня. Из-за тебя я сижу на мели, с тех пор как ты пустился за нами в погоню, я не заработал ни доллара.

— Совсем поиздержался?

Пит улыбнулся.

— Не то слово. Я заплатил последние деньги за виски, которое пил, когда ты вошел. Я надеялся, что смогу найти какого-нибудь приятеля, который дал бы мне возможность подзаработать.

— Ты нашел, — ответил я. — Я дам тебе такую возможность. — С этими словами я положил на стойку бара двадцатидолларовую монету. — Возьми эти деньги и сделай для меня одну вещь.

Пит впился в меня взглядом.

— Что именно?

— Держись подальше от Боба и Риса. Я думаю, ты неплохой парень, Пит, и когда я буду их убивать, мне бы не хотелось, чтобы ты тоже оказался рядом.

— Меня там не будет. — Пит взял деньги. — Беру эти деньги взаймы. — Он двинулся к двери, но потом повернулся и подошел ко мне. — Не знаю, зачем мне покрывать их? Они не принесли мне ничего, кроме неприятностей. Так что я скажу тебе, где они. Руби Шоу поехала в Лос-Анджелес. Там она остановится в отеле «Белла Юнион» и будет ждать Боба и Риса.

Если Пит бросил их в Конском источнике и они направляются в Лос-Анджелес, значит, им удалось оторваться от меня на значительное расстояние, а моя лошадь была совсем измотана. Поэтому, зайдя в платную конюшню, я обменял ее, немного доплатив, на чалого мустанга и поскакал по направлению к городу Прескотт.

Дорога туда была неблизкой, и к тому же в любую минуту надо было опасаться нападения апачей. Они прятались в каньонах Моголлонов, нападая на одиноких путников и затерянные в горах хижины.

Двигаясь на север, я догнал торговый караван — в нем было двадцать огромных фургонов, запряженных быками. Караван сопровождали двадцать пять мужчин, среди которых был повар, два охранника и хозяин груза. Я назвал им свое имя и разделил с ними их трапезу, состоящую из говядины с бобами, добавив в общий котел трех индюков, которых подстрелил незадолго до этого. Сидя у костра, мы разговорились.

— Так ты и есть Шел Такер? — спросил меня повар, суровый старик, бывший когда-то охотником за бизонами и мустангером. — Слыхал это имя.

— Я из Техаса, — сказал я.

— Я о тебе слышал в Колорадо.

— Не знаю, почему люди говорят обо мне. Я мало что успел сделать в жизни. — С этими словами я налил себе кофе. — Сейчас я еду в Лос-Анджелес, — добавил я.

— Значит, твои приятели двинулись туда? Я слыхал, что ты преследуешь их буквально по пятам.

Я ничего не ответил, и повар продолжил:

— Я слыхал о Бобе Хеселтайне и хорошо знаю Бернета. Он носит с собой, кроме винтовки, еще и короткоствольный крупнокалиберный пистолет.

— Бернет бросил их. Я видел его в Сокорро.

— Ты его убил?

— Зачем? Он же больше не с ними и к тому же мне лично ничего плохого не сделал. Мне нужны Хеселтайн и Рис.

Распрощавшись с людьми из каравана, я направился в Прескотт.

Когда я проехал по Герли-стрит и искупал своего коня в Гранатовой реке, солнце уже садилось за гору Большой Палец. Проезжая через город, я внимательно смотрел по сторонам, но не заметил никаких признаков присутствия здесь Боба и Малыша.

Прескотт был тихим, сонным городишком. Я слез с коня и почистил свою обувь, причесался и убрал револьвер в кобуру.

Неподалеку располагалось кафе, где столы были покрыты скатертями в красную клетку, заляпанными жирными пятнами и кофе, но мой аппетит от этого ничуть не уменьшился.

Из комнаты, в которой стояло восемь столиков с четырьмя стульями за каждым и один большой стол с лавками по обе стороны, дверь вела на кухню. Я сел у окна, чтобы видеть улицу.

В кафе было тихо и прохладно, царила атмосфера ожидания, мне всегда казалось, что пустые стулья и столы в таких заведениях ждут посетителей.

Как хорошо было наконец сесть и расслабиться! Откуда-то доносилась старинная испанская песня, которую пели с чувством, но на очень плохом испанском. Слушая песню, я унесся мыслями к Вашти, ее отцу, Кону Джуди, словом, ко всем тем людям, что были сейчас так далеко от меня.

За чем же я все-таки гоняюсь? Скорее всего, Боб и Руби уже потратили все деньги — проиграли в карты или просто промотали. Я не испытывал к этим людям ненависти, скорее, это было желание сделать так, чтобы справедливость восторжествовала. Если бы не они, мой отец был бы сейчас жив… Впрочем, я и сам виноват в его смерти.

С тех пор как он умер, прошло несколько месяцев. Я уехал из дома заносчивым подростком, которому казалось, что он все на свете знает, теперь же я стал мужчиной или хотя бы стал похож на мужчину, но я до сих пор не имел ни малейшего представления о том, чем бы мне хотелось заняться в жизни и к чему стремиться. Пока у меня была только одна цель — встретиться лицом к лицу с Хеселтайном.

Что же гнало меня в путь — желание получить назад деньги или что-то другое? Да, я хотел вернуть деньги нашим друзьям, которые доверили нам с отцом свой скот, но тут было еще и кое-что другое. Боб и Малыш посмеялись надо мной, когда я догнал их в первый раз и попросил отдать деньги. Тогда я отступил. Конечно, приятно слышать, когда тебе говорят, что ты сделал правильно, что ушел. Я быстро повзрослел и многое узнал за эти месяцы, а чем опытнее я становился, тем чаще думал, что я поступил тогда не по годам мудро. Но разве в ту минуту мудрость подсказала мне, что надо уйти? А может быть, это был обыкновенный страх?

Я говорил себе, что должен еще раз посмотреть Бобу и Рису в глаза. Я должен убедиться, что больше не боюсь их… и, возможно, убедить в этом их.

Я убил Бернса Кинга, но не собирался делать зарубок на прикладе винчестера — я не хотел убивать. Пит Бернет предпочел выйти из игры, возможно, потому, что я гнался за ними, не отставая ни на шаг.

И тут вдруг я понял, что могу уничтожить Боба и Риса без единого выстрела. Я буду наступать им на пятки, не дам им времени спланировать свои действия и подготовиться к встрече со мной. Я хорошо знал эту публику и понимал, что с ними не захочет иметь дела ни один другой преступник — перспектива в любой момент столкнуться со мной отпугнет кого хочешь.

Повар каравана сказал, что слыхал обо мне. Скорее всего, известность — мое самое сильное оружие, ведь по всему Дикому Западу гуляют обо мне слухи, и все знают, что, где бы ни появились Боб и Рис, я всегда следую за ними.

Сидя в кафе, я подумал, что Прескотт — очень милый городок. Я глядел на улицу, на которую постепенно опускались сумерки. В домах уже зажигались огни, мужчины возвращались с работы и ставили винтовку в углу, а кобуру с револьвером вешали на гвоздь, а потом садились ужинать со своей семьей.

По правде говоря, мне было очень одиноко. Больше всего на свете мне хотелось улечься спать, чтобы встать на рассвете, сесть на коня и вернуться в Колорадо, где меня ждали друзья и где жила Вашти.

На кухне повар готовил кушанья, а девушка, разносившая еду, куда-то отлучилась. В кафе, кроме меня, никого не было. Комната освещалась четырьмя керосиновыми лампами, по одной на каждой стене. Приятный полумрак действовал на меня успокаивающе.

Я ел очень медленно, наслаждаясь едой. Пища была самой простой, но я был так голоден, что мне казалось, будто передо мной стоят самые изысканные деликатесы.

Совсем недавно моя голова была полна глупых мальчишеских фантазий: я воображал себя героем, скачущим на лошади, чтобы спасти прекрасную девушку, которой грозила опасность, или попавшего в беду друга. Зато сейчас ум мой был свободен от фантазий и пустых мечтаний. Теперь я постоянно вслушивался в звуки, поскольку стал охотником, а когда охотишься за кем-нибудь, в любую минуту можешь сам превратиться в преследуемого. Кроме того, мне нужно было кое-что обдумать.

Интересно, почему Хеселтайн и Рис не поехали в Лос-Анджелес вместе с Руби Шоу? Она отправилась туда на дилижансе, а они почему-то предпочли ехать верхом. С чего бы это?

Ну, во-первых, у них вполне могло не быть денег на дилижанс. Нет, это маловероятно, ведь, гоняясь за Бобом и Рисом, я не давал им возможности потратить деньги.

Во-вторых, им могла прийти в голову идея ограбить кого-нибудь по пути в Лос-Анджелес, чтобы приехать туда с большой суммой денег.

А в-третьих, они, наверное, захотели расправиться со мной, не дожидаясь, пока я их догоню. Может быть, они решили убить сразу двух зайцев — совершить еще один налет и избавиться от меня. Им не удалось сделать это тогда, когда они заманили меня в засаду в горах, и в Лидвилле. Мне нужно быть осторожным и ни на минуту не терять бдительности.

Я впервые открыто выступил против Риса и Хеселтайна, когда они сделали попытку ограбить дилижанс. После этого Пит Бернет отказался иметь с ними дело, и по всему Дикому Западу прошел слух, что связываться с Бобом и Малышом опасно — попадешь в беду.

Я закончил есть, но мне не хотелось уходить отсюда. С улицы доносились звуки шарманки; процокала копытами лошадь, и вновь наступила тишина.

Отдыхая, я задумался о своем будущем. Пообщавшись с Коном Джуди и его друзьями, я научился по-новому смотреть на многие вещи, стал иначе вести себя, и у меня в голове появились кое-какие идеи.

Дикий Запад недолго еще будет оставаться диким и свободным. Люди будут приезжать и селиться здесь, и хотя, конечно, первыми на новые, необжитые места приезжают необузданные дикие натуры, за ними последуют люди, привыкшие к размеренному образу жизни. Они построят города с церквями, школами и всем тем, без чего невозможна нормальная спокойная жизнь.

В этих городах не будет места для таких людей, как Хеселтайн. Малыш Рис, может, еще одумается и возьмется за ум, хотя вряд ли, он из тех, кто привык подчиняться, кто не способен самостоятельно принимать решения. Он не в состоянии сам стать лидером, поэтому пристроился к человеку, наделенному от природы теми чертами, которых был лишен Рис, и жил в его тени, не задумываясь, правильно или нет он живет. Впрочем, Малыш выбрал себе плохой пример для подражания и тем самым обрек себя на гибель… или на тюремное заключение, что, в сущности, одно и то же. Как могут люди рисковать своей жизнью и свободой только ради того, чтобы разжиться парой сотен монет? Это было выше моего понимания.

Скорее всего, Боб и Малыш поехали в Лос-Анджелес в надежде избавиться от моего преследования. Если им это не удастся, они наверняка снова попытаются заманить меня в ловушку. Я был уверен, что они проверят, иду ли я по их следу, или нет. Отсюда до побережья расстилались огромные пустынные пространства, где одинокого всадника можно заметить издалека.

Тут мне в голову пришла одна идея. А что, если обогнать их и самому приготовить для них ловушку?

Это можно было сделать очень легко. Сесть на дилижанс и поехать в Лос-Анджелес. Дилижансы часто меняют лошадей, так что я вполне могу прибыть на место раньше Боба и Риса. Итак, решено, еду на дилижансе.

Я встал и, положив на стол деньги за ужин, двинулся к двери. Открыв ее, я вышел на улицу, в ночную прохладу.

— Такер!

Я обернулся.

В отблеске света, падавшего из ресторанного окна, стоял человек, державший в руках винтовку. Он был мне совершенно незнаком.

Винтовка изрыгнула пламя, я ощутил удар и резко повернулся. Револьвер был уже у меня в руке. Я выстрелил.

Незнакомец потерял равновесие и со всего размаху ударился о стену ресторана. Но он не упал и стал снова поднимать винтовку. Мгновение, показалось мне вечностью. Дуло его винтовки уставилось на меня; я почувствовал на своем лице дуновение холодного ветра и услыхал, как захлопали двери, л по топоту ног догадался, что сюда бегут люди. Я не знал, почему этот незнакомец решил меня убить, но знал, что надо делать мне — я должен опередить его.

Я широко расставил ноги и твердой рукой направил револьвер на своего противника. Я выстрелил; он схватился обеими руками за голову и закричал. Это был его последний крик в жизни.

Человек со звездой шерифа схватил меня за руку.

— Эй, парень, что здесь происходит?

Вместо меня ему ответила девушка-официантка:

— Шериф, этот парень только что закончил ужинать. Он сидел один и ни к кому не приставал. А этот человек ждал его на улице в темноте.

— Больше он никого не будет ждать, — заметил кто-то. — Он готов.

— Он ранил этого парня, шериф. Я видела, как он пошатнулся.

Я пощупал бок. Меня спасли часы, лежавшие в кармане жилета, которые когда-то подарил отец. Пуля попала в них, превратив их в груду обломков.

— Я не знаю этого человека, — сказал я. — Я его до этого никогда не встречал.

Официантка снова вмешалась в разговор.

— Он торчал здесь два или три дня. Как будто кого-то ждал.

— Ясно, как Божий день, — сказал шериф. — Он ждал тебя, парень, попытался убить, но ты оказался проворнее. Тут без всякого следствия ясно, как обстоит дело. Как вас зовут, мистер?

— Шел Такер.

— Так вы и есть тот человек, который преследует Хеселтайна? Похоже, он хотел убрать тебя чужими руками, друг мой. А теперь без обид, Такер, ответь мне, когда ты собираешься уезжать, — завтра утром?

— Да.

— Я был бы тебе очень признателен, если ты не будешь задерживаться с отъездом. Люди в городе очень нервничают, когда слышат стрельбу.

Какой-то человек обыскал моего мертвого противника и сказал:

— Я нашел у него письмо, шериф. Это Эл Кашион, ну, вы знаете, тот человек, что участвовал в перестрелке в Холбруке. Он был порядочным негодяем.

— Теперь уже не будет. — Шериф склонился над мертвым телом и осмотрел его карманы. — Здесь пятьсот долларов, Такер. Похоже, ему хорошо заплатили, чтобы он убил тебя… Видимо, Хеселтайн тебя по-настоящему боится.

— Не думаю, — ответил я. — Скорее всего, этого человека нашел Рис. Или Руби Шоу.

— Наверное, это была Руби, — сказал шериф. — Кашион когда-то был ее парнем. — Он протянул мне деньги. — Я слыхал, что ты хочешь вернуть деньги, которые у тебя украли. Бери, правда, здесь только небольшая часть.

— Спасибо, — ответил я.

Я добрался до гостиницы и лег спать. И тут меня начало трясти. Я лежал в темноте в холодном поту и понимал, что не скоро смогу уснуть.

Убийца напал на меня совершенно неожиданно, и все-таки я сумел убить его. Я выхватил револьвер очень быстро… Но я знал, что мне просто повезло, необыкновенно повезло.

Глава 12

Отель «Белла Юнион» назывался теперь «Святой Карл». Пока пассажиры высаживались из дилижанса, я смотрел, не появится ли Руби Шоу. Не хватало еще, чтобы она увидела, что я приехал в Лос-Анджелес.

А если Боб Хеселтайн и Малыш Рис приехали раньше меня, я хотел, чтобы они заметили меня не раньше, чем увижу их я.

В Лос-Анджелесе было четыре хороших отеля, но я решил остановиться в самом лучшем, в «Доме Пико». Мой новый черный костюм несколько запылился, но благодаря этому я стал похож на путешествующего джентльмена. Поэтому когда я расписался в книге регистрации посетителей и мне отвели номер, выходящий окнами на шумную площадь, ни у кого не возникло подозрений, что я не тот, за кого себя выдаю.

Прибыв в Лос-Анджелес, я сразу же обратил внимание на то, что здесь никто не носит с собой оружия. Поэтому я засунул свой кольт за пояс слева с таким расчетом, чтобы его можно было легко выхватить, но чтобы он был незаметен под пиджаком.

Распаковав свои вещи, я отдал костюм в чистку и велел нагреть воды для ванной. Я был в Лос-Анджелесе первый раз в жизни, но в дилижансе со мной ехал барабанщик, который хорошо знал город. Он оказался очень разговорчивым и болтал без умолку; я внимательно слушал и узнал много ценного.

Но и до этого я знал, что в Лос-Анджелесе совершается больше преступлений, чем в любом другом городе на Западе. За двадцать лет, начиная с 1850-го и кончая 1870 годом, здесь по приговору суда повесили сорок преступников, а тридцать семь — линчевали по решению «Комитета бдительности» и других подобных организаций. Многие бандиты сбежали в Лос-Анджелес из Сан-Франциско, спасаясь от этих самых комитетов, но у них оказались длинные руки, и кое-кто из них был пойман и казнен на месте.

Я ни разу еще не бывал в таком большом городе — говорили, что в Лос-Анджелесе проживает шестнадцать тысяч человек. Рядом с «Домом Пико» незадолго до моего приезда был построен театр «Мерсед», который произвел на меня неизгладимое впечатление.

Площадь с фонтаном посередине располагалась прямо под моими окнами и, по-видимому, была центром города. Это меня порадовало: наблюдая из окна, я рано или поздно увижу всех его жителей. Дожидаясь, пока принесут мою одежду, я стал разглядывать прохожих.

Среди них было много вакерос — мексиканских ковбоев, которые слыли самыми лучшими наездниками, да и в искусстве владеть лассо им не было равных. Некоторые из них были настоящими франтами, одетыми в такие одежды, которые мне еще не приходилось видеть. Костюмы их были разукрашены серебряным позументом, а сквозь разрезы на широченных брюках виднелась красная, голубая или зеленая подкладка. Сомбреро мексиканцев украшали необыкновенно красивые ленты из змеиной кожи, бисер и серебро.

Улицы Лос-Анджелеса были серыми от пыли, но в долине, за городом, насколько хватало глаз, зеленели поля. Барабанщик в дилижансе рассказывал мне, что жители Лос-Анджелеса обеспечивают продуктами не только самих себя, но и жителей Мехико.

Хеселтайн и Рис не появлялись, и я подумал, что опередил их. Зато я увидел Руби Шоу.

На площадь выехал красивый новый экипаж, запряженный парой прекрасных черных меринов. На месте кучера сидел молодой мексиканец, а на бархатном сиденье — очаровательная блондинка, по одежде и поведению которой я догадался, что ей очень хочется, чтобы ее принимали за светскую даму. А ведь этой дамой была не кто иная, как Руби.

Я понятия не имел, сколько стоит поездка в таком роскошном экипаже, но догадывался, что недешево. Наверное, Руби приехала в Лос-Анджелес с моими деньгами и теперь швыряет их направо и налево, но я не мог пойти к ней и потребовать, чтобы она отдала их мне. Ведь Руби, при всей ее красоте и манерах истинной леди, которые она довольно успешно демонстрировала, была очень хитрой и жестокой особой.

Вполне возможно, что мне не удастся отобрать деньги у Боба Хеселтайна, хотя именно этого я больше всего желал. Но я знал, что никогда не буду иметь дела с Руби Шоу. Женщина всегда может выставить мужчину в невыгодном свете, так что лучше всего держаться от этой девицы подальше. Однако это не означало, что я не должен следить за ней — ведь для меня это единственный способ выйти на Боба и Малыша.

Я многому научился у Кона Джуди, в частности, тому, что, куда бы ты ни приехал, нужно познакомиться с живущими там людьми, чтобы, если дело дойдет до перестрелки, они тебя знали и не расправились с тобой, не разобравшись, в чем дело.

Поэтому я отправился в салун «Баффам». В Лос-Анджелесе было сто десять салунов, но этот считался самым лучшим, и в нем собирались люди со всего города. Если хочешь познакомиться с теми, кто пользовался в городе уважением, лучшего места не найти. Но, наученный горьким опытом, я не собирался доверять первому встречному. Ведь люди, которые, не успев узнать, с кем имеют дело, ведут себя с тобой запанибрата, очень часто оказываются простыми бездельниками, которые хотят выпить на дармовщинку, или негодяями, перессорившимися со всей округой.

Словом, когда мне принесли вычищенный и отутюженный костюм, я оделся и отправился в салун «Баффам», мысленно благодаря Кона Джуди за то, что он научил меня, как надо одеваться и как вести себя в приличном обществе.

Подойдя к бару, я заказал выпивку, а сам стал внимательно прислушиваться к разговорам вокруг и потихоньку изучать посетителей. Испанская речь звучала здесь столь же часто, как и английская, и мексиканцы, за редким исключением, отличались наиболее элегантными костюмами.

Все четыре самых дорогих отеля Лос-Анджелеса — «Дом Пико», «Святой Карл», «Лафайет» и «Соединенные Штаты» — располагались недалеко от «Баффама», всего в нескольких минутах ходьбы, поэтому здесь было много приезжих, не меньше, чем жителей города и владельцев окрестных ранчо.

Бармен на минутку освободился, и я спросил:

— У вас всегда столько народу?

— Всегда. — Он скосил на меня глаза. — А вы что, хотите купить землю?

— Нет, просто осматриваюсь. Может быть, займусь разведением скота, а может, пойду в старатели, если здесь есть золото.

— Золотишко встречается в каньоне Сан-Габриэль, и причем немало — совсем недавно здесь каждый месяц добывали золота на двенадцать тысяч долларов. Но разбогатеть удается далеко не каждому — это уж как повезет.

Бармен обслужил клиента, а потом опять вернулся ко мне.

— Все они собираются здесь. Я имею в виду толстосумов. В нашем салуне заключаются огромные сделки.

— Я вижу, у вас здесь много красивых девушек, — заметил я. — А от некоторых просто глаз не оторвешь.

— Еще бы! — воскликнул бармен, и глаза его сверкнули. — Эти мексиканки — такие красотки!

— Та, что я видел сегодня, совсем не мексиканка. По крайней мере, мне так не показалось. Это была блондинка, ехавшая в экипаже запряженной парой черных ме…

— Это Элейн Рос, — перебил меня бармен. — Она не местная и живет в отеле «Святой Карл». Не успела она появиться в Лос-Анджелесе, как тут же произвела фурор среди наших мужчин. Двое или трое молодых богатых испанцев оказывают ей знаки внимания, а из американцев сам Хэмптон Тод положил на нее глаз.

— Тод?

— Он приехал с Востока. Вернее, его отец вырос на Восточном побережье и перебрался сюда, когда Хэпмтон был еще ребенком. Я его знаю, потому что мы учились в одной школе. Его отец рано овдовел и, женившись на мексиканке, получил за ней в приданое огромный земельный надел. Надо сказать, что он очень разумно распорядился полученной землей — заработал деньги от продажи сельскохозяйственной продукции и пустил их в дело. Дело в том, — продолжал бармен, — что большинство мексиканских семей, тех, что поселились здесь еще до прихода американцев, не знают, как правильно вести хозяйство, и в конце концов теряют свою землю. Сохранить ее удается только тем, чьи дочери выходят замуж за парней, приезжающих из Новой Англии.

Раньше здесь не знали, что такое конкуренция, и калифорнийские землевладельцы привыкли жить в неге и праздности и вконец обленились. Они считали, что богатства их неисчерпаемы, и швыряли деньгами направо и налево. Раньше здесь не было рвачей и хапуг, но жадные до денег и земли американцы, только появившись в Калифорнии, стали хапать все, что им попадалось под руку. Они строят свою жизнь по другим законам, а коренные жители Калифорнии оказались не готовы к переменам.

Старина Тод и некоторые другие заботились о своих мексиканских родственниках, и в результате этого некоторым старинным калифорнийским семьям удалось удержаться на плаву и сохранить свои богатства.

Зато Хэмптон совсем не похож на своего папашу. Он любит сорить деньгами и показывать, что он очень богат. Мне кажется, что он положил глаз на Элейн Рос… а ведь у нее есть свои деньги.

— Ну, — осторожно сказал я. — Она ведь живет здесь совсем недолго. Наверное, ему стоило немного подумать, подождать и посмотреть, достойная это женщина или нет.

Бармен резко отодвинулся от меня, и в глазах его вспыхнула неприязнь.

— Мистер, — произнес он, — я не потерплю, чтобы в моем присутствии дурно отзывались о женщине.

Пораженный переменой в его поведении, я поспешил сказать, что вовсе не хотел дурно о ней отзываться, а всего лишь имел в виду, что мистер Тод слишком мало знаком с мисс Рос, только и всего.

Бармен ушел в другой конец бара и включился в беседу с собравшимися там мужчинами. Я допил свой стакан, чувствуя, что свалял дурака, и ушел.

Интересно, какой была бы их реакция, если бы я рассказал им всю правду о Руби Шоу? Наверное, они убили бы меня на месте. Они верят в то, во что им хочется верить, и нужно быть круглым идиотом, чтобы попытаться разубедить их в этом. Но что будет, когда в Лос-Анджелес приедет Хеселтайн? Как он посмотрит на то, что его девушка гуляет с другим мужчиной?

Выйдя из бара, я погулял по площади, глазея на гуляющие парочки и на проезжающие мимо экипажи. Мое внимание привлекла группа всадников. Их было человек десять. Пустив шагом своих прекрасных лошадей, они гордо восседали в седлах, богато украшенных серебром. Погуляв немного, я вернулся в отель, зажег свет и попытался читать. Но в голову лезли разные мысли, я захлопнул книгу, разделся и лег в кровать. Какое-то время я лежал в темноте, раздумывая о том, как долго мне придется ждать Боба.

Меня сжигало непонятное беспокойство, и уснул я не скоро.

Еще до того, как окончательно проснуться, я понял, что разбудил меня не шум. Но что же тогда? Сна как не бывало, я лежал в своей постели, вслушиваясь в тишину.

Снаружи не доносилось ни звука, — а это означало, что уже далеко за полночь — к этому времени салуны уже закрывались и посетители расходились по домам. Я осторожно выбрался из постели.

Из-под двери пробивалась полоска света — значит, за ней никто не стоял. Благодаря слабому свету луны, мне не нужно было зажигать свет. Я подошел к окну и, спрятавшись за стену, выглянул на улицу.

Моим глазам предстала пустынная площадь. Галереи, тянувшиеся вдоль домов, отбрасывали на мостовую тень, посреди площади жидким серебром рассыпались струи фонтана. И тут до моего уха донесся стук копыт.

Две лошади приближались к площади. Нет, три. Три лошади.

Стоя у окна, я наблюдал, как всадники появились на площади и, остановившись почти под самыми моими окнами, вполголоса стали обсуждать, в каком отеле им лучше остановиться. В темноте я не мог разглядеть, что это были за люди, но тут один из них немного повернул голову в мою сторону, и я тут же узнал его.

Это был Малыш Рис.

Значит, моему ожиданию пришел конец, они прибыли в Лос-Анджелес.

Всадники постояли еще немного, а потом двинулись вдоль по улице Лос-Анджелес.

Я прилег на кровать, натянул на себя одеяло и задумался над сложившейся ситуацией.

Хэмптон Тод и Боб Хеселтайн, два соперника… Как они себя поведут? Мне лучше всего держаться в тени и посмотреть, как будут развиваться события. За это время я разыщу лошадей этих негодяев и установлю место, где они остановились. Насколько я смог определить, Хеселтайна в этом городе почти никто не знал, а Риса — и подавно.

Вскоре я уснул, решив, что самое лучшее для меня — это ждать. Бывают в жизни моменты, когда требуется решительно действовать и, если возникнет необходимость, пускать в ход оружие. Но бывают и такие, когда нужно просто набраться терпения, ждать и наблюдать за ходом событий, ничего не предпринимая.

За завтраком я увидел в ресторане Хэмптона Тода. Он окинул меня ледяным взглядом. Откуда вдруг такая неприязнь? Я его никогда до этого не видел и не мог сделать ему ничего плохого. Я ел, не отрывая глаз от тарелки, но на душе у меня было неспокойно.

Руби Шоу — или Элейн Рос, как она называла себя здесь, — знала, как надо вести себя с мужчинами. Она, наверное, увидела меня и, опасаясь, что я раскрою ее настоящее имя и профессию, наговорила Тоду обо мне черт знает чего. А, может быть, бармен рассказал ему о нашем разговоре. Я-то думал, что не сказал о Руби ничего обидного, но раз бармену не понравились мои слова, то и другим они могли также не понравиться. Надо держаться подальше от этой Руби Шоу и вести себя предельно осторожно.

Первое, что я сделал, это отправился на станцию дилижансов и отослал нашим соседям в Техас триста долларов из денег, полученных в Прескотте. Потом я спросил служащего:

— Скажите, если кому-то надо спрятаться в вашем городе, ну, например, какому-нибудь грабителю, как вы думаете, куда ему лучше всего податься?

Служащий удивленно посмотрел на меня.

— В Сонора-таун. Это мексиканский район Лос-Анджелеса. Разумеется, мексиканцы живут и в других районах, но переселенцы и бродяги оседают именно там. Конечно, в Сонора-таун есть и хорошие люди, но в основном там собираются отбросы общества, и если кому-то нужно скрыться от закона, то там он найдет надежное убежище.

Служащий сделал запись в книге, убрал деньги, которые я дал ему для пересылки, и сказал:

— Назовите мне имя того, кого вы ищете, может быть, я знаю, где он остановился.

— Вы когда-нибудь слышали о Бобе Хеселтайне или Малыше Рисе?

Служащий поднял крышку стола и вытащил оттуда несколько листков.

— Я получил сообщение по экспресс-почте об их розыске. Они подозреваются в нападении на дилижанс.

— Да, это правда. А что там еще написано?

Служащий заглянул в листки.

— Здесь сообщается, что их сопровождает женщина, Руби Шоу. «Блондинка, рост пять футов три дюйма, вес сто двадцать пять фунтов… « — Он поднял голову. — А вы, наверное, Шел Такер, служащий компании, которой принадлежит дилижанс, который пытались ограбить?

— Я работал там, но очень недолго. Хеселтайн и Рис вчера ночью приехали в Лос-Анджелес. Их сопровождал какой-то мужчина.

— Вы уверены, что это был мужчина, а не женщина?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Да, уверен. Женщина уже в городе. Она приехала раньше меня.

Служащий не понял, что я от него хочу.

— Если вам нужна какая-нибудь помощь, обращайтесь к нам. Если у вас, разумеется, есть удостоверение.

— Нет, у меня нет никакого удостоверения.

Он пожал плечами.

— Впрочем, я мало что могу сделать, разве только организовать слежку. У меня в Сонора-таун есть друзья, и я могу попросить их, если они что-нибудь услышат о Рисе и Хеселтайне, чтобы тут же сообщили мне. А я свяжусь с вами.

Я предпринял последнюю попытку.

— Женщина, которая сопровождает Хеселтайна, я думаю, будет жить в Лос-Анджелесе под чужим именем, и уж конечно, не в Сонора-таун. Она любит роскошь и не привыкла себе в чем-либо отказывать.

Выйдя на улицу, я внимательно огляделся по сторонам. Надвинув шляпу на глаза, я шел, всматриваясь в каждое лицо и в каждое окно, мимо которого я проходил. Боб и Малыш уже неоднократно пытались убить меня, и если они узнали, что я в городе, то непременно попытаются сделать это еще раз.

Случайно ли они остановились прямо под моим окном вчера ночью или так было задумано? Может быть, Руби все-таки узнала, что я в городе, и каким-то образом сообщила об этом Бобу?

Люди, бывшие не в ладах с законом, обитали не только в Сонора-таун, но и в каньонах гор Санта-Моника. В те времена, когда население этих мест занималось разведением скота, их было там еще сравнительно немного, однако после четырехлетней засухи, закончившейся в 1868 году, в результате которой большая часть скота погибла, разорившиеся скотоводы стали заниматься грабежом. Засуха, как мне рассказывали, нанесла такой урон скотоводству в окрестностях Лос-Анджелеса, что оно уже так и не смогло возродиться и зачахло.

Неожиданно я увидел человека, который переходил улицу, явно направляясь ко мне. Я узнал в нем Хэмптона Тода. Он ступил на тротуар и остановился.

— Это ты — Шел Такер? — спросил он.

— Да, это я.

— Насколько я понимаю, ты приехал в наш город по следам мисс Рос, и ты преследуешь ее. Так вот, я хотел тебе сказать…

— Не знаю никакой мисс Рос, — перебил его я.

— Что?!

— Я приехал сюда, — продолжил я, — в погоне за двумя негодяями и их подружкой, которую зовут Руби Шоу. Я не знаю никакой женщины по имени мисс Рос, да и знать не хочу.

Произнеся это, я повернулся к мужчине спиной и пошел прочь. Он схватил меня за плечо, но я резко обернулся и сбросил его руку.

— Попридержи свои руки, Тод, — сказал я. — Мне нет до тебя никакого дела, и я не собираюсь с тобой ссориться.

Тод кинул на меня яростный взгляд, по моему виду догадался, что со мной лучше не связываться.

— Оставь ее в покое, — прорычал он, — или я тебя убью!

— Послушай моего совета, Тод, — сходи на станцию дилижансов и попроси, чтобы тебе показали письмо, в котором говорится о некоем Хеселтайне. Сделай это до того, как тебя убьют. И будь осторожен — Хеселтайн уже в Лос-Анджелесе.

— Какое мне дело до этого… этого Хеселтайна?

— Ты узнаешь об этом из письма, — сказал я и ушел.

— Убирайся к черту! — прогремело мне в ответ.

Глава 13

Мне меньше всего хотелось ссориться с жителями Лос-Анджелеса. По поведению Тода я догадался, что Руби Шоу удалось бросить на меня тень подозрения, так что вряд ли он прислушается к моим словам и пойдет на станцию дилижансов, чтобы ознакомиться с экспресс-письмом. Да и служащий на этой станции наверняка не захочет разговаривать с ним на эту тему, ему ведь здесь еще жить и работать, он, конечно же, сделает вид, что ничего не слышал и не видел.

Хэмптон Тод был известной в Лос-Анджелесе личностью. Многие его любили, хотя кое-кто испытывал к нему неприязнь. Однако случись что, симпатии горожан будут, вне всякого сомнения, на его, а не на моей стороне, ведь я здесь чужой и кто знает, стоит ли мне доверять. Тем более что женщина, которую в этом городе все знали под именем Элейн Рос, была красива и вела себя как истинная леди.

В Лос-Анджелесе жило много энергичных, предприимчивых людей. Из того, что мне довелось услышать, я сделал вывод, что городу очень повезло с основателями, ибо такие люди, как Джон Темпл, Абель Стерне и Бенджамин Уилсон, приехали сюда построить город для себя и своих детей, а не заработать денег и уехать. У Тода было много друзей среди верхушки города, а меня никто из них даже не знал.

Так что, мне лучше всего вести себя осмотрительно, иначе я быстро наживу себе врагов в лице людей, к которым не испытывал никакой неприязни.

Я забрал свою лошадь из платной конюшни и, двигаясь по Спринг-стрит, выехал из города и направился на запад, в сторону ранчо Ла Бреа.

Мне лучше всего думалось, когда я был один. Я ехал по пустынной местности note 2, изредка на моем пути попадались отдельные хижины, дубовые рощицы и заросли опунции. Раньше здесь паслись огромные стада, но, когда началась засуха, часть скота погибла, а оставшихся животных зарезали, чтобы спасти хотя бы шкуры и жир. Дальше к западу располагался город Санта-Моника; в будущем он обещал стать крупным портом, по размерам равным Сан-Франциско. Совсем недавно Лос-Анджелес и Санта-Моника были соединены железнодорожной веткой, а в порту построен причал, к которому могли приставать океанские корабли.

Время от времени я оглядывался назад, чтобы посмотреть, нет ли за мной погони, но дорога была пустынна. День стоял теплый и солнечный. Море искрилось в лучах солнца, на горизонте виднелся остров Каталина.

Несколько раз я останавливался, чтобы полюбоваться открывшимся передо мной величественным видом. Справа от дороги тянулись невысокие горы с остроконечными вершинами, покрытые зарослями чапарраля. Кое-где горы перерезали каньоны, соединяющиеся с долиной Сан-Фернандо. В горах до сих пор водились гризли, хотя теперь их стало меньше.

Лучше всего, подумал я, если я буду избегать Руби Шоу и ее новых друзей в Лос-Анджелесе. Боб Хеселтайн и Малыш Рис поехали в Сонора-таун и спрятались там. Вне всякого сомнения, они заранее знали, к кому они едут.

Вдоль подножия гор тянулся еле заметный след фургона — две колеи, примявшие редкую траву, — но это был все-таки след, и я поехал по нему и вскоре догнал сам фургон, которым управлял старый мексиканец.

Он поднял руку, чтобы поприветствовать меня, и я пустил своего коня шагом. Улыбка у мексиканца была открытая и приятная.

— Прекрасный вид, — сказал я, показав рукой на отделявшую нас от берега моря степь, поросшую кое-где дубовыми рощицами и зарослями кактусов.

Мексиканец натянул поводья, и я остановился рядом с фургоном.

— Да, на это стоит посмотреть, — согласился он, — и всякий раз видишь степь и море в новом свете. Я много раз любовался этой картиной отсюда, — он махнул рукой в сторону гор, — и отсюда.

— Я слыхал, что в каньонах скрываются грабители, — сказал я. — Вы не боитесь ездить один?

Он пожал плечами.

— Я старый человек, сеньор, и к тому же очень бедный. Чего мне их бояться?

— Нельзя назвать бедным того, — сказал я, — кто умеет понимать красоту. Она возвышает дух.

Старик посмотрел на меня и отвел взгляд.

— Вы приехали издалека?

— Из Техаса, — ответил я. — И из Колорадо.

— А, знаю эти места. Когда я был моложе, сеньор, я много путешествовал. Вы приехали сюда, чтобы купить землю?

— Нет, — ответил я. — Я преследую грабителей. Они взяли то, что им не принадлежит.

— Вы — полицейский?

— Нет, я простой человек.

Старик понимающе кивнул.

— Мой дом здесь, неподалеку. В это время дня я обычно пью кофе. Присоединитесь ко мне?

Многие люди подумали бы, что разговаривать с этим бедным старым мексиканцем — пустая трата времени, но я на собственном опыте убедился, что ничью дружбу нельзя отвергать, особенно мне, человеку, у которого в этих краях совсем не было друзей.

Дом мексиканца был очень маленьким — простая хижина, стоявшая на горном уступе. Неподалеку располагался небольшой корраль, в котором я увидел несколько осликов, двух лошадей и небольшое стадо коз. Дом был хоть и бедный, но очень чистый.

На пороге нас встретила молодая девушка лет шестнадцати и мальчик-подросток.

— Это мои внуки, — сказал старик. — Они мне помогают. Хорошо иметь внуков на старости лет.

— У вас есть сын?

— У меня их было трое. Один живет в Мехико, а два других — умерли. Они были вакерос, сеньор, а жизнь у вакерос очень нелегкая. Один погиб, упав вместе с лошадью, когда заарканил дикого быка. Мой сын убил быка, но прежде чем умереть, бык боднул его. Через три дня сына привезли домой, сеньор, но помочь ему уже было нельзя.

— А второй?

— Тот пропал в пустыне, амиго. Пустыня погубила его, как и многих других. Он ушел в пустыню и не вернулся назад. Наверное, он погиб в Мохаве. Насколько я знаю, с их ранчо угнали лошадей, а он с другими пустился в погоню за конокрадами. Сын отстал от других и пропал. Мы так и не смогли его найти. Это было три года назад, и если бы он остался жив, то пришел бы домой, ведь дома его ждали жена и дети, а он был хорошим отцом и хорошим сыном. Эти мальчик и девочка — его дети.

Мы сидели в хижине за столом. Дверь была распахнута, и мы смотрели на холмистую равнину вдали, тянувшуюся до самого моря. Старик рассказал о своей семье, о жизни в этих краях и последних новостях, перескакивая с одной темы на другую.

Потом он спросил:

— А кто эти люди, о которых вы говорили? Это гринго? note 3 — Он замолчал, боясь, что я рассержусь на него за это слово, а потом добавил: — Простите, это очень плохое слово — гринго.

Я улыбнулся.

— Что тут плохого? Это очень распространенное слово, и я не против, чтобы вы его употребляли. На такие пустяки глупо обижаться. Да, те люди, за которыми я гоняюсь, действительно гринго.

И я принялся описывать Боба и Малыша, стараясь не упустить ни одной детали. Мальчик внимательно слушал меня, а когда я закончил, сказал своему дедушке что-то по-испански. Испанский был мне знаком, поскольку я вырос в Техасе, где половина ковбоев — мексиканцы. Я понял, что сказал мальчик, но промолчал.

— Мой внук говорит, что он видел этих людей в Сонора-таун. Они остановились в доме Виллареала — по крайней мере, он сам себя так называет. Он меняет имена, как перчатки… или даже чаще.

— А ваш внук знает, где стоит его дом?

— Да, знает. Он видел их вчера вечером, когда ездил в гости к другу. Они приехали на прекрасных лошадях и оставили их в коррале Виллареала. Он содержит таверну, сеньор.

— Таверна в Сонора-таун? Это, наверное, настоящий притон? Я имею в виду, что там, наверное, собираются самые отъявленные негодяи?

— Да, это так и есть. Не ходите туда, сеньор.

Да он прав, если я появлюсь там, дело может дойти до перестрелки, причем совсем не с Бобом и Рисом, а с кем-нибудь другим. А денежки тем временем опять уплывут.

— А ваш внук сможет подсунуть записку под дверь, но так, чтобы его никто не заметил? Скажем, ночью?

Мальчик кивнул.

— Конечно. Я иногда хожу в магазин рядом с домом Виллареала и прохожу мимо таверны.

Я написал всего одну строчку: «Скажите Руби, что Эл Кашион оказался плохим стрелком».

Это подскажет Бобу — если он, конечно, уже сам не знает, — что я в Лос-Анджелесе, и он начнет меня разыскивать. Не думаю, что он окажется таким глупцом, что станет ждать, пока я сам до него доберусь.

Ближе к вечеру я вернулся в город, но на этот раз совсем другой дорогой. Я проехал мимо карьеров, где люди Хэнкока добывали смолу для крыш, миновал несколько ферм и с юга въехал в предместье Лос-Анджелеса, населенное индейцами.

Оставив лошадь в платной конюшне, я вернулся в отель, но не успел зайти в свою комнату, как в дверь тут же постучали. На мгновение я заколебался, открывать или нет, а потом все-таки спросил:

— Кто там?

— Шериф Роулэнд. Я хотел бы поговорить с вами, сэр.

Это был плотно сбитый мужчина, с усами и бородкой. Лицо его излучало добродушие, а вокруг глаз залегли морщинки, какие образуются, если человек часто смеется. Я слыхал о нем — все отзывались о шерифе, как об очень хорошем человеке, что не мешало ему быть грозой преступников — совсем недавно Роулэнд поймал знаменитого бандита по имени Тибурсио Васкез.

— Здравствуйте, шериф. Меня зовут Шел Такер.

Роулэнд улыбнулся.

— Я знаю. Именно поэтому и пришел поговорить с вами. У вас дела в нашем городе?

— Я ищу место, где бы поселиться, и мне у вас очень понравилось.

— Понятно.

Я показал ему рукой на кресло-качалку, и шериф сел.

— А я слыхал, что вы охотитесь за двумя мужчинами.

— Да, за двумя негодяями. Они ограбили меня, а позже совершили нападение на дилижанс, который я сопровождал в качестве охранника.

— Я об этом не знал. — Шериф нахмурился. — У вас есть какие-нибудь официальные документы?

— Нет. Я действую по своей инициативе и моя цель — вернуть назад свои деньги, которые эти люди украли у меня несколько месяцев назад.

— И вы верите, что они до сих пор не потратили эти деньги? Вы — большой оптимист, сэр.

— Я уверен, что деньги, или хотя бы большая их часть, все еще при них. Я не давал им возможности потратить эти деньги.

И я рассказал шерифу всю свою историю, начиная с того момента, как Боб и Малыш украли наши деньги. Рассказал о смерти отца и о своем знакомстве с Коном Джуди.

— Я его знаю. Он как-то приезжал сюда и обсуждал возможность строительства железной дороги.

Я знал, что знакомство с Коном Джуди и его друзьями говорит в мою пользу, и поэтому назвал еще два-три имени.

— Вы сильно осложнили мою задачу, — сказал шериф и, помолчав, добавил: — Видите ли, сэр, мы не можем позволить, чтобы в городе появлялись приезжие, которые могут создать нам неприятности. Я не допущу, чтобы на улицах Лос-Анджелеса случилась перестрелка. Люди устали от них — а в прошлые годы здесь стреляли частенько — и хотят тишины и порядка. Так что боюсь, что мне придется попросить вас уехать, сэр.

— А эта просьба как-то связана с Хэмптоном Тодом?

Шерифу не понравился мой вопрос; он кинул на меня недовольный взгляд.

— Я сам принимаю решения, молодой человек. Да, он подал на вас жалобу. Мисс Рос сказала ему, что вы ее преследуете и что вы доставили много неприятностей ее семье.

— Я уеду, шериф. Я думаю, что и те люди, которых я преследую, тоже уедут, но я советую вам пойти на станцию дилижансов и почитать письмо, присланное туда экспресс-почтой. Там говорится о тех людях, за которыми я гоняюсь, и о женщине, которая их сопровождает.

Шериф в изумлении уставился на меня.

— Вы хотите сказать, что на них объявлен розыск?

— Да, и еще в этом письме упоминается женщина и дается ее описание. — Мгновение я колебался, а потом продолжил: — Мистер Тод еще совсем молодой человек, а Руби Шоу очень красивая женщина, и очень хитрая. К тому же она прекрасная актриса.

— Как зовут тех людей, что вы преследуете?

— Боб Хеселтайн и Малыш Рис.

Изумлению Роулэнда не было предела.

— Вы хотите сказать, что Хеселтайн в Лос-Анджелесе?! — Он резко встал. — Я не знал… — Он снова взглянул на меня. — А вы в этом уверены?

— Он был вчера вечером в Сонора-таун. В доме Виллареала.

Роулэнд был хорошим шерифом, сильным и честным. Он смотрел на меня, как на человека, присутствие которого в городе не сулило ему ничего, кроме неприятностей. Я не мог винить его за это — именно так и обстояли дела. Но было очевидным, что он хорошо знал, кто такой Хеселтайн.

— Я приложил массу усилий, чтобы навести порядок в этом городе, мистер Такер. Поймите меня, я не хочу, чтобы здесь снова стреляли.

— Я вас понимаю и уеду. — Минуту я размышлял, а потом добавил: — Но хочу вас предупредить, шериф, я буду неподалеку. И еще одно — на вашем месте я все-таки сходил бы на станцию дилижансов и прочитал то письмо. Это поможет вам избежать крупных неприятностей. Руби Шоу — девушка Хеселтайна. Может быть, Хеселтайн использует ее как наживку, чтобы с ее помощью вытрясти деньги из богатого поклонника. А если Руби просто заигрывает с Тодом, безо всякого намерения ограбить его, то дело может обернуться еще похлеще. Узнав, что Тод ухаживает за его девушкой, Хеселтайн может прийти в ярость и убить его. Смотрите, не допустите ошибки — Хеселтайн отлично стреляет.

Шериф ушел, а я лег на кровать и долго лежал без сна, прислушиваясь к звукам внутри отеля и за его стенами. Роулэнд зашел очень кстати — он не потерпит, чтобы Хеселтайн оставался в городе, и если моя записка не заставит эту компанию действовать, то уж Роулэнд точно не даст им покоя.

Что же касается Хэмптона Тода, то я был уверен, что мы с ним никогда больше не встретимся… Впрочем, кто знает.

Глава 14

Стоило ли мне продолжать погоню за Хеселтайном? Ведь они, скорее всего, уже потратили все деньги или спрятали их где-нибудь. Пит Бернет говорил мне, что Боб дал Руби Шоу кругленькую сумму, когда она уезжала в Лос-Анджелес. Уж не эти ли деньги она заплатила, чтобы нанять такой роскошный экипаж, в котором я ее видел?

Вполне возможно, что Руби Шоу приехала в Лос-Анджелес с надеждой найти себе жениха и выйти замуж. В этом городе встретишь не так уж много красоток, а блондинок можно было пересчитать по пальцам. А Руби знала, как вскружить мужчине голову. Замужество с Хэмптоном Тодом для девушки ее круга — большая удача.

Интересно, известно ли Хеселтайну о том, что Тод ухаживает за Руби? В Лос-Анджелесе все богачи на виду, так что Виллареал, скорее всего, уже рассказал Бобу о том, что Тода и Руби Шоу — или Элейн Рос, как она себя здесь называет, — часто встречают вместе.

Проснувшись за час до рассвета, я почувствовал, что душа моя полна какой-то непонятной тревоги. Неожиданно мне захотелось оказаться как можно дальше от этого города. Что на меня нашло, я не знал, но я привык доверять своей интуиции.

За несколько минут я собрал свои вещи, спустился вниз, пересек пустой вестибюль и, выйдя на улицу, внимательно осмотрелся.

Еще только занималось утро, и улица была пустынна. На площади тоже не было ни души. Перейдя на другую сторону, я быстро зашагал по направлению платной конюшни. Мои шаги гулко отдавались в тишине.

Фонарь в конюшне горел еле-еле, и мои глаза некоторое время привыкали к полумраку. Лошадь, увидев меня, тихонько заржала. Я оседлал ее, привязал к седлу сумки и всунул винчестер в седельную кобуру.

Эту лошадь я взял напрокат, ведь я приехал сюда на дилижансе и своей лошади у меня не было. Первым делом теперь необходимо купить себе коня.

Сев в седло, я выехал на пыльную улицу и поскакал по Мейн-стрит. По дну сточной канавы, тянувшейся вдоль нее, тонкой струйкой бежала вода.

По Мейн-стрит двигался фургон, поливавший мостовую, чтобы прибить пыль. Больше никого не было. Я оказался в том районе, где всадники встречаются редко, а проехав еще немного, свернул на дорогу, проложенную вдоль старой индейской тропы, шедшей на запад, в город Санта-Моника. Несколько минут я наблюдал, не появится ли кто-нибудь на улице, но она была пустынна.

Меня окружали сады из апельсиновых и оливковых деревьев. Я утешал себя мыслью, что вряд ли Боб или те, кого он послал напасть на меня, смогли бы там спрятаться, но на душе у меня было неспокойно.

Подчиняясь скорее инстинкту, нежели разуму, я свернул в пыльный переулок между садами, миновал несколько мельниц и очутился в зарослях опунции, сплошь изрезанных конскими тропами.

Тут я снова остановился и, спрятавшись в зарослях кустарника, осмотрелся, нет ли за мной погони. Я стоял на холме, с которого открывался вид на окружавшие его болота. Они выделялись бурыми пятнами на фоне сочной зеленой травы, которая не засыхала даже в самую жестокую засуху, поскольку каменистая почва не давала воде глубоко просачиваться, и она застаивалась, отчего местность заболачивалась.

Сделав порядочный крюк, я подъехал к дому своего вчерашнего знакомого мексиканца. Он увидел меня из окна и вышел поприветствовать.

Я привязал лошадь в коррале и вошел в хижину. В ней было прохладно, из окон хорошо просматривалась вся местность, так что кто бы ни захотел приблизиться к дому мексиканца, его будет видно издалека.

В хижину вошел внук хозяина.

— Люди, которых вы ищете, уехали, — сказал он. — Я оставил вашу записку им под дверью и видел, как они прочитали записку, а потом стали о чем-то спорить. Затем они вывели коней и уехали из города, а Виллареал остался.

— Он меня не интересует.

— Но он заинтересовался вами. Он пошел в платную конюшню, нашел чалую лошадь и принялся расспрашивать хозяина конюшни. Виллареал просто замучил его своими вопросами. Теперь он знает, что это ваша лошадь, сеньор.

— Я хочу оставить ее и купить другую, выносливую и сильную.

— Здесь вы легко найдете себе такую, — сказал старик. — С тех пор как скот погиб от засухи, люди стали разводить коней. Я подберу вам то, что вы хотите.

— А есть ли вон в тех горах, — я показал рукой на холмы, высившиеся позади хижины, — какая-нибудь дорога? Ну такая, которую знает Виллареал?

Старик пожал плечами.

— Дороги-то есть, но он не сможет подойти близко к моему дому. — Он показал рукой на двор. — Я завел себе цесарок, а они очень пугливы. Стоит им увидеть незнакомца, как они поднимают такой гвалт, что хоть уши затыкай.

Да, он был прав. У нас в Техасе тоже были цесарки, а они сторожат дом лучше всякой собаки. Цесарки, принадлежащие старику, бродили не только по двору, но и у подножия холмов.

Мексиканец оседлал коня и уехал, а я уселся у открытой двери. Долина, в которой располагался Лос-Анджелес, была миль пятьдесят длиной и двадцать шириной, и с того места, где я сидел, мне была видна большая ее часть. Как и отель «Дом Пико», где я останавливался, все здания в городе освещались газом.

Кончита, внучка старика-мексиканца, принесла мне кофе, кукурузные лепешки и бобы и поставила все это на стол рядом со мной. Она обрадовалась возможности поговорить с приезжим и рассказала мне много интересного о Лос-Анджелесе и его жителях. Это была очень умная девочка, много знавшая о самом городе и о Калифорнии.

— Ты умеешь читать, Кончита?

— Да, моя мама научила меня грамоте. Она научила всех нас и папу тоже.

— Она была испанкой?

— Нет, она была из индейского племени чумаш.

— Это те, что строили красные лодки? И которые плавали через пролив до острова Каталина?

— Да. Они жили то там, то здесь, на берегу. Племя моей матери обитало на побережье, недалеко от Малибу.

Мы поговорили о Лос-Анджелесе, об индейцах и о тех местах, где они жили. Время от времени я выходил из хижины и оглядывал окрестности, чтобы никто не подкрался к дому мексиканца незамеченным.

— Люди, занимающиеся здесь бизнесом, по национальности в основном ирландцы и немцы, — сказала Кончита. — А самый богатый человек в Лос-Анджелесе, я думаю, мистер Дауни. Мы бедные люди, сеньор, но здесь нам живется хорошо — в горах много дичи, а овощи мы выращиваем свои. У моего дедушки есть скот и несколько лошадей. Иногда по воскресеньям мы ездим в Лос-Анджелес в парк Вашингтона или в старый город Санта-Моника поплавать. Старый город нам нравится больше.

Кончита говорила это неспроста, она явно хотела подвести меня к какой-то мысли. Я уже успел заметить, что это была очень целеустремленная особа, которая не станет попусту болтать или суетиться.

— Сеньор, — вдруг сказала Кончита, — если вы не хотите уезжать далеко, то можете пожить тут поблизости в хижине. Она стоит на более высоком месте, чем наш дом. Наш отец хотел переселиться в соседний каньон, он и построил эту хижину. О ней никто не знает, и если вы хотите пожить там, наблюдая за округой, то это можно устроить.

— Я ведь гонюсь за грабителями, — медленно произнес я, обуреваемый сомнениями. — Я должен найти их.

— Они сами придут к вам, сеньор. Виллареал вас ищет, хотя ему лично вы не нужны. Я думаю, что, когда он узнает, где вы остановились, он сообщит тем людям, которых вы преследуете.

Смутное беспокойство так и не оставило меня. Я чувствовал, что за мной следят, хотя не заметил никаких признаков слежки. Могло так случиться, что Виллареал узнал, куда я езжу, еще в прошлый раз — для этого достаточно было задать несколько вопросов тем людям, мимо которых я проезжал, ведь нельзя же пересечь обширную долину так, чтобы тебя никто не заметил. К тому же люди очень любопытны, а незнакомцы всегда вызывают повышенный интерес. Любопытство возбуждают и те люди, что появляются в неподходящее время или в неподходящем месте.

Я не хотел, чтобы мои новые друзья подвергались из-за меня опасности.

— Ты говорила о старом городе Санта-Моника, — сказал я Кончите. — А это далеко от моря?

Кончита объяснила мне, что туда можно доехать по тропе, идущей в сторону плато. Дилижансы обычно останавливаются у корраля в старом городе и у салуна Фрэнка, большого павильона с портиком из неотесанного камня. Рядом протекает ручей, на берегу которого растет ольховая рощица.

Через час вернулся дед Кончиты, ведя в поводу пегую лошадь с полосой по хребту, черными до колен ногами и с черными гривой и хвостом.

— Она стоит семьдесят долларов, — сказал он. — И надо сказать, что это еще дешево.

Когда в долину спустился вечер и в домах зажглись огни, я попрощался со своими друзьями и двинулся сквозь заросли кустарника вниз по склону. Через некоторое время я свернул с тропы и поехал прямо по степи, стараясь держаться в тени деревьев. Было прохладно, ибо, когда солнце в этих краях садится, с гор спускается холодный воздух.

Моя лошадь шла ровной легкой рысью. Я все время ехал на запад, никуда не сворачивая, через темнеющие равнины, по пологим склонам холмов, через бескрайние пастбища. Наконец я увидел дорогу на Санта-Монику, которая в лунном свете казалась белой, и вскоре вдали показались огни города.

Я не сомневался, что Виллареал знает этот город как свои пять пальцев, поэтому надо было соблюдать осторожность. Я поднялся на плато, а потом спустился с него и въехал в старый город Санта-Моника. В салуне Фрэнка светились огни, а с побережья доносился шум прибоя. Я спешился, привязал свою лошадь в коррале и, укрывшись в тени деревьев, стал ждать, не покажется ли мне что-нибудь подозрительным. Но не услышал ничего, кроме шелеста листьев, гула прибоя и голосов, доносящихся из салуна. Только после этого я пересек двор, покрытый плотно утрамбованной глиной, и поднялся по ступенькам широкого крыльца.

В салуне находилось человек шесть, одни из них сидели у стойки бара и пили виски, а двое других пристроились за столиком, на котором стояла бутылка местного вина.

Столик, который я выбрал, стоял сбоку от стойки, на границе света, отбрасываемого лампой. Я сел за него, положил шляпу на соседний стул, и вскоре ко мне подошел официант.

Заказав ужин и кофе, я немного расслабился. В салуне царила приятная атмосфера — посетители мирно беседовали между собой, и я сразу же почувствовал, что мне здесь хорошо.

Фрэнк — я решил, что это Фрэнк — подошел к моему столику.

— Хотите переночевать? У меня есть комната, — сказал он.

— Да, я, пожалуй, переночую у вас.

Хозяин посмотрел на кобуру, в которой лежал мой револьвер.

— Здесь вам не понадобится оружие, мой друг. Мы не питаем вражды к путникам.

— Я в этом уверен, — улыбнулся я. — Я не собираюсь стрелять в вас или в ваших посетителей, — добавил я. — Но есть люди, против которых нужно держать оружие наготове.

— У вас есть враги?

— А у кого их нет? Да, у меня есть враги. Но сегодня я хочу только одного — послушать шум прибоя, хорошенько поесть, напиться кофе и выспаться. А завтра? Завтра будет уже другой день, и, когда он наступит, я уже, наверное, буду в горах или отправлюсь по тропе чумашей в сторону Вентуры.

— Так вы знаете о чумашах? Это были очень хорошие люди и очень одаренные. В горах сохранились пещеры с их рисунками. Многие из них я нашел сам. Они были совсем не такими примитивными людьми, как думают некоторые. Да, они вели простую жизнь, и их обычаи отличались простотой, с этим я спорить не стану, но образ мыслей у них был совсем не примитивен.

Когда хозяин ушел, я принялся за еду, слушая, как где-то за стеной девичий голос поет песню, старую красивую испанскую песню.

Утолив голод и выпив несколько чашек кофе, я почувствовал себя совсем как дома. Мне было так хорошо, что, даже когда в салун зашел новый посетитель, я и не посмотрел в его сторону. Но когда он повернулся лицом ко мне, я его сразу узнал.

Это был Док Сайте.

Глава 15

Глаза Дока встретились с моими, и на мгновение он окаменел. Рука его лежала на стойке бара, рядом с которой он стоял. Я не хотел убивать его, а ему, чтобы выстрелить, надо было сперва отойти от бара и повернуться лицом ко мне. На какое-то мгновение преимущество было на моей стороне.

— Как поживаешь, Док? Ищешь меня?

Слова застряли у него в горле, но он все-таки овладел собой и хриплым голосом проговорил:

— Нет, не тебя. Я ищу Боба и Малыша. Они удрали, бросив меня и забрав все мои деньги.

— Им придется отдать их назад, Док. Придется.

— Ты прав, черт подери! Дай только найти их, и уж тогда…

— Найти кого? — Это произнес Боб Хеселтайн. Он появился из темноты, держа в руке револьвер.

Позади раздался голос Малыша Риса.

— А ты сиди тихо, Шел, а то я…

Тут все увидели, что Фрэнк стоит с дробовиком в руке, направив его на Хеселтайна.

— Ваши разборки — это ваше дело, и я не хочу ничего знать о них, но если вы начнете стрелять, то вылетите из моего салуна. Я сегодня выскоблил пол, а кровь очень трудно отскрести.

В эту минуту, воспользовавшись тем, что на меня никто не смотрел, я резко вскочил со стула, немного пригнулся и коршуном налетел на Риса. Одной рукой я ударил Риса по запястью, рука его дернулась, и тогда я навалился на него всем телом.

Рис был худым и жилистым и не таким сильным, как я. Кроме того, внимание его отвлек бармен, угрожавший Хеселтайну, поэтому мое нападение явилось для Риса полной неожиданностью. Он отпрянул, потерял равновесие, а я со всей силы ударил его под дых, схватив одновременно за правую руку, в которой он держал револьвер. Револьвер опустился дулом вниз, и я ударил Риса еще раз.

Малыш выронил оружие, и я принялся молотить его обеими руками. И в эту самую минуту я понял, что мне ужасно хочется избить его до полусмерти. Малыш всегда относился ко мне очень высокомерно, я и раньше понимал, что он презирает меня, но не хотел себе в этом признаваться.

Я был зол не только на него, но и на себя за то, что когда-то был настолько глуп, что хотел походить на него. И я вкладывал в свои удары всю мою злость. Я бил его по лицу и по телу, пока он наконец не упал на пол. Из разбитого носа Риса -текла кровь, кровь сочилась и из щеки.

Когда Малыш упал, я резко повернулся и увидел, что Хеселтайн, держа в руке револьвер, стоит неподвижно, а дуло дробовика Фрэнка смотрит ему прямо в живот. Любой человек, будучи в здравом уме, а в особенности такой отличный стрелок, как Хеселтайн, прекрасно понимал, что в такой ситуации лучше стоять смирно. -

— Говорят, что он отличный стрелок, — сказал я. — Я хочу проверить, правда ли это.

— Нет, так дело не пойдет, — осторожно ответил Фрэнк. — Я не хочу принимать участия в ваших разборках, но стрельбы в моем салуне не допущу. — Он махнул дробовиком. — Эй, ты! Загони свою мышь обратно в нору, а потом выходи из салуна, садись на свою лошадь и чтобы духу твоего тут не было! И запомни: одно неверное движение — и я всажу тебе пулю в живот. А если тебе захочется пошалить на улице, то знай, что мой повар стоит у задней двери со своим винчестером, и как только ты выйдешь на крыльцо, то окажешься у него на мушке. И смотри у меня, уезжай подальше. Мне плевать, куда ты поедешь, но чтобы тебя здесь не было!

— Что касается тебя, парень, — проговорил Фрэнк, даже не повернув головы в мою сторону, — то ты уедешь сразу же после него… и смотри, не приезжай больше сюда с оружием. А теперь уходите.

Хеселтайн стал отступать к двери. Дойдя до нее, он остановился и сказал мне:

— Ты еще получишь возможность узнать, хороший ли я стрелок или нет, Такер. Уж я об этом позабочусь.

— Спасибо, Боб, — ответил я. — А я все удивлялся, почему ты от меня удираешь. Твой дружок Эл Кашион не смог сделать грязную работу за тебя. Когда я узнал, что ты послал его убить меня, я подумал, что ты потерял голову от страха.

— Я?! Потерял голову?! Да я тебя…

— Убирайся! — заорал на него Фрэнк. — Немедленно!

Хеселтайн исчез в дверях, а я медленно повернулся, чтобы взглянуть на Малыша Риса. Он стоял на четвереньках, а из его носа на пол стекала струйка крови.

Док Сайте все еще неподвижно стоял у стойки бара, руки его лежали на стойке, а лицо покрывала смертельная бледность. Он был напуган, напуган до полусмерти.

— Спасибо, Фрэнк, — сказал я. — Я ухожу.

— Не благодари меня, просто уходи. У меня приличное заведение, и я не хочу, чтобы в нем стреляли.

— Пусть эти двое, — я показал на Дока и Малыша, — уходят вместе. Они друг друга стоят.

С этими словами я вышел из салуна в темноту. До моего слуха донесся затихающий стук копыт — это ускакал Хеселтайн. Несколько мгновений я постоял на крыльце, а потом быстро прошел к корралю и отвязал свою лошадь.

Усевшись в седло, я поскакал к побережью. У меня не было никакого желания преследовать Хеселтайна в темноте — я легко мог попасться в ловушку. Мне хотелось только одного — убраться отсюда подальше. После той дикой ярости, которая охватила меня при виде Риса, я чувствовал в душе полное опустошение.

Что же касается Дока Сайтса, то он меня больше не интересовал. Я ранил его, а его бывшие дружки ограбили его так же, как и меня. Он уже получил свое, и меня совсем не интересовало, как они с Рисом будут выяснять свои отношения. Мне нужно было одно — получить назад свои деньги.

Интересно, где они теперь? И у кого? Может быть, у Руби Шоу? Вряд ли Хеселтайн отдал ей все. Я не мог поверить, что он способен совершить такую глупость.

Я ехал, соблюдая осторожность и держась темных мест, вдоль тропы, едва различимой в ночном мраке. Время от времени по дороге встречались заросли кустарника и дубовые рощицы. Внезапно я понял, что мне нужно делать. Я вернулся немного назад и поскакал к холмам, у подножия которых расположилось ранчо Ла Баллона.

И только тут я осознал, что произошло. Я бросил вызов самому Бобу Хеселтайну! Я не побоялся сделать это!

Когда я въехал во двор старика-мексиканца, из окна высунулась голова Кончиты. Она разрешила мне взять с собой лошадь. Дедушка куда-то уехал, они были в доме вдвоем с братом. Я быстро поменял лошадей и поскакал по тропе, ведущей в Лос-Анджелес.

Когда я въехал в город, пересек площадь и добрался до Сонора-таун, было уже почти два часа ночи. Я знал, где находится дом, куда я направлялся. Неподалеку от него, в темном переулке, я спешился и дальше пошел пешком. Хеселтайн, наверное, здесь, если, конечно, уже успел вернуться. Впрочем, может случиться и так, что он решил совсем уехать из Лос-Анджелеса.

В доме Виллареала свет не горел. Это была небольшая хижина с крыльцом у передней двери и задним двором, обнесенным дощатым забором. Дверь конюшни выходила в переулок.

Открыв дверь, я остановился на пороге, прислонившись к дверному косяку, и, держа в руке револьвер, прислушался.

Лошади скосили на меня глаза. В конюшне пахло сеном, конским потом и навозом. Я прошелся по сараю, ласково разговаривая с лошадьми. Одна из них тихонько заржала. Потом слышен был только хруст пережевываемого сена.

Проходя мимо лошадей, я дотрагивался до них… Последняя из четырех была мокрой от пота. Она отдыхала после бешеной скачки, хозяин даже не удосужился вытереть ее.

Чья это была лошадь? Хеселтайна или Виллареала?

Я двинулся к двери, но тут на спине самой первой лошади что-то слабо блеснуло. Она стояла у самой двери, и я дотронулся до нее самой первой, тогда, когда мои глаза еще не привыкли к темноте. Я просто положил ей руку на круп и пошел дальше. Только теперь я разглядел, что эта лошадь оседлана.

Я прошел вдоль лошадей, стоявших в стойлах, и, подойдя к оседланной лошади, заговорил с ней, а потом похлопал ее по спине… Она была холодной и сухой. Тогда я засунул руку под седло и ощупал потник — он был сырым.

Я застыл на месте и прислушался. Кто-то примчался сюда бешеным галопом, снял седло со своей лошади и переложил его на свежую. Очевидно, этот кто-то собирался немедленно уехать.

Но ему что-то понадобилось в доме. Что? Вещи? Или, может быть, продукты и фляга с водой? Или и то, и другое, и еще впридачу деньги.

Быстро оглядевшись по сторонам, я поискал, куда бы спрятаться. Стойла разделялись перегородками, доходившими мне только до пояса. Они упирались в столбы, поддерживавшие крышу. Мне не хотелось подвергать опасности лошадей. Единственное место, где можно было спрятаться, — это за дверью.

Но только я двинулся к двери, как она распахнулась и на пороге конюшни появился человек с фонарем в одной руке и дробовиком в другой. С его плеча свешивались две тяжелые седельные сумки.

Я выхватил револьвер и спокойно сказал:

— Брось оружие.

Свет фонаря отражался от серебряной насечки, украшавшей стволы дробовика. Это был Виллареал.

— И не подумаю, — ответил он.

— Я не хочу тебя убивать, но это мои деньги.

— Но они теперь у меня, — ответил он с таким же спокойствием, с каким говорил и я.

— Мертвому они тебе не понадобятся, — сказал я.

— И ты, мертвый, тоже не сможешь их унести. Я ведь тоже могу убить тебя.

— Да, мы оба можем умереть, — согласился я. — Только зачем? Ты хочешь уехать в Мехико и зажить там на широкую ногу. Но ведь мы с тобой оба хорошо понимаем, что Боб Хеселтайн пустится за тобой в погоню, а когда догонит — убьет. А если и не догонит, то ты будешь жить в вечном страхе за свою жизнь. Если я заберу эти деньги, твоя жизнь пойдет своим чередом. Ты останешься здесь, имея то, что имеешь, и не будешь испытывать страха. — Мгновение я помолчал, а потом добавил: — Я думаю, что мне эти деньги нужны больше, чем тебе. Я готов умереть, чтобы получить их назад, а вот готов ли ты умереть, чтобы сохранить их, — в этом я не уверен. После смерти, — продолжал я, — не будет ни красивых женщин, ни текилы, ни вкусной еды, ни хороших лошадей, ни солнца, ни дождя. Деньги быстро кончатся, смерть же не кончится никогда.

— А ты, я гляжу, философ, — сказал Виллареал.

— Нет, я не философ — я человек, которого ограбили и который чувствует себя в долгу перед теми бедняками, которым принадлежат эти деньги.

И здесь, в темноте, держа в руке револьвер, я спокойно рассказал ему о наших соседях в Техасе, работавших до седьмого пота, чтобы послать своих детей в школу и купить своим женам обувь. И еще я рассказал ему о том, как тяжело им приходится теперь, потому что их деньги украл Боб Хеселтайн.

— Я понимаю, — спокойно сказал Виллареал. — Я не знал, чьи это деньги.

— Я преследовал Хеселтайна несколько месяцев, — добавил я. — Из-за них умер мой отец; из-за них я стрелял в Дока Сайтса и серьезно ранил его. Из-за них умер Эл Кашион и еще один человек. И я буду преследовать Хеселтайна, пока меня не убьют.

Виллареал убрал свой дробовик в кобуру.

— Я — плохой человек, сеньор, но не настолько, чтобы сграбить бедняка. Можешь взять эти деньги. Но здесь только малая их часть. Все остальное — у Руби.

Он протянул мне седельные сумки, и я осторожно взял их.

— Спасибо тебе, амиго, — сказал я. — Человек, которому принадлежат эти деньги, будет тебе благодарен. Я расскажу ему о твоем благородстве — ты настоящий кабальеро.

— Спасибо, — ответил мексиканец. — А теперь я пойду, с вашего позволения.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Держа в руках сумки с деньгами, я вышел через другую дверь, сел на свою лошадь и поехал к площади.

Выезжая с улицы на площадь, я вынужден был остановиться.

На дороге стоял Хэмптон Тод, направив на меня винтовку.

— Где она? — властно спросил он.

— Кто вас интересует?

— Меня интересует эта чертова девчонка, а ты знаешь, где она, черт бы тебя побрал! Говори, или я тебя убью!

— Я бы тоже хотел знать, где она, — спокойно ответил я. — Я тоже ее ищу и еще человека, с которым она путешествует.

— Этот человек — ты! Ты знаешь, где она. Я хочу добраться до нее и получить назад мои деньги!

— Ваши деньги?

— Да, мои деньги! — заорал Тод.

В домах открывались окна — крики Тода привлекли внимание любопытных, но я понял, что попал в скверную ситуацию. Тод просто трясся от ярости и в любую минуту мог выстрелить. Стоит мне чуть двинуться или кому-нибудь появиться на улице, как он нажмет на спуск, а с такого расстояния промахнуться трудно.

— Я не знаю, где она и что произошло между вами, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я не отрицаю, что преследовал ее, но мне нужен человек, который ограбил меня.

— Это я уже слышал! Другого человека нет — это ты с ней путешествовал!

— Опустите винтовку, — предложил я, — и давайте поговорим. Я ищу того же человека, что и вы. И там, где он, там будет и она.

— Нет! — Тод снова поднял винтовку. — Говори, где она, или я тебя убью!

В эту же минуту я услыхал свист пули у моего уха. Тод дернулся и выстрелил. Пуля пролетела всего в нескольких сантиметрах от меня. Тод зашатался и стал падать.

— Он убил меня! — Тод произнес эти слова громко и четко, показывая рукой на меня, а потом упал и покатился по пыльной мостовой.

Отовсюду сбегались люди. Кто-то закричал:

— Тащите веревку!

Неожиданно я увидел возле себя шерифа Роулэнда.

— Все ясно, — сказал он. — Слезай с коня.

— Шериф, перед тем как я слезу с коня, прошу вас проверить мою винтовку и револьвер. Вы увидите, что пули в них на месте.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не слушайте его, Роулэнд! — Говоривший был явно пьян. Уродливое лицо его было красным. Вокруг собралось уже не менее дюжины зевак. — Хэмп назвал этого парня — он показал на него!

— Прошу вас, шериф, — спокойно сказал я.

Шериф вытащил из кобуры мой винчестер и осмотрел его. Ствол был холодный, пуля на месте, патронник заряжен. Один за другим он вытащил патроны и пересчитал.

— Ну вот, видите, — сказал я. — Я не стрелял из этой винтовки. А теперь проверьте револьвер, пока никто не трогал его, в том числе и я.

Шериф бросил на меня тяжелый взгляд, но проверил и револьвер. Он поднял его к свету и посмотрел в ствол. В барабане лежало пять патронов, шестой патронник был пустой, но все мы носили револьверы с пятью патронами.

— Из этого оружия не стреляли, — четко произнес Роулэнд, и в его словах я почувствовал симпатию ко мне. — Этот человек не мог убить Тода.

Собравшиеся встретили это заявление недовольными возгласами, но, обсудив слова шерифа, постепенно успокоились.

— Кто же тогда его убил? — спросил шериф.

— Человек, находившийся позади меня, шериф, — ответил я. — Он, наверное, стрелял из окна на втором этаже или с крыши, поскольку пуля пролетела мимо меня и убила Тода, который стоял на земле.

Шериф повернулся и оглядел площадь.

— Ну, кто бы он ни был, он уже ушел. Вопрос заключается в том, в кого он стрелял — в тебя или в Тода?

— В меня, — ответил я, — хотя Тод сам собирался меня убить. Я пытался убедить его не делать этого.

— Слезай с коня и пойдем со мной, — велел Роулэнд. — Мне надо с тобой поговорить.

Пришел помощник шерифа, и Роулэнд повернулся к нему и коротко объяснил ситуацию. Помощник быстро вызвал пятерых или шестерых человек из толпы, и они двинулись в том направлении, откуда была пущена пуля.

Роулэнд провел меня в служебную комнату в «Доме Пико».

— Садись, — сказал он. — И расскажи мне все.

И я рассказал ему все с самого начала. Рассказал, как гнался за Хеселтайном, Рисом и Руби Шоу, как узнал, что она приехала в Лос-Анджелес под чужим именем, как Хэмптон Тод проведал, что за ней ухаживает другой мужчина, и решил, что это я.

— А почему ты?

Я пожал плечами.

— Ну, видимо, потому, что я был единственным человеком, кто хоть что-то о ней знал. Сомневаюсь, что Тод видел когда-нибудь Хеселтайна. Но когда он узнал о каком-то другом ухажере Руби, он решил, что это я. Я ведь приезжий, и я ее знал.

— Ты думаешь, это Хеселтайн стрелял?

— Хеселтайн или Рис, но стреляли точно в меня. Я думаю, что это был Боб, поскольку Рису сейчас не до стрельбы, и к тому же он вряд ли успел добраться до города. А вот Боб успел.

— Но он всегда стреляет в открытую, а тут пальнул из-за угла. Что-то на него не похоже.

— Я ведь много месяцев следую за ним по пятам, мистер Роулэнд, и почти настиг. Никто не хочет работать на Хеселтайна, поскольку я всегда оказываюсь рядом, почти у него за спиной. Никто не хочет связываться с Бобом.

Шериф задумался над моими словами, вытащив из кармана жилета сигару.

— А может быть, стрелял кто-нибудь другой? Ты не думал об этом? Ну, скажем, Руби Шоу, которая хотела убить тебя.

— Вполне возможно, — ответил я. — Насколько мне известно, именно она нашла Эла Кашиона.

— А что ты знаешь о той женщине, что забрала деньги у Тода?

— Ничего, кроме того, что она очень хитра и опасна. Она способна на любую подлость. Руби обольстила Тода и, наверное, наплела ему с три короба. Мужчины любят хвастаться, может быть, он показал ей, сколько у него с собой денег. А это было все равно, что показать голодной лисе курицу.

Шериф встал.

— У меня нет причин арестовывать тебя, но все, что я говорил раньше, остается в силе. Я хочу, чтобы ты уехал.

— Спасибо вам, мистер Роулэнд. Будь на вашем месте более импульсивный человек, я бы уже болтался в петле. — Я протянул ему руку.

— Да, эти люди скоры на расправу, — согласился шериф, пожимая ее. — Среди них есть несколько сорвиголов, которых я вышвырну из Лос-Анджелеса при первой же возможности. Людям нужен покой.

Площадь снова опустела. На сером небе появились желтые лучи с красными прожилками. Я с удовольствием вдыхал в себя утренний воздух, поскольку ветер дул с моря. Я отвязал коня и сел в седло.

Помощник Роулэнда пересек площадь и подошел ко мне. Он вытащил сигару изо рта и сказал:

— Стреляла женщина из пустой комнаты. Там остался запах ее духов, а убегая, она потеряла перчатку.

Помощник показал мне ее. Перчатка предназначалась для маленькой ручки, но которая могла спустить курок не хуже, чем мужская.

— До свидания, — сказал я и двинулся прочь из города.

Они снова скрылись, снова удрали от меня.

Куда же они поедут теперь?

Глава 16

Когда я подъехал, Кончита была во дворе; она сразу бросилась ко мне. На крыльце дома показался ее дед.

— Ты в порядке? — Ее глаза тревожно шарили по моему лицу. — Нам сказали, что в городе была стрельба.

Я ослабил подпругу седла и прошел с ними в дом. Кончита принесла кофе. Ее брат вышел послушать мой рассказ о том, что произошло.

— А теперь куда, амиго? — спросил меня старик.

— Поеду дальше. Попытаюсь найти след.

Он в раздумье поглядел на меня.

— Я уже стар, сеньор, и вы должны простить меня, но не кажется ли вам, что вы впустую тратите свою жизнь? Люди теряют деньги и смиряются с этим; они работают и думают о другом, их жизнь продолжается, сеньор, не к добру это — все гнаться и гнаться за этими негодяями. Они свое получат. Поверьте мне, эта женщина навлечет на них зло. Такие женщины всегда связаны со злом, и те, кто с ними, обязательно пострадают. Для вас, сеньор, сейчас важнее найти свое место на земле. Годы пролетят стрелой, вы станете стариком, и не окажется близкого человека рядом с вами, и не на что будет оглянуться, кроме бессмысленной гонки.

— Я должен это сделать. Мне порой кажется, я родился для того, чтобы преследовать этих людей так, как бобры родятся для того, чтобы строить плотины.

— Но все вокруг меняется. Даже мне, старику, это видно. День ото дня укрепляется закон. Все люди вместе укрепляют его, и скоро тем, кто привык жить не по совести, не останется ни одного спокойного уголка.

Старик, конечно, был прав. Из окна прохладной комнаты я видел залитый солнцем двор и холмы, простирающиеся до самого моря. Замечательно было бы иметь свое поле на этой гостеприимной, щедрой земле. Такая прекрасная долина, конечно же, привлечет множество людей; они приедут и понастроят домов. В этом мире ничего нельзя сохранить в неизменности.

— Я должен ехать дальше, — сказал я. — У меня еще остались деньги, я вышлю их соседям.

Мы долго еще разговаривали, прихлебывая крепкий кофе и поглядывая за окно. В полдень я затянул подпругу и поставил ногу в стремя. Старик-мексиканец, Кончита и ее брат стояли посреди двора и смотрели мне вслед. Когда я в последний раз обернулся в седле, во дворе оставалась одна Кончита. Она вскинула руку, и я помахал в ответ.

Неужели так будет всегда — мне суждено врываться в чужую жизнь и снова уезжать от едва возникшей близости? Неужели этому не будет конца?

Недели две я метался взад-вперед по всем дорогам, которые вели из Лос-Анджелеса на север, юг и восток в поисках Хеселтайна, Малыша Риса и Руби Шоу.

И наконец на одной из затерянных в степи станций дилижансов ко мне обратился человек, услышавший мои расспросы.

— Я видел людей, похожих на тех, что вы описываете. Хорошенькая блондинка и двое мужчин. Они пришли на Пьяное плоскогорье с юго-запада и направлялись на восток к ущелью Уокера. У одного из мужчин над глазом глубокий порез, и еще один — на щеке. Другой весьма крепкого сложения, на нем была кожаная куртка и черная шляпа.

Переговорив с ним, я убедился, что он действительно видел моих обидчиков. Он нарисовал мне карту местности на земле возле здания станции, указав Пьяное плоскогорье, дорогу к ущелью Уокера и местоположение нашей станции. Это был маленький городок при железной дороге под названием Мохаве. Название этого места менялось много раз. В 1860 году там была станция линии дилижансов Элиаса Диборна. Позднее в этом городе часто останавливались грузовые караваны.

— Эта дорога, — объяснил мне мой собеседник, — идет через каньон Красной скалы к ущелью Уокера. На самом деле дорогой-то ее не назовешь, но я проезжал по ней не далее как вчера, да и конь у вас добрый. Берите побольше воды и остерегайтесь гремучих змей. В этом году их пропасть.

— А можно ли здесь нанять вьючную лошадь? — поинтересовался я.

Человек пожал плечами.

— С этим трудновато. Лошадей практически нет. Шаве со своими бродягами — он подобрал в свою банду всех ублюдков из команды старого Васкеса — поугоняли всех приличных лошадей в округе. Вы можете попытаться найти мула.

Я отправился дальше в путь. Дорога была пыльная и жаркая. Проехав пару часов, я понял, что глупо и даже опасно продолжать двигаться по такой жаре. Я съехал с дороги и нашел небольшой овраг, по дну которого журчал ручей и росли деревца. Спешившись, я налил в шляпу воды и дал коню напиться, затем привязал его к кусту и уселся, облокотившись спиной на склон оврага.

Было очень тихо. Мой конь похрумкал сочными листьями, потом прикрыл глаза и задремал, облегчив заднюю ногу и изредка сгоняя хвостом назойливых мух.

Сидя под склоном оврага, я видел отрезок дороги длиной в полмили. Она вилась по каньону, врезающемуся в плоскогорье. На камень рядом со мной вылезла ящерица и уставилась на меня своими глазами-бусинами.

Тенистый овраг был подходящим местом, чтобы посидеть и подумать о моей собственной роли в том, что происходит. Одна мысль не давала мне покоя… Я бежал в никуда. Уж не была ли моя погоня за Хеселтайном просто средством не задумываться о будущем? Время шло — они все время убегали, я все время преследовал, но, если поглядеть правде в глаза, можно всю жизнь пробегать — и все без толку.

Дело, пожалуй, в том, что у меня просто никогда не было цели в жизни… Пока был жив отец, я не задумывался о самостоятельной жизни, откладывая это до того дня, когда останусь один. Потом отец неожиданно погиб, и я должен был заставить этих негодяев расплатиться; но охота за Хеселтайном стала для меня способом отдалить тот день, когда мне придется повзрослеть и заняться теми взрослыми делами, от которых прежде меня ограждал мой отец.

Слегка надвинув шляпу на глаза, я следил за танцем раскаленных воздушных потоков над дорогой, которая вилась по дну каньона между скал, поросших редкими кактусами и карликовой юккой.

Ну хорошо, сказал я себе. Положим, ты отобрал у Хеселтайна все деньги. Что ты станешь делать дальше? Может быть, купишь ранчо? Или золотоносный участок?

Об этих и многих других занятиях я не имел никакого понятия. Но внезапно на меня накатила жаркая волна стыда, словно я почувствовал на себе суровый взгляд Кона Джуди и услышал его язвительные слова: «Но читать-то ты умеешь? А тот, кто умеет читать, может учиться. Ты не ходишь в школу — так что ж? Хотя это и самый удобный способ получить образование для многих из нас, но ведь школа дает лишь схему знания, а заполнять пробелы приходится позже самому».

Конечно, так бы он и сказал — или что-то вроде этого. Ваша правда, мне пора наконец заглянуть себе в глаза. Отец, возможно, тоже не достиг того, чего хотел, но он всегда стремился достичь, и сколько бы его ни била жизнь, сколько ни сталкивала вниз, он продолжал упорно карабкаться наверх.

Не существует мира идеального, сияющего, как изделие из патентованной кожи… нужно создать собственный мир и найти в нем свое место.

Я пересчитал деньги в седельной сумке. Там было чуть больше двенадцати сотен долларов. Я оставлю себе пару сотен, а остальные пошлю в Техас.

Незаметно я задремал. Меня разбудил мой конь, тихо фыркнув над ухом.

Сон мигом слетел с меня. Конь, насторожив уши, глядел на дорогу. По ней двигался человек на еле живом одре. Всадник смотрел в мою сторону.

Я встал и подтянул подпругу. От уступов скал на равнину легли длинные тени. Солнце спустилось низко; до заката было еще далеко, но уже повеяло прохладой, и я мог ехать дальше. Но меня совсем не радовала компания неожиданного попутчика.

Человек на дороге остановил свою клячу, поджидая меня. Я хорошо видел его руки, и признаков опасности не было, но все равно надо быть начеку.

Вскочив в седло, я направил коня к дороге.

— Здрасьте! — Глаза у него были водянисто-голубые, но взгляд такой острый, что я почувствовал: от него не ускользнула ни одна деталь моего снаряжения. — Далеко направляетесь?

— Ущелье Уокера. Возможно, и дальше на восток.

— Ну да, отсюда больше и ехать-то некуда.

— Я могу развернуться и отправиться обратно, — сказал я. — И вполне вероятно, что так мне и придется поступить, если в ущелье не обнаружится следов Хеселтайна.

— Конечно. — Он обшарил взглядом мои седельные сумки. — Золотишко копали?

— Я-то? Нет, я ковбой. — Я не собирался с ним откровенничать. — Занимаюсь только тем, что можно делать, не слезая с коня.

— Трудновато вам приходится, — заметил он. — Я знаю массу занятий, которых не сделаешь, сидя в седле.

Я не ответил, и дальше мы поехали в молчании.

Его лошадь была в ужасном состоянии. Ей, очевидно, нелегко пришлось на недолгом конском веку. Но там и с самого начала не на что было взглянуть. Всадник тоже выглядел неважно, но зато винтовка у него была ухожена, начищена и промаслена. Я нигде не видел у него револьвера, но я уже научился не быть слишком доверчивым.

Через некоторое время он снова заговорил, и во всех его репликах сквозило любопытство. Чем меньше я говорил, тем настойчивей он выспрашивал, так что я наконец сказал:

— Я по натуре бродяга. Никогда подолгу не стою на месте. В Калифорнию я попал из-за девушки, — что отчасти было правдой, — но она предпочла другого. Так что теперь я просто осматриваюсь по округе. Думаю вот, то ли мне поехать дальше до Виргиния-Сити, то ли вернуться и податься на север в Орегон. Я ни там, ни там еще не бывал.

— Ни там, ни там ничего особенного нет. Однако ведь, — продолжал он забрасывать удочки, — надо же иметь денежки на пропитание.

Я хмыкнул.

— Не обязательно, если время от времени работать за еду. Я всегда могу заработать себе обед, если в том будет нужда. Никогда не имел почтения к деньгам. К азартным играм у меня пристрастия нет, а пока есть возможность поесть и поспать, остальное меня мало волнует.

— Славный у вас конь, — заметил он. — Не похож на ковбойскую скотину.

— Я выменял его, — солгал я. — Однажды мне удалось поймать двух диких мустангов — молодых, очень хороших. Я сменял их на этого.

Моя одежда и снаряжение были, пожалуй, слишком хороши для простого ковбоя, и я чувствовал, что он мне не верит. Набитые седельные сумки продолжали интриговать его. Я был уверен, что он при случае не поколебался бы обокрасть меня или даже убить.

Пока мы отмеряли милю за милей, сгустились сумерки. Жара спала, на небе заблестели звездочки.

Лошадь моего попутчика начала отставать, чего, собственно, и следовало ожидать при ее состоянии, но мне это не нравилось, поэтому я остановился и подождал его.

— Прошу прощения, мистер, — буркнул он. — Моя скотина не может за вами угнаться. Езжайте-ка вперед и найдите место для ночевки, а я догоню.

— Рано еще ночевать, — сказал я.

Было в моем попутчике нечто, от чего меня пробивал озноб, и я точно знал, что не лягу спать с ним рядом. Я смертельно устал от дороги, от жары и пыли, я хотел передышки после всего, что мне пришлось пережить за последние дни. Я боялся, что засну чересчур крепко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Его хищные взгляды на моего коня и мои седельные сумки не оставляли у меня сомнений относительно его намерений, но мне пока не в чем было его обвинить, и я никак не мог придумать предлога уехать от него.

Мой конь легко оставил бы его позади, но это значило подставить ему спину, а этого мне совсем не хотелось.

— Пожалуй, вы правы, — сказал я после минутного раздумья. — Я и правда очень устал.

Внезапно я увидел между холмов небольшую лощину, поросшую кустарником.

— А вот! Очень неплохое местечко.

Он повернул голову, и в ту же секунду я вытащил револьвер. Обернувшись ко мне и открыв рот для ответа, он замер, уставившись на меня и мой револьвер. Он не пошевелился. Это был очень осторожный человек.

— Друг мой, — сказал я ему. — Я вас не знаю. Но я люблю путешествовать в одиночку, поэтому я вас здесь покину. Потрудитесь сойти с коня.

Он колебался. Мне даже показалось, что он хотел рискнуть и попытаться обыграть меня, но я не видел у него револьвера, да и вряд ли у такого бедняка могло иметься что-либо крупнее «дерринджера».

— У тебя хватит совести, — хрипло произнес он, — оставить человека без лошади посреди пустыни?

— Я не оставляю тебя без лошади, — объяснил я. — Тебе просто придется с милю прогуляться пешком. Я ее где-нибудь там привяжу.

— Я же ничего не сделал, — угрюмо сказал он.

— Но ведь собирался, — пожал я плечами. — Хотя, видит Бог, у меня и взять нечего кроме коня.

— Ой ли? — хмыкнул он, но мой красноречивый жест с револьвером заставил его спешиться.

Взяв его лошадь за уздечку, я поехал дальше, не забывая, впрочем, поглядывать назад. Отъехав с милю, я привязал клячу у куста и пришпорил своего коня.

Мой бывший попутчик проделает эту милю за пятнадцать минут, прикинул я, но к тому времени я проеду мили четыре, а то и пять, и не буду торопиться ночевать.

Мой конь одобрил мои планы. Попутчик понравился ему не больше, чем мне, к тому же он был не против пробежаться по вечерней прохладе.

Вокруг расстилалась широкая холмистая равнина, поросшая редким кустарником. Днем она просматривалась на многие мили, а ночью за несколько ярдов уже было не видно ни зги. Я быстро проделал около трех миль, потом перешел на легкий галоп. Мой скакун был тренированным горным конем, привыкшим к длинным перегонам.

В дороге я сверял время по Большой Медведице, наблюдая ее вращение вокруг Полярной звезды. Наконец я пустил коня шагом, но хотя уже пора было останавливаться на ночлег, я продолжал двигаться: мне не давала покоя мысль о моем преследователе. Этот человек был не из тех, кто легко сдается.

Местность тем временем стала более пересеченной. Несколько раз я умышленно съезжал с дороги, стараясь запутать следы, чтобы сбить своего возможного преследователя. Но, похоже, мой попутчик умел читать следы не уже краснокожего.

Я ехал уже пять часов. Мой конь валился с ног от усталости. Да и сам я засыпал в седле. Пора было заняться поисками ночлега. Свернув с дороги в самой густой тени под скалой, я вскарабкался на утес и проехал по гребню кряжа, а затем спустился с другой стороны в глубокий каньон. Там, видимо, была какая-то тропинка, потому что конь продолжал идти вперед, хотя сам я не видел в темноте ничего, кроме проблесков беловатой, твердой земли.

Вскоре я услышал шум струящейся воды. Обогнув выступ скалы, я очутился в каменной чаше, где протекал ручей, и вода с естественного порога падала в запруду, окруженную ивняком и несколькими тополями. Лучшего места для лагеря трудно было пожелать. От дороги оно отстояло на три четверти мили, и найти его мне лично было бы трудно.

Пустив коня пастись на траву, я расстелил одеяла под тополем, где земля была ровная и мягкая. Положив под голову вместо подушки седло, я моментально заснул, не забыв, впрочем, спрятать поблизости револьвер.

Я проснулся уже при свете дня, и первое, что я увидел, был мой давешний попутчик. Он сидел в седле футах в двадцати от меня, и в тот момент, когда я открыл глаза, он метнул лассо. Я вскочил на ноги, но все, что я смог сделать, — это вскинуть руку, чтобы она оказалась в петле вместе с шеей. Изо всех сил я отодвигал веревку, сжимающую горло, но негодяй ударил свою лошадь шпорами, и она прыгнула. Спасло меня лишь то, что я успел броситься за ствол тополя, и веревка перегнулась через него.

Он поднял лошадь на дыбы, и меня дернуло так сильно, что я упал на колени и ударился о тополь; а этот тип поскакал вокруг дерева, намереваясь примотать меня своим лассо к тополиному стволу. Я схватил свободной рукой свое одеяло и нащупал револьвер.

Он слишком поздно заметил мое движение. Он сунул руку за пазуху, но в этот момент я выстрелил с левой руки. Пуля обожгла плечо лошади.

Кляча дернулась от неожиданной боли, сбила хозяина с цели, так что я получил возможность выстрелить еще раз, но снова промазал. Веревка на секунду ослабла. Я сбросил ее и спрятался за ствол тополя. Я услышал выстрел и звук пули, входящей в дерево, но теперь я держал револьвер в правой руке и выскочил из укрытия.

На меня был направлен огромный кольт. Негодяй заорал:

— Попался! — И крутанул его на пальце, как это делают некоторые удальцы.

Я выстрелил и попал ему в бок повыше бедра, но он все же сумел выстрелить в ответ. Мой противник промахнулся, но тем не менее я предпочел снова искать защиты за деревом. Выждав минуту, я выстрелил снова. Он покачнулся в седле и, кинув на меня горящий ненавистью взгляд, вонзил шпоры в бока своей клячи и умчался прочь.

Некоторое время я стоял и смотрел ему вслед. Он был дважды ранен, причем по крайней мере один раз — достаточно серьезно, но, хотя мне удалось достать его, я бы очень хотел никогда больше не встречать этого опасного человека.

Мой конь стоял совершенно спокойно, из чего я заключил, что ему и раньше случалось бывать в перестрелках. Оседлав его, я собрал свои пожитки и поехал прочь в противоположную сторону, избегая приближаться к местам, где можно было нарваться на засаду.

Лишь когда прошел первый шок, я почувствовал боль в коленях, разбитых при падении и ударе о ствол тополя. Руку, порезанную веревкой, начало щипать от пота. Шея моя, тоже обожженная веревкой, онемела.

— Вот ведь подлый негодяй! — сказал я коню. Он повел ухом в знак согласия.

Разговаривать с конем мне было не впервой, как и любому человеку, который подолгу ездит в одиночестве. Я вообще привык больше доверять лошадям, считая их даже лучше людей. Мой конь умел слушать — впрочем, у него не было выбора, потому что такого страха я еще никогда не испытывал, и мне необходимо было выговориться.

Ясное дело, этот мерзавец посчитал меня желторотым юнцом, но я таки заставил его проглотить свинец — теперь ему долго придется его переваривать! Тем не менее я не забывал внимательно поглядывать по сторонам и не останавливался весь день.

Когда я наконец добрался до ущелья Уокера, то встретил там расположившихся лагерем двух пастухов с отарой овец.

Я расспросил их о Хеселтайне, и один из них сказал:

— Они были здесь три дня назад — Боб Хеселтайн и еще двое мужчин, и с ними женщина. Они прошли по ущелью и направлялись, как мне кажется, на север.

Пастухи пригласили меня поесть вместе с ними, и я охотно согласился.

— Вы знаете Хеселтайна? — спросил я.

— Я видел, как он убил человека в одном салуне в Техасе. Это было семь или восемь лет назад. Застрелил мужика на месте безо всякой причины, просто он ему не понравился, — сказал один из пастухов и внимательно посмотрел на меня. — А ты, часом, не Шел Такер?

— Он самый.

— Слыхали, что ты за ними охотишься. Что ж, удачи тебе!

— А кое-кто охотится за мной, — сказал я, допивая кофе. И, чтобы развлечь изголодавшихся по новостям людей, я рассказал им о своем вчерашнем приключении.

Они слушали, обмениваясь взглядами.

— Этот твой новый знакомый, он ростом эдак пять футов и семь или восемь дюймов? И вес около ста сорока фунтов? И белый шрам возле рта?

— Вы его знаете?

— Ты, парень, подергал за усы старого енота. Это был Поуни Зейл — человек без совести, конокрад и убийца многих людей. Но доказать это некому — он не оставляет живых свидетелей. Однажды под Руидозо он прибился к мексиканцам, гнавшим овец; предложил свою помощь. А через пару дней вдруг вынул винчестер и прикончил двоих. Третий пытался убежать. Поуни выстрелил в него, но не убил. Тот вакерос выжил и рассказал об этом случае людям. Началось расследование, но Зейл продал овец и убрался из штата. Нехороший человек.

— Что ж, он получил порцию свинца, — сказал я, — но удержался в седле и удрал, хотя выглядел не слишком довольным таким оборотом дел.

Один из пастухов издал короткий смешок.

— Если он объявится здесь, мы скажем, что ты ушел на юг.

Кофе был великолепен, бобы и того лучше, и уезжать мне совершенно не хотелось, но время работало против меня, и Боб Хеселтайн все увеличивал расстояние между нами.

Отъехав немного, я оглянулся. Дорога была пуста, но меня не покидала неприятная мысль, что охотник превратился в дичь.

Глава 17

Стремительно бегущее время, как ничто другое, заставляет человека задуматься над своими поступками. Мне уже давно следовало бы перестать гоняться за ветром в поле.

Я оставил позади много пыльных миль, побывал в нескольких перестрелках, но так и не достиг цели. А тем временем где-то там в Колорадо жила моя Вашти. И чем больше я о ней думал, тем глупее казалось мне мое решение уехать и мотаться по стране, не ведая, когда наступит конец моему пути. Сейчас она, чего доброго, уже замужем.

Замужем?

Меня словно пришпорило. Эта мысль обожгла меня, как внезапный приступ боли — а ведь почему бы и нет? Я же не заявлял никаких прав на эту девушку.

Да, у нее не было причин дожидаться меня. Но мысль о том, что она выйдет замуж за какого-то прощелыгу, повергла меня в ужас.

Здесь было над чем подумать. Что, собственно, значит — прощелыга? А сам-то я кто такой?

У меня ничего нет: ни участка, ни хибары, один лишь крошечный надел далеко в Техасе, да и тот, наверное, уже кем-нибудь захвачен. Я не имею никаких средств к существованию, разве что смогу немного заработать, перегоняя чужой скот, а стать женой нищего ковбоя — это, безусловно, не подходит для Вашти… даже если она сама так не считает.

Где-то в своих скитаниях я совсем потерял след Боба Хеселтайна.

Время от времени мне попадались кое-какие наметки того, что я на верном пути. Мой умный конь давно понял, что я кого-то выслеживаю. Мне кажется, он даже пару раз сам возвращал меня на правильный след.

Куда все-таки они могли направиться? Руби Шоу была бы не Руби Шоу, если бы она согласилась отсиживаться в какой-нибудь заброшенной хижине в горах Сьерры, что высились по левую руку, или спрятаться в Долине Смерти за отрогами Панаминта. Она, несомненно, предпочтет направиться в Виргиния-Сити, что возле горы Комсток, где добывают серебро.

Собственно говоря, если вдуматься, то этим ребятам — Хеселтайну и прочим — приходится не так уж сладко. Сколько уже прошло месяцев с тех пор, как они заграбастали денежки, а порадоваться им некогда — надо все время убегать. А Руби не из тех, кто способен долго мириться с подобными обстоятельствами. Наверняка она постоянно внушает ребятам, что пора со мной разделаться.

Место, в котором я находился, подходило для подобных целей. Через горы и пустыню пролегало всего несколько дорог, и даже когда Долина Смерти осталась позади, сухие безводные пространства простирались далеко на восток, заграждая путь.

Неожиданно я снова наткнулся на их следы — четыре всадника. Судя по всему, они были не очень далеко впереди.

Поездив столько, сколько разъезжал я, поневоле многому научишься. К тому же я преследовал людей крутых и опасных. У меня уже были стычки и с Сайтсом, и с Рисом, но до сих пор мне не доводилось схлестнуться с самим Хеселтайном. И вот теперь они все были вместе…

И все же интересно, какие у них теперь отношения с Доком? Они, верно, уже мысленно поделили его долю между собой, а тут он снова появился и, конечно же, предъявил свои права.

Что ж, если человек оказался способным на воровство, весьма вероятно, что он окажется способен и на вероломство. А Док Сайте был никому в этой компании не нужен, и меньше всех — Руби Шоу.

Долина реки Оуэне, по которой я ехал, имела добрую сотню миль в длину и от пяти до двенадцати миль в ширину. На западе зубчатой стеной вздымались горы Сьерры. По другую руку высилась цепь гор Иньо-Уайт высотой до одиннадцати тысяч футов.

В горах водилось множество диких зверей, кое-где встречались индейцы. Это было не то место, где можно тратить деньги и вкушать земные радости, поэтому мне и в голову не приходило, что преступники станут здесь останавливаться.

Долина была похожа на грабеновую впадину. Я немного понабрался геологии у Кона Джуди во время наших поездок и с некоторых пор стал глядеть на горы и равнины с новой точки зрения. Отсюда я сделал вывод, что чем больше человек знает, тем интереснее становится для него окружающая действительность. Как сказал бы Кон, даже если нет книг, всегда можно учиться, внимательно глядя на окружающий мир.

Рельеф местности, по которой я проезжал, изменился. Между холмами тут и там встречались нагромождения скальных пород. Жара и холод, вода и корни деревьев разламывали не только почву, но и сами скалы.

Быстро продвигаться вперед здесь было невозможно, потому что вся долина целиком состояла из мест, удобных для засады. Старательно избегая их, я время от времени менял направление, ехал то справа, то слева от дороги, по склонам то одной, то другой горы, используя любое укрытие. Судя по изредка попадавшимся следам, они опережали меня всего на несколько часов.

А кроме того, я постоянно посматривал назад. Я не знал, как сильно ранен Поуни Зейл, но у меня было ощущение, что этот крутой старичок из шкуры вон вылезет, чтобы отомстить. Он вполне мог сейчас охотиться за мной, как я охотился за ними.

Рассказы Кона Джуди о скалах и скальных образованиях, о растениях, указывающих на залегающие под ними минералы, не меньше, чем опасение возможной засады, приковывали мои глаза к земле. Я ехал по склону горы, укрываясь среди разбросанных деревьев и останавливаясь время от времени для осмотра местности. Вдруг мой взгляд упал на гладкий участок скалы, видимо, отполированный ледником. Там и сям на ее поверхности непогода оставила морщины и язвы. Но внезапно я увидел небольшую выбоину, где кусок камня был сколот копытом лошади.

Прячась в тени сосны, я изучал находку.

Кто-то поднялся по этому склону, причем совсем недавно, чуть-чуть впереди меня.

Эти люди были где-то здесь. Видели ли они, как я ехал по дороге? Как я сюда поднимался?

Во рту у меня пересохло. Я весь превратился в слух. С винчестером в руке я соскользнул с седла, быстро привязал коня в кустарнике и, низко нагнувшись, стал пробираться вверх по склону, поросшему низкорослыми соснами и редкими кедрами. Между деревьев змеились трещины.

Солнце уже опустилось за стену Сьерры, но на вершинах Иньо-Уайт еще горела золотая полоса. Надо мной сгустились тени, в мире воцарилась тишина и покой. Послышался негромкий крик козодоя, ему ответил другой.

Я остановился и замер. Моя позиция была не слишком удачной: сверху обзор мне закрывали деревья и скалы, зато для наблюдения с долины я был весь как на ладони. Опасность могла появиться и спереди, и сзади.

Вдруг где-то впереди раздался звук двух выстрелов, и по ущельям разнеслось долгое эхо. Стреляли в четырех, а то и в пяти сотнях ярдов от меня. Пули прошли далеко. Я прислушивался, затаив дыхание.

Долгое время не было ни звука, затем я услышал легкий шорох камней где-то наверху, затем снова наступила тишина. Вечерние тени становились все длиннее. Я ждал.

Вернувшись к коню, я отвязал его и осторожно стал подниматься, стараясь оставаться в тени и ступать по траве и опавшим листьям, чтобы копыта меньше стучали.

Кто же стрелял? И в кого?

И вдруг, когда мы проезжали между двумя соснами, мой скакун испуганно метнулся в сторону. Удерживая его одной рукой, держа револьвер в другой, я прислушался.

Ни звука… Только шум ветра в соснах.

Вглядываясь в сгущающиеся сумерки, я заметил что-то темное, лежащее на земле. Бесшумно спешившись и выждав минуту, я на цыпочках подошел поближе.

Это был мужчина, лежавший лицом вниз. Он был мертв. Мне не требовалось врачебного свидетельства, чтобы понять это. Ему дважды в упор выстрелили в спину.

Еще не перевернув труп, я узнал его. Доку Сайтсу незачем было ехать в Калифорнию за Рисом и Хеселтайном. Он поднялся сюда вместе с ними, чтобы найти свою смерть. Убийцы.

Не тот он был человек, чтобы по нему горевать, подумал я, хотя одно время он казался мне ловким и даже обаятельным парнем. Он был похож на бычка, гордящегося пустой жестянкой, надетой на рог. Жил тем, что крал скот и лошадей, и слишком много болтал. Но сейчас мне было жаль его. Не приведи Господь умереть вот так, от руки тех, кого считал друзьями, и лежать среди пустынных гор на поживу грифам и койотам.

Все, что я мог сделать теперь, — это затащить его в скальную трещину и завалить сверху камнями и ветками. Карманы его были пусты, лошадь и револьвер исчезли.

Пройдя вниз по склону, я обнаружил еле заметную тропинку среди скал и поехал по ней.

Через две мили тропинка вдруг круто повернула вверх. Я пошел по ней, время от времени нагибаясь в поисках следов. Следов не было.

Те, кто убил Сайтса, спустились вниз на главную дорогу в долину. Тропинка, по которой я шел, была проложена индейцами, и она неожиданно привела меня в маленькую ложбину под нависшей скалой, где разлилось круглое озерцо, питавшееся водами подземных источников. Это было защищенное местечко, с травкой для коня и спокойным приютом для меня.

На крошечном костерке я приготовил кофе и суп из вяленого мяса и сушеного гороха. Я очень устал, и самая простая пища показалась мне восхитительной.

Я долго лежал с открытыми глазами, глядя сквозь листву на звезды. Вслушивался в ночные звуки, но не чувствовал никаких признаков близкой опасности. Я думал о Вашти и поймал себя на том, что хочу в Колорадо. Я убеждал себя в том, что пора прекращать погоню. Я должен отказаться от преследования и найти свое место в жизни, если я не хочу однажды получить выстрел в спину, как Док Сайте, от руки убийц.

Я заснул с ощущением, что устроил свое будущее — не уточняя, какую судьбу я себе прочу. Человек предполагает, но жизнь часто разрушает его планы, через более могущественные силы руководит людскими судьбами.

Я проснулся перед рассветом. Несколько минут я тихо лежал, впитывая в себя утро нового дня, обещавшего быть ясным и погожим. На небе сияли последние звезды.

Прохладный ветерок шевелил листву. Мой скакун методично хрустел листьями какого-то куста, который он нашел возле лагеря.

Наконец я принял решение и отбросил одеяло.

Я натянул сапоги, свернул постель и оседлал коня. В одной рубашке было прохладно, чтобы не замерзнуть, приходилось двигаться. С винчестером в руке я поднялся на скальный выступ, который заметил еще вчера. Оттуда, спрятавшись за камнями, я оглядел долину внизу.

Она вся кипела жизнью. В кустах ворковали голуби, на отдаленном дереве запел пересмешник. Нигде, однако, я не увидел дыма костра, и на серой нитке дороги не было заметно никакого движения.

Моя погоня окончилась — таково было мое решение, принятое прошлой ночью и подтвержденное сегодняшними утренними мыслями. Это не то занятие, на которое человеку стоит тратить свою жизнь.

Но если Хеселтайн перестанет чувствовать мое дыхание у себя за спиной, он может занервничать еще больше. Он не поверит, что я сдался, и станет еще более мнительным, не зная, когда я снова появлюсь.

Раздув костерок, я приготовил кофе, поджарил бекон и доел последний сухарь, который так долго берег. Еще раз оглядел дорогу… никого.

Вскочив в седло, я съехал вниз, пересек дорогу и со спокойным сердцем въехал в горы Иньо-Уайт.

Я пересеку их, попаду в Неваду, возьму дилижанс до Эуреки и дальше до Солт-Лейк, а там и Колорадо.

Вокруг высились неприютные, пустынные горы. Через несколько миль тишина стала действовать мне на нервы. Единственными звуками во внезапно онемевшем мире были стук копыт, звяканье шпор и поскрипывание седла. Несколько раз я останавливался, чтобы вслушаться в эту подозрительную тишину.

Солнце светило ярко, на ослепительно синем небе виднелось лишь одно облачко — легкое, почти прозрачное.

Узкая тропка поднималась все выше и выше, вилась между валунов и уступов. Мой скакун нервничал, нервно прял ушами. Но наконец мы выбрались на лишенную растительности верхушку горы и увидели простирающуюся к востоку бесконечную пустыню, оживляемую только редким можжевельником, оскаленными зубами скальных выступов да белыми кляксами высохших соляных озер. И на всем этом бескрайнем пространстве, насколько хватало глаз, — никаких признаков воды.

В полдень я остановился отдохнуть в тени необычно высокого можжевельника. Местность вокруг была открыта и пуста, как лишенная волос голова. Стреножив коня, я растянулся в тени дерева.

Небо надо мной было так же безбрежно, как и лежащая под ногами пустыня. Прежде чем закрыть глаза, я внимательно посмотрел по сторонам, но нигде не было ничего подозрительного — просто абсолютно ничего. Глаза мои сомкнулись, и я заснул.

Под действием теплого солнца, свежего воздуха и моей собственной усталости спал я очень крепко. В конце концов я был совершенно один в этой пустыне.

Сквозь пелену сна я почувствовал беспокойство, услышал какое-то поскребывание. Кто-то прикоснулся к моему бедру. Я открыл глаза и прямо перед носом увидел дуло собственного кольта.

Поуни Зейл сидел на корточках меньше чем в десяти футах от меня. Он скалил в ухмылке обломки зубов, но в глазах его не было и тени добродушия.

— На этот раз ты влип, парень, — сообщил он.

Медленно приподнявшись, я сел.

— А я думал, что прикончил тебя, — солгал я. — Я же всадил в тебя столько свинца, разве нет?

— Как же, еще как всадил. — Он сплюнул коричневой слюной возле самого моего сапога. — Я до сих пор им начинен, но меня не так-то просто свалить. Не отлита еще та пуля, что добьет меня. Мне одна старуха-цыганка нагадала, так что я даже и не беспокоюсь.

Его лошадь стояла рядом с моим скакуном, и на ней уже висели мои седельные сумки — только это была уже не прежняя кляча.

— У тебя новая лошадь, — заметил я.

— Да, сэр. Добыл себе кое-что получше. Даже получше вашего. Правда, хозяин очень не хотел с ней расставаться, так что у меня не было выбора — я просто не выношу, когда мне отказывают.

Он снова сплюнул.

— Ты знаешь, что тебя ждет?

Я ухмыльнулся.

— А то как же! Мы с тобой на пару махнем в Карсон-Сити и хорошенько напьемся в каком-нибудь баре, где собираются одни политики. Я даже поставлю выпивку… если ты оставишь мне на это денег.

— Ха, чудная идея! Я бы даже с тобой согласился — если бы ты не всадил в меня тогда свинца. Я такие вещи не прощаю. — Он вскочил на ноги одним легким, пружинистым движением, неожиданным для человека его возраста. — Нет, сэр, я не собираюсь никому позволять убивать или хоть даже ранить меня. Я тебя убью. Но не сразу. Было бы слишком легко всадить в тебя пулю и уехать. Этой дорожкой, что ты выбрал, не ходят уже двести лет. Пайюты говорят, что это Шаманская Тропа, и не ездят по ней. Из белых о ней не знает никто… кроме меня. Воды здесь нет на пятьдесят миль вокруг, а тебе, дружок, столько не пройти, особенно с пулей в животе.

— Убей меня лучше сразу, Поуни, — сказал я дружеским тоном, — потому что я найду тебя и упрячу за решетку.

Он хихикнул.

— Ты лихой малый. Ты мне нравишься, но это тебя не спасет.

У меня не было даже одного шанса на миллион, но я резко рванулся с места. Я услышал грохот выстрела, пуля обожгла мою голову, и я упал на камни.

Револьвер прогрохотал снова, и мое тело дернулось, принимая вторую пулю.

— Ну что ж, — услышал я голос Зейла. — Пожалуй, тебе хватит. Если ты и теперь меня найдешь, то уж получишь по заслугам.

Раздался удаляющийся стук копыт, и наступила всепоглощающая тишина. И тут я наконец почувствовал боль. Боль и жаркое, жаркое солнце.

Глава 18

Темнота… темнота и холод. Внутри черепа размеренно билась боль, во рту было сухо. Я лежал на голой земле, не в силах пошевелиться. Каким-то образом я попал в ущелье.

Склоны каньона круто вздымались по обе стороны. Я оглядывал их и не мог понять, где я нахожусь и как сюда попал. Однако подо мной была тропинка — я почувствовал ее руками. Ощупав себя, я обнаружил, что весь покрыт грязью, и решил, что я, видимо, скатился в это ущелье с вершины.

Я ухватился руками за камни по сторонам тропы и подтянул свое тело. Я не думал о том, что хочу выжить, но какая-то сила руководила моими действиями. Я как будто знал, что должен куда-то попасть, и как можно скорее.

В какой-то момент я, видимо, потерял сознание, во всяком случае, то был провал в памяти. Когда ко мне снова вернулась способность воспринимать окружающее, надо мной палило солнце, и я находился уже не в ущелье, а на равнине, посреди песчаного пятна, которое испанцы называют «плайя» — высохшее озеро.

Надо мной проплыла какая-то тень, через минуту — другая… хотя, возможно, и та же самая.

Я с усилием повернул голову и посмотрел вверх. Это был гриф. Несколько грифов. Один человек, воевавший в Китае, рассказывал мне, что они прежде всего выклевывают почки. Он говорил, что стервятники всегда начинают с почек, иногда даже не дожидаясь, пока человек умрет. Если ты не можешь стоять, говорил он, постарайся защитить свои почки.

Моя кобура была пуста, но нож остался при мне. Я забыл о нем, но он выдержал все мои кувыркания и переползания; он был надежно закреплен в ножнах сыромятным ремешком. Я отодвинул ремешок и вынул его.

— Эй, вы! — заорал я. — Ну, давайте!

Но они не стали спускаться.

Это была знакомая им, древняя, как мир, игра. Грифы от природы обладают бесконечным терпением — они знают, что все живые рано или поздно умирают, и надо только подождать.

Снова вложив свое единственное оружие в ножны и закрепив ремешок, я пополз дальше, потому что больше мне ничего не оставалось. Все тело у меня болело, голова гудела как огромный барабан. Рот был словно набит ватой, я не чувствовал своего языка. И эта бесконечная жара…

Ладони стали кровоточить, весь я ободрался так, что по тропинке за мной тянулся красный след, но я продолжал ползти.

Я не знал, сколько я прополз. Я выбирал впереди камень и полз до него. Достигнув его после долгих мук, я намечал себе следующий и тащил свое тело к нему.

Я определил теперь, куда ударила вторая пуля: она пронзила бок, и это место страшно болело. Относительно первой пули у меня сомнений не было — об этом постоянно напоминала пульсирующая боль в голове. Может быть, там была дырка, но я гнал от себя эти мысли.

Еще один валун впереди. Я дополз до него. Теперь можжевеловый куст. Я полз и полз… потом снова потерял сознание. Очнулся я в темноте и пополз, ориентируясь на низкую звезду, висевшую над горизонтом. Она была красноватого цвета… Марс, наверное. Я слышал, что Марс — красная планета.

Пробираясь ползком во тьме, я выбрался на край обрыва и скатился вниз до самого дна — так мне показалось: скала расступилась, и я рухнул, приземлившись с глухим стуком. Боль пронзила меня, и я снова отключился.

Когда я открыл глаза, солнце было уже высоко и пекло нещадно. Веки мои отяжелели и опухли. Во рту ощущалась пустота, за исключением сухого сучка на месте, где прежде был язык.

Я лежал на дне узкой расщелины. Подняв глаза, я увидел, что упал с высоты добрых шести футов. А наверху сияло солнце в сказочно красивом синем небе. Я перекатился на живот и огляделся. Гладкие, обточенные непогодой скалы поднимались стеной по обеим сторонам.

Вашти… Я шел к моей Вашти. Она ждала меня. Я снова пополз, и кто-то без устали бил молотком по черепу, волны жары и мороза попеременно окатывали меня. На ладони я старался не смотреть — запекшаяся на них кровь вместе с песком, камешками и серой пылью представляла собой страшное зрелище.

Я уже не понимал, день сейчас или ночь. Как в тумане, отмечал я камни и можжевеловые деревца, до которых надо было доползти. Я пытался жевать жесткие листья каких-то растений. Один раз, исколовшись в кровь, я оторвал кусок опунции. Ее мякоть была клейкая, но влажная.

И опять в потоках знойного воздуха надо мной мелькали зловещие тени. Наконец я заполз в тень скалы и пролежал там несколько минут, закрыв глаза.

Песок под скалой был влажный, и я начал рыть его кровоточащими пальцами, пока не показались комья сырого песка. Я улегся на мокром песке, вбирая его прохладу каждой клеточкой своей пересохшей кожи. Вокруг руки выступила вода. Мои ладони были в воде.

Она медленно просачивалась наверх, мутная и грязная, но это была вода.

Я окунул в нее саднящее лицо, попил чуть-чуть и отодвинулся. Потом попил еще. Потом умыл лицо и отмыл кровь с истерзанных рук, намочил шею и грудь. Утолив жажду, я лег на спину.

Штаны мои изорвались, но зато я нашел место чуть ниже ремня, куда ударила пуля. Сняв ремень, я промыл рану. Она воспалилась и выглядела отвратительно. Я чувствовал, что солнце убьет меня, если я вылезу наружу. Нужно было дождаться ночи. Я лежал в своей ямке, смачивая себя водой. Дождавшись, пока наберется новая порция, опять попил, а потом заснул и очнулся уже в темноте. Напившись напоследок, я поднялся на ноги.

Передо мной по-прежнему виднелась тропинка. Неподалеку я нашел палку и взял ее в качестве посоха. Хромая и спотыкаясь, так как у меня сильно болел бок, я двинулся вперед.

Я буду жить. Я иду к Вашти. Я возвращаюсь к ней, но сперва мне надо найти Поуни.

Большую часть ночи я брел, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух, а перед зарей нашел себе убежище между тремя растущими рядом можжевеловыми деревьями. Скрючившись в их убогой тени и перекатываясь с бока на бок, я скрывался от солнечных лучей весь день.

А потом я снова побрел, падая и поднимаясь, но не останавливаясь ни на минуту. Далеко впереди я увидел мерцающий огонь.

Костер… Я бросился бежать, прихрамывая, но через несколько шагов рухнул в изнеможении.

Переведя дыхание, я тяжело поднялся на ноги. Костер еще горел, хотя как будто стал менее ярким, и я поспешил к нему, падая и поднимаясь снова.

Я шел долго, очень долго, и костер стал ближе. Но близился и день. На заре человек, ночевавший возле этого костра, поднимется и уедет, и тогда мне конец. Здесь на многие мили вокруг нет ни города, ни поселка, ни ранчо. Я должен успеть.

Я снова попытался бежать — увы, это оказалось свыше моих сил. Но я все же мало-помалу приближался, уже виднелся голубой дымок, поднимающийся над костром.

Здесь. Наконец-то. Вот огонь, вот человек возле него.

Я крикнул, но из горла не вылетело ни звука. Я подошел ближе… вышел к костру.

Две лошади… Поуни.

Он выпрямился, с ужасом глядя на меня. Издав хриплый вопль, он схватил винтовку. Я бросился на него, но упал; надо мной прогремел выстрел.

Следующий выстрел обдал песком мое лицо; я вскочил и замахнулся на негодяя палкой. Поуни поднял руку, чтобы перехватить палку, и в этот момент я ударил его головой в живот.

Он сделал шаг назад, но оступился и упал, но тут же вскочил на ноги. Я успел врезать ему кулаком, разбив нос. Он рухнул прямо в костер, откатился и схватился за револьвер. Я ткнул ему в лицо головней, и пламя опалило его выставленную для защиты ладонь. Поуни зарычал и отпрянул назад и вдруг ударил меня по голове моей же палкой. Удар пришелся мне по лбу, и я отключился, упав возле самого костра.

И опять я с трудом собирал крохи сознания, и опять вокруг была темнота.

Костер еще слегка дымился, хотя пламя потухло. Поуни исчез вместе с обеими лошадьми. Свою сковородку и кофейник он бросил у костра. Наверное, вскочил в седло и дал деру, забыв обо всем.

Я поднялся на колени и дотянулся до кофейника — в нем плескался кофе. Я стал пить прямо из носика. Кофе был очень горячий, но я не обращал на это внимания.

Поставив кофейник на землю, я поворошил угли, добавил сухих сучьев и попытался раздуть огонь. Но когда мои разбитые губы обдало жаром, я едва не закричал от боли.

Однако пламя занялось. Я заглянул в сковородку. Там лежало несколько кусочков бекона, и я съел их. С трудом ворочая шеей, я огляделся. Видимо, Поуни был полностью готов к отъезду, так что, разделавшись со мной, ему оставалось только вскочить на лошадь, что он и сделал.

Я отпил еще кофе и почувствовал себя гораздо лучше, но на свои руки я по-прежнему боялся глядеть. Ссадины потрескались, и из них снова пошла кровь.

Мой нож был все еще на месте, и палка тоже.

Но я ничего не понимал. Как я мог догнать Поуни, если он ехал верхом, а я полз на карачках? Почему он не уехал отсюда давным-давно?

Я снова глотнул кофе. Остатки пододвинул поближе к огню.

Подбросив веток, я растянулся на прохладной земле. Вашти… рассвет настал холодный и мрачный. Дрожа, я допил остатки кофе, разбросал костер, чтобы угли скорее потухли на голой земле, и тронулся в путь.

Ноги плохо слушались меня, и мою походку нельзя было назвать изящной, но я двигался вперед. Однако пройдя совсем немного, я упал и не мог встать. Я с большим трудом подтянул одну ногу, но она соскользнула обратно, и я затих.

Я не потерял сознания, но чувство реальности меня покинуло. Я лишь смутно ощутил, что на меня начали падать капли воды.

Дождь…

Борясь со слабостью и дурнотой, я старался перевернуться на спину.

Я ощущал чей-то взгляд. Эта мысль медленно проникала в истощенный мозг. Кто-то смотрел на меня!

Это было невероятно, невозможно. Я сходил с ума. Мне наконец удалось перекатиться на спину. Я открыл рот. Дождь медленно падал на меня, блаженно освежая лицо; несколько капель попало в горло. Я продрог и с трудом шевелился, но тем не менее немного ожил.

Я приподнял голову, чтобы оглядеться, но снова уронил ее. Кто-то смотрел на меня!!!

Это были индейцы. Человек сорок — пятьдесят, в боевой раскраске, без женщин и детей, и все вооруженные.

Я медленно перекатился на живот, уперся руками и поднялся на ноги. Однажды на нашем ранчо останавливались пайюты, возвращавшиеся после битвы с команчами. Им нужно было оправиться от ран. Отец отдал им трех лошадей, хотя у нас самих дела шли не блестяще. Пока они жили у нас, я немного обучился их языку. Здешние индейцы, как сказал Поуни, должны быть пайютами. Я заговорил с ними по-индейски.

Они молча смотрели на меня. Я попробовал перейти на английский.

— Много ран, — сказал я. — Плохой человек стрелял в меня. У меня нет оружия. Я шел. Он убежал.

— Ты шел по Шаманской Тропе.

Индеец, который произнес эти слова, был очень необычно раскрашен. Может быть, колдун?

— Да. Небесный Отец сказал мне: иди по Шаманской Тропе, и пайюты помогут тебе.

Индейцы заговорили между собой, поглядывая на меня. Язык их был не совсем тот, что я знал, но похожий. Иногда я понимал слово-другое, иногда целую фразу.

Они вели в поводу несколько запасных лошадей. Индейский юноша подъехал ко мне и подвел лошадь, я вскарабкался на нее, ухватившись за гриву.

Индейцы сразу взяли в галоп, и я, вцепившись в гриву моей лошади, изо всех сил старался не отставать.

Их селение находилось довольно далеко, но я каким-то чудом преодолел весь путь, не потеряв сознания. Селение состояло от силы из двух дюжин жилищ, скученных на узком плато над обрывом. Место было выбрано удачно: и естественная защита от нападения, и топливо, и вода.

Четыре дня я провел у пайютов, которые кормили меня и ухаживали за мной. В вигвам, где я лежал, приходила старая индианка, обрабатывавшая мои раны.

На пятый день я вышел на улицу — слабый, как котенок, но уже способный передвигаться на своих двоих.

— Что ты теперь делать? — спросил меня вождь.

— Я пойду в город белых людей и найду человека, который стрелял в меня.

— У тебя нет оружия.

— Я найду себе оружие.

— У тебя нет лошадь.

— Я прошу моего краснокожего брата одолжить мне лошадь. Я возвращу ее, если смогу, или заплачу деньги.

— Мой народ воевать с твой народ.

— Я об этом не знал. Я пришел сюда с Великой воды у заходящего солнца. Я пойду назад к моей скво, в Колорадо.

Он покурил, раздумывая. Затем сказал:

— Ты храбрый воин. Мы идти твой след… много миль. Ты найти свой враг, ты убить его. — Вождь посмотрел мне в лицо. — У меня нет винтовки для тебя, но я дам лошадь. — Он показал своей трубкой: — Ты взять этот.

Это был конь мышастой масти, около четырех с половиной футов в холке, прекрасный конь.

— Спасибо.

Я подошел к коню. На нем был только недоуздок.

Я сделал верхом полукруг и подъехал к костру вождя.

— Ты великий вождь, — сказал я, — и ты мой друг. Кто бы ни спросил тебя, говори, что ты друг Шела Такера.

Развернувшись, я ускакал, а индейцы стояли толпой и смотрели мне вслед.

Я оглянулся лишь однажды. Это был воинский отряд, я видел у них свежие скальпы.

Глава 19

На поиски следов Поуни мне потребовалось не более часа, две лошади, из них одна в поводу. Следы моего скакуна с полосой на спине я изучил, как трещины на собственных ладонях.

Конь подо мной был тоже очень хорош. Вождь пайютов знал, какой конь требуется человеку, перед которым лежат многие мили пути, тем более если он преследует врага. У этого коня был очень ровный ход, чувствовалось, что он может бежать рысью от рассвета до заката.

Выбравшись из этих мрачных, зловещих гор, побелевший от пыли и с кислым привкусом на губах, я мог определить, где я нахожусь, но знал, что ехать мне на восток.

Сначала Боб Хеселтайн и Малыш Рис. Теперь Поуни Зейл. Рано или поздно, я найду его, или он найдет меня, и для одного из нас эта встреча будет последней.

Передо мной, за высохшим озером, поднималась горная гряда, похожая на зазубренную пилу. Не высокая — пустынные кряжи редко бывают очень высокими, но они совершенно бесплодные и состоят сплошь из острых обломков скал и колючих растений, только и ждущих того, чтобы разодрать в кровь живую плоть.

Показалась дорога, по ней, похоже, ездили немало, но из свежих следов там были только следы одинокого всадника с двумя лошадьми.

Дорога упиралась в пилообразный хребет. Я показал на него своему мышастому другу и сказал:

— Нам туда, парень. Вперед!

Я ехал и думал о Коне Джуди, который был моим другом, о Вашти, которая могла меня ждать, а могла и нет, и о суровой, беспощадной земле, которая лежала между ними и мной.

Если Поуни поджидает меня где-нибудь за скалой, мое дело глухо: ведь у меня не было даже револьвера. Если он приготовил мне ловушку, то я, можно считать, уже труп, пожива для стервятников и койотов. Но у меня было предчувствие, что он не ждет, а удирает со всех ног, и я продолжил преследование.

Мы забирались все выше и выше.

Внезапно я увидел всадника. Одинокий мужчина верхом на муле, ведущий в поводу еще одного мула с поклажей. Золотоискатель.

Мужчина остановился, заметив меня. Вряд ли он был рад встрече. И это было неудивительно, учитывая мой вид — небритое израненное лицо, не совсем еще зажившие ладони, разорванная одежда.

— Привет, — сказал он. — Мистер, не знаю, где вы были, но я туда не хочу.

— Я выбрался оттуда, — сказал я. — Мне повезло. В той стороне индейцы, они на тропе войны.

— Видали мы такое, — протянул он. — Я на краснокожих собаку съел.

— У вас нет лишнего револьвера? Мне нужно оружие.

— Мальчик, судя по твоему виду, тебе больше всего нужно поспать пару недель, причем каждый день принимать ванну. Ты ищешь смерти, мальчик. Видел бы ты себя сейчас.

— Мне нужен револьвер. Вы должны были недавно встретить человека с двумя лошадьми; мое оружие у него. По крайней мере, он забирал его. Одолжите мне револьвер! Я вышлю вам двойную его стоимость, куда вы прикажете.

— Я видел этого человека, мальчик. Тебе лучше держаться от него подальше. Это очень подлый человек, чересчур подлый для такого юнца, как ты. Я уцелел при встрече с ним потому, что издали заметил его и узнал по посадке. Я тут же свернул с тропы, но он увидел мои следы и стал высматривать меня, а я лежал, спрятавшись в скалах. Я сказал ему: «Поуни, езжай своей дорогой. Ты у меня на мушке». И он поехал, но это было совсем на него не похоже, вот что я тебе скажу. То есть нисколечко не похоже.

— Он испуган, — сказал я.

— Нет у меня лишних револьверов, а если б и был — я бы не стал давать его такому самоубийце, как ты. Как тебя звать, малец?

— Шел Такер, — ответил я, — и мне приходилось и ранее преследовать негодяев… До встречи!

Мой серый шел по следу, как охотничий пес. Этот конь был даже лучше, чем я оценил его сначала. Можно было подумать, что это его Поуни пытался убить, и теперь он жаждет мести. К ночи мы достигли Пещерного ручья.

Пайюты дали мне с собой вяленого мяса, и я сжевал кусок на ужин. Я напился из ручья и тут услышал стук копыт. Спрятавшись среди камней, я стал ждать появления всадника.

Это был длинный, тощий ковбой на гнедом мерине. Он остановился у ручья и хотел спешиться, но заметил мои следы. Он сразу же развернул коня, но я крикнул:

— Друг, не спеши, не горит. У меня даже нет револьвера!

— Тогда не шевелись, — скомандовал он, — потому что моя пушка при мне. Стой, где стоишь, пока я сам тебя не увижу.

Он покрутился, вглядываясь, пока не рассмотрел меня хорошенько.

— Петушок боевой, но изрядно ощипанный, — прокомментировал он. — Как это тебя так угораздило?

— Об этом лучше спросить человека с конем в поводу, которого ты недавно видел. Нет ли у тебя лишнего револьвера или хоть чего-нибудь стреляющего?

— Нету. У меня с собой кольт и винчестер, но там, куда я еду, мне, скорей всего, понадобится и то и другое. А что у вас с ним произошло?

— А кофе у тебя нет? А то у меня только мясо, которое мне дали индейцы.

— Да вообще-то я как раз и собирался сообразить насчет кофе, — улыбнулся он.

Тем не менее слезая с коня, он не сводил с меня глаз, пока не убедился, что я и вправду безоружен.

— Хороша ли вода? — спросил он.

— Вода хороша любая. А если ты в этом сомневаешься, то попробуй пойти туда, где я был без воды.

Мы развели костер и поставили греться воду. Он вскрыл банку бобов и отдал мне половину. Пока вода закипала, я рассказал ему обо всем, что случилось с тех пор, как я встретил на дороге мерзавца Поуни.

— Он уже в Силвер-Пик, — сказал он. — Мы сейчас с тобой в горах Силвер-Пик, а город там, ниже, на краю долины Клейтон.

— И большой город?

— Проезжая мимо, можно и не заметить. Он едва родился, как уже и загнулся. Народ почти весь разбежался, там осталась пара лавок, корраль и место, где можно переночевать в дождь. Есть там еще горная фабричка, но она давно стоит, и тамошние жители сидят сложа руки и вздыхают о миллионах, которые лежат под ногами. Может, там и лежат миллионы, да только неизвестно чего. Но уж точно не наличных. Если ты приедешь в этот городишко и помашешь пятидолларовой бумажкой, то будешь самым желанным гостем на свете.

— Я не могу помахать даже пятачком, — сказал я. — Этот кадр обчистил меня.

— О-хо-хо… У меня есть два бакса, и мы их поделим поровну. Моя душа не вынесет зрелища пилигрима, въезжающего в этот городишко без гроша в кармане.

— А как все же насчет револьвера?

— Нет уж. Для самоубийства сам выбирай срок и сам ищи револьвер.

— Тогда мне придется вырезать палку, — сказал я ему. — Мне же нужно будет хоть как-нибудь защищаться.

Бобы были отменные, кофе и того лучше; он разделил пополам горбушку хлеба. Этот ковбой был хорошим парнем, а я так и не узнал его имени. Свое имя я ему под конец назвал.

— Если будешь когда-нибудь в Колорадо, — сказал я, — найди меня. Я Шел Такер.

— Слыхал о таком, — прищурился он. — О тебе уже складывают песни.

Силвер-Пик имел от роду не более десяти — двенадцати лет, но он уже умирал, хотя его жители в это не верили. А если у людей есть такая вера, кто осмелится возразить?

На веранде салуна сидели трое и смотрели на меня. Я огляделся, но не увидел никаких признаков Поуни и его лошадей. Тогда я подъехал к салуну и спешился.

— Я ищу человека с двумя лошадьми, — сказал я, — из которых по крайней мере одна ему не принадлежит.

— Он уже уехал. И если ты послушаешь доброго совета, то оставишь его в покое. Мне показалось, что он совсем не хочет, чтобы его догнали.

— Мне нужен харч и револьвер, — без обиняков попросил я.

— Мистер, это нищий городишко. У каждого есть только то, что ему необходимо. Езжайте дальше.

— У меня есть один доллар, — сказал я.

— На это можно купить чуть-чуть пожевать. Проезжай, малец. Наш шериф очень не одобряет охотников за людьми.

— Где он живет?

Они указали мне на одну из хибар, и я сел на серого и подъехал туда. Я остановился у крыльца и поднялся по ступеням.

Дверь мне открыл высокий, худой человек с резкими чертами лица. Револьвер он носил так, что было видно: он знает, для чего нужна эта игрушка. За его спиной женщина накрывала на стол.

— Я Шел Такер, — сказал я, — и я преследую одного человека.

— Входи. — Он обернулся к женщине: — Мамочка, поставь-ка еще одну тарелку. Кажется, этот малый с ней неплохо управится.

Когда мы сели за стол, шериф откинулся на стуле, раздымил свою трубку и осмотрел меня с ног до головы.

— Я Дин Блезделл. В Силвер-Пик я недавно. Работа у меня неблагодарная, и денег хватает только-только, чтобы душа с телом не рассталась. А теперь послушаем тебя.

И я снова рассказал мою историю, но на этот раз не вдавался в подробности. Шерифу было достаточно посмотреть на меня, чтобы додумать все детали.

— Не понять мне этих краснокожих. Под счастливой звездой ты родился, парень, что они дали тебе унести с собой свой скальп.

— Они долго шли по моему следу. Наверное, они решили, что на мою долю пришлось и так достаточно мучений.

— Да еще и коня дали? Ну это класс. Я на своем веку такого не слыхал. Хотя индейцы уважают мужество даже в своих врагах. Послушай, парень. Вот что я сделаю. Я тут отобрал кольт у одного типа пару месяцев назад. Это надежная вещь. Я его тебе отдам. А кроме того, мы с мамочкой соберем тебе чего-нибудь в дорогу. Еще тебе надо седло на твоего серого. Возьми одно в конюшне. Его владелец уехал от нас, а седло оставил… Там, куда он направлялся, как он сказал, он надеялся больше никогда не увидеть подобной штуки.

Мы долго говорили о разных людях и разных местах. Шериф был родом из Арканзаса, три года жил в Техасе, потом приехал на Запад и женился на вдове, мужа которой убили в Аризоне апачи. Он перепробовал много занятий.

— Мы скопили немного — только чтобы держаться на плаву. Я в свое время несколько месяцев был шерифом в Эренбурге, вот мне и предложили эту работу.

Его жена налила нам еще кофе.

— Я слыхал о ваших с Хеселтайном приключениях, — продолжал Блезделл. — Я встречался с ним однажды… Опасный тип, скажу я тебе. Но тогда я выручил его из беды, и он был тих и никому не мешал. Можно считать, что мне повезло. Я бы не хотел сшибиться лбом с таким человеком. Я ношу револьвер и делаю свое дело, но я ни разу в жизни никого не пристрелил и даже не видел настоящей драки на револьверах.

— Я видела, — сказала его жена. — И больше не хочу.

— Мамочка выросла в краю краснокожих, — пояснил Блезделл.

— Никогда не находила в этом ничего хорошего, — хмуро продолжила она, — хотя знавала людей, которых хлебом не корми, а дай попалить из револьвера. Просто нехристи какие-то.

— Они ведь, наверное, и не знают ни о каком христианстве, — предположил я. — Мы должны понимать, что у них своя вера, не такая, как у нас.

— Да речь-то не об этом. Перестрелка, которую я видела, была вовсе не с индейцами. Это просто каких-то два пьяных ковбоя на улице… по крайней мере, мне сказали, что они были пьяные. Один из них был такой любитель стрельбы, что изрешетил пулями все окрестные дома. Я считаю, что если уж вам приспичило стреляться, то по крайней мере палите строго друг в друга.

— Очень здравая мысль, мэм, — подтвердил я.

— Ты убьешь этого Хеселтайна, когда настигнешь его? Так люди говорят.

— Не хочу я никого убивать. Я хочу просто вернуть свои деньги.

— Деньги он наверняка уже потратил, — предположила она. — Чужое золото карман жжет.

Но мой доллар все еще лежал у меня в кармане, когда я въехал через ущелье Пеймастер в долину Биг-Смоки. Я покинул Силвер-Пик еще до рассвета и успел основательно углубиться в Биг-Смоки к тому времени, как солнце опустилось за горы Монте-Кристо. Их вершины, красные от природы и от лучей заходящего светила, горели на вечернем небе, подобно языкам пламени.

Не раз и не два я оборачивался в седле, чтобы взглянуть на них. Редко когда увидишь такую красоту. От скал уже протянулись глубокие тени, а верхушки хребта все еще пылали закатным огнем.

Ночь застала меня у источника Монтесумы. На небе высыпали яркие звезды. Я нашел клочок пастбища, где паслось несколько коров, и обосновался там на ночевку. Следы двух лошадей вели на север, где неясно вырисовывались силуэты далеких гор.

Меня беспокоили мои ладони. Они заживали, но очень медленно. А у меня не было винтовки. Пересекая эту лысую равнину, я был виден со всех сторон на несколько миль, а Поуни был слишком опытным старым волком, чтобы не проверять дорогу позади себя.

— Мальчик мой, — сказал я себе, — когда будешь подъезжать к тем горам, не ставь лучше ноги в стремена. Он обязательно устроит на тебя засаду.

На следующее утро я тронулся в путь задолго до того, как солнышко показало нос из-за Сан-Антонио. А к полудню я достиг места, где дорога раздваивалась. Одна тропа поворачивала к горам Тойяби, и на ней не было никаких следов — ни животных, ни людей. А другая шла дальше по долине Биг-Смоки, но какие-то люди — их было четверо или пятеро — гнали скот по этой дороге и затоптали все другие следы.

По логике вещей, если на дороге, ведущей на северо-запад, не было следов, то, значит, Поуни поехал вверх по долине, на северо-восток. Но я не поверил в это.

Если бы я удирал от преследования, как бы я поступил в таком случае? Я бы дал затоптать свои следы идущему позади стаду, а сам, оторвавшись, нашел бы какую-нибудь очень твердую поверхность, где будут незаметны следы, и срезал путь напрямик до другой дороги.

Сколько бы я проехал по северо-восточной дороге? Немного. Место, где я стоял и размышлял, представляло собой основание огромной буквы V, обе ветки которой расходились врозь довольно круто. Если он проедет далеко по правой дороге, то потом потеряет много времени на переходе к другой.

А может быть, он прикинул про себя, как я буду рассуждать на его месте, и пришел к выводу, что я поверну налево?

И все же я решил рискнуть и направился по левой дороге к горам Тойяби. Однако так и не нашел на ней следов. Я рыскал направо и налево, но все впустую. Я проехал столько миль, чтобы понять, что меня переиграли, обвели вокруг пальца. Тем не менее следовало позаботиться о ночлеге, и я стал искать следы диких животных в надежде, что они приведут меня к воде.

Я действительно нашел следы антилоп, которые вели к гладкому скальному лбу, выступавшему из тела горы. Хотя в том направлении не было тропинки, шансы на воду представлялись неплохими, и я направился по этим следам.

День клонился к вечеру. Высоко в небе кружился гриф, но сегодня я не привлекал его внимания.

Тени уже удлинились, когда я нашел место, где сходились следы. Это был источник Баррел-Спрингс — тихое местечко в расщелине горы. Слышно было только воркование диких голубей, больше ничего.

—Вода была холодная и вкусная. Сначала я наполнил фляжку — никогда не знаешь, как скоро придется срываться с места, лучше иметь под рукой полную фляжку. Затем я напился и напоил серого. Он глубоко засунул нос в воду, потом встряхнул от удовольствия головой и только тогда стал пить.

Едва заметная тропинка шла по берегу ручейка, бравшего начало в источнике. Она показалась мне подозрительной; я прошелся вдоль нее немного и обнаружил полянку, со всех сторон окруженную кустарником. Я сходил за конем и пустил его пастись на травке. Отсюда мы были видны одному только грифу.

Я пожевал вяленого мяса, потом снова пошел на ручей, чтобы напиться. Возвращаясь в свое убежище, я старательно замаскировал свои следы.

Лежа в мягком песке, я закинул руку с револьвером за голову и стал думать. К северу отсюда, на расстоянии примерна дня езды — от силы полутора дней — лежит большая дорога на Солт-Лейк и далее на восток. Там же находится какой-то городок, а еще дальше — Эурека, процветающий город близ богатых рудников, с фабриками, театрами и салунами.

Если Поуни поехал вверх по долине, то он направится в Эуреку или в Остин — так, кажется, называется этот городок на севере. Если в Остин, то у меня есть неплохой шанс перехватить его там и вернуть своего коня и оружие. Не говоря уже о деньгах в седельной сумке.

Если он поехал на восток… Да что мне терять, я в любом случае еду на восток.

И туда же едет, если я только не ошибаюсь, Боб Хеселтайн.

Глава 20

Что-то толкнуло меня в живот, и я немедленно проснулся. Я был возмущен и уже открыл рот, чтобы высказаться… но, к счастью, вовремя узнал особую форму шляпы, вырисовывающуюся на фоне звездного неба.

Это был Поуни. Он снова обошел меня.

— Ты лежи тихо, пока я на тебя не погляжу хорошенько…

Я услышал чирканье спички, и под этот звук загреб рукой пригоршню песку. Поуни наклонился ко мне, держа винтовку в правой руке. Он пристрелит меня в тот самый момент, как увидит мое лицо. Он хочет удостовериться, и тогда…

Я швырнул песок ему в глаза. Он издал хриплый вопль. Спичка погасла, и я ударом снизу выбил винтовку из его руки и сразу же набросился на него, отчаянно работая кулаками.

От удара в челюсть он пошатнулся, потянулся к бедру за револьвером. Я яростно молотил его поочередно слева и справа, и он так и не вынул оружие. Пригнувшись, Поуни попытался уйти от ударов, но я пнул его что было силы ногой и попал в живот.

Он взвыл от боли, но в этом человеке упорства хватило бы на десятерых. Мы оба дрались не на жизнь, а на смерть. Он попытался ударить меня пальцем в глаз, я резко откинулся назад и едва не ударился о камень. Внезапно Поуни подхватил свою винтовку и исчез в кустах.

Ругая себя последними словами, я тоже метнулся в кусты, стараясь производить при этом как можно меньше шума.

Лошади! Они должны быть где-то поблизости, с моими деньгами, винтовкой и револьверами.

Я опрометью бросился к своему серому, выдернул веревку, которой он был привязан к колышку, и вскочил ему на спину. Держа револьвер наготове, я поскакал к дороге, увидел внизу тени лошадей и галопом помчался к ним.

Поуни не успел расседлать их. Я перескочил на своего любимца с полосой вдоль спины, взял двух других в повод и помчал что было духу на север. За спиной я услышал выстрел, но пуля прошла далеко.

Наконец-то я вернул своего коня, а впридачу и лошадь Зейла, да еще и с седлом и полной экипировкой. Теперь его очередь прогуляться пешком. У него, правда, было одно преимущество — винтовка… да и находился он не так уж далеко от селений города.

Всю ночь я гнал вперед, пересаживаясь с лошади на лошадь. Я срезал путь до Индейской долины по едва заметной звериной тропке; там я отлично позавтракал запасами Поуни и поехал дальше вдоль берега Камышовой реки, направляясь на север.

Он не собирался сдаваться, я был в этом уверен. Я очень разозлил его, и он не отступит; а для этого бессовестного убийцы не будет проблемой достать лошадь. Он просто пристрелит первого же встречного всадника.

Деньги мои по-прежнему лежали в седельной сумке, и к ним добавился мешочек с золотом.

Когда я въехал в Остин, народ провожал меня долгими взглядами, но я не обращал на это внимания. Мне требовалось быстро и сытно поесть, и я пошел в ресторан.

В зал ресторана вошел шериф, пристально посмотрел на меня и показал подбородком на лошадей у крыльца.

— Это ваши лошади, мистер? А почему оседланы сразу две? Вы ожидаете приятеля?

— Я ожидаю, но неприятеля. Присядьте, шериф, выпейте кофе со мной.

Дождавшись, пока он усядется, я спросил его, не знает ли он человека по имени Поуни Зейл.

— Я слышал о нем, — коротко ответил он. — А в чем дело?

— Я оставил его пешим прошлой ночью после того, как он пытался меня убить. Это было возле источника Баррел-Спрингс. Он еще раньше ограбил меня, и я преследовал его, но он наткнулся на меня спящего, не зная, что это был я. Мы немного помахали кулаками, а потом я унес ноги. Что касается меня, то я еду в Колорадо, причем сразу же, как только окончу есть.

— Поуни опасный враг. Если он поедет вверх по Биг-Смоки, то он может вас и обогнать… то есть, если он добудет лошадь.

Выехав из города, я на хорошей скорости направился на восток. Через пятнадцать миль я остановился перевести дух, переложил седло на серого и помчался снова. Все три лошади были великолепными скакунами, выросшими в горах и привычными к долгим перегонам, поэтому я не терял времени даром. Я не желал больше ни видеть Поуни, ни даже слышать о нем.

Город Эурека был построен десять — двенадцать лет назад, и в нем проживало восемь-девять тысяч населения, которое зарабатывало себе на жизнь добычей серебра и свинца.

Это был дикий, замшелый городишко, словно конь, нуждающийся в чистке скребницей. В нем было сто двадцать пять салунов и по меньшей мере двадцать казино, никогда не пустовавших. За прошедшие десять лет здесь было добыто серебра примерно на тридцать миллионов долларов и четверть миллиона тонн свинца. Все здешние жители зарабатывали неплохо, но большинство из них спускали денежки с такой же скоростью, как и получали.

Поставив лошадей в платной конюшне, я купил им овса и сена. Потом, оставив свои пожитки у конюха, я отправился в ресторан.

Сидя за длинным столом, я живо управлялся с картофельным пюре, антрекотами и бобами и прислушивался к разговорам.

— Никогда в жизни не видел такой быстроты, — рассказывал один из посетителей. — Я знал Пита давным-давно и всегда считал, что лучше его никто не умеет обращаться с револьвером, но он и пикнуть не успел.

— Драка на револьверах? — спросил я.

Говоривший оглянулся на меня. Я был чужак, но он был рассказчиком с готовой историей на языке.

— Да, прошлой ночью у салуна «Бон-тон». Один приезжий, очень представительный мужчина, с белокурой красоткой, попался Питу на дороге. Пит уже был хорошо под мухой и налетел на него. Тот попытался его обойти, но Пит разорался и полез за револьвером. Питу уже дважды случалось убивать людей в драке, и он частенько лез на рожон. Но на это раз ему даже не удалось ни разу выстрелить. Этот приезжий всадил ему в сердце пару пуль и спокойно ушел.

— Боб Хеселтайн, — произнес я.

— Хеселтайн? Что же удивляться, что Питу не повезло. Вы говорите, это был Боб Хеселтайн? Тот самый, за которым охотится Шел Такер?

— Во всяком случае, это на него похоже, — ответил я и снова налил себе кофе.

Значит, Хеселтайн был здесь прошлой ночью. Возможно, он и сейчас в городе. А где же Малыш Рис?

— Вы сказали, он приехал с женщиной? А не было ли с ними еще одного мужчины?

— Кажется, кто-то говорил, что с ними болтался еще один парень. Но он то ли заболел, то ли что. Вроде он лежит у дока Макнамары.

Покончив с едой, я выбрался наружу. Было солнечно и ярко, по улице прогуливался народ, кое-где были привязаны лошади под седлом или с поклажей. Стоя в тени возле входа в театр, я из-под полей шляпы изучал местность.

Заполучив назад от Поуни свой багаж, я немного приоделся, но дорога была долгой и трудной, и мне хотелось надеть чистые джинсы и рубаху. Да и погода обещала похолодать к вечеру.

Идя по улице, я увидел вывеску доктора Макнамары. Через минуту я уже входил в его приемную. Приемная пропахла сигарным дымом, на столике лежали газеты «Полис газетт», «Харперс» и несколько старых журналов.

Дверь в кабинет была приоткрыта, и доктор высунул оттуда голову.

— Я выйду к вам через минутку. Если у вас кровотечение, то сойдите с ковра. Я только что заплатил пятьдесят центов за его чистку.

— Я хотел спросить об одном вашем пациенте.

— О котором? У меня в пациентах побывала вся округа. Хотя климат здесь чересчур здоровый, чтобы зарабатывать на жизнь медициной. В Пиоше, помню, вообще не было кладбища, пока одного из жителей не застрелили в драке.

— Я хочу вас спросить о Малыше Рисе. Он прибыл в город день или два назад вместе с еще одним мужчиной и белокурой женщиной.

Доктор изучал меня внезапно посерьезневшим взглядом.

— А вы ему кто будете? Родственник? Или просто друг?

— Нет, не друг, — прямо сказал я, — мы с ним пару раз даже палили друг в друга. Я хочу узнать, в каком он состоянии, и поговорить с ним, если можно.

— Вы ехали вместе с ним?

— Я догонял его, — ответил я.

— Я не потерплю здесь никаких стычек. Кроме того, он болен, очень тяжело болен.

— Что с ним, док?

— Он говорит, что-то с желудком. Мне кажется, это отравление мышьяком.

— Мышьяком? Может быть, плохая вода?

— Сомневаюсь. Если им даже попался источник с плохой водой, то ему надо было очень много раз пить оттуда, чтобы заработать такое. Я думаю, что ему подсыпали мышьяк в воду в течение долгого времени.

Руби Шоу… Что ж, удобный способ избавиться от конкурента.

— Он сказал мне, что у него есть только один враг, но он последнее время был далеко от него. Я сказал ему, что в подобных случаях нужно обращать больше внимания не на врагов, а на тех, кого считаешь друзьями.

— Могу я увидеть его?

Палата у дока Макнамары была на четыре койки. Лишь одна из них была занята, и на ней лежал Малыш Рис — точнее, то, что от него осталось.

Лицо его похудело, черты заострились, глаза затуманились. Он поглядел на меня и сунул руку под подушку, словно за револьвером.

— Я не собираюсь тебя убивать, Рис, — сказал я. — Я вижу, у тебя и так хватает проблем.

— Я тебе ничего не скажу.

— По крайней мере, это не я накачал тебя мышьяком.

— Что за бред! Кто мог это сделать? Кому это было нужно?

— А как насчет Руби, Малыш? Убрав тебя, она получила Хеселтайна и все деньги, а с Бобом…

— Ты сбрендил? Руби? Да как она смогла бы! И потом, она до смерти влюблена в Боба. Ты просто хочешь рассорить меня с друзьями. Но погоди…

— Как она смогла? Ставлю пять монет против одной, что именно Руби в последнее время варила кофе. А кофе, который мы здесь пьем, ядовит и без мышьяка. Я бьюсь об заклад, что она сама свой кофе не пила.

— Мерзкая ложь! Это просто… — Его голос упал, и брови сошлись на переносице от внезапного озарения.

— Мне не нужен ты, Малыш. Я хочу вернуть свои деньги, и я их верну.

Я демонстративно уселся. Док Макнамара посмотрел на Риса, потом на меня и сказал:

— Я ничего не знаю о ваших делах и знать не хочу. В местной воде есть мышьяк, но в недостаточной концентрации, чтобы произвести такой эффект. Я бы сказал — у меня уже имелся подобный опыт, — что вам вводили все увеличивающиеся дозы мышьяка в течение довольно долгого времени. — Доктор пожал плечами. — Однако я удаляюсь. Я должен сделать сегодня вскрытие трупа…

— Но не моего! Не выйдет! — Но тут же Рис изменившимся голосом спросил: — Док, я поправлюсь?

— Думаю, что да. Если только вам еще раз не подсыплют яда. Этот человек, кажется, считается вашим врагом, но я бы на вашем месте последовал его совету и никогда бы и близко не подошел к вашим бывшим попутчикам.

Вся душа Риса протестовала, но очевидно было, что он нам поверил. Он поверил еще до того, как заговорил доктор, потому что припомнил, кто варил кофе.

— У меня нет при себе денег, — мрачно пробормотал он. — Они обещали позаботиться о моей доле.

— Я в этом не сомневаюсь, — сухо сказал я.

— Ты считаешь меня последним дураком, правда?

— От глупости никто не застрахован, Малыш. Мы все были дураками тогда, в Техасе, когда драли глотки насчет того, какими мы будем большими и крутыми. Вы с Доком оба были дураками, когда связались с Хеселтайном, а уж он сам был трижды дурак, когда с такими деньгами взял себе в компанию Руби Шоу. Спорю на что хочешь, что именно она всегда возражала, чтобы раздать каждому его долю.

— Ну и что? Это ничего не доказывает.

— Малыш, что ты сделаешь, когда выйдешь отсюда? Ты вернешься к ним? Может, у тебя хватит духу предупредить Хеселтайна, что он будет следующим?

Рис молчал. Доктор ушел в свой кабинет и начал перекладывать какие-то бумаги.

— Где они находятся, Малыш? Я остался должен тем людям в Техасе, и мне нужны мои деньги.

Рис не отвечал минуту-другую, а потом спросил:

— Ты в самом деле хочешь схлестнуться с Хеселтайном? Без дураков?

— Разумеется.

Произнося это, я внезапно понял, что именно так и будет. Я уже очень далеко ушел от того мальчишки, который когда-то гнал скот из Техаса. И я добавил, почувствовав с неожиданным удивлением, что говорю чистую правду:

— Бобу Хеселтайну встреча со мной доставит гораздо больше беспокойства, чем мне — встреча с ним.

Рис в упор посмотрел на меня.

— Тебе кажется, что ты здорово прибавил в весе?

Но он не фыркнул при этих словах. Я видел, что Малыш Рис и сам был с этим согласен.

— Не стану отрицать, — прибавил он, — что ты его здорово достал — висел на хвосте и все такое прочее. Факт, он уже спит не так крепко, как раньше. Как, впрочем, и все мы.

Он перевел на меня взгляд.

— Если я не вернусь к ним, ты оставишь меня в покое?

— Малыш, ты мне не нужен, да и не был нужен никогда. Ты прекрасно знал, что везешь наши деньги и едешь на нашей лошади. Но я хочу только вернуть свое.

— А эти люди в Техасе — кто они тебе?

— Никто. — Однако я тут же поправился: — Нет, не так. Они кое-что сделали для меня, точнее, для отца, но это одно и то же. Они поверили ему. Ты поймешь когда-нибудь, Малыш, что это значит гораздо больше, чем угощать выпивкой кучу собутыльников и шлюх, чтобы показать, какой ты крутой.

— Может, ты и прав. Ладно, слушай сюда. У Боба Хеселтайна есть убежище под водопадом Свадебная Фата, возле Теллурида.

— Где это — Теллурид?

— Это новый лагерь. Некий Джон Фалон застолбил там несколько участков, и похоже, что там скоро будет оживленно.

Больше я из него ничего не вытянул, да и сказанное им было под большим вопросом. У него не было причин говорить мне правду, но и лгать было опасно. С другой стороны, кто-то же подсыпал ему мышьяк, да и об участи Дока Сайтса, возможно, он знал.

Еще пару дней я покрутился в Эуреке, бродя по городу и наводя справки. Хеселтайн и Руби Шоу действительно побывали здесь, но они уже уехали, направляясь на восток.

Я менял лошадей и мчался вперед. Славная была гонка! Пару раз я вроде бы их догонял, но каждый раз это оказывались другие люди.

Это была дикая и прекрасная земля, но на дорогах становилось людно. В первый же день я обогнал три грузовых каравана, трое всадников проехали мимо меня, не говоря уже о дилижансах в обе стороны. Такое впечатление, что по этой дороге скоро нельзя будет проехать и пяти миль, чтобы не встретить кого-нибудь. В Юте я продал лошадь Зейла, но я так привык и к своему скакуну с полосой на спине, и к пепельно-серому жеребцу, что не мог расстаться ни с одним из них.

В тот день было прохладно, и я надел короткую толстую шерстяную куртку. В ней я и въехал во двор почтовой станции. Близился вечер, и я уже присматривал место для лагеря. Эта станция лежала посреди голой равнины, с одним лишь тополем во дворе: просто каменный загон, каменный дом и тропинка до дверей.

Во дворе была поилка, и я подъехал к ней. Из дверей дома выглянул человек и вышел на крыльцо.

— Привет! Проездом или остановитесь?

— Возможно. У вас найдется чего-нибудь перекусить?

— А как же. У меня тут появилась новая кухарка, то есть если она решит остаться здесь. Я, собственно, чего и вышел. Она хочет купить лошадку. Так я бы был очень признателен, если бы вы ей не продали. А то, я гляжу, у вас одна лишняя.

— Мне они нужны обе.

Я привязал коней, причем, обдумав его слова, привязал покрепче. Если кому-то сильно хочется добыть лошадь, незачем его искушать.

Смотритель прошел в дом вперед меня и крикнул с порога:

— Руби, у нас к ужину гость!

Это была Руби Шоу.

Мы увидели друг друга одновременно, и ее лицо окаменело. Она начала ругаться, а уж ругаться она умела лучше, чем любой погонщик мулов. Я слушал с минуту, а потом сказал:

— Мистер, я не останусь ужинать, и вам бы не советовал есть ее готовку. Последний из ее клиентов сейчас умирает от отравления мышьяком.

— Будь ты проклят! — Она выплевывала в меня слова. — Иди ты к дьяволу! Ты превратил хорошего мужика в подлую свинью!

— Нет, — сказал я, — ты сама его испортила.

Я повернулся и пошел к лошадям, а смотритель побежал за мной следом.

— Что вы имели в виду? Вы ее знаете?

— Ее зовут Руби Шоу. Она должна была ехать вместе с одним человеком. Что с ним случилось?

— Он уехал, как только она заснула. По-моему, ему было плохо. Он стоял вот тут, где вы сейчас стоите, держась за живот, весь скрюченный от боли. Я спросил его, как быть с дамой, а он сказал: «Хоть с маслом ее ешь, хоть масло пахтай», — и исчез. И ее лошадь тоже забрал.

Отвязывая коней, я с тоской представил себе холодную ночевку на голой земле где-нибудь в горах, но тем не менее вскочил в седло и уехал прочь.

Руби Шоу вышла на крыльцо и долго выкрикивала мне вслед ругательства, но я не обернулся.

Глава 21

Если Боб Хеселтайн и вправду собирался укрыться в горах возле Теллурида, то ему не мешало бы поторопиться. Сезон подходил к концу, а зимой в этом краю сугробы наметает выше крыши. Между тем, засев однажды в этих горах, он вынужден будет оставаться там до весны, если только он не мастер по ходьбе на лыжах или снегоступах.

Я ни разу в жизни не пробовал ходить на лыжах, но почтальоны в горных районах издавна пользуются ими. В Калифорнии я знавал одного человека по прозвищу Снегоступ Томсон, который сделал себе имя, доставляя почту на этих самых снегоступах.

В воздухе уже становилось свежо. Это навело меня на мысли о пристанище на зиму. Если я хотел увидеть Вашти до того, как полетят снежинки, то мне следовало забыть о Хеселтайне и не терять времени зря.

Листья начали сворачиваться от утренних морозов, и на склонах гор засверкали золотые брызги осиновых крон. Густые осинники струились вниз по крутым откосам, словно земля решила отдать все свое золото в жаждущие его руки людей, и это золото было сразу для всех — стоит только взглянуть и полюбоваться. Такое богатство не растрачивается и не тускнеет с годами; оно живет в памяти и оживает с приходом новой осени.

Я ехал домой, погруженный в свои мысли. Домой? Ну что ж, для меня дом — там, где Вашти, хотя я и не сразу это понял. Вопрос лишь в том, где теперь Вашти? И вспоминает ли она обо мне так же, как я о ней?

Сколько раз, мотаясь по стране, я встречал людей, которые осели на выбранном месте, чтобы завести свое дело. И только я один все гонялся за парой воришек, вместо того чтобы построить что-нибудь свое.

Люди находили свое место на ранчо, фермах, рудниках. Они делали себе имя, как те янки, что первыми прибыли в Калифорнию; и этих людей будут уважать через много лет, когда от нынешнего времени останется только память… Только память, но не пример для подражания.

Да, славно ехать по прерии, распевая песни под ясным солнцем, но я слишком много повидал потрепанных кочевой жизнью стариков, сидящих в своих лохмотьях на чужом крыльце, и не стремился стать одним из них.

А как же те, кто работает не покладая рук, строя свое будущее? Можете не сомневаться — я их уважаю. Они — во всяком случае, большинство из них — отроят, открывают новые земли, облегчают жизнь тем, кто придет следом. Они берут на себя самую тяжелую часть работы — прокладывают пути, роют шахты, копают колодцы, стерегут скот, строят железные дороги. Я искренне хотел внести свой вклад в общее дело обустройства страны, но я был бы не против и присутствовать при дележке дивидендов.

Дорога повернула, и передо мной открылся поселок: два десятка домов и только что остановившийся дилижанс — пыль еще не осела, и собаки не умолкли.

Пассажиры только начали сходить с дилижанса, когда я подъехал к коновязи и спешился.

Это был не Бог весть что за культурный центр. Почтовая станция служила одновременно и салуном, и рестораном. За ней находился корраль, пара сараев и еще один салун. На другом доме виднелась вывеска крупными буквами: «Постель».

Коренастый человек с квадратной нижней челюстью наблюдал за пассажирами с крыльца здания станции. Он повернулся ко мне, когда я подходил к дверям, отряхиваясь от пыли. У него был значок шерифа.

— Шел Такер?

— Да.

— Войдите.

Он зашел за стойку, открыл огромный древний сейф и вынул оттуда мешок, который поставил на стойку передо мной.

— Здесь был человек, который продал лошадь и взял билет на дилижанс. Перед отъездом он зашел ко мне, угостил меня выпивкой и поставил на стол этот мешок. Он сказал так: «Через несколько часов — самое большое через пару дней — сюда приедет человек по имени Шел Такер». Он очень подробно вас описал. «И когда он зайдет к вам, скажите ему, чтобы он взял этот мешок и успокоился… Просто скажите, чтоб он успокоился». Я спросил его, не Боб ли он Хеселтайн, и он ответил «да», а потом добавил: «Я не могу скрываться всю жизнь. Человек должен спокойно спать по ночам и отдыхать иногда. Я пытался удрать от него, но не сумел. Мы пытались убить его, но тоже не сумели. Я должен же хоть иногда спать спокойно. Отдайте ему это и скажите, чтобы он отстал».

— Спасибо, — сказал я. — Жаль, что он не сделал этого месяц назад… а лучше еще раньше.

— Он сделал это сейчас. И что же, вы и правда собираетесь от него отстать?

— А почему нет? Мне сам по себе Хеселтайн безразличен. Я просто должен вернуть эти деньги — или часть их — одним людям из Техаса.

Человек с шерифским значком кивнул.

— Вы позволите мне угостить вас?

— Да вроде как это я должен сейчас ставить выпивку.

Бармен принес нам на стол бутылку.

— Мне, пожалуйста, еще кофе, — попросил я, — и хоть чего-нибудь поесть.

— У нас сегодня еды навалом, — сказал он, — дилижанс привез только двоих. Старик и девушка.

Дверь открылась, пропуская пассажиров. Я поднял глаза — в дверях стояла Вашти. Вашти и ее отец.

— Шел! О Шел! — вскрикнула она и бросилась прямо мне в объятья, как будто так и должно быть.

Старик Оуэн показался мне еще старше, и вид у него был очень усталый. Однако он взглянул на меня с ухмылкой:

— Похоже, тебя заарканили, мальчик мой.

— Как вы здесь оказались?

— Я попал под камнепад, и меня здорово помяло. Доктор велел мне поискать место с более теплым климатом. Я сказал, что давно собирался переехать сюда, а он ответил, что мне лучше поторопиться, а не ждать, пока помру. И вот мы в пути.

— Кон сказал нам, что ты был в Лос-Анджелесе, — вставила Вашти.

— Где я только не был, — ответил я, — но сейчас я еду обратно.

Человек с шерифским значком вышел, остался лишь возница с дилижанса. Он подошел к стойке бара и, взяв выпивку, заговорил с барменом.

— Я ехал к вам, — сказал я Вашти и ее отцу. — Я вернул свои деньги, и с этим наконец покончено.

— Как бы не так!

В дверях, черный от ярости, стоял Боб Хеселтайн.

— Отойди-ка, Ваш, — тихо попросил я и обратился к Хеселтайну: — Я думал, ты уехал, Боб. Мне показалось, что ты завязал с этим делом.

— Как же, дьявол меня побери! Я собирался было, но подумал еще раз и просто взбесился от злости и сказал себе, что буду идиотом, если сдамся!

— Боб, — сказал я, — у тебя еще есть шанс. Дорога открыта, лошадь твоя под седлом. Я не хочу тебя убивать.

— Ты долго издевался надо мной, — прорычал он. — Надо мной! Над Бобом Хеселтайном! Мне надо было пристрелить тебя во время нашей первой встречи!

— Ты еще можешь уехать, Боб. После драки кулаками не машут.

Он в бешенстве уставился на меня.

— Да что ты себе позволяешь, сопляк! Я в шесть лет управлялся с револьвером лучше, чем ты сейчас!

— Рис, я думаю, выживет, — как бы не слыша, продолжал я, — у него хороший врач. Он пьет много молока и вроде поправляется. И Руби я видел — уже после того, как ты бросил ее. Она теперь кухарка у станционного смотрителя.

— Руби? Кухарка?

— Точно. И…

Он схватился за револьвер, и это был конец.

Мой кольт легко скользнул мне в ладонь. В моих движениях не было ни торопливости, ни страха. Наступил миг, к которому я готовился очень долго — многие месяцы моей погони.

Боб опустил руку на левое бедро, я увидел его револьвер и выстрелил ему в живот — три раза подряд быстро спустил курок, и три выстрела слились в один.

Хеселтайн успел выстрелить только один раз — в пол.

Он упал на колени, хотел подняться, но рухнул лицом вниз. И лишь через несколько долгих минут я поверил, что он мертв.

В дверях показался человек с шерифским значком.

— Он вернулся, — пробормотал я. — Он все же вернулся.

— Я так и думал, — сказал шериф.

Возница просунул голову в дверь и объявил:

— Дилижанс отходит. Все отъезжающие поспешите на посадку.

— Пойдемте, — сказал я Вашти и ее отцу. — Садитесь в дилижанс. Я поеду рядом.

Вот так я и вернулся в Калифорнию.