/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography / Series: Жизнь замечательных людей

Брежнев

Леонид Млечин

С именем Леонида Ильича Брежнева связана целая эпоха в истории Советского государства. Общество, уставшее от волюнтаризма H. С. Хрущева, встретило его приход к власти с надеждой. Новый лидер имел большой опыт, участвовал в Великой Отечественной войне, входил при Сталине в состав руководства страны. И действительно, при Брежневе оборонное могущество и авторитет СССР обеспечили стабильность и равновесие сил в мире, стали препятствием на пути США к геополитическому господству. Советские граждане почувствовали уверенность в завтрашнем дне. Но вместе с тем в последние годы жизни Брежнева утвердился такой стиль управления страной, при котором стали возможны фатальные ошибки и просчеты. В чем вина, в чем беда этого человека, оставившего после себя груз проблем, решение которых его наследникам оказалось не под силу? На эти вопросы пытается ответить известный писатель и историк Леонид Млечин. Книга иллюстрирована черно-белыми фотографиями.

Леонид Млечин

Брежнев

ОТ АВТОРА

Хорошо помню, как впервые услышал о Брежневе и увидел его фотографию. В сентябре 1964 года я пошел в первый класс. Мы тогда жили в ожидании обещанного Хрущевым коммунизма. Наша классная руководительница, окончившая педагогическое училище в Мордовии, следуя рекомендациям районо, уточняла:

— Имейте в виду, коммунизм не придет в один день, не думайте, что утром объявят по радио — с сегодняшнего дня начался коммунизм. Коммунизм придет постепенно.

Но в скором приходе коммунизма никто не сомневался — до октябрьского пленума ЦК КПСС, на котором Хрущева отправили в отставку.

Вот тогда я и увидел Леонида Ильича — его фотография красовалась на первых полосах всех газет. Не знаю, что в те дни показывали по телевидению, телевизор еще считался роскошью и моим родителям был не по карману. А вот газеты они выписывали в большом количестве. Когда взрослые собрались на кухне, чтобы обсудить ошеломляющие перемены в стране, газеты перешли в мою собственность. Фотографий было две — Брежнева и Косыгина. Но помню, что взрослые обсуждали только Брежнева. Понимали, что именно он станет руководителем страны? И мне он понравился.

И столь же отчетливо я помню день его смерти. 10 ноября 1982 года я прилетел из длительной командировки — с юга в холодную Москву. Дома, вынимая вещи из сумки, включил радио, и стало ясно: что-то случилось. По всем радио-и телеканалам передавали печальную классическую музыку. Гадали: Он или не Он? От симпатий к Леониду Ильичу ничего не осталось. Страна от него устала…

Восемнадцать брежневских лет — это моя юность и молодость, годы взросления и обостренного интереса к жизни. И когда я писал эту книгу, — словно заново переживал все эти годы.

Правда, бывало и грустно. Пока писал его биографию, один за другим ушли люди, которые в брежневскую эпоху играли не последнюю роль и многое мне рассказали. Похоронил я и своего отчима, очень мной любимого и также упомянутого в этой книге, которому среди прочего обязан и пониманием брежневского механизма власти.

Но конечно же еще печальнее было сознавать, что это были годы упущенных возможностей, впустую растраченных сил! Брежнев принял страну, ждущую обновления и мечтающую о движении вперед, а оставил ее разочарованной, развращенной неприкрытым лицемерием и отставшей от наиболее развитых стран. Но я слишком забежал вперед…

Когда в октябре 1964 года к власти в стране пришел Леонид Ильич Брежнев, никто не предполагал, что он будет руководить Советским Союзом восемнадцать лет, до самой смерти.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОСЛЕДНИЙ РАЗГОВОР С ХРУЩЕВЫМ

Заседание президиума ЦК КПСС, на котором заочно решилась судьба руководителя страны Никиты Сергеевича Хрущева, состоялось 12 октября 1964 года. Присутствовало все партийное руководство, работавшее в Москве. Членов президиума от национальных республик еще не вызвали с мест.

И не было самого Хрущева — он отдыхал в Пицунде вместе со своим первым заместителем в правительстве Анастасом Ивановичем Микояном. Никита Сергеевич руководство формировал из людей моложе себя по возрасту, но в личном общении комфортнее всего чувствовал себя с Микояном. И не только потому, что они были ровесниками — их связывали многие годы работы при Сталине.

В отсутствие первого секретаря ЦК КПСС на заседании президиума председательствовал Леонид Ильич Брежнев. Когда Хрущев уезжал из Москвы, Брежнев руководил всем партийным хозяйством. Он только что вернулся из Берлина, куда ездил во главе официальной делегации поздравлять восточных немцев с пятнадцатилетием Германской Демократической Республики.

По словам очевидцев, Брежнев сильно волновался. Да и в зале, где собрались руководители партии и страны, ощущались нервозность и страх. Это заседание нельзя было назвать обычным: члены президиума ЦК решили сместить Никиту Хрущева с постов первого секретаря ЦК партии и председателя Совета министров.

Бесконечные тайные переговоры на эту опасную тему длились несколько месяцев. Но 12 октября они собрались совершенно официально. Заведующий общим отделом ЦК Владимир Никифорович Малин, как обычно, на небольших карточках записывал главные тезисы выступлений. Пожалуй, именно присутствие Малина более всего свидетельствовало о том, что дни Хрущева сочтены. Владимир Никифорович десять лет заведовал общим отделом и считался особо доверенным помощником Хрущева.

— Как Поскребышев при Сталине, — с гордостью говорил Малин о себе.

Что обсуждали на заседании президиума?

Под каким предлогом пригласить Хрущева в Москву, чтобы он ни о чем не догадался и не предпринял контрмер? Это первое. А второе — прикидывали, как повести разговор с Хрущевым, кто в какой последовательности будет выступать и что именно скажет.

Говорили в основном Брежнев и другие влиятельные в партийном руководстве лица — секретари ЦК Николай Викторович Подгорный, Андрей Павлович Кириленко и Александр Николаевич Шелепин. Шелепин не был еще членом президиума ЦК, но его положение в иерархии власти и роль в подготовке свержения Хрущева были таковы, что к нему прислушивались с особым вниманием.

Решили почти сразу же: надо предоставить слово первому секретарю ЦК компартии Украины Петру Ефимовичу Шелесту, что будет важным сигналом — Киев критикует Хрущева. А ведь именно украинская парторганизация считалась главной опорой Никиты Сергеевича. Среди киевских руководителей было много тех, кого он сам назначил. Да и Шелест считался человеком Хрущева. Он даже внешне — приземистой фигурой, округлым грубоватым лицом и совершенно лысым черепом — напоминал Никиту Сергеевича…

Вызвать Хрущева в Москву решили под тем предлогом, что накопилось много вопросов по его записке о реорганизации сельского хозяйства.

Тут же возник вопрос: кому звонить в Пицунду? Тоже испытание не из простых. Разговаривать с Хрущевым было страшновато. Никита Сергеевич с членами президиума не церемонился, запросто мог послать по матушке.

Во время поездки Брежнева в Берлин на партийном хозяйстве оставался Подгорный, напористый и честолюбивый человек. Но Николай Викторович наотрез отказался — он только что подробно докладывал о текущих делах Хрущеву, и Никита Сергеевич удивился бы: почему накануне не сказал о возникших проблемах? Не дай бог, что-то заподозрит…

Тогда решили, что звонить будет Брежнев. А кто еще? Он же исполняет обязанности старшего. Около девяти вечера по междугородной правительственной ВЧ-связи соединились с государственной дачей в Пицунде. Хрущев взял трубку.

Леонид Ильич, по словам Шелеста, волновался. Он побледнел, губы посинели, говорил с дрожью в голосе. Выслушав его, Хрущев недовольно сказал:

— Что у вас случилось? Не можете и дня обойтись без меня? Хорошо, я подумаю. Здесь Микоян, с ним посоветуюсь. Позвоните мне позже.

Этот час члены президиума ЦК провели в напряжении. От Хрущева, который на протяжении десяти лет легко расставался со всеми соперниками и конкурентами, всего можно было ожидать.

Через час Брежнев снова позвонил Хрущеву.

Никита Сергеевич говорил раздраженно:

— Хорошо, завтра в одиннадцать утра я вылетаю в Москву вместе с Анастасом Ивановичем.

Члены президиума, закончив обсуждение, подготовили для порядка постановление:

«1. В связи с поступающими в ЦК КПСС запросами о возникших неясностях принципиального характера по вопросам, намеченным к обсуждению на пленуме ЦК КПСС в ноябре с. г., и в разработках нового пятилетнего плана признать неотложным и необходимым обсудить их на ближайшем заседании президиума ЦК КПСС с участием т. Хрущева.

Поручить тт. Брежневу, Косыгину, Суслову и Подгорному связаться с т. Хрущевым по телефону и передать ему настоящее решение с тем, чтобы заседание президиума ЦК провести 13 октября 1964 г.

2. Ввиду многих неясностей, возникающих на местах по записке т. Хрущева от 18 июля 1964 г. (№ П1130) „О руководстве сельским хозяйством в связи с переходом на путь интенсификации“, разосланной в партийные организации, и содержащихся в ней путаных установок отозвать указанную записку из парторганизаций.

3. Учитывая важное значение характера возникших вопросов и предстоящего их обсуждения, считать целесообразным вызвать в Москву членов ЦК КПСС, кандидатов в члены ЦК КПСС и членов Центральной ревизионной комиссии КПСС для доклада пленуму итогов обсуждения вопросов на президиуме ЦК КПСС.

Вопрос о времени проведения пленума ЦК КПСС решить в присутствии т. Хрущева».

Записка первого секретаря ЦК, к которой обычно относились благоговейно, была названа «путаной», хотя членам президиума все было совершенно понятно.

Тремя месяцами ранее, 11 июля, на пленуме ЦК Хрущев изложил свою новую идею: коренным образом реорганизовать управление сельским хозяйством — под каждую отдельную продукцию создать собственное ведомство. Один главк занимался бы зерном, другой — мясом, третий — пушниной.

Хрущев, как и Сталин, полагал, что экономические проблемы решаются организационно-кадровыми методами: есть задача — создай ведомство, которое ее решит.

Но членов президиума испугало другое. Хрущев уже ликвидировал сельские райкомы, низвел партаппарат на селе до второразрядной роли парткомов производственных управлений. В новой системе руководства сельским хозяйством партийным органам вообще не оставалось места. Как могли реагировать на это профессиональные партийные секретари?

Отозвав хрущевскую записку, президиум ЦК демонстрировал партийному аппарату на местах, что Хрущев больше не хозяин.

О том, что членов ЦК вызывают в Москву, Никите Сергеевичу, разумеется, не сказали. Иначе бы он сразу понял, что происходит. Летом 1957 года, когда его пыталась снять «старая гвардия» — Молотов, Маленков, Булганин, — он распорядился собрать членов ЦК. Когда они прилетали в Москву, доверенные люди Хрущева ввели их в курс дела, объяснили, какова расстановка сил и кого надо поддержать. Никита Сергеевич часто и с удовольствием рассказывал, как он выиграл ту битву. Теперь его опытом воспользовались другие…

Перечисление в постановлении четырех фамилий — Брежнев, Косыгин, Суслов, Подгорный — свидетельствовало о том, кто именно управляет событиями. Фамилия Брежнева стояла первой, следовательно, ему и отводилась главная роль.

Это постановление отрезало членам президиума дорогу назад. Теперь уже никто из них не мог покаяться перед Хрущевым и сказать, что в его отсутствие они на заседании президиума «просто поговорили». Они должны были идти до конца.

Много лет спустя я имел возможность расспросить некоторых участников тех событий. Главные вопросы: почему они выступили против Хрущева и не жалели ли об этом потом?

Не жалел, по их словам, никто. Хотя на вершине власти, как известно, есть место только для одного. Основные участники тех событий — за исключением Леонида Ильича Брежнева — скоро оказались в опале и лишились тех должностей, которые имели.

Причины отставки Хрущева объясняли по-разному, но в основном упирали на то, что он стал просто опасен для страны. О своих личных мотивах не упоминали. Но они конечно же тоже имели значение.

Никита Хрущев был человеком фантастической энергии. Непредсказуемый и неуправляемый, невероятный хитрец, но при этом живой и открытый человек. Оставшийся в памяти необузданным бузотером, нелепо выглядевший, казавшийся очевидным анахронизмом Никита Сергеевич недооценен отечественной историей. Роль его в истории нашей страны еще не осмыслена, а личность не раскрыта.

Пребывание на высоком посту не сделало его равнодушным. Он видел, в каком трудном положении страна. Честно говорил:

— Я был рабочим, социализма не было, а картошка была. Сейчас социализм построили, а картошки нет.

Хрущев приказал, чтобы в столовых хлеб давали бесплатно. Он хотел вытащить страну из бедности, но уповал на какие-то утопические идеи, надеялся решить проблемы одним махом.

Он был, пожалуй, единственным человеком в послевоенном советском руководстве, кто сохранил толику юношеского идеализма и веры в лучшее будущее.

Теперь, когда опубликованы хранившиеся за семью печатями протоколы президиума ЦК (за все хрущевское десятилетие) и можно прочитать, что говорил Никита Сергеевич в своем кругу, становится ясно: для него идея строительства коммунизма, вызывавшая уже в ту пору насмешки, не была циничной абстракцией. Этим он и отличался от товарищей по партийному аппарату, которые давно ни во что не верили.

14 декабря 1959 года Хрущев выступал на президиуме ЦК по поводу проекта программы КПСС. Он объяснил, как именно представляет себе приближение к коммунистическому обществу:

— Это значит, всех детишек взять в интернат, всех детей от рождения до окончания образования взять на государственное обеспечение, всех стариков от такого-то возраста — обеспечить всем… Я думаю, что когда мы одну-две пятилетки поработаем, мы сможем перейти к тому, чтобы всех людей кормить, кто сколько хочет. У нас хлеб будет, мясо — еще две пятилетки (это максимум) и, пожалуйста, — кушай. Но человек больше не скушает, чем может. Даже в капиталистических странах есть рестораны, где можно заплатить сколько-то и ты можешь кушать, что хочешь. Почему же при нашем социалистическом и коммунистическом строе нельзя будет так сделать?…

Мои родители (а хрущевские годы пришлись на их молодость) жили тогда очень скудно, но рассказывали, что эта идея даже у них вызвала ужас: бесплатные котлеты (скорее всего, почти из одного хлеба) в столовке казались кошмарной перспективой…

Отсутствие образования часто толкало Никиту Сергеевича к неразумным и бессмысленным новациям, над которыми потешалась вся страна. К тому же к концу его десятилетнего правления ухудшилось экономическое положение.

1963 год оказался неурожайным из-за сильной засухи. Во многих городах пришлось ввести карточки. Впервые закупили хлеб за границей — 9,4 миллиона тонн зерна, примерно десять процентов полученного урожая. Из магазинов исчезли мука, печенье, пряники, мясо. За молоком выстроились очереди.

Репутация Хрущева была подорвана денежной реформой 1961 года, повышением цен. Он утратил свой ореол «народного заступника» от бюрократов и чиновников. А страха он не внушал.

С другой стороны, он умудрился настроить против себя партийный аппарат (разрушая привычную систему управления), армию (сокращая офицерский корпус), КГБ (демонстрируя чекистам полнейшее неуважение и отказывая им в привилегиях).

У высшего эшелона были личные причины не любить Хрущева. Чиновники жаждали покоя и комфорта, а Хрущев проводил перманентную кадровую революцию. Членов ЦК он шпынял и гонял, как мальчишек. Обращаясь к товарищам по президиуму ЦК, в выражениях не стеснялся: «Дурак, бездельник, лентяй, грязная муха, мокрая курица, дерьмо…»

Вот как, например, 23 декабря 1963 года на президиуме Хрущев отчитывал своих подручных.

Никита Сергеевич заговорил об оплате труда в сельском хозяйстве и обрушился на своего заместителя в правительстве Дмитрия Степановича Полянского:

— Товарищ Полянский, я с вами не согласен. Это несогласие складывается в какую-то линию. Вы берете на себя смелую задачу защиты вопроса, которого вы не знаете. В этом тоже ваша смелость. Но это не ободряет ни меня, ни других. Я полагаться в этих вопросах на вас очень затрудняюсь. Вы бросаете безответственные фразы.

— Вы меня спрашиваете, я отвечаю: хлеб для государства и колхозные продукты дешевле, чем совхозные, — парировал Полянский.

Раздраженный Хрущев повернулся к Шелепину, председателю комитета партийно-государственного контроля:

— Товарищ Шелепин, вы возьмите справку и суньте в нос члену президиума. Я, прежде чем ехать, взял справку от Центрального статистического управления.

Опять обратился к Полянскому:

— Вы извращаете. Вы не правы.

— Не суйте в нос, — огрызнулся Полянский. — Я человек. Как с вами разговаривать? Если высказал свое мнение, сразу обострение. Может, отношение такое ко мне?

— Видимо так, я не отрицаю. У меня складывается очень большое недоверие. Я на вас положиться не могу. Это, может, субъективное дело. Пусть президиум решает. Садитесь на мое место, я на ваше сяду.

— Не надо волноваться, — Дмитрий Степанович Полянский держался твердо, трусом он не был, — и Минфин, и Госплан показали цифрами, что продукция колхозов дешевле.

Хрущев обратился ко всем членам президиума:

— Я остро этот вопрос поставил, товарищи. Я Полянского считаю не совсем объективным. Мы очень остро говорили по пенсионным вопросам. Вы оказались правы или я?

Почему каждый из нас должен войти с предложением обязательно идеальным? — сопротивлялся Полянский. — Его подписали пять членов президиума помимо секретарей ЦК. Почему вы считаете, что его внес один товарищ Полянский?

— Потому что вы его готовили.

— Напрасно у вас сложилось такое впечатление только на основании одного этого факта, — резко ответил Полянский.

— Не по одному, — угрожающе заметил Хрущев. — Может быть, это возрастное, но я расстраиваюсь, волнуюсь, реагирую. Видимо, пока не умру, буду реагировать. Ничего с собой не могу сделать. Казалось бы, мне какое дело. Мне семьдесят лет, черт с вами, делайте что хотите. Но я коммунист. Пока я живу, пока я дышу, я буду бороться за дело партии…

Чуть позже Хрущев добавил:

— Видимо, мне пора на пенсию уходить. Не сдерживаю свой характер. Горячность.

Затем он обрушился на другого своего заместителя — Алексея Николаевича Косыгина:

— Нет тут Косыгина. Но тут Косыгиным пахнет. Нити тянутся к Косыгину. У него старые взгляды…

Хрущев добился того, чтобы на XX11 съезде партии в октябре 1961 года был принят новый устав, который требовал постоянного обновления руководящих партийных органов. Районные комитеты предстояло на каждых выборах обновлять наполовину, обкомы — на треть, ЦК КПСС — на четверть. Вот почему чиновники ненавидели Хрущева и поддерживали Брежнева, который позволял им занимать свои кресла по пятнадцать лет.

Окружение Хрущева не одобряло его либеральных акций, критики Сталина, покровительства Солженицыну и Твардовскому, попыток найти общий язык с Западом, сократить армию и военное производство.

27 февраля 1964 года знаменитый поэт и главный редактор журнала «Новый мир» Александр Трифонович Твардовский записал в дневнике:

«Мне ясна позиция этих кадров. Они последовательны и нерушимы, вопреки тому, что звучало на последнем съезде и даже на последнем пленуме ЦК, стоят насмерть за букву и дух былых времен.

Они дисциплинированны, они не критикуют решений съездов, указаний Никиты Сергеевича, они молчат, но в душе любуются своей „стойкостью“, верят, что „смятение“, „смутное время“, „вольности“, — все эти минется, а тот дух и та буква останется… Это их кровное, это их инстинкт самосохранения и оправдания всей их жизни…

Их можно понять, они не торопятся в ту темную яму, куда им рано или поздно предстоит быть низринутыми — в яму, в лучшем случае, забвения. А сколько их!

Они верны культу — все остальное им кажется зыбким, неверным, начиненным всяческими последствиями, утратой их привилегий, и страшит их больше всего. И еще: они угадывают своим сверхчутьем, выработанным и обостренным годами, что это их усердие не будет наказано решительно, ибо нет в верхах бесповоротной решимости отказаться от их услуг».

17 апреля 1964 года в день семидесятилетия Хрущева все члены и кандидаты в члены президиума ЦК приехали поздравить его в особняк на Ленинских горах. При Сталине члены политбюро жили в Кремле. Никита Сергеевич предложил всем переселиться в новенькие особняки рядом с высотным зданием Московского университета.

Юбиляр был бодр, свеж, в хорошем настроении. Гости выпили по рюмке коньяка, недолго поговорили и торопливо ушли под предлогом, что не надо «утомлять» Никиту Сергеевича. Всех торопил Брежнев, ему вторил Подгорный, хотя Хрущев явно был расположен продолжить веселье.

Подготовка к отставке Хрущева уже началась. Петр Шелест пишет, что некоторые из членов президиума вели себя довольно нервозно и даже трепетно-боязливо: вдруг Хрущев о чем-то догадывается?

Кто играл главную скрипку?

Историки давно пытаются выяснить, кто был движущей пружиной этого заговора, хотя и слово «заговор» многим не нравится.

Есть две версии. По одной, главную скрипку играли Брежнев и Подгорный. По другой, Шелепин и его друг председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный. Когда в годы перестройки стало возможным откровенно обсуждать наше прошлое, ни Брежнев, ни Подгорный уже не могли высказать свое мнение. Шелепин и Семичастный рассказывали в интервью, что ключевая роль принадлежала Брежневу, хотя, по их словам, он вел себя непоследовательно и даже трусовато.

Версия Шелепин и Семичастного некоторым историкам кажется неубедительной. Они считают, что именно вчерашние комсомольцы, более решительные и напористые, и организовали свержение Хрущева, потому что были заинтересованы в том, чтобы в высшем эшелоне власти образовались вакансии. Они рвались на первые роли…

Подлинные обстоятельства того, как именно созревали антихрущевские настроения, как его соратники решились на разговор и как организационно оформился этот заговор, нам теперь уже не узнать.

Но то, что известно, свидетельствует о том, что активно против Хрущева выступили две группы.

Первая — члены президиума Брежнев, Подгорный, Полянский, которым сильно доставалось от Хрущева. Они устали от постоянного напряжения, в котором он их держал.

Вторая — выходцы из комсомола, объединившиеся вокруг Шелепина и Семичастного. Без председателя КГБ Семичастного выступление против первого секретаря ЦК в принципе было невозможно. А на Шелепина ориентировалось целое поколение молодых партработников, прошедших школу комсомола.

Но разговоры в высшем эшелоне власти Шелепин с Семичастным вести не могли: не вышли ни возрастом, ни чином. Семичастный был только кандидатом в члены ЦК. С руководителями республик и областей беседовали в основном Брежнев и Подгорный.

Военный историк генерал-полковник Дмитрий Антонович Волкогонов, который первым получил доступ к материалам личного архива Брежнева, обратил внимание на то, что с середины 1964 года Леонид Ильич перестал вести дневниковые записи, чем занимался двадцать лет. Он по-прежнему записывал указания Хрущева, но не помечал, с кем встречался и о чем говорил.

Леонид Ильич понимал, что участвует в настоящем заговоре, и не хотел оставлять следов. Он возобновил свои короткие записи о том, чем занимался в течение дня, после отставки Хрущева…

Тогдашний председатель ВЦСПС Виктор Васильевич Гришин вспоминал, как Брежнев просил его поддержать предложение отправить Хрущева на пенсию. Потом Гришина зазвал к себе секретарь ЦК Петр Нилович Демичев, стал говорить, что ряд товарищей намерен поставить вопрос об освобождении Хрущева от занимаемых постов. Гришин ответил, что Брежнев уже с ним разговаривал. Демичев был доволен:

— Я рад, что мы вместе.

Демичев пригласил к себе в кабинет и Николая Григорьевича Егорычева, который сменил его на посту первого секретаря столичного горкома. Отвел его к окну — подальше от телефонных аппаратов — и сказал:

— Знаешь, Николай Григорьевич, Хрущев ведет себя неправильно.

Кроме того, в заговоре участвовали партийные чиновники средней руки, без которых невозможно было обойтись. Считается, что важнейшую роль сыграл заведующий отделом административных органов ЦК Николай Романович Миронов. Отдел курировал КГБ, армию, прокуратуру и суд.

Николай Миронов был человеком Брежнева — из Днепродзержинска. В 1941 году ушел на фронт, после войны вернулся на партийную работу, стал секретарем Кировоградского обкома. В 1951 году, когда Сталин распорядился посадить очередную команду чекистов и на Лубянке образовались вакансии, провели партнабор, и Миронова взяли в Министерство госбезопасности сразу на генеральскую должность — заместителем начальника Главного управления военной контрразведки.

Лаврентий Павлович Берия в марте 1953 года, став министром внутренних дел, разогнал партработников-новичков. У них отобрали машины, всех попросили освободить кабинеты. Однажды ночью Берия вызвал несколько человек, направленных в органы с партработы. Грубо сказал им:

— Ну, что, засранцы, вы чекистского дела не знаете. Надо вам подобрать что-то попроще.

Миронова он перевел — с большим понижением — заместителем начальника особого отдела Киевского военного округа. После ареста Берии Миронова вернули на прежнее место в центральный аппарат. Потом он возглавил Управление госбезопасности в Ленинграде. А в 1959 году Хрущев поручил ему отдел административных органов ЦК.

До Миронова отдел курировал еще медицину и спорт. И ему приходилось разбираться во взаимоотношениях между футбольными командами. Миронов добился, чтобы отделу оставили только силовые структуры.

Тогдашний заместитель председателя КГБ Сергей Саввич Бельченко рассказывал своему биографу Алексею Юрьевичу Попову:

«Миронов пытался меня ввести в круг Брежнева. Предложил мне пойти на какой-то вечер, по сути дела, пьянку высокопоставленных партийных чиновников. Я отказался, на что он сильно обиделся».

Генерал-полковник Бельченко был осторожным человеком. А Миронов, связав свою карьеру с Брежневым, поставил на верную лошадку.

«Миронов очень скоро обратил на себя внимание, — вспоминал генерал Филипп Денисович Бобков, который дослужился в КГБ до должности первого зампреда, — он очень следил за своей внешностью. Миронов считал себя отцом профилактики в органах безопасности. Если бы не ранняя смерть, Миронов достиг бы высоких постов не только в системе КГБ, но и в партии».

Николай Романович погиб в авиакатастрофе в октябре 1964 года, за несколько дней до отставки Хрущева. Самолет, на котором советская делегация во главе с новым начальником Генерального штаба маршалом Сергеем Семеновичем Бирюзовым летела в Югославию на празднование двадцатилетия освобождения Белграда, из-за плохой видимости врезался в гору.

Потом выяснилось, что синоптики советовали отложить рейс. Но маршал Бирюзов приказал лететь. Он ничего не боялся. В войну получил пять ранений. В октябре 1941 года, командуя дивизией, попал в окружение, был ранен в обе ноги. Бойцы его вытащили. Хрущев назначил Бирюзова командующим Ракетными войсками стратегического назначения, а в 1963-м — начальником Генерального штаба, вместо маршала Матвея Захарова, которого отправил руководить Академией Генерального штаба. Хрущев невзлюбил Захарова:

— Нельзя оставлять начальником Генерального штаба человека, который на заседании через пять минут после его открытия клюет носом или просто спит. Как же можно доверять оборону страны людям, которые физически износились?

Говорили, что Хрущев намеревался сделать Бирюзова министром обороны вместо маршала Родиона Яковлевича Малиновского. Когда Бирюзов погиб, естественно, пошли слухи, что начальника Генштаба устранили, дабы он не помешал убрать Хрущева. Но это были лишь слухи: до последнего дня Никита Сергеевич полностью доверял Малиновскому. Он не знал, что Брежнев уже сговорился с министром обороны…

Член президиума ЦК и председатель правительства РСФСР Геннадий Иванович Воронов тоже рассказывал, что его «завербовал» именно Брежнев. Пригласил на охоту в Завидово. На обратном пути предложил сесть в его «чайку». Третьим в просторной правительственной машине был секретарь ЦК, отвечавший за связи с соцстранами, Юрий Владимирович Андропов.

В машине, подняв стекло, отгораживавшее пассажиров от водителя, Брежнев рассказал, что есть идея призвать Хрущева к ответу. Леонид Ильич, по словам Воронова, держал в руках список членов высшего партийного руководства и ставил против фамилий значки, отмечая тех, с кем уже договорились и с кем еще предстоит вести беседы.

Тайные пружины заговора

Очень подробно о том, как шла подготовка свержения Хрущева, рассказал тогдашний первый секретарь ЦК компартии Украины Петр Ефимович Шелест.

В июле 1964 года он отдыхал в Крыму на госдаче № 5 «Чаир». Охрана предупредила, что его навестит Брежнев. Шелест удивился: они не были близки с Леонидом Ильичом. Петр Ефимович ждал Подгорного, который отдыхал рядом, в Мухолатке, и с которым они были в дружеских отношениях. До перевода в Москву Подгорный был руководителем Украины. Он тянул Петра Ефимовича наверх. Став секретарем ЦК КПСС, по-прежнему покровительствовал Шелесту.

Приехал Брежнев. Присели на скамейку. Появился внук Шелеста, тоже Петр.

— Как тебя зовут? — ласково спросил его Брежнев.

Мальчик ответил и в свою очередь поинтересовался:

— А тебя как?

— А меня дядя Леня.

Петя помолчал и сказал:

— А, знаю. Ты — дядя Леня из кинобудки.

Брежнев был несколько смущен, но выяснилось, что Леонид Ильич похож на своего тезку-киномеханика, который приезжал на госдачу показывать фильмы семье секретаря ЦК Украины.

С тех пор Леонид Ильич, разговаривая с Шелестом, неизменно просил:

— Петро, не забудь передать внуку привет от дяди Лени из кинобудки.

Брежнев и Шелест искупались и расположились в беседке. Брежнев стал расспрашивать Шелеста о делах на Украине. И как бы между прочим задал вопрос:

— Как к тебе относится Хрущев?

— Мне кажется, что Никита Сергеевич ко мне относится спокойно, как большой руководитель к младшему, — дисциплинированно ответил Петр Ефимович. — С его стороны я никогда не слышал ни окрика, ни грубого обращения.

— Это он в глаза, а за глаза может и другое сказать. И говорит, — буркнул Брежнев.

Шелест растерялся, подумав, что Брежнев знает об истинном отношении к нему Хрущева. На всякий случай сказал:

— Хрущев занимает такое положение, что ему нет надобности говорить одно в глаза, а другое за глаза. Да и вообще у него такая ответственность и нагрузка, что мы должны его понимать, если даже он кое-что говорит резко. Но он по натуре не злопамятный, наоборот, добрый и отзывчивый.

— Ты мало его знаешь, — недовольно отозвался Брежнев, — замкнулся в своей провинции, ничего не видишь и не чувствуешь.

Шелест обиделся:

— Что кому положено, тот то и делает.

— Это так, но надо шире смотреть на происходящее, — сказал Брежнев. — Все, что происходит в партии, в стране, исходит от вас, членов президиума ЦК. И мы видим, что вы все вторите Хрущеву, первыми ему аплодируете. А нам с Хрущевым трудно работать. Об этом я и приехал поговорить откровенно с тобой, Петро. Никто не должен знать о нашей беседе.

Подошло время обеда. Брежнев не отказался от рюмки. Расслабившись, стал читать стихи. Несколько раз с намеком говорил жене Шелеста: «Петро меня не понимает». Сын Шелеста находился в командировке в Африке. Брежнев пообещал невестке Петра Ефимовича поездку к мужу, добавив:

— И тебе это ничего не будет стоить.

Обед затянулся. Когда вышли на улицу, уже темнело. После выпитого разговор принял более откровенный характер.

— Ты, Петро, должен нам помочь, поддержать нас! — сказал Брежнев.

Шелест не спешил с окончательным ответом:

— Не понимаю, в чем и кого именно поддерживать? Объясни.

— Хрущев с нами не считается, грубит, дает нам прозвища и навешивает ярлыки, он самостоятельно принимает решения. А недавно заявил, что руководство наше старое и его надо омолодить. Он собирается нас всех разогнать, — ответил Брежнев.

Леонид Ильич не лукавил. Шелест сам слышал от Хрущева, что «в президиуме ЦК собрались старики»…

— А тебе сколько лет? — спросил Брежнев.

— Пошел пятьдесят пятый.

— Так ты тоже старик, по мнению Хрущева.

— Хрущев беспокоится об омоложении кадров. Это хорошо, должна быть преемственность, — Шелест продолжал играть.

— Ты меня неправильно понял, — сказал Брежнев. — Надо же понимать, что на самом деле хочет разогнать опытные кадры, чтобы самому вершить все дела… — И, нахмурившись, добавил: — Жаль, что ты не хочешь меня понять. А наш разговор нужно держать в тайне.

Шелест не выдержал:

— Если вы мне не доверяете, то нечего было ко мне приезжать, а о конфиденциальности прошу мне лишний раз не напоминать.

Брежнев спохватился:

— Ты, Петро, правильно меня пойми. Мне тяжело все это говорить, но другого выхода у нас нет. Хрущев над нами издевается — жизни нет. — На глазах у него появились слезы. — Без тебя, без такой крупной организации, как компартия Украины, мы не можем что-либо предпринять.

— Вам всем надо собраться и откровенно поговорить с Никитой Сергеевичем о недостатках, — посоветовал Шелест. — Мне кажется, он поймет.

Ты так говоришь потому, что не знаешь истинного положения дел, — прервал его Брежнев. — Если мы попытаемся это сделать, он нас всех разгонит.

Они вернулись на дачу, еще выпили и закусили.

Брежнев обнял Шелеста, расцеловал и многозначительно произнес:

— Петро, мы на тебя очень надеемся.

Брежнев уехал, а Шелест почти до рассвета бродил по набережной, прикидывая, как ему быть и чью сторону занять. Он и сам побаивался непредсказуемого Хрущева, ему тоже надоело постоянное недовольство неуемного первого секретаря.

Никита Сергеевич с удовольствием приезжал в Киев, выступал на пленуме республиканского ЦК и крыл местное начальство:

— Украина сдала свои позиции, положение дел вызывает беспокойство… Плохо стали работать… Я уже критиковал украинское руководство, но за обедом, когда критикуешь, с них как с гуся вода, а вот когда при народе критикуешь, я вижу — они ежиться начинают… Последние годы, как лето, так руководители все от мала до велика стараются не упустить лучший сезон купания в Черном море. Благо вы теперь Крым получили, поэтому есть куда ехать. Товарищи, кто со мной работал на Украине, тот знает, я проработал тринадцать лет на Украине и за эти тринадцать лет только раз был в отпуску…

Шелест и другие руководители Украины в присутствии своих подчиненных вынуждены были лишь, кисло улыбаясь, аплодировать Никите Сергеевичу.

Утром Шелест позвонил Подгорному в Мухолатку, сообщил, что накануне был Брежнев. Подгорный поинтересовался:

— Чем занимаешься?

— Переживаю вчерашние разговоры.

— Если можешь, приезжай ко мне, будем вместе переживать.

Шелест подробно пересказал Подгорному разговор с Брежневым. Николай Викторович его внимательно выслушал и произнес:

— Мне все это известно.

Оказывается, Брежнев уже побывал у Подгорного и изложил суть разговора.

Шелест удивился:

— Зачем же мне все было повторять?

Подгорный честно признался:

— А я не знал, все ли мне Брежнев рассказал. Николай Викторович не очень доверял Леониду Ильичу. Любой из заговорщиков мог в последний момент обо всем рассказать Хрущеву и погубить остальных.

Шелест осведомился, почему к нему приехал Брежнев, а не Подгорный.

— Так надо было, — таинственно ответил Николай Викторович. — Позже узнаешь.

Шелест мог бы и сам догадаться. Леонид Ильич тоже не доверял Николаю Викторовичу и хотел не с его слов, а сам убедиться, на чьей стороне Шелест.

Подгорный сказал, что положение серьезное.

— Я понял, — кивнул Шелест, — Брежнев в разговоре со мной даже расплакался.

— На самом деле? — иронически переспросил Подгорный.

— Точно, — подтвердил Шелест.

— Ты этому не очень доверяй, — заметил Подгорный. — Помни пословицу: Москва слезам не верит.

С веранды второго этажа они увидели Брежнева.

— Ты только не подай вида, что знаешь, что он уже побывал у меня, — предупредил Подгорный Шелеста.

Брежнев опять завел разговор о том, как трудно работать с Хрущевым. Перечислил его ошибки. Сельское хозяйство превратил в свою монополию. Проводит бесконечные реорганизации в народном хозяйстве. Разделил партийные организации на городские и сельские. Пренебрегает вопросами идеологии, говорит, что это болтовня, а нужна конкретная работа…

Шелест повторил, что следует собраться всем вместе, высказать свое мнение Хрущеву.

— Я же тебе говорю, — не выдержал Брежнев, — кто первый об этом заикнется, тот будет вышвырнут из состава руководства.

Шелест выразительно посмотрел на Брежнева, затем на Подгорного. Николай Викторович вступил в игру:

— Довольно нам играть в жмурки. Я знаю о вашем разговоре с Брежневым. Ты, Петро, правильно пойми все, что делается. Надо выходить на пленум ЦК, а без мнения Украины и членов ЦК, которые от Украины избраны, этот вопрос решить невозможно. Всем известно, что украинская партийная организация имеет большой вес, да это и основная опора Хрущева. Поэтому тебе надо быть готовым откровенно, но осторожно поговорить со всеми твоими товарищами, входящими в состав ЦК КПСС, а их на Украине немало — тридцать шесть человек. Возможно, провести беседы с доверенным активом.

— Ради справедливого дела поговорить можно, — ответил Шелест, — хотя это очень рискованно. Но есть три человека, которым я не могу доверять. Это Сенин, Корнейчук и Иващенко. Они в частном порядке могут сейчас же все передать Хрущеву.

Ольга Ильинична Иващенко была секретарем ЦК компартии Украины (курировала отдел оборонной промышленности) и очень симпатизировала Никите Сергеевичу.

Иван Семенович Сенин с 1953 года был первым заместителем главы республиканского правительства. Хрущев и Сенин в юности учились в одной группе на рабфаке и с тех пор дружили.

Александр Евдокимович Корнейчук, известный драматург, Герой Социалистического Труда и академик, не занимал постов, но со сталинских времен входил в состав ЦК КПСС.

Брежнев заявил, что берется сам переговорить с Ольгой Иващенко:

— Я с ихним братом умею вести беседы.

— Леня, ты не бери на себя слишком много, — посоветовал Подгорный, — а то с треском провалишься.

Шелест поехал с Брежневым по крымским колхозам. Осмотрели знаменитый тогда колхоз «Дружба народов». Председатель колхоза Илья Егудин устроил обед на открытом воздухе. Выпили. Брежнев стал спрашивать, как присутствующие смотрят на разделение обкомов и облисполкомов на городские и сельские.

В октябре 1962 года Никита Хрущев направил в президиум ЦК записку «О перестройке партийного руководства промышленностью и сельским хозяйством». Он предложил разделить партийные органы на промышленные и сельскохозяйственные. Так в каждой области и крае вместо одного обкома появились два — один занимался промышленностью, другой — сельским хозяйством. Раздел власти проходил болезненно, породил интриги и склоки и вызвал лишь ненависть к Хрущеву.

Все уходили от прямого ответа на вопросы Брежнева. Егудин откровенно сказал:

— Да нам все равно, лишь бы не мешали, меньше вмешивались в наши дела и обеспечивали всем необходимым — за наши же деньги.

Брежнев рассчитывал услышать критику Хрущева, но присутствующие не пожелали вступать в опасные политические разговоры:

— Вы решали вопросы реорганизации партийных, советских и хозяйственных органов. Вы и решайте, как дальше быть.

На обратном пути Брежнев спросил у Шелеста: отчего же «народ молчит»?

— А почему вы в Центре молчите, если считаете, что делается что-то не так? — ответил вопросом Шелест.

Иващенко и Сенин отдыхали в Алуште. Брежнев, Подгорный и Шелест поехали к ним. Все вместе погуляли в парке. Брежнев пытался остаться вдвоем с Иващенко, но не получалось. А к обеду приехала дочь Хрущева Юля с мужем. Откровенный разговор стал невозможен.

За обедом Брежнев провозгласил тост за здоровье Никиты Сергеевича.

На обратном пути Подгорный ехидно осведомился:

— Ну как, Леня, поговорил с Ольгой?

— Проклятая баба, — буркнул Брежнев.

12 августа Шелест по телефону доложил Хрущеву о делах в республике.

14 августа ему позвонил Брежнев, попросил подробно пересказать беседу с Хрущевым.

21 августа в Киев прилетел Подгорный. Теперь уже забеспокоился Шелест — дело приобретает затяжной характер. Но если медлить, это может стать опасным. Выяснилось, что «Подгорный тоже недоволен бездействием и инертностью Брежнева, и вообще, заключил Подгорный, ненадежный он человек».

— Надо более решительно действовать, иначе нас могут предать, — сказал Николай Викторович.

— Кто же это может сделать? — спросил Шелест. Подгорный ухмыльнулся: он не питал иллюзий относительно партийного руководства страны.

— Когда вернусь в Москву, буду штурмовать Леню. Он трусит, — ответил Подгорный.

В середине сентября делегация во главе с Брежневым, которая ездила в Болгарию, сделала остановку на несколько часов в Киеве. Шелест встретил делегацию в аэропорту «Борисполь». Забрал Брежнева и привез в здание ЦК. Стал внушать:

— В дело посвящено слишком много людей, и промедление чревато большими неприятностями.

Брежнев уверенно ответил:

— Ты, Петро, не беспокойся. Мы принимаем все меры, но как подойти к решению этого дела, еще не знаем. Будем советоваться.

26 сентября, в субботу, в Свердловском зале Кремля собралось расширенное заседание президиума ЦК под председательством Хрущева. Обсуждался вопрос о семилетнем плане развития народного хозяйства. Многие присутствовавшие уже знали, что Хрущева намереваются убрать.

«Но пока что никто точно не знал ни сроков, ни самой формы исполнения задуманного дела, — вспоминал Шелест. — Даже сами организаторы находились еще в какой-то прострации, неуверенности и неопределенности».

Посему присутствовавшие демонстрировали Никите Сергеевичу полнейшую преданность и почтение. После заседания руководство страны в узком составе собралось в комнате президиума ЦК. Хрущев спросил:

— Ну как, товарищи, ваше мнение о проведенном мероприятии и моем выступлении?

Члены президиума стали наперебой говорить, что все прошло просто отлично. Хрущев поручил секретарям ЦК готовить очередной пленум. Сказал, что уходит в отпуск.

Через несколько дней Подгорный, возвращаясь из-за границы, сделал в Киеве «вынужденную посадку» по причине плохой погоды. Всю ночь проговорили с Шелестом, который подробно пересказал, с кем из членов ЦК он уже провел беседу. Со многими сразу нашел взаимопонимание, но кто-то терялся, и разговор не получался.

Подгорный предупредил:

— Будь осторожнее.

Они по-прежнему боялись Хрущева.

«Одно его слово, — вспоминал Шелест, — и многие из нас были бы „обезврежены“, изолированы и даже уничтожены, ведь велся по существу и форме заговор против главы правительства, а чем это кончается, хорошо известно…»

Но на сей раз Хрущев проявил излишнюю доверчивость, расслабился, потерял бдительность.

Николай Викторович рассказал Шелесту, как идут дела в Москве. Некоторые члены президиума колеблются. Кого-то пришлось припугнуть, чтобы как минимум помалкивали…

Брежнев и Подгорный очень просили Петра Ефимовича поговорить с председателем президиума Верховного Совета Украины Демьяном Сергеевичем Коротченко, который много лет работал с Хрущевым, а в 1930-е годы был секретарем Московского обкома. В период массовых репрессий на Демьяна Сергеевича состряпали дело, готовился арест. Его спас Хрущев, вступившийся за него перед Сталиным.

Шелест рискнул и открыл карты. Демьян Коротченко подумал и принял решение:

— Я Никиту знаю давно. Он хороший организатор, преданный коммунист, но, очевидно, на этом посту зарвался — считает, что он вождь. Много сделал политических ляпов. Очевидно, будет лучше для него и для партии, когда он уйдет с этого поста, да и должности первого секретаря и председателя Совмина надо разделить. В семьдесят лет трудно управлять таким государством, как наша страна, да еще со старческим характером Никиты.

— Демьян Сергеевич, что мне передать Брежневу и Подгорному? — спросил Шелест.

— Передай, что я с вами, и если это нужно, могу по этому вопросу выступить где угодно.

Еще один верный соратник Хрущева, многим ему обязанный, легко предал Никиту Сергеевича… Но у заговорщиков не все шло гладко. Подгорный поведал Шелесту, что перед самым отъездом Хрущева в отпуск у них состоялся неприятный разговор.

Никита Сергеевич пригласил Николая Викторовича в кабинет и прямо спросил:

— Это правда, товарищ Подгорный, что существует какая-то группа, которая хочет меня убрать, и вы к этой группе причастны?

(«Представляешь мое состояние и положение?» — говорил Подгорный Шелесту.)

— Откуда вы, Никита Сергеевич, это взяли? — изобразил удивление Подгорный.

А сам подумал: от кого это могло ему стать известно? Подумал о Брежневе. Тот в какой-то момент испугался: «Может быть, отложить все это?» Подгорный на него набросился: «Хочешь погибать — погибай, но предавать товарищей не смей».

Но Хрущев рассказал, что о заговоре его сыну Сергею поведал работник КГБ Василий Иванович Галюков, бывший начальник охраны Николая Григорьевича Игнатова, смещенный с поста секретаря ЦК на безвластную должность председателя президиума Верховного Совета РСФСР. Обиженный на Хрущева Николай Игнатов действительно активно участвовал в подготовке заговора. Он ездил по стране и убеждал старых приятелей выступить против Хрущева.

Никита Сергеевич даже показал Подгорному письмо, переданное сотрудником КГБ Сергею Хрущеву, и спросил:

— Вам что-нибудь об этом известно?

Подгорный, не моргнув глазом, сказал, что ничего не знает, и предложил поручить Комитету госбезопасности проверить все факты. Он был уверен, что Семичастный выкрутится. Но Хрущев решил к КГБ не обращаться, а по-дружески попросил Микояна вызвать Игнатова, поговорить с ним и доложить.

Через первого секретаря ЦК компартии Грузии Василия Павловича Мжаванадзе удалось предупредить Игнатова о нависшей над всеми угрозе. Ему велели в беседе с Микояном все отрицать… Да и осторожный Анастас Иванович, похоже, не проявил обычной прыти, исполняя это поручение первого секретаря. Он сохранил верность Хрущеву, но не хотел ссориться и с его противниками.

Леонид Митрофанович Замятин, который тогда работал в Министерстве иностранных дел, рассказал мне, как незадолго до своего снятия Хрущев вдруг появился на обеде в честь президента Индонезии и произнес неожиданно откровенную речь.

Старшим на обеде был Подгорный, потому что формально Хрущев находился в отпуске. Он тем не менее приехал, вошел в зал со словами, не сулившими ничего хорошего:

— Ну что, мне места уже нет?

Место, разумеется, сразу нашлось. Хрущев сделал знак Подгорному:

— Продолжай вести.

Но в конце обеда, когда протокольные речи уже были произнесены, Хрущев сказал:

— Вот интересно. Я недавно приехал из отпуска, а все меня убеждают, что я нездоров, что мне надо поехать подлечиться. Врачи говорят, эти говорят. Ну, ладно, я поеду. А когда вернусь, я всю эту «центр-пробку» выбью. — И показал на членов президиума ЦК: — Они думают, что все могут решить без меня…

Вероятно, Никита Сергеевич все-таки что-то почувствовал. Он от природы был наделен хорошо развитым инстинктом. Иначе бы не выжил в политических схватках.

Возможно, именно этим объясняется его неожиданный звонок Георгию Константиновичу Жукову. В октябре 1957 года Хрущев ловко убрал Жукова с поста министра обороны — по чисто политическим соображениям, не желая держать рядом популярного, решительного и амбициозного маршала. Семь лет они не разговаривали. Жуков, отправленный в отставку, находился под постоянным присмотром КГБ.

И вдруг Хрущев позвонил Георгию Константиновичу. Примирительно сказал:

— Тебя оговорили. Нам надо встретиться.

Помощник Хрущева записал: после отпуска в Пицунде запланировать встречу с маршалом. Когда тучи стали сгущаться, Хрущев, чувствуя, что теряет поддержку, решил опереться на национального героя. Судя по всему, он хотел вернуть маршала Жукова в политику, а точнее, призвать его себе на помощь. Если бы Жуков был в 1964 году министром обороны, противники Хрущева не могли бы рассчитывать на помощь армии.

Обещание Хрущева разогнать президиум только сплотило его противников. Самоуверенность подвела Никиту Сергеевича. Его отправили на пенсию раньше, чем он успел убрать соперников…

29 сентября Подгорный позвонил Шелесту в Черкассы и велел срочно лететь в Крым, чтобы встретить Хрущева, который отправился отдыхать. Просил в деталях потом пересказать, о чем пойдет разговор. Хотел, чтобы доверенный человек находился рядом с Хрущевым и следил за его настроением.

1 октября Шелест в Симферополе встретил Хрущева. Тот полушутя спросил:

— А вы почему здесь? Я-то на отдыхе, а вы должны работать.

— Моя обязанность, Никита Сергеевич, встретить вас. Ведь вы прибыли на территорию республики. Может быть, у вас возникнут вопросы.

Хрущев посадил его с собой в машину, потом пригласил пообедать.

Шелесту показалось, что Хрущеву хотелось высказаться.

Он ругал работников идеологического фронта, назвал секретаря ЦК Суслова «человеком в футляре», Брежнева — краснобаем. Посетовал на Подгорного: мол, забрал его в Москву как хорошего, подготовленного работника, но пока особой отдачи не видит, ожидал большего.

— Президиум наш — это общество стариков, — продолжал Хрущев. — Среди них много людей, которые любят говорить, но не работать. Вот и мне уже перевалило за семьдесят, не та бодрость и энергия, надо думать о достойной смене. На руководящую работу надо выдвигать молодых, подготовленных людей сорока — сорока пяти лет. Ведь мы не вечные, года через два многим из нас придется уходить на покой.

Это был не первый откровенный разговор, который Хрущев вел с Шелестом.

За несколько месяцев до этих событий, в марте 1964 года, Хрущев взял с собой Шелеста в Венгрию. Почти каждый вечер они вдвоем гуляли по территории резиденции, отведенной советскому лидеру. Хрущев нелестно говорил о товарищах по партийному руководству, в частности о Брежневе и о Суслове, главном идеологе.

Шелест слушал и помалкивал. По его наблюдениям, Хрущев находился в очень возбужденном состоянии. За ним неотступно следовал сотрудник Девятого управления (охрана высших органов власти) КГБ. В какой-то момент охранник слишком приблизился к Хрущеву. Никита Сергеевич просто рассвирепел:

— А вам что нужно?! Что вы подслушиваете, шпионите за мной? Занимайтесь своим делом!

Шелест попытался урезонить Хрущева:

— Никита Сергеевич, он ведь находится на службе.

Хрущев все так же раздраженно ответил:

— Если он на службе, пусть и несет свою службу, а не подслушивает. Знаем мы их.

Никита Сергеевич чувствовал, что опасность исходит от КГБ, но подозревал не тех людей. Он считал председателя КГБ Владимира Семичастного и его предшественника на этом посту Александра Шелепина преданными ему людьми. Он сам высоко вознес этих молодых людей, но относительно их настроений и планов глубоко заблуждался…

На следующий день Хрущев отправился в горы — охотиться на муфлонов. К вечеру вернулся с добычей — и отправился за фазанами. Никита Сергеевич стрелок был отменный. Но 3 октября Хрущев сказал, что погода в Крыму портится и он переедет в Пицунду. Тем более что там отдыхает Микоян.

После отъезда Никиты Сергеевича Шелест соединился по ВЧ с Подгорным и Брежневым. Леонид Ильич со значением передал Петру Ефимовичу привет от Полянского и Дмитрия Федоровича Устинова, который недавно стал первым заместителем главы правительства и председателем Высшего совета народного хозяйства. Это означало, что и они «в деле».

Брежнев сообщил, что пытался привлечь к общему делу первого заместителя министра обороны маршала Андрея Антоновича Гречко. Но тот испугался и ушел от разговора.

С министром обороны маршалом Малиновским несколько раз беседовал Шелепин. Родион Яковлевич сказал, что армия в решении внутриполитических вопросов участия принимать не станет, то есть не придет защищать Никиту Сергеевича. А 10 октября подтвердил, что выступит против Хрущева вместе со всеми.

Маршал Малиновский был обязан Хрущеву высокой должностью, а возможно, и жизнью. В 1942 году Сталин, получив информацию о неблагополучии в армии Малиновского, собирался отдать генерала чекистам. Но Хрущев поручился за него, целый год опекал Родиона Яковлевича и спас будущего министра.

И чем же отплатил ему маршал? Уже после отставки Хрущева, во время праздничного приема 7 ноября Малиновский произнес громкий антиамериканский тост. К нему подошел Чжоу Эньлай, глава китайской делегации, который приехал посмотреть, что происходит в Москве после смены руководства, и поздравил с хорошим антиимпериалистическим тостом.

Малиновский, возможно, выпив лишнего, сказал Чжоу:

— Давайте выпьем за советско-китайскую дружбу. Мы своего дурачка Никиту выгнали, вы сделайте то же самое с Мао Цзэдуном, и дела у нас пойдут наилучшим образом.

Возмущенный Чжоу Эньлай ушел с приема. Разразился скандал. Но эта фраза Малиновского прежде всего многое говорит о нем самом. Как минимум Хрущев мог рассчитывать на элементарную благодарность со стороны того, кого спас…

Приказ начальнику личной охраны

В октябре председатель КГБ Семичастный приказал Управлению военной контрразведки, и в первую очередь особистам Московского военного округа, немедленно сообщать ему даже о незначительных передвижениях войск.

Три дня, пока снимали Хрущева, личный состав некоторых подразделений КГБ, в первую очередь хорошо подготовленных офицеров Девятого управления, держали на казарменном положении в полной боевой готовности…

Шелест позвонил Хрущеву в Пицунду и пришел к выводу, что Никита Сергеевич ни о чем не догадывается, настроение у него хорошее. Шелест поговорил с помощниками первого секретаря — Григорием Трофимовичем Шуйским и Андреем Степановичем Шевченко (он ведал сельским хозяйством, был членом-корреспондентом ВАСХНИЛ), убедился в том, что и у них нет признаков тревоги.

Шелест позвонил Брежневу. Ему показалось, что Леонид Ильич говорил как-то неуверенно. Тогда соединился с Подгорным. Николай Викторович его успокоил:

— Все идет нормально. Отступлений нет.

Подготовка к снятию Хрущева вступила в решающую фазу.

12 октября утром Шелест вылетел в Москву. Второму секретарю ЦК компартии Украины Николаю Александровичу Соболю дал указание, ничего не объясняя, собрать в Киеве всех членов ЦК, кандидатов в члены ЦК и членов Центральной ревизионной комиссии, работающих на Украине, и под каким-нибудь предлогом их не отпускать. Такие же приготовления были проведены и в других республиках и областях.

Председателю Совета министров Казахстана Динмухамеду Ахмедовичу Кунаеву позвонил Дмитрий Полянский и предупредил:

— Ожидаются важные перемены. Если понадобишься, пригласим на заседание президиума. Если нет — узнаешь результат. Жди звонка.

Кунаева собирались использовать, если бы Хрущев стал упорствовать.

13 октября 1964 года Хрущев прилетел в Москву на заседание президиума. В правительственном аэропорту «Внуково-2» первого секретаря ЦК и председателя Совета министров встречал лишь один человек — председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный.

Дело было не только в том, что Семичастный должен был сменить охрану Хрущева и вообще проследить, чтобы темпераментный Никита Сергеевич не предпринял каких-то неожиданных действий. Не всякий решился бы в тот момент оказаться один на один с Хрущевым. Никита Сергеевич все еще оставался первым человеком в стране, и его боялись.

Семичастный много лет спустя рассказывал, что Брежнев даже предлагал физически устранить Хрущева — не верил, что им удастся заставить его уйти в отставку. Не хочется подвергать сомнению слова Владимира Ефимовича, но люди, знавшие Брежнева, сильно сомневались, что он мог такое предложить — не в его характере.

По другим рассказам, в какой-то момент у Брежнева сдали нервы, он расплакался и с ужасом повторял:

— Никита нас всех убьет.

А вот Семичастный Хрущева не боялся. Чего-чего, а воли, решительности и властности у Владимира Ефимовича было хоть отбавляй.

Генерал-лейтенант Николай Александрович Брусницын, в те годы заместитель начальника Управления правительственной связи КГБ, вспоминал, как накануне этих событий его вызвал Семичастный. Хрущев еще отдыхал в Пицунде. Семичастный властно сказал, что ему нужно знать, кто и зачем звонит Никите Сергеевичу.

— Владимир Ефимович, — твердо ответил Брусницын, — этого не только я, но и вы не имеете права знать.

Семичастный тут же набрал номер Брежнева:

— Леонид Ильич, начальник правительственной связи говорит, что это невозможно.

Выслушав Брежнева, Семичастный задал другой вопрос заместителю начальника Управления правительственной связи:

— А что можно?

— Что конкретно надо? — уточнил Брусницын.

— Надо знать, кто названивает Хрущеву.

— Это можно, — кивнул Брусницын, — положено иметь такую информацию на спецкоммутаторе.

Хорошо. Каждый час докладывайте мне, кто звонит Никите Сергеевичу.

На государственную дачу в Пицунде линия правительственной междугородной ВЧ-связи шла через Тбилиси. Ее отключили, сославшись на повреждение аппаратуры. Хрущева соединяли через спецкоммутатор Москвы, так что председателю КГБ немедленно докладывали о всех телефонных переговорах Никиты Сергеевича…

Спустившись по трапу, Хрущев спросил Семичастного:

— Где остальные?

— В Кремле.

— Они уже обедали?

— Нет, кажется. Вас ждут.

Хрущев из аэропорта сразу приехал в Кремль и прошел в свой кабинет. В три часа дня началось заседание президиума. Вошел Хрущев, поздоровался и спросил:

— Ну, что случилось?

Он занял председательское кресло и повторил:

— Кто же будет говорить? В чем суть вопроса?

На заседание 13 октября вызвали также члена президиума ЦК Микояна, который прилетел вместе с Никитой Сергеевичем из Пицунды, и кандидатов в члены президиума — первого секретаря ЦК компартии Грузии Василия Павловича Мжаванадзе, первого секретаря ЦК компартии Белоруссии Кирилла Трофимовича Мазурова, первого секретаря ЦК компартии Узбекистана Шарафа Рашидовича Рашидова и первого секретаря ЦК компартии Украины Петра Ефимовича Шелеста.

Из них сторону Хрущева занял только — да и то условно — Анастас Микоян. Остальные яростно атаковали Хрущева. Никогда в жизни он не слышал таких обвинений.

Первым слово взял Брежнев. Хрущев совершенно не предполагал, что заседание президиума ЦК примет такой оборот. Леонид Ильич заявил, что в президиуме нет коллегиальности. Насаждается культ личности Хрущева, который неуважительно относится к товарищам. В результате принимаются непродуманные решения. Разделение обкомов на промышленные и сельские — ошибка, народ это не поддержал.

Хрущев возразил:

— Все сказанное здесь Брежневым, к моему огорчению, я, возможно, и не замечал. Но мне никто и никогда об этом не говорил. Если это так, то я ведь просто человек. Кроме того, вы все меня во всем поддерживали, говорили, что все правильно делается. Вас я воспринимал как единомышленников, а не как противников. Что касается поставленных здесь вопросов, в том числе и о разделении обкомов, так ведь это не один я решал. На президиуме, затем на пленуме мы все это обсуждали вместе. Я предан партии и народу. Я, как все, мог иметь какие-то недостатки. Спрашивается, почему о них мне раньше никто не сказал? Разве это честно? Что касается допущенных грубостей по отношению к некоторым товарищам, то я приношу извинения. Вы же знаете, я предан партии.

Никита Сергеевич еще не осознал, что его намерены отправить в отставку, и выражал готовность работать «насколько хватит моих сил». Слово, как и договаривались, взял Шелест. Во время его выступления Хрущев подавал реплики. Петр Ефимович несколько раз довольно резко ему отвечал. От его былой почтительности не осталось и следа, а под конец невежливо оборвал первого секретаря:

— Никита Сергеевич, мы слушали вас много раз — послушайте один раз нас.

По очереди высказались все члены высшего партийного руководства.

Разговор шел на повышенных тонах. Члены президиума требовали, чтобы Хрущев добровольно ушел в отставку, а он сопротивлялся. Его заявление об уходе необходимо было для того, чтобы избежать прений на пленуме ЦК. Если бы Хрущев настаивал на своей правоте, он теоретически имел бы право получить слово на пленуме.

Разумеется, это ничего бы не изменило. Члены ЦК, видя, на чьей стороне преимущество, проголосовали бы за его смещение. Но, возможно, нашлись бы двое-трое из старых друзей Никиты Сергеевича, кто выступил бы в его защиту. А задача состояла в том, чтобы избежать полемики на пленуме, добиться единодушного одобрения отставки Хрущева, показать, что это воля всей партии.

Заседание президиума ЦК закончилось поздно вечером. Решили продолжить на следующий день.

Никита Сергеевич отправился к себе на Ленинские (Воробьевы[1]) горы. Он еще был первым секретарем и главой правительства. Но фактически его отрезали от внешнего мира. Об этом позаботился Семичастный. Никита Сергеевич не смог позвонить ни своей жене, которая лечилась на чехословацком курорте Карловы Вары, ни дочери Юле в Киев.

Личную охрану первого секретаря Семичастный сменил. Начальник Девятого управления КГБ полковник Владимир Яковлевич Чекалов без колебаний подчинился Семичастному.

Никита Сергеевич не выдержал давления со стороны недавних товарищей. Ему было слишком много лет, и он устал. Промаявшись всю ночь, утром 14 октября Хрущев появился на заседании президиума уже сломленным.

Первым выступил Полянский, который буквально набросился на Никиту Сергеевича. Затем говорили Косыгин, Микоян, Подгорный. Только Анастас Иванович Микоян предложил оставить Хрущеву какую-нибудь должность, использовать его опыт в общей работе. И ему досталось за это предложение.

Брежнев вновь взял слово. Текст этого выступления он после заседания отдал своему помощнику Андрею Михайловичу Александрову-Агентову.

— Вы, Никита Сергеевич, — говорил Брежнев, — знаете мое к вам отношение. В трудную для вас минуту я честно, смело и уверенно боролся за вас, за ленинскую линию. У меня тогда был инфаркт миокарда, но, будучи тяжело больным, я нашел силы для борьбы за вас. Сегодня я не могу вступать в сделку со своей совестью и хочу по-партийному высказать свои замечания… Если бы вы, Никита Сергеевич, не страдали такими пороками, как властолюбие, самообольщение своей личностью, верой в свою непогрешимость, если бы обладали хотя бы небольшой скромностью, вы бы не допустили создания культа своей личности. Вы поставили радио, кино, телевидение на службу своей личности. Вам понравилось давать указания всем и по всем вопросам, а известно, что ни один человек не может справиться с такой задачей — в этом лежит основа всех ошибок…

Из всех речей, произнесенных Брежневым, эта, пожалуй, лучшая. И самая искренняя. Хотя написал он ее лично, без помощи перьев, которые потом будут готовить его выступления. Речь хороша тем, что она разумна. Но как быстро сам Леонид Ильич, заняв хрущевский кабинет, забыл то, в чем укорял своего предшественника!

Спросили секретарей ЦК — Леонида Федоровича Ильичева (идеология), Александра Петровича Рудакова (промышленность), Виталия Николаевича Титова (партийные кадры), Петра Ниловича Демичева (химизация народного хозяйства), Юрия Владимировича Андропова (соцстраны) и председателя Комитета партийного контроля Николая Михайловича Шверника, согласны ли они с предложением созвать пленум и рекомендовать освободить Хрущева от его обязанностей. Все согласились.

После этого предоставили слово Хрущеву. Он был подавлен.

— Я рад за президиум, что он такой зрелый, — сказал Никита Сергеевич. — Все, что сейчас делается, это победа нашей партии. Я уйду и драться с вами не стану — идеология и основа у нас с вами одна. Я понимаю, что это моя последняя политическая речь — лебединая песня. На пленуме я выступать не буду, но хотел бы обратиться к пленуму с просьбой.

Ему отказали. На глазах у Хрущева появились слезы:

— Напишите заявление о моем уходе, о моей отставке, я его подпишу. Я полагаюсь на вас в этом вопросе. Скажите, где мне жить. Если нужно, я уеду из Москвы.

Кто-то откликнулся:

— Зачем это делать? Не нужно.

— Если у вас пойдут дела хорошо, — сказал Хрущев, — я буду только радоваться и следить за сообщениями газет. Спасибо за совместную работу, за критику.

От имени Хрущева Гришин и Ильичев составили заявление:

«ЦК КПСС

Товарищи члены ЦК КПСС, кандидаты в члены ЦК КПСС, члены Центральной ревизионной комиссии КПСС!

В связи с преклонным возрастом и учитывая состояние моего здоровья, прошу ЦК КПСС удовлетворить мою просьбу об освобождении меня от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС, члена президиума ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР.

По изложенным выше причинам я не могу исполнять ныне возложенные на меня обязанности.

Обещаю Центральному комитету КПСС посвятить остаток своей жизни и сил работе на благо партии, советского народа, на благо построения коммунизма».

Никита Сергеевич поставил свою подпись.

Сразу же приняли постановление президиума ЦК:

«Признать, что в результате ошибок и неправильных действий т. Хрущева, нарушающих ленинские принципы коллективного руководства, в президиуме ЦК за последнее время создалась совершенно ненормальная обстановка, затрудняющая выполнение членами президиума ЦК ответственных обязанностей по руководству партией и страной.

Тов. Хрущев, занимая посты первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР и сосредоточив в своих руках большую власть, в ряде случаев стал выходить из-под контроля ЦК КПСС, перестал считаться с мнением членов президиума ЦК и членов ЦК КПСС, решая важнейшие вопросы без должного коллективного обсуждения.

Проявляя нетерпимость и грубость к товарищам по президиуму и ЦК, пренебрежительно относясь к их мнению, т. Хрущев допустил ряд крупных ошибок в практическом осуществлении линии, намеченной решениями XX, XX1 и XX11 съездов КПСС.

Президиум ЦК КПСС считает, что при сложившихся отрицательных личных качествах как работника, преклонном возрасте и ухудшении здоровья т. Хрущев не способен исправить допущенные им ошибки и непартийные методы в работе.

Учитывая также поданное т. Хрущевым заявление, президиум ЦК КПСС постановляет:

1. Удовлетворить просьбу т. Хрущева об освобождении его от обязанностей первого секретаря, члена президиума ЦК и председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья.

2. Признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности первого секретаря ЦК и председателя Совета министров СССР.

3. Считать необходимым созвать 14 октября 1964 года пленум ЦК КПСС.

Поручить открытие пленума тов. Брежневу Л. И.

Поручить выступить с сообщением от имени президиума ЦК и секретариата ЦК тов. Суслову М. А.».

Решили двумя выступлениями на пленуме и ограничиться. Прений не открывать, в частности, чтобы не давать слова Хрущеву. А через какое-то время собрать другой пленум и тогда уже обсудить накопившиеся организационные вопросы.

На пост первого секретаря ЦК предложили кандидатуру Брежнева. Председателем Совета министров рекомендовали назначить Алексея Николаевича Косыгина, который был одним из двух первых заместителей Хрущева в правительстве.

Во время заседания озабоченный Шелепин показал Шелесту перехваченную записку Ольги Иващенко, секретаря ЦК Украины. В записке говорилось:

«Заседает президиум, что-то происходит. Я согласна, что нужно говорить о недостатках, но нельзя прибегать к крайним мерам. В Америке надвигается фашизм. Это ему на руку.

Брежнев честолюбив, властолюбив. Шелест держит развязный тон, они вместе. Можно критиковать, но это не значит, что нужно убирать. Русским и украинцам нужен вожак, к нему все тянутся…»

Записку показали Подгорному и Брежневу. Члены президиума насторожились. Вдруг у Хрущева появятся и другие союзники? Решили принять дополнительные меры предосторожности: то есть не дать высказаться на пленуме никому из тех, кто против ухода Хрущева. Шелест вышел из зала заседаний, позвонил своему второму секретарю Соболю и велел установить контроль за Иващенко.

После заседания президиума приехавших в Москву членов ЦК собрали по группам, чтобы сообщить об отставке Хрущева и подготовить их к пленуму.

Петр Шелест рассказывал, как он выполнил свою часть задачи. В четыре часа дня в постоянном представительстве Украины при Совете министров СССР собрали всех участников пленума, прилетевших из Киева. Шелест проинформировал их о принятых решениях. Первый заместитель председателя Совмина республики Иван Сенин попросил уточнить:

— Никита Сергеевич сам подал заявление, или его вынудили к этому?

Пришлось Шелесту «разъяснять». Он сам потом признавал, что говорил недостаточно убедительно. Иващенко поинтересовалась:

— Почему не оставить Никиту Сергеевича на одной из должностей? И как освобождение Хрущева может отразиться на международных отношениях?

Шелест ответил, что Хрущев подал заявление и уходит на заслуженный отдых. Что касается реакции братских компартий, то нечего беспокоиться: генеральная линия партии остается неизменной.

Сохранившие верность Хрущеву Ольга Иващенко и Иван Сенин вскоре были отправлены на пенсию. В семье Сенина произошла трагедия, о которой много говорили в Киеве. Его сын Михаил, архитектор, вроде бы находился в особых отношениях с выдающимся кинорежиссером Сергеем Иосифовичем Параджановым, известным своей нетрадиционной ориентацией. Параджанова травили, хотели посадить. Михаила Сенина вызвали в КГБ. Вернувшись домой, он написал предсмертную записку, лег в ванну и вскрыл себе вены. Это самоубийство стало поводом для ареста Параджанова, которого судили и приговорили к пяти годам тюремного заключения…

Никита Сергеевич позвонил дочере Раде домой, сказал:

— Сегодня состоится пленум и меня освободят от должности. Ты предупреди Алешу.

Рада Никитична была замужем за Алексеем Ивановичем Аджубеем, главным редактором газеты «Известия».

В Москву утром 14 октября прилетел президент Кубы Освальдо Дортикос. В тот момент никому не было до него дела.

Во Внукове, где еще висел огромный портрет Хрущева, кубинского гостя встречали руководители страны. В аэропорт приехал и приглашенный заранее зять Хрущева Аджубей, который еще оставался членом ЦК и редактором «Известий». Но чиновники, которые еще вчера искали расположения Аджубея, делали вид, что его не замечают. Он стоял растерянный. Только Анастас Микоян пожал ему руку.

В тот день впервые не вышел в свет вечерний выпуск «Известий». На следующее утро газета, как и все остальные, опубликовала сообщение о пленуме ЦК и портреты новых руководителей страны. Ночью в редакциях дежурные бригады с особым тщанием читали газетные полосы, вычеркивая имя Хрущева.

Пленум ЦК состоялся в шесть вечера в Свердловском зале Кремля. Места в зале не были закрепленными, но все знали, кому где полагается сидеть.

Место в президиуме первым занял Брежнев. Стало ясно — он и будет руководителем партии. Хрущев сидел в президиуме, понурив голову.

Леонид Ильич открыл пленум. Он рассказал, что 12 октября члены президиума ЦК обсудили вопросы принципиального характера. В ходе обсуждения неизбежно зашел разговор и о ненормальной обстановке в президиуме ЦК. Приняли решение обсудить эти вопросы в присутствии Хрущева.

— Все выступившие, — сказал Брежнев, — были едины во мнении, что в работе президиума ЦК нет здоровой обстановки, что обстановка сложилась ненормальная и повинен в этом в первую очередь товарищ Хрущев, вставший на путь нарушения ленинских принципов коллективного руководства жизнью партии и страны, выпячивающий культ своей личности. Президиум ЦК с полным единодушием пришел к выводу, что вследствие скоропалительных установок товарища Хрущева, его непродуманных волюнтаристских действий в руководстве народным хозяйством страны допускается большая неразбериха, имеют место серьезные просчеты, прикрываемые бесконечными перестройками и реорганизациями. Президиум ЦК, считая нетерпимым создавшееся положение, единодушно признал необходимым созвать безотлагательно пленум Центрального комитета партии и вынести этот вопрос на обсуждение и решение пленума…

Эти слова Брежнева в стенограмму пленума, разосланную на места, не включили. Если верить правленой стенограмме, то Брежнев почти сразу передал слово секретарю ЦК Михаилу Андреевичу Суслову, который зачитал заранее подготовленное обвинительное заключение по делу Хрущева.

Почему доклад доверили Суслову? Подгорный выступать отказался, Брежнев не рвался на трибуну. Суслов как официальный партийный идеолог оказался подходящей фигурой, хотя его привлекли к заговору в последнюю очередь.

Когда с ним завели разговор о снятии Хрущева, он занял осторожно-выжидательную позицию, хотя не мог не чувствовать, что Никита Сергеевич относится к нему пренебрежительно. Начетчик по натуре, Суслов искал прецедент в истории партии, но не находил: еще никогда руководителя компартии не свергали. Михаил Андреевич озабоченно рассуждал:

— Не вызовет ли это раскола в партии или даже гражданской войны?

Но, оценив расстановку сил, быстро сориентировался.

— В смещении Хрущева Суслов никакой роли не сыграл, — говорил мне тогдашний первый секретарь Московского горкома Николай Егорычев. — Ему просто не доверяли.

Суслов и Егорычев вместе ездили в Париж на похороны генерального секретаря французской компартии Мориса Тореза, скончавшегося 11 июля 1964 года.

Егорычева попросили во время поездки аккуратно прощупать Суслова: как он отнесется к смещению Хрущева? В Париже перед зданием советского посольства был садик. Они вдвоем вышли погулять. И, воспользовавшись случаем — чужих ушей нет, — Николай Григорьевич попытался заговорить с Сусловым:

— Михаил Андреевич, вот Хрущев заявил, что надо разогнать Академию наук. Это что же, мнение президиума ЦК? Но это же безумие! Хрущев это сказал, а все молчат. Значит, можно сделать вывод, что таково общее мнение?

Тут стал накрапывать дождичек.

— Товарищ Егорычев, дождь пошел, давайте вернемся, — предложил Суслов.

Осторожный Суслов не рискнул беседовать на скользкую тему даже один на один.

После окончания октябрьского пленума, на котором Хрущева отправили на пенсию, Суслов, глядя в зал, где сидели члены ЦК, спросил:

— Товарищ Егорычев есть?

Он плохо видел.

Егорычев откликнулся:

— Я здесь!

Суслов довольно кивнул ему:

— Помните нашу беседу в Париже?

Было заметно, что с членами ЦК хорошо поработали — когда на пленуме выступал Суслов, в нужных местах они кричали «правильно!». Еще недавно они так же поддакивали Хрущеву.

Суслов говорил о мании величия Хрущева, его самовольстве, о высокомерном отношении к товарищам, о том, что поездки первого секретаря носили парадный характер:

— При этом каждая поездка всегда сопровождалась огромными отчетами, публикуемыми во всех органах печати и передаваемыми по радио и телевидению. В этих отчетах фиксировался буквально каждый чих и каждый поворот Хрущева. Эти отчеты, наверное, набили всем нашим людям оскомину…

Пройдет совсем немного времени, и Суслов будет следить за тем, чтобы газеты и телевидение как можно пышнее освещали «исторические визиты товарища Леонида Ильича Брежнева».

Суслов перечислил «серьезные ошибки» Хрущева, особенно в сельском хозяйстве, поставил ему в вину постоянные реорганизации и перестройки, «поспешность и несерьезность» в решении международных проблем. Михаил Андреевич зачитывал доклад около двух часов. Закончил по-иезуитски:

— Признавая правильной критику в его адрес, товарищ Хрущев просил разрешить ему не выступать на пленуме.

Никто из членов Центрального комитета не попросил слова. Единодушно освободили Хрущева от его высоких должностей. Кто-то предложил вывести его и из состава ЦК. Но это требовало тайного голосования. А чем оно обернется? Организаторов устроило бы только единодушное голосование, а его могло и не быть. Никита Сергеевич, оставшись до очередного съезда партии членом ЦК, уехал домой.

Постановили также «признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности первого секретаря ЦК и председателя Совета министров».

Доклад, прочитанный Сусловым, историки считают «мягким». Поскольку существовал еще один, зубодробительный вариант, подготовленный Дмитрием Степановичем Полянским. Ему в последние годы больше всех доставалось от Хрущева, и злости накопилось порядочно. Он рассчитывал произнести главную речь. Но старшие товарищи не дали ему такой возможности. Полянский был молод и амбициозен. Зачем укреплять его позиции?

Окончательный вариант его семидесятистраничного доклада был отпечатан в четырех экземплярах. Один экземпляр Дмитрий Степанович вернул в общий отдел ЦК с просьбой приложить к материалам октябрьского пленума. Остальные три собственноручно разорвал и отдал на уничтожение в 1-й сектор (подготовка материалов к заседаниям президиума) общего отдела ЦК, где бумаги по установленному порядку сожгли.

Брежнев сам определил уровень жизни пенсионера Хрущева. Сохранилась написанная рукой Леонида Ильича не слишком грамотная записка:

«1. Пенсия 5000 (500 р. по новому курсу).

2. Кремлевская столовая.

3. Поликлиника 4-го Гл. упр.

4. Дача — на Перового-Дальней (Истра).

5. Квартиру в городе подобрать.

5. Машину легковую».

Относительно машины сказал помощникам: «…не новую». Никите Сергеевичу выделили небольшую дачу и попросили в город не приезжать.

Хрущев, ссылаясь на большую семью, просил оставить ему дотацию для столовой лечебного питания в сто рублей (как министрам), ему оставили семьдесят — как чиновникам средней руки.

Спустя много лет «Вечерняя Москва» опубликовала интервью с личной поварихой Хрущева. Она хорошо запомнила день, когда его сняли:

— 14 октября 1964 года мой муж, который работал в охране у Хрущева, пошел, как обычно, поутру на службу и тут же вернулся: «Что-то случилось! Только я приехал, как нас всех посадили в автобус и развезли по домам!» Я испугалась, быстрее в особняк! Приезжаю. Дверь открывает незнакомый человек и говорит: «Вашего хозяина сняли». Председатель Комитета госбезопасности Семичастный ласково так мне говорит: «Иди и спокойно работай, потому что все это тебя не касается…» А как работать? Нины Петровны нет, она в Карловых Варах отдыхает…

Никита Сергеевич вернулся в особняк на Ленинских горах поздно вечером. Его ждали дочь Рада, сын Сергей. Пришел Серго Микоян, один из сыновей Анастаса Ивановича, занимавшего соседний особняк. Хрущев вышел из машины и, ни слова не говоря, поднялся к себе. Приехавший одновременно Анастас Микоян наставительно сказал молодежи:

— Хрущев забыл, что и при социализме бывает такая вещь, как борьба за власть.

Рада Никитична Аджубей рассказывала мне, что в тот момент даже не очень-то сожалела о выходе отца на пенсию:

— Это было к лучшему. Программа Хрущева исчерпала себя, потом придет молодая команда и пойдет дальше…

А по всей стране избавлялись от портретов Хрущева. Его вычеркивали из истории страны, словно и не было такого руководителя Советского государства.

В два часа ночи заместителю председателя Фрунзенского райисполкома Москвы Дмитрию Квоку позвонил первый секретарь райкома и велел немедленно приехать.

— Что случилось?

— Это не телефонный разговор. Сказано — выполняй. Когда Квок приехал, секретарь райкома доверительно сказал:

— Только что закончился пленум ЦК — Хрущева сняли. Понял?

— Понял.

— Тогда поехали по району.

— Район спит, никто ничего не знает. Что мы сейчас увидим?

— До тебя, видно, не доходит. Поехали!

Объехали весь район — тишина. Остановились возле станции метро «Фрунзенская».

На работу Хрущев ехал по Комсомольскому проспекту. У станции метро «Фрунзенская» стояла двадцатипятиметровой высоты конструкция — на панно был изображен улыбающийся Никита Сергеевич со всеми своими наградами.

— Портрет надо немедленно снять, но чтобы об этом никто не знал, — распорядился секретарь райкома.

— Как же снять, чтобы никто не знал? Кран нужен, рабочие нужны.

Секретарь райкома сообразил:

— Вызывай художника. Скажи, что портрет нужно подправить в связи с успешным полетом космического экипажа во главе с Владимиром Комаровым.

Дмитрий Квок вернулся в исполком около четырех часов утра и позвонил начальнику ремонтно-строительного управления Мирону Петровичу Ткачуку, бывшему фронтовику:

— Мирон Петрович, нужно срочно прибыть в райисполком.

Тот, не задавая вопросов, ответил:

— Слушаюсь.

Добирался он до райисполкома пешком. За это время Квоку еще раз позвонил первый секретарь райкома:

— Знаешь, я тут проконсультировался с горкомом. Рекомендовали до опубликования решения пленума портрет не снимать. То, что я тебе сказал, держи пока в тайне.

Тут появился Ткачук в военной форме и отрапортовал:

— По вашему приказанию подполковник запаса Ткачук прибыл.

Что было делать? Квок сказал правду:

— Понимаешь, Мирон, сегодня ночью освободили от должности Хрущева, и я тебя вызвал, чтобы организовать работу по замене его портрета у метро «Фрунзенская». Но пока ты шел, команду отменили.

— А я подумал — опять война, — с облегчением произнес Ткачук…

После того как Хрущев лишился своих должностей, Брежнев, председательствовавший на пленуме, поставил вопрос об избрании первого секретаря ЦК.

Как свидетельствует стенограмма, в зале сразу же раздались голоса:

— Предлагаем избрать первым секретарем ЦК нашей партии товарища Брежнева!

Все зааплодировали.

В председательское кресло пересел Подгорный, чтобы провести голосование:

— Внесено предложение избрать первым секретарем ЦК товарища Брежнева. Других предложений нет? Нет. Будем голосовать. Кто за то, чтобы избрать товарища Брежнева первым секретарем ЦК нашей партии? Членов ЦК прошу поднять руки. Прошу опустить; кто против, воздержался? Предложение принято единогласно.

В зале опять раздались аплодисменты.

Решающий голос имели только члены Центрального комитета. Но Подгорный решил показать полное единодушие всего партийного руководства.

— Давайте, товарищи, проголосуем вместе с кандидатами и членами ревизионной комиссии, — предложил он. — Кто за то, чтобы избрать товарища Брежнева первым секретарем ЦК КПСС, прошу поднять руки. Прошу опустить. Кто против? Кто воздержался? Товарищ Брежнев избран единогласно.

Опять аплодисменты. Все встали.

Леонид Ильич Брежнев был избран не только первым секретарем ЦК КПСС, но и председателем бюро ЦК по РСФСР (через полтора года на партийном съезде созданное Хрущевым бюро упразднили).

Брежнев вернулся на председательское место.

Он сказал несколько положенных в таких случаях слов, которые в стенограмме облагородили и довели до совершенства:

— Я благодарю членов ЦК и кандидатов в члены ЦК, членов ревизионной комиссии, всех вас, товарищи, за высокое доверие, которое вы мне оказали. Я понимаю всю тяжесть и ответственность порученного мне сегодня дела и постараюсь отдать все свои силы, опыт и знания для того, чтобы — безусловно при вашей поддержке — оправдать то высокое доверие и честь, которые вы мне оказали.

И он вновь услышал аплодисменты, которые отныне станут сопровождать каждое его появление на публике.

Окончательный выбор

В годы перестройки историки и политики задались вопросом: а могли быть в октябре 1964 года другие кандидатуры, помимо Брежнева?

В тогдашнем руководстве можно было найти более молодых, образованных и динамичных политиков, но реально выбор ограничивался членами президиума ЦК. Остальные, имевшие меньший партийный ранг, не рассматривались как кандидаты.

В октябре 1964 года в президиум входили (помимо Хрущева): Брежнев, Воронов, Кириленко, Козлов, Косыгин, Микоян, Подгорный, Полянский, Суслов, Шверник.

Фрол Романович Козлов был тяжело болен и работать не мог. Кандидатуры Микояна и Шверника не рассматривались ввиду преклонного возраста, Шверник был даже старше Хрущева. Полянский, напротив, был слишком молод. Кириленко никогда не котировался так высоко, чтобы претендовать на первые роли.

Кого же тогда могли предложить в первые секретари?

Подгорного? Суслова? Косыгина?

Николай Викторович Подгорный с Брежневым были в тот момент на равных: оба секретари ЦК с широкими полномочиями, в отсутствие первого по очереди председательствовали на заседаниях президиума и секретариата.

Гришин и Шелест утверждали потом, что, когда решали, кому быть первым секретарем ЦК, Брежнев предложил кандидатуру Подгорного, но тот отказался:

— Нет, Леня, берись ты за эту работу.

Если этот эпизод и был, то носил ритуальный характер.

Леонид Ильич продемонстрировал партийную скромность, понимая, что Николай Викторович сам откажется. За спиной у Подгорного было руководство украинской, крупнейшей в стране партийной организацией. Он явно жаждал власти и рассчитывал на первые роли. Но у него маловат был опыт работы в Центре, в 1964 году его еще воспринимали как провинциального, украинского партработника. Так что он очевидно уступал Леониду Ильичу, давно занимавшему видные посты в столице.

В отличие от Подгорного Михаил Андреевич Суслов был известен партаппарату всей страны. К нему уже тогда относились с почтением и даже с некоторой опаской. Но он с послевоенных времен шел по идеологической линии. А «идеологи» первыми секретарями не избирались. Считалось, что первому лицу нужен опыт руководства промышленностью или сельским хозяйством.

Такой опыт конечно же был у Алексея Николаевича Косыгина. Но ему мешало другое — за свою жизнь он всего лишь несколько месяцев находился на партийной работе, в 1938 году, когда молодого директора фабрики «Октябрьская» поставили руководить промышленно-транспортным отделом Ленинградского обкома. Но в том же тридцать восьмом Косыгина утвердили председателем Ленинградского горисполкома, на следующий год перевели в Москву наркомом текстильной промышленности, и с той поры он работал в правительстве. В провинции, в республиках его редко видели.

Первые секретари обкомов, составлявшие большинство Центрального комитета, считали, что во главе партии должен стоять такой же, как они, профессиональный партийный работник. Косыгину многие симпатизировали, но видели его максимум в кресле главы правительства.

Конечно, все эти формальные соображения могли быть забыты, если бы кто-то из кандидатов имел поддержку большинства членов президиума. Но такой сплоченной группы в президиуме не было.

Из всего наличного состава именно Леонид Ильич Брежнев представлялся самым вероятным кандидатом на роль первого секретаря ЦК. У него за спиной была богатая биография: фронтовик, первый секретарь нескольких обкомов, первый секретарь в Молдавии и Казахстане, председатель президиума Верховного Совета, секретарь ЦК, занимавшийся космосом, тяжелой и военной промышленностью…

И по человеческим качествам Брежнев подходил на роль лидера больше других. Не всегда хмурый Косыгин, не тонкогубый Суслов с лицом инквизитора, не грубоватый Подгорный, а красивый, улыбчивый, доброжелательный Леонид Ильич больше располагал к себе. Он был импозантным, артистичным, умел вести себя, знал, как надо говорить с тем или иным человеком, сразу становился центром большой компании, производил очень благоприятное впечатление.

Так что в октябре 1964 года за Брежнева голосовали с легким сердцем.

Его избрание вызвало в стране одобрение. Получив газеты, советские люди не без удовольствия всматривались в еще молодое и приятное лицо. Старое-то партийное руководство за небольшим исключением представляло собой малосимпатичную компанию. Борис Пастернак писал тогда:

И каждый день приносят тупо,
Так что и вправду невтерпеж,
Фотографические группы
Сплошных свиноподобных рож.

Люди были довольны отставкой Хрущева, который последние годы вызывал только насмешки. Люди жаждали покоя, порядка, стабильности и улучшения жизни.

Впрочем, в среде интеллигенции (и не только либеральной) об уходе Хрущева сожалели, потому что с Никитой Сергеевичем были связаны благотворные перемены в жизни общества.

Видный партийный работник, будущий помощник Горбачева Георгий Лукич Смирнов вспоминал, как на следующий день после пленума он пришел в журнал «Коммунист», где тогда работал.

Всех собрали в кабинете главного редактора Василия Павловича Степанова, и тот сообщил, что пленум ЦК освободил от должности Хрущева «по состоянию здоровья и его просьбе». Все молчали. Только один человек восторженно приветствовал решение пленума и стал критиковать решение Хрущева о разделении партии на промышленную и сельскую.

— Не надо спешить, — прервал его Степанов. — Особенно вам. Присутствующие помнят, как вы настояли на публикации своей статьи, восхваляющей опыт организации сельской партии. Другие члены редколлегии возражали.

Отсутствие энтузиазма по случаю перемен в стране стоило главному редактору «Коммуниста» его кресла…

Другое дело, что потом, когда начался застой и Брежнев стал вызывать только раздражение, возник вопрос: почему же нам так не повезло и во главе государства оказался именно такой человек?

Так ведь выбор в принципе был невелик. Хозяином страны мог стать только кто-то из действующей обоймы высших руководителей. Все это были люди, которые дослужились до высших должностей не благодаря своим достоинствам, а потому что пришлись по душе предыдущему поколению руководителей.

После октября 1917 года в стране происходила своего рода селекция, и ее результаты были всего заметнее в высшем эшелоне власти. Это не значит, что руководство страны составляли люди совсем уж без достоинств. Они выбились наверх, потому что знали, как обойти соперников. Но даже те, кто от природы был наделен лидерскими качествами, кто обладал знаниями и широким кругозором, были искалечены борьбой за власть, через которую они прошли…

На следующий день после октябрьского пленума состоялось совещание первых секретарей ЦК национальных республик и первых секретарей крайкомов и обкомов. Им поручили собрать на местах актив и рассказать о причинах кадровых перемен в Москве.

19 октября Брежнев по заведенной Хрущевым традиции устроил торжественную встречу троим космонавтам, совершившим полет на корабле «Восход».

По дороге с космодрома в Москву космонавты шутя напутствовали командира корабля Владимира Михайловича Комарова, которому предстояло рапортовать Брежневу:

— Володя, докладывать нужно так: «Готовы выполнить любое задание любого нового правительства».

Никита Сергеевич еще формально оставался главой партии и правительства, а 14 октября уже сменили руководителей основных средств массовой информации, которые входили в неофициальную «пресс-группу Хрущева».

В Госкомитете по телевидению и радиовещанию секретарь ЦК по идеологии Леонид Ильичев представил членам коллегии нового начальника, Николая Николаевича Месяцева, который при Сталине служил в госбезопасности, работал в комсомоле, а последние два года был заместителем Андропова в отделе ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.

Три дня, пока решалась судьба Хрущева, Николай Месяцев находился в телерадиокомитете, даже домой не ездил.

До Месяцева председателем Госкомитета СССР по телевидению и радиовещанию был Михаил Харламов. В начале 1950-х он работал в «Правде», после смерти Сталина заведовал отделом печати МИДа. В декабре 1962 года его поставили руководить телевидением и радио. Теперь его назначили заместителем главного редактора Издательства политической литературы — это было очень большое понижение для человека, занимавшего министерскую должность.

Сместили и главного редактора «Правды» Павла Сатюкова. Он был и первым председателем созданного в 1959 году Союза журналистов СССР. Пока искали нового редактора главной партийной газеты, несколько номеров выпустил сам секретарь ЦК Ильичев, который еще при Сталине редактировал «Правду».

На следующий день после снятия Хрущева и в «Известиях» вместо снятого Алексея Аджубея появился новый редактор — Владимир Ильич Степаков. У него была богатая биография. В последний сталинский год он успел послужить в Министерстве госбезопасности, потом работал в московском партийном аппарате. До «Известий» руководил одним из идеологических отделов ЦК. В редакции он собрал партийный актив и настороженно спросил:

— В агитпропе меня предупредили, что посылают в буржуазную газету. Это верно?

Расправились с помощником Хрущева по идеологии и культуре Владимиром Семеновичем Лебедевым, который вел себя слишком самостоятельно. Его убрали из аппарата ЦК, где он проработал двадцать лет.

Зато не тронули помощника по международным делам Олега Александровича Трояновского. Его взял к себе Косыгин. Потомственный дипломат Трояновский помимо иных талантов обладал редким даром нравиться начальству. К нему ни у кого не было никаких претензий.

И неожиданно для многих вполне милостиво отнеслись к главному помощнику Хрущева Григорию Шуйскому, которого Никита Сергеевич особо выделял и именовал «боярином». Они работали вместе с 1950 года. Тем не менее Шуйского не выставили из аппарата. Его перевели консультантом в отдел пропаганды и агитации ЦК, где он трудился до 1976 года, когда его по возрасту отправили на пенсию. Конечно, за ним присматривали, его разговоры прослушивались. Но — в отличие от Владимира Лебедева — Шуйский сохранил те атрибуты высокопоставленного советского чиновника, которые позволяли ему вести комфортную жизнь.

Сын Хрущева Сергей полагает, что это была благодарность нового руководства за то, что Шуйский вовремя переориентировался и не предупредил Никиту Сергеевича о готовящемся заговоре. Это вполне вероятно. В последние недели перед октябрьским пленумом подготовка к свержению Хрущева шла полным ходом, аппарат ЦК превратился в штаб заговора. В работу был вовлечен большой круг людей. Неужели все это прошло мимо личных помощников Хрущева?…

После смещения Хрущева в здании ЦК КПСС на Старой площади делили власть и обживали новые кабинеты. Однако некоторые члены ЦК остались недовольны — их обошли должностями. Это были обиженные Хрущевым бывшие секретари ЦК Николай Игнатов, Екатерина Фурцева, Аверкий Аристов. Они когда-то были на равных с Брежневым, именовали его по-свойски Леней и невысоко ценили его достоинства и таланты. После отставки Хрущева они рассчитывали вернуть себе высокие посты. Но их надежды не оправдались.

Через год после смещения Хрущева второй секретарь ЦК компартии Грузии Петр Александрович Родионов приехал из Тбилиси в Москву, позвонил председателю президиума Верховного Совета РСФСР Николаю Григорьевичу Игнатову.

Тот недовольно буркнул:

— Ты, голубчик, что-то стал зазнаваться. Бываешь в Москве, а ко мне не заходишь.

Родионов попробовал отшутиться:

— Не хочу отрывать драгоценное время у президента Российской Федерации.

Они договорились о встрече. Родионов приехал на Делегатскую, где тогда находились президиум Верховного Совета РСФСР и правительство России.

Прошли в комнату отдыха. Игнатов обрушился на Брежнева:

— Дураки мы, привели эту Лису Патрикеевну к власти. Ты посмотри, как он расставляет кадры! Делает ставку на серых, но удобных, а тех, кто поумнее и посильнее, держит на расстоянии. Вот и жди от него чего-нибудь путного…

Новые люди занимали в Москве номенклатурные посты. Это были те, кого Леонид Ильич хорошо знал, с кем работал, кому доверял. Таков был главный принцип его кадровой политики.

Леонида Ильича не назовешь более талантливым и ярким политиком, чем Хрущев. Но Никита Сергеевич провел остаток жизни в роли никому не нужного пенсионера, за каждым шагом которого следили чекисты. А Брежнев оставался хозяином страны до своего смертного часа. И если бы врачи Четвертого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР овладели секретом бессмертия, то Леонид Ильич, вполне возможно, правил бы нами и по сей день.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОСХОЖДЕНИЕ НА ВЕРШИНУ

Леонид Ильич Брежнев родился 19 декабря (6 декабря по старому стилю) 1906 года в поселке Каменское Екатеринославской губернии. В 1936 году Каменское переименовали в Днепродзержинск — в память о создателе ВЧК. А Екатеринослав стал Днепропетровском — в честь украинского революционера Григория Ивановича Петровского.

Население поселка в начале XX века составляло примерно двадцать пять тысяч человек. Большинство взрослых работали на Днепровском заводе Южно-Русского металлургического общества. Это было крупнейшее на юге России предприятие. Разнорабочим, а затем помощником вальцовщика на заводе трудился и отец Леонида Ильича, Илья Яковлевич. Через этот завод прошло все семейство Брежневых.

Илья Яковлевич происходил из деревни Брежневки Стрелецкого уезда Курской области. Он уехал в город и женился. В семье Ильи Яковлевича и Натальи Денисовны Брежневых родилась дочь, но она умерла. В 1906-м появился на свет Леонид, в 1909-м — дочь Вера, последним родился второй сын, Яков, названный в честь деда по отцовской линии. Вся семья жила в одной комнате, которую снимала в доме заводского мастера.

Глава семейства умер в 1935 году, Илья Яковлевич не дожил и до шестидесяти. Мать, Наталья Денисовна, была моложе мужа на восемь лет. Она дождалась того момента, когда ее сын стал хозяином страны. В 1966 году перебралась в Москву, тихо и скромно жила у сына на госдаче. Наталья Денисовна скончалась в 1975 году.

Дела семейные

Леонид Ильич только в девять лет поступил в приготовительный класс Каменской мужской классической гимназии, которую после революции преобразовали в Первую трудовую школу. Учился недолго. В пятнадцать лет он поступил на завод кочегаром, потом стал слесарем.

«Заводской быт, думы и чаяния рабочего человека, его подход к жизни, — все это определяющим образом сформировало и мое мировоззрение. И то, что было заложено тогда, сохранилось и на всю жизнь» — это строки из очерка «По заводскому гудку», который входил в большую автобиографическую эпопею, написанную от имени Брежнева.

Леонид Ильич с уважением вспоминал отца, сдержанного и строгого, но не наказывавшего детей. Ценил в нем рассудительность и порядочность. Рассказывал, как в годы Гражданской войны к отцу пришел вальцовщик Черняк, еврей по национальности. У него было четверо детей, а к поселку подходила очередная банда, боялись погромов.

— А ты в случае чего веди детей к нам, — предложил старший Брежнев.

Четверо еврейских мальчиков укрылись у них в доме. Некоторые черты характера и представления о жизни Леонид Ильич унаследовал от отца. Во всяком случае национальных предрассудков у него не было. Дружил с выходцами из разных республик и по этническим признакам людей не делил.

Когда завод закрыли, жители рабочего поселка стали разъезжаться. Там не было возможности как-то прокормиться. «Жизнь в Каменском утратила всякий смысл», — говорится в очерке «Чувство Родины», тоже опубликованном от имени Леонида Ильича.

Семья Брежневых уехала в Курскую область, на родину отца. В 1923 году Леонид Брежнев поступил в Курский землеустроительно-мелиоративный техникум. В техникуме его приняли в комсомол. Подрабатывал на маслобойном заводе, разгружал дрова и зерно.

В техникуме изучались серьезные предметы — геодезия, геология, почвоведение, сельскохозяйственная статистика. Леонид Ильич благополучно переходил с курса на курс. Но большого интереса к учебе не питал, и его образование осталось очень скудным.

«Читал для удовольствия, по внутренней потребности он крайне редко и мало, — вспоминал его помощник Александров-Агентов, — ограничиваясь газетами и „популярными“ журналами типа „Огонька“, „Крокодила“, „Знание — сила“.

Уговорить Леонида Ильича прочитать какую-нибудь интересную, актуальную книгу, что-либо из художественной литературы было делом почти невозможным. И за двадцать один год совместной работы с ним мне не приходилось видеть ни разу, чтобы он по собственной инициативе взял том сочинений Ленина, не говоря уже о Марксе или Энгельсе, и прочитал какую-либо из их работ…»

Даже сверхосторожный в оценках министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко писал в своих мемуарах:

«Его знания не отличались глубиной. Не случайно он не любил разговоров на теоретические темы, относящиеся к идеологии и политике. Последние годы жизни он почти ничего не читал…

Помню однажды, находясь на отдыхе в санатории под Москвой, я рекомендовал ему книгу о жизни Леонардо да Винчи, даже принес ее. Он обещал прочесть. Но недели через две вернул, сказав:

— Книгу я не прочел. Да и вообще, — отвык читать».

В отличие от генерального секретаря Андрей Громыко, который родился в небольшой деревне Старые Громыки неподалеку от Гомеля, всегда хотел и любил учиться. Он стал вполне образованным человеком и до конца жизни читал много серьезной литературы.

Брежнев не освоил даже грамоты, простые слова писал с грубыми ошибками. Хотя пробовал сам сочинять. Сохранилось написанное им стихотворение «На смерть Воровского». 10 мая 1927 года в швейцарском городе Лозанне бывший белогвардеец застрелил советского дипломата Вацлава Вацлавовича Воровского.

13 ноября Леонид Ильич послал стихотворение товарищу И. И. Евсюкову «на память». Через полвека друг юности Леонида Ильича вспомнил о подарке и переслал бесценную реликвию в ЦК. Там не знали, как быть с этим малограмотным творением (цитирую в точном соответствии с орфографией оригинала):

Это было в Лозане, где цветут гимотропы,
где сказочно дивные снятся где сны.
В центре культурьно кичливой Европы
в центре, красивой, как сказка страны.
В зале огромном стиле «Ампиро»
у входа где плещет струистый фонтан,
собралися вопросы решать всего мира,
представители буржуазных культурнейших стран.
Брилианты, монокли, цилиндры и фраки,
в петлицах отличия знаки
и запах тончайших раскошных духов.
Длинные речи не нужны,
и глупы громкие фразы о добрых делах.
От наркотина лица бессмысленно тупы
наглость во взоре и ложь на устах.
На двери внезапно взоры всех устремились
и замер, — среди речи английский сэр.
В залу с улыбкой под шум разговора вошел Воровский
делегат С.С.С.Р.
Шоклинг! позорной культуры, нет лака,
В пышном обве говор и шум
как смели сюда Вы явится без фрака,
он без цилиндра «мужик»
Простите! Не знал я да знать разве мог я что
здесь это важно решающим столь.
У нас это проще
во фраке без фрака, в блузе рабочей
в простых сапогах, у нас ведь не нужны отличия
знаков, что нужно решаем всегда и без них.
У нас ведь одеты совсем не как «деньди»
в простых сапогах, в блузе рабочей,
кофе не пьют там,
там нет и шербета,
но дело там делают не на словах
И замерла зала,
как будто невольно звонок председателя
вдруг прогремел;
Господа на сегодня быть может довольно
пора отдохнуть от сегодняшних дел.
А утром в оттеле под фирмой астрий
посол наш, убит был, убийцы рукой
И в книге великой росийской истории
Жертвой прибавилось больше одной!!!

Окончив техникум в 1927 году, молодой специалист недолго поработал землеустроителем в Грайворонском уезде Курской губернии. Он получил назначение на Урал, вначале на Михайловский завод, затем в Бисертский район.

Перед отъездом в дальние края, в 1928 году, Леонид Ильич женился на Виктории Петровне Денисовой. На склоне лет, уже оставшись одна, она поведала писателям Ларисе Васильевой и Владимиру Карпову историю своего романа.

Виктория Петровна была на год моложе Леонида Ильича. Она родилась в Белгороде 11 декабря 1907 года. Отец ее, Петр Никифорович Денисов, работал машинистом на железной дороге. Мать, Анна Владимировна, занималась воспитанием детей, — их было пятеро (четыре сестры и брат). Виктория окончила девять классов и поступила в Курский медицинский техникум. С Брежневым она познакомилась на танцах в общежитии. Виктория училась на первом курсе, а Леонид на третьем. Причем Брежнев пригласил ее подружку, но та отказалась, а Виктория согласилась. Подружка отказала будущему главе государства, потому что он не умел танцевать. Виктория его научила… Через три года они поженились и прожили вместе всю жизнь.

Во внешности Виктории Брежневой люди, озабоченные национальным вопросом, находили семитские черты и считали ее еврейкой. Викторию Петровну даже спрашивали об этом. Она отвечала, что не еврейка. Объясняла, что имя Виктория ей дали потому, что рядом жило много поляков, среди них это имя было распространено. Леонид Ильич ласково называл жену «Витей».

Виктория Брежнева получила диплом акушерки, но практически не работала, занималась мужем и домом, а потом и детьми. Они обосновались под Свердловском, снимали комнату. Тут у них родилась дочь Галина, позднее появился сын Юрий. Купили лошадь и ездили на санях. Брежнев полюбил охоту, ставшую его главным развлечением на всю жизнь.

И в зрелые годы часто повторял:

— Надо есть мясо диких животных, в них много микроэлементов.

Виктория Петровна создала мужу надежный и комфортный тыл. В доме у нее было уютно, она прекрасно готовила и впоследствии поваров, которые полагались Леониду Ильичу, научила готовить так, как ему нравилось. Но в еде он был неприхотлив.

Однажды Брежнев принимал вождя Северной Кореи Ким Ир Сена. Он недолюбливал его, считал, что тот компрометирует социализм, и в Пхеньян ехать не захотел. Поэтому встречу провел на борту ракетного крейсера «Варяг». Командующий Тихоокеанским военным флотом адмирал Николай Николаевич Амелько спросил Брежнева:

— Леонид Ильич, что вам приготовить на обед?

— Докторов со мной нет, — ответил генеральный секретарь, — пусть сделают флотский борщ и макароны по-флотски.

Виктория Петровна заботилась и о гардеробе мужа, сама подбирала ему костюмы и галстуки. На фоне серой чиновничьей массы, одетой совершенно одинаково, Леонид Ильич выглядел вполне элегантно, любил светлые тона, иногда появлялся без галстука, носил неформальные курточки и водолазки.

Леонид Ильич, судя по рассказам, пользовался успехом у женщин. Но развлечения на стороне не развалили семью. Брежнев привык к жене, советовался с ней по всем семейным делам. Заботился о ней, как и она о нем.

Политикой Виктория Петровна не интересовалась, советов мужу не давала, занималась только домом и хозяйством. Став первой леди государства, Виктория Петровна не изменилась, так же посвящала себя мужу, дому, детям, внукам, многочисленным родственникам, которым надо было помогать. И Брежнев был благодарен за это жене. Официальных обязанностей у нее было немного. Иногда ей приходилось присутствовать на государственных приемах вместе с мужем. И раз в год на приеме по случаю Международного женского дня 8 Марта Виктория Петровна бывала хозяйкой. На этот прием приглашали только женщин — жен послов и самых крупных советских чиновников, а также деятельниц культуры. Устраивались танцы, но поскольку мужчин не было, женщины танцевали друг с другом…

8 1929 году Леонида Ильича избрали в Бисертский районный Совет депутатов трудящихся и поставили заведовать земельным отделом, потом утвердили заместителем председателя райисполкома Бисертского района (Свердловский округ Уральской области).

Это был период сплошной коллективизации, когда справных, успешных, умелых хозяев называли кулаками, лишали земли, всего имущества и насильственно выселяли из родных мест. Ценности, деньги и зерно отбирали. За счет экспорта конфискованного хлеба Сталин финансировал развитие тяжелой промышленности.

Главная задача Брежнева состояла в том, чтобы передать земли, отобранные у кулаков, беднякам. Эти годы позволили ему впоследствии уверенно говорить, что он знает сельское хозяйство и проблемы деревни.

«При нарезке пахотных земель и луговых участков, — говорится в написанном от его имени очерке „Чувство Родины“, — мы последовательно проводили классовый принцип, стремились ограничить, потеснить к худшим угодьям кулака и помочь бедняку».

9 октября 1929 года на бюро Бисертского райкома КПСС Брежнева «как служащего-специалиста, принимающего активное участие в общественной работе», приняли кандидатом в члены ВКП(б). Ему предстояло пройти двухгодичный кандидатский стаж. На том же заседании Леонида Ильича командировали в Зуевский сельсовет для партийной учебы, проведения отчетно-проверочной кампании и создания страхового семенного фонда.

Через сорок с лишним лет по указанию первого секретаря Свердловского обкома Бориса Николаевича Ельцина сотрудники обкомовского архива отыскали протокол этого заседания и прислали Леониду Ильичу.

28 октября Брежнев на бюро райкома докладывал о ходе землеустройства. Члены бюро во главе с заместителем ответственного секретаря райкома Безматерных его работу одобрили.

В начале декабря Брежнев выступал на пленуме районного комитета партии:

— Лучшие земли мы передали бедняцкой и лучшей части середняцкой части населения. Мы должны представить все возможное бедноте, чтобы эти земли были засеяны. Особое внимание должно быть обращено в распределении кредитов бедняцким группам, которые организованы. Я считаю как недостатком в работе по коллективизации — отсутствие плана этой работы. Выезжающие шефы вопросы коллективизации в деревнях не заостряют…

4 декабря бюро райкома разрешило Брежневу уйти в очередной отпуск. После отпуска его ждало новое назначение.

13 февраля 1930 года бюро Свердловского окружкома партии Уральской области утвердило Брежнева заведующим окружным отделом землеустройства Свердловского окружного земельного управления. 20 февраля его перевели на работу в Свердловск. Но он не был создан для этой работы, казавшейся ему скучной.

Брежнев понимал, что для служебной карьеры ему не хватает образования.

В сентябре 1930 года он с приятелем поехал в Москву поступать в Институт сельскохозяйственного машиностроения имени М. И. Калинина. Обоих приняли. Виктория Петровна оставила дочку матери и приехала к мужу в столицу. Но жить в Москве с семьей было негде и не на что. Леонид Ильич бросил институт, и в 1931 году Брежневы вернулись к его родителям в Каменское. Леонид Ильич нанялся слесарем на завод имени Ф. Э. Дзержинского и поступил на вечернее отделение металлургического института имени Михаила Арсеничева в Днепродзержинске (Арсеничев был первым руководителем каменских большевиков).

«Институт, — как выразился потом многолетний помощник Брежнева Виктор Андреевич Голиков, — был не ахти какой».

К тому же Леонид Ильич выбрал вечернее отделение, да и не столько учился, сколько шел по общественной линии. В 1931 году (в двадцать пять лет) его приняли в ВКП(б). Брежнев выбрал себе стезю, которая больше всего отвечала его характеру и природным данным: партгрупорг, председатель профкома, секретарь парткома института.

Он еще учился, а уже 20 марта 1933 года молодого, активного коммуниста назначили директором Каменского вечернего металлургического рабфака, который со временем преобразовали в техникум.

Когда в 1976 году страна готовилась отметить семидесятилетие генсека, корреспондент журнала «Комсомольская жизнь» был командирован в Днепродзержинск (см. газету «Трибуна» 19 декабря 2001 года), где раздобыл «Книги приказов по личному составу» рабфака, заполненные каллиграфическим почерком Леонида Ильича. Написанные по-украински приказы директора техникума Брежнева передают дух времени.

19 мая 1933 года: «Студентку 5-й группы Хрен О. Е., как дочь кулака, раскулаченного и лишенного права голоса, из состава студентов исключить как чуждый элемент».

19 июня 1933 года: «Студента 9-й группы Мухина Алексея исключить из состава студентов как сына кулака, который утаил свое социальное происхождение при поступлении на рабфак».

В 1935 году многотиражная газета завода имени Ф. Э. Дзержинского «Знамя Дзержинки» опубликовала заметку «Имя его — большевик». Речь шла о Брежневе:

«Я не могу себе представить, откуда у этого человека столько берется энергии и трудоспособности. До последнего месяца он работал директором вечернего металлургического рабфака. Нагрузка большая и тяжелая. Он же учится в нашем институте. Он же — лучший группарторг… И он же лучше всех на курсе защитил свой дипломный проект!.. Уйдя на производство, молодой инженер Леонид Брежнев обещает дать многое. И он даст… Потому что он выкован из крепкого металла».

Закончив институт, Леонид Ильич получил специальность — инженер-теплосиловик. Тема его дипломной работы — «Проект электростатистической очистки доменного газа в условиях завода имени Ф. Э. Дзержинского».

Почти через тридцать лет, 23 декабря 1963 года, на президиуме ЦК Никита Сергеевич Хрущев заявил, что в стране не нужно вводить всеобщее среднее образование. Достаточно восьмилетки, а дальше молодежь пусть осваивает профессию. Это была одна из идей, порожденных его малограмотностью. Между тем мир уже вступил в эпоху научно-технической революции и экономика страны нуждалась в образованных кадрах.

Но Брежнев поддержал Хрущева:

— Я считаю, что этот вопрос решается с политической точки зрения и в этом плане приобретает особую ценность мысль товарища Хрущева по вопросу о том, чтобы люди приобщались к труду. Я хотел бы подтвердить это примером своей семьи, показать это на примере своем, своего брата и сестры. Наш отец мечтал, чтобы мы получили высшее образование. Он сам не имел высшего образования и сорок пять лет проработал в цехе. Когда наступило время перехода его на пенсию, мы, уже выросшие, сказали ему, что, когда он уйдет на пенсию, мы ему будем помогать. Он нам на это ответил: для меня высшей наградой будет, если вы получите высшее образование. Мы все трое получили высшее образование без отрыва от производства. Я закончил среднюю школу и уже имел трудовой стаж. Нигде не учился пять лет, так как работал в сельском хозяйстве у отца. Потом приехал в Москву, потом бросил Москву и приехал на завод.

— Даже при таких условиях можно получить образование, — довольно заметил Хрущев.

— После этого я окончил техникум, — продолжал Брежнев.

— Таких можно пересчитать по пальцам, — сказал Анастас Иванович Микоян, который в отличие от Хрущева и Брежнева считал, что нельзя мешать молодежи получать высшее образование.

— Пальцев не хватит, — отрезал Хрущев.

Потом поехал учиться, — продолжал свой рассказ Брежнев, — после этого приехал на завод и пять лет работал слесарем, потом окончил институт. Брат также начал работать на заводе, потом окончил институт и сейчас работает начальником цеха. Сестра также окончила институт и сейчас работает химиком в лаборатории…

Леонид Ильич недолго был начальником смены силового цеха завода имени Ф. Э. Дзержинского, поскольку 6 октября 1935 года был призван в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Ему уже было двадцать девять лет.

Брежнева отправили в Забайкальский военный округ. Он должен был служить рядовым, но добился, чтобы его направили курсантом в Читинскую танковую школу (тогда она называлась Забайкальской бронетанковой академией). Наверное, сыграло роль то, что у него уже было инженерное образование. В те годы, когда бурно развивалось производство и освоение бронетанковой техники, в войсках были рады каждому технически подкованному призывнику. Окончив танковую школу, Брежнев получил назначение политруком танковой роты 14-го механизированного корпуса Дальневосточного военного округа. Начальство отметило склонность курсанта к политической работе. Газета Забайкальского военного округа «На боевом посту» 6 октября 1936 года поместила портрет Брежнева с короткой заметкой:

«Все выпускники танковой школы являются хорошими стрелками, высококвалифицированными, политически грамотными бойцами РККА… Кто они?

Вот тов. Брежнев Л. И. — коммунист, сын рабочего, сам рабочий из Днепропетровска. Отличник учебы. С первых дней стал одним из организаторов борьбы за отличные показатели боевой и политической подготовки. Личным примером вел за собой других товарищей. Будучи стажером — командиром взвода, добился того, что взвод вторую задачу по стрельбе выполнил на „отлично“. За год пребывания в армии получил пять благодарностей и денежную премию. Под его руководством исключительно хорошо оформлена казарма и ленинский уголок».

Четыре десятилетия спустя, весной 1978 года, министр обороны Дмитрий Федорович Устинов уговорил Брежнева как председателя Совета обороны страны совершить беспрецедентную поездку по всей стране.

Когда высокие гости оказались в Чите, где располагался штаб войск Забайкальского военного округа, Брежневу был приготовлен сюрприз. Его отвезли в полк, где он служил в 1930-е годы. Осмотрев музей боевой славы, он написал в Почетной книге:

«Дорогие солдаты и офицеры!

Для меня памятны и дороги эти места. Я начинал здесь воинскую службу в 1935–1936 годах в танковой части.

Спасибо, что вы храните традиции воинов, защищавших нашу Родину в дни Великой Отечественной войны. Будьте же достойны тех, кто, не щадя своей жизни, свято сражался и защитил рубежи Советской Родины.

Желаю вам хорошей службы».

Брежневу, сентиментально относившемуся к своему прошлому, очень понравилась музейная экспозиция. Член военного совета и начальник политуправления округа генерал-лейтенант Алексей Дмитриевич Лизичев вскоре был переведен в Москву заместителем начальника Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота…

Леонид Ильич в армии прослужил всего год. В октябре 1936-го политрука Брежнева уволили в запас. В ноябре демобилизованного командира назначили директором Днепродзержинского металлургического техникума. Но в этой должности он не задержался. Массовые репрессии открыли молодому симпатичному человеку с рабочим прошлым и армейской закалкой дорогу к большой карьере. В мае 1937 года его утвердили заместителем председателя исполкома Днепродзержинского горсовета по строительству и городскому хозяйству.

В горисполкоме родного города он проработал всего год. В мае 1938-го его перевели в областной центр. Днепропетровская область была тогда огромной, в нее входили районы, которые потом стали самостоятельными областями.

Брежнева назначили заведовать отделом советской торговли Днепропетровского обкома. Положение с продовольствием на Украине оставляло желать лучшего. Да и торговлей Леонид Иьич никогда не занимался, но это было время, когда на такие мелочи не обращали внимания. Умеет руководить — значит справится с любой должностью. А руководить, то есть ладить с начальством и подчиненными, у него получалось. Он был внимателен и доброжелателен к людям, окружающие это ценили. И по карьерной лестнице продвигался быстро. Года не просидел в кресле заведующего отделом, как его снова повысили.

7 февраля 1939 года Леонида Ильича избрали секретарем Днепропетровского обкома по пропаганде. Это был уже по-настоящему высокий пост. Днепропетровский обком по утвержденной ЦК иерархии принадлежал ко второй группе (к первой относились Киевский и Харьковский), численность аппарата превышала сто пятьдесят человек. Но идеологическая работа Брежневу никогда не нравилась. Он настолько не любил читать, что толком не освоил даже обязательный набор догматических установок. Да и неохота было ему корпеть над бумагами.

Через много лет, вспоминая свою работу в идеологической должности, генсек Брежнев в узком кругу сказал презрительно:

— Я ненавижу эту тряхомудию, не люблю заниматься бесконечной болтовней. Так что еле-еле отбрыкался…

Когда Леонид Ильич это рассказывал, рядом с ним сидел руководитель отдела пропаганды ЦК КПСС, будущий академик Александр Николаевич Яковлев. Брежнев повернулся в его сторону.

— Вот так, — наставительно добавил он и усмехнулся. Первым секретарем Днепропетровского обкома был уже упоминавшийся выше Демьян Коротченко. Но покровительствовавший ему Хрущев вскоре сделал Коротченко главой республиканского правительства, а руководить областью поставил другого своего выдвиженца — Семена Борисовича Задионченко, который работал у Никиты Сергеевича еще в Бауманском райкоме Москвы. Сталин знал Задионченко и одобрил выбор Хрущева:

— А что? Он станет неплохим секретарем обкома.

Под крылом моторного и заводного Семена Задионченко Леонид Ильич и проходил школу партийного руководства. На его счастье, идеологическим секретарем он был недолго. Брежнева поддерживал Константин Степанович Грушевой, с которым они вместе учились в металлургическом институте. Грушевой раньше начал делать партийную карьеру и вскоре стал первым секретарем Днепродзержинского горкома. В январе 1939 года его избрали вторым секретарем Днепропетровского обкома — вместо Леонида Романовича Корнийца, назначенного председателем президиума Верховного Совета республики.

Константин Грушевой тащил за собой Брежнева.

В 1940 году в обкоме по указанию Москвы ввели должность секретаря по оборонной промышленности — в связи с тем, что многие предприятия переходили на выпуск военной продукции.

Первый секретарь не знал местных кадров и прислушивался к Грушевому. Константин Степанович предложил поручить это дело Брежневу. Кандидатуру Леонида Ильича одобрил и Хрущев, который приезжал в область знакомиться с кадрами. 26 сентября 1940 года Леонида Ильича сделали секретарем обкома по оборонной промышленности. Брежневу было всего тридцать четыре года. Со всей энергией он взялся за дело, ему хотелось показать себя. Но началась война.

Герои Малой Земли

В июне 1941 года Брежнев только успел заехать за матерью в Днепродзержинск, как город захватили немцы. Он отправил семью в эвакуацию и ушел в армию. Большинство украинских партработников поступили в распоряжение военного совета Южного фронта. Как секретарь обкома он сразу получил один ромб в петлицы, то есть ему присвоили звание бригадного комиссара. У политического состава Красной армии еще сохранялись специальные звания.

В конце 1941-го секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Андреевич Андреев, занимавшийся в Москве кадровыми вопросами, переслал Хрущеву список перспективных украинских номенклатурных работников, которых предлагалось вернуть из армии и перевести на партийную работу в не занятых немцами областях. В списке фигурирует много людей, которые со временем займут высокие должности в Москве — от начальника ГлавПУРа Епишева до министра внутренних дел Щелокова, значатся и два секретаря Днепропетровского обкома, коллеги Леонида Ильича. Но фамилии Брежнева нет. Он прослужил в армии всю войну. Возможно, в служебном росте он немного и отстал от тех, кто продолжал делать карьеру в тылу, зато репутация фронтовика сыграла немалую роль в его восхождении на вершину власти.

С 28 июня 1941-го по 16 сентября 1942 года Леонид Ильич был заместителем начальника политуправления Южного фронта. Фронтом командовал генерал Яков Тимофеевич Черевиченко, выходец из Первой конной армии. Но в Ставке увидели, что Черевиченко не справляется с фронтом, и понизили его в должности.

18 декабря 1941 года командующим Южным фронтом был назначен куда более способный генерал Родион Яковлевич Малиновский. Он умело провел Барвенково-Лозовскую операцию. В начале войны всякий успех ценили, отмечали орденами. В списке награжденных значился и Брежнев. «За образцовое выполнение боевых заданий на Южном фронте в ходе Барвенково-Лозовской операции» ему вручили орден Красного Знамени.

В наградном листе говорилось:

«Работает заместителем начальника политуправления фронта. Будучи в этой должности, умело организует работу, вкладывая всю силу и энергию… Тов. Брежнев часто бывает в боевых порядках войск, мобилизуя массы красноармейцев, политработников и командиров на разгром фашистов. Тов. Брежнев — бесстрашный боевой политработник».

После неудачи под Харьковом Южный фронт покатился назад, не сумел удержать Новочеркасск. Ростов оставили без разрешения Ставки. Сталин был вне себя. Южный фронт слили с Северо-Кавказским фронтом. Командование принял маршал Семен Михайлович Буденный, Малиновский стал его заместителем. Но отступление продолжалось. 28 июля 1942 года Сталин подписал знаменитый приказ № 227. Его зачитали тогда всем военнослужащим, но не опубликовали. Он оставался секретным до лета 1988 года, хотя мало кто из прошедших войну не ссылался на него. Приказ № 227 запрещал войскам отходить без разрешения командования. Попавшая в безвыходное положение воинская часть или отдельный красноармеец должны были умереть, но не отступить.

Дело отступившего командира рассматривал военный трибунал. Приказ № 227 разрешал стрелять в спину тем, кто дрогнул и отступил. Виновных в летнем отступлении 1942 года искали и в политсоставе.

Лектор Главного политического управления Рабоче-крестьянской Красной армии полковой комиссар Синявский в августе 1942 года проверял, как исполняется приказ № 227. Он доложил заместителю начальника ГлавПУРККА, что работники политуправления Емельянов, Брежнев, Рыбанин, Башилов «не способны обеспечить соответствующий перелом к лучшему в настроениях и поведении (на работе и в быту) у работников Политуправления фронта… И другие работники подвержены в своей значительной части беспечности, самоуспокоенности, панибратству, круговой поруке, пьянке и т. д.».

Лектор ГлавПУРа — не единственный московский проверяющий, который весьма нелестно оценивал деятельность Леонида Ильича на фронте. Генерал Волкогонов нашел в архивах Главного политуправления отчет полкового комиссара Верхорубова о работе Брежнева. Полковой комиссар, похоже, достаточно точно разобрался в стиле работы Леонида Ильича:

«Черновой работы чурается. Военные знания т. Брежнева — весьма слабые. Многие вопросы решает как хозяйственник, а не как политработник. К людям относится не одинаково ровно, склонен иметь любимчиков».

1 сентября 1942 года Ставка преобразовала Северо-Кавказский фронт в Черноморскую группу войск, перед ней была поставлена задача прикрыть Туапсе и Новороссийск. Маршала Буденного отозвали в Москву. Группу войск возглавил генерал-полковник Черевиченко. Брежнев вновь оказался у него в подчинении. 8 октября Брежнева назначили заместителем начальника политуправления группы войск. Это была меньшая по значению должность, чем прежняя. 22 декабря его наградили медалью «За оборону Одессы», но вообще-то наградами не баловали.

Членом военного совета Черноморской группы войск был генерал-майор Семен Ефимович Колонин. Вскоре его перевели в 18-ю армию, и он взял с собой Леонида Ильича. 1 апреля 1943 года Брежнева утвердили начальником политотдела 18-й армии. Новая должность опять-таки была пониже предыдущей. Так что в первые два года войны карьера Брежнева шла по нисходящей. Это важное обстоятельство необходимо иметь в виду. Леонид Ильич, несомненно, переживал свои неуспехи, считал такое отношение к себе несправедливым и со временем попытается переписать свою военную биографию.

Начальник политотдела армии подчинялся первому члену военного совета армии, который помимо прочего осуществлял партийный контроль над действиями командующего. Кроме Коломина был еще член военного совета армии по тылу — полковник Роман Елисеевич Булдович.

Непосредственный начальник Брежнева член военного совета 18-й армии Семен Колонин был профессиональным военным политработником. Перед войной он руководил политуправлениями Северо-Кавказского и Приволжского военных округов. С начала войны он являлся членом военного совета то одной, то другой армии. Более высокой должности не занял. Только когда политработникам присваивали обычные воинские звания, его из дивизионного комиссара произвели в генерал-майоры.

Член военного совета имел большие права, держался с командармом на равных. Без его подписи приказ по армии считался недействительным. Если он не соглашался с командующим, то имел полное право обратиться и к члену военного совета фронта, и непосредственно в Ставку. Членам военного совета армии установили аппараты правительственной междугородной ВЧ-связи, и они могли напрямую связаться с любым руководителем государства.

А начальник политотдела армии занимался работой политаппарата в частях, пропагандой, печатью, ведал приемом в партию и разбором персональных дел. Иначе говоря, к военным делам Леонид Ильич отношение имел косвенное.

Командовал 18-й армией генерал Константин Николаевич Леселидзе, артиллерист по военной специальности. Для него война началась в июне 1941-го под Брестом. Отступал до Тулы. Полковник Леселидзе был начальником артиллерии 50-й армии, участвовал в боях под Москвой. В битве за Кавказ командовал корпусом. В марте 1943 года получил под командование армию, которая занимала крайний левый фланг фронта.

Брежнев прибыл в 18-ю армию, когда уже шли бои на Малой Земле. Эта героическая страница истории войны прочно связана с его именем. Но сложись судьба иначе, и не Леонид Ильич, а сталинский соратник Лазарь Моисеевич Каганович считался бы героем Малой Земли…

В начале войны Сталин был недоволен тем, как железные дороги справились с эвакуацией промышленности, и не пощадил одного из самых верных своих помощников. 25 марта 1942 года Государственный Комитет Обороны принял разгромное постановление «О НКПС». В нем говорилось, что нарком путей сообщения Каганович «не сумел справиться с работой в условиях военного времени». Его сняли с поста наркома.

Летом 1942 года Сталин назначил Лазаря Моисеевича на незначительный пост члена военного совета только что образованного Северо-Кавказского (затем Закавказского) фронта.

Именно Каганович занимался организацией десанта на Малую Землю под Новороссийском, что в брежневские времена освещалось как чуть ли не главное событие Великой Отечественной войны. «Старый кадровик, я лично занимался подбором командиров и политработников десанта», — на склоне лет не без удовольствия вспоминал Каганович.

Основные силы Северо-Кавказского фронта должны были освободить Краснодар. В первых числах февраля Черноморскому флоту и Азово-Черноморской флотилии поручили провести отвлекающую операцию в тылу немецких войск. Руководил ею командующий Черноморским флотом вице-адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский.

В районе Мысхако на западном берегу Цемесской бухты (юго-западнее Новороссийска) в ночь на 4 февраля 1943 года высадили десантный отряд под командованием майора Цезаря Львовича Куникова, который до войны редактировал заводскую многотиражку. Двести пятьдесят морских пехотинцев десантировались прямо в ледяную воду. Потери были большие. Но бойцы зубами вцепились в захваченный плацдарм и закрепились. 12 февраля Куников был ранен и через два дня умер. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Тем временем главную операцию отложили, а десант продолжал упорно удерживать плацдарм, который окрестили Малой Землей и который приобрел важное значение. Туда перебросили две стрелковые бригады, бригаду морской пехоты, полк десантников, истребительно-противотанковый полк. Все войска там объединили в десантную группу, ее возглавил заместитель командующего 18-й армией генерал-майор Алексей Александрович Гречкин. Бои на плацдарме продолжались семь месяцев или, точнее, двести двадцать пять дней. Малая Земля продержалась до сентября, когда началась Новороссийско-Таманская операция и советские войска освободили Новороссийск.

Генерал Давид Ортенберг, ответственный редактор «Красной звезды», приехав на Северо-Кавказский фронт, отправился на командный пункт 18-й армии. Член военного совета армии Семен Колонин отвел редактора главной военной газеты к командующему Константину Леселидзе.

«Я увидел худощавого невысокого роста генерала с выразительным лицом и блестящими умными глазами кавказца, приветливого и улыбчивого», — вспоминал после войны Ортенберг.

Леселидзе рассказал о ситуации на плацдарме. Ортенберг захотел увидеть все своими глазами. Плацдарм — голый мыс площадью в тридцать квадратных километров. До войны здесь выращивали виноград, из которого делали шампанское «Абрау-Дюрсо». Весь плацдарм просматривался противником, который занимал господствующие высоты. Поэтому войска упорно зарывались в землю.

Немецкая авиация утюжила плацдарм. Снабжение было крайне тяжелым делом. Кормили бойцов два раза в день — под утро и поздно ночью, когда немецкая авиация не бомбила.

Пополнение, патроны и снаряды, продовольствие и даже белье (на Мысхако стирать и развешивать белье было невозможно) десанту доставляли рыбацкие сейнеры и мотоботы из Геленджика. Переправлялись ночью, когда немцы ничего не видели и потому не стреляли.

Перед рассветом командующий армией и редактор «Красной звезды» спустились к берегу, чтобы отплыть назад. Но на море поднялось волнение, сторожевой корабль не мог пристать к берегу. Ждали сейнер, который должен был забрать раненых — человек пятнадцать. Начался обстрел — падает одна мина, другая…

Вдруг раздался голос:

— Товарищи, защитим нашего командующего!.. Высокий сержант с забинтованной рукой, подвешенной на косынке, бросился к Леселидзе и встал к нему спиной, лицом к рвущимся немецким минам. Раненые бойцы подбежали, вспоминал Ортенберг, и окружили их плотной стеной:

«Не знаю даже, как передать то, что я почувствовал и пережил тогда. Что же это такое? Раненые люди. Преданность родине и самоотверженность они уже доказали пролитой на поле брани кровью… Какие же нужны слова, чтобы оценить самопожертвование этих людей, кинувшихся в минуту опасности к своему командующему прикрыть его своей грудью?

Такие же мысли пронзили и генерала Леселидзе. Об этом он мне потом сказал. А в тот момент командарм скомандовал резко и твердо, словно рубанул:

— Кто разрешил?! Рассредоточиться!.. Лечь.

Мы и сами легли рядом с ними, взволнованные, потрясенные…»

В брежневские времена от отставного генерала Ортенберга добивались, чтобы он написал о подвигах Леонида Ильича на Малой Земле. Упрямый генерал отвечал:

— Я его там не видел.

«Для Брежнева Малая Земля, — писал Ортенберг, — была в своем роде зацепкой, он так много говорил о ней, писал, награждал, возвышал для того, чтобы хоть в малой степени иметь повод для оправдания своего „полководческого“ восхождения».

Брежнев дважды побывал на Малой Земле. Один раз сопровождал группу московских партийных работников, в другой — приехал вручать партийные билеты и награды. Но и эти две поездки были опасными.

Немецкие и итальянские торпедные катера действовали у побережья, срывая снабжение частей 18-й армии. Они выходили в море в темное время суток и до наступления рассвета уходили на свои базы. А днем можно было подорваться на мине.

Военный корреспондент Сергей Борзенко, удостоенный звания Героя Советского Союза, писал, что сейнер «Рица», который шел из Геленджика на плацдарм, наскочил на мину. Взрывом Брежнева сбросило в море, но его в бессознательном состоянии подняли на борт. Леониду Ильичу везло. За всю войну ни разу не был ранен.

Тем временем Кагановича вызвали в Москву. В ноябре 1942 года Сталин принимал командармов Закавказского фронта, отдельно побеседовал с Кагановичем, и тот понял, что прощен.

Вождь пригласил Лазаря Моисеевича пообедать вместе со всеми членами политбюро и одобрительно заметил:

— Хорошо, что товарищ Каганович глубоко влезает в военные дела. — И, обратившись к нему, сказал: — Видно, что вас увлекает фронтовая обстановка и работа, но имейте в виду, что мы вас надолго там оставлять не можем и не будем, — вы нам здесь нужны.

Через несколько месяцев вождь вновь назначил Кагановича наркомом путей сообщения.

На фронте Леонида Ильича Брежнева, бравого бригадного комиссара, представили Лазарю Моисеевичу.

Леонид Ильич в дальнейшем не упускал случая напомнить о себе, писал ему подхалимские письма:

«Вам, дорогой Лазарь Моисеевич, мой горячий фронтовой привет!

Вчера к нам в армию прибыла группа лекторов ЦК ВКП(б) во главе с тов. Митиным. Это большая помощь. Мы с тов. Митиным сегодня ночью прибыли на „Малую Землю“. Эта та земля, которая бригадами, организованными Вами, в феврале отвоевана у врага. Долго беседовали о боевых делах и, конечно, тепло вспоминали Вас и Ваше участие в подготовке десанта.

Сейчас о „Малой Земле“ поется много песен, сложено немало рассказов и написано много стихов. Товарищи пишут Вам письма, я присоединяю свои чувства к их словам и сам пользуюсь случаем поездки тов. Митина.

Пишу эти строки на „Малой Земле“. Работаю начальником политотдела 18-й армии. Работой доволен, это стихия. Не забыл всех Ваших указаний и школы совместной работы. Здоровье хорошее…

Подробно с нашими делами познакомился тов. Митин, наша просьба к нему передать Вам все, что он видел и что ему передавали для Вас.

С приветом

уважающий Вас

Л. Брежнев».

10 сентября 1943 года началась Новороссийская операция, которую совместно проводили войска вновь образованного Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота. Фронтом командовал генерал-полковник Иван Ефимович Петров, десантную операцию проводил командующий Черноморским флотом вице-адмирал Лев Анатольевич Владимирский.

В тяжелых боях участвовали 18-я армия генерал-лейтенанта Леселидзе, 56-я армия генерал-лейтенанта Андрея Антоновича Гречко и 9-я армия генерал-майора Гречкина (он получил под командование армию и вскоре стал генерал-лейтенантом).

Сначала боевые корабли и авиация обрушились на немецкие укрепления на берегу Цемесской бухты. Затем высадился десант. 16 сентября Новороссийск был освобожден. Победителей наградили. Брежнев получил орден Отечественной войны 1-й степени. 1 мая 1944 года его, как и многих других командиров и политработников армии, отметили еще и медалью «За оборону Кавказа».

20 ноября 1943 года 18-ю армию вывели из состава Северо-Кавказского фронта, передали в резерв Ставки и перебросили под Мелитополь. А в декабре армию включили в состав 1-го Украинского фронта и бросили на киевский плацдарм. Членом военного совета фронта был Никита Сергеевич Хрущев. Брежнев мог бы порадоваться, что оказался под его началом, — Хрущев собирал и поддерживал украинские кадры. Но от начальника политотдела армии до члена военного совета фронта (да еще и члена политбюро) дистанция огромного размера.

Переброшенную с Кавказа 18-ю армию не снабдили ни питанием, ни зимним обмундированием.

«В частях плохо с питанием, — докладывал своему начальству Брежнев. — Отсутствуют мясо, жиры, рыбные и иные консервы. Происходят частые перебои с хлебом. Сильно сказывается недостаток зимнего обмундирования. Многие бойцы и офицеры ходят в летней одежде и непригодной для носки обуви. Это усугубляет наше положение».

Тем не менее 18-ю армию бросили в наступление, которое началось 24 декабря.

Соседней 38-й армией командовал будущий маршал Кирилл Семенович Москаленко. Членом военного совета у него был Алексей Алексеевич Епишев, начальником политотдела — бывший редактор «Красной звезды» Давид Ортенберг.

Москаленко вспоминал:

«Командующий 18-й армией энергичный, жизнерадостный генерал-полковник К. Н. Леселидзе был всегда в движении, и в полевом управлении его армии работа кипела.

Наше знакомство началось заочно: как-то пришла на мое имя посылка с фруктами и вином, и оказалось, что К. Н. Леселидзе делился с соседями-командармами дарами родной земли солнечной Грузии. Так делал он не раз. Личное знакомство с ним, состоявшееся незадолго до Житомирско-Бердичевской операции, оставило во мне чувство глубокой симпатии к этому замечательному человеку и талантливому военачальнику».

Тогда познакомился с соседями и Леонид Ильич. На него сильное впечатление произвел Епишев, будущий начальник Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота. Брежнев сделает Епишева генералом армии и будет к нему прислушиваться.

Накануне наступления, 24 декабря 1943 года, начальник политотдела 18-й армии Брежнев докладывал вышестоящей инстанции — политуправлению фронта:

«В истекшие четыре дня все силы и внимание политотдела армии, а также политотделов соединений и партполит-аппарата частей были направлены на выполнение указаний, данных на фронтовом совещании.

За это время проведены следующие мероприятия:

— 20 декабря мною проведено совещание со всеми работниками политотдела армии, на котором обсуждены итоги фронтового совещания и задачи по усилению руководства партийно-политической работой в частях.

— В связи с предстоящей боевой операцией политотделом армии подготовлена директива, в которой поставлены конкретные задачи по политическому обеспечению операции.

— Разработан и утвержден Военным советом план мероприятий политотдела армии по партийно-политическому обеспечению предстоящей операции. В настоящее время политотдел работает над проведением в жизнь намеченных мероприятий.

— Во все соединения армии командированы группы работников политотдела с задачей оказать практическую помощь политорганам и партполитаппарату в организации работы по обеспечению всесторонней подготовки и проведения боевой операции.

— В течение 22 и 23 декабря во всех частях проведены собрания первичных и ротных партийных и комсомольских организаций.

— С отдельными начальниками политотделов и с заместителями командиров армейских частей по политчасти мною проведены индивидуальные беседы по обеспечению подготовки к боевой операции и по другим вопросам партийно-политической работы в частях.

— Было подготовлено обращение Верховного совета армии к бойцам, сержантам и офицерам, посвященное предстоящей боевой операции. Получено обращение Военного совета фронта. Обращения отправлены по все политорганы. Даны указания о строжайшем сохранении этих документов как совершенно секретных до момента получения боевого приказа и о развертывании широкой агитационно-пропагандистской работы после получения боевого приказа.

— Большая работа проведена по созданию ротных партийных организаций. На 23 декабря во всех стрелковых ротах Никифорова, Рязанова, Захарова созданы партийные организации и партийные группы.

— В течение 21–22 декабря проведено занятие армейского агитпропсеминара, на котором присутствовали работники всех дивизионных газет и армейской газеты „Знамя Родины“. На семинаре заслушаны лекции, посвященные докладу и приказу товарища Сталина о 26-й годовщине Октябрьской социалистической революции. Перед агитаторами и работниками газет мною поставлены задачи о их роли и месте в подготовке и проведении боевой операции.

— Подготовлены, отпечатаны и разосланы во все соединения агитационные листовки „передай по цепи“ (шесть видов по 5000 экз.) для использования как важнейшего мобилизующего средства в агитационно-пропагандистской работе непосредственно в период боя.

Политработниками, находящимися в настоящее время в частях, оказывается большая помощь командованию в проверке состояния боевого оружия и приведения его в полную боевую готовность.

Например, инспектор ПОАрма майор тов. Караваев в течение 21–22 декабря совместно с политработниками и командирами частей сумел проверить состояние оружия у личного состава двух полков… После этого в части были посланы оружейные мастера…»

А вот директива Брежнева своим подчиненным — политработникам — перед наступлением свидетельствовала о бедственном положении в армии:

«Постоянно проявляйте заботу о сбережении сил и здоровья бойцов. Бесперебойное обеспечение солдат горячей пищей и кипятком должно быть нерушимым правилом.

Надо обеспечить строжайший контроль за тем, чтобы все, что государство отпускает для бойцов и офицеров, доходило до них полностью. Беспечных и бездеятельных в этом отношении людей нужно привлекать к суровой ответственности.

Исключительное внимание должно быть уделено работе санитарных учреждений. Политотделам соединений надлежит выделить специальных работников, отвечающих за эвакуацию раненых с поля боя и оказание им своевременной медицинской помощи».

В написанной от имени Брежнева книге воспоминаний «Малая Земля» рассказывается, как во время боев в декабре, когда немцы прорвались, Леонид Ильич поднял в контратаку офицеров политотдела и сам залег в траншее с пулеметом: «Этот ночной бой особенно врезался в память… Подбадривая себя криками и беспрерывным огнем, немцы в рост бежали к траншее. А наш пулемет молчал. Какой-то солдат оттаскивал в сторону убитого пулеметчика. Не теряя драгоценных секунд, я бросился к пулемету.

Весь мир для меня сузился тогда до узкой полоски земли, по которой бежали фашисты. Не помню, как долго все длилось. Только одна мысль владела всем существом: остановить!»

Кроме самого Леонида Ильича об этом подвиге никто не рассказывал. И документов на сей счет не сохранилось. Но в словах генерального секретаря никто не усомнился, хотя после удачного боя все подвиги фиксировались политаппаратом для доклада начальству. В деревне Ставище Коростышевского района Житомирской области поставили памятник с надписью:

«Здесь в ночь с 11 на 12 декабря 1943 г. начальник политотдела 18-й армии Л. И. Брежнев вел пулеметный огонь, отражая атаку противника».

Житомирско-Бердическая операция закончилась успешно. Командующий 18-й армией получил орден Богдана Хмельницкого 1-й степени. Но это был его последний военный успех. В начале 1944 года Леселидзе буквально свалился с ног. У него был тромбофлебит (опаснейшее заболевание — закупорка вены), да еще обнаружилось воспаление легких. Из Москвы на самолете ПО-2 прилетел заместитель главного хирурга вооруженных сил генерал-лейтенант медицинской службы Владимир Николаевич Шамов. Он настаивал на немедленной госпитализации, Леселидзе отказывался — не хотел переходить в категорию больных.

10 февраля состояние Леселидзе, лишенного полноценной медицинской помощи, ухудшилось. Его решили эвакуировать в Центральный военный госпиталь в Москву. 11 февраля отправили на поезде. Промедление оказалось фатальным. 20 февраля консилиум пришел к выводу, что необходимо ампутировать ногу. Иначе…

Но Леселидзе все еще не верил в серьезность своей болезни, категорически отказался от операции. 21 февраля генерал-полковник умер.

Через много лет Леонид Ильич поделился с ним своей славой. Чем больше было рядом с Брежневым героев, тем выше его подвиг на Малой Земле… 13 мая 1971 года генералу Леселидзе посмертно присвоили звание Героя Советского Союза — указ был приурочен к поездке генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева в Тбилиси.

14 мая Леонид Ильич выступал в концертном зале Грузинской филармонии на торжественном заседании, посвященном пятидесятилетию Советской Грузии и компартии республики. Особое место в речи Брежнева было уделено его бывшему командующему:

— Мне довелось воевать вместе с одним из талантливых советских полководцев — командующим 18-й армией генерал-полковником Леселидзе. Константин Леселидзе запомнился мне как олицетворение лучших национальных черт грузинского народа. Это был жизнелюб и храбрец, суровый к врагам и щедрый к друзьям, человек чести, человек слова, человек острого ума и горячего сердца.

Такие слова приятно было слышать всей Грузии, где высоко ценят соотечественников-полководцев. Когда Брежнев сообщил, что за умелое руководство войсками и проявленные при этом мужество и героизм в боях против немецко-фашистских захватчиков генерал-полковнику Леселидзе присвоено звание Героя Советского Союза, зал взорвался аплодисментами.

После Леселидзе, с 6 февраля по 7 ноября 1944 года, 18-й армией командовал Евгений Петрович Журавлев, получивший звание генерал-лейтенанта. Он служил в Красной армии с 1918 года, в 1936-м окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. В финскую войну был начальником штаба 3-го кавалерийского корпуса. Великую Отечественную начал в должности заместителя командира 5-го механизированного корпуса. Комкор погиб, генерал-майор Журавлев возглавил остатки корпуса. В ноябре его назначили начальником штаба Калининского фронта, а с сентября 1942-го он командовал армиями. К Журавлеву Брежнев не питал таких теплых чувств, как к Леселидзе.

29 мая 1944 года Леонида Ильича вновь наградили орденом Красного Знамени, поэтому он получил орден с цифрой «2».

Когда советские войска подошли к Карпатам, приказом Ставки был образован 4-й Украинский фронт. В августе 1944 года в состав фронта включили 18-ю армию. Армия участвовала в освобождении Чехословакии, Польши, Румынии, Венгрии. Командовал фронтом генерал армии Андрей Иванович Еременко, членом военного совета был генерал-полковник Лев Захарович Мехлис, начальником штаба — Леонид Михайлович Сандалов.

7 ноября опять сменился командующий. Армию принял генерал-майор Антон Иосифович Гастилович. В Красной армии он служил с 1919 года. Войну начал генерал-майором и в этом же звании войну заканчивал. С мая 1942 года он командовал 17-й армией в Забайкалье, далеко от фронта. С весны 1944 года командовал гвардейским стрелковым корпусом.

Брежнев жаловался старым друзьям, что его не продвигают по службе, что многие начальники политотделов армий уже получили генеральское звание, а его зажимают.

Еще до войны, 7 мая 1940 года, указом президиума Верховного Совета в вооруженных силах были введены новые звания. Они присваивались правительственной комиссией, которая рассматривала личное дело каждого командира. Для высшего политического состава специальные звания сохранялись. И только когда в октябре 1942 года в очередной раз был упразднен институт военных комиссаров, политработникам дали обычные для армии и флота звания.

Бригадные, дивизионные, корпусные и армейские комиссары получили генеральские звания. Впрочем, вожделенные генеральские погоны достались не всем бригадным комиссарам.

Заместитель начальника политуправления Южного фронта Леонид Ильич Брежнев при аттестации стал 15 декабря 1942 года всего лишь полковником. И только 2 ноября 1944 года Брежневу, наконец, присвоили звание генерал-майора.

Генерал-майор Петр Григорьевич Григоренко, который в хрущевские годы выступил против политики партии и стал известным диссидентом, служил вместе с Брежневым.

В своей мемуарной книге генерал Григоренко неодобрительно отзывается о Леониде Ильиче:

«За девять месяцев моей службы под партийным руководством Брежнева я видел следующие выражения его лица: — угодливо-подобострастная улыбка; надевалась она в присутствии начальства и вмещалась между ушами, кончиком носа и подбородком, была как-то приклеена в этом районе: за какую-то веревочку дернешь, и она появится сразу в полном объеме, без каких-либо переходов; дернешь второй раз — исчезнет; — строго-назидательное; надевалось при поучении подчиненных и захватывало все лицо, так же без переходов, внезапным дерганьем за веревочку; лицо вдруг вытягивалось и делалось строгим, но как-то не по-настоящему, делано, как гримаса на лице куклы; — рубахи-парня; надевалось время от времени, при разговоре с солдатами и младшими офицерами; в этом случае лицо, оставаясь неподвижным, оживлялось то и дело подмигиванием, полуулыбками, хитрым прищуром глаза.

Искусственность выражений лица и голоса производила на людей впечатление недостаточной серьезности этого человека. Все, кто поближе его знал, воспринимали как весьма недалекого простачка. За глаза в армии его называли — Леня, Ленечка, наш „политводитель“. Думаю, что подобное отношение к нему сохранилось и в послевоенной жизни.

На выпуске академии имени М. В. Фрунзе в Кремле в 1960 году я встретился с нашим общим сослуживцем по 18-й армии Деминым. Он уже был генерал-лейтенант, член военного совета Прибалтийского военного округа. Выпили за встречу. Поговорили, вспомнили прошлое.

В разговоре он спросил:

— А у Лени бываешь?

— Нет, — говорю, — я же его не так близко знаю, да, честно говоря, и не люблю надоедать высокому начальству.

— Ну, напрасно, — сказал он, — Леня любит, когда его посещают одноармейцы. И попасть просто, только позвони, назовись, и тебе назначат время. Я всегда захожу, когда бываю в Москве. Пропустим по рюмашке. Повспоминаем.

— Ну и как он?

— Да что тебе сказать? Леня есть Леня, на какую должность его ни поставь».

Сейчас трудно судить, не была ли такая негативная оценка Брежнева результатом частой на фронте неприязни боевых командиров к политработникам. А может быть, она была продиктована уже более поздним восприятием Леонида Ильича как руководителя КПСС.

В военной среде Леонид Ильич чувствовал себя неплохо и, судя по иным отзывам, нравился подчиненным. У него было хорошее чувство юмора, он относился к своим офицерам по-человечески.

В генеральских погонах на родное пепелище

18-я армия закончила свой боевой путь в освобожденной от немецких войск Чехословакии. После войны ее расформировали. Но Брежнев уже получил повышение. Ему благоволил член военного совета фронта генерал-полковник Лев Захарович Мехлис, в прошлом один из помощников Сталина.

За поражение Крымского фронта Мехлис был снят с должности заместителя наркома обороны и начальника политуправления Красной армии и понижен в звании. За три года войны Мехлис перебывал членом военного совета девяти фронтов. Нигде подолгу не задерживался. Повсюду очень жестко относился к кадрам, безжалостно и часто несправедливо снимал с должности. Пожалуй, единственная его черта, вызывающая симпатию, — это личное бесстрашие.

Войну он закончил на 4-м Украинском фронте. Мехлис и приметил среди своих подчиненных генерал-майора Брежнева, приблизил его к себе и через голову других политработников назначил в июне 1945 года начальником политуправления фронта. Так что Мехлису Леонид Ильич был обязан многим.

Тонкость состояла в том, что Леонид Ильич стал начальником политуправления фронта, когда война уже закончилась.

Его предшественник генерал-лейтенант Михаил Михайлович Пронин приказом от 12 мая был переведен на такую же должность в оккупационные войска в Германии. Но еще 14 мая 1945 года начальник политуправления 4-го Украинского фронта Пронин поставил свою подпись на наградном листе, — писателя Константина Симонова наградили орденом Отечественной войны 1-й степени…

А Леонид Ильич, став генеральным секретарем, хотел, чтобы во всех его биографиях писалось: в Отечественную прошел путь от начальника политотдела армии до начальника политуправления фронта.

После войны маршал Москаленко написал воспоминания «На Юго-Западном направлении». Не упустил случая снабдить книгу снимком Брежнева с подписью: «Начальник политуправления 4-го Украинского фронта». Верстка, как положено, отправилась в ГлавПУР на визу. Там эту подпись дотошный инструктор зачеркнул и пометил: «Начальник политотдела 18-й армии».

Предусмотрительный Москаленко решил послать верстку с поправкой генсеку Брежневу. Тот не счел за труд и ознакомился. Во время первомайской демонстрации на Красной площади Брежнев отозвал в сторону Москаленко, стоявшего на трибуне рядом с другими маршалами, и строго спросил:

— Ты что, не знаешь, что я был начальником политуправления фронта?

Маршал стал оправдываться:

— Это не я зачеркнул, а в ГлавПУРе. Брежнев упрекнул его:

— А ты почему согласился?

Печать книги остановили, подпись под фотографией исправили.

В июле 1945 года постановлением Ставки 4-й Украинский фронт расформировали. На базе штаба и частей образовали Прикарпатский военный округ. Командование округа разместилось в Черновцах.

Генерал Ортенберг, бывший ответственный редактор «Красной звезды», затем начальник политотдела 38-й армии, знал Брежнева с довоенных времен. А жена Ортенберга училась с Леонидом Ильичом в Днепродзержинском металлургическом институте (потом она ушла из института и стала врачом). Когда Ортенберг после войны ехал домой, Брежнев дружески спросил:

— Что ты везешь жене?

Ортенберг рассказывал впоследствии своему другу, — известному литературному критику Лазарю Лазареву, что сильно удивился словам Брежнева, — он и не собирался ничего везти жене. Не из заграничной командировки возвращался, а с войны. Но Леонид Ильич отвез его на склад и помог выбрать шубу.

За годы войны Леонид Ильич получил два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды, орден Богдана Хмельницкого за освобождение Украины. Уже после окончания войны ему вручили несколько медалей: «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За освобождение Варшавы» и «За освобождение Праги». Но медали раздавали в массовом порядке, и Леонид Ильич считал себя обделенным наградами, у других на груди было богаче. Компенсировал упущенное, став генеральным секретарем.

Зато Леонид Ильич участвовал в Параде Победы в июне 1945 года на Красной площади в качестве комиссара сводного полка 4-го Украинского фронта. Эти хроникальные кадры часто повторяли в те годы, когда он был главой партии и государства. Бравый веселый генерал смотрелся очень выигрышно…

Через много лет, отмечая свой день рождения в охотничьем хозяйстве в Завидове, вспоминал заместитель заведующего международным отделом ЦК Анатолий Сергеевич Черняев, Брежнев рассказал несколько смешных эпизодов того памятного дня.

Генерал Брежнев раньше других приехал в банкетный зал, стал пробираться поближе к тому месту, где должен был появиться Сталин, и опрокинул стопку чистых тарелок.

После банкета они с трижды Героем Советского Союза Александром Покрышкиным пили в гостинице «Москва». После полуночи их попросили уйти. Покрышкин вытащил пистолет и начал стрелять в воздух. На следующий день об этом доложили Сталину. Тот благожелательно сказал:

— Герою можно!

А сам Брежнев, совершенно пьяный, возвращаясь с кремлевского банкета, остановился возле Царь-колокола и долго с ним беседовал…

В 1981 году в том же Завидове, по словам присутствовавшего там руководителя группы консультантов отдела пропаганды ЦК Вадима Алексеевича Печенева, Брежнев тоже вспоминал те дни:

— В конце войны шел разговор о том, что нашу армию могут перебросить в составе союзных войск в Париж. По правде говоря, я тогда расстроился. Очень домой хотелось, устал, надоело все. Помню, писал маме: очень соскучился по родине, мама. Вот доберусь до Парижа, залезу на Эйфелеву башню и плюну с нее на всю Европу!

Во Францию Леонида Ильича не послали. Но еще год он прослужил начальником политуправления Прикарпатского военного округа. Только 18 июня 1946 года его уволили в запас. Бывшего секретаря обкома вернули в гражданскую жизнь.

О нем вспомнили в ЦК компартии Украины. Возможно, это была инициатива самого Никиты Сергеевича Хрущева, который после войны был первым секретарем республиканского ЦК и одновременно председателем Совета министров Украины. Он возвращал в республику украинские кадры.

Леонид Ильич Брежнев вернулся с войны в генеральских погонах, что выгодно отличало его от просидевших всю войну в тылу других руководителей страны. Он честно прошел всю войну, хотя и не в окопах. Фронтовику предложили самостоятельную работу.

30 августа 1946 года на XI пленуме областного комитета Брежнева избрали первым секретарем Запорожского обкома и горкома. Вторым секретарем был Андрей Павлович Кириленко, который работал в Запорожье и до войны. Кириленко был человеком надменным и сухим, но, разумеется, не с начальством. У них с Брежневым сложились дружеские отношения, сохранившиеся до конца жизни.

Тем временем Никита Хрущев попал у Сталина в опалу. В начале 1947 года вождь лишил его положения единоличного руководителя республики. Хрущев остался главой республиканского правительства. А первым секретарем ЦК компартии Украины Сталин сделал своего проверенного соратника Лазаря Кагановича. Секретарем по сельскому хозяйству назначили Николая Семеновича Патоличева.

Они вместе с Кагановичем 3 марта на поезде отправились в Киев. На вокзале их провожали родственники и многочисленные подчиненные.

«Настроение у Кагановича было великолепное, — вспоминал Патоличев. — Он безмерно радовался назначению на Украину. Со многими обнимается, жестикулирует, громко смеется, шутит. К некоторым подходит прощаться по два-три раза. Впопыхах попрощался даже со мной».

Патоличев принял безудержный энтузиазм Лазаря Моисеевича за чистую монету. На самом деле едва ли Каганович так уж стремился на Украину. Ему не хотелось отдаляться от вождя. Но по въевшейся в плоть и кровь привычке демонстрировал счастье и радость при исполнении нового указания Сталина. Потому и выжил. А если бы позволял себе выражать сомнение в мудрости сталинских назначений и поручений, отправился бы в мир иной вслед за многими другими членами политбюро.

Освобожденный от должности Хрущев сказал, что «доволен приездом Лазаря Моисеевича», но затаил обиду…

Приступив к работе в Запорожье, Брежнев увидел, что в войну город был совершенно разрушен. В том числе пострадал крупнейший в стране металлургический завод «Запорожсталь», взорвана знаменитая Днепровская гидроэлектростанция. Эти объекты общесоюзной значимости подлежали восстановлению в первую очередь.

Восстановительные работы начались еще до Брежнева, но «Запорожсталь» никак не удавалось запустить. За положением дел следили в Москве. «Правда» поместила передовицу, в которой критиковался обком за низкий темп восстановления «Запорожстали».

Каганович сам отправился в Запорожье.

«Когда мы знакомились с ходом восстановления „Запорожстали“, — вспоминал Патоличев, — у меня из сознания не выходило понятие штурма. Здесь не строили в нашем обычном понимании, а именно штурмовали. После осмотра „Запорожстали“ я попросил Леонида Ильича показать мне Днепрогэс…»

Фронтовое знакомство с Кагановичем пригодилось Брежневу. Лазарь Моисеевич был крут, запросто мог снять с должности непонравившегося секретаря обкома. К Брежневу он отнесся благожелательно. И с Патоличевым у Брежнева сложились дружеские отношения. К другим партийным работникам Лазарь Моисеевич меньше благоволил, был резким и жестким, мог вспылить и накричать.

В июне 1990 года Каганович рассказывал военному историку профессору Георгию Куманеву:

— Брежнев был довольно боевой полковник, активный. Не был вялым. Я написал о нем Сталину… Так что я Брежнева ценил. И если бы он не был генеральным секретарем ЦК, а просто рядовым работником, он был бы хорошим работником. Брежнев мог быть и секретарем ЦК, и начальником политуправления. Он разумный, толковый, спокойный, решительный человек был, и довольно активный. Я о нем был хорошего мнения…

Каганович потребовал от первого секретаря обкома Брежнева и начальника строительства Вениамина Эммануиловича Дымшица (будущего заместителя председателя Совета министров СССР) как можно скорее закончить работу. Было принято постановление ЦК компартии Украины «Об ускорении восстановления Запорожстали». Леонид Ильич поднажал, и осенью 1947 года завод заработал. Что бы ни говорили о Брежневе впоследствии, в те годы он не отлынивал от работы.

В октябре газеты опубликовали рапорт Брежнева и Дымшица Сталину о восстановлении первой очереди «Запорожстали» и начале выпуска холоднокатаного стального листа.

2 декабря Брежнев «за успехи в возрождении завода „Запорожсталь“ имени Серго Орджоникидзе» получил свой первый орден Ленина. В том же году пустили и Днепрогэс.

Запорожье, несмотря на тяжкую ношу, осталось для Леонида Ильича приятным воспоминанием. За положением в области он следил и позднее, став руководителем страны. В 1966 году сделал первым секретарем обкома Михаила Николаевича Всеволожского, который при нем был комсоргом ЦК комсомола на «Запорожстрое», а потом первым секретарем горкома комсомола.

В Запорожье Брежнев жил один, без семьи, которая так и не вернулась из эвакуации. Об этом собственному корреспонденту «Правды» Павлу Смоляку рассказывал редактор областной газеты «Индустриальное Запорожье» Андрей Клюненко. Он служил под началом Брежнева в политотделе 18-й армии.

— В Запорожье он приехал в цветущем сорокалетнем возрасте, — вспоминал редактор газеты. — Вот и представьте себе: первый секретарь обкома, боевой генерал, красавец мужчина, а вокруг множество молодых вдов. Случалось, Леонид Ильич всерьез кем-то увлекался. Мы, его фронтовые друзья, стали спрашивать: почему не привозишь семью? Почти целый год он отбивался от нас, ссылаясь на то, что в разрушенном Запорожье нет приличной квартиры.

На склоне лет Брежнев вспоминал, как, приехав в город, велел сшить себе новую форму и сапоги. Однажды, когда за ним пришла служебная машина, он сказал водителю, что пойдет пешком.

— И я пошел, — горделиво рассказывал Леонид Ильич, — и одним глазом следил, пройдет ли мимо хотя бы одна женщина, не посмотрев в мою сторону…

Его внучка Виктория (надо понимать, со слов матери) рассказывала съемочной группе Первого канала:

— Была у деда фронтовая подруга Тамара. После войны дед приехал к бабушке сказать, что уходит. Но этого не произошло. Он не смог. Бабушка знала про него все, и про влюбленности тоже. Но она никому не жаловалась. Она была очень закрытая женщина, вся в себе.

В семье Брежневых рассказывали такую историю. Когда Леонид Ильич приехал к Виктории Петровне разводиться, она потребовала, чтобы он сам сказал детям, что уходит из семьи. Но, увидев детей, которые бросились ему на шею, Брежнев не нашел в себе сил их оставить…

Сама «фронтовая подруга» Тамара Николаева так рассказывала о своем романе с Леонидом Ильичом. Она служила медсестрой в госпитале, и ей с подругой предложили перейти в политотдел армии:

— Кто бы тут долго раздумывал! После крови, грязи предлагают чистую работу в тепле — выписывать партбилеты и аттестаты. На второй день работы Брежнев подошел познакомиться.

Когда полковник Брежнев узнал, что Тамара из Днепропетровска, обрадовался: землячка.

— Он называл меня Томой. У него был красивый мягкий баритон. Его речь отличалась от речи других офицеров. Он ведь не кадровый военный. Матерщины и хамства я от него никогда не слышала. Брежнев всем девочкам нравился. Нельзя было в него не влюбиться. И красивый, и веселый. Любил танцевать. Аристократических манер у него не было, но приглашал он очень ласково. Улыбка добродушная, белозубая, с ямочками — ну, невозможно же ему отказать. И вот мы с ним кружимся в вальсе по всему залу, и я чувствую, как он бережно ведет меня, какой он сильный, и он ко мне прижимается.

После войны Тамара демобилизовалась, уехала в Киев, вышла замуж. По ее словам, Леонид Ильич прислал ей письмо, попросил о встрече. Дальше, если верить ее рассказу, произошла совершенно романная история. Когда она приехала, Виктория Петровна сказала ей:

— Тома, я все знаю. Я никого не обвиняю и не упрекаю. Я только прошу тебя уехать.

Тамара в тот же день села на поезд. И на какой-то маленькой станции ее нагнал Брежнев с ординарцем. Леонид Ильич умолял ее остаться с ним, однако она выполнила обещание, данное Виктории Петровне. Но Брежнев не оставил надежды вернуть ее. Приехал в Киев вместе с Львом Захаровичем Мехлисом. Они пришли к ней на квартиру, и Мехлис тоже будто бы уговаривал ее уехать вместе с Брежневым. И она вновь отказалась…

Невозможно проверить подлинность этого рассказа и установить, действительно ли Леонид Ильич собирался оставить семью ради новой подруги. Конечно, нельзя отказывать Брежневу в праве на романтические чувства и смелые поступки. Но, учитывая пуританские нравы, царившие в партийно-политическом аппарате, трудно предположить, что Брежнев был готов рискнуть карьерой ради женщины. Он предпочитал короткие интрижки без обязательств. И совсем невозможно представить себе принципиально аскетичного Мехлиса, нетерпимого к нарушению партийных норм, упрашивающим «фронтовую подругу» бросить мужа и начать новую жизнь вместе с женатым человеком…

Очередным повышением Брежнев был обязан Кагановичу. В ноябре 1947 года Лазарь Моисеевич перебросил его в Днепропетровскую область, одну из крупнейших на Украине, на пост первого секретаря обкома и горкома. Туда Брежнев вызвал семью.

Новое назначение утвердили в Москве. В протоколе заседания политбюро ЦК ВКП(б) № 59 за 1947 год говорилось:

«Вопросы ЦК КП(б) Украины

Принять предложения ЦК КП(б) Украины:

а) Об освобождении т. Найденова П. А. от обязанностей первого секретаря Днепропетровского обкома КП(б) Украины;

б) об утверждении т. Брежнева Л. И. — первым секретарем Днепропетровского обкома КП(б), освободив его от обязанностей первого заместителя секретаря Запорожского обкома КП(б) Украины».

На областной конференции Брежнева представил секретарь украинского ЦК Леонид Георгиевич Мельников.

В западных областях Украины шла кровавая война с националистическим подпольем, которое пользовалось поддержкой местного населения, а в Киеве номенклатура обосновывалась со всеми удобствами. Обустройством быта Хрущева занимались на высшем уровне, в феврале 1945 года приняли постановление политбюро ЦК Украины под грифом «особая папка», в котором, в частности, давалось указание республиканскому наркомату торговли:

«а) создать спецбазу наркомторга при шестом отделе НКГБ УССР (с которой питается член политбюро ЦК ВКП(б)). Открыть для этой базы отдельный счет и выделить оборотные средства;

б) выдавать наряды на необходимый ассортимент продуктов, а также на промтовары через Совнарком УССР и наркоматы, по заявкам начальника шестого отдела НКГБ УССР;

в) при спецбазе создать подсобное хозяйство, портняжную и сапожную мастерские».

Шестой отдел наркомата госбезопасности ведал охраной члена политбюро Хрущева. Личная охрана отвечала и за продовольственное снабжение Никиты Сергеевича и его семьи, нанимала сапожников и портных, которые шили ему обувь и одежду…

Бытом первых секретарей обкомов занимались местные хозяйственные органы. Продовольствие и промтовары, как тогда говорили, полагались им бесплатно. Другое дело, что не все было на областных складах, но снабженцы знали, что хозяина области надо обеспечить всем, чем только возможно.

Когда карточную систему, введенную во время войны, отменили, это сказалось и на положении номенклатурных работников. ЦК и Совет министров Украины 14 января 1948 года в соответствии с указаниями Москвы приняли постановление:

«1. Отменить с 1 января ныне действующий порядок бесплатного отпуска продовольствия, выдачу денежно-продовольственных лимитов на промтовары руководящим советским и партийным работникам.

2. Прекратить расходование средств из фонда улучшения социально-бытового обслуживания на бесплатный отпуск продуктов на дачи и другие виды бесплатной выдачи продовольствия и промтоваров руководящим советским и партийным работникам.

3. Установить с 1 января руководящим советским и партийным работникам УССР, которые получают в настоящее время бесплатно продовольствие, выдачу дополнительно к получаемой ими заработной плате временного денежного довольствия в размере от 2-х до 3-х должностных окладов в месяц».

Но партийное начальство продолжали снабжать закрытым порядком. Только за продукты и одежду нужно было платить. Оклад у первого секретаря обкома и без того был высоким, а цены низкими. Вопрос о деньгах не стоял. Купить в магазинах было нечего! Хлебозаготовки 1946 года оставили Украину без хлеба.

«Голод 1946 года как бы продолжал трагедию голодомора 1933 года, — вспоминал Александр Семенович Капто, который впоследствии стал секретарем ЦК компартии Украины по идеологии. — Умерших не успевали выносить не только из сельских хат. Они лежали у забора, у опустевшего магазина, просто во дворе. Многие высохли настолько, что тела, казалось, хватало только для заедавших вшей, другие опухли до неузнаваемости…»

По данным органов внутренних дел республики, к лету 1947-го больше миллиона человек страдало от дистрофии, триста с лишним тысяч, надеясь спасти, госпитализировали, сорок шесть тысяч жителей Украины умерли от голода…

Днепропетровск Брежнев застал в столь же бедственном положении, что и Запорожье, — шахты затоплены, заводы разрушены, дома сожжены, центр города лежал в руинах.

«Города, по-существу, не было, — вспоминал крупный партийный работник Федор Трофимович Моргун, который после войны учился в Днепропетровском сельскохозяйственном институте, — город был мертв. Водопровод и транспортные коммуникации бездействовали».

Восстановлением города днепропетровцы в немалой степени обязаны Брежневу. В 1948 году его наградили медалью «За восстановление предприятий черной металлургии Юга». Занимался он не только крупными предприятиями, но и сельским хозяйством. Первому секретарю обкома полагалось три машины — личная, подменная (на случай ремонта основной, а в реальности на ней ездила жена) и для поездок в районы.

Через десять с лишним лет на расширенном президиуме ЦК Хрущев нещадно корил своих соратников за недооценку кукурузы. Он вспомнил трудный 1949 год и посмотрел на Брежнева:

— Вот он первый выговор получил тогда за кукурузу.

— Ничего не получил, — поправил Брежнев Никиту Сергеевича, — выговора не было.

— Мы его на всю Украину ославили тогда, — не слушая своего соратника, продолжал Хрущев, — но лучшая кукуруза была в Днепропетровске, и мы тогда публично сняли это обвинение. Но мы уж ему дали тогда, а если бы не дали, так и не получили бы…

Впоследствии Леонид Ильич всегда с удовольствием приезжал в Днепропетровск, заходил в обком, где был равно внимателен со всеми — от уборщицы до первого секретаря. У него была завидная память на лица.

В июле 1950 года Леонида Ильича вызвали в Москву. Никита Сергеевич уже работал в столице секретарем ЦК ВКП(б). Ему было поручено подыскать нового первого секретаря для Молдавии. Он отправил в Кишинев Брежнева. После него первым секретарем в Днепропетровске стал Кириленко.

На пленуме ЦК компартии Молдавии зачитали представление ЦК ВКП(б): «Товарищ Брежнев в партии свыше двух десятков лет, молодой сравнительно товарищ, сейчас в полной силе. Он землеустроитель и металлург, хорошо знает промышленность и сельское хозяйство, что доказал на протяжении ряда лет своей работой в качестве первого секретаря обкома. Человек опытный, энергичный, моторный, он прошел всю войну, у него есть звание генерала, и руку он имеет твердую…»

Хозяин республики

В июле 1950 года пленум ЦК компартии Молдавии обсуждал постановление союзного ЦК о недостатках в работе республиканской партийной организации. Бывший первый секретарь Николай Григорьевич Коваль, занявший этот пост после войны, был самокритичен, признал свои ошибки. Брежнев не тронул своего предшественника. Коваль остался в республике и много лет работал председателем Госплана.

И председателем правительства остался Герасим Яковлевич Рудь, который в 1931 году окончил Московскую сельскохозяйственную академию имени К. А. Тимирязева по специальности агроном — организатор крупного социалистического хозяйства.

Перед войной Рудя — директора Тираспольского колхозного сельскохозяйственного техникума — назначили первым заместителем председателя Совнаркома Молдавии, а после войны, побыв недолго республиканским наркомом по иностранным делам, Герасим Яковлевич возглавил правительство. На нем, как и на других кишиневских руководителях, лежит вина за трагедию Молдавии.

После смерти Брежнева в январском номере журнала «Новый мир» за 1983 год появились последние три главы из его книги «Воспоминания», среди них «Молдавская весна»:

«Молдавия была одна из самых молодых союзных республик. Правобережная ее часть не прошла вместе со всей страной грандиозной школы советского строительства. В считаные годы она должна была пройти путь пятилеток или даже десятилетий. В Молдавии бурно развивались все те процессы, которые уже прошли в других республиках за более долгий срок. Иным глухим районам, лежавшим за Днестром, предстояло вырываться к социализму наикратчайшим путем».

Ускоренное движение к социализму, о котором говорится в воспоминаниях Леонида Ильича, оказалось гибельным для республики.

В 1924 году была образована Молдавская Автономная Советская Социалистическая Республика. В Москве считали, что без Бессарабии территория Молдавии не полная.

Триста лет Бессарабия принадлежала Турции. С 1812 года входила в состав Российской империи. В 1918 году Бессарабию присоединила к себе Румыния. После договоренностей Сталина и Гитлера, летом 1940 года, Красная армия вошла на территорию Бессарабии. Румынская армия не оказала сопротивления, и Бессарабия была включена в состав СССР.

2 августа 1940 года в составе Советского Союза появилась Молдавская Советская Социалистическая Республика. Но переустроить экономику на социалистический лад из-за войны не успели. Эти территории опять оказались под управлением Румынии, которая воевала вместе с гитлеровской Германией.

После войны в республике приступили к сплошной коллективизации, что само по себе было губительно для сельского хозяйства. В 1946 году было приказано придать хлебозаготовкам «классовый» характер — забрать хлеб у «кулацко-зажиточного слоя». В реальности забирали хлеб у всех, у кого он был. Уполномоченные уездных партийных комитетов обыскивали крестьянские дома, тех, кто не хотел отдавать хлеб, сажали в подвалы. Крестьянам приходилось распродавать скот, имущество, чтобы купить зерно и сдать государству. За несколько килограммов кукурузы можно было купить лошадь или овцу.

В 1945-м и особенно в 1946 году на республику обрушилась жестокая засуха, какой не было полвека. Это привело к массовому голоду.

Во время войны в Молдавии оказался будущий знаменитый писатель, а тогда младший лейтенант Красной армии Василь Быков. Со своим взводом он участвовал в освобождении Молдавии от немецких и румынских войск. Через много лет Быков вспоминал:

«В Молдавии провизии было много, не то что на Украине. В каждом доме — хлеб, даже белый, вдоволь молока, масла, сыра, сушеных фруктов. Колхозы ограбить молдаван еще не успели, зато на законном основании грабили войска, которым из тыла почти перестали доставлять продовольствие».

Сразу после окончания войны, в 1945-м, лейтенант Быков вновь оказался в тех же местах. Картину он увидел страшную:

«В деревушке не оказалось ни одного человека. Дворы заросли лебедой… И так было на всем пути — в то лето в Молдавии стояла страшная засуха, повлекшая за собой голод. Поля вокруг были черные, выжженные зноем. Во время войны такого не было. Обезлюдели сотни сел, люди ушли на Украину…»

В июле 1946 года на пленуме республиканского ЦК в Кишиневе два первых секретаря уездных комитетов партии попросили снизить план хлебозаготовок. В ответ прозвучали обвинения в антипартийной и антигосударственной деятельности. Глава республиканского правительства Герасим Рудь негодовал на пленуме ЦК в октябре 1946 года:

— Некоторые партийные и советские руководители объясняют неудовлетворительное выполнение плана хлебозаготовок объективными условиями: засухой, неурожаем. Это является серьезной политической ошибкой…

Робкие руководители Молдавии боялись обращаться в Москву за помощью. А к концу 1946 года не хватало хлеба даже для того, чтобы отоваривать карточки. Выход нашли: сократили число тех, кто получал карточки, и уменьшили нормы выдачи хлеба.

Иждивенцам (то есть неработающим) выдавали двести пятьдесят граммов хлеба в день, детям — триста граммов. Хлеб почти наполовину состоял из овсяной, ячменной и кукурузной муки. Стал исчезать хлеб и в коммерческой торговле, что ударило по горожанам. У магазинов выстроились длинные очереди, в которых то и дело возникали драки. Хлеба завозили так мало, что он доставался только сильным.

Молдавская деревня переживала катастрофу, что усугублялось принудительной сдачей хлеба государству. После хлебозаготовок крестьянам ничего не оставалось. На трудодень даже в благополучных колхозах выдавали полкилограмма зерна, а картофеля — считаные граммы. Из-за недостатка кормов и воды резали скот. Когда его съели, начался настоящий голод. Первыми жертвами становились дети, у них развивалась дистрофия.

Директор одной из школ докладывал в уездный комитет:

«Дети едят верхнюю корку подсолнухов, сердцевину кочанов капусты, желуди. Лица детей бледные, в классе случаются обмороки и рвоты».

В пищу шли корни дикорастущих трав, камыши, в муку добавляли примеси макухи, сурепки, размолотых виноградных зерен. Это вело к тяжелым желудочно-кишечным заболеваниям. Маленькие дети умирали от истощения. Молдаване пытались бежать в соседнюю Румынию, но им этого не позволяли, пограничники перехватывали беглецов сотнями.

Николай Семенович Патоличев, который тогда был секретарем ЦК и начальником управления по проверке партийных кадров, вспоминал, как ему позвонил Сталин.

— Ко мне на прием попросились руководители Молдавии, — сказал вождь. — Они хотят доложить что-то важное. Я разрешил им приехать в Москву, и они приехали. Но не имею времени их принять. Поручаю вам — примите их, разберитесь как следует и к утру представьте предложения. Говорят, что-то у них очень плохо.

Что именно «плохо», Сталин не стал уточнять, хотя прекрасно знал ситуацию в Молдавии: республика умирала от голода. Ему просто не хотелось заниматься неприятным делом, хотя речь шла о судьбе целой республики.

Помогать Молдавии не хотели, и в мае 1947 года пленум республиканского ЦК констатировал: крестьянские хозяйства из-за войны и засухи «неспособны в подавляющей массе своей собственными силами подняться до уровня элементарной хозяйственной деятельности».

Были зафиксированы десятки случаев людоедства. В основном убивали и ели маленьких детей (все это подробно описано в изданной республиканской Академией наук монографии Б. Г. Бомешко «Засуха и голод в Молдавии 1946–1947 гг.»).

В конце концов пришлось организовать сотни бесплатных пунктов питания для тех, кто уже был на грани истощения. Небольшая помощь, поступавшая от союзного правительства, разбазаривалась и разворовывалась.

Один из министров республиканского правительства докладывал в феврале 1947 года первому секретарю ЦК компартии Молдавии и председателю Совета министров о ситуации в гагаузских селах:

«На пути от Чадыр-Лунги до Конгаза валялись трупы, которые находились неподобранными продолжительное время.

В первом селе, где я остановился, — Баурчи, крупный населенный пункт, — сплошное безмолвие. Людей на улицах и во дворах не видно. В центре села сельсовет, его крыльцо и помещение забиты опухшими старушками и детьми. Некоторые из них в полуобморочном состоянии.

Рядом питательный пункт. Возле окна выдачи — свалка и нечеловеческие вопли.

В сельсовете мне доложили обстановку. В ночь перед моим приездом выявлено четыре жутких факта убийства и людоедства. Поедание трупов приняло массовый характер, причем умирающие старухи просят своих детей и внучат, чтобы съели их трупы, обещая им прощение грехов и спасение. Отмечены факты воровства трупов, свезенных, но не захороненных на кладбище.

Точных данных о состоянии населения сельсовет не имел. Доложили, что за прошедший день умерло двадцать шесть человек. Предложил немедленно провести подворный обход. Выявлено семьдесят три трупа. Большинство трупов было спрятано в сараях, погребах, на чердаках, в сугробах. У значительной части трупов обрезаны мякоть и конечности.

Этот же обход дал возможность собрать более ста детей-сирот, находившихся в холодных помещениях, без надзора, в полуобморочном состоянии…»

Партийно-государственный аппарат республики не в состоянии был распорядиться тем, что имел, организовать медицинскую помочь голодающим. Лечили только тех, кто сам мог добраться до сельсовета или больницы. Больных клали прямо на пол. Они заражали друг друга чесоткой, желудочными инфекциями. По больным ползали вши. Взрослых и детей держали в одном больничном бараке. Взрослые отбирали еду у детей. А двух-трехлетние и не могли есть плохо пропеченный хлеб. Молока им не давали.

По официальным данным, дистрофией переболела пятая часть населения республики — около четырехсот тысяч человек. Точная цифра умерших не установлена. Молдавские ученые называют цифру в двести тысяч человек. Были месяцы, когда в день умирали триста-четыреста человек.

Чиновники, подобранные по принципу партийности и преданности власти, оказались абсолютно беспомощными, столкнувшись с реальными проблемами. Зато аппарат продолжал борьбу с врагами. 4 октября 1948 года ЦК ВКП(б) принял постановление по Молдавии, в котором местным властям было приказано:

«Повысить политическую бдительность, своевременно разоблачать и пресекать враждебную деятельность кулацко-националистических элементов, развернуть пропаганду колхозного строя…»

По постановлению ЦК в Молдавии, как в 1930-е годы по всему Советскому Союзу, создавались политотделы МТС (машинно-тракторных станций) в качестве опорных пунктов борьбы с мнимыми кулаками. Провели мобилизацию коммунистов на должности начальника политотдела, его заместителя, женорганизатора и редактора политотдельской газеты.

Началась кампания очищения деревни от «враждебных элементов». В ночь с 5 на 6 июня 1949 года в Молдавии была проведена массовая акция: выселили из республики шесть с лишним тысяч «кулацких» семей, вместе с детьми — тридцать пять тысяч человек (см. журнал «Отечественная история», № 1/2001). Депортировали их в отдаленные районы СССР. Средства производства у них отобрали, то есть просто ограбили. Это произвело тяжелое впечатление на молдаван, у которых не было предвоенного опыта коллективизации и массовых репрессий.

Теперь они стали подавать заявления с просьбой принять в сельхозартель, потому что крестьянам объяснили: члены колхозов не подлежат выселению. За полтора месяца в артели вступило крестьян больше, чем за три с половиной года.

Последним аргументом стало постановление Совета министров и ЦК республики от 5 августа 1949 года «Об упорядочении землепользования в колхозах западных районов МССР». Единоличным хозяйствам земельные участки (сады, виноградники, пашня), расположенные на колхозных землях, заменялись на другие, — вне общественных полей. Иначе говоря, у крестьян забирали сады, виноградники и хорошую обработанную землю.

К приезду Брежнева в Молдавию насильственная коллективизация практически была завершена. Сельское хозяйство по-прежнему находилось в бедственном положении, что списывалось на происки врагов.

«Враги у колхозного строя были, — говорилось в написанной от имени Брежнева „Молдавской весне“. — Вредили они чаще всего исподтишка: наговорами, провокациями, пробирались подчас к руководству хозяйствами, проталкивали туда своих людей и всячески старались подорвать веру людей в колхозы. Они брались и за обрезы, хотя массового характера такие выступления не носили…»

Не злой по натуре человек, Брежнев, как и многие чиновники сталинского времени, воспитал в себе умение не замечать страдания и несчастья окружающих. Действовал инстинкт самосохранения: человек искренний и чувствительный в аппарате не задержался бы.

В Молдавии вокруг первого секретаря собрались люди, которые будут работать с ним многие годы.

Константин Устинович Черненко руководил отделом пропаганды, Николай Анисимович Щелоков работал в Совете министров республики, Сергей Павлович Трапезников возглавлял Высшую партийную школу, Виктор Андреевич Голиков стал помощником первого секретаря, Семен Кузьмич Цвигун сначала был начальником отдела в Министерстве госбезопасности Молдавии, а с октября 1951 года заместителем министра.

Министром госбезопасности был генерал-майор Иосиф Лаврентьевич Мордовец, закончивший церковно-приходскую школу и начавший трудовую деятельность коногоном на Александровском руднике шахты № 4 Днепровского уезда Екатеринославской губернии. Как земляк Брежнева он тоже мог рассчитывать на хорошую карьеру. Но Мордовца в 1955 году из органов убрали, назначили начальником отдела кадров Министерства коммунального хозяйства Молдавии, а через год отправили на пенсию.

Зато другие соратники Леонида Ильича со временем займут руководящие кресла в Москве. Самую успешную карьеру сделал Черненко. В брежневских воспоминаниях «Молдавская весна» говорится:

«Идеологическая работа партийной организации республики имела огромное значение для становления новой Молдавии. Здесь надо было проявить умение убеждать людей, находить правильные организационные формы, а главное, самому быть убежденным борцом, чутким к товарищам и требовательным к себе работником.

В этой связи мне бы хотелось отметить, что всеми этими партийными качествами обладал заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК КП(б) Молдавии Константин Устинович Черненко. Молодой, энергичный коммунист, еще до работы в республике приобретший большой партийный опыт, он все силы отдавал порученному делу.

Впоследствии К. У. Черненко занимал ряд крупных партийных и советских постов, и всюду проявлялся этот его талант и опыт. Сегодня К. У. Черненко член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС».

Черненко родился в 1911 году в деревне Большая Тесь Минусинского уезда Енисейской губернии (ныне Красноярский край). В большой семье он был седьмым ребенком. Мать рано умерла. Отец помыкался с детьми и вновь женился. Мачеха оказалась неудачной. Дети к ней не привыкли. В двенадцать лет Константин нанялся подпаском, на следующий год стал пастухом. Платили едой и одеждой.

На комсомольскую работу он пришел, окончив школу крестьянской молодежи. Это, говоря современным языком, было профтехучилище, рассчитанное на подростков из беднейших семей. Юношу взяли в райком комсомола внештатным заведующим пионерским отделом, потом сделали освобожденным председателем совета пионерской дружины. А через несколько месяцев, в 1929 году, поставили заведовать отделом пропаганды.

С Брежневым его роднила любовь к Есенину. Черненко даже дали выговор за то, что читал «кулацкого» поэта. В райкоме он проработал года два. Когда комсомол объявил призыв в пограничные войска, пошел в военкомат. На заставе был секретарем партийной ячейки. Ему предлагали остаться в кадрах погранвойск, но он вернулся в родное Новоселово, и его сразу взяли в райком партии заведовать отделом пропаганды и агитации, затем направили в Уярский райком партии.

В самом Красноярске Черненко руководил краевым Домом партийного просвещения, потом стал заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации крайкома партии. В 1941 году его сделали секретарем Красноярского крайкома. Любопытно, что человек, практически не имевший образования, пошел именно по идеологической линии. Перед самой войной Черненко занимался созданием ленинского музея в селе Шушенском. Потом уже дважды туда приезжал, смотрел на свое детище, остался доволен.

Осенью 1942 года в Красноярском краевом издательстве вышла книга «И. В. Сталин в сибирской ссылке», в выходных данных значилось: ответственный редактор — К. У. Черненко. Говорят, что книга не понравилась в Москве и тираж пошел под нож. Черненко освободили от должности секретаря обкома и послали в Москву учиться в Высшую школу парторганизаторов при ЦК. Сам он на эту тему не распространялся.

Взяли его сразу на второй курс, и учился он два года. Получил диплом и с направлением, подписанным Маленковым, поехал в Пензу, где стал секретарем обкома партии. В 1948 году его перевели в Кишинев. Скудное образование не помешало Черненко сделать фантастическую карьеру. Причина тому не только удачное знакомство с Брежневым, но и очевидные природные способности: прежде всего исполнительность и готовность самоотверженно работать на благо начальника…

С Щелоковым Брежнев познакомился еще до войны в Днепропетровске. После войны Николай Анисимович работал на Украине. В 1951 году его направили в соседнюю Молдавию первым заместителем председателя Совета министров республики. Щелоков нравился Брежневу.

Злые языки утверждали, что еще больше Леониду Ильичу понравилась жена Щелокова. Впрочем, разговоры о любвеобильности Брежнева ходили всегда. Через много лет после его смерти корреспондентка «Комсомольской правды» в Кишиневе отыскала одну из его бывших секретарей — Аллу Мохову (тогда она была Фроловой) и прямо ее спросила:

— В Кишиневе говорят, что ваша дочь Татьяна на самом деле дочь Брежнева и очень на него похожа.

— Глупости, — ответила Алла Мохова. — Неправда, не похожа. Он был намного старше меня. И с его супругой Викторией Петровной мы общались.

Леонид Ильич приметил девушку в столовой ЦК и распорядился перевести Аллу к нему в секретариат. По ее словам, Брежнев работал до поздней ночи и только в субботу, после трудового дня, заказывал фильмы и вел своих секретарш в кинозал.

— Он любил картины с Орловой, Целиковской. Очень нравились ему «Волга-Волга», «Трактористы».

В 1974 году генеральный секретарь Брежнев приехал в Молдавию, нашел Аллу и уговаривал ее лететь с ним в Москву. Сотрудники республиканского КГБ интересовались потом у нее, о чем она наедине говорила с Леонидом Ильичом. Алла Мохова — не первая, кто рассказывал, как Брежнев умолял ее бросить все и уехать с ним…

Такая же история произошла с секретарем Брежнева в Алма-Ате Нелли Михайловной Джадайбаевой. Ее отыскала съемочная группа Первого канала. Она тоже вспоминала Брежнева с восхищением:

— Он всегда был в центре внимания. Такая у него была обаятельнейшая натура. И хороводы с нами водил, и в играх участвовал. Он комплименты умел делать и ручку поцеловать.

Ее тоже спросили о дочери, которая, как утверждают, очень похожа на Леонида Ильича.

— Я знаю об этих разговорах, — ответила Нелли Джадайбаева. — Я все это перестрадала очень сильно! Приходилось даже объяснять: Леонид Ильич уехал из республики в феврале пятьдесят шестого, а моя дочечка родилась в конце пятьдесят седьмого. Но разговоры ходили. А я так страдала, просто ужас!

Бывший председатель КГБ Владимир Семичастный вспоминал в газетном интервью:

— Он не пропускал ни одной юбки! Мне рассказывал начальник Девятого управления КГБ Володя Чекалов, как к Брежневу привели двух закройщиц из спецателье снять мерку для костюма. Не успел Володя оглянуться, как Брежнев этих девочек уже общупал. К женскому полу он был неравнодушен. Это, кстати, был еще один фактор, влиявший на подбор кадров. Например, с чьей-то супругой он был в близких отношениях, или она ему нравилась, — он начинал двигать ее мужа…

Среди его пассий фигурировала и жена полковника Семена Цвигуна, тогда заместителя министра госбезопасности Молдавии, и Ивана Бодюла, который со временем станет первым секретарем ЦК компартии Молдавии. У них были красивые жены, это обстоятельство тоже будто бы сыграло роль в их возвышении…

Иван Иванович Бодюл после войны работал в Молдавии. Постепенно поднимался по ступенькам карьерной лестницы — секретарь райкома, инструктор отдела ЦК, с 1959-го второй секретарь, с 1961 года первый секретарь ЦК компартии Молдавии. Брежнев сохранил его на этом посту, щедро награждал. Иван Иванович Бодюл стал даже доктором философских наук…

Из ЦК в ГлавПУР

Работу Брежнева в Молдавии Москва одобряла. Об этом свидетельствовала, например, подписанная им статья под названием «Критика и самокритика — испытанный метод воспитания кадров», опубликованная в журнале «Большевик» в сентябре 1952 года.

Но эти успехи дались Леониду Ильичу не легко.

В 1952 году в Молдавии у него случился инфаркт миокарда. Он проснулся утром с сильной болью в груди. Его срочно госпитализировали. Месяц он лежал в больнице.

В протоколе заседания политбюро № 88 записано:

«Предоставить первому секретарю ЦК КП(б) Молдавии Брежневу Л. И. полуторамесячный отпуск с 20 июня 1952 года для лечения».

Полтора месяца Леонид Ильич провел в подмосковном санатории «Барвиха», пока не почувствовал себя здоровым, хотя это потрясение не прошло бесследно.

В октябре 1952 года Брежнев во главе республиканской делегации прибыл на XIV съезд партии. Он рассчитывал быть избранным в Центральный комитет. Но его ждал более приятный сюрприз.

Руководитель Молдавии выступал на четвертый день работы XIV съезда. Речь, написанную его сотрудниками в Кишиневе, дорабатывали в ЦК партии. Сталин следил за выступавшими и приметил Леонида Ильича, который внешне выгодно отличался от других партийных руководителей.

16 октября 1952 года Сталин на первом после XIV съезда, организационном, пленуме ЦК объявил новый состав партийного руководства. Он достал из кармана френча собственноручно написанную бумагу и сказал:

— В президиум ЦК можно было бы избрать, например, таких товарищей…

К удивлению присутствовавших, Сталин включил в высшее партийное руководство ряд новых и сравнительно молодых партработников, в том числе Леонида Ильича Брежнева. Его Сталин сделал секретарем ЦК и кандидатом в члены президиума ЦК, созданного вместо политбюро. Так Леонид Ильич оказался в высшей лиге. Он сам был поражен неожиданным взлетом. Ему было всего сорок пять лет, и он уже почти достиг вершины власти.

Новый секретариат ЦК был многочисленным.

В него вошли (помимо Сталина): Аверкий Борисович Аристов (заведующий отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК), Леонид Ильич Брежнев, Николай Григорьевич Игнатов (министр заготовок), Георгий Максимилианович Маленков (второй человек в партаппарате), Николай Александрович Михайлов (заведующий отделом пропаганды и агитации), Николай Михайлович Пегов (заведующий отделом по подбору и распределению кадров), Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко (заместитель председателя Совмина по заготовкам сельскохозяйственных продуктов и сельскохозяйственного сырья), Михаил Андреевич Суслов и Никита Сергеевич Хрущев.

Из них при Брежневе сохранятся только Суслов, который будет работать секретарем ЦК до самой смерти, и Пегов, свояк Суслова. В брежневские годы Николай Пегов заведовал отделом ЦК по работе с загранкадрами и выездам за границу.

18 октября высокопоставленные аппаратчики во главе со сталинским помощником Александром Николаевичем Поскребышевым, который стал теперь именоваться «секретарь президиума и бюро президиума ЦК КПСС», составили проект распределения обязанностей среди секретарей ЦК.

Брежневу, как имеющему фронтовой опыт, решили поручить «наблюдение за работой Главного политического управления военного министерства и Главного политического управления военно-морского министерства». Маленков прочитал проект и в основном согласился.

Леонид Ильич на Старой площади был человеком новым. Ушлые московские чиновники его не знали, поэтому первоначально не включили в состав постоянной комиссии по вопросам обороны при президиуме ЦК. В этой комиссии предполагалось решать все военные дела. Таким образом, Леонид Ильич оказывался в стороне. Но чиновников поправил Сталин, и 19 ноября Брежнева ввели в состав комиссии по вопросам обороны.

20 октября в одиннадцатом часу вечера в кабинет Сталина пригласили почти всех секретарей ЦК и высших идеологических чиновников. Брежнев впервые увидел, как делается большая политика, что и как говорит вождь в тесном кругу своих соратников. В основном Сталин выражал недовольство дурным состоянием идеологической работы:

— Наша пропаганда ведется плохо, кака какая-то, а не пропаганда. Все недовольны постановкой дела пропаганды. Нет ни одного члена политбюро, который был бы доволен работой отдела пропаганды. У наших кадров, особенно у молодежи, нет глубоких знаний марксизма. Особенно плохо поставлена пропаганда в газетах, в частности в «Правде»…

Заседание в сталинском кабинете продолжалось около часа. Его оформили как заседание секретариата ЦК, утвердившего распределение обязанностей между секретарями. Окончательно это было утверждено 27 октября.

Полномочия Брежнева по указанию Сталина были расширены. Вождь настоял на том, чтобы новым секретарям ЦК дали больше прав, — он спешил ввести их в курс дела, чтобы заменить молодыми старшее поколение руководителей партии.

Леонид Ильич должен был не только контролировать армейских и флотских политработников, но и наблюдать «за делом подбора и распределения кадров по линии военного и военно-морского министерства». Это теоретически наделяло Брежнева серьезной властью — все важные назначения в военном ведомстве требовали его согласия.

Военным министром с 1949 года был маршал Александр Михайлович Василевский. Он являлся всего лишь членом ЦК, так что по партийному званию стоял ниже Брежнева. Но Василевский с военных лет был близок к Сталину, который ему покровительствовал. Так что маршал не нуждался в поддержке Брежнева, а мог в случае необходимости напрямую обратиться к вождю.

Брежнев еще несколько раз побывал в кабинете вождя. 17 ноября 1952 года Сталин собрал секретарей в десять часов вечера и до двенадцати объяснял, как они должны работать. Леонид Ильич слушал и вникал.

1, 3 и 4 декабря 1952 года Брежнев присутствовал на заседании президиума ЦК, когда было принято решение завести печально знаменитое «дело врачей» и вновь реорганизовать Министерство госбезопасности.

11 декабря в сталинском кабинете обсуждалось сразу несколько вопросов. Леонид Ильич внимательно наблюдал за тем, как принимаются решения. Он успел пройти краткий курс в сталинской школе управления, хотя Сталин ни разу не вызывал его для личной беседы. У престарелого вождя не было сил возиться с каждым новичком.

16 декабря решался вопрос о выделении денег вооруженным силам. 29 декабря рассмотрение вопроса продолжилось.

26 января 1953 года Сталин в последний раз собрал у себя руководителей партии. Больше они в таком составе не собирались. Вождю оставалось жить чуть больше месяца. Он чувствовал себя слабым и усталым и даже перестал читать присылавшиеся ему документы. В последний раз Сталин побывал в Кремле 17 февраля, когда принимал индийского посла. 27 февраля он в последний раз покинул дачу, чтобы побывать в Большом театре — посмотрел «Лебединое озеро».

В ночь на 1 марта у Сталина случился инсульт.

Начиная со 2 марта руководители страны встречались только в узком кругу. Брежнева не приглашали. Он недолго пробыл в высшем эшелоне. За четыре с небольшим месяца не успел установить нужные контакты, никак себя не проявил. Составляя список нового руководства, старые члены политбюро его просто вычеркнули. Он был не нужен.

Со смертью Сталина его карьера рухнула.

5 марта на совместном заседании ЦК, Совета министров и президиума Верховного Совета (оно началось в восемь часов вечера, когда Сталин еще был жив) Брежнева освободили от обязанностей секретаря ЦК «в связи с переходом на работу начальником политуправления военно-морского министерства».

Многие высшие чиновники лишились постов, но всем подобрали приличные должности, и только от Брежнева, можно сказать, избавились. Начальник политуправления — должность, приравненная к заместителю министра, то есть на много ступенек ниже той, что он занимал с октября 1952 года.

Падение с олимпа было крайне болезненным. Только что он ощущал себя одним из руководителей страны, заседал за одним столом со Сталиным… Теперь ему предстояло подчиняться своим недавним подчиненным. Можно без преувеличения сказать, что 1953 год был в жизни Брежнева одним из худших.

Военно-морской министр адмирал Николай Герасимович Кузнецов, человек прямой и резкий, оберегал престиж флотской службы. Он холодно встретил бывшего секретаря ЦК, считая, что политработник, который никогда не плавал, бесполезен на флоте.

Но это было еще полбеды! Буквально через десять дней военно-морское министерство объединили с военным министерством — в Министерство обороны. Объединили и политорганы.

Брежнев вообще остался без работы и в мае 1953 года написал слезное письмо главе правительства Маленкову:

«В связи с упразднением Главного политуправления ВМС, я обращаюсь к Вам, Георгий Максимилианович, с большой просьбой… Почти тридцать лет своей трудовой деятельности я связан с работой в народном хозяйстве. С 1936 года на советской и партийной работе. Люблю эту работу, она для меня вторая жизнь… Теперь, когда возраст приближается к 50 годам, а здоровье нарушено двумя серьезными заболеваниями (инфаркт миокарда и эндотернит ног), мне трудно менять характер работы или приобретать новую специальность.

Прошу Вас, Георгий Максимилианович, направить меня на работу в парторганизацию Украины. Если я допускал в работе какие-либо недостатки или ошибки, прошу их мне простить».

Слово «эндартериит» (серьезное заболевание ног) Брежнев не смог написать правильно.

Маленков послание переадресовал Никите Сергеевичу. На письме осталась пометка «Хрущев ознакомился». Ни Маленков, ни Хрущев на мольбу Леонида Ильича не откликнулись.

Брежнева сделали заместителем начальника Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота. Приказом министра обороны № 01 608 21 мая он был возвращен в кадры Советской армии. В порядке компенсации за понижение в должности 4 августа 1953 года ему присвоили звание генерал-лейтенанта.

Леонид Ильич в ГлавПУРе тосковал и затаил обиду на Маленкова. Служба эта ему не нравилась, ездить по частям он не любил, армейская жизнь его не интересовала. С начальником ГлавПУРа генерал-полковником Алексеем Сергеевичем Желтовым отношения у него не сложились. Но Желтов трогать бывшего секретаря ЦК не решался.

Страдать Леониду Ильичу пришлось недолго — чуть больше года. О нем вспомнил Никита Хрущев и пригласил в ЦК на беседу, которая изменила жизнь Брежнева.

«Целина прочно вошла в мою жизнь, — говорится в написанных от его имени воспоминаниях. — А началось все в морозный московский день 1954 года, в конце января, когда меня вызвали в ЦК КПСС. Сама проблема была знакома, о целине узнал в тот день не впервые и новостью было то, что массовый подъем целины хотят поручить именно мне».

В реальности было не совсем так — он поехал в Казахстан вторым секретарем республиканского ЦК. И в брежневской «Целине» вовсе не упоминается имя Хрущева, хотя целина была целиком и полностью его идеей.

В январе 1954 года Никита Сергеевич направил членам президиума ЦК записку, в которой констатировал: зерновая проблема в стране не решена. Необходимо «расширение в ближайшие годы посевов зерновых культур на залежных и целинных землях в Казахстане и Западной Сибири».

Тогдашние руководители Казахстана во главе с первым секретарем Жумабаем Шаяхметовым возражали: «Распашка целинных и залежных земель приведет к нарушению интересов коренного казахского населения, так как лишает его выпасов скота».

Хрущев решил, что надо заменить руководство республики. Никита Сергеевич еще не был единоличным хозяином страны, ему приходилось советоваться и принимать во внимание мнение других членов президиума. В результате первым секретарем в Алма-Ату послали бывшего первого секретаря ЦК компартии Белоруссии Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко.

С Хрущевым у них были плохие отношения еще с тех пор, как они руководили соседними республиками. Но Пантелеймон Пономаренко не унывал. Он прошел хорошую школу. Начинал подмастерьем в шапочной мастерской, окончил Московский институт инженеров транспорта, четыре года прослужил в Красной армии. В 1937 году Пономаренко взяли в аппарат ЦК инструктором. Его приметил Маленков, и в тридцать шесть лет Пономаренко назначили первым секретарем ЦК компартии Белоруссии.

Уже на пенсии Пантелеймон Кондратьевич вспоминал, как впервые побывал на даче у Сталина:

— По ходу застолья отошел что-то положить в тарелку, вернулся и чувствую, что сел в нечто мягкое и скользкое. Обомлел, не шевелюсь. Все уже курят на террасе, а я остался за столом один.

Его позвал Сталин:

— Почему не идете?

Пономаренко робко объяснил:

— Я во что-то сел.

— Сталин позвал Берию:

— Лаврентий, иди сюда. Когда ты кончишь свои дурацкие шутки? Зачем подложил Пономаренко торт?

Судя по тому, что Сталин продолжал приглашать Берию к себе на дачу, вождя эти примитивные шутки развлекали. Хотя Пономаренко принадлежал к числу его любимцев.

Иван Александрович Бенедиктов, министр сельского хозяйства при Сталине и Хрущеве, уверял, что именно Пономаренко Сталин хотел сделать главой правительства вместо себя:

«Обладая твердым и самостоятельным характером, Пантелеймон Кондратьевич одновременно был коллективистом и демократом до мозга костей, умел располагать к себе, организовывать дружную работу широкого круга людей.

Сталин, видимо, учитывал и то, что Пономаренко не входил в его ближайшее окружение, имел собственную позицию и никогда не старался переложить ответственность на чужие плечи. Документ о назначении Пономаренко председателем Совета министров был завизирован уже несколькими членами политбюро, и только смерть Сталина помешала выполнению его воли».

Бенедиктов, видимо, ошибался: кроме него, никто не смог подтвердить желание Сталина сделать Пономаренко главой правительства. Документы такие не найдены, да и непохоже было, чтобы Сталин собирался кому-то уступать свое кресло…

После смерти вождя Пономаренко назначили союзным министром культуры. Он демонстрировал полнейший либерализм. Кто-то из ученых, побывав у Пономаренко, восхищался:

— Да он понимает юмор!

Писатель Корней Чуковский вспоминал, что «эпоху Пономаренко» называли «идеологическим нэпом».

5 декабря 1953 года Чуковский описал в дневнике сцену посещения министра культуры. Они пришли к Пономаренко вместе с писателем Константином Фединым. Министр больше часа излагал свою программу, рассказал, что руководитель ансамбля народного танца Игорь Моисеев пригласил принять его новую постановку.

Пономаренко ответил Моисееву:

— Вы меня кровно обидели.

— Чем? — спросил тот.

— Какой же я приемщик?! Вы мастер, художник, — и никакие приемщики здесь не нужны… Я Кедрову и Тарасовой прямо сказал: отныне ваши спектакли освобождены от контроля чиновников. А Шапорину… Шапорину я не передал тех отрицательных отзывов, которые слышал от влиятельных правительственных лиц, я сказал ему только хорошие отзывы, нужно же ободрить человека… Иначе нельзя… Ведь художник — человек впечатлительный…

Упомянутые Пантелеймоном Пономаренко народные артисты СССР Алла Тарасова и Михаил Кедров пришли к министру от имени Московского художественного театра, Юрий Шапорин был известным композитором. На постановку его оперы «Декабристы» приехали члены президиума ЦК после ареста Берии.

Федин и Чуковский поблагодарили Пономаренко за то, что он их принял.

— Помилуйте, в этом и заключается моя служба…

Зато вторым секретарем Хрущев назначил в Казахстан человека, которого с полной уверенностью мог считать своим выдвиженцем. Дело не только в том, что Брежнев уже работал под его руководством на Украине. Никита Сергеевич вернул Леонида Ильича на высокий партийный пост, вновь открыл ему дорогу наверх. Брежнев был благодарен и демонстрировал свою признательность Никите Сергеевичу. На протяжении почти десяти лет он воспринимался как хрущевский человек.

Личное поручение Никиты Сергеевича

30 января 1954 года президиум ЦК КПСС принял решение о смене кадров в Алма-Ате. 5 февраля на пленуме ЦК компартии Казахстана за неудовлетворительное руководство селом (формулировка, продиктованная Москвой) освободили от работы первого секретаря Жумабая Шаяхметова и второго секретаря Ивана Ильича Афонова. Члены республиканского ЦК послушно проголосовали за назначение на их место Пономаренко и Брежнева. Секретарем ЦК по сельскому хозяйству избрали местного — Фазыла Каримовича Карибжанова.

17–18 февраля состоялся VII съезд компартии Казахстана. Только теперь Пономаренко и Брежнева избрали членами республиканского ЦК.

27 февраля решением президиума ЦК КПСС Брежнев был освобожден от должности заместителя начальника ГлавПУРа «в связи с избранием вторым секретарем Центрального Комитета Коммунистической партии Казахстана с оставлением в кадрах Советской Армии».

Личное дело генерал-лейтенанта Брежнева хранилось в сейфе начальника ГлавПУРа генерала Епишева. Особо доверенным генералам он показывал брежневскую папку. В документах, заполненных в годы войны, в графе «национальность» Леонид Ильич писал «украинец» (так же было записано в паспорте, выданном ему в 1947 году). Переехав в Москву, стал писать «русский»… Когда Брежнев вступал в партию в 1929 году, то в графе анкеты «родной язык» написал сначала «украинский». Потом зачеркнул и написал «русский».

23 февраля — 2 марта 1954 года проходил пленум ЦК КПСС, который принял постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель», где имеются «огромные массивы неосвоенных земель с плодородными черноземами и каштановыми почвами, на которых можно получать высокий урожай без больших капитальных вложений».

Пантелеймон Пономаренко, только-только поставленный во главе республики, на пленуме обвинил в национализме казахских почвоведов, которые доказывали, что не все целинные земли можно пахать. Но ученые оказались правы, начались пыльные бури, на огромных площадях был уничтожен пахотный слой…

Новым руководителям республики поставили задачу освоить в 1954–1955 годах шесть с лишним миллионов гектаров новых земель. В республику стало поступать много новой техники. В первые два года приехали триста шестьдесят тысяч механизаторов, строителей, агрономов.

В 1954 году Казахстан заготовил четверть миллиарда пудов хлеба, в два с половиной раза больше, чем в 1951-м, когда собрали рекордный по прежним понятиям урожай.

В Алма-Ате Брежнев сблизился с Динмухамедом Ахмедовичем Кунаевым, которого друзья называли Димашем. Брежнев всегда будет поддерживать Кунаева, а тот станет его надежной опорой в политбюро.

В марте 1955 года Кунаев, тогда президент республиканской Академии наук, приехал в Москву, чтобы выступить на сессии Верховного Совета. Устроился в одном из кабинетов постоянного представительства правительства Казахстана при Совете министров СССР писать доклад.

Вдруг его позвали в кабинет постоянного представителя республики. Там находились Пономаренко и Брежнев. Пономаренко спросил:

— Чем занят?

— Готовлю доклад.

Они почему-то рассмеялись.

— Не мучайтесь, выступать не придется, — сказал Пономаренко. — Мы хотим сделать вам предложение. На бюро ЦК мы только что утвердили вас председателем Совмина республики. Что скажете на это?

— Буду выполнять директиву ЦК, — ответил Кунаев.

— Мы так и думали, — довольно кивнул Брежнев.

— Сейчас поедем в ЦК. Представим вас Хрущеву. Будьте готовы через десять минут, — сказал Пономаренко.

Пономаренко и Брежнев доложили первому секретарю о положении в республике, решили несколько вопросов. Хрущев пожелал Кунаеву успеха. Беседа длилась полчаса.

Целина находилась под постоянным контролем Хрущева. Он часто приезжал в Казахстан, проводил совещания с республиканским активом. С правой стороны от него садился Брежнев, с левой — Пономаренко. Все замечали, что Пономаренко сидел невеселый, даже хмурый и не обращался к Хрущеву. А Брежнев, напротив, постоянно кивал в сторону Никиты Сергеевича и пребывал в хорошем настроении. Это описано в воспоминаниях Михаила Андреевича Жихарева, который в те годы работал в сельхозотделе ЦК компартии Казахстана.

Пономаренко старался дружить с казахскими писателями, читал современную казахскую литературу. Однажды Кунаев зашел к Пономаренко, чтобы вместе пойти в гости к знаменитому писателю Мухтару Ауэзову. Вдруг зазвонил аппарат ВЧ.

Пономаренко, поговорив, объяснил Кунаеву, что звонил Хрущев. Настроение у него испортилось. Первый секретарь Казахстана признался:

— С Хрущевым становится работать все труднее и труднее.

А спустя несколько дней так же при Кунаеве из Москвы позвонил министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. Закончив разговор, Пономаренко сказал:

— Помните, я говорил вам о моих отношениях с Хрущевым? Сейчас, после разговора с Молотовым, все прояснилось. Меня заставляют перейти на дипломатическую работу. Я уезжаю в Польшу.

Он вызвал помощника и велел подготовить самолет. Через несколько минут помощник доложил, что самолет будет готов к вылету через три часа. Пономаренко собрал членов бюро, объявил, что его отзывают в Москву, и попрощался.

В аэропорту Пономаренко провожал только Динмухамед Кунаев. Больше никто из членов бюро не приехал. Опальных руководителей забывают сразу. После Польши Пономаренко отправили послом в Нидерланды. Впрочем, и там его продержали недолго. Некоторое время он руководил кафедрой в Институте общественных наук при ЦК (Ленинской школе), где рассказывал посланцам из стран третьего мира, как надо вести партизанскую войну.

После отъезда Пономаренко из Казахстана Михаил Жихарев с коллегами из сельхозотдела ЦК пришли к Брежневу, чтобы передать материалы для очередного собрания актива. В приемной Леонида Ильича сидел его доверенный помощник Виктор Андреевич Голиков.

Заведующий сельхозотделом ЦК компартии Казахстана дипломатично сказал Брежневу:

— Теперь работать будет труднее, раз Пономаренко отзывают в Москву.

Леонид Ильич ответил:

— А мне и при нем было не легче.

Брежнев был злопамятным. В 1965 году он отправил Пономаренко на пенсию, хотя Пантелеймон Кондратьевич занимал и так весьма скромную должность. Пенсионер Пономаренко пережил Брежнева…

После ухода Пономаренко, в августе 1955 года, первым секретарем Казахстана избрали Брежнева, вторым секретарем прислали Ивана Дмитриевича Яковлева из Новосибирского обкома.

На целине Брежнев много работал, засиживался в ЦК за полночь. Постоянно ездил по республике.

Михаил Жихарев вспоминает, что однажды Леонида Ильича ночью из Семипалатинска отправили в Алма-Ату в больницу. Ему стало плохо, закружилась голова, он потерял сознание и упал. Когда вернулся на работу, объяснил, что ездил по области и три ночи не спал. В другой раз ему стало плохо в Целинограде. Очнулся на носилках.

«В те годы, — рассказывал секретарь Уральского обкома компартии Казахстана Юрий Александрович Булюбаш, — это был в высшей степени культурный человек. Даже в неофициальной обстановке не выносил грубости и невежества. И с юмором у него было все в порядке, любил рассказывать анекдоты. Всегда одетый с иголочки. Неряхам мог заметить: „Ну и чухонцы вы!“ Лично я других настолько открытых и простых политических деятелей не знаю».

В определенном смысле Леониду Ильичу не повезло. 1955 год выдался на редкость тяжелым. На целине его назвали «годом отчаяния»: засуха, ни одного дождя за все лето. Посевы в Казахстане погибли. Но Хрущев к Брежневу претензий не имел. Наоборот, он все больше симпатизировал своему выдвиженцу. И Леониду Ильичу недолго оставалось работать в Казахстане.

На XX съезде партии в феврале 1956 года Брежнев выступал как руководитель партийной организации Казахстана. Но после съезда в Алма-Ату он не вернулся. На организационном пленуме ЦК, 27 февраля, Брежнева вновь, как в 1952 году, избрали кандидатом в члены президиума и секретарем ЦК. В 419-м номере гостиницы «Москва» делегация Казахстана искренне поздравила Брежнева с высокой должностью.

В апреле 1956 года первым секретарем ЦК компартии Казахстана избрали Ивана Яковлева. Вторым секретарем утвердили Николая Ивановича Журина. Он родился в Оренбурге, где окончил профтехучилище, а работать начал в Актюбинском паровозном депо помощником машиниста. В Алма-Ату его перевели с должности первого секретаря Актюбинского обкома. На этот же пост он впоследствии вернулся и руководил областью еще восемь лет.

Леонид Ильич теперь вновь принадлежал к высшему руководству страны. Когда Брежнева избрали секретарем ЦК, Аверкий Борисович Аристов, который ведал силовыми структурами, принес его досье, и они его вместе сожгли.

Леонид Ильич был счастлив. Таким его впервые увидел главный переводчик советского руководства Виктор Михайлович Суходрев:

«Выше среднего роста, крепкий, молодцеватый, с зачесанной назад шевелюрой, он словно излучал здоровье и силу».

В гостинице «Советская» был устроен прием. Заведующий протокольным отделом Министерства иностранных дел показал Леониду Ильичу на группу переводчиков, готовых помочь в общении с иностранцами.

«Брежнев окинул нас взглядом, — вспоминал Суходрев, — поздоровался с каждым из нас за руку, затем улыбнувшись, галантно согнул руку в локте и предложил ее Татьяне Сиротиной — единственной в нашей группе женщине-переводчице.

— Отлично! Мне как раз нужна переводчица, — произнес он своим красивым баском.

Татьяна у нас была женщина боевая — она тут же взяла его под руку, и Брежнев все той же энергичной походкой направился с ней в главный зал».

Протоколы заседаний президиума ЦК свидетельствуют, что Брежнев поначалу почти не выступал, больше слушал. Чувствовал себя неуверенно рядом с такими тяжеловесами, как Молотов, Маленков, Жуков, Булганин. Но он был нужен Хрущеву как верный человек. Никита Сергеевич включал его то в одну, то в другую комиссию — разобраться с Госпланом или подготовить документ по венгерским делам.

В разгар венгерского народного восстания, 3 ноября 1956 года, принимается решение срочно отправить в Венгрию Микояна и Брежнева. Причем в протоколе записано: «…вылет в два-три часа», потом исправлено: «…вылет в 7–8 часов утра». Микоян и Брежнев находились в Венгрии два дня — 4 и 5 ноября. Но в чем заключалась их миссия, историкам установить не удалось.

4 ноября принимается решение их отозвать. 6 ноября они уже участвуют в заседании президиума.

Брежнев как секретарь ЦК получал записки из разных отделов аппарата и должен был на них реагировать.

6 июля 1956 года ему передали записку отдела культуры ЦК относительно поездки в ГДР выдающегося пианиста Святослава Теофиловича Рихтера. Руководители Восточной Германии просили Министерство культуры СССР прислать Рихтера на торжества, посвященные столетию со дня рождения композитора Роберта Шумана.

Но чекисты посылать Рихтера за границу не хотели:

«Отец Рихтера (по национальности немец) в 1941 году был расстрелян органами госбезопасности. Мать (русская), по имеющимся данным, переехала в Западную Германию, где проживает и в настоящее время. Сам С. Рихтер фактически является одиноким, детей не имеет, его брак с певицей Н. Дорлиак не зарегистрирован, окружение его не вызывает особого одобрения, ведет замкнутый образ жизни.

Органы безопасности замечаний в отношении С. Рихтера не имеют. Его гастрольные поездки в странах народной демократии проходили без замечаний. Тем не менее, КГБ (т. Бельченко) предложение Министерства культуры о направлении в ГДР С. Рихтера не поддерживает».

Генерал-полковник Сергей Саввич Бельченко был тогда заместителем председателя КГБ.

Записку написал тогдашний заместитель заведующего отделом культуры ЦК литературный критик Борис Сергеевич Рюриков, будущий главный редактор журнала «Иностранная литература». Он работал в ЦК при Сталине и был тогда освобожден от должности «за покровительство антипатриотической группе театральных критиков».

Рюриков напомнил, что Рихтера много раз приглашали за границу, но под разными предлогами его не пускали:

«Полагая, что государственные учреждения относятся к нему с недоверием, С. Рихтер за последнее время мало выступает в концертах, находится в нервозном состоянии, стал играть хуже, а недавно даже прервал концертное выступление в Малом зале консерватории.

Имея в виду вышеизложенное, отдел культуры ЦК КПСС считает возможным согласиться с предложением Министерства культуры СССР о направлении в ГДР С. Рихтера с тем, однако, условием, чтобы в качестве сопровождавшего был направлен в ГДР один из ответственных работников управления внешних сношений Министерства культуры СССР».

Это был ловкий ход. Под крышей Управления внешних сношений министерства работали сотрудники госбезопасности. Таким образом пианист оказывался под опекой КГБ, и чекисты отвечали бы в том случае, если бы что-то произошло.

Брежнев вынес резолюцию на записке: «Согласиться».

При Леониде Ильиче Рихтеру даже присвоили звание Героя Социалистического Труда.

27 октября 1956 года отдел культуры ЦК предложил организовать критические отклики на статью о драматургии и театре, помещенную в журнале «Вопросы философии». Статья носила откровенно антисталинский характер. Работники ЦК увидели в ней «огульное охаивание и опорочивание кадров государственного и партийного аппарата».

Записку положили на стол секретарю ЦК Петру Николаевичу Поспелову, который поставил резолюцию «согласиться». Но Поспелов был «простым» секретарем. В общем отделе посчитали, что его мнения недостаточно, и о записке доложили Брежневу — кандидату в члены президиума ЦК. После чего его помощник Голиков записал: «У т. Брежнева Л. И. возражений нет. Согласия т. Поспелова П. Н. достаточно (указание т. Брежнева)».

К пятидесятилетию, 18 декабря, Брежнев получил второй орден Ленина «за выдающиеся заслуги перед Коммунистической партией и советским народом».

На заседании президиума 28 января 1957 года Брежнев решительно поддержал одну из важнейших хрущевских идей — замену отраслевого принципа управления промышленностью и строительстом территориальным:

— Соображения, изложенные в записке Никиты Сергеевича, правильны. На местах выросли хорошие кадры.

Против создания совнархозов и упразднения министерств возражал практически один только Молотов, который перестал быть министром иностранных дел, но оставался членом президиума и первым заместителем главы правительства. Он часто вступал в полемику с Хрущевым. Сторонники Никиты Сергеевича, в том числе Брежнев, устроили Вячеславу Михайловичу проработку.

13–14 февраля 1957 года идеи Хрущева утвердил пленум ЦК. 10 мая Верховный Совет принял соответствующий закон. Упразднили десять общесоюзных и пятнадцать союзно-республиканских министерств. Все подчиненные им предприятия передали совнархозам, которые подчинялись непосредственно правительству. Верховные Советы республик образовали сто пять совнархозов.

Через семь лет Брежнев поставит эту реорганизацию Хрущеву в вину и воссоздаст распущенные министерства.

Благодаря хорошим отношениям с Хрущевым позиции Леонида Ильича в аппарате крепли. Он уже принадлежал к числу, условно говоря, «старших» секретарей.

Он же решительно бросился на защиту Хрущева, когда летом 1957 года Молотов, Маленков, Каганович и Булганин решили свергнуть Никиту Сергеевича. На президиуме ЦК 18 июня они предъявили Хрущеву целый список обвинений.

Расклад был не в пользу Хрущева. Семью голосами против четырех президиум проголосовал за снятие Хрущева с поста первого секретаря. Но произошло неожиданное: Никита Сергеевич нарушил партийную дисциплину и не подчинился решению высшего партийного органа.

Ночь после заседания он провел без сна со своими сторонниками. Вместе они разработали план контрнаступления.

Никита Сергеевич точно угадал, что члены ЦК — первые секретари обкомов — поддержат его в борьбе против старой гвардии и простят первому секретарю такое нарушение дисциплины.

Ключевую роль в его спасении сыграли председатель КГБ Иван Александрович Серов и министр обороны Георгий Константинович Жуков. Жуков самолетами военно-транспортной авиации со всей страны доставлял в Москву членов ЦК, а Серов их правильно ориентировал.

Леониду Ильичу в первый же день бурных заседаний президиума ЦК стало плохо, у него заболело сердце, и врачи его увезли. Они диагностировали очаговые изменения в миокарде.

Он написал заявление в президиум ЦК:

«Будучи прикован к постели внезапным тяжелым сердечным заболеванием, сопровождающимся падением сил, и категорическим запретом врачей подниматься с постели, я, к моему великому огорчению, лишился возможности после первых двух заседаний участвовать в дальнейших заседаниях Президиума ЦК, проходивших 19 и 20 июля с. г. В связи с этим считаю своим партийным долгом сделать это заявление.

Выступления тт. Маленкова, Кагановича, Молотова показали, что разногласия зашли очень далеко, а высказанные ими предложения носят раскольнический характер и затрагивают коренные интересы всей партии и государства. Поэтому такого рода вопросы не могут быть решены на Президиуме ЦК, а по моему глубокому убеждению в соответствии с Ленинскими партийными принципами должны быть рассмотрены и решены на Пленуме ЦК нашей партии.

Как член ЦК КПСС, я категорически настаиваю на немедленном (в один — два дня) созыве пленума ЦК КПСС».

Заявление Брежнева разослали партийному руководству.

К пленуму Леонид Ильич почувствовал себя лучше, пришел на заседание и выступил. На пленуме ЦК люди Хрущева составляли большинство. Остальные, увидев, чья берет, тотчас присоединились к победителю.

Брежнев на пленуме говорил Маленкову:

— Вы ввели биологический подбор кадров. Ведь вы ввели родословный принцип в подборе кадров, определяя их способность по бабушкам и дедушкам. Сколько пострадало на этом!

Хрущев одолел своих соперников, и на октябрьском пленуме ЦК над ними устроили судилище.

Молотова, Маленкова, Кагановича было в чем обвинить — участие в репрессиях, выступления против решений XX съезда, за сохранение культа Сталина. Обвинить секретаря ЦК по идеологии Дмитрия Трофимовича Шепилова, который тоже критиковал Хрущева, было не в чем.

Шепилов сам готовил доклады о развенчании культа личности; с Молотовым, Кагановичем и Булганиным у него были плохие отношения. Поэтому на него просто лились потоки брани. Шепилов на пленуме пытался объяснить, что членов президиума ЦК нелепо называть заговорщиками:

— Не представляю себе, чтобы председатель Совета министров ставил вопрос о захвате власти. Подумайте. У кого же власть захватывать? Или тогда приходим к выводу, что у нас в президиуме есть люди, имеющие власть, и люди, не имеющие власти… Я говорил на президиуме, что есть сильные, есть драгоценные качества у товарища Хрущева, я их перечислил, и есть слабые, есть такие качества, которые в условиях ослабления коллективного руководства могут принести серьезные неприятности. Это нормальный путь обсуждения. Это ж на президиуме говорилось, а не в подполье…

Шепилову кричали из зала, что товарищи видели, как его машину догнала машина Кагановича и он пересел к Лазарю Моисеевичу. Значит, сговаривались против Хрущева?

Шепилов изумленно отвечал:

— Да мы часто все встречаемся, гуляем, что же тут подозрительного? Тем более мы с Кагановичем соседи в дачном поселке.

Тут подал голос Брежнев:

— Семнадцатого числа я позвонил тебе в кабинет днем по служебному делу. Твой помощник сказал, что ты давно в Кремле. Я спросил: у кого? У товарища Кагановича. Ты был там два с половиной часа.

Радостные голоса из зала:

— Были у Кагановича?

— Нет, — пытался объясниться Шепилов, — сейчас факты одного времени переносятся на другое и представляются в искаженном виде.

И Брежнев, и Шепилов вернулись с войны в генеральских погонах, что выгодно отличало их от просидевших всю войну в тылу других руководителей страны.

Молодые и крепкие Брежнев и Шепилов были чуть ли не единственными прилично выглядевшими партийными руководителями. Они выделялись среди пузатых, низкорослых, каких-то физически ущербных членов политбюро. И Брежневу, и Шепилову приятная внешность помогла в карьере. Сталину — особенно в старости — нравились красивые, статные, молодые генералы. Сталин, а затем Никита Хрущев продвигали и приближали и Брежнева, и Шепилова.

В 1957 году Брежнев и Шепилов были уже секретарями ЦК и кандидатами в члены президиума ЦК. Еще одна ступенька, еще один шаг — и они уже небожители. Оба были не аскетами, а жизнелюбами, пользовались успехом у женщин. На этом общее между ними заканчивается, и пути их расходятся.

Брежнев был любителем домино и застолий с обильной выпивкой, свой в компании коллег-партсекретарей. Профессор Шепилов, экономист по профессии, прекрасно разбирался в музыке, театре, литературе. При любом удобном случае Шепилов все бросал и спешил в Большой театр на премьеру.

Леонид Брежнев оказался умелым политиком. В решающую минуту в борьбе за власть он безошибочно встал на сторону победителя. А Шепилов поступил так, как считал справедливым и честным, то есть остался, в сущности, наивным человеком, хотя уже не раз был бит жизнью.

Дмитрий Трофимович потерял все посты и попал в Боткинскую больницу, а затем был отправлен в город Фрунзе директором Института экономики Академии наук Киргизской ССР.

Леонид Ильич Брежнев 29 июня 1957 года на пленуме, который исключил из высшего руководства «антипартийную группу», стал полноправным членом президиума ЦК.

«Однажды в Барвихе, — вспоминал заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов, — Громыко пригласил меня погулять и третьим оказался Л. И. Брежнев. Молодой тогда еще, красивый, имевший успех у женщин (это мне говорили сестры), Леонид Ильич всю дорогу, а мы прошли, наверное, километров шесть, рассказывал о некоторых своих личных переживаниях и работе периода борьбы с группировкой Маленкова, Булганина и других. В его оценках Хрущева проскальзывали скрытые критические нотки, хотя они были вместе тогда. Меня заинтересовал этот горячий и напористый человек, хотя я не представлял себе, конечно, как он развернется впоследствии».

После пленума Хрущев поручил Брежневу важнейшие вопросы — военную промышленность, ракетостроение и космонавтику. Леонид Ильич сумел установить правильные отношения с генеральными конструкторами ракетно-космических систем, у каждого из которых был сложный характер. В случае несогласия с Брежневым они могли обратиться и к Хрущеву. Но они приняли Леонида Ильича, считали его своим представителем при Хрущеве.

Никита Сергеевич все больше доверял своему выдвиженцу. Хрущев и глава правительства Булганин в июле 1957 года ездили в Чехословакию. Во время их отсутствия на заседаниях президиума ЦК председательствовал Брежнев.

Когда в октябре 1957 года Хрущев снял с должности министра обороны маршала Жукова, Брежнев одним из первых высказался против Георгия Константиновича, с возмущением говорил о культе Жукова в армии. И, кстати, став главой страны, своего негативного отношения к Жукову не изменил.

27 февраля 1956 года решением пленума ЦК было образовано бюро ЦК КПСС по РСФСР — «в целях более конкретного руководства работой республиканских организаций, областных, краевых партийных, советских и хозяйственных органов и более оперативного решения вопросов хозяйственного и культурного строительства РСФСР».

В аппарате российского бюро образовали шесть отделов: партийных органов; промышленно-транспортный; сельскохозяйственный; административных и торгово-финансовых органов; пропаганды и агитации; науки, школ и культуры.

Председателем бюро ЦК по РСФСР был назначен Хрущев. 3 января 1958 года на заседании президиума Брежнева утвердили заместителем председателя бюро ЦК. Ему поручили партийные кадры и промышленность России.

25 марта 1958 года Хрущев окончательно решил избавиться от своего прежнего соратника Николая Александровича Булганина, который еще оставался главой правительства. Тут же прозвучало предложение назначить на этот пост Хрущева.

— Другого предложения быть не может, — констатировал Брежнев. — Приход товарища Хрущева на пост предсовмина неизмеримо повысит авторитет правительства. Во внешнюю политику страны он вносит свою гениальность.

17 апреля на заседании президиума ЦК решили образовать Военный научно-технический комитет по атомному, водородному и ракетному оружию при Совете обороны СССР. Председателем назначили Хрущева, заместителем — Брежнева. К Леониду Ильичу и обратились за помощью главные создатели советского ядерного оружия — академики Юлий Борисович Харитон и Андрей Дмитриевич Сахаров. Они были обеспокоены тем, что готовится неправильное, с их точки зрения, постановление правительства.

«Брежнев, — рассказывал академик Сахаров, — принял нас в своем новом маленьком кабинете в том же здании, где когда-то я видел Берию».

Когда появились академики, Брежнев воскликнул:

— А, бомбовики пришли!

Леонид Ильич весело рассказал, что его отец считал тех, кто создает новые средства уничтожения людей, главными злодеями и говорил: надо бы этих злодеев вывести на большую гору, чтобы все видели, и повесить.

— Теперь я и сам занимаюсь этим черным делом, как и вы, и тоже с благой целью, — сказал Брежнев.

Он внимательно выслушал академиков, что-то записал в блокнот и резюмировал:

— Я вас вполне понял и посоветуюсь с товарищами. Вы узнаете о решении.

Он прислушался к академикам. Постановление Совета министров не было принято…

Член политбюро Виталий Иванович Воротников вспоминал, как Брежнев побывал на куйбышевском заводе «Прогресс». Это бывший московский велосипедный завод «Дукс», который появился в конце XIX века. После революции его переименовали в Государственный авиационный завод № 1. В войну эвакуировали в Куйбышев. Завод выпускал самолеты, последним был стратегический бомбардировщик Ту-16. В конце 1957 года заводу поручили выпуск первой межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 конструкции Сергея Павловича Королева.

В цехах Леонид Ильич поговорил с рабочими, произвел на всех благоприятное впечатление. Статный, улыбчивый, общительный, с неизменной сигаретой в мундштуке, Леонид Ильич легко входил в контакт, хотя и несколько позировал. На острые вопросы рабочих отвечал просто и терпеливо. Сам задавал вопросы по делу.

Осенью 1958 года Воротников побывал у Брежнева в Москве. Секретарь ЦК был бодр, активен, непрерывно курил. Держался просто и приветливо. Несколько раз отвлекался на телефонные разговоры. Одному из собеседников недовольно сказал:

— Избавь меня от своих забот. Я и так завален делами, раньше девяти вечера не ухожу из ЦК.

Леонид Ильич хотел показать посетителям, что он очень занятой человек, но для них нашел время. Он действительно внимательно выслушал посетителей, позвонил главнокомандующему Военно-воздушными силами маршалу авиации Константину Андреевичу Вершинину, попросил его прислушаться к предложениям завода.

14 декабря 1959 года на заседании президиума ЦК Хрущев вдохновенно рассказал о том, какой он видит новую программу КПСС. За пятнадцать-двадцать лет надо достроить коммунистическое общество. Советская власть создана. Что теперь остается? Обеспечить старость пенсионерам, детей отправить в интернаты. Да еще обеспечить сменяемость чиновников, чтобы не засиживались на высоких должностях.

— Полностью разделяю предложения, — сказал Брежнев. — Предложения Никиты Сергеевича есть дальнейшее развитие ленинского учения о государстве. Народ и партия примут этот документ очень хорошо. Зримые черты коммунизма приобретут реальное осязаемое содержание, — интернаты, бесплатное обучение, обеспечение старости, дальнейшее повышение ежедневного потребления продуктов питания. Надо поддержать предложение Никиты Сергеевича…

Как бывший руководитель Казахстана Брежнев следил за положением в республике. Ему пришлось заниматься серьезным кризисом, возникшим в республике.

В декабре 1958 года был пленум ЦК в Москве. Руководителей Казахстана, Яковлева и Кунаева, позвали в комнату президиума. Без предисловий Хрущев объяснил, что ЦК направляет в Казахстан Николая Ильича Беляева и рекомендует его на пост первого секретаря.

Беляева, работавшего на Алтае, в 1955 году сам же Хрущев забрал в Москву и сделал секретарем ЦК КПСС. Но вскоре разочаровался в своем выдвиженце и решил переправить его из столицы в республику.

— Ну а Яковлев будет вторым секретарем, — заключил Хрущев. — Пленум по организационным вопросам нужно провести очень организованно.

Кунаев обещал, что все будет сделано. Они вернулись в Свердловский зал. Но Яковлев не захотел быть вторым там, где только что был первым. Он сказал, что хочет уехать из республики, и его послали в Ульяновск, где он стал первым секретарем. Карьера его пошла под уклон. Из Ульяновска Яковлева перевели в 1961 году в Омск с большим понижением — председателем горисполкома.

Да и Николаю Беляеву, направленному в Казахстан, не повезло. В 1959 году в Казахстане урожай погиб, посевы накрыл ранний снег. Республика обещала сдать девятьсот миллионов пудов хлеба, а сдала только семьсот. Но самое неприятное было еще впереди.

1 августа 1959 года в городе Темиртау строители Карагандинского металлургического комбината отказались выходить на работу из-за плохих бытовых условий.

В Москве придавали особое значение этому объекту, который открывал возможность освоения огромного Карагандинского угольного бассейна. В город со всей страны по комсомольским путевкам прибыло большое количество молодых рабочих, которых не могли обустроить. Да и самой работы еще не было.

Молодежь не знала чем заняться. Пятнадцать тысяч человек разместили в армейских палатках, кормили плохо. В жару, характерную для казахской степи, не хватало питьевой воды. В стоявших под солнцем цистернах вода превращалась в кипяток.

Вечером 1 августа группа молодежи разбила замки и выпила квас из стоявшей возле столовой цистерны. Судя по всему, рабочих действительно мучила жажда, а утолить ее было негде. С этого мелкого эпизода началось то, что потом квалифицировалось как хулиганство — толпа проникла в столовую, кто-то вскрыл ларек. Но когда среди ночи появилась милиция, люди успокоились и разошлись.

Возможно, на этом бы все и закончилось, но милиционеры задержали двоих парней (как потом оказалось, вовсе не причастных к хулиганству). И это задержание через несколько часов спровоцировало настоящий погром под лозунгом: освободим товарищей!

В городе начались массовые беспорядки, молодые люди, подогревшие себя алкоголем, грабили и поджигали магазины, захватили здание райотдела внутренних дел, напали на милиционеров и солдат, вызванных для наведения порядка.

В город приехал Брежнев.

«Мне понравилась решительность Брежнева в те дни, — вспоминал Кунаев. — Безбоязненно он появлялся среди групп зачинщиков беспорядков и говорил с ними спокойно. Крики и гам стихали, и можно было вести разговор».

На самом деле порядок наводили войска и милиция. Брежнев разрешил применить оружие, чтобы подавить беспорядки. Для этого понадобилось три дня. Одиннадцать человек погибли, еще пятеро потом умерли от ран. Сто с лишним солдат и офицеров получили ранения. Сорок два человека отдали под суд.

25 сентября 1959 года положение дел на строительстве Карагандинского металлургического комбината разбирали на заседании президиума ЦК.

Вызвали Беляева, Кунаева, первого секретаря Карагандинского обкома Павла Николаевича Исаева и директора Казметаллургстроя А. С. Вишневского. Исаев был переведен в Казахстан на повышение в 1958 году — с должности второго секретаря Свердловского обкома.

На заседании Михаил Андреевич Суслов угрожающе сказал, что «уголовное выступление приобрело политическую окраску». Руководителю республики Беляеву «указали» на его ошибки. Но он своей вины не признал. Тогда окончательное решение отложили и вернулись к нему 2 октября.

Теперь уже принимались оргмеры.

Начальника строительства Вишневского исключили из партии, сняли с работы и отдали под суд.

Первого секретаря обкома Исаева лишили высокой должности, на год исключили из партии и в порядке наказания назначили начальником смены термического цеха Верх-Исетского металлургического комбината. Рассказывали, что он на нервной почве потерял зрение и рано ушел из жизни.

Председателя Карагандинского совнархоза Дмитрия Григорьевича Аника исключили из партии и сняли с работы. Сняли с должности министра внутренних дел Казахстана Шыракбека Кабылбаева. Через несколько лет, при Брежневе, его вернули на прежний пост…

Первым секретарем Карагандинского обкома назначили Михаила Сергеевича Соломенцева, который до этого руководил Челябинским совнархозом.

Ему по ВЧ позвонил Хрущев:

— Мы в президиуме ЦК посовещались и решили отправить вас в Караганду.

— Как же так, Никита Сергеевич? — пытался воспротивиться Соломенцев. — У меня жена в больнице, сын здесь учится в институте.

— Немедленно вылетайте, — приказал Хрущев. — В Караганде сложилась тяжелая обстановка.

Поскольку газеты об этом инциденте ничего не писали, то лишь оказавшись в Караганде, Михаил Соломенцев узнал, что здесь произошло.

В решении ЦК КПСС записали, что руководство Казахстана «не дало глубокой оценки событиям, не сделало необходимых выводов и не приняло мер к исправлению сложившегося положения». Это было плохим предзнаменованием для руководителя республики Беляева. Он с опозданием сообразил, что напрасно сразу не признал своей вины.

7 января 1960 года на президиуме Брежнев доложил итоги рассмотрения секретариатом ЦК ситуации в Казахстане.

Дали слово Беляеву. Теперь Николай Ильич каялся:

— Товарищ Брежнев правильно излагал критические замечания. Я, видно, не дорос до деятеля большого плана. Просил бы верить, что я старался. Весь отдавался работе. Но, видно, не сплотил товарищей… С выводами согласен.

Вызванные на заседание члены бюро ЦК компартии Казахстана всю вину свалили на Беляева. Потом их отпустили, и в своем кругу члены президиума стали обсуждать кадровые вопросы: кем заменить Беляева и кого еще послать в Алма-Ату, чтобы укрепить руководство республики.

Хрущев сказал о Беляеве:

— Переоценили, грубоват. Нужен более гибкий ум. Беляева назначили первым секретарем Ставропольского крайкома.

«Производил он впечатление человека совершенно потерянного, выбитого из колеи, — вспоминал его тогдашний подчиненный Михаил Сергеевич Горбачев, — и всего лишь через полгода покинул Ставрополь».

Кого же посылать в Казахстан?

Вновь возникла кандидатура Брежнева: ведь он так хорошо разбирается в казахстанских делах. Товарищи рады были бы избавиться от сильного конкурента, но Хрущев отпускать Брежнева не захотел.

Леонид Ильич, воспользовавшись случаем, привел к власти в Алма-Ате Кунаева. Он давно симпатизировал Кунаеву. В ноябре 1957 года Кунаев прилетел в Москву, заехал к Брежневу. После беседы Брежнев по-дружески спросил:

— Хотите завтра пойти на прием в Кремль? ЦК дает обед в честь участников международного совещания представителей коммунистических и рабочих партий. Там будет весь цвет международного коммунистического движения.

Для Кунаева прием в Кремле был большим и приятным событием. Когда все гости собрались, появился Хрущев. Распахнулись двери в Грановитую палату, где были накрыты столы. Чету Кунаевых посадили вместе с женой Брежнева Викторией Петровной. За их столиком оказались руководители Албании Энвер Ходжа и Мехмет Шеху.

19 января 1960 года Брежнев прилетел в Алма-Ату на пленум, где жестко критиковал Беляева и провел на пост первого секретаря Казахстана Кунаева, который стал его верным соратником.

Вторым секретарем сделали Николая Николаевича Родионова, который до этого был первым секретарем Ленинградского горкома. Но с местными руководителями тот не сработался, и в 1962 году Хрущев приказал убрать Родионова с поста второго секретаря Казахстана. Ходили слухи, что Никите Сергеевичу не понравилось, как Родионов говорил с ним по телефону… При Брежневе Родионова сделали первым секретарем в Челябинске, а потом отправили послом в Югославию.

Не удержался на своем посту и Кунаев. Он возразил Хрущеву, который распорядился передать несколько районов Казахстана соседним Узбекистану и Туркмении. Никита Сергеевич велел сменить недисциплинированного руководителя.

Кунаеву из Москвы позвонил секретарь ЦК Фрол Романович Козлов:

— Прошу назначить пленум республиканского ЦК на 25 декабря. Есть желание поприсутствовать.

— Пленум будет созван, — пообещал Кунаев.

Он понял, что будет решаться его судьба.

Соседний Узбекистан просил передать ему два сельскохозяйственных района Чимкентской области, где выращивают хлопок. Хрущев счел идею разумной. Кунаев был категорически против передачи казахстанских земель Узбекистану. Никита Сергеевич счел это проявлением национализма. Тем более что первый секретарь Южно-Казахстанского крайкома Исмаил Юсупович Юсупов против территориального передела нисколько не возражал. Юсупова вызвали в Москву, с ним разговаривал Хрущев.

Юсупов заявил, что Кунаев в подборе и расстановке кадров руководствуется националистическими соображениями. Эти слова упали на подготовленную почву.

Никита Сергеевич сказал ему:

— Исмаил Юсупович, меня не устраивает нынешнее руководство Казахстана. Как вы посмотрите, если на эту работу мы направим вас?

— Никита Сергеевич, благодарю за доверие, — ответил Юсупов, — но я боюсь, что меня казахский народ не поймет. Ведь я представитель уйгурского народа. И вдруг единственного уйгура-начальника выдвигают первым секретарем…

Хрущев разозлился:

— Какое это имеет значение? Я думал, ты грамотный, понимаешь задачи коммунизма. У нас скоро ни границ, ни национальностей не будет. В Союзе в перспективе будет единый язык, границы между республиками исчезнут. Забудь все это, иди и работай.

Исмаил Юсупов учился в сельскохозяйственном техникуме, когда призвали в армию, окончил военно-политическое училище в Минске, воевал на Ленинградском фронте, попал в окружение, вышел из него, после ранения в 1942 году был признан негодным к строевой службе. Вернулся в Казахстан. В 1945 году он уже был наркомом водного хозяйства республики. Со временем стал секретарем ЦК республики по сельскому хозяйству.

Когда в ходе освоения целины изменили административно-территориальное деление Казахстана и появились три новых края, Юсупова сделали первым секретарем Южно-Казахстанского крайкома. Он счел это понижением и обиделся на Кунаева.

24 декабря Фрол Козлов прилетел в Алма-Ату. Ни в аэропорту, ни в машине ни слова не сказал о деле. Отдохнул и приехал в здание республиканского ЦК. Объяснил членам бюро:

— Президиум ЦК считает, что товарища Кунаева целесообразно назначить председателем Совмина республики. Первым секретарем мы рекомендуем Юсупова, вторым — Соломенцева. Прошу поддержать наше предложение.

— Кандидатуры названных вами товарищей на пленуме поддержу, — ответил Кунаев. — Что касается моего нового назначения, то я категорически против. Прошу направить меня в распоряжение Академии наук республики для работы в институте горного дела.

Козлов поморщился:

— К чему эти амбиции? Мы предлагаем вам очень ответственный пост, а вы возражаете. — И после паузы многозначительно добавил:

— Я вам не советую спорить с Хрущевым.

Козлов вместе с Юсуповым и Соломенцевым уехали обедать. Кунаев остался один. Ему позвонил Хрущев:

— Встречались с Козловым?

— Да, встречался.

— О вашем новом назначении говорили?

— Говорили. Но согласия на это предложение я не дал.

— Почему?

Кунаев повторил то, что сказал Козлову. Хрущев не принял его объяснений:

— Мы считаем, что на должности председателя Совмина вы принесете наибольшую пользу.

Кунаев пытался что-то возразить, но Никита Сергеевич его прервал:

— Мы свои решения не меняем! Все, разговор окончен.

На пленуме Козлов предложил избрать первым секретарем ЦК республики Исмаила Юсупова. Вторым секретарем утвердили Соломенцева, освободив от обязанностей секретаря Карагандинского обкома.

30 декабря вернувшийся в Москву Козлов доложил:

— Товарищ Кунаев предложение о переходе на работу в Совмин республики воспринял по-партийному…

7 января 1960 года Брежнев докладывал еще один важный кадровый вопрос: что делать с Алексеем Илларионовичем Кириченко, который еще недавно был членом президиума и фактически вторым секретарем ЦК?

Кириченко Хрущев взял в Москву из Киева, приблизил. Но вскоре убедился, что на роль второго человека Алексей Илларионович, у которого был тяжелый характер, не тянет, и расстался с ним.

Брежнев предложил отправить Кириченко или послом в Чехословакию, или первым секретарем Ростовского обкома. Кириченко захотел поехать послом, но за ночь передумал и попросился в Ростов. Правда, на этой должности его продержали всего полгода и отправили на пенсию.

Некоторые кадровые решения Брежнева отменялись.

Геннадий Иванович Воронов рассказывал, как в 1960 году его вызвал Леонид Ильич:

— Принято решение утвердить тебя первым секретарем Целинного крайкома и одновременно третьим секретарем ЦК Казахстана.

— Как же так, почему со мной никто даже не поговорил, не спросил мое мнение? — растерялся Воронов.

— Решение принято, — твердо сказал Брежнев, — поезжай во Внуково, лети в Казахстан на пленум.

Воронов вышел. В коридоре встретил другого секретаря ЦК, Николая Григорьевича Игнатова. Пожаловался тому на то, что решили его судьбу, даже не спросив.

Игнатов посмотрел на него с недоумением:

— На президиуме Полянский и Брежнев сказали, что ты согласен.

— Никто со мной не говорил.

Игнатов рад был поставить подножку товарищу:

— Пошли ко мне в кабинет, звони Хрущеву. Воронов пожаловался первому секретарю:

— Никита Сергеевич, это секретарь Оренбургского обкома Воронов говорит. У меня столько дел в Оренбурге. Мне хотелось бы там еще два-три года поработать.

— Так говорили, что ты дал согласие, — удивился Хрущев.

— Никто со мной не беседовал.

— Скажи Брежневу, чтобы подобрал другую кандидатуру. Воронов вернулся к Брежневу. Леонид Ильич выругался, решение отменил, но Воронову это запомнил.

Брежнев не уступал товарищам по президиуму ЦК в славословии Хрущеву. Причем делал это легко. 1 февраля 1960 года обсуждалась предстоящая поездка Хрущева во Францию. Брежнев не упустил случая сказать, что он полностью разделяет идеи Никиты Сергеевича, считает их «удачными и сильными». И предложил:

— Нельзя ли продумать вопрос таким образом, чтобы в середине срока пребывания Никиты Сергеевича во Франции он при удобном случае произнес бы речь.

— Я считаю это возможным, — откликнулся Хрущев.

— Это было бы очень интересно и сильно, — с воодушевлением говорил Брежнев. — Это поднимет весь рабочий класс и всю общественность Франции.

Министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко его поддержал:

— Правильно говорит Леонид Ильич, это будет сильный ход и по содержанию, и по значению, и по форме.

Первый заместитель министра обороны маршал Иван Степанович Конев предложил иной вариант:

— Я думаю, по тактическим соображениям, такие речи лучше произносить на русской земле, чтобы чувствовать за собой силу, чтобы это заявление исходило от правительства, ЦК. Это ваш авторитет возвысит и произведет большее впечатление, чем перед Францией или иной иностранной аудиторией.

Но Брежнев стоял на своем:

— А разве выступление Никиты Сергеевича в ООН не произвело впечатления? Помните, когда мы ехали с аэродрома, как люди руки просовывали к Никите Сергеевичу? С этим нельзя не считаться.

В конце беседы Хрущев сказал:

— Я думаю, что прав Брежнев.

4 мая 1960 года Хрущев провел большие перестановки в высшем руководстве. В частности, отправил на пенсию маршала Ворошилова, занимавшего пост председателя президиума Верховного Совета СССР.

Семидесятидевятилетний Климент Ефремович засыпал на заседаниях, говорил послам и иностранным гостям отсебятину, из-за чего несколько раз возникали международные скандалы. Решили, что Ворошилов обратится к Верховному Совету с письмом об освобождении его от должности. А его пост займет Леонид Ильич Брежнев.

7 мая на сессии Верховного Совета было зачитано заявление Ворошилова с просьбой освободить его от обязанностей председателя президиума по состоянию здоровья.

Хрущев, как говорилось в газетном сообщении, «тепло и сердечно поблагодарил Климента Ефремовича Ворошилова как верного сына коммунистической партии, от имени ЦК КПСС внес предложение присвоить товарищу К. Е. Ворошилову звание Героя Социалистического Труда».

Хрущев расщедрился на золотую звезду в качестве утешительного приза. В июле Ворошилова вывели из состава президиума ЦК. Но членом президиума Верховного Совета он оставался до конца жизни.

Второй человек в государстве

Для Брежнева новое назначение являлось повышением, хотя сама должность была безвластной. Все решения принимались на заседаниях президиума ЦК, Верховный Совет лишь их оформлял.

Но председательство сделало Брежнева известным в стране человеком, его фотографии стали появляться в газетах и кинохронике. Ему нравилось вручать ордена, поздравлять, устраивать приемы. Леонид Ильич гордился тем, что вручал золотую звезду героя Юрию Гагарину, космонавту номер один.

Но одному из первых он вручил золотую звезду героя Советского Союза убийце Троцкого испанцу Рамону Меркадеру, который отсидел двадцать лет в мексиканской тюрьме. 31 мая 1960 года был подписан закрытый указ о награждении. 8 июня Брежнев поздравил Меркадера, тайно доставленного в Советский Союз.

Леонид Ильич получил возможность ездить за границу, где его принимали со всеми почестями. Он стал получать иностранные награды — орден Независимости Республики Гвинея, Звезду Индонезии 1-го класса, Звезду Югославии 1-й степени.

Когда Брежнев летал за границу, его пилотом был Борис Павлович Бугаев, испытатель первых реактивных самолетов Ту-104. Это Бугаев доставил Юрия Гагарина с Байконура в Москву. Брежнев любил рассказывать, как во время полета в Гвинею и Гану его самолет окружили неизвестно чьи истребители. Но Бугаев ловко вывел самолет из этой опасной ситуации.

Став генеральным секретарем, Брежнев сделал Бугаева не только министром гражданской авиации, но и главным маршалом авиации. Бугаеву присвоили звание дважды Героя Социалистического Труда. Любая критика Аэрофлота пресекалась аппаратом ЦК…

Брежнев пригласил на работу старого знакомого Черненко. Константин Устинович не обрадовался этому предложению. Он заведовал сектором в идеологическом отделе ЦК КПСС. Виктор Голиков уверял, что это он перетащил Черненко в Москву:

— Примчался ко мне Черненко и умоляет: «Помоги. Приходят ко мне молдаване и говорят, что я восемь лет сижу, место занимаю. Помоги куда-нибудь уехать».

В 1956 году его утвердили заведующим сектором агитации в агитпропе ЦК КПСС. 8 сентября он подписал особое «Обязательство»:

«Я, Черненко Константин Устинович, состоя на работе в аппарате ЦК КПСС или будучи уволенным, настоящим обязуюсь хранить в строжайшем секрете все сведения и данные о работе, ни под каким видом их не разглашать и ни с кем не делиться ими.

Мне известно, что за нарушение данного мной обязательства я несу ответственность по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года.

Так же обязуюсь сообщать Управлению делами ЦК ВКП(б) обо всех изменениях в сведениях, указанных в моей последней анкете, в частности о родственниках и знакомых, связанных с иностранцами или выехавших за границу».

Константин Устинович прочно сидел на Старой площади и рассчитывал стать заместителем заведующего отделом, поскольку шеф идеологического департамента Леонид Федорович Ильичев ему благоволил. Но вдруг позвонил Брежнев и предложил ему пост начальника канцелярии президиума Верховного Совета. По табели о рангах это было понижение, и должность бесперспективная, и вообще зачем же уходить из ЦК?…

Подчиненный застал Черненко в тягостных размышлениях:

«Сидит мой шеф, обхватив голову обеими руками, туча тучей, сам чуть не плачет. Он вдруг сказал мне о предложении, которое ему сделал Брежнев. Подобный приступ откровенности случался с ним лишь в самых исключительных случаях.

— Если бы ты знал, как я этого не хочу! — сказал он мне. — Но что делать? Отказаться — значит испортить отношения с Брежневым, а это мне может дорого обойтись».

И Черненко перешел к Брежневу. Как показала жизнь, этот поступок открыл ему дорогу к большой карьере.

Помощник Брежнева по международным делам Александр Михайлович Александров-Агентов вспоминал, что в декабре 1961 года Леонид Ильич три недели находился с визитом в Индии. Каждый день выступал, произнес двадцать одну речь. Все индийские газеты печатали его портреты и изложение выступлений.

Леонид Ильич не отказывался от возможности «засветиться» в средствах массовой информации. Он актерствовал, и Хрущев, видя это, над ним подтрунивал (сам был актером). Брежневу доносили его реплики. Леонида Ильича они повергали в страх: он знал, что Никита Сергеевич способен легко расставаться со вчерашними любимцами. Леонид Ильич побаивался обращаться к Никите Сергеевичу, даже когда речь шла о жизни людей.

Однажды возникла такая ситуация.

Хрущев переоценил возможности общественности в борьбе с преступностью. Судьи прекращали дела, обвиняемых передавали трудовым коллективам на поруки без достаточных оснований. Преступность росла. Тогда Хрущев потребовал ужесточить наказания. И в начале 1960-х годов вновь ввели смертную казнь за некоторые преступления: невиданное дело! — закон получил обратную силу.

Казнили и несовершеннолетних. Делалось это по особым указам президиума Верховного Совета. Был случай, когда за убийство родителей приговорили к смертной казни подростка, которому не исполнилось и пятнадцати лет.

Верховный суд направил письмо Хрущеву о том, что такого рода указы незаконны. Председатель Верховного суда СССР Александр Федорович Горкин, бывший секретарь президиума Верховного Совета, вручил письмо Брежневу с просьбой передать Никите Сергеевичу.

Леонид Ильич прочитал письмо и нехотя пошел к Хрущеву.

Вскоре вернулся очень расстроенный и сказал:

— Дурак, зачем я вас послушался? Рассердился Никита Сергеевич и письма не взял.

Брежневу доставались куда более неприятные поручения.

24 октября 1960 года в Казахстане, на главном испытательном полигоне, который потом станут называть Байконуром, шла подготовка к первому запуску баллистической ракеты Р-16 (8К64), созданной конструкторским бюро Михаила Кузьмича Янгеля в Днепропетровске.

Заканчивал работу над своей новой ракетой Р-9 и Сергей Павлович Королев. Он намеревался доказать, что его ракета лучше. Отношения между двумя конструкторами обострились до предела. Мнения военных разделились, одним нравилась ракета Королева, другие поддерживали Янгеля. Так что решались судьбы огромных коллективов.

Запуск новой ракеты Янгеля был назначен на 23 октября. Но, как водится, в последний момент вскрылись неполадки, в частности с электрической схемой. Их пытались устранить на ходу. Первый заместитель Янгеля Василий Будник предложил слить топливо и спокойно все исправить.

Государственной комиссией руководил главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения Главный маршал артиллерии, Герой Советского Союза Митрофан Иванович Неделин.

Хрущев сделал его заместителем министра обороны по специальному вооружению и ракетной технике, а в декабре 1959 года поставил во главе ракетных войск.

Неделин хотел во что бы то ни стало запустить новую ракету накануне очередной годовщины Октябрьской революции. Понимал, как важно вовремя доложить в Москву о крупном успехе — Хрущев ждет!

Главком нервничал и согласился отложить запуск только на один день. Он распорядился закончить все работы, не сливая топливо.

Это была первая роковая ошибка. Еще одна ошибка, по мнению академика Бориса Евсеевича Чертока (он работал у Королева), состояла в том, что для этой ракеты систему управления готовили не опытные конструкторы Михаил Сергеевич Рязанский и Николай Алексеевич Пилюгин, а Борис Михайлович Коноплев, человек талантливый, но не скрупулезный в отрабатывании своей системы.

Маршал Неделин сидел на стуле рядом с ракетой и наблюдал за ходом работ. Вокруг него расположилась свита. Это было нарушением техники безопасности — всех их следовало убрать с площадки.

Испытатели, устранявшие неполадки в ракете, безумно устали. Они сняли защитные блокировки, которые бы не позволили запустить двигатель, и забыли об этом.

А на пункте управления возились с программным токо-распределителем. Это прибор, который при старте подает команды двигателю. И кто-то разрешил вернуть программный токораспределитель в исходное положение, не проверив схему: не опасно ли это? Прибор запустил двигатель второй ступени. А блокировки были сняты…

Сверху, из двигателя второй ступени, вниз ударило пламя, которое прожгло бак с окислителем и бак с горючим первой ступени. Вспыхнуло сто шестьдесят тонн горючего.

Все, кто находился в ракете и рядом с ней, сгорели заживо. Еще хорошо, что в головной части ракеты не было взрывчатки. Готовился испытательный полет, и боеголовку начинили безвредным балластом.

Те, кто стояли чуть дальше от ракеты, пытались убежать. Но горящее топливо догоняло людей, и они вспыхивали как факелы. Погибло сто двадцать шесть человек.

От маршала Неделина осталась только золотая звезда героя. Хоронить было нечего. Погибли два заместителя Янгеля — Лев Абрамович Берлин и Василий Антонович Концевой и еще несколько молодых конструкторов из Днепропетровска.

Хрущев потом мрачно спросил Янгеля:

— Ты почему не сгорел?

Михаила Кузьмича спасло чудо. Он находился рядом с Неделиным, но отошел покурить. Курилка находилась в ста пятидесяти метрах от старта, в хорошо защищенном бункере.

После катастрофы Янгель по аппарату правительственной ВЧ-связи продиктовал телефонограмму в Москву:

«В 18.45 по местному времени за 30 минут до пуска изделия 8К64 на заключительной операции к пуску произошел пожар, вызвавший разрушение баков с компонентами топлива.

В результате случившегося имеются жертвы в количестве до ста или более человек. В том числе со смертельным исходом несколько десятков человек.

Глав. маршал артиллерии Неделин находился на площадке для испытаний. Сейчас его разыскивают.

Прошу срочной мед. помощи пострадавшим от ожогов огнем и азотной кислотой».

Заведующий общим отделом ЦК Владимир Малин сразу же зачитал телефонограмму членам президиума.

На следующий день «для расследования причин катастрофы и принятия мер в воинской части 11 284» сформировали комиссию под председательством Брежнева. Он проявил благоразумие. Когда комиссия закончила работу и причины катастрофы стали ясны, изложил свое мнение:

— Правительство решило, что вы уже достаточно сами себя наказали, и больше наказывать вас не станет. Похороните своих товарищей и продолжайте работать. Стране нужна межконтинентальная боевая ракета.

26 октября 1960 года газеты сообщили о гибели «в результате авиационной катастрофы» Главного маршала артиллерии и главнокомандующего Ракетными войсками Митрофана Ивановича Неделина. Урну с его прахом захоронили в Кремлевской стене. О катастрофе и о других погибших — ни слова. Солдат и офицеров похоронили в братской могиле. Заместителей Янгеля — в Днепропетровске.

Через полгода Янгель представил свою ракету Р-16 на испытания. Вскоре ее приняли на вооружение. Соратники утверждали, что Янгель себе этой трагедии не простил. Он знал, в чем его вина: он расслабился, выпустил вожжи из рук и позволил расслабиться всем на полигоне. Этот груз вины за гибель людей он нес на себе до конца своих дней.

Брежнев не изменил отношения к Янгелю, всегда его поддерживал. Приезжая в Днепропетровск, неизменно навещал Михаила Кузьмича. Семья Янгеля осталась в Москве. Его жена рассказывала, как после очередного совещания Михаил Кузьмич оказался за одним столом с Брежневым. Во время ужина Брежнев спросил:

— Слушай, Михаил Кузьмич, у тебя есть какие-нибудь домашние проблемы? Могу помочь в их решении?

Янгель сказал Леониду Ильичу:

— Не знаю, удобно ли вас затруднять при вашей занятости личными проблемами. Но есть одна. Квартира у нас хорошая, но, к сожалению, в ее окна никогда не заглядывает солнце. Когда въезжали, была светлая. А потом прямо против окон выросла стена нового здания.

Через несколько дней Янгеля, который уехал отдыхать в санаторий под Киевом, соединили с Москвой. Звонил помощник Брежнева: он хотел уточнить, в каком районе и каком доме он хотел бы получить новую квартиру. А через месяц семья Янгеля въехала в дом у Патриарших прудов…

17 июня 1961 года на президиуме ЦК обсуждался вопрос о наградах за первый в мире полет человека в космос.

Секретарь ЦК Фрол Козлов предложил представить к званию Героя Социалистического Труда Никиту Сергеевича Хрущева. Хрущев сразу сказал, что этого делать не следует. Но члены президиума ЦК почему-то не послушались первого секретаря, проявили редкую принципиальность и решили наградить Никиту Сергеевича третьей золотой звездой.

Тогда Хрущев предложил присвоить звание героя также Козлову и Брежневу. Никто не возражал.

19 июня за «выдающиеся заслуги в руководстве по созданию и развитию ракетной промышленности, науки и техники и осуществление первого в мире космического полета советского человека» на корабле-спутнике «Восток»: звание трижды Героя Социалистического Труда было присвоено Хрущеву; дважды Героя — заместителю председателя Совета министров Дмитрию Федоровичу Устинову и президенту Академии наук Мстиславу Всеволодовичу Келдышу; звание Героя Социалистического Труда — Брежневу, Козлову, заместителю председателя Совета министров, председателю Госкомитета по координации научно-исследовательских работ Константину Николаевичу Рудневу и председателю Госкомитета по радиоэлектронике Валерию Дмитриевичу Калмыкову.

На посту председателя президиума Верховного Совета Леонид Ильич оставался простым и доступным человеком. Владимир Ступишин, кадровый сотрудник Министерства иностранных дел, в те годы оказался в здании президиума Верховного Совета:

«Курили с товарищем на лестнице, и к нам вышел покурить скромный дяденька моложе шестидесяти лет. Присмотревшись, обнаружили, что это Леонид Ильич, недавно избранный председателем президиума.

Сталина мы видели в детстве только на трибуне мавзолея во время праздничных демонстраций, а тут совсем рядом. Нас, молодых дипломатов… это еще как впечатляло».

Брежнев, по словам очевидца, был тогда «молодой, импозантный, он говорил рокочущим баритоном с подъемом, держался артистически, — позировал».

«Приветливость и доброжелательное отношение Леонида Ильича к товарищам все хорошо знали, — рассказывал Николай Константинович Байбаков, многолетний председатель Госплана. — Крепко сбитая коренастая фигура, привлекательное лицо с выразительными глазами под густыми бровями; „знатный хлопец“ — говорили о нем на Украине. Все в нем казалось постоянным, значительным и спокойным. Считали, что он хорошо разбирается в людях и не опасно тщеславен».

«Это был спокойный, уравновешенный, внимательный, уважительный к другим человек, — вспоминал Михаил Соломенцев, ставший со временем членом политбюро. — Очень человечный. Никогда не позволял себе кого-то грубо отругать, нахамить, закричать в порыве гнева „Снять!“, как это делал импульсивный и непредсказуемый Хрущев. С Брежневым легко было работать».

Впрочем, Леонид Ильич, когда считал необходимым, проявлял жесткость.

27 мая 1963 года в президиум ЦК поступила секретная записка из КГБ № 1447-с. Семичастный информировал руководителей страны о настроениях маршала Жукова, который позволил себе нелицеприятно отозваться о руководителях государства, недавних соратниках — командующих вооруженными силами и чекистах.

Хрущев поручил Брежневу вместе с руководителями Комитета партийного контроля Николаем Шверником и Зиновием Сердюком вызвать в ЦК Жукова и предупредить.

— А если не поймет, — грозно добавил Никита Сергеевич, — тогда исключить из партии и арестовать.

Состоялся ли разговор, не известно. Отчета о беседе в архиве нет. Но, судя по всему, Брежнев выполнил указание и устно доложил Хрущеву. К счастью, до ареста маршала дело не дошло.

А за столом Леонид Ильич был замечательным тамадой, острил, произносил красивые тосты. Он был энергичным и увлекающимся человеком. Очень любил футбол и хоккей.

Леонид Замятин рассказывал, что в разгар Карибского кризиса осенью 1962 года, когда Хрущев отправил на Кубу ракеты с ядерными боеголовками, был момент, когда, казалось, что вот-вот Соединенные Штаты нанесут удар по советским ракетным позициям и начнется война.

— Мы после бессонной ночи писали очередное послание президенту Кеннеди, — вспоминал Замятин, — вдруг открывается дверь и с папиросой в зубах появляется Леонид Ильич и спрашивает: «А как хоккей идет? Какой счет?» Команда ЦСКА играла. Ну, из нас за хоккеем никто не следил. Так он пошел к охране спрашивать. То есть в момент, когда судьба страны висела на волоске, его интересовало, как играет любимая команда…

«Крупный, полнотелый, в цветущем состоянии» — таким его увидел Александр Исаевич Солженицын 17 декабря 1962 года на встрече руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией в особняке на Ленинских (Воробьевых) горах. Хрущев захотел показать присутствующим понравившуюся ему картину советского художника:

«И произошел лучший номер всего совещания: тучного Брежнева, возвышенного рядом, Хрущев потыкал в плечо — „а ну-ка, принеси“. И Брежнев, — а он был тогда председателем президиума Верховного Совета, то есть президентом СССР, — не просто встал достойно сходить или кого-нибудь послать принести, но побежал, — в позе и движениях, только по-лагерному описываемых, — на цырлах: не просто побежал, но тряся телесами, но мягкоступными переборами лап показывая свою особую готовность и услужливость, кажется, — и руки растопырив.

А всего-то надо было вбежать в заднюю дверку и тут вскоре взять. Он тотчас и назад появился, с картиной, и всё так же на медвежьих цырлах поднес Хрущёву, расплывшись чушкиной ряжкой. Эпизод был такой яркий, что уже саму картину и к чему она, — я не запомнил, не записал».

Не сложно предположить, что такие унизительные эпизоды Брежнев тоже запоминал, ведя свой счет к Хрущеву.

В 1962 году Майя Плисецкая танцевала в «Лебедином озере». Приехал король Лаоса. После спектакля устроили прием. Муж Плисецкой композитор Родион Константинович Щедрин находился в Киеве с концертами. Майя Михайловна пришла одна. На приеме к ней подошел Леонид Ильич.

«Бесшабашно настроенный Брежнев, кокетничая ямочками на щеках и поигрывая смоляными бровями, предлагает подвезти меня до дому, — описывала эту сцену Плисецкая. — Флиртует вождь. Придется ехать. А то затаит вождь обиду. Нам с Брежневым и взаправду по пути: на Кутузовский.

Брежнев теперь второй человек в Советском государстве: он председатель президиума Верховного Совета СССР. Машина вождю положена бронированная. Черная, вместительная, как катафалк. Следом поспешает другая. С охраною.

Леонид Ильич заглотал по случаю советско-лаосской дружбы „на вечные времена“ хорошее количество спиртного. Зычным голосом читает мне стихи Есенина:

Все пройдет, как с белых яблонь дым…
Я не буду больше молодым…

Всхлипывает. Наш вождь сентиментален. Еще один охранник, сидящий рядом с шофером, обернувшись, сочувственно кивает мне: во, мол, какой образованный у нас в стране вождь пошел… И скользит беглым взглядом по моей сумочке — нет ли там динамита или какой гранаты. Чего доброго, лишится страна образованного вождя… От этих балерин всякого можно ждать, стервы…

Почитав Есенина, Брежнев затягивает песню, — вождь тоже и меломан. С присвистом льется „Шумит и стонет Днепр широкий“. А сам — по-медвежьи — цапает меня рукой за колено.

Отодвигаюсь в угол и — приходится к месту, — беспокойно вскрикиваю:

— Леонид Ильич, ой, здесь нет левого поворота! Водитель!..

— Мне, Майя Михайловна, можно, — самодовольно крякает любитель поэзии.

Движение останавливается. Постовой берет под козырек. И два черных лимузина на красный свет проскакивают перекресток. Взвизгнув шинами, сворачивают влево…

Вождь начинает светский разговор:

— Чем новеньким порадуете своих поклонников в этом сезоне?

— Начала репетировать „Спартака“…

— Дак я ж „Спартака“ видал…

— Вы видели постановку Моисеева, а это Якобсон…

— Юхансон? Хоккеист, что ли?

— Якобсон. Леонид Вениаминович. Замечательный хореограф.

Вот я и у дома. Сломя голову срываюсь к своему подъезду. И уже на ходу, вполоборота, прощаюсь:

— Спасибо. До свидания. Приходите на нового „Спартака“…»

Леонид Ильич, вполне возможно, так и занимал бы должность, которая ему так нравилась. Но вмешалась судьба. Фактически вторым секретарем ЦК был Фрол Романович Козлов. Он пользовался доверием Хрущева, держал в руках все нити управления партийным аппаратом, контролировал вооруженные силы, КГБ.

В начале 1963 года Козлов тяжело заболел — его разбил паралич. Еще когда он был вторым секретарем Куйбышевского обкома, у него иногда отнималась рука. Это был опасный симптом, на который ни он, ни врачи не обратили внимания.

Его немного подлечили и перевезли на дачу. Его навещал Хрущев. Козлов плохо говорил, ходил с трудом. Никита Сергеевич распорядился сохранить за ним высокий пост, но кто-то должен был заменить Козлова в аппарате.

7 июня 1963 года на заседании президиума Хрущев вновь произвел кадровые перестановки. Он решил сделать секретарем ЦК Брежнева и к нему в пару перевел из Киева на ту же роль Подгорного, сказав:

— На Украине он хорошо справился.

Таким образом появились как бы два вторых секретаря ЦК. Это не понравилось Брежневу. Хрущев нарочито сделал их с Подгорным конкурентами, следуя древнему правилу сталкивать подчиненных. Однако в данном случае проиграл Никита Сергеевич, потому что Леонид Ильич с Николаем Викторовичем больше боялись его самого, чем друг друга, поэтому довольно скоро объединились против первого секретаря. Соперничество с Подгорным станет серьезным, когда Брежнев займет кабинет № 1 на Старой площади.

22 июня Брежнева избрали секретарем ЦК и он утратил должность формального президента страны. Ему вновь пришлось окунуться в малоприятные хозяйственные заботы.

Второй секретарь Павлодарского обкома Федор Моргун, побывав в Канаде и увидев, как там борются с эрозией почв, в августе 1963 года напросился на прием к Брежневу. Леонид Ильич слушал Моргуна два часа, вникал в проблемы целины, потом позвонил Косыгину и попросил заняться вопросами, поставленными Моргуном.

25 января 1964 года первый секретарь ЦК Украины Петр Шелест записал в дневнике впечатления от приезда Хрущева. Он был рядом, когда Хрущеву позвонил Брежнев и доложил, что из Днепропетровска и Киева поступают жалобы на низкое качество хлеба. Хрущева это обозлило, и он раздраженно сказал:

— Что вы все мне докладываете? Надо кое-что и вам самим научиться делать!

Повесив трубку, Хрущев сказал Шелесту:

— Вот видите, какие «помощники»? На язык больно острые, а на дело не хватает способностей и ума.

Шелест, конечно, промолчал. Зато в разговоре с Подгорным передал ему слова хозяина в адрес Брежнева. Довольный Николай Викторович заметил:

— Это ему наука: пусть не торопится докладывать неприятности. Их и так у нас хватает.

Брежнев попросил Шелеста представить металлургический завод в Днепродзержинске к награждению орденом Ленина. Заводу исполнялось семьдесят пять лет. Шелест в начале марта приехал к Хрущеву в Пицунду, где тот отдыхал. Поставил вопрос и о награждении завода.

— Это вас Брежнев попросил со мной переговорить? — подозрительно спросил Хрущев.

Шелест ушел от прямого ответа, сказал, что руководство Украины самостоятельно подняло этот вопрос. Хрущев заметил, что на этом заводе когда-то работал Брежнев, вот он и хлопочет насчет ордена. Никита Сергеевич согласился наградить завод орденом, но велел представление прислать в конце года.

Из Москвы позвонил Брежнев. Сразу спросил Шелеста, состоялся ли разговор о награждении завода. Потом стал расспрашивать, о чем вообще говорил Хрущев. Поинтересовался: а о нем, о Брежневе, Никита Сергеевич ничего не говорил?

«Я стал замечать, — записал в дневнике Шелест, — что каждый раз Брежнев как-то ревностно-тревожно относится к моим встречам с Хрущевым, что он „смертельно-панически“ боится Хрущева».

В начале октября 1964 года член президиума и секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев во главе советской делегации приехал в Восточный Берлин, чтобы принять участие в праздновании пятнадцатилетия ГДР.

В один из вечеров советский посол Петр Андреевич Абрасимов устроил обед в честь высокого гостя, на который пригласил певицу Галину Павловну Вишневскую и виолончелиста Мстислава Леопольдовича Ростроповича.

Знаменитая пара лицезрела Брежнева в первый раз.

«Весь вечер я сидела рядом с ним, — вспоминала Вишневская, — и он, как любезный кавалер, всячески пытался развлечь меня, да и вообще был, что называется, в ударе.

Хорошо одетый, черноволосый нестарый мужчина, — ему тогда было пятьдесят семь лет, — энергичный и очень общительный, компанейский. Щеголял знанием стихов, особенно Есенина:

Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне…

Прочитал его за весь вечер несколько раз, — должно быть, очень любимое. Пил он не много, рассказывал анекдоты и даже стал петь смешные частушки, прищелкивая пятками, руками изображая балалайку, цокал языком и на вятском наречии пел довольно приятным голосом. И это не были плоские потуги, нет, это было артистично и талантливо. Кто-то из присутствующих провозгласил тост:

— Леонид Ильич, за вас!

— Нет, что там за меня пить, мы выпьем за артистов. Что такое политики, сегодня мы есть, а завтра нас нет. Искусство же — вечно. Выпьем за артистов!

Потом попросил меня спеть что-нибудь, и я спела песню Любаши из „Царской невесты“. Я его рассматривала тогда без пристрастия, не предполагая, какой пост он займет в государстве. И мне, и Славе было приятно в тот вечер быть в его обществе…»

Через несколько дней Леонид Брежнев стал первым секретарем ЦК КПСС. Удивились не только Галина Вишневская и Мстислав Ростропович, но и многие люди, близко знавшие Брежнева. Он казался неподходящей фигурой на роль первого человека в стране. По словам дочери Хрущева Рады Никитичны, это был «милый, несколько сентиментальный человек».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НА ВЕРШИНЕ ВЛАСТИ МЕСТО ТОЛЬКО ДЛЯ ОДНОГО

Во главе страны встали трое — Леонид Ильич Брежнев, избранный первым секретарем ЦК, Алексей Николаевич Косыгин — председатель правительства и Николай Викторович Подгорный, который фактически занял ключевой пост второго секретаря ЦК, а через год стал председателем президиума Верховного Совета СССР.

Но и остальные члены президиума ЦК почувствовали себя увереннее, не то что в хрущевские времена. Они получили возможность беспрепятственно выражать свое мнение. Брежнев никого не ограничивал и не прерывал. Даже сам установил такой порядок: все должны высказаться по каждому вопросу. И учитывал мнение коллег. Отдельно остановился на освещении работы руководителей страны в средствах массовой информации:

— Надо показывать коллективный разум, не восхвалять одну личность. Хватит с нас культов.

Через месяц после ухода Хрущева, 16 ноября 1964 года, состоялся пленум ЦК. С докладом выступил Подгорный. Заметим: это редчайший случай, когда доклад на пленуме поручали сделать не первому секретарю.

Доклад Подгорного назывался так: «Об объединении промышленных и сельских областных, краевых партийных организаций и советских органов». Тем самым было покончено с одной из главных хрущевских идей — разделить областные партийные комитеты на сельские и промышленные.

После отставки Никиты Сергеевича два обкома опять сливали в один. В каждой области создавалось оргбюро по объединению партийных комитетов. Предстояло решить, кто из двух первых секретарей станет хозяином области и что делать с другим. Как правило, секретари промышленного и сельского обкомов успевали перессориться.

Парткомы производственных колхозно-совхозных управлений преобразовали в районные комитеты партии. Новое руководство восстановило проверенную сталинскую систему управления.

На пленуме обсуждался еще один вопрос, о котором рядовых коммунистов не сочли нужным оповестить.

В председательское кресло пересел Подгорный:

— Переходим, товарищи, к следующему вопросу — об итогах переговоров и консультаций с некоторыми братскими партиями, которые состоялись в ноябре сего года в Москве. Слово предоставляется товарищу Брежневу.

Леонид Ильич коротко доложил о беседах с товарищами по мировому коммунистическому движению, которые приезжали узнать, что означает отставка Никиты Сергеевича Хрущева.

Подгорный спросил для проформы:

— Товарищи, будем ли мы открывать прения по сообщению?

В самой постановке вопроса уже содержался ответ. Зал соответственно реагировал:

— Нет.

— Тогда, товарищи, есть предложение принять такое решение, если оно будет приемлемо, — сказал Подгорный. — Давайте его обсудим.

Он зачитал:

«Заслушав сообщение первого секретаря ЦК КПСС товарища Брежнева об итогах переговоров и консультаций с некоторыми братскими партиями, пленум ЦК КПСС постановляет — одобрить деятельность президиума ЦК КПСС на переговорах с делегациями братских партий».

— Правильно, — дисциплинированно откликнулся зал и даже стал аплодировать.

Подгорный спросил:

— Добавлений, поправок каких-нибудь нет?

Поправок не оказалось.

— Тогда будем голосовать, — объявил Подгорный. — Кто за проект решения, который я зачитал, прошу поднять руки. Прошу опустить. Кто против? Кто воздержался? Принимается единогласно.

Брежнев, поменявшись с Подгорным местами, сказал:

— Я хотел бы предложить следующее. Мы в информационном сообщении о пленуме ЦК не будем упоминать, что Брежнев выступал по этому вопросу. Это не нужно. Это первое. Вы с этим согласны?

Пленум не возражал.

— И второе, — продолжал Леонид Ильич. — Исходя из сложности и важности вопросов и в первую очередь из принципов нашей партийной дисциплины и порядка, мы обращаемся еще раз ко всем вам, и к себе и к вам, с таким призывом. Давайте, товарищи, впредь строжайшим образом придерживаться того, что это является достоянием только членов ЦК, кандидатов в члены ЦК и членов Центральной ревизионной комиссии. Мы считаем своим долгом сказать об этом потому, что, к сожалению, имели место нежелательные факты. Не успели мы обсудить важный вопрос, о котором не должны знать посторонние, как на второй день агентство Рейтер сообщает о том, что происходило. Порой это создавало нам немалые затруднения и наносило серьезный вред делу. Поэтому хотелось бы быть уверенным, что все мы как члены нашей великой партии будем свято хранить партийную тайну, особенно когда члены ЦК подчеркивают важность неразглашения того или иного вопроса…

Режим секретности распространялся и на членов Центрального комитета. Формально они были допущены до высших секретов. Члены ЦК получали протоколы заседаний политбюро. Фельдъегери привозили им большие красные книги, когда одну, когда две, когда сразу три. За них расписывались в специальных документах.

— Но на самом деле в этих протоколах ничего секретного не было, — рассказывал мне Николай Григорьевич Егорычев, который был первым секретарем Московского горкома и членом ЦК. — В них фиксировалось, например, решение обратиться с каким-то заявлением, потом его публиковали, или назначить кого-то послом, или разрешить такой-то республике провести такое-то мероприятие… А чаще всего было написано так: вопрос номер такой-то — смотри «Особая папка». Все вопросы обороны, военно-промышленного комплекса, внешней политики — этого членам ЦК знать не полагалось…

Отставки и назначения

На пленуме из кандидатов в члены президиума ЦК перевели тех, кто сыграл ключевую роль в свержении Хрущева — Шелеста и Шелепина. Повышение получил и секретарь ЦК Петр Нилович Демичев, он стал кандидатом в члены президиума. Нескольких человек, например председателя КГБ Семичастного, перевели из кандидатов в члены ЦК.

Расстались с теми, кто считался слишком близким к Хрущеву.

С должности секретаря ЦК по сельскому хозяйству убрали Василия Ивановича Полякова. Он учился в Воронежском сельскохозяйственном техникуме и два года работал агрономом в МТС. Потом его послали учиться в Ленинградский институт журналистики, и с тех пор он работал в прессе. В начале 1960-х его назначили главным редактором газеты «Сельская жизнь».

Хрущев любил неожиданные решения. В 1962 году он поставил главного редактора газеты Полякова заведовать отделом сельского хозяйства и сделал секретарем ЦК. Это назначение никому, кроме Хрущева, не нравилось. Полякова вернули в журналистику — заместителем главного редактора еженедельника «Экономическая газета».

Возможно, это не сразу стало заметно, но все назначения Брежнев делал с учетом личных отношений с новым руководителем. Он позаботился о том, чтобы во главе Казахстана стал его друг Кунаев.

В ноябре 1964 года среднеазиатские республики отмечали юбилей — сорок лет с момента образования. В Ташкент на юбилей прилетел Брежнев. Он пригласил к себе первого секретаря ЦК компартии Казахстана Исмаила Юсупова, который приехал поздравить соседей. Юсупов был страшно огорчен тем, что его, руководителя такой крупной республики, не перевели из кандидатов в члены ЦК КПСС. Спросил почему.

Брежнев ответил:

— Ты не нашел общего языка с членами Центрального комитета компартии Казахстана.

Объяснил, что в ЦК КПСС поступает много жалоб на первого секретаря республики, никто его не поддерживает, в таких условиях невозможно работать на столь высоком посту. Юсупов все правильно понял и сразу же написал заявление об уходе.

— Ты не обижайся, — утешал его Брежнев, — я сам приеду на пленум, сделаю так, чтобы ты ушел достойно.

Рассказывали, что Юсупов был крут. Приехал к первому секретарю одного из сельских райкомов, спросил:

— Сколько у тебя сегодня комбайнов на полях работает?

— Я еще сводку не смотрел, — ответил секретарь.

— Обстановкой не владеете. Освобождаетесь от должности, — немедленно решил Юсупов.

Впрочем, Юсупова Леонид Ильич убрал по другой причине.

Через несколько дней всех членов бюро ЦК компартии Казахстана и заместителей председателя Совмина республики пригласили в Москву. Принял их Брежнев, сообщил, что Исмаил Юсупов подал заявление об уходе, и спросил:

— Кого будем рекомендовать первым секретарем? Юсупов предложил направить в Казахстан кого-то из членов президиума ЦК, чтобы поднять авторитет республиканского руководства. Но Брежнев идею Юсупова отверг:

— Во главе республиканской партийной организации должен стать кто-то из местных товарищей.

Тогда прозвучало имя Кунаева.

Брежнев сразу сказал, что ЦК КПСС не станет возражать против такого предложения.

Юсупова сделали председателем облисполкома в Уральске. Но и на таком низком посту Кунаев не позволил ему задержаться, в 1966 году перевел начальником Казспецвинтреста — республиканского треста виноградарских совхозов Казахстана. А в пятьдесят семь лет отправил на пенсию…

Исмаил Юсупов пережил Кунаева и обиженно рассказывал журналистам:

— Кунаев помогал Брежневу в сближении с женщинами. А Брежнев был настоящий развратник…

Кунаев сразу избавился от Михаила Соломенцева: позвонил Брежневу и заявил, что второй секретарь ЦК республики «потерял авторитет перед общественностью и продолжать работать с подмоченной репутацией не может». Злые языки рассказывали, будто у Соломенцева был роман с некой дамой, их застукал муж-милиционер, и разразился громкий скандал.

Леонид Ильич сделал приятное другу и убрал из Казахстана Соломенцева, сказав Кунаеву:

— Если он только за одной женщиной неудачно поухаживал, от этого социализм не пострадает. Мы его переведем на работу в другую область.

Михаил Сергеевич отправился первым секретарем в Ростовскую область. Через два года, в декабре 1966 года, Брежнев сделал Соломенцева секретарем ЦК и заведующим отделом тяжелой промышленности — вместо рано умершего Александра Петровича Рудакова. Выдвиженец Хрущева, Александр Рудаков ведал в аппарате ЦК тяжелой промышленностью двенадцать лет.

Остался пока в составе президиума ЦК, но покинул Москву Леонид Николаевич Ефремов.

Ефремов окончил Воронежский институт механизации сельского хозяйства, всю войну проработал на Воронежском авиационном заводе № 18 имени Ворошилова, который выпускал штурмовики Ил-2. Потом его перевели на партийную работу. Еще при Сталине Ефремова назначили первым секретарем обкома в Курск.

В Курской области вырос Никита Сергеевич Хрущев, который не забывал односельчан, живо интересовался жизнью курян и чем мог помогал родной деревне Калиновке. Разумеется, первый секретарь Курского обкома не мог не обратить на себя внимание Никиты Сергеевича заботой о его родной деревне. Хрущев перевел Ефремова в Москву и назначил своим первым заместителем в бюро ЦК по РСФСР и одновременно председателем бюро ЦК по руководству сельским хозяйством России.

Осенью 1964 года особое расположение к нему Никиты Сергеевича обернулось против Ефремова. Его как верного Хрущева, разумеется, не поставили в известность о готовящемся заговоре. Накануне снятия Хрущева Ефремов неделю находился в Тувинской АССР — вручал орден Ленина по случаю юбилея вхождения в состав России — и ни о чем не подозревал.

Когда на заседании президиума ЦК снимали Хрущева, то досталось и Ефремову как его верному стороннику.

Дмитрий Полянский, заместитель председателя Совета министров СССР, отвечавший за сельское хозяйство, напомнил о том, как с родной деревни Хрущева Калиновки в нарушение закона списали все долги, и сказал, что в этом виноват тогдашний первый секретарь Курского обкома Ефремов. После пленума Ефремов пошел к Брежневу жаловаться на Полянского. Леонид Ильич был настроен миролюбиво:

— В полемике, в напряженной обстановке всякое бывает. Обсуждать тут нечего. И заниматься тобой сейчас нет никакой необходимости. Я сижу на телефоне: надо звонить в соцстраны, объяснить, в связи с чем принято решение о снятии Хрущева. Нужно, чтобы все поняли. Это главное. И внутри страны члены президиума разъезжаются в парторганизации, чтобы все объяснить людям.

Ефремов стал горячиться:

— Я хочу написать заявление в президиум ЦК с просьбой обсудить этот вопрос, затрагивающий мою честь коммуниста.

Брежнев посоветовал ему успокоиться:

— Зачем? Не тот момент. Ты сходи к Полянскому, поговори, выясни, что он имел в виду. А я эти дни буду занят.

Через несколько недель после пленума, часов в девять вечера Ефремову позвонил Брежнев и попросил не уезжать домой, а через час зайти к нему. В десять вечера Ефремов пришел к первому секретарю.

— Обстановка сложилась такая, что тебе надо сменить работу, перейти из ЦК на другой участок, — огорошил его Брежнев.

— Почему вы предлагаете мне оставить работу в ЦК? — обиженно спросил Ефремов.

— О тебе идут разные разговоры, — туманно объяснил Брежнев. — Ты был заместителем Хрущева в бюро ЦК по РСФСР… Конечно, мы понимаем, что ты не ожидал такого решения о Хрущеве. Мы тебя ни в чем не обвиняем. Мы и сами не ожидали, что так получится! Но многие секретари ЦК компартий республик, обкомов, крайкомов говорят, что тебе не следует оставаться в аппарате ЦК. Кроме того, бюро ЦК по РСФСР не будет, мы его ликвидируем. Ты меня правильно пойми, тебе надо сменить обстановку. На партработе мы тебя сохраняем.

Ефремов попросился в Горький, где он начинал свою карьеру. Брежнев отказал:

— Нет, в Горький мы тебя не пошлем. Есть свободное место первого секретаря Ставропольского крайкома. Пойдешь туда. Край хороший, работа интересная. Есть где развернуться. Считай, что это окончательное решение.

Ефремов обиженно сказал:

— Может быть, мне уйти на пенсию, ведь я уже прошел этап работы в областях?

Брежнев с ходу отказал:

— На пенсию тебе пока рано. Ты еще молодой, поедешь в край. Отдохнешь несколько дней, и проведем там пленум крайкома.

Представлять Ефремова в Ставрополь поехал Александр Шелепин, влиятельнейшая фигура в партии. Ефремова избрали первым секретарем сельского крайкома партии и одновременно — председателем оргбюро по объединению партийных комитетов.

Ефремов еще формально оставался кандидатом в члены президиума ЦК, но в Москву на заседания президиума его не приглашали и никаких документов, с которыми знакомили членов высшего партийного руководства, ему не присылали.

Вакансия в Ставрополе появилась потому, что прежний хозяин края Федор Давидович Кулаков был переведен в Москву. В ноябре 1964 года Брежнев сделал его заведующим сельскохозяйственным отделом. Леонид Ильич спешил с этим назначением, поскольку руководство страной начал с попытки преобразовать сельское хозяйство и ему нужны были надежные помощники.

Кулаков родился в 1918 году в крестьянской семье в селе Фитиж Курской области. Учился в Рыльском сельскохозяйственном техникуме. Работал в Тамбовской области помощником управляющего отделением совхоза, затем агрономом.

На фронт не попал, нужен был в тылу. В 1941 году его утвердили первым секретарем райкома комсомола, затем заведующим райземотделом. Потом он заведовал отделом в Пензенском обкоме. Там Кулаков познакомился с человеком, который сыграет важную роль в его жизни, — Константином Устиновичем Черненко. Тот с 1945-го по 1948-й был секретарем Пензенского обкома партии. Мнение Черненко о Кулакове имело значение для Леонида Ильича…

В сентябре 1965 года Брежнев сделал Федора Давыдовича Кулакова еще и секретарем ЦК, а впоследствии и членом политбюро. Генеральный секретарь демонстрировал расположение к Федору Давыдовичу, часто приглашал его в Завидово вместе поохотиться.

Кулаков принадлежал к тому узкому кругу высших руководителей партии и государства, кто по праздникам приезжал к Брежневу на дачу. Званых было немного — Устинов, Громыко, Андропов, Черненко, старые друзья по Днепропетровску Николай Александрович Тихонов и Андрей Павлович Кириленко.

Между Кулаковым и Кириленко, секретарем ЦК, отвечавшим за промышленность, часто вспыхивали конфликты из-за распределения денег между сельским хозяйством и промышленностью. Кириленко считал, что селу достается слишком много капиталовложений, поскольку там все пропадает, отдачи нет.

Кулаков заставил руководителей Совета министров РСФСР создать помимо Министерства сельского хозяйства еще и республиканское Министерство совхозов. Создали, прошло пару лет, ничего не изменилось. Когда летом Брежнев и Суслов ушли в отпуск, Кириленко позвонил Соломенцеву:

— Ко мне приходят секретари крайкомов и обкомов. Все критикуют нас за создание Министерства совхозов России и просят его упразднить. Надо прислушаться к их мнению.

Поскольку в аппарате вес Кириленко был выше, он добился отмены решения, принятого Кулаковым.

Брежнев и министра сельского хозяйства подобрал сам. Он остановил свой выбор на Владимире Владимировиче Мацкевиче, с которым познакомился после войны. В свое время у первого секретаря Днепропетровского обкома сложились хорошие личные отношения с министром сельского хозяйства Украины Мацкевичем. Потом они сотрудничали, когда Брежнев работал в Казахстане.

Хрущев тоже поначалу ценил Мацкевича, в 1953 году забрал его в Москву. Сделал министром сельского хозяйства, в 1956 году назначил заместителем главы правительства, а потом резко переменился к нему и в конце концов послал Мацкевича председателем Целиноградского облисполкома. А министром сделал Ивана Платоновича Воловченко, агронома-семеновода, который работал директором совхоза «Петровский» в Липецкой области.

Став первым секретарем, Леонид Ильич сам позвонил Мацкевичу и попросил немедленно приехать в Москву. В феврале 1965 года тот приступил к обязанностям министра.

Брежнев вернул все управление сельским хозяйством в Москву. Появилось постановление ЦК и Совмина «О повышении роли Министерства сельского хозяйства СССР в руководстве колхозным и совхозным производством».

24 марта 1965 года открылся пленум ЦК «О неотложных мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства».

С докладом выступил Брежнев. Он привел цифры, свидетельствовавшие о полной неудаче его предшественников: в 1913 году в Российской империи на человека приходилось 540 килограммов зерна, полвека спустя — 573 килограмма. Иначе говоря, за полвека аграрное производство в России практически не выросло, хотя наука шагнула далеко вперед, и развитые страны не знали, куда девать излишки сельскохозяйственного производства.

— Мы оказались перед фактом, — говорил Брежнев, — что наши планы по подъему сельскохозяйственного производства остались невыполненными. Если до 1959 года происходил заметный подъем сельского хозяйства, то в последующий период оно, по существу, стало топтаться на месте…

Он жестко критиковал хрущевские методы руководства селом, говорил о необходимости дать хозяйствам самостоятельность, не командовать ими.

Леонид Ильич обещал выделить аграриям дополнительные ассигнования, установить твердый план хлебозаготовок, повысить закупочные цены на основные культуры. За сверхплановые закупки пшеницы и ржи ввели пятидесятипроцентную надбавку. Это несколько облегчило бедственное положение села. С колхозов и совхозов списали задолженности, колхозников перестали преследовать за приусадебные хозяйства — большое по тем временам дело. А вскоре колхозникам впервые за всю историю стали платить пенсии.

Мартовский пленум провозгласил, что ключ к решению проблем — это мелиорация, химизация и механизация. Принял огромную программу производства сельскохозяйственной техники, но до самого конца брежневского правления тракторов и комбайнов в стране все равно не хватало. Хотя выпускали машин больше, чем американцы. Техника ломалась и не использовалась из-за отсутствия запчастей.

Понимания того, что нужно сделать, чтобы осовременить аграрную отрасль, не было. Члены высшего партийного руководства заявляли:

— Надо дать селу технику и деньги, и мы завалим страну продуктами.

С каждым годом сельскому хозяйству требовалось все больше денег. Председатель Госплана Николай Константинович Байбаков был одним из немногих, кто считал, что вкладывать деньги в сельское хозяйство неэффективно — один убыток. Уж лучше увеличивать нефтедобычу. На вырученные деньги что угодно можно купить, в том числе и зерно…

На мартовском пленуме из кандидатов в члены президиума ЦК перевели руководителя Белоруссии Кирилла Трофимовича Мазурова, его назначили одним из двух первых заместителей Косыгина.

Мазуров учился в автомобильно-дорожном техникуме, а после войны, будучи главой белорусского комсомола, окончил заочное отделение Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б). Он более двух десятилетий провел на комсомольской и партийной работе в Белоруссии. Он никак не был связан с Косыгиным, и Брежнева это вполне устраивало.

В марте 1965 года Брежнев сделал секретарем ЦК и кандидатом в члены президиума Дмитрия Федоровича Устинова. Они сблизились, когда Брежнев занимался военной промышленностью и космосом. Теперь он, по-существу, перевел Устинова на свое прежнее место и мог рассчитывать на его поддержку.

Когда Дмитрий Федорович перебрался в здание ЦК на Старой площади, Леонид Ильич пришел посмотреть, как тот обосновался в новом кабинете. Это стало событием: руководитель партии ни к кому другому не ходил.

Бои местного значения в президиуме ЦК

Брежнев спешил укрепить свои позиции в президиуме ЦК, ему нужны были люди, на которых он мог опереться.

Его тревожило поведение Николая Подгорного, который вел себя самоуверенно, так, словно они с Брежневым все еще были на равных. Подгорный был напористым, грубым и недалеким человеком, к Брежневу относился покровительственно.

Николай Викторович родился в поселке Карловка Полтавской губернии, трудовую деятельность начал учеником слесаря в механических мастерских. В 1921 году его избрали секретарем райкома комсомола. Через два года он поступил в Киеве на рабфак при политехническом институте. В 1926-м его приняли в Киевский технологический институт пищевой промышленности. Получив диплом, работал инженером на заводах треста сахарной промышленности.

В 1939 году Подгорного утвердили заместителем наркома пищевой промышленности Украины. В следующем году перевели на ту же должность в союзный наркомат в Москве. Но на этой должности он не удержался. В 1942 году Анастас Микоян отправил его в Воронежскую область ускорить эвакуацию сахарного завода, чтобы он не достался наступавшим немцам. Подгорный доложил, что лично руководил вывозом оборудования. Но выяснилось, что Николай Викторович туда и не ездил — побоялся.

За обман Микоян убрал Подгорного из наркомата, его сделали директором Московского технологического института пищевой промышленности. После освобождения Украины, когда понадобились опытные кадры, Подгорного вернули в республиканский наркомат. В Киеве он трудился под непосредственным руководством Хрущева и его дальнейшая карьера складывалась благополучно.

Никита Сергеевич сделал его постоянным представителем Совмина Украины при союзном правительстве, затем первым секретарем Харьковского обкома. После смерти Сталина, когда начались большие кадровые перемены, Подгорного утвердили вторым секретарем ЦК компартии Украины. А в 1957 году, когда Хрущев избавился от остатков оппозиции в президиуме ЦК и перевел в Москву хозяина Украины Алексея Илларионовича Кириченко, Подгорного сделали первым секретарем республики. А в июне 1964 года Хрущев забрал его в Москву…

Николай Викторович, второй секретарь ЦК, по старой привычке называл первого секретаря «Лёней» и не демонстрировал никакого почтения. У Подгорного были крепкие связи в аппарате, он опирался на Украину и на выходцев с Украины, которых немало было в Москве на ключевых постах.

Как только Подгорный совершил ошибку, Брежнев с удовольствием этим воспользовался. Когда летом 1965 года Брежнев уехал на юг отдыхать, в президиум ЦК поступило из Киева письмо Петра Шелеста, датированное 2 августа. Он просил разрешить Украине самостоятельно выступать на внешнем рынке:

«Во время пребывания делегации Украинской ССР на различных международных конференциях и сессиях ООН представители ряда развивающихся и капиталистических стран неоднократно поднимали перед нашими представителями вопрос о возможности организации непосредственной торговли с Советской Украиной. Они отмечали, что по ряду причин не могут вести непосредственную торговлю с Советским Союзом в связи с тем, что их правительствами не решен ряд вопросов с правительством СССР. В силу этого им приходится вести торговлю с Советским Союзом через нейтральные страны, что сопряжено с большими затруднениями, тогда как торговля через Украинскую ССР, как члена ООН, устраняла бы трудности и благоприятно влияла на развитие внешней торговли…»

Повод для обращения был найден не слишком убедительный. Но Шелест полагал, что им с Подгорным не откажут. Шелест считал, что атрибуты государственности, данные Украине, надо реализовывать на практике, воевал с союзными ведомствами, отстаивая интересы своей республики. Другие же руководители страны считали, что членство Украины в ООН, как и существование республиканского Министерства иностранных дел, — символы, которые нужны исключительно для внешнеполитических игр. В остальном у Украины не больше прав, чем у любого иного региона Советского Союза.

Замещавший Брежнева Подгорный разослал письмо Шелеста в различные ведомства с просьбой дать заключение. Николай Викторович, самоуверенный по натуре, не учел, что такие серьезные вопросы, не получив предварительного согласия первого секретаря, не стоит даже ставить на обсуждение.

Письмо Шелеста стало для москвичей, для группы Шелепина желанным поводом для атаки на самого Подгорного и на «украинскую группу» в руководстве. Сошлись интересы различных кланов. 2 сентября 1965 года на президиуме ЦК в конце заседания Брежнев сказал, что надо обсудить записку Петра Ефимовича Шелеста о работе Министерства внешней торговли.

Леонид Ильич добавил, что не знал о существовании письма. Это был сигнал: первый секретарь ЦК украинцев не поддержит. И решительно все возразили против предоставления Украине права самостоятельно торговать с заграницей. Микоян заявил, что еще сорок лет назад был решен вопрос о монополии внешней торговли и его пересмотр невозможен.

Записка Шелеста стала поводом для политических обвинений в адрес украинского руководства. Члены президиума говорили, что Шелест не только подрывает ленинский принцип монополии внешней торговли, но и искажает ленинскую внешнюю политику, что на Украине слабо ведется борьба против буржуазного национализма, что республиканское руководство претендует на особое положение, проявляет местничество, нарушает государственную и плановую дисциплину.

Поставили Шелесту в вину и то, что вывески на магазинах и названия улиц написаны на украинском языке. Как же так: Севастополь — город русской славы, а надписи на украинском? На эту тему высказались Суслов и Косыгин.

Не ожидавший такой реакции, Шелест стал уверять, что он теперь видит ошибочность своего письма и готов взять его обратно. Но товарищи по президиуму ЦК не дали ему возможности избежать проработки.

— Товарищ Шелест, ваш долг, приехав в Киев, сообщить обо всем членам президиума ЦК компартии Украины, — сказал Микоян, — навести настоящую самокритику в связи с той политической ошибкой, которая вытекает из вашего предложения, и сделать необходимые выводы.

Секретарь по вопросам идеологии, науки и культуры Демичев завел разговор о том, что на Украине и в самом украинском ЦК вообще процветает национализм и в аппарате ЦК в Киеве почти не осталось русских.

Еще жестче выступил Шелепин, который заявил, что за политическую ошибку Шелеста несет ответственность не только он сам, но и Подгорный, который, пользуясь своим положением второго человека в партии, никому не позволяет вмешиваться в дела Украины. «Кураторство над Украиной» — это была опасная формула. За «кураторство над Ленинградом» при Сталине расстреляли члена политбюро Николая Вознесенского, секретаря ЦК Алексея Кузнецова и председателя Совмина России Михаила Родионова.

— Дело дошло до того, что в Севастополе при вручении награды Черноморскому флоту, флоту русской славы, все выступления были на украинском языке! — возмущался Шелепин. — В Крыму русских больше, но передачи по радио, по телевидению ведутся на украинском языке. И вообще украинский язык насаждается в ущерб русскому. Так что националистическая линия просматривается не только в вопросе о внешней торговле, но и в политике, в идеологии.

Шелепин потребовал провести пленум ЦК компартии Украины и по-настоящему разобраться, что происходит в республике.

Петр Шелест отверг все обвинения. Зло ответил Шелепину:

— Что касается оргвыводов, то вы не разбираетесь, что делается на Украине. Если вы хотите созвать пленум, то созывайте и послушайте, что вам там скажут!

Столь же резко ответил на обвинения и Подгорный.

Анастас Микоян увидел в этой атаке на украинское руководство проявление великодержавного шовинизма. Но за этой схваткой, скорее, стояла попытка подорвать позиции влиятельной украинской группы, на которую первоначально опирался Брежнев.

Подгорный признал, что он совершил ошибку:

— Я должен был не рассылать это письмо, а предварительно обсудить его в президиуме.

Брежнев спустил это дело на тормозах. Он примирительно сказал, что сомневается, надо ли проводить пленум. Наверное, достаточно, что члены президиума обменялись мнениями, а товарищ Шелест все замечания учтет.

Леонид Ильич, с одной стороны, был обеспокоен жесткостью атаки со стороны Шелепина, а с другой — доволен ослаблением позиций Подгорного. Это развязывало ему руки. Он не хотел видеть рядом с собой Подгорного в роли полноправного второго секретаря и нашел ему место председателя президиума Верховного Совета.

12 ноября 1965 года Брежнев и Шелест говорили по телефону. Обсудили текущие дела. Брежнев завел разговор о Микояне:

— Он уже стар — семьдесят лет. Увлекся мемуарами. Надо, наверное, подумать о замене, оживить работу Верховного Совета.

25 ноября 1965 года Анастасу Ивановичу исполнилось семьдесят лет, день рождения отмечали на государственной даче. Собралось человек тридцать. Роль тамады исполнял глава правительства Косыгин. Брежнев не пришел. Все обратили на это внимание.

А вот шестидесятилетие Анастаса Ивановича (по словам его невестки Нами Микоян) пышно отмечалось на бывшей горьковской даче в Горках-10.

Тогда Микоян был еще на вершине власти. Приехало много гостей. Леонид Ильич Брежнев не отходил от юбиляра. Когда заиграли кавказскую лезгинку, Леонид Ильич пошел танцевать. К нему присоединилась другая невестка Анастаса Ивановича — Алла, дочь расстрелянного при Сталине секретаря ЦК Алексея Александровича Кузнецова.

Тогда Брежнев очень старался, чтобы Анастас Иванович его заметил. Ему хотелось угодить имениннику, влиятельному члену президиума ЦК. Теперь, когда ни Брежнев, ни люди из его окружения на дне рождения не появились, стало ясно, что Анастас Иванович в опале. Присутствовавшие пили и ели, но боялись поднимать тосты за юбиляра. А вдруг доброе слово о Микояне сочтут вызовом новому руководству?

Микоян дисциплинированно подал заявление об уходе на пенсию. Его место Брежнев предложил Подгорному.

Последний разговор Анастаса Ивановича с Брежневым состоялся во время XXШ съезда. Они сидели в комнате, где члены президиума в перерывах пили чай, иногда обедали и обсуждали все ключевые проблемы. Брежнев уединился с Микояном, а после сообщил, что договорился с Анастасом Ивановичем: в высшие партийные органы его больше не выберут.

Брежнев не любил Микояна. Когда журнал «Огонек» по случаю восьмидесятилетия Анастаса Ивановича поместил его портрет, Леонид Ильич сделал выговор руководителям отдела пропаганды ЦК.

Подгорный охотно принял назначение. Ему нравилось, когда его именовали президентом, и на переговорах с иностранцами он выступал в роли главы советской делегации. На официальных приемах он оказывался хозяином, к нему обращались с тостами и приветствиями иностранные президенты.

Брежнева это злило, он сам хотел иметь дело с президентами. Но до поры до времени вынужден был скрывать свои чувства. В принципе, у них с Николаем Викторовичем было много общего: легкое отношение к жизни, нежелание себя утруждать, страсть к охоте и домино.

Возвращение Щербицкого

На новой работе Николай Викторович не напрягался. Любил ездить на Украину. В охотничьем хозяйстве под Киевом ему устраивали охоту. После чего разжигался костер, и тут Николай Викторович превращался в тамаду.

Леонид Митрофанович Замятин, который был генеральным директором ТАСС, рассказывал, как приехал к Подгорному с важными документами. Дежурный секретарь попросил подождать:

— Николай Викторович очень занят. Подождите.

Прошло полчаса, час, полтора. Замятин, который не привык, чтобы его так долго держали в приемной, не выдержал и поинтересовался у охранника, чем так занят председатель президиума Верховного Совета.

Тот, понизив голос, признался:

— В домино дуется.

Однажды Подгорный вместе с Мазуровым побывал на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Во время обеда, устроенного в советском представительстве в Нью-Йорке, вспоминал бывший первый заместитель министра иностранных дел Георгий Корниенко, Подгорный сочувственно произнес:

— Трудная у вас, дипломатов, работа. Я бы сроду не смог стать дипломатом.

— Смог бы, если бы партия приказала, — возразил Мазуров.

Подгорный отмахнулся:

— Нет, не смог бы, у меня нет данных для такой работы.

— Вот Епишев был у тебя секретарем обкома, а поехал послом в Югославию, — сказал Мазуров.

— Э, скажешь тоже, Епишев — так то ж культурный человек, — ответил Подгорный.

Председатель президиума Верховного Совета возглавлял делегацию, которая приехала в Болгарию на очередной юбилей. Тактом и любезностью Николай Викторович никогда не отличался и постоянно преподносил болгарам малоприятные сюрпризы.

Из Софии делегаты должны были лететь в Варну. Утром собрались за завтраком — Подгорный ел отдельно. Он появился раздраженный, со злым лицом:

— Глава государства уже позавтракал, а вы еще прохлаждаетесь и бражничаете!

Все поспешно встали. Но Подгорный, как выяснилось, никуда не собирался. Он подозвал Юрия Владимировича Бернова, заведующего сектором отдела ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, и распорядился:

— Передай болгарам, что в Варну я не поеду.

Бернов пытался объяснить, что в Варне болгары подготовили большую программу, но Подгорный его даже слушать не стал. В делегацию входил секретарь ЦК по промышленности Михаил Соломенцев. Бернов пытался апеллировать к нему, но Михаил Сергеевич не захотел идти к Подгорному.

В резиденцию, где поселили советских гостей, по спецсвязи позвонил кандидат в члены политбюро болгарской компартии, первый секретарь варненского окружкома Тодор Станчев. Он сказал Бернову:

— Передайте Подгорному, что в Варне десятки тысяч жителей с плакатами, флагами и цветами уже заполнили улицы на всем пути от аэродрома до центра города, чтобы встретить почетного советского гостя. Так пренебрежительно к болгарскому народу относиться нельзя.

Бернов пошел к Подгорному. Тот выругался, но понял, что лететь придется. В самолете его охранник пояснил причину плохого настроения председателя президиума Верховного Совета. Оказывается, ночью Подгорного в лысину ужалила оса. Он вызвал своих чекистов и кричал на них:

— Какая вы к черту охрана, если допускаете, что оса могла ужалить главу Советского государства!

После шестидневной войны на Ближнем Востоке, 20 июня 1967 года, в Египет вылетела советская делегация во главе с Подгорным. Сделала остановку в Югославии. На яхте гостей доставили на остров Большой Бриони, где Иосип Броз Тито дружески беседовал с советским гостем.

Советский разведчик Вадим Алексеевич Кирпиченко вспоминал, что в Каире «Подгорный то ли в силу новой для него темы советско-египетских отношений, то ли из-за сорокаградусной жары информацию воспринимал тяжело. При чтении бумаг устало шевелил губами, раздражался и отвлекался на поиски других очков, сигарет или спичек, то требовал, чтобы охранник принес ему воды и сам никуда не отлучался, был у него под рукой. В общем, ему все время или что-нибудь мешало, или чего-то не хватало. Никаких вопросов Подгорный обычно не задавал и ни к чему любопытства не проявлял».

Но во внутренних интригах Николай Викторович прекрасно ориентировался. Приехав в Киев, рассказывал Шелесту о московских делах, советовал:

— Больше надо ориентироваться на Шелепина и Полянского, возможно, и на Кириленко, но он неустойчивый, мнительный и не лишен подхалимства. Вести себя надо очень осмотрительно и осторожно. И не будь очень откровенен с Лёней.

Как только Подгорный уехал из Киева, позвонил Брежнев, поинтересовался: где председатель? Услышав, что Николай Викторович улетел в Крым, начал ревниво и придирчиво расспрашивать, чем именно Подгорный занимался в Киеве, с кем встречался, кому звонил.

Шелест подробно отчитался, что Подгорный ездил на охоту, отдыхал и отсыпался:

— А звонил, насколько мне известно, только вам из моего кабинета.

Брежнев немного успокоился.

6 января 1966 года Брежнев приехал в Донецк выступать на партийном активе. Ему показалось, что встретили его холодно, поэтому переспрашивал:

— Ну как прошел доклад? Какое он произвел впечатление? Когда Брежнев уехал, позвонил Подгорный, стал интересоваться пребыванием Леонида Ильича.

«Каждый раз, когда они допрашивали друг о друге, что кто делает, с кем встречается и разговаривает, — записал в дневнике Шелест, — мне казалось, что они не могут жить друг без друга, а больше закрадывалась мысль, что они в чем-то друг другу не доверяют».

Петр Ефимович конечно же понимал, что так оно и есть. Наступит момент, когда Брежнев избавится и от Подгорного. А пока что Леонид Ильич придумал интригу, чтобы ввести в президиум ЦК своего старого друга по Украине Владимира Васильевича Щербицкого.

В Москву вызвали председателя Совета министров Украины Ивана Павловича Казанца и предложили ему пост союзного министра черной металлургии. Казанец отказался. Тогда ему намекнули, что он «может потерять все». Казанец согласился, перебрался в столицу и занимал эту должность двадцать лет.

Пришлось Шелесту подбирать нового руководителя правительства и ехать в Москву согласовывать кандидатуры других республиканских министров. Он, как положено, обошел секретарей ЦК, потом явился к Брежневу. Того интересовала только кандидатура председателя Совмина.

Шелест предложил на роль руководителя правительства республики Александра Павловича Ляшко, который был секретарем ЦК Украины, а первыми его замами Николая Соболя (по промышленности) и Никифора Кальченко (по сельскому хозяйству).

Брежнев заметил, что Ляшко мало известен в стране. Шелест попробовал возразить:

— Ляшко не первый год секретарь ЦК Украины, несколько лет возглавлял Донецкий обком, он член ЦК КПСС и депутат Верховного Совета СССР.

Брежнев все равно не соглашался.

— А если назначить Кальченко? — предложил Шелест.

— Кальченко уже был на этом посту, — напомнил Брежнев. — Скажут: у вас нет кадров.

Никифор Кальченко был председателем Совета министров с 1954 по 1961 год, когда его перевели в заместители. Перебрав несколько кандидатур, Шелест выяснил, что Леонид Ильич желает возвращения на пост главы украинского Совмина Щербицкого. Тот, как и Кальченко, уже занимал эту должность, но Брежнева это не беспокоило.

Владимир Васильевич начинал свою партийную карьеру на родине Леонида Ильича, в Днепродзержинске, а потом его перевели в Днепропетровск, где он сменил на посту первого секретаря обкома Андрея Кириленко. Дружеские отношения с тех пор связывали всех троих — Брежнева, Кириленко, Щербицкого.

В конце 1963 года Хрущев разгневался на Щербицкого и сделал его первым секретарем Днепропетровского промышленного обкома. 4 декабря Хрущев на заседании президиума распорядился:

— Освободить Щербицкого от обязанностей кандидата в члены президиума, а вместо него ввести Шелеста.

Шелест и Щербицкий терпеть не могли друг друга.

«Освобожден он был правильно, — писал Шелест, — это невоспитанный в партийном отношении человек, малокультурный, груб и дерзок в обращении с товарищами по работе, большой нытик. В сравнении с Ляшко Щербицкий был мало известен, неавторитетен среди партийного актива и непопулярен среди народа. А логики совсем не было: если Кальченко нерационально возвращать на председателя Совмина, то почему можно Щербицкого?»

Николай Подгорный тоже возражал против возвращения Щербицкого. А вот Александр Шелепин сказал, что надо восстановить несправедливость в отношении Щербицкого. Противостояние «украинцев» и «комсомольцев» открывало Брежневу простор для игры. Он умело сталкивал своих соратников, ослабляя их позиции.

Леонид Ильич насел на Шелеста, настаивая на назначении Щербицкого. Петр Ефимович пытался сослаться на членов президиума ЦК компартии Украины: дескать, они не примут возвращения Щербицкого. Но Брежнев эти игры знал:

— Ты дай согласие, а с членами президиума мы сообща можем договориться.

Шелест не выдержал давления. Брежнев сразу же связался с Подгорным:

— Петр Ефимович дал свое согласие на Щербицкого. Подгорному ничего не оставалось, как снять свои возражения. Потом Николай Викторович сказал Шелесту:

— Петр, тебя уговорили, но будешь иметь большие неприятности. Пеняй на себя.

6 декабря 1965 года на пленуме Щербицкого избрали кандидатом в члены президиума ЦК. Брежнев не только укреплял позиции своего ставленника, но и обзаводился надежным сторонником в высшем партийном руководстве.

29 сентября 1965 года на пленуме ЦК был смещен секретарь по кадрам Виталий Николаевич Титов. Он имел большой стаж партийной работы, после смерти Сталина семь лет был первым секретарем Харьковского обкома. Понравился Хрущеву, и тот в 1961 году поставил его заведовать отделом партийных органов ЦК, на следующий год сделал председателем Комиссии по организационно-партийным вопросам при ЦК.

Брежнев сделал Титова вторым секретарем в Казахстане. Леонид Ильич расстался с теми, кого выдвинул Хрущев, и вернул тех, кого Никита Сергеевич разогнал.

Вместо Титова в декабре 1965 года секретарем ЦК стал новый заведующий отделом организационно-партийной работы Иван Васильевич Капитонов. Это был ключевой отдел в аппарате ЦК. Отдел оргпартработы ведал партийными кадрами. Но и отраслевые отделы не могли никого назначить без ведома Капитонова. На этом посту он проработал двадцать с лишним лет.

Иван Васильевич перед войной окончил Московский институт инженеров коммунального строительства и работал инженером в Рязанском областном жилищном управлении. Отслужил в армии и сделал карьеру по партийной линии в Москве. Начинал секретарем парторганизации Краснопресненского трамвайного депо и постепенно вырос до первого секретаря Московского горкома, а потом и обкома партии.

Капитонов на два десятилетия пережил Брежнева. В 2002 году Иван Васильевич дал интервью газете «Век»:

— Я думаю, люди у власти мало меняются. Психология одна и та же — устранить того, кто метит на твое место… Меня иногда включали в состав президиума, где на почетном месте находился Сталин. По окончании работы он с кем хотел — говорил. Я считал его неглупым человеком и по-своему хитрым. Он умел убирать с дороги своих соперников… На моей памяти был вынужденный уход в 1957 году сталинской гвардии. С ней схватились молодые. Время подталкивало к смене власти, ее тактики и программы. Сталинская гвардия тянула страну назад, к террору и страху. Молодые лидеры предлагали мягкие, несколько более демократичные приемы руководства страной. Тут и я призадумался. Рисковать своей карьерой не было смысла. И я ушел в «подполье». Наказал жене всем по телефону говорить: «Иван Васильевич уехал на охоту». В отместку Хрущев, победивший в этой схватке, направил меня в Иваново первым секретарем обкома партии…

2 марта 1959 года пленум Московского обкома освободил Капитонова от должности первого секретаря. Его сменил хрущевский выдвиженец Петр Нилович Демичев, до этого управляющий делами Совмина. Капитонова вывели из состава бюро ЦК по РСФСР и сделали инспектором в ЦК. Но вскоре Хрущев сделал его первым секретарем обкома в Иваново.

Хрущевская опала была лучшей рекомендацией для новых руководителей страны. Брежнев позвонил Капитонову в Иваново:

— Чего ты там сидишь?

Леонид Ильич доверил Капитонову главное — кадры, но выше не выдвигал, даже не сделал кандидатом в члены политбюро. Не считал, что Капитонов способен на большее.

Когда шла подготовка к XXУ съезду партии и писался отчетный доклад, группе Капитонова было поручено подготовить третий раздел — о партии и идеологии. Брежнев потребовал показать ему этот текст. Стали читать, дошли до середины, записал в дневнике Анатолий Черняев, Брежнев встал и заявил, что эту галиматью он читать не намерен: словно переписали передовицу из «Правды»! Потребовал:

— Вызвать сюда немедленно Капитонова!

Его помощник Александров-Агентов резонно возразил:

— Но ведь он сам все равно ничего не напишет!

— Знаю, что он сам ничего написать не может, — сказал Брежнев. — Но он секретарь ЦК. Он отвечает за этот раздел. Под его руководством, по его указаниям сочиняли эту болтовню. Кто должен отвечать?! И зачем мне такой секретарь, который даже не понимает, что нужно для доклада съезду? Немедленно вызвать и дать ему здесь взбучку, чтоб проняло.

Александров предложил заодно вызвать первого зама Капитонова в отделе организационно-партийной работы Николая Александровича Петровичева. Брежнев и о нем нелестно отозвался (Петровичева вскоре сменили). Тогда пригласили заместителя заведующего международным отделом ЦК Вадима Валентиновича Загладина и заместителя министра иностранных дел Анатолия Гавриловича Ковалева. Два образованных международника за один день передиктовали весь партийно-идеологический раздел.

Когда Капитонов явился, Брежнев в присутствии всей «бригады» в самых уничижительных выражениях оценил его работу. Иван Васильевич покорно все выслушал. Он готов был вытерпеть все, что угодно, лишь бы не последовало оргвыводов. Именно такой исполнительный, но не очень грамотный и несамостоятельный чиновник и устраивал Брежнева. Капитонов был непревзойденным мастером по части грубой лести.

Иван Васильевич не упускал случая позвонить Брежневу и с пафосом доложить, вспоминал один из секретарей генерального, что в такой-то области прошла отчетно-выборная партийная конференция. Так и рапортовал: «Дорогой Леонид Ильич, делегаты, стоя, бурными и продолжительными аплодисментами встречали каждое упоминание вашего имени…»

Так был ли комсомольский заговор?

Руководящими кадрами Леонид Ильич занимался сам.

«Сильной стороной Брежнева был особый интерес к кадрам, — писал Андрей Андреевич Громыко. — Иногда его беседы с членами ЦК и другими ответственными работниками сводились к теме о том, кто чем занимается, какие у кого с кем отношения, — все это с целью выяснения у собеседника, не строит ли кто-нибудь против него лично каких-либо козней…

Он и Хрущев в кадровых вопросах были в известном смысле антиподами. Хрущев считал необходимым постоянно переставлять людей с одного места на другое, часто создавая тем самым хаотическое положение на отдельных участках работы. Брежнев, наоборот, даже тех работников, которых в интересах дела, в интересах страны нужно было бы освободить и заменить новыми, оставлял на своих постах».

Расстановка сил в президиуме ЦК поначалу не была ясна. Помимо тройки — Брежнев-Косыгин-Подгорный — сильные позиции были у секретаря ЦК Александра Николаевича Шелепина, которого многие прочили в руководители партии.

— Я пришел на работу в ЦК в 1966 году, — рассказывал Наиль Бариевич Биккенин, который со временем стал главным редактором журнала «Коммунист». — Тогда еще окончательно не было определено, кто же станет лидером — Брежнев или Шелепин. Это я сразу почувствовал: любой первый секретарь обкома, приходивший к Шелепину, обязательно шел и к Брежневу. И наоборот.

Александр Шелепин был на двенадцать лет моложе Брежнева и значительно образованнее. Городской мальчик, он, закончив школу в Воронеже, поехал в Москву и поступил в знаменитый Институт истории, философии и литературы имени Н. Г. Чернышевского (ИФЛИ), кузницу гуманитарных кадров. Здесь Шелепина сразу избрали секретарем комитета комсомола.

Карьера Шелепина началась 2 октября 1940 года. Как раз в этот день вышел указ о том, что высшее образование становится платным, стипендии будут платить только отличникам. А Шелепин ушел добровольцем на финскую войну. Когда вернулся в институт, у него, естественно, были «хвосты», и по новому закону стипендия ему не полагалась.

Он сидел в институтском комитете комсомола, думал, что делать. Тут приехал Николай Красавченко, секретарь Московского горкома комсомола, и решил судьбу Шелепина. Он сказал:

— А для тебя, Шурик, у меня есть работа. Пойдешь к нам в горком?

Шелепин начинал инструктором, потом заведовал отделом, стал секретарем горкома комсомола по военной работе. В 1942 году его наградили орденом Красной Звезды, на следующий год перевели в ЦК комсомола: секретарем, вторым секретарем.

За год до смерти Сталин сделал Шелепина первым секретарем ЦК комсомола. Предварительно вождь вызвал Шелепина к себе на дачу. Это была их единственная встреча. Сталин усадил Шелепина, а сам шагал по кабинету и задавал вопросы. Время от времени подходил к Шелепину, нагибался и заглядывал ему в глаза. Смотрел внимательно…

Александр Николаевич потом признался своему лучшему другу Валерию Харазову, что ему было страшно…

Шелепин принадлежал к той группе партийных руководителей, которые летом 1957 года не дали старой гвардии — Молотову, Булганину, Маленкову и Кагановичу — снять Хрущева. Шелепин активнее, решительнее, напористее других поддержал Никиту Сергеевича.

Разгневанный маршал Ворошилов кричал на Шелепина:

— Это тебе, мальчишке, мы должны давать объяснения? Научись сначала носить длинные штаны!

Зато Хрущев оценил молодого соратника по достоинству. Через полгода, в апреле 1958 года, Шелепин возглавил отдел партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам, но проработал в аппарате всего несколько месяцев. 25 декабря 1958 года в сорок лет он стал председателем КГБ.

На первом пленуме после XX11 съезда, 31 октября 1961 года, Шелепин был избран секретарем ЦК. Через две недели после ухода Александра Николаевича с поста председателя КГБ на освободившееся место был назначен его друг Владимир Ефимович Семичастный.

Через год Шелепин получил еще два поста.

20 сентября 1962 года Хрущев на президиуме ЦК долго говорил о структуре управления промышленностью и сельским хозяйством. И вдруг сменил тему:

— Мы считаем необходимым сейчас перестроить работу госконтроля. Госконтроль, который сейчас существует, малодейственный. Надо, чтобы наши контрольные органы были партийно-государственными, потому что сейчас без партии контроль трудно установить. Возглавлять его должен член Центрального комитета, а может быть и секретарь ЦК с тем, чтобы придать этому значение. Я думаю, что тогда, может быть, не всех воров лишили бы возможности воровать, но, во всяком случае, усложнили бы их воровскую жизнь.

В ноябре 1962 года пленум ЦК по предложению Хрущева принял решение об образовании Комитета партийно-государственного контроля. Создавался орган с огромными, почти неограниченными полномочиями, который получил право контролировать и партийные органы, и правительство, и вооруженные силы, и даже КГБ.

Ведомство партийно-государственного контроля превратилось в разветвленную структуру, параллельную партийному аппарату. Руководитель областного Комитета партгосконтроля автоматически избирался секретарем обкома и заместителем председателя облисполкома. Тем самым контролеры фактически становились независимыми от местных органов.

Комитет получил право проводить расследования, налагать взыскания на провинившихся и передавать дела в прокуратуру и суд. Говорят, что этому пытались помешать Косыгин и Микоян, понимая, что создание нового комитета существенно ослабляет власть Совета министров.

Председателем комитета Хрущев назначил Шелепина. А заодно сделал его и заместителем главы правительства:

— Ему надо будет иметь дело с министрами, с государственными органами и надо, чтобы он имел необходимые полномочия.

Шелепин стал одним из самых влиятельных в стране людей. Историки даже делают вывод, что реальная власть в стране постепенно переходила от Хрущева к Шелепину.

На создание Комитета партгосконтроля были организованы всенародные отклики. Целая группа писателей отправила Шелепину письмо, поддерживая создание «подлинно всенародного контроля, уничтоженного в период культа личности Сталина»:

«В годы деятельности ЦКК-РКИ рядом с миллионами добровольных контролеров активно работали советские писатели… Мы считаем себя наследниками этой драгоценной традиции и готовы принять участие в работе комитета».

Ни к кому Хрущев не относился с таким доверием и никого не возвышал так стремительно, как Шелепина. Первый секретарь доверял Александру Николаевичу, ценил его деловые качества, поручал ему самые важные дела.

Может, Шелепин и Семичастный зря приняли участие в свержении Хрущева? Им было бы лучше, если бы он остался. Не жалели ли потом Шелепин и его друзья, что все это сделали?

Владимир Семичастный говорил мне:

— Нет. Хрущев к нам хорошо относился, он даже не поверил, когда ему сказали, что мы с Шелепиным участвовали. Но дело не в этом. Обстановка в стране была такая, что нельзя было больше этого терпеть. Мы с Брежневым ошиблись, хотя объективно у него все данные были. Вторая роль в партии, занимался космосом, ракетными делами. Симпатичный, общительный.

Брежнева поначалу считали руководителем слабым, временным. А стране нужна крепкая рука, вот и думали, что Леониду Ильичу придется уступить место более сильному лидеру — Шелепину.

Зять Хрущева Алексей Аджубей, который до опалы дружил с Шелепиным и не терял надежды вернуться во власть, таинственно говорил:

— Скоро все переменится. Лёня долго не усидит, придет Саша Шелепин.

По словам Аджубея, «Шелепин ни в грош не ставил Брежнева. Да тот по силе характера не годился и в подметки Шелепину, „железному Шурику“, как называли его в ближайшем окружении… Многое обещало Шелепину победу в предстоящей схватке с Брежневым. Он к ней готовился. Однако не учел, что силу ломит не только сила, но и хитрость. И тут ему было далеко до Брежнева».

Вокруг Шелепина группировались в основном недавние выходцы из комсомола, которые занимали видные посты в органах госбезопасности, внутренних дел, аппарате ЦК, идеологических учреждениях. Они отзывались о Брежневе очень небрежно и полагали, что страну должен возглавить Шелепин.

Леонид Замятин говорил мне:

— Шелепин воспринимал Брежнева как работника максимум областного масштаба, а не руководителя огромного государства. Примитивный, две-три мысли связать не в состоянии, теоретических знаний никаких. Ему все речи писали.

Брежнев знал о таких настроениях. В кремлевских интригах он оказался куда более искушенным человеком, чем вчерашние «комсомольцы». Между Брежневым и Шелепиным пробежала черная кошка. В окружении Брежнева критически оценивали каждый шаг «Саши».

Шелепин после отставки Хрущева получил повышение, вошел в президиум ЦК.

— Брежневу сначала был нужен сильный человек, который бы имел ключи к КГБ и поддержал его как лидера партии и государства, — рассказывал мне Леонид Замятин. — Образовался тандем Брежнев-Шелепин. Но потом Брежнев стал присматриваться к Шелепину. И доброхотов много оказалось, которые о Шелепине разное рассказывали.

Внешне Брежнев вел себя очень дружелюбно, многозначительно намекал Александру Николаевичу, что, дескать, ты меня будешь заменять во время отпуска или командировок. А потом оставлял на хозяйстве других. Шелепину он не рисковал поручать управление партией и страной.

Как-то Вячеслав Иванович Кочемасов, заместитель председателя Совета министров РСФСР, заехал в ЦК к старому знакомому по комсомолу Шелепину, поинтересовался, какие у него теперь обязанности. Все думали, что Шелепин будет вторым секретарем. Александр Николаевич развел руками:

— Постоянных обязанностей у меня нет, есть только постоянные разговоры.

— На несколько месяцев Шелепин был выдвинут на вторую роль, — говорил Владимир Семичастный. — Брежнев вручил ему оргдела, кадры, все самое важное. Шелепин этим занимался. Затем кадры Брежнев передал новому секретарю ЦК Капитонову и замкнул его на себя. А Шелепину поручил легкую и пищевую промышленность, финансы.

Молодые партийные руководители, которые свергли Хрущева, вскоре поняли, что Брежнев их тоже не устраивает.

Они ждали больших перемен в политике, экономике, личной судьбе, а получилось, что они убрали Хрущева только для того, чтобы Брежнев мог наслаждаться властью.

А Леонида Ильича преследовали нехорошие мысли: вдруг эти молодые и нового первого секретаря захотят убрать, как убрали Хрущева?

— Мы с Шелепиным занимали довольно критическую позицию с момента прихода Брежнева к власти, — продолжал Владимир Семичастный. — Это убеждало его, что мы куда-то рвемся. Его напугало, что операция с Хрущевым была проведена так тихо и спокойно.

Брежнева принято снисходительно поругивать. Но, может быть, он был не так уж плох? Его считали сравнительно либеральным, мягким, зла он никому не делал. Может быть и к лучшему, что Брежнев, а не Шелепин стоял во главе страны?

Мягкость Брежнева ввела в заблуждение его соратников, кто-то из них неосмотрительно решил, что «Лёней» можно будет командовать.

Одному из министров Леонид Ильич объяснил:

— Ты мне на людях не возражай, я все-таки глава партии. В этом кабинете Сталин сидел… Вот когда я буду один, зайди ко мне и скажи, что считаешь нужным.

Знающие люди говорили, что Брежнев только казался добродушным. Мягко стелит, да жестко спать. При первой встрече Брежнев сказал своему помощнику Александрову-Агентову:

— Ты не смотри, Андрей, что я такой мягкий. Если надо, я так дам, что не знаю, как тот, кому я дал, а сам я после этого три дня больной.

Говорят, что первого секретаря ЦК комсомола Сергея Павловича Павлова (склонного к политическим играм) Брежнев, увидев на каком-то мероприятии, по-свойски предупредил:

— Будешь заговоры плести, в порошок сотру.

Сергея Павлова из политики убрали, поставили руководить физкультурой и спортом, потом отправили послом в Монголию.

Александр Николаевич Шелепин был немногословным, волевым, организованным, не любил расхлябанности. Но едва ли он был таким уж крутым и жестким, каким его изображали.

Николай Николаевич Месяцев, который работал с ним, говорил мне:

— «Железный» — значит, все должен подминать под себя, так? А он был демократичный по натуре человек. Милый, симпатичный парень. И он не был мстительным. У нас ведь принято: как попал в беду, так вколачивают в землю по уши. А он не мстил людям.

Такого же мнения придерживался Николай Егорычев:

— Разговоры о том, что он был очень крутой, думаю, завели, чтобы его дискредитировать. Он был демократичным и доступным. Я знаю только двух человек в руководстве страны, которые сами снимали телефонную трубку, Косыгина и Шелепина. К остальным надо было пробиваться через помощников и секретарей. Причем если Шелепин был на совещании и не мог разговаривать, он всегда потом сам перезванивал…

В середине 1960-х птенцы гнезда Шелепина, выходцы из комсомола, реально занимали важнейшие посты в стране. Госбезопасность, Министерство внутренних дел, телевидение, ТАСС — там везде были друзья Шелепина.

— Когда нас всех разогнали, — рассказывал Николай Месяцев, — нам часто говорили: не может быть, чтобы у вас не было организационной спайки. Но ее не было, мы всегда оставались просто друзьями и единомышленниками.

Но друзья в своем кругу откровенно говорили, что Брежнев не годится в лидеры государства и что именно Шелепин должен стать первым секретарем. «Комсомолята» с гордостью произносили: вот у нас растет «железный Шурик», он и сменит Брежнева.

Впрочем, Николай Месяцев это отрицал:

— Часто собирались у меня на даче. Но не было таких разговоров, что надо Брежнева свергать и ставить Шелепина. Я знал, что все это прослушивается или может прослушиваться. Я же сам в госбезопасности работал… Хотя были и среди нас дурачки, которые, поддав, вставали на стол и кричали: «Да здравствует Шелепин!»

— Я один раз читал тетрадку, какие КГБ рассылал, — вспоминал Леонид Замятин. — В ней приводилась запись разговора комсомольских работников в гостинице. Они, видно, в баньке мылись и заодно обсуждали текущую политику, всем характеристики давали… Эту запись со вниманием читали и выводы делали.

А сам Шелепин? Намекал ли он, что хотел стать первым секретарем? Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.

— Александр Николаевич любил беседовать с глазу на глаз, — рассказывал Николай Егорычев. — Но мы не говорили о том, что он должен занять место первого. Разговоры сводились к тому, что страна остановилась в развитии, пятится назад. Вот что нас беспокоило.

Неужели группа молодых руководителей, которая сплотилась вокруг Шелепина, не хотела получить возможность претворить свои идеи в жизнь?

— Нет, мы просто еще не созрели для того, чтобы брать на себя ответственность за государство, — говорил Владимир Семичастный. — Рядом с Микояном, Подгорным, Сусловым мы были комсомольцами в коротких штанишках. Нам на что-то претендовать было смешно…

Но в Москве шли разговоры о том, что Шелепин и его друзья уже составили некий теневой кабинет министров, распределили должности. Полянский во время сессии Верховного Совета ернически спросил Месяцева:

— Ну, как дела, член теневого кабинета?

Месяцев был тогда председателем Государственного комитета по телевидению и радиовещанию.

Считается, что даже будущий член политбюро и академик Александр Николаевич Яковлев принадлежал к команде Шелепина. Я спросил Яковлева: действительно ли его планировали назначить на высокий пост, если бы к власти пришел Шелепин?

— Это полнейшая чепуха, — ответил Александр Николаевич. — Когда стали разбираться с этой молодежной группой, у них вроде бы действительно какой-то список нашли. Якобы в одном списке была и моя фамилия. Но я-то тут при чем? Мне что-то импонировало, например, выступления Шелепина против привилегий. Что я Шелепину симпатизировал, не скажу, что я к нему относился отрицательно, тоже не скажу.

— Так существовал ли комсомольский заговор против Брежнева?

— Я думаю, это миф, — сказал Александр Яковлев. — По пьяной лавочке где-то что-то сказали. Но кто у нас по пьяной лавочке групп не создает? Протрезвеют, а группы нет.

А мог все-таки Александр Шелепин стать первым человеком в стране?

Его слабым местом считалось отсутствие опыта практической работы. Из комсомола он перешел сразу в КГБ, а затем в ЦК. Он никогда не руководил каким-то регионом, не занимался вопросами народного хозяйства.

С одной стороны, Александр Николаевич не был своим для первых секретарей обкомов. Говорят, они бы его не поддержали. С другой стороны, в областях и краях многие партийные руководители были выходцами из комсомола. Они с уважением относились к Шелепину. Он был самым молодым членом политбюро и, возможно, самым умным. Так что у него был шанс стать первым.

У Шелепина было сложное отношение к Сталину. На посту председателя КГБ он многое сделал для реабилитации незаконно осужденных. Он безусловно осуждал репрессии 1937 года. Но за остальное, по мнению Шелепина, особенно за победу над Германией, Сталин заслуживал глубокого уважения. В этом он радикально расходился с Хрущевым.

— Александр Николаевич был своего рода сталинистом, — говорил мне Леонид Замятин. — Получилось, что Хрущев, когда начал борьбу со сталинизмом, оперся на человека, который был против самого Хрущева.

А Александр Яковлев считал:

— Он был прожженный сталинист, андроповского типа, может быть, даже жестче. Он говорил: начинать обновление надо с партии, чтобы аппарат вел себя прилично. Мне нравилось, что он говорил о привилегиях как о заболевании партийно-государственного аппарата…

Валерий Харазов рассказывал:

— Саша переезжал с квартиры на квартиру. Однажды ему делали ремонт. Он спросил, сколько стоит ремонт. Ему принесли документы. Он их просмотрел и дал денег своему помощнику, чтобы тот заплатил. Об этом узнали его коллеги. Не бывало еще такого! Члены политбюро обиделись: в какое положение их поставил Шелепин! Что же, и им теперь за все платить? Не привыкли.

Шелепин настаивал на том, чтобы в партийных документах акцентировался классовый подход, требовал давать отпор империализму и добиваться взаимопонимания с маоистским Китаем. Интеллигенция и даже часть аппарата ЦК боялись его прихода, считая, что это станет возвращением к сталинским порядкам.

Шелепин (да и Семичастный) с его характером и решительностью внушал опасения не только Брежневу, но и многим высшим чиновникам, вцепившимся в свои кресла. Им куда больше нравился Леонид Ильич с его основополагающим принципом: живи и давай жить другим. Александр Николаевич совершил тактическую ошибку, настроив против себя других членов президиума ЦК.

— Когда Шелепин стал членом президиума, он не взял охрану, — рассказывал Владимир Семичастный. — Брежнев меня спросил: почему Шелепин без охраны ездит? Я говорю: он же отказывается от охраны. Пусть скажет, я ему завтра хоть взвод поставлю. Тут Шелепин встает и говорит: «Леонид Ильич, а зачем нас охранять? Я считаю, что нужно охранять троих — первого секретаря, председателя президиума Верховного Совета и главу правительства. А нас-то чего охранять? От кого?»

Заодно Шелепин выступил против «иконостасов». Он сказал, что ему стыдно, когда во время демонстрации он стоит на мавзолее, а рабочие несут его портрет. Зачем повсюду выставлять портреты вождей?

Члены президиума ЦК замолкли. Но тут вмешался Суслов:

— Это традиция такая. В этом проявляется авторитет партии. Нас не поймут, если отменим.

На этом обсуждение вопроса закончилось.

Председатель КГБ Семичастный встал:

— Ну, так как, ставить Шелепину охрану?

Шелепин махнул рукой:

— Ставь…

Александр Николаевич высказался также против того, чтобы члены политбюро сами себя награждали орденами. Ну, тут уж он задел товарищей за живое…

— На политбюро он выступил за пересмотр всей системы привилегий для начальства, — рассказывал Вячеслав Кочемасов. — Речь шла и о зарплате, и о дачах, и о специальном питании, машинах, охране. Он говорил категорично, убежденно. Воцарилось молчание. Никто не берет слово. Наконец Подгорный говорит: «Ну, вот Саша у нас народник, придумал все…» Члены политбюро с облегчением заулыбались и все его предложения благополучно похоронили…

Чем же Брежнев был лучше Шелепина? У Брежнева была завидная биография — работал на заводе, воевал, прошел целину, был первым секретарем обкома, первым секретарем в Молдавии, в Казахстане. Он наладил хорошие отношения с военными и промышленниками. Это имело значение.

А у Шелепина в послужном списке — комсомол, КГБ и Комитет партийно-государственного контроля. Это не те должности, которые прибавляют друзей. Партийного контроля боялись больше, чем КГБ. Шелепин был с характером: строгий, по долгу службы суровый. А рядом улыбающийся симпатичный Леонид Брежнев, который умел ладить с людьми.

Николай Месяцев говорил:

— Молодой Брежнев уважительно относился к людям, добрый, умный, красивый парень. Не только женщины от любви к нему трещали по всем швам, но и мужчины в него влюблялись.

Но когда Брежнев почувствовал, что такое власть, он стал другим человеком. Слаще власти ничего нет и быть не может.

Брежневу не хватало образования, но он был искушенным политическим бойцом и мастером аппаратной интриги. Его недооценили. У Брежнева было чутье на людей. Он ясно понимал, кто за него, а кто против.

Александр Яковлев, который при Брежневе руководил отделом пропаганды ЦК, сформулировал это короче:

— Малообразован. Злопамятен. Лишен каких-либо талантов, кроме одного — обладал почти безошибочным чутьем на личных сторонников и противников.

Николай Егорычев вспоминал:

— Мы были с ним предельно откровенны. У меня с Леонидом Ильичом было много разговоров. Он все знал о моих настроениях. И когда пришел к власти, он уже знал, с кем ему не по пути. Делал вид, что хорошо к нам относится, а в душе был готов с нами распрощаться. Нам пришлось очень трудно…

Устранением Шелепина и его команды занялось брежневское окружение.

— Там были крупные мастера закулисной игры, знатоки кадровой кухни, — рассказывал Николай Месяцев. — Зайдешь в кабинет — стол совершенно пустой, ни одной бумаги, будто нет в государстве дел. А они по телефону орудуют: этого надо убрать, того назначить, третьего загнать куда-нибудь подальше. Действовали Суслов и Кириленко — это костолом был такой, что будь здоров. Вот они постепенно и вытащили из-под Шелепина все властные структуры…

Брежнев понимал, что должность председателя Комитета партийно-государственного контроля дает Шелепину слишком большую власть. 6 декабря 1965 года на пленуме ЦК Брежнев поставил вопрос о преобразовании комитета:

— Сейчас органы контроля называются органами партийно-государственного контроля. Это не совсем точное название. Оно недостаточно полно отражает тот факт, что контроль в нашей стране является народным. Поэтому будет правильным преобразовать эти органы и назвать их органами народного контроля…

Это был ловкий демагогический ход. Кто решился бы возразить Леониду Ильичу?

— Не вызывает ли это сомнений у членов ЦК? — спросил Брежнев на пленуме.

В зале раздались голоса:

— Все ясно.

— Кто желает выступить по этому вопросу? Желающих не нашлось. Единогласно проголосовали за преобразование комитета. Пугавший Брежнева центр силы исчез.

— Товарищи, — продолжал Леонид Ильич, — мы считаем, что председатель Комитета народного контроля не должен быть по положению секретарем ЦК и заместителем председателя Совета министров.

Зал согласился.

— В связи с этим, — изящно завершил Брежнев свою интригу, — не имеется в виду оставлять товарища Шелепина председателем Комитета народного контроля. Товарищ Шелепин будет работать секретарем ЦК. Вопрос об освобождении его от обязанностей заместителя председателя Совета министров СССР будет решать сессия Верховного Совета, которая завтра начнет свою работу. Это правильно, товарищи?

Зал поддержал Брежнева.

Александр Николаевич Шелепин утратил полномочия, которые делали его одной из самых влиятельных фигур в стране.

Назначение Щелокова, или Проба сил

На XXШ съезде партии Брежнев предстал в роли первого человека.

Накануне, как положено, провели пленум ЦК. 27 марта 1966 года Александр Твардовский записал в дневнике: «Вчерашний пленум. Впечатление серости, словесности, отсутствия воодушевления, вопреки словесному благополучию».

Первый брежневский съезд после ярких хрущевских показался на редкость блеклым и серым. Такими будут все съезды при Брежневе. Никаких резких шагов.

Доклад с одним перерывом продолжался почти пять часов. В те годы Леонид Ильич легко справлялся с такой нагрузкой.

Сразу после отчетного доклада предоставили слово первому секретарю Московского горкома Николаю Григорьевичу Егорычеву. Он предложил восстановить в партии пост генерального секретаря и политбюро (на XIX съезде в 1952 году, при Сталине, было решено переименовать политбюро в президиум). Это было приятно Леониду Ильичу. Ему хотелось называться генеральным секретарем. Да и вообще после съезда, став легитимным руководителем партии, он почувствовал себя увереннее. Но не спешил утверждать себя единоличным хозяином.

4 апреля 1966 года Брежневу положили на стол донесение председателя КГБ Семичастного об откликах творческой интеллигенции на работу съезда. Характерно, на чем сделал акцент Семичастный, понимая, что это доставит генсеку удовольствие:

«Многие писатели и работники искусств одобряют деятельность ЦК КПСС, ход работы съезда, положительно отзываются об отчетном докладе, отмечается его деловой характер, отсутствие сенсаций, реалистический и конструктивный подход к решению внутренних и международных проблем. Многим импонирует спокойная и в целом положительная оценка деятельности творческой интеллигенции».

Держась поначалу на равных с другими членами высшего партийного руководства, Брежнев сталкивался с определенными трудностями. С ним не всегда соглашались, особенно в кадровых вопросах.

Из-за некоторых своих ставленников ему приходилось вести настоящие бои с коллегами по политбюро. Труднее всего оказалось забрать из Молдавии в Москву старого товарища Николая Анисимовича Щелокова.

Когда Хрущев в 1957 году затеял децентрализацию системы управления экономикой и разгонял отраслевые министерства, Щелоков получил пост председателя Молдавского совнархоза. Когда страну возглавил Брежнев и хрущевские нововведения упразднили, Николай Анисимович вернулся на прежний пост первого заместителя председателя Совета министров Молдавии. Казалось, он так и останется на хозяйственной работе.

Но Леонид Ильич не забывал своих людей. В марте 1966 года Щелоков получил первое за пятнадцать лет и принципиально важное повышение — вернулся с хозяйственной работы на партийную: его избрали вторым секретарем ЦК компартии Молдавии. Он занимал эту должность всего несколько месяцев. Брежнев решил назначить его союзным министром охраны общественного порядка.

Но в политбюро были люди, которые тоже пытались продвигать своих людей. Против назначения Щелокова министром решительно возражал Шелепин. Друг и соратник Шелепина председатель КГБ Семичастный в политбюро не входил, но влияние имел большое. Он отговаривал Брежнева назначать Щелокова министром.

Семичастный говорил потом, что они с Шелепиным предупреждали Брежнева: Щелоков — человек недостойный, коррумпированный. Хотя едва ли в 1966 году было известно что-то порочащее Николая Анисимовича.

В газетном интервью Семичастный рассказывал:

— Щелокова я знал еще по Украине. Когда я был секретарем ЦК комсомола Украины, он был завотделом легкой и местной промышленности ЦК партии… Потом я узнал, каким дельцом он был: еще во время войны подвизался в интендантах, занимался тылом. Потом оставил семью, связался с медсестрой, его освободили от должности, но тут же его подобрал Брежнев и взял к себе в ЦК компартии Молдавии…

В действительности Шелепин и Семичастный выступали против Щелокова, потому что хотели сохранить на посту министра своего человека — Вадима Тикунова.

Семичастный убеждал Брежнева:

— Тикунов — готовый министр, подходит по всем параметрам, зачем вам другой человек?

Видя сопротивление Шелепина и Семичастного, Брежнев отозвал проект решения политбюро о назначении Щелокова. Он не отказался от этой кандидатуры, а стал готовить почву для назначения — подолгу беседовал с членами политбюро, искал их поддержки.

Это была проба сил.

В январе 1960 года Хрущев упразднил союзное Министерство внутренних дел, решив, что вполне достаточно иметь республиканские министерства. В 1962 году республиканские МВД были переименованы в министерства охраны общественного порядка. Для Хрущева аббревиатура МВД ассоциировалась с Берией, и он хотел перевернуть эту страницу истории.

Вадим Степанович Тикунов, генерал внутренней службы второго ранга, окончил Алма-Атинский юридический институт — единственный юрист среди всех министров внутренних дел с 1917 года. Тикунов работал в комсомоле и в административном отделе ЦК, который курировал все силовые ведомства. Когда Александр Шелепин в 1959 году стал председателем КГБ, то взял себе Тикунова замом, а уходя в 1961-м, добился назначения Вадима Степановича на пост министра внутренних дел России.

Тикунов жаловался тогда начальнику Седьмого управления КГБ Виктору Алидину:

— Очень не хочется идти на работу в систему МВД, но Шелепин настаивает, говорит, что эту должность может занять Серов. А он нам совсем не подходит.

Генерал армии Иван Александрович Серов был человеком Хрущева. В то время он возглавлял военную разведку, но Шелепин, видно, опасался, что Хрущев сделает его министром.

Тикунов оставил о себе хорошую память среди профессионалов. Он добился у правительства разрешения работникам милиции бесплатно пользоваться городским и пригородным транспортом. По его предложению каждый год 10 ноября стали отмечать День милиции. На первом празднике выступил с речью Никита Сергеевич Хрущев.

Тикунова сделали кандидатом в члены ЦК, избрали депутатом Верховного Совета СССР, дали ему орден Ленина. Все это сулило продолжение удачной карьеры.

В июле 1966 года Брежнев поставил вопрос о воссоздании союзного Министерства охраны общественного порядка. Против выступил глава правительства России Геннадий Иванович Воронов. Он не хотел терять такое важное министерство. Его поддержал Косыгин. Вопрос отложили. Воронов уехал в Муром. Ему туда позвонил Брежнев:

— Слушай, все уже «за». Один ты остался.

Пришлось Воронову согласиться.

— Кого будем назначать министром? — для порядка спросил Брежнев.

— Тикунова, — Воронов хотел сохранить на важной должности своего министра.

— Принято, — сказал Брежнев.

Он выигрывал эту битву по частям.

Вадим Тикунов уже принимал поздравления. Но политбюро еще не вынесло своего решения.

Брежнев позвал Воронова поохотиться в Завидово. Поехали Полянский, Громыко, Гречко. Они выпили.

— Ну, кого ты хочешь министром внутренних дел? — вновь спросил Воронова Брежнев.

Тот понял, что кандидатура Тикунова отпала.

— Да возьми любого партийного работника, — предложил он. — Да хоть Школьникова.

Школьников тогда был первым замом у Воронова.

— Надеть на него милицейскую форму — замечательный министр получится.

Брежнев покачал головой:

— Я хочу своего министра.

Сын Николая Анисимовича Щелокова Игорь поступил в МГИМО, главный вуз детей советской элиты. Он приехал из Кишинева с опозданием, и ему в институтской библиотеке не хватило учебника «Зарубежная география». Он пожаловался матери. Та посоветовала:

— Позвони Виктории Петровне, попроси ее помочь. Жена Брежнева успокоила Игоря Щелокова:

— Не волнуйся, я скажу Шуре, он найдет учебник.

Шура — это начальник личной охраны Брежнева Александр Яковлевич Рябенко. Студенту Щелокову прислали учебник с фельдъегерем, который развозил документы государственной важности высшим чиновникам страны…

В сентябре 1966 года Брежнев пригласил Вадима Тикунова в ЦК для разговора. Генерального секретаря интересовали два вопроса. Способна ли милиция вмешаться в политическую жизнь? И насколько милиция взаимодействует с КГБ (госбезопасностью тогда еще руководил Владимир Семичастный)?

Тикунов твердо ответил, что милиция не способна на авантюризм. Даже если бы нашлись отдельные личности, готовые толкнуть ее на это, милиция бы на это не пошла. А с КГБ министерство взаимодействует не так уж часто — во время массовых мероприятий и в борьбе с валютчиками.

Брежнев сказал, что есть мнение назначить министром свежего человека, и назвал имя: Николай Анисимович Щелоков, второй секретарь ЦК компартии Молдавии. Брежнев высоко отозвался о Щелокове, а Тикунову предложил остаться в союзном МВД первым замом.

Тикунов не мог спорить с генеральным секретарем и согласился. Но Брежнев не собирался оставлять шелепинского человека даже на второй по значению должности в МВД.

Шли месяцы, а Тикунов не получал назначения. Он сидел без дела в министерстве, названивал в отдел административных органов ЦК: что происходит? Ему отвечали: не торопись, подожди, все решится. Потом ему неожиданно предложили место заместителя председателя Комитета народного контроля. Это было теперь второразрядное ведомство, и Тикунов отказался. Он стал добиваться приема у генерального секретаря.

Брежнев принял его, сказал, что в МВД ему нет смысла возвращаться, и предложил работу в отделе кадров дипломатических и внешнеторговых органов (отдел заграничных кадров) ЦК КПСС. Через два года Тикунова отправили советником-посланником в Румынию. Должность была невысокая, но бывшего министра снова принял Брежнев — оказал внимание. Леонид Ильич действовал по принципу: ни с кем без нужды не ссориться.

Тикунов прекрасно понимал, что сломало ему карьеру, и в разговоре с генеральным пытался объясниться, говорил, что его отношения с Шелепиным и бывшими комсомольцами не носят политического характера. Они просто друзья. Не может же он с ними ни с того ни с сего порвать отношения?

Брежнев ни на чем не настаивал.

После Румынии Тикунова сделали послом — в Верхней Вольте, потом в Буркина-Фасо, в Камеруне. Эти небольшие африканские государства практически не интересовали советскую внешнюю политику, и работа там была просто ссылкой. К тому же в этих странах тяжелый климат. Умер Вадим Степанович Тикунов в пятьдесят девять лет…

Николай Анисимович Щелоков проработал министром внутренних дел шестнадцать лет — это абсолютный рекорд для МВД.

Смена председателя КГБ

После отставки Хрущева на пленуме председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный был переведен из кандидатов в члены ЦК КПСС. Его поздравляли, ему завидовали. Но в реальности он ступил на лестницу, ведущую вниз.

Когда Хрущева убрали, Семичастный позаботился о своих подчиненных — более семидесяти чекистов получили генеральские звания. И сотни сотрудников КГБ удостоились орденов и медалей. Брежнев знал, что с людьми в погонах надо ладить, и звездочек не жалел.

Тогда и самого председателя КГБ, никогда не служившего в армии и вообще не военнообязанного (по причине порока сердца), произвели сразу в генералы.

Владимир Ефимович Семичастный родился в Днепропетровской области, но к днепропетровскому клану никогда не принадлежал.

— На посту председателя КГБ мне открылись секреты взаимоотношений в высшем эшелоне власти, — рассказывал Семичастный. — Я и не знал раньше, где какой клан, землячество, из какого хутора кадры подбираются. А тут начинаешь обращать внимание, почему у председателя Совета министров Косыгина пять заместителей из Днепропетровска, откуда и сам Брежнев. Тут уж понимаешь, с кем и как себя вести.

Придя к власти, Брежнев стал подумывать о смене председателя КГБ. Семичастный, понимая важность своей позиции, не хотел уходить, хотя Леонид Ильич ему довольно прозрачно намекал, что нужно освободить кресло на Лубянке. Однажды он позвонил Семичастному:

— Володя, не пора ли тебе переходить в нашу когорту? Может, в ЦК переберешься?

Семичастный ответил:

— Рано еще. Я в КГБ всего три года. Думаю, надо повременить.

Больше Брежнев к этому предложению не возвращался, но дал Семичастному понять, что вопрос зреет.

В 1967 году Брежнев избавился сразу от трех сильных и самостоятельных фигур, которые его недолюбливали. В мае он снял Семичастного с должности председателя КГБ, в июне убрал Егорычева с поста первого секретаря Московского горкома КПСС, а в сентябре Шелепин перестал быть секретарем ЦК.

В принципе шелепинское окружение предупреждали, что готовится расправа. Один известный певец пришел к Николаю Месяцеву, вывел его будто бы погулять и на улице по-дружески рассказал, что накануне пел на даче у члена политбюро Андрея Павловича Кириленко, очень близкого к Брежневу. И случайно услышал, как Кириленко кому-то говорил:

— Мы всех этих молодых загоним к чертовой матери. Шелепинскую команду подслушивали, хотя Семичастный был председателем КГБ.

— Мне рассказали, что помимо той службы подслушивания, которая подчиняется Семичастному как председателю КГБ, есть еще особая служба, которая подслушивает и самого Семичастного, — говорил мне Николай Месяцев. — Я Владимиру Ефимовичу об этом сообщил. Он удивился: «Этого не может быть!» А я твержу: может…

7 марта 1967 года, когда в Москве готовились достойно отметить Международный женский день, дочь Сталина Светлана Иосифовна Аллилуева, которая находилась в Индии, пришла в американское посольство в Дели и попросила политического убежища. Ее немедленно вывезли в Италию, потом в Швейцарию, а оттуда уже доставили в Соединенные Штаты.

Брежнев сильно разозлился, но, хорошенько подумав, сообразил, что нет худа без добра. Бегство Светланы Аллилуевой оказалось удобным поводом избавиться от человека, которого он не хотел видеть рядом с собой, председателя КГБ.

Могли быть у Брежнева реальные основания сомневаться в лояльности чекистов?

Петр Шелест рассказал, что 5 декабря 1966 года он был в Тернопольской области. Поздно ночью к нему попросился на прием начальник областного Управления госбезопасности Л. Ступак. Доложил о ситуации в области, а потом перешел к главному, ради чего пришел. Он сообщил Шелесту, что в области побывала большая группа работников центрального аппарата КГБ. Московские чекисты, не стесняясь, говорили о Брежневе. По словам начальника областного управления, «москвичи Брежнева не любят и как государственного деятеля всерьез не принимают. Говорят, что он случайный человек, пришел к власти в результате дворцового переворота, потому что его поддержали доверчивые люди. Ни умом, ни организаторскими способностями не блещет, хозяйства не знает. Он интриган и артист, но не для большой сцены, а для провинциальных подмостков. Можно только удивляться, что человек с такими личными качествами оказался во главе ЦК КПСС…».

Шелест оказался в сложном положении. Сделать вид, что ничего не произошло, он не мог. Что мешало тому же Ступаку обратиться непосредственно к Брежневу и сообщить, что Шелест пытался скрыть эту историю? Самому идти с этим к Брежневу тоже рискованно: гонец с плохими вестями может поплатиться головой.

Петр Ефимович попросил начальника областного управления изложить все на бумаге. А сам по привычке обратился за советом к Подгорному. Тот ответил:

— Смотри сам, как поступить. Но имей в виду — тебя могут неправильно понять.

Тем не менее Шелест решил, что окажет новому хозяину большую услугу, если сообщит о настроениях в центральном аппарате госбезопасности. Подгорный передал Брежневу, что у Шелеста есть тема для разговора один на один.

Утром 8 декабря Шелесту позвонил Брежнев и просил завтра же утром быть у него, причем сказал, что высылает за ним самолет Ил-18, чего раньше не было.

— Ты, Петр Ефимович, вылетай пораньше, нам надо встретиться и поговорить до заседания политбюро, которое начнется в половине второго, — сказал Брежнев.

На следующий день в 12.30 Шелест был на Старой площади. Беседа с Брежневым была долгой. Сначала Шелест докладывал о положении в республике, но Брежнев слушал его рассеянно.

Тогда Шелест перешел к главному — пересказал разговор с начальником тернопольского Управления госбезопасности и передал написанный им рапорт. Брежнев его прочитал. Вид у Леонида Ильича был растерянный, губы посинели.

Он поинтересовался, кто еще об этом знает.

Шелест ответил, что никто, кроме Подгорного, которому изложил это дело без подробностей.

Владимир Ефимович Семичастный был обречен. Брежнев исходил из того, что офицеры госбезопасности никогда не позволят себе так откровенно высказываться о генеральном секретаре, если не знают, что таковы настроения руководителя ведомства.

19 мая 1967 года на заседании политбюро Семичастный был снят с поста председателя КГБ. Петр Шелест подробно описал эту сцену в своих воспоминаниях.

Перед заседанием политбюро Шелеста пригласил к себе Брежнев и сказал:

— Имей в виду, что сегодня мы будем решать вопрос об освобождении Семичастного от должности председателя КГБ.

Для Шелеста это было неожиданностью:

— А какая причина?

Брежнев хотел уклониться от разговора:

— Много есть поводов, позже все узнаешь. Я пригласил тебя, чтобы посоветоваться, где лучше использовать на работе Семичастного. Мы не намерены оставлять его в Москве.

— А почему все-таки освобождаем, какая причина? — повторил Шелест.

Брежнев почти с раздражением ответил:

— Я же тебе говорю, что позже все узнаешь. Не хочется его обижать сильно. Может быть, ты что-то найдешь на Украине?

Шелест предложил назначить Семичастного первым секретарем обкома, например, в Кировоградской области. Брежнев задумался:

— Нет, на партийной работе использовать его нежелательно. Какие еще могут быть варианты?

Тогда Шелест предложил дать Семичастному должность заместителя председателя Совета министров республики.

Брежнев кивнул:

— Первого заместителя.

Шелест возразил:

— Уже есть два первых.

Брежнев отмахнулся:

— Это не преграда. Пиши записку в ЦК — введем дополнительную должность первого зама.

На политбюро Брежнев вынул из нагрудного кармана какую-то бумажку и сказал:

— Позовите Семичастного.

Владимир Ефимович не знал, по какому вопросу его пригласили. Он был растерян…

Брежнев объявил:

— Теперь нам надо обсудить вопрос о Семичастном.

— А что обсуждать? — спросил Семичастный.

— Есть предложение освободить вас от должности председателя КГБ в связи с переходом на другую работу, — ответил Брежнев.

— За что? — удивился Семичастный. — Со мной на эту тему никто не разговаривал, мне даже причина такого перемещения неизвестна…

Последовал грубый окрик Брежнева:

— Много недостатков в работе КГБ, плохо поставлена разведка и агентурная работа!.. А случай с Аллилуевой? Как она могла уехать в Индию, а оттуда улететь в США? Поедете на Украину.

— Что мне там делать? — спросил Семичастный.

Петр Ефимович Шелест повернулся к нему:

— Мы вам там найдем работу.

— Что вы мне должны искать, Петр Ефимович? — возмутился Семичастный. — Я состою на учете в парторганизации Москвы, а не у вас. Почему же вам искать мне работу? Я член ЦК КПСС, а не ЦК компартии Украины, не надо путать эти вещи.

Но его уже никто не слушал. Вопрос был решен. Новым председателем КГБ сразу же был утвержден секретарь ЦК Юрий Владимирович Андропов.

Перед отъездом на Украину Семичастный позвонил Брежневу, сообщил, что уезжает. Леонид Ильич ссориться не любил, спросил участливо:

— Вы хотели бы ко мне зайти? У вас ко мне вопросы?

Семичастный гордо ответил:

— Нет, у меня вопросов к вам нет. Брежнев обиделся.

23 мая Семичастный приехал в Киев. По словам Шелеста, он был потрясен и растерян. 29 мая появился указ президиума Верховного Совета УССР о назначении Семичастного первым заместителем председателя Совета министров республики.

Политическая карьера Семичастного закончилась, когда ему было всего сорок три года. Другие в этом возрасте еще стоят у подножия олимпа и зачарованно смотрят вверх.

Конечно, он не верил, что все кончено и назад возврата нет. Думал, что все переменится. Но путь в Москву ему был закрыт. Его отправили в бессрочную ссылку.

В правительстве Украины Владимир Ефимович ведал культурой и спортом. Он, наконец, получил высшее образование — в 1973 году окончил исторический факультет вечернего отделения Киевского государственного университета имени Т. Г. Шевченко.

Летом Шелесту из Крыма позвонил член политбюро Николай Подгорный, который отдыхал вместе с Брежневым. Поинтересовался, когда и куда едет в отпуск Семичастный.

«Я понял, — пишет Шелест, — что Брежнев следит за Семичастным. Он опасается его общения с Шелепиным и другими молодыми кадрами. Я лично за Семичастным ничего особенного не замечал, он честный и прямой человек, к делу относится добросовестно, старается вникнуть в малознакомую ему работу.

Безусловно, он был угнетен, ожесточен, при упоминании имени Брежнева, казалось, по его телу проходит ток высокого напряжения, и не трудно представить, что бы Семичастный мог сделать с Брежневым, если бы ему представилась такая возможность…»

Прослушивались все телефоны Семичастного, за ним следили украинские чекисты и обо всем информировали Москву.

На очередном съезде компартии Украины бывшего председателя КГБ намеревались сделать членом ЦК, ему это полагалось по должности. Москва выразила недовольство. Шелест объяснил Брежневу, что Семичастного придется избрать в украинский ЦК, потому что он все-таки первый заместитель главы правительства.

Брежнев возразил:

— Да, он первый зам, но не все же заслуживающие того могут быть членами ЦК.

Уже ночью напечатали новые списки будущих членов ЦК компартии Украины, вычеркнув фамилию Семичастного. Его — единственного из заместителей главы правительства — не сделали даже депутатом, хотя это полагалось ему по рангу.

Семичастный тяготился работой на Украине, просил подыскать ему занятие по душе. Отказ следовал за отказом, хотя внешне Брежнев относился к нему доброжелательно. Леонид Ильич снимал с должности, убирал из политики, выставлял из Москвы, но не добивал.

— Брежнев раз или два приезжал на Украину, — вспоминал Владимир Семичастный. — Один приезд хорошо помню. Вдруг в аэропорту он меня нашел. Обнял меня и при всем народе ходил со мной. Он же артист был. Анекдоты мы друг другу рассказывали. По Киеву прошел слух, что меня в Москву забирают. Но это был слух.

Когда у Семичастного случился обширный инфаркт, он провалялся в киевской больнице четыре месяца. За это время написал Брежневу три письма. Семичастного пригласил Черненко и стал подбирать ему работу. Но в политику Семичастный не вернулся. В мае 1981 года его утвердили заместителем председателя правления Всесоюзного общества «Знание». На этой должности он и работал до пенсии.

Руководитель Москвы бросает вызов генсеку

Следующим Брежнев убрал первого секретаря Московского горкома Николая Григорьевича Егорычева, одного из самых молодых руководителей партии.

Вначале Брежнев благоволил к московскому секретарю, видел в нем опору. Звонил вечером — после пленума, на котором делал доклад:

— Ну, Коля, как я выступил?

Егорычев дисциплинированно отвечал:

— Доклад замечательный, хороший анализ.

— Может, ты тогда завтра тоже выступишь?

— Я готов.

Потом отношения испортились.

Егорычев рассказал мне такой эпизод. По Москве стали ходить слухи. Только пройдет заседание президиума ЦК, а уже по городу говорят о его решениях, о вопросах, которые обсуждались. Как-то Егорычев зашел к Леониду Ильичу, тот пожаловался:

— Николай, никак не можем понять, откуда утечки. Поручи своим ребятам. Может быть, они найдут?

Егорычев пригласил начальника Управления КГБ по Москве и Московской области, пересказал разговор с Брежневым и попросил:

— Поищи.

Примерно через неделю тот пришел к Егорычеву расстроенный:

— Николай Григорьевич, беда!

— Что такое?

— Нашли мы этот источник. Сидит в гостинице коридорная, молодая девка, она все это и разносит.

— А откуда же она знает?

— Она подруга дочери Леонида Ильича. Днюет и ночует в этой семье.

Егорычев пришел к Брежневу и сказал:

— Нашли!

— Ну и кто?

— Гоните из вашей семьи такую-то.

Брежнев покраснел и замолчал. Егорычев не стал интересоваться, какие у них там были отношения. Только сказал:

— Леонид Ильич, я дал указание все эти материалы сжечь. Но вы все-таки ее гоните…

В декабре 1966 года готовился торжественный вечер по случаю двадцатипятилетия разгрома немцев под Москвой. В столицу пригласили представителей всех городов-героев. Егорычеву позвонил секретарь ЦК по кадрам Иван Капитонов. У него была одна претензия:

— Почему не позвали никого из Новороссийска?

— Это не город-герой, — ответил Егорычев.

— Но там же воевал Леонид Ильич! — многозначительно произнес Капитонов.

— Хорошо, пригласим, — кивнул Егорычев.

— И надо предоставить им слово, — настаивал Капитонов.

— Нет, это нельзя.

— Но там же воевал Леонид Ильич! — с еще большим напором сказал Капитонов.

— Если мы это сделаем, мы только повредим Леониду Ильичу.

Собрание прошло очень успешно. На нем присутствовал маршал Жуков, встреченный овацией.

В «Правде», в то время главной газете страны, собирались широко осветить это событие, подготовили целую полосу для выступления Егорычева, а опубликовали только небольшой материал. Выяснилось, что Брежнев остался недоволен Егорычевым. Фамилия первого секретаря ЦК КПСС в докладе была упомянута только один раз.

— То, что я ушел в период расцвета Москвы, было неожиданностью даже для самых близких мне людей, — говорил Егорычев. — А я был к этому готов. Я их всех закрывал своей спиной, и они считали, что у меня с Брежневым отличные отношения. Но все было гораздо сложнее. Брежнев, видимо, считал, что я претендую на его место. Этого не было. Но так получалось, что у меня в Москве большой авторитет. В 1966 году на партийной конференции меня тайным голосованием избрали единогласно. Такого еще не случалось, обязательно несколько голосов было против.