/ / Language: Русский / Genre:adventure, / Series: Луи Жаколио. Собрание сочинений в 4 томах

Собрание сочинений. В 4х т. Том 2. Месть каторжника

Луи Жаколио

Роман французского писателя Луи Жаколио (1837–1890) «Месть каторжника» поражает запутанностью и остротой сюжета. Таинственное убийство начальника полиции безопасности Парижа Жака Фроле привело к расследованию, в ходе которого раскрылись страшные картины связи полиции и органов юстиции с преступным миром. Иллюстрации Г. Кателли.

Луи Жаколио

Месть каторжника

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Таинственное убийство

ДЕ ВЕРЖЕН, ПРЕФЕКТ ПОЛИЦИИ, ПОСЛЕ большого представления в Оперном театре, где он был со своей женой и дочерью, вернулся в здание префектуры, когда было около часа ночи. Он уже собирался проводить дам на их половину, когда заметил своего секретаря, бросившегося к нему навстречу у входа в отделение префектуры. Молодой человек был в таком волнении, что де Вержен, пораженный его изменившимся лицом, быстро спустился по лестнице, по которой уже поднялся на несколько ступенек, и сказал:

— Что, Серван, случилось что-нибудь?

— Нечто ужасное, господин префект! — отвечал молодой человек. — Жак Фроле, начальник полиции общественной безопасности, убит в своем кабинете не более пяти минут тому назад. Агент, который сообщил мне об этом, поспешил за доктором; у меня едва было время отдать приказ никого не выпускать, и вот я поспешил за вами.

— А убийца?

— Отряд, который должен был нести службу в эту ночь, обыскивает все закоулки здания префектуры и, наверное, захватит его, так как невозможно, чтобы он как-нибудь проскользнул.

Действительно, со всех сторон слышалось какое-то необыкновенное движение, с минуты на минуту все усиливавшееся. В это время агент Буске, первым давший знать о происшествии, вошел с доктором Бурдоном, одним из врачей, живших по соседству с префектурой.

Де Вержен поспешил им навстречу со своим секретарем, и все четверо молча стали подниматься по лестнице, которая вела в кабинет несчастного Фроле.

Де Вержен был человек лет сорока, высокий, стройный, с изящной бородкой, умеющий элегантно одеваться; в его манере держаться видна была выправка кавалерийского офицера; тонкий политик, он умел, несмотря на частые перемены в министерстве и в правительстве, оставаться на своем посту, искусно выполняя свои щекотливые обязанности. И нужно сознаться, что никогда полиция не была в таких надежных руках; де Вержен обладал редким даром разгадывать людей и давать им поручения сообразно их способностям; щадя их силы в обычное время с тем, чтобы в случае надобности потребовать от них все, что они могли сделать, он особенно удивительно умел предупреждать борьбу между своими подчиненными из-за самолюбия и конфликты из-за преимуществ в различных отделах службы — это обычное зло лучших административных учреждений; в конце концов постепенно он окружил себя избранным персоналом, не имевшим себе равного во всей Европе.

Это был лучший период жизни французской полиции; слава о подвигах Фроле, Люса и подобным им гениальных агентов полиции, распространяясь на их начальника, сделала положение последнего непоколебимым, и до такой степени эта должность отождествлялась с занимавшим ее человеком, что уже нельзя было даже представить себе префектуру без де Вержена. Поэтому легко понять, с каким волнением, хотя и стараясь, благодаря привычке скрывать свои чувства, не дать это заметить, этот высокопоставленный чиновник принял известие о преступлении, лишившем его одного из самых ловких сотрудников.

Жак Фроле, в продолжение десяти лет бывший начальником полиции общественной безопасности, успешно вел дела, не только непосредственно относящиеся к его служебной компетенции, но и затрагивающие политические или частные интересы, — и ни разу не потерпел неудачи. Умный, энергичный, испытанной храбрости, без тени каких бы то ни было предрассудков, презирающий людей за их подлости, в чем его убедил и собственный опыт, и дела префектуры, он имел талант сразу правильно ориентироваться и составить план, который вслед за тем быстро выполнялся, не давая преступникам или, вообще, противникам времени опомниться. Потеря подобного человека была невосполнима! Такова, по крайней мере, была мысль де Вержена, когда он получил известие о только что совершенном ужасном преступлении.

Войдя в кабинет начальника полиции общественной безопасности, префект и его спутники увидели несчастного лежащим на разостланном на полу матраце, взятом из принадлежностей для оказания помощи раненым; тело его поддерживали стоящие перед ним на коленях два агента его бригады, между тем как его помощник Люс прикладывал смоченную холодной водой губку к ране, полученной сзади, в которой еще торчал поразивший его кинжал: никто не решался выдернуть это орудие смерти до прихода врача.

— Он еще жив, — проговорил доктор Бурдон, бегло осмотрев раненого. — Но от этого не легче: сердце бьется чрезвычайно слабо, а пульс почти незаметен.

— В таком случае нет больше надежды? — печально спросил префект.

— Я не вижу ее! — отвечал доктор, изучая направление раны. — Лезвие проникло в легкое, между четвертым и пятым ребром, и в результате произошло внутреннее кровоизлияние, против которого средства науки бессильны…

— Значит, он умрет, не сказав ни слова… не назвав нам своего убийцу?

— По всей вероятности, господин префект; однако бывают иногда случаи, настолько странные и непонятные, что категорически я ни за что не могу ручаться. Чем дальше я осматриваю рану, тем все более она мне кажется смертельной. Но не будет ничего невероятного, если мой диагноз и не оправдается; если лезвие кинжала не повредило ни одного из важных органов и если внутреннее кровоизлияние, которого я опасаюсь, не произошло, то я не только буду в состоянии вернуть его к жизни, но может статься, что он даже выздоровеет.

— Да поможет вам Бог, доктор…

Во время этого разговора доктор, не теряя времени, ловко разрезал своими хирургическими ножницами платье умирающего и, обнажив его туловище и приготовив повязки, бинты, корпию и другие необходимые предметы, в изобилии имеющиеся на складе медикаментов при префектуре, принялся за извлечение из раны кинжала — операцию очень опасную, которая могла привести к немедленной смерти начальника полиции безопасности. Но все же средств избежать ее не было, сердцебиение становилось все слабее и слабее, а пульс уже совсем не чувствовался. Кабинет наполнился народом, несмотря на присутствие префекта, и каждую минуту старшие и простые агенты приходили к помощнику начальника Люсу, отдавая ему отчет о ходе дела по преследованию убийцы, так как в ту минуту все были уверены, что преступник не мог убежать, благодаря тому что со времени печального происшествия уже никто не мог проскользнуть через многочисленные выходы обширного здания префектуры. Доктор жестом обратил внимание де Вержена на эту толпу, не перестававшую увеличиваться и мешавшую ему своим шумом и в то же время повышавшую температуру в комнате, что было совсем нежелательно для раненого. Префект приказал очистить кабинет, что было исполнено моментально, и в комнате остались еще только помощник и два агента, поддерживающие несчастного Фроле. Тогда доктор Бурдон взялся правой рукой за ручку кинжала, и, придерживая рану двумя пальцами левой руки, стал вытаскивать оружие, медленно, постепенно, без толчков… Вдруг он остановился, и присутствующие заметили, как он слегка побледнел.

— Что такое, доктор? — спросил префект, с глубокой тоской следивший за этой сценой.

— Вот видите, — отвечал врач, — клинок вышел из раны уже на двадцать сантиметров, а я еще не вынул его до конца. Кроме того, раны от кинжалов подобной формы почти всегда смертельны вследствие тех изменений, которые они производят в органах… через десять минут этот человек будет уже мертв!

— Ради Бога! — вскричал де Вержен. — Попробуйте привести его в чувство, чтобы мы узнали, по крайней мере, имя его убийцы…

— В таком случае следует воспользоваться последними проблесками оставшейся ему жизни.

С этими словами доктор, отбросив уже бесполезную осторожность, сразу выдернул из раны весь клинок и зажал слегка двумя пальцами отверстие раны, так что кровь могла вытекать лишь тоненькой струйкой, освобождая легкое и не грозя вызвать кровоизлияние, которого опасался врач. Эти действия оказались вполне удачными, насколько такое вообще возможно в подобном безнадежном положении; через несколько секунд умирающий издал вздох и открыл глаза. Легкое, освобожденное от заполнявшей его крови, дало возможность вздохнуть с хрипом и свистом, но в то же мгновение пенистая и бледная кровь показалась в отверстии раны. Это последнее обстоятельство, несомненно, показалось доктору очень важным, так как он отрывисто сказал де Вержену:

— Поспешите его спросить, если он в состоянии вам ответить! — после чего прибавил более тихо: — Через пять минут все будет кончено.

— Фроле, — произнес префект, — в состоянии вы меня понимать?

Раненый отвечал утвердительным знаком.

Де Вержен продолжал:

— Мужайтесь, мой бедный Фроле, ваше положение вовсе не безнадежно!

— Не теряйте напрасно времени, господин префект, — тихо проговорил доктор, — с минуты на минуту он должен умереть!

Со своей стороны, Фроле энергичными знаками отвечал отрицательно на утешительные слова своего начальника; его лихорадочно блестевшие глаза открывались и снова закрывались, а правая рука делала, слабые движения, как будто отыскивая что-то.

— Скорее аспидную доску! — сказал вдруг де Вержен, озаренный внезапной мыслью. — Он не может говорить и хочет нам ответить письменно.

Луч радости блеснул на лице старого служаки, увидевшего, что его поняли; он чувствовал тяжесть своего положения и не хотел умереть, не имея надежды быть отмщенным.

Приказание префекта было немедленно исполнено, и один из агентов стал рядом с Фроле, крепко держа доску, взятую со стола начальника полиции безопасности, так, чтобы последний мог писать, не утомляясь.

— Вы знаете вашего убийцу? — спросил де Вержен раненого.

Фроле отвечал утвердительным знаком и с трудом протянул руку с грифелем к доске, которую ему подставил агент Буске. Необыкновенное волнение охватило присутствующих… силы Фроле явно убывали, слабели. Сможет ли он писать? Два или три раза доктор давал ему нюхать соль, и это, по-видимому, придало ему силы, так как доска начала скрипеть при соприкосновении с грифелем, и в результате этих усилий появились две довольно хорошо написанные буквы — ДЕ. У префекта не было времени доискиваться смысла сочетания этих букв, так как несчастный Фроле, переставший писать, запыхавшийся и изнеможенный, снова положил руку на доску и собрал свои последние, слабеющие силы, чтобы написать имя того, кто так подло убил его… Но напрасно — смерть уже заканчивала свое дело, не дав ему и этого удовлетворения. Едва, с огромным трудом, нарисовал он следующую букву, М, как грифель выскользнул из его руки, голова внезапно закинулась назад, тело судорожно вытянулось, — и жизнь кончилась.

В то же время старшие агенты ночной смены, обыскавшие со своими бригадами все здание сверху до низу, явились, немного сконфуженные результатами обыска, к префекту и заявили о полной неудаче в поисках убийцы. «Однако, — говорили они с глубоким убеждением, — убийца, несомненно, не имел возможности убежать».

По одному из наиболее важных донесений, подтверждавшему эти слова, двое из часовых, охранявших многочисленные выходы обширного здания, заявили, что в тот момент, когда был получен на постах телеграфный приказ никого не пропускать и когда они еще не знали причины этого приказа, какой-то незнакомец подошел к двум маленьким калиткам в восточной части здания и снова ушел во внутреннюю его часть, узнав, что проход воспрещен. Этот человек, утверждали старшие агенты, несомненно, убийца, и если он еще не попал в их руки, то только потому, конечно, что скрылся в ту часть здания, где живет префект и которую они не осмелились обыскивать, не имея на то полномочий. Что же касается примет этого господина, то дать их часовые не могли, так как де Вержену небезызвестно, что двери, о которых шла речь, служили выходом с маленьких лестниц в служебные помещения, уже не освещаемые после ухода чиновников из бюро; часовые, не знавшие значения приказа, который только что был получен, заслышав шум шагов на лестнице, ограничивались лишь окриком: «Проход через эту дверь воспрещен», — не интересуясь более проходящими по лестнице, которые даже и не были видны в темноте. Однако на одно весьма важное обстоятельство оба часовых, дававших свои показания отдельно друг от друга, указывали совершенно согласно: они говорили, что были удивлены той поспешностью, с которой незнакомец поднялся снова на верхний этаж. После этого допроса агентов префект полиции, как и они, был того мнения, что убийца не мог выйти из здания префектуры; префект отдал приказ перенести тело бедного Фроле в больницу при префектуре, чтобы избежать предварительного допроса в присутствии еще не остывшего трупа несчастной жертвы, и остался только с помощником Люсом и теми, кто играл какую-либо роль в этом деле.

Никто не выходил из префектуры, и преступление оставалось еще неизвестным в Париже; нужно было действовать быстро, чтобы известие об аресте убийцы разошлось в одно время с известием о только что совершенном преступлении.

Де Вержен был очень чувствителен к нападкам прессы и думал об эффекте, который произвела бы весть об убийстве начальника полиции безопасности в его собственном кабинете, окруженном всевозможными агентами, если б при этом пришлось признаться, что убийца ускользнул. Он уже видел, как маленькие копеечные газетки, уже по натуре своей склонные все критиковать, пишут: «Если бы отныне честный буржуа вздумал насладиться приятностью безмятежного покоя, его безнаказанно зарезали бы в самой префектуре полиции, под бдительным оком этой полиции, которая простирает свою снисходительность до попустительства бегству убийцы…»

— Если в эту ночь, — сказал де Вержен, — негодяй, всадивший кинжал в Фроле, не будет в моих руках, то мне ничего не останется делать, как подать самому в отставку, чтобы избежать этого по требованию министра, которое последует под давлением общественного мнения, что в случае неуспеха не замедлит проявить себя.

Потом, обращаясь к помощнику, он прибавил:

— Господин Люс, в тот самый час, когда убийца Фроле будет задержан, я подпишу ваше назначение начальником полиции безопасности. Желаю, чтобы в новом расследовании, которое вы теперь должны предпринять, вы оказались более удачливы, чем когда отдавали приказания в качестве помощника. Если остается только осмотреть мои комнаты, то я проведу вас сам… Хорошенько сохраните доску, на которой несчастный Фроле написал эти три буквы — Д. Е. М., — чтобы передать ее следователю; если это первые буквы имени или прозвища убийцы, как мне думается, то это равносильно формальному указанию жертвы на своего убийцу… Кстати, как произошла эта трагедия? До сих пор у меня не было времени кого-нибудь спросить об этом.

— Мы знаем не больше вашего, господин префект! Я был долго занят переговорами с Фроле по поводу дела на улице Монтаргейль — наше первое за многие годы неуспешное дело, что, однако, не мешает газетам язвить по этому поводу на наш счет все эти дни.

— Дело будет совершенно другого рода, если скроется убийца Фроле!

— О! Что касается этого преступника, господин префект, то его дело дрянь, и мы, конечно, найдем его где-нибудь спрятавшимся в той части здания, где находится ваша квартира; я совершенно уверен, что никто не сможет выйти за двери здания, пока не будет отменен приказ… Возвращаюсь к рассказу о том, о чем вы меня спрашивали: я только что ушел от начальника и собирался подписывать наряды бригаде, как вдруг мы услышали глухой шум, словно от падения тела в кабинете Фроле. Агент Буске, находившийся близко от двери, открывает ее и бросается как раз вовремя, чтобы заметить, как закрылась противоположная дверь, открывающаяся в проход, ведущий в вашу канцелярию. Не беспокоясь о начальнике, лежащем на ковре, раскинувшись во весь рост, оказать помощь которому он предоставил нам, Буске подскакивает ко второй двери, но она не поддается его усилиям; у убийцы хватило присутствия духа заложить задвижку, которую вы приказали сделать с наружной стороны с целью прекратить, когда это понадобится, всякое сообщение с этой стороны с вашей квартирой.

В то время как агенты толпой бросились на центральный двор, собираясь попасть в противоположное крыло здания, которое убийца должен был непременно пройти, чтобы потом ускользнуть, я предупредил господина Сервана, вашего секретаря, который по телеграфу передал приказ на посты никого не пропускать; прошло не более двух минут со времени происшествия — время, в которое физически невозможно было достигнуть какого-нибудь выхода из здания от того места, где находился таинственный убийца! Мы только что подняли Фроле и положили его на матрац, принесенный из больницы при складе медикаментов, как пришли вы с доктором Бурдоном.

— Хорошо, у меня еще целый ряд вопросов для вас, но они будут иметь значение только в случае бегства убийцы; теперь же бесполезно на них останавливаться и задерживать более важные поиски. Итак, возьмите достаточное число людей и предупредите меня, когда вам останется осмотреть только ту часть здания, где находится моя квартира.

С этими словами префект оставил своего подчиненного и поспешил успокоить свою жену и дочь, которых он покинул уже более часа назад.

Оставшись один, Люс наконец дал волю своим чувствам, которые он вынужден был до сих пор скрывать:

«Наконец-то освободилась эта должность начальника полиции безопасности, о которой я мечтаю более десяти лет и которую благодаря вопиющей несправедливости получил вместо меня Фроле. Еще несколько часов — и эта знаменитая своей дисциплиной и своей способностью бригада будет под моим непосредственным начальством!.. Я заставлю ее делать чудеса! Этот Фроле был способный, я не отрицаю, но он имел большой недостаток для полицейской службы — он не умел прислушиваться к мнению окружающих его лиц; так, он хотел, чтобы важные преступники отдавались в его полное распоряжение. Если только любовь к своему делу не парализовала у меня все остальные соображения, не будем подвергаться, следуя по его стопам, такому риску… Но к чему заниматься прошедшим, когда я накануне исполнения своих желаний… и да будет ему земля пухом!.. Теперь важно поймать птичку в клетку; бедный малый, сделавший меня, сам того не подозревая, начальником полиции безопасности, не знал, конечно, что достаточно нажать электрическую кнопку, чтобы в следующее мгновение на каждом посту появилась доска с надписью: „Выход воспрещается до отмены приказа“. Без этого он не почувствовал бы себя пойманным, как в мышеловке… Какой может быть мотив его преступления? Конечно, полиции не занимать стать врагов, но обыкновенные преступники не в претензии на нас; они знают, что мы их преследуем по долгу службы, без ненависти, и я не удивился бы, если б это дело было местью откуда-нибудь повыше. Начальники полиции владеют иногда важными тайнами; от них зависит честь какой-нибудь могущественной фамилии; в этих случаях нужно уметь закрыть глаза и держать язык за зубами… без этого вас безжалостно принесут в жертву высшим соображениям, перед которыми ваша ничтожная персона представляет величину далеко не значительную… Я не думаю, чтобы Фроле был способен злоупотреблять тайной, благодаря его служебному положению известной только ему одному; но раз затронуты его интересы, он вполне мог дать понять цену своего молчания; его idee fixe была умереть в звании советника, и благодаря этому дело могло принять такой скверный оборот. Не далее как двадцать четыре часа назад он, подмигнув, сказал мне: „Люс, на этот раз дело должно выгореть, так как отказать мне, уже давшему, невозможно!“ Что мог дать несчастный Фроле или, вернее, заставить купить, как не его молчание? Не понимая всей тщетности, безумия подобной мечты, он стал чересчур настаивать… и его заставили исчезнуть!..

Но в таком случае насколько же важно было дело, если послужило мотивом к подобному выводу? Далее… Однако я замечтался и забавляюсь сочинением целого романа из приключения, разгадка которого через несколько минут будет у меня в руках».

Рассуждая подобным образом, Люс ходил из угла в угол по кабинету, ожидая возвращения двух агентов, сопровождавших тело Фроле в больницу при префектуре, так как он не мог начать поисков без них…

Вдруг его взгляд был привлечен какой-то светящейся точкой, блестевшей в нескольких шагах от него на ковре; прервать свою прогулку и схватить привлекший его внимание предмет — было для него делом одного мгновения. Можно представить его удивление, когда в руках у него очутилась великолепная запонка с бриллиантом, стоимостью по крайней мере в пять-шесть тысяч франков… Подобная драгоценность не могла принадлежать Фроле или кому-нибудь из бывших сегодня вечером в кабинете начальника полиции безопасности, за исключением префекта; но Люс немедленно отверг это предположение, потому что де Вержен, помогая доктору, приводившему в чувство Фроле, снял свои манжеты, чтобы не запачкать их в крови, текущей по платью несчастной жертвы; для этого ему пришлось отстегнуть запонки, которые он положил на некоторое время на стол, и Люс отлично видел, что они были перламутровые, с графским гербом фамилии де Вержен. В таком случае, откуда же явился этот бриллиант?

Со своим полицейским чутьем помощник не долго раздумывал над этим вопросом, решив, что бриллиант мог принадлежать только убийце Фроле, если, однако, не был найден у какого-нибудь мошенника и передан своему начальнику нашедшим его агентом. Но это последнее предположение, впрочем, маловероятное, так как драгоценная вещь была бы положена в более безопасное место, было окончательно отвергнуто при просмотре списка, в который немедленно заносились все подобного рода вещи под двойную расписку — агента, передавшего ее, и начальника, принявшего ее от первого: в этом списке не было никаких сведений о бриллианте.

«Это весьма важно, — продолжал раздумывать Люс. — Предположения, которые я только что сделал, гораздо ближе к действительности, нежели я полагал!.. Во всяком случае, что-то говорит мне, что дело это не так просто, как кажется сначала… и я боюсь, как бы не удалось убийце ускользнуть из наших рук… Как знать, если даже де Вержен?.. Это было бы ловко! Но, если это не первый раз, было бы видно… Во всяком случае, будем действовать осмотрительно и осторожно…»

В это время вошли два старых агента с доктором Бурдоном, который вернулся для составления донесения.

Люс попросил доктора выполнить эту формальность в канцелярии префекта, где присутствие должно было продолжаться всю эту ночь, затем, поставив часового у обеих дверей кабинета начальника полиции, тотчас же занялся расследованием, в успех которого он уже не верил.

По уходу дежурной бригады, агентов, бывших на различных постах, редких чиновников, живших в здании префектуры, и слуг префекта громадный дом, такой оживленный днем, с таким большим движением, мало-помалу опустел; переполох, внесенный убийством Фроле, понемногу прекратился, и жуткая тишина воцарилась теперь в длинных коридорах и темных проходах его, по бокам которых находились многочисленные бюро различных отделений полиции.

Люс не оставил ни одного закоулка, ни одного шкафа или камина без тщательного осмотра, а для того, чтобы предполагаемый убийца не мог скрыться в части здания, которая была уже осмотрена, были выставлены часовые на каждом перекрестке коридоров и у каждой лестницы. Розыски, начавшиеся с подвалов и погребов, закончились в мансардах, не дав никаких результатов; оставалось осмотреть только частную квартиру префекта. Глубокое разочарование можно было прочесть на лицах агентов, которые, за исключением одного, уже ничего не ждали от оставшихся поисков. В самом деле, было маловероятно, чтобы убийца осмелился проникнуть в хорошо освещенную часть здания, где было много народу и где он не мог бы сделать ни одного шага, не рискуя встретить кого-нибудь.

Предупрежденный о неудаче поисков, де Вержен, казалось, был очень взволнован этим, так что Люс не мог удержаться, чтобы не пробормотать сквозь зубы:

— Если только начальник знает эту тайну… надо сознаться, что он великолепно играет свою роль.

Префект сам сопровождал отряд агентов по всем своим комнатам, хотя заранее был уверен в бесполезности поисков, он приказал уже сделать обыск и у своей прислуги; но он хотел, чтобы Люс лично убедился в результате и чтобы дело было оформлено официальным донесением: на все могла обрушиться злоба публики; достаточно какой-нибудь безделицы, и не замедлят появиться карикатуры, изображающие убийцу, сидящего в кухне префекта, в то время как агенты охотятся на него где-нибудь в подвале.

Оставалось осмотреть только одну комнату — гостиную, где была семья де Вержен… В жестах и взглядах, которыми обменялись между собой агенты, чувствовалось глубокое уныние, и сам префект, казалось, был удручен этой неудачей; один Люс не выказывал своих чувств и оставался непроницаем, как всегда.

— Я думаю, бесполезно беспокоить дам, — сказал помощник, — убийца, конечно, не осмелился бы проникнуть в комнату в их присутствии!

— Преступление уже было совершено, когда мы вернулись из оперы, мой дорогой Люс, — ответил де Вержен, — и я настоятельно просил бы, чтобы ни одна комната из моей квартиры не осталась неосмотренной вами!

Помощник поклонился и вошел вслед за префектом. Жена и дочь префекта, молодая девушка лет восемнадцати, были не одни; с ними спокойно разговаривал какой-то старик с умным и красивым лицом и мощной фигурой, хотя ему было уже за шестьдесят лет.

Заметив его, Люс невольно вздрогнул; ему показалось, что он видит его не в первый раз; у него мелькнула мысль, что этот человек мог играть некоторую роль в убийстве начальника полиции. Но прежде чем он успел восстановить свои воспоминания и обдумать эту мысль, голос префекта, представившего его с бригадой своему тестю де Марсэ, советнику Кассационного суда, разом уничтожил едва мелькнувшую было догадку.

Всякое подозрение о соучастии старика в только что совершенном преступлении тотчас же улетучилось из головы Люса, но зато имя советника показало ему, что он не ошибся, когда решил, что уже видел его раньше.

«Де Марсэ! Де Марсэ! — думал он. — Какая странная встреча после тридцатилетнего промежутка! Это, несомненно, он! Но захочет ли он узнать меня?.. Да! Если б он был не виноват в том, что случилось с моим бедным братом… О! Нужно узнать наверное… так как тогда, значит, само небо избрало меня судьей…»

Ход его мыслей прервался, так как по окончании представления старый судья обратился к нему с замечанием по поводу совершившегося убийства.

— Это весьма печальное для всех событие произведет ужасное впечатление на парижскую публику.

— Особенно в связи с неудачей наших поисков! — отвечал Люс, бросая на де Марсэ взгляд, полный немых вопросов о прошедшем.

Тесть де Вержена, по-видимому, ничего не понял и с полнейшим хладнокровием продолжал:

— Каким образом вы объясняете, что, несмотря на все принятые предосторожности, убийца мог ускользнуть из префектуры?

— Никак не объясняю, господин советник! Невозможно, чтобы убийца мог идти быстрее телеграммы, и, вопреки общему убеждению, я полагаю, что он не мог скрыться отсюда… Впрочем, мы имеем официальное доказательство, что он тщетно пытался выйти.

— У вас есть доказательство? — с живостью воскликнул старик, что не ускользнуло от внимания Люса.

«Черт возьми! — думал он. — Вот субъект, который ни за что не хочет узнать меня, несмотря на мои знаки и вопросительный взгляд! Однако он не мог забыть меня, и мне кажется, что он принимает живейшее участие в бегстве убийцы… посмотрим… ничто меня не разубедит, что Фроле убит не с какой-нибудь простой, обыкновенной целью».

Все эти мысли промелькнули в голове Люса с быстротой молнии, и пауза, с которой он ответил на вопрос де Марсэ, почти была незаметна.

— Да, господин советник, — сказал он, — у нас имеется это доказательство, и вы сами можете судить о его вескости: двое из наших агентов, бывших на постах, заявили, независимо друг от друга, что спустя немного времени после получения приказа о запрещении выхода какой-то незнакомец пытался выйти из здания через обе маленькие дверцы, находящиеся в его восточной части, и стремительно бросился обратно, встретив неожиданное препятствие. Несомненно, этот человек — убийца, которого мы ищем! Это еще не все, случай доставил в мои руки другое указание, чрезвычайной важности, для нас, полиции…

Люс не докончил свою мысль.

Слова застряли у него в горле при виде той сцены, которая с быстротой молнии совершенно неожиданно разыгралась перед ним.

Что же такое случилось?

Во время разговора с де Марсэ Люс вынул из кармана свой бумажник с целью передать советнику в качестве доказательства бриллиант, найденный им около трупа Фроле, но запонка бесшумно скользнула на ковер так, что он этого не заметил, как не заметили этого и остальные присутствующие, внимание которых было всецело поглощено его рассказом; в это время дочь де Вержена вдруг быстро наклонилась к полу и радостно вскрикнула:

— Дедушка, вот ваша запонка, которую недавно столько искали!

В протянутой руке ее между розовыми нежными пальчиками сверкал великолепный бриллиант.

Под влиянием сильного волнения, вызванного этими словами, Люс едва не выдал себя. Но, моментально оценив всю важность разыгравшейся перед его глазами сцены, он понял, что прежде всего на его лице не должны отражаться волновавшие его чувства. Никогда еще за всю свою долгую полицейскую службу он не был в таком критическом положении и, может быть, несмотря на то, что он обладал огромной силой воли, он все-таки как-то отреагировал бы на эту сцену, если б госпожа де Вержен, вмешавшись в разговор, не дала ему времени прийти в себя и понять исключительное значение происшедшего инцидента.

— Это, конечно, одна из тех двух запонок, которые мы подарили моему отцу в день его именин, — сказала она, осмотрев бриллиант, взятый ею из рук дочери, — впрочем, их легко сравнить, — прибавила она, протянув запонку старому советнику.

Последний без малейшего колебания взял запонку в руки и прикрепил ее к своим манжетам, проговорив самым естественным тоном:

— Не стоит, дорогое дитя, этот бриллиант, несомненно, тот самый, который я потерял здесь сегодня вечером. Очень хорошо, что мы его нашли; не будем заставлять терять время этих молодцов, которое так ценно при их розыске…

Потом, обращаясь к помощнику, он произнес:

— Вы нам сказали, что открыли важное указание, которое должно навести вас на следы преступника, если я только правильно понял вашу мысль?

Этот вопрос, заданный с полнейшим хладнокровием, вернул Люса к действительности; теперь у него было лишь одно желание: покинуть скорей префектуру, пойти домой и спокойно обдумать события этого вечера. Со времени сцены с бриллиантом, пролившей вдруг такой странный свет на это ужасное преступление, жертвой которого стал Фроле, Люс уже не видел ничего из того, что происходило в гостиной де Вержена, и употреблял все свои силы только на то, чтобы скрыть свои чувства и привести в порядок свои мысли, несущиеся как сухие листья, гонимые бурей по пыльной дороге. Обрадованная находкой семья префекта не обращала никакого внимания на окружающих, и даже де Вержен, знавший цену запонки, потерянной в тот вечер его тестем, на минуту перестал казаться таким озабоченным, каким был все время после дерзкого преступления, виновник которого, казалось, окончательно исчез из префектуры.

Только один из присутствующих, старый бригадир по имени Гертлю, которого Люс сделал своим поверенным, как только стал помощником начальника полиции, заметил необыкновенное волнение, охватившее последнего, когда дочь префекта нашла бриллиант своего дедушки. Однако связь между двумя этими фактами совершенно ускользнула от него, но как опытный сыщик, привыкший постепенно укладывать в своей памяти все события, даже самые маловажные, если он не знал их разгадки, Гертлю решил сохранить в своей памяти и эти два обстоятельства, группируя их вокруг происшествия, занимавшего в это время все умы, — убийства Фроле, хотя, казалось, эти факты не имели никакого отношения к данному преступлению.

За время продолжительной службы Гертлю так часто случалось распутывать и обнаруживать связь таких фактов, которые, казалось, не имели ничего общего между собой, что он не отчаивался найти в один прекрасный день и точку соприкосновения сегодняшних фактов, которая объединила бы их одним общим объяснением.

Люс, понемногу пришедший в себя, понял, что он должен без дальнейших околичностей ответить на вопрос старого судьи, так как он сам вызвал его, утверждая, что собрал важные доказательства, которые могли бы навести его на след преступника… Но что сказать? Он не видел выхода из создавшегося положения! Говорить о бриллианте было невозможно, так как это значило бы явно обвинять тестя де Вержена в убийстве Фроле, не имея других доказательств. Бесполезно было бы и утверждать, что запонка была им найдена около трупа начальника полиции безопасности и выскользнула из бумажника в тот момент, когда он собирался передать ее префекту, — ведь все видели, что бриллиант, потерянный в гостиной, был найден на глазах у всех дочерью де Вержена, и показания Люса могли бы обратиться против него же. А затем, как заставить поверить, что советник Кассационного суда мог быть виновен в подобном преступлении? Допустив даже, что было бы доказано, будто бриллиант действительно найден в кабинете Фроле, можно ли было вывести из этого доказательство виновности владельца этой находки, особенно если иметь в виду его общественное положение? Тесть де Вержена теряет в здании префектуры запонку, весьма ценную, и ясно, что он не может указать точного места, где он ее потерял; заметил он это в гостиной, но сам факт потери мог произойти в коридорах, на лестнице, так же как и в частной квартире префекта. Далее, разве не могло случиться, что Фроле нашел этот бриллиант, проходя в свой кабинет распорядиться формированием ночной смены, и не имел уже времени осведомиться о владельце этого драгоценного камня вплоть до события, жертвой которого он стал?

В самом деле, невозможно, чтобы такое важное обвинение, как обвинение в убийстве, основывалось на таких данных!

Не переставая все-таки подозревать, что де Марсэ играл некоторую роль в таинственном убийстве начальника полиции, Люс, под влиянием сильного впечатления, произведенного на него сценой с бриллиантом, стал более критически относиться к фактам и понял опасность своего положения, если только по одному подозрению, формально ничем не подтвержденному, он вступит в борьбу с де Марсэ на глазах у префекта полиции, его зятя. Советнику Кассационного суда можно было бы предъявить обвинение, лишь имея на руках солидные доказательства, и хотя полицейское чутье Люса говорило, что он их найдет, если они существуют, но в данный момент этих доказательств у него не было. Ясно, что бриллиант де Марсэ не перенесся сам в кабинет несчастного Фроле; кроме того, расспрашивая часовых, Люс убедился, что начальник полиции был уже более получаса в префектуре, когда де Марсэ вошел туда через главный подъезд; это обстоятельство вовсе исключало высказанное ранее предположение, что Фроле мог найти бриллиант. Но все это хотя и было достаточным, чтобы служить основанием для дальнейшего следствия, которое собирался производить Люс, разлетелось бы, как дым, если бы пришлось составлять настоящий обвинительный акт, основываясь на таких ничтожных данных.

Положение было довольно странное; не обменявшись ни одним словом, указывающим на их настоящие чувства, о которых никто из присутствующих не подозревал, эти два человека стали заклятыми врагами: ненависть их основывалась на старых воспоминаниях, тайну которых никто не знал, так же, как и о подозрениях по делу Фроле, которые — это инстинктивно чувствовал один лишь де Марсэ — зарождаются в голове Люса; отсюда понятно желание советника заставить помощника начальника полиции высказаться, чтобы узнать, в чем состояли доказательства, на которые намекнул Люс, тогда как, со своей стороны, помощник решил молчать о преступлении, совершенном в префектуре, в отместку де Марсэ за его упорное нежелание вспоминать старые отношения.

Де Марсэ настоящего не боялся; однако расследование, ведущееся таким ловким полицейским, как Люс, могло обнаружить в прошлом советника темные стороны, чего он так страшился. Он хотел прежде всего знать, намерен ли Люс затеять с ним серьезную борьбу? Во время разговора после сцены с бриллиантом он не нашел подходящего случая заставить помощника рассказать о тех важных указаниях на след убийцы, о которых тот говорил.

Вопрос Люсу был поставлен так ловко, что его поддержал и де Вержен, и помощник почувствовал, что тут кроется западня, так как невозможно не дать префекту требуемых пояснений. Но он решил использовать их с наибольшей выгодой для себя. Бросив на своего противника взгляд, означающий: «Я ровно ничего не скажу, и вы ничего не узнаете», — он с полнейшим хладнокровием ответил:

— Ах, господин советник, вы придали чересчур важное значение моим словам, которого они не заслуживают на самом деле. Я сделал только некоторые более или менее гипотетические выводы, как это мы, представители полиции, имеем привычку всегда делать, когда сталкиваемся с преступлением, первое расследование которого не привело ни к чему. К тому же, зачем вам знать простые предположения, которые, может быть, никогда и не оправдаются?!

— Вы говорили не о предположениях, Люс, — отвечал судья тоном человека, готовящегося уничтожить своего противника, — а о доказательстве, по вашему собственному выражению, которое еще в памяти у всех, чрезвычайно важном. Я должен вам заметить в таком случае, что таинственные обстоятельства, при которых было совершено убийство Фроле, место, где оно произошло, ловкое бегство преступника, так как продолжаю думать, что ему удалось бежать, — одним словом, все обязывает вас сказать, что вы открыли, ибо вы, по вашим собственным словам, открыли что-то важное. Подумайте хорошенько, что ваше молчание в этом случае дает право делать всевозможные предположения, вплоть даже до вашего соучастия!

Де Марсэ был большой мастер спорить. Поставив Люса в такое положение, что тот должен был либо объяснить свои слова, либо признаться, что они были сказаны просто на ветер, де Марсэ наносил ему ловкий удар, который неминуемо должен был уронить его авторитет в глазах де Вержена и закрыть дорогу на пост начальника полиции безопасности, которого он так долго добивался. Будучи помощником, Люс не был бы так опасен.

Все было бы хорошо, и Люс отлично чувствовал уже значение тактики, принятой его врагом, но тот, увлекаясь своими доводами, испортил себе все дело сорвавшимся с его языка злополучным обвинением в соучастии.

«Попался!!!» — подумал Люс и, не дав советнику времени исправить неблагоприятное впечатление, произведенное его выражением, встал, бледный и дрожащий, великолепно разыгрывая роль оскорбленного, и, обращаясь к де Вержену, уже жестом высказавшему протест своему тестю, сказал глубоко взволнованным, дрожащим голосом:

— Господин префект, я служу уже более тринадцати лет в учреждении, начальником которого вы состоите! Посмотрите мой формуляр, отзывы, данные обо мне вашими предшественниками, точно также, как и лично вами, и скажите господину советнику, что за свою долгую службу я не только ни разу не заслужил наказания или выговора, но за услуги, которые я оказывал, одиннадцать раз получал благодарность в приказах, имею семь медалей и крест Почетного Легиона… Если, посвятив всю свою жизнь защите общества, я сам подвергаюсь на ваших глазах, господин префект, безнаказанному подозрению в соучастии в преступлении, совершенном в эту ночь, то мне остается лишь подать в отставку и, вернувшись к себе домой, ждать приказа судебного следователя явиться в суд.

Последние слова, казалось, были произнесены с трудом, и Люс закончил свою речь рыданиями так естественно, что ему позавидовал бы любой актер. Гертлю, сжав от бессильной ярости кулаки, плакал, глядя на скорбь своего начальника. Префект был глубоко тронут горем одного из своих старых и самых верных сотрудников и поспешил успокоить его.

— Ну, мой дорогой Люс, вы плохо поняли смысл слов моего тестя: он вовсе и не собирался обвинять вас! Де Марсэ хотел только выразить общую мысль, что всякий чиновник полиции, который не заявил бы, знай он что-нибудь о событиях этой ночи, мог бы заслужить упрек в соучастии только в моральном смысле… Верьте, мой дорогой Люс, что такова была его мысль, я же, со своей стороны, не допускаю и тени сомнения в вашей корректности.

— Благодарю вас, господин префект, — отвечал Люс, печально покачав головой, — за ваше доброе желание залечить мою рану… Удар поразил меня прямо в сердце и заставил глубоко страдать! Благоволите, господин префект, теперь разрешить мне уйти со своими людьми. Так как все розыски до сих пор были безрезультатны, то мне крайне необходимо принять некоторые меры, которые могли бы способствовать обнаружению виновного.

— А вот это, — отвечал префект, протягивая ему пакет, — увеличит ваш авторитет и будет способствовать успеху всех ваших начинаний!

— Это наряд, господин префект? — спросил Люс.

— Нет, мой друг, — отвечал, улыбаясь, де Вержен, — это назначение вас начальником полиции безопасности, которое я только что подписал!

— Как, господин префект, вы удостоили!.. — вскричал Люс вне себя от радости и удивления.

— Да, несмотря на свое прежнее решение, я подумал, что такой ответственный пост не должен оставаться незанятым; кроме того, в знак своего доверия к вам я не хотел заставлять вас ждать того назначения, на которое вы имели право даже ранее этого несчастного Фроле… При его назначении чувствовалось чье-то сильное влияние, которое оказывалось ему за какие-то старые услуги; по крайней мере, я так слышал, когда сам еще не был префектом.

— И вы не ошиблись, господин префект, — прервал Люс, — председатель Кассационного суда старался отблагодарить Фроле за одну громадную услугу, которую тот оказал ему когда-то в весьма важном деле, разгадка которого была известна лишь им двоим и Жаку Лорану, прежнему начальнику полиции безопасности.

При этих словах Люс перевел свой вопросительный взгляд на де Марсэ, но старый судья и глазом не моргнул.

«Он упорно не желает признавать меня, — подумал Люс, — ну, посмотрим!» — и уже громко продолжал: — Это таинственное происшествие известно тем, кто в нем замешан, под названием «Дела о преступлении на мельнице д'Юзор». Оно было возбуждено в свое время, если память не изменяет мне, молодым судебным следователем из провинции, только что переведенным в Париж, — я не помню его имени, — который едва не лишился места и даже… жизни!

Произнося эти слова, Люс, так сказать, на лету успел заметить быстро мелькнувшую дрожь на лице старого судьи, но и только… Если де Марсэ и играл какую-нибудь роль в этой таинственной истории, то, очевидно, он хотел, чтобы эта роль была забыта и навсегда исчезла из его прошлого!.. Люс так и понял его и уже не делал более попыток в этом направлении, но остался убежденным, что он не обманулся и что старый советник Кассационного суда де Марсэ и был именно тот молодой судебный следователь де Марсэ, который тридцать лет тому назад запутался вместе с ним в деле о преступлении на мельнице д'Юзор, где оба едва не поплатились жизнью.

В то время, несмотря на разницу положений судебного следователя Сенского суда и простого полицейского надзирателя, молодые люди, которых смерть уже готова была свести в одну братскую могилу, поклялись в вечной дружбе в тот самый день, когда их спас знаменитый Жак Лоран, бывший тогда уже в отставке. С тех пор они уже не виделись, так как на другой же день после этого смелого предприятия Люс был назначен старшим приставом в Кайенну, где он оставался в течение двадцати лет, а де Марсэ уехал простым судьей в Клермон; но, в то время как наш пристав был забыт в Кайенне, де Марсэ благодаря всемогущей протекции герцога де Жерси, председателя Законодательного Корпуса и крестного отца его жены, не замедлил вернуться в Париж, где ему снова дали место судебного следователя.

Мы должны сказать, что первым делом де Марсэ было подумать о своем товарище по несчастью. Люс был моложе его на пять-шесть лет; де Марсэ едва исполнилось тридцать два года. По прибытии в Париж он поспешил к своему покровителю, чтобы ходатайствовать о судьбе бывшего полицейского надзирателя; но с первых же слов старик расхохотался прямо ему в лицо, и так как судья настаивал, говоря о благодарности, о перенесенных вместе опасностях, то герцог ему сказал:

— Дорогой мой, вы наивны, и я извиняю вас потому, что вы явились прямо из провинции. Иначе вы бы знали, что кредит председателя Законодательного Корпуса, как и всякая биржевая ценность, исчерпывается с оплатой последнего счета. В общественной жизни, мой дорогой де Марсэ, запомните это хорошенько, все имеет относительную цену и приобретается либо упорным трудом, работой, либо протекцией. Когда вы прибегаете к этому последнему способу и просите о том, что не приобретено вами первым, то было бы справедливо, если бы вы заплатили за сравнительную легкость этого способа; я просто плачу моим кредиторам, а не оказываю услуг. Вы — другое дело, так как вы — муж моей прелестной крестницы, которую злые языки называют даже моей дочерью, и потому мое влияние, протекция всецело распространяются и на вас, но только на вас; для других же никогда ничего не просите у меня.

Судебный следователь, находя разговор о крестном немного циничным, не стал разубеждать старика и кончил тем, что перестал заниматься Люсом, который, со своей стороны, охладел к нему за его молчание и прекратил всякую переписку. Им пришлось встретиться лишь тридцать лет спустя у де Вержена. Люс был уже помощником начальника полиции безопасности, зрелым мужчиной, еще полным сил, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, а де Марсэ — уже стоящим на пороге к старости, хотя еще и бодрым. Если бы между этими двумя людьми не стояло больше ничего, кроме долгого забвения друг о друге, они могли бы, несмотря на разницу общественного положения, обменяться рукопожатием и с удовольствием поговорить о своем прошлом, за которое ни тому, ни другому нечего было краснеть, хотя пылкие мечты молодости и заставили их когда-то играть, не подозревая того, честью и покоем двух могущественных фамилий. Но со стороны де Марсэ было кое-что большее, чем просто забвение; обладая черствым сердцем и ненасытным честолюбием, он согласился при обстоятельствах, о которых мы узнаем несколько позже, на такие преступные комбинации, которые облекли семейство Люса в траур и повергли его в отчаяние и нищету.

Помощник начальника полиции до сих пор не мог собрать никаких доказательств против де Марсэ и упорно отказывался верить в невиновность последнего; но преднамеренное молчание, которое хранил де Марсэ с редким упорством в гостиной префекта полиции, внезапно открыло ему глаза, и Люс уже почти более не сомневался, что перед ним стоит негодяй, которому он обязан разорением и бесчестьем своей семьи, тем более что случай с бриллиантом возбудил в нем сильное подозрение в причастности судьи к гнусному убийству начальника полиции.

Назначенный наконец на пост, которого так долго добивалось его честолюбие, Люс был сейчас особенно счастлив потому, что эта должность давала ему возможность добраться до первоисточника того гнусного заговора, который был составлен против его брата и участникам которого удалось благодаря чьему-то могучему влиянию, несмотря на все розыски, все-таки замести свои следы. Затем, он так долго верил в беспристрастное решение суда, что только необъяснимое поведение его старого друга де Марсэ могло вызвать подозрение, что уважения к решению правосудия у него давно уже нет.

Странное дело, враги Люса решили не допустить его кандидатуру на пост начальника полиции, когда эта должность была вакантной, и в то же время прежде, нежели они узнали об этом, неосторожность злейшего из них и порыв великодушия де Вержена сделали то, что Люс получил власть тем более опасную, что она соединялась почти с бесконтрольной свободой действий. Де Марсэ прекрасно понимал опасность подобного назначения, но решение его зятя было принято и исполнено так быстро, что у него не было времени воспротивиться этому. Однако после ухода Люса он дал себе слово употребить все свое влияние на де Вержена, чтобы заставить его отменить свое решение; со своей стороны, Люс, читавший мысли своего противника, поспешил откланяться, чтобы скорее пойти, бросив все дела, и поместить приказ о своем назначении в официальной газете, печатавшейся каждую ночь, и сделать таким образом отмену приказа уже невозможной. Это странное положение двух людей, тридцать лет назад расставшихся самыми искренними друзьями и затем встретившихся врагами, послужило началом той таинственной и мрачной драмы, которая описывается на этих страницах.

Расставшись, оба врага уже не сомневались в своих взаимных чувствах; оба были убеждены, что борьба начнется немедленно, борьба безжалостная, беспощадная, и оба спешили нанести первые удары.

Но возвратимся к нашему рассказу.

Назначение Люса прекратило всякие споры, и новый начальник полиции безопасности получил от префекта приказ пустить в дело лучших сыщиков, не жалеть ни их, ни самого себя, лишь бы напасть на следы убийцы Фроле.

Обыск в здании префектуры и объяснения, происходившие в гостиной префекта, заняли гораздо меньше времени, чем это можно было подумать сначала. В тот момент, когда новый начальник полиции безопасности уходил от де Вержена, последний сделал ему знак следовать за собой в кабинет. Там, предварительно уверившись, что никто не может их слышать, префект указал ему на кресло и начал взволнованным голосом:

— Ну вот, Люс, ваше заветное желание исполнилось, но я боюсь, как бы ваше назначение на так давно желанный пост не означало опалу для меня!

— О! Господин префект! За справедливость, которой я жду более пятнадцати лет?

— Вы меня не поняли, Люс, дайте мне объяснить это. Мне нечего бояться за ваше назначение, хотя этот пост крайне завидный, но против вас — многие влиятельные лица… назову только одного из ваших врагов, герцога де Жерси…

— Председателя Законодательного Корпуса?

— Его самого. Хотя и очень сильное влияние было пущено в ход уже заранее с целью вас обойти, но я уверен в поддержке министра. Не далее как дней восемь тому назад, после нашего последнего дела, в котором вы имели такой блестящий успех, тогда как полиция всей Европы не могла ничего поделать, он сказал мне, что, во избежание всякого соперничества, решение об отставке Фроле, которое я принял бы в надлежащий момент, должно быть одновременно и решением о вашем назначении, которое он назвал актом восстановления справедливости. Вы видите, мой дорогой Люс, что мне нечего бояться факта вашего назначения. Только вот вы не знаете, что положение мое и даже моей семьи сильно поколеблено.

— Это невозможно, господин префект.

— Однако это так, мой дорогой Люс!

— Боже мой, в пользу кого же?

— Моего шурина.

— Поля де Марсэ, первого заместителя главного прокурора?

— Его самого. Его отец, которого вы только что видели, мечтает об его блестящем и высоком назначении.

— Сколько ему лет?

— Около тридцати двух.

— Да, так и должно быть; я вспоминаю в самом деле, что маленькому Полю было всего полтора года, когда его отец увлек меня заняться этим темным делом на мельнице д'Юзор, оказавшим такое ужасное влияние на всю мою жизнь.

— Как! Тот молодой судья, о котором вы только что говорили?..

— Стал впоследствии вашим тестем.

— Но он вовсе не показал, что узнал вас!

— Это правда, господин префект… это дело еще не выяснено, и если об этом случае… но теперь не время говорить об этом!

— Вы правы, — согласился префект, угадывавший, на какой почве оно возникло. — Займемся моим делом.

— В тридцать два года быть первым заместителем главного прокурора и в Париже, — произнес Люс, — трудно представить, чтобы де Марсэ не был удовлетворен успехами своего сына!

— Однако это так! Он сговорился с герцогом, который не отказывает ему ни в чем, сделать из него министра юстиции в ближайшие два-три года.

— Так! Простите мою смелость… но каким образом это может отразиться на вашем положении?

— Это я вам сейчас объясню. Карьера Поля делалась так стремительно, что трудно себе представить; в короткое время он занял один из самых видных постов в министерстве. Но все же герцог не может говорить о нем во дворце как о будущем хранителе государственной печати прежде, чем тот не сделается главным прокурором; а это затягивает выполнение их честолюбивых замыслов на довольно продолжительное время Вот почему и было решено обойти это затруднение.

Если традиция и обычай не позволяют сделать хранителя печати из заместителя прокурора, то вопрос становится совершенно безразличным, когда дело идет о префекте полиции.

— А, понимаю! — вскричал Люс.

— Они решили между собой, что я должен подать в отставку в интересах семьи; Поль занимал бы, став префектом полиции, мое место и квартиру до тех пор, пока не переехал бы с Дворцового бульвара в дом министерства юстиции. С этого времени мне соблаговолили бы вернуть мое место. Прежде чем открыть мне этот проект, председатель Законодательного Корпуса хотел привлечь на свою сторону министра внутренних дел, моего непосредственного начальника, но с этой стороны встретил непреодолимое препятствие. «Никогда, — сказал ему статс-секретарь, — я не уволю де Вержена со службы, которую он несет так великолепно, что все довольны; этот префект за те десять лет, которые он занимает этот пост, сделал прямо чудеса: неоднократно попадавшиеся преступники удалены из Парижа; предместья очищены от толпы, с которой приходится иметь дело правосудию, от каторжников, ставших свободными по окончании ссылки, от всевозможных мошенников, наводнивших эти предместья. Весь этот грязный и преступный мир сутенеров, уличных женщин энергично преследуется, на него делаются облавы, и спокойствие в Париже ночью обеспечено так же, как днем. Наконец отборный персонал, которым он окружил себя, не оставляет безнаказанным ни одного преступления… Вот что сделал этот чиновник, которого вы просите меня уволить в отставку, но у меня нет в распоряжении другого соответствующего поста, который я бы мог предложить ему, да он и не принял бы его в подобном случае. Это невозможно, мой дорогой герцог, я предпочту сам подать в отставку, нежели согласиться в силу необходимости обойтись без его услуг».

Вы видите, мой дорогой Люс, как сильно заступался за меня министр. Несмотря на это, герцог не чувствовал себя побежденным; он пришел ко мне с целью просить меня подать в отставку, приводя те доводы, которые я вам только что сообщил, и, так как я отказался, он не постеснялся мне сказать, что силой добьется моей отставки и победит упорство самого министра при помощи других сановников. Вчера, мой дорогой Люс, я его не боялся, но положение сильно изменилось за эти двадцать четыре часа.

— Каким это образом, господин префект?

— Вы не понимаете, какие последствия будет иметь для меня смерть Фроле?

— Конечно, ваши враги не упустят этого случая, но обвинять вас как-либо в этом преступлении они не могут.

— Да! Но они поставят мне в упрек, что убийца не задержан, тем более что преступление совершено в здании префектуры, среди такого громадного количества высших и низших агентов.

— Именно это обстоятельство, указывающее на место преступления, и многочисленность агентов, здесь находящихся, должно вас оградить от упреков в небрежности и неспособности.

— Вы хорошо знаете, Люс, к каким невероятным ухищрениям прибегают люди, когда задеты их интересы или страсти. Конечно, борьба не будет направлена ни против бригады агентов, ни против вас, особенно вас, про которого Жак Лоран сказал, что после него вы первый гениальный чиновник полиции; но они будут утверждать, что если бы я не парализовал ваши действия, желая взять на себя инициативу поисков, убийце не удалось бы бежать. Вы не видели, как зло усмехнулся мой тесть, когда говорил о том вреде, который мне принесет это бегство.

Как бороться против нападок прессы, моей семьи и герцога де Жерси, выступивших вместе против меня?

Под давлением общественного мнения я получу приказ или найти убийцу в сорок восемь часов, или подать в отставку… а мне нельзя, слышите, Люс, нельзя в настоящее время уйти со службы в префектуре.

Произнося эти слова, де Вержен понизил голос, с беспокойством оглядываясь кругом, как бы боясь, чтобы какой-нибудь шпион не услышал его. Лоб его покрылся каплями холодного пота, лицо приняло странное выражение, испугавшее Люса.

— Что с вами, господин префект? — сказал он с искренним участием.

Префект быстро пришел в себя.

— Я ничего вам не могу сказать, Люс, — ответил он, — эта тайна, которая касается чести и даже жизни самых старинных фамилий Франции, принадлежит не мне, и открытие ее повлекло бы за собой ужасные и роковые последствия.

Однажды герцогиня де Ла М. пришла ко мне и бросилась, как безумная, к моим ногам с криком: «Спасите меня! Спасите нас, господин де Вержен, или я на ваших же глазах приму яд!» В руках у несчастной был маленький флакончик с синильной кислотой, который она судорожно сжимала в правой руке и который двадцать раз могла выпить прежде, чем можно бы было помешать этому безумию.

Что делать? Поддавшись первоначальному чувству жалости, я, к несчастью, обещал ей и в продолжение трех месяцев вел скрытую борьбу с судебным следователем, двумя комиссарами, командированными по этому делу, и частью вашей бригады, Люс, для того, чтобы свести на нет следствие, ведущееся по приказанию главного прокурора.

— Возможно ли, господин префект?

— Вполне, мой дорогой Люс… Могу вам даже сказать, что я был удостоен одобрения в высших сферах, в чем я вполне уверен; но дело нужно довести до благополучного конца, а иначе, как легко себе представить, я буду обесчещен и покинут.

— Всегда так бывает в подобного рода делах. Хорошо еще, если в случае неуспеха на тебя не будут смотреть, как на соучастника.

— Вот этого-то я и боюсь, Люс! Вы видите, что я, чего бы это ни стоило, не должен уходить из префектуры.

— И вы не уйдете, дорогой и уважаемый наш начальник, если позволите применить эти эпитеты, свидетельствующие о любви и преданности всех нас!

— Спасибо за ваше пожелание, Люс, за ваши добрые чувства, но если убийца Фроле не будет найден в продолжение сорока восьми часов, общественное мнение потребует моей отставки, а вы хорошо знаете, что в подобных случаях самая сильная власть вынуждена бывает склониться перед его приговором.

— Я вовсе не о пожеланиях говорил, господин префект, а о твердой уверенности, которую и высказал вам: вы не уйдете со службы в префектуре, я вам за это ручаюсь!

— А кто сотворит это чудо, ибо это будет настоящее чудо — остаться мне на своем посту, несмотря на многочисленных врагов?

— Я!

— Вы, Люс! — вскричал де Вержен, вне себя от удивления.

— Да, господин префект, я!

— Увы, мой бедный Люс, как ни верю я вашим словам, но если вы не найдете убийцу…

Люс, которому прежде всего нужно было успокоить префекта и обеспечить себе свободу действий в том смысле, чтобы последний не противодействовал его распоряжениям, решился поразить его сразу, не раздумывая, что из этого выйдет, и потому немедленно прервал его словами:

— Убийцу? Я его нашел, господин префект.

Де Вержен подскочил в своем кресле и с таким видом посмотрел на начальника полиции безопасности, как будто сомневался, говорит ли тот вполне серьезно.

— Да, — продолжал Люс прежде, чем префект пришел в себя от удивления, — с первой же минуты я понял, откуда направлен этот удар, и я мог бы арестовать преступника, но подумал, что, раз я не застал убийцу на месте преступления, будет лучше арестовать его только тогда, когда против него будут собраны такие улики, которые он не сможет отрицать.

— Вы — неоценимый человек, Люс, я верю вам, ибо вы никогда не лгали! Но почему о всех тех расследованиях, которыми вы занялись, вы до сих пор мне ничего не говорили?

— Вы слишком хорошо знаете условия нашего ремесла, господин префект, чтобы я не убедил вас в двух словах! Мы ни одной минуты не были одни, между тем для успеха составленного мною плана безусловно необходимо, чтобы никто не мог подозревать, что убийца известен мне. В противном случае негодяй навсегда ускользнул бы от того наказания, которое он заслужил… и заметьте, господин префект, я не могу утверждать, что он не избежит его, по крайней мере при известных, предложенных мною условиях, которые должны быть приняты, это будет именно так.

— Вы меня путаете, Люс; насколько я могу вас понять, убийца Фроле не принадлежит к той категории обыкновенных профессиональных мошенников, старающихся только отомстить за то, что их осудили.

— Вы правы, господин префект; если судить по тому, кто нанес удар, Фроле пал жертвой интриг очень высокопоставленных людей, цели которых я пока не вижу.

— А имя этого человека?

— Я не могу его открыть.

— Мне?

— Особенно вам!

— Судя по тому обороту, который принял наш разговор, я ожидал этого!

— Умоляю вас, господин префект, не ставьте мне в вину мой отказ. Предположите, что в действительности это преступление было направлено против вас людьми, общественное положение которых так высоко, что против них вы ничего не можете сделать.

— Боже мой, Люс, что же здесь происходит, что вы мне говорите?

— Больше этого я уже ничего не должен вам сообщать, господин префект… Вы еще настаиваете?..

— Нет, Люс! — ответил де Вержен, растроганный до слез. — Я предчувствую, предвижу, что во всем этом кроется страшная мерзость… Вы правы, лучше мне ничего не знать… и передать вам заботу о своей защите, если удар действительно направлен против меня.

— Вам нечего бояться, господин префект: пока я жив, не тронут ни вас самих, ни вашего положения. Позвольте мне теперь уйти из префектуры, так как во что бы то ни стало нужно как можно скорее приготовиться к удару, пока еще весть об убийстве не распространилась за пределы здания префектуры!

— Еще одно слово, Люс, наш разговор так уклонился в сторону, что я готов был уже отпустить вас, не сказав самого главного из того, что я хотел сообщить.

— К вашим услугам, господин префект!

— Вы знаете, что у моего шурина была бурная молодость?

— Да, я даже знаю о нем такие факты, что, если бы они не были скрыты благодаря влиянию и кошельку старого герцога де Жерси, то привели бы его совсем не в кресло заместителя прокурора в суде.

— Это правда! Фроле, знавший по этому поводу очень многое, гораздо больше, чем я, и который угадывал планы герцога де Жерси и моего тестя относительно префектуры, собирался составить секретную записку о Поле де Марсэ, которая должна была быть представлена, кому следует, в надлежащий момент с целью отклонить его кандидатуру…

— Это — дело!

— Так вот, эту самую записку Фроле из предосторожности не держал в префектуре, и вам нужно как-нибудь взять ее из его квартиры, пока о смерти его еще не известно и его бумаги не опечатаны, как это обычно делается при оставлении начальником полиции безопасности своей должности.

— Это будет сделано меньше чем через час!

— Охрану я вверяю вам…

— И заботу о ее увеличении, если понадобится!

— Пусть будет так… в любом другом случае я бы не прибегал к подобного рода средствам своей защиты: все равно весь позор этой борьбы пал бы на нападающих — моего шурина и его покровителей, но я вам уже сказал, почему не могу уйти со службы из префектуры в данный момент… Сколько несчастья… Сколько смертей… Сколько погибших! Если бы только я не был здесь, не следил шаг за шагом за следствием, не наталкивал его на новые следы с целью запутать в них… Ах, это такое ужасное положение, Люс!

Де Вержен закрыл лицо обеими руками и некоторое время оставался так, погруженный в свои тяжелые размышления. Между тем Люс поднялся с целью уйти от своего начальника.

Время было дорого, и он уже решился прервать размышления де Вержена, как вдруг раздался легкий стук в дверь кабинета. Де Вержен, вздрогнув, тотчас же вскочил на ноги.

— Велите войти! — сказал Люс. — Это Серван, мой секретарь, которого я узнаю по манере стучать, когда он собирается сообщить мне что-нибудь важное… Боже мой, что-то мы еще узнаем!

Только что вошедший молодой человек был так бледен и возбужден, что префект и новый начальник полиции безопасности не могли удержаться от восклицания.

— Что с вами, Серван? Что еще случилось? — тотчас спросил де Вержен.

— Эта ночь — ночь преступлений, господин префект! — отвечал вновь прибывший. — Почти в тот же час и таким же кинжалом, каким был убит Фроле, зарезаны господин Пети-Ледрю, нотариус, и Тренкар, крупный подрядчик, тесть де Марсэ. Убийцы, покончившие с ними, пока они были еще в постели, не оставили после себя никаких следов. Полицейские комиссары, в участках которых жили убитые, уже составили протоколы и ждут господина префекта в моей канцелярии.

Новый удар был настолько силен, так как Тренкар, тесть де Марсэ, приходился дедом госпожи де Вержен, что несколько мгновений пораженный префект оставался неподвижен. Однако его крепкая и закаленная натура позволяла всегда быть на высоте положения, и префект быстро пришел в себя; его первая мысль была о жене.

— Госпожа де Вержен еще ничего не знает? — спросил он секретаря.

— Ничего, господин префект! Комиссары сообщили об этом только мне… но это еще не все… мне остается еще сообщить вам…

Молодой человек, казалось, колебался, говорить ли ему.

— Говорите же, Серван! — сказал ему де Вержен таким спокойным тоном, точно эти события были ему совершенно безразличны.

— Полчаса назад, — отвечал своему начальнику Серван, — Поль де Марсэ, ваш шурин, возвращаясь из театра к себе домой, ехал по набережной Сены, как вдруг услышал, что его зовет какой-то молодой человек, элегантно одетый по последней моде, экипаж которого остановился около дома номер восемнадцать — важно заметить эту деталь. Де Марсэ, несомненно рассчитывая на встречу с одним из своих друзей, приказал своему кучеру остановиться, вышел из кареты и без всякого недоверия приблизился к человеку, который его звал; в то же мгновение четыре человека, которых он не мог заметить за каретой, бросились на него и, предварительно заткнув рот и связав его с ловкостью специалистов этого дела, потащили в карету незнакомца, которая быстро покатила; в продолжение всей этой сцены незнакомец, угрожая револьвером, держал кучера де Марсэ на почтительном расстоянии.

Этот кучер, бывший агент полиции, которого ваш шурин взял к себе именно благодаря его прежней службе, видя кругом пустынную набережную, старался не делать ни малейшего движения, но когда карета, увозившая его хозяина, стала подъезжать к Новому мосту, он бросился за ней, твердо решив позвать на помощь при первом удобном случае.

Этот случай не замедлил представиться.

Недалеко от места происшествия старший агент в сопровождении четырех человек делал обход вокруг Лувра; Паскаль (так зовут кучера), сильным прыжком обогнав карету похитителей, которую он не выпускал из виду, стал поперек дороги с целью остановить ее, и позвал этот маленький отряд к себе на помощь, сопровождая свои крики определенным свистом, хорошо известным среди агентов.

По первому требованию подбежавших агентов таинственная карета остановилась, но отрывистый и повелительный голос изнутри кареты потребовал объяснения этого странного инцидента… В нескольких словах Паскаль быстро объяснил, в чем дело; едва он закончил, как особа, находившаяся в карете, вышла оттуда и обратилась к старшему агенту:

— Милостивый государь, я — дон Фернандо д'Альпухара, португальский посланник, и мог бы воспользоваться своими преимуществами лица, принадлежащего к дипломатическому корпусу, но я все слышал и хочу, чтобы этот добрый малый, несомненно, изрядно заложивший за галстук, был вполне убежден, что я не прячу его господина в своей карете.

Звонкий, серебристый взрыв смеха, раздавшийся из кареты, сопровождал слова посланника; последний, сам взяв один из фонарей у кучерского сиденья, осветил на минуту внутренность кареты, где сидела только одна молодая женщина, показавшаяся на мгновение присутствующим в волнах кружев, в бриллиантах, блистающая молодостью и красотой. Она грациозно приветствовала веером присутствующих, которые низко раскланялись; посланник занял свое место возле нее, и карета, запряженная кровным рысаком, не замедлила исчезнуть. Самое любопытное во всей этой истории то, господин префект, что кучер Паскаль настаивает, будто именно в этой карете исчез его хозяин и что он не мог ошибиться в экипаже, так как в этот час набережная бывает абсолютно пуста; старший агент и его люди, стоявшие уже около десяти минут у решетки Лувра со стороны набережной, полностью подтверждают слова Паскаля, говоря, что за все время, пока они были на этом посту, мимо них не проезжало никакой другой кареты.

Вот, господин префект, что я узнал из полученных донесений, в которых, ввиду странности происшествия, я считал, что не должен пропустить ни малейшей детали.

— Тайны! Кругом тайны! — бормотал де Вержен. — Еще два убийства, виновники которых не могли быть задержаны… что же касается моего шурина…

— Не следует забывать того обстоятельства, — прервал Люс, — весьма странного, что обе жертвы были убиты кинжалом так же, как и Фроле.

— Таким же кинжалом! — добавил Серван.

— Что вы хотите сказать? — спросил его префект. — Я вас не понимаю!

— Я хочу сказать, что нотариус и господин Тренкар были убиты точно таким же орудием, каким был поражен и Фроле.

— Дело запутывается! — задумчиво проговорил Люс.

— А где же эти кинжалы? — спросил де Вержен.

— Я приказал положить их на вашем столе, вместе с кинжалом от несчастного Фроле, чтобы вы могли их сравнить.

— Идемте, господа! — коротко сказал префект.

Подняв портьеру, он вышел в маленький коридорчик, соединяющий его частную квартиру со служебным кабинетом.

Уже беглый осмотр оружия подтверждал точность слов Сервана: клинки всех трех кинжалов, напоминающие своей формой пламя обычной свечи, имели весьма широкие основания и суживались к концам; чрезвычайно солидно сделанные ручки были покрыты черной буйволовой кожей; по середине клинка до самого конца его шла маленькая бороздка, похожая на те, какие делаются на малайских кинжалах, предназначающихся для отравления ядом. Эта особенность тотчас же привлекла внимание Люса, жившего в Гвиане; он заметил в той части кинжала, которая не была в крови, какое-то вещество, похожее на смолу; взяв частичку его на лезвие перочинного ножа, он поднес ко рту… присутствующие, среди которых были и два комиссара, с томительным любопытством следили за его действиями, не смея его остановить.

Пожевав несколько мгновений, Люс выбросил вещество, быстро выполоскал рот водой, которую на всякий случай держал де Вержен, и, поставив в сторону стакан, сказал глухим голосом:

— Господа, это кураре, самый сильный из известных ядов, против него нет противоядия. Его добывают из желез некоторых самых ядовитых змей тропических стран — кобр и других;[1] его можно глотать без риска: желудок сам уничтожит его в процессе пищеварения как питательное вещество. Но горе тому, в кого он попадет через рану или кого ужалит змея: яд проходит в кровь, и смерть наступает моментально. В данном случае он смешан с небольшим количеством древесной смолы, что делает наступление смерти более медленным, хотя также неизбежным. Этим и объясняется, почему Фроле мог жить еще около получаса, а его агония продолжалась лишь несколько мгновений.

Все эти подробности, как легко себе представить, повергли экспромтом собравшийся под председательством префекта совет в полнейшее недоумение. Каждый из присутствующих задавал себе вопрос: какая связь могла существовать между этими тремя таинственными убийствами, совершенными почти в один и тот же час и с помощью оружия, настолько сходного между собой, что эти кинжалы невозможно было отличить друг от друга. Однако удивление присутствующих сменилось прямо столбняком при виде того несомненного доказательства связи, существовавшей между этими тремя преступлениями, которое оказалось у них в руках.

Люс, продолжавший свой осмотр, вдруг так вскрикнул, что подумали сначала, не ранил ли он себя оружием, которое держал в руках.

— Ради Бога, что с вами? — вскричал де Вержен, погруженный, как и другие, в свои думы.

— Читайте! — просто ответил начальник полиции, указывая на три кинжала, положенные горизонтально один подле другого.

Префект вздрогнул всем телом. Он прочел только одно слово, ужасное по своей лаконичности, выгравированное на каждом клинке: Vendetta!

Вендетта, то есть месть! Выражение это, заимствованное из корсиканского наречия, казалось от этого еще более ужасным.

Не могло быть больше сомнений, что одна и та же рука вооружила всех трех убийц с целью мщения. Но чья рука? И какой смертный приговор должен был быть отмщен? Но здесь мы наталкиваемся на непроницаемую тайну, пролить свет на которую уже не могут никакие отвлеченные соображения…

Когда факт не объясняется сам собой, нужно искать объяснения, а не терять напрасно время на пустые рассуждения. Таково, конечно, было мнение Люса; он с некоторого времени стал выказывать явные признаки нетерпения, которое могло умерить только присутствие де Вержена; впрочем, то, что ему оставалось еще сделать за эту трагическую ночь, вполне оправдывало его желание скорее уйти. Люс нервно прохаживался по кабинету, когда префект, рассказывавший двум комиссарам о различных обстоятельствах, сопровождавших смерть Фроле, заметил его возбужденное состояние и понял причину: ему самому хотелось скорее узнать содержание записки, составленной в префектуре о его шурине. Поэтому он поспешил закончить свой рассказ и представил Люса как нового начальника полиции безопасности. После обычных поздравлений последнего комиссарами префект прибавил:

— А теперь, мой дорогой сотрудник, вам остается только пуститься в путь: найти трех убийц и разыскать моего шурина — нельзя сказать, чтобы у вас не было дела!.. Что касается вас, господа, — продолжал он, обращаясь к полицейским комиссарам, — я вас задержу в присутствии, так как мне нужна будет ваша помощь на случай могущих произойти этой ночью важных событий.

Люс весьма быстро распрощался с де Верженом и готов был уже уйти, но, по-видимому, раздумал.

— Вы хотите что-то у меня спросить? — сказал префект, заметивший это.

— Может быть, вы найдете это чересчур смелым… — ответил Люс.

— Говорите, увидим, — заметил де Вержен и, понизив голос так, чтобы мог слышать только Люс, добавил: — Вы знаете, что я ни в чем вам не отказываю!

— Если вы собирались, — осмелился наконец сказать начальник полиции, — назначить преемника на мою прежнюю должность, то я осмелился бы просить, если вы это найдете не бесполезным для тех сложных расследований, которые мне придется вести, подписать сейчас же приказ о назначении помощника начальника полиции. Я не в состоянии находиться одновременно во всех тех местах, где необходимо мое присутствие, и тот, на кого я возложил бы поручение идти по тем или иным следам, был бы более обеспечен повиновением людей, если бы он мог ими командовать в качестве помощника начальника полиции безопасности.

— Вы правы тысячу раз, я об этом не подумал. А кого бы вы назначили на этот пост? В интересах службы ваш помощник должен всецело зависеть от вас.

— Вы соблаговолите…

— Если понадобится, я даже прикажу вам представить вашего кандидата!

— Тогда, господин префект, я думаю, что никто не имеет большего права, не выполнит так хорошо эти обязанности, как старый Гертлю; никто так не знает Парижа, его кабачков и притонов, людей порока и преступников, как он. Несомненно, он не сумел бы проследить преступника в высших сферах, но когда в высшем обществе совершено преступление и особа, задумавшая его, принадлежит к этому кругу, то всегда среди подонков общества следует искать ту руку, которая непосредственно выполнила его, и в этих поисках человек, которого я предлагаю, не имеет себе равных.

— Вот приказ о его назначении! — ответил де Вержен, протягивая Люсу бумагу с приказом о высшем назначении его старого товарища, — отнесите его в печать, вместе с приказом о вас!

Люс поклонился и пошел к двери; он уже готов был выйти, когда префект позвал его еще раз.

— А запрещение выходить из здания префектуры? Я прикажу его отменить для всех, не так ли?

— Умоляю вас не делать этого, господин префект, по крайней мере до моего возвращения, а я вернусь еще до наступления утра!

— Не сделать ли исключение для моего тестя?

— Я не могу вам давать советов, господин префект, но если кто-нибудь выйдет из префектуры, хотя бы один, это равносильно отмене приказа для всех. Еще до рассвета весь Париж будет знать, что Фроле убит в своем кабинете и что мы упустили преступника.

— Хорошо, никто не выйдет раньше вашего возвращения ко мне. А вам и вашим людям нужен пропуск?

— Нет, господин префект; у меня, как вы знаете, имеется ключ от секретного хода, который дает нам возможность входить и выходить в любое время, минуя часовых.

— В таком случае, до свидания! Желаю успеха!

На этот раз Люс мог выйти из кабинета префекта без какой-либо задержки; пройдя через комнату, где находились агенты, он сделал знак следовать за собой трем лучшим сыщикам и Гертлю, представив последнего всем служащим как нового помощника начальника. Гертлю не мог придти в себя от удивления при таком внезапном назначении его на пост, о котором он не смел и думать в своих самых честолюбивых мечтах; он смущенно благодарил Люса, который с обычной среди служащих в полиции фамильярностью ответил, ударив его по плечу:

— Довольно об этом, старина! Сейчас мы должны показать, что умеем работать. Теперь три часа ночи, а к семи часам утра мы должны найти убийцу как Фроле, так и Пети-Ледрю и Тренкара; что же касается шурина нашего патрона, Поля де Марсэ, то мне кажется, что мы в конце концов встретим его и не разыскивая. У меня, видишь ли, из головы не выходит, что все это было задумано одним и тем же лицом и выполнено одними и теми же руками!

— По чести сказать, господин начальник, я уже столько видел самого необыкновенного, что ничто меня более не может удивить. Вот, хотя бы взять сегодня вечером, в гостиной префекта, когда девушка нашла бриллиант…

Гертлю не закончил: сильный удар Люса локтем заставил его прикусить язык. И в то же время, чтобы три шедшие за ними человека ничего не подозревали, начальник полиции вскричал:

— Мы вот тут забавляемся болтовней, а ведь время летит!

Потом, повернувшись, он сказал, обращаясь к одному из них, который был бригадиром:

— Люпен! Иди сюда и выслушай приказ.

— Здесь, господин начальник! — ответил тотчас же подбежавший агент.

— Ты сейчас пошлешь одного из своих людей потолкаться по той улице, где жил Пети-Ледрю, а другого — где жил Тренкар, с целью узнать все те слухи и разговоры, которые не замедлит вызвать при наступлении дня в этих кварталах убийство двух человек. Пусть они оденутся так, как им покажется более удобным. Они должны начать с винных лавок, которые откроются через час, и тщательно наблюдать за прохожими; если только у них есть чутье, они могут напасть на след. Редко бывает, чтобы убийца спустя несколько часов после преступления не пришел пошататься вокруг того места, где жила его жертва, тоже с целью послушать сплетни и разговоры обывателей для того, чтобы знать, кого толпа подозревает… Что касается тебя, то, предварительно узнав, не вернулся ли случайно Поль де Марсэ к себе домой, ты пойдешь к своим людям, переходя от одного к другому и наблюдая за личностями, которые почему-либо привлекли твое внимание. Ты должен быть готов в любой момент оказать этим двоим помощь в случае, если окажется необходимым кого-нибудь арестовать. Ты хорошо меня понял?

— Да, господин начальник!

— Хорошо, вот тебе двадцать франков, для тебя и твоих агентов, чтобы вы могли поесть, а, если нужно, и угостить кого следует… А теперь, марш вперед! Ты придешь отдать мне отчет в том, что произошло, в половине восьмого в префектуру, в мой кабинет!

Все трое быстро ушли, и шум их шагов вскоре стих вдали.

— Ты с ума сошел! — сказал тогда Люс, обращаясь к Гертлю, смущенно стоявшему на прежнем месте. — Ты что же, собирался поделиться своими впечатлениями о сцене с бриллиантом с людьми, которым знать это вовсе ни к чему? Запомни: в полицейской службе то, что делается без цели, — вредно.

— Простите, господин начальник, но, видите ли, это назначение, которого я вовсе не ожидал, перевернуло вверх дном все мои мысли… Теперь, конечно, меня уже больше не поймаешь, чтобы я без толку болтал языком.

— В добрый час! И я больше не буду вспоминать об этом! Ну, что же ты хотел сказать? Можешь говорить, мы одни! Мы пойдем к несчастному Фроле, до которого добрых двадцать пять минут ходьбы. Твои замечания помогут сократить это время.

Продолжая идти, Люс думал: «Неужели эта старая ищейка Гертлю понял что-нибудь в той немой сцене, которая разыгралась у префекта между де Марсэ и мной? В таком случае, рассеются ли мои сомнения? Ведь до сих пор, несмотря на все виденное, я не могу убедить себя, что мой старый товарищ по несчастью на мельнице д'Юзор мог сознательно участвовать в заговоре, погубившем моего брата».

Между тем Гертлю было довольно затруднительно ответить категорически на вопрос своего старого приятеля; его чутье ясно подсказывало ему, что случилось что-то весьма важное, но что уже было вне пределов той, так сказать, официальной сцены, которая произошла на глазах у всех. Он один из всех понял, что бриллиант выскользнул из бумажника Люса в тот момент, когда дочь префекта бросилась поднимать эту драгоценность; но здесь уже начиналась область, недоступная для его дальнейших наблюдений; все остальное из того, что он мог сказать, состояло лишь из выводов, которые он сделал из тех событий и затем изложил в ответе, которого требовал от него его начальник.

— Ну, посмотрим твои соображения! — настаивал последний.

— Это скорее обрывки мыслей! — ответил Гертлю. — Вы настаиваете, господин начальник? Я к вашим услугам. О! Все это не займет много времени и, может быть, даже не имеет между собой общей связи, но раз вы хотите…

— Безусловно, я тебя слушаю!

— Я должен уступить… Так вот, господин начальник, мне показалось, как я вам уже говорил, что вы, когда вынули из кармана свой бумажник, искали не что иное, как бриллиант, и я думаю так не только потому, что вы были крайне удивлены, найдя бумажник пустым, но и потому еще, что после того как де Марсэ был возвращен его бриллиант, вы уже больше не настаивали на том знаменитом указании на след убийцы, о котором вы только что говорили с такой уверенностью.

— Продолжай… что же ты тогда подумал?

— Зная, насколько хорошо вы обычно владеете собой и что вы вовсе не склонны волноваться без достаточно важных на то причин, я подумал, что этот бриллиант мог привести вас к известному убеждению, но он ускользнул от вас, а вместе с ним и то доказательство, которое вы, может быть, на нем основывали, если принять во внимание то место, где вы его нашли.

— Что ты этим хочешь сказать?

— А вот что, господин начальник! Все двери префектуры были заперты прежде, чем убийца имел время спуститься больше чем на один этаж. Несмотря на это, он подходит к различным выходам, но каждый раз вынужден отступать во внутренность здания… Мы осматриваем префектуру сверху донизу, ничего не открыв; затем, переходя в квартиру господина префекта, видим там де Марсэ, его тестя, спокойно сидящего в гостиной и разговаривающего с только что вернувшимися из оперы дамами; затем оказывается, что бриллиант, который, мне кажется, выскользнул из ваших рук, принадлежит этому посетителю. Тогда, не скрою от вас, я нашел все это довольно подозрительным, и так как внимательно следил за всеми оттенками и оборотами, какие принимал разговор, то сказал себе: «Вот еще совпадение! Если бы начальник нашел этот бриллиант в кабинете бывшего начальника полиции безопасности около трупа несчастного Фроле, то этого, пожалуй, было бы достаточно, чтобы иметь против де Марсэ весьма важные улики в… соучастии».

Слова Гертлю, облекавшие, так сказать, в словесную форму лишь то личное впечатление, которое составилось у него, еще более утвердили Люса в его высоком мнении о прозорливости его старого товарища, и ему оставалось только порадоваться, что он избрал Гертлю своим помощником.

— Ты забегаешь вперед, мой старый друг, — сказал он, — действительно, я нашел бриллиант де Марсэ в кабинете Фроле…

— В таком случае убийца у нас в руках.

— Ну, нет еще, так как старый советник догадывается о моих подозрениях, а он чересчур ловок, чтобы не уничтожить все улики своей виновности, в качестве ли главного преступника или только соучастника… Впрочем, мы это узнаем сегодня ночью, покончив с тем делом, по которому идем в жилище бедного Фроле. Видишь ли, Гертлю, что-то говорит мне, что мы нападем на след какого-нибудь ужасного дела, которое заведет нас гораздо дальше, чем мы думаем. Все то, что ты действительно ловко подметил, уже представляет для нас известную важность, если только мы не ошибаемся. Ты видишь, что я разделяю твои подозрения; не часто бывает, чтобы советник Кассационного суда заставлял убивать начальника полиции безопасности, ибо я не могу поверить, пока не будет доказано противное, что он сам лично убил его, но я предвижу еще другое, одна мысль о чем заставляет меня содрогнуться…

— Что же, господин начальник? Вы можете довериться мне?

— Ты сомневаешься в этом, мой старый товарищ?! Эта тайна гложет меня, и я хочу, чтобы ты знал все, раз я избрал тебя своим alter ego, своей правой рукой в тех ужасных событиях, которые готовы разразиться и для которых три убийства в эту ночь являются всего лишь прелюдией. Фроле, очевидно, поплатился за других; нотариус и Тренкар уплатили свои старые долги, на это указывает слово «вендетта», выгравированное на кинжалах. Сколько еще новых жертв последует за ними, ибо уже никакие человеческие силы не спасут их, если только не спасу я!

— Вы, господин начальник?

— Да, я! Но хватит ли у меня на это мужества, хватит ли сил… имею ли я даже на это право? Бывают случаи, когда правосудие вовсе не на той стороне, где его можно предполагать… Ты смотришь на меня с удивлением, как будто я сошел с ума, не так ли? Нет, мой славный Гертлю, я в здравом уме, и тебя уже не будет это удивлять, когда я расскажу тебе все. Но только не здесь, на улице, я могу доверить тебе ужасную тайну: одно слово, а особенно одно имя может быть перехвачено, — и я не удивился бы тогда, если бы нас стерли с лица земли. Ну, вот мы и пришли к Фроле, я захватил ключи, и мы можем войти, а когда мое дело, за которым я пришел сюда, будет кончено, мы сможем поговорить в полной безопасности. Наш бедный начальник был вдовец и жил один; никто не придет и не помешает мне доверить тебе мою тайну.

Люс позвонил у дома номер двадцать по улице Мельников, на ходу сказал привратнику, уже привыкшему к его посещениям Фроле во всякое время ночи, свое имя, и несколько минут спустя они были уже в квартире бывшего начальника полиции безопасности.

— Бр-р-р! — поморщился Гертлю, в то время как его спутник зажигал лампу. — Как-то неприятно находиться в этой квартире, которую бедный Фроле никогда уже не увидит.

— Он вернется сюда еще один раз, прежде чем отправится в свое последнее убежище! — отвечал Люс глубоко печальным тоном. Затем, выбрав из связки, бывшей у него в руках, маленький ключик, хорошо ему знакомый, направился прямо к письменному столу, где его предшественник обычно запирал свои личные бумаги, и открыл один из ящиков. Ему не пришлось долго искать желаемое: большой сверток из слоновой бумаги, на котором были написаны слова «Дело Поля де Марсэ», лежал на виду.

Внимание Люса было тотчас же привлечено надписью в правом верхнем углу сложенной пополам страницы: «Секретное». Это, конечно, было то, за чем он пришел сюда. Не трогая других бумаг, к которым он относился с благоговением, Люс забрал сверток, завернул его в принесенную с собой салфетку и сел рядом со своим спутником, который во все глаза наблюдал эту сцену, не позволив себе ни малейшего вопроса.

— Теперь, мой дорогой Гертлю, — сказал Люс странным голосом, которого новый помощник не узнал совершенно, — без дальнейших предисловий я расскажу тебе о тех событиях, вызвавших, чего я так опасаюсь, если не сказать, бывших причиной той ужасной драмы, начало которой только что разыгралось на наших глазах. Прежде всего, откуда я знаю де Марсэ, тестя де Вержена? Тридцать лет назад де Марсэ, простой судья в Марселе, благодаря протекции герцога де Жерси был назначен в Париж судебным следователем. Когда он ехал на место своего назначения, то нашел в своем купе несколько обрывков письма, которые заставили его думать, что совершено какое-то преступление на мельнице д'Юзор подле Сен-Рамбера и что трупы брошены в озеро, носящее то же название, что и мельница. Движимый любовью к своему делу, он по прибытии в Париж просит у префекта полиции, его товарища по школе, одного агента, достаточно ловкого, чтобы помогать ему в его расследованиях. Я был назначен на это дело и уехал вместе с де Марсэ в Дофине.

Что было дальше, мой дорогой друг? По приезде мы должны были вмешаться в семейную драму, в которой не знали, что делать, и в которой была замешана честь Турнье, бывшего тогда первым председателем Кассационного суда, теперь уже умершего. Мы были постыдно одурачены самой полицией в лице двух или трех крестьян, превосходно игравших свои роли, и Фроле — тем самым, который только что так ужасно окончил свое существование. Его председатель послал, чтобы он покончил с нашим выслеживанием, а в случае надобности и заставил нас исчезнуть, если мы откроем то, что Турнье хотел тщательно скрыть от всех.

Короче говоря, после того как нас заставили выпить какое-то наркотическое средство, мы были заперты в подвале замка д'Юзор, и с нами так бы и поступили, если бы мне не пришла в голову мысль за несколько дней до этих событий обратиться по данному поводу к знаменитому Жаку Лорану.

— Бывшему начальником полиции безопасности, когда мы поступили на службу?

— Тому самому! Еще долго полиция не будет иметь подобного человека: это был, если ты помнишь, настоящий полицейский гений! Он явился на мельницу д'Юзор переодетым разносчиком. Это был лишь маневр с целью провести и крестьян, и Фроле. Открыв наше местонахождение, он написал герцогу де Жерси, который уладил дело с Турнье, — и в один прекрасный день нам была возвращена свобода. Мы вышли сконфуженные безрассудством своего предприятия, а еще больше тем, что потерпели при этом полную неудачу.

Но мы пострадали вместе с де Марсэ и поклялись друг другу в вечной дружбе.

— На эти-то факты вы и намекали сегодня ночью господину де Марсэ в присутствии господина де Вержена?

— Вот именно, я хотел прийти на помощь его памяти, чтобы понять, забыл ли он меня за долгое время, прошедшее с тех пор, или с умыслом отказывается меня узнать. И я убедился в последнем. Ты скоро увидишь, почему де Марсэ, советник Кассационного суда; не хотел… не мог узнать меня.

Спустя некоторое время после нашего возвращения из Дофине де Марсэ получил уведомление о своем назначении в Клермон-Ферран в качестве судьи. Это была опала только для вида, так как через шесть месяцев, как я уже говорил об этом де Вержену, ему был возвращен пост судебного следователя в Париже, тогда как меня забыли в Кайенне на пятнадцать лет в должности главного комиссара, которую мне там дали.

— И вы так и не узнали развязки того дела, которое завлекло вас в Дофине? — спросил Гертлю, любопытство которого было сильно задето рассказом Люса.

— Нет! — отвечал последний. — Жак Лоран знал все, так как ничего нельзя было скрыть от этого дьявольски ловкого человека, но, должно быть, он был связан клятвой, потому что в этом деле всегда был абсолютно непроницаем… Я подхожу к самой печальной части своего рассказа, и ты увидишь, что самые ничтожные причины часто ведут за собой ужасные последствия. За те несколько месяцев, которые предшествовали моему отъезду в Кайенну, редкий день, бывало, де Марсэ не приходил навестить меня и уверить, что он не забудет меня в моей ссылке и не успокоится до тех пор, пока ему не удастся вернуть моей семье прежнее доверие. В одно несчастное утро, которое я бы хотел совсем уничтожить из своей жизни, он встретил у меня моего младшего брата, только что окончившего свое ученье. Естественно, разговорились о его будущем, и де Марсэ предложил мне поместить его в контору своего тестя, богатого банкира Тренкара. При трудолюбии и хорошем поведении юношу в этой фирме, как говорил мой друг, ожидало блестящее будущее; ставя в наше время финансистов на первый план, он жалел, что сам ранее не пошел по этой дороге, так как его громадное состояние создало бы ему в этом случае весьма высокое положение… Я не знаю почему, но все это меня вовсе не прельщало, и я готов уже был отказаться от этого предложения, как ни казалось оно выгодным на первый взгляд. Ах! Почему я не послушался этого предчувствия! Сколько несчастий можно было бы тогда избежать!

Так вот, мой юный брат Шарль Лефевр (ибо Люс — вымышленное имя, принятое мной при поступлении на службу в полицию) был принят в бюро Тренкара с таким жалованием, на которое мы даже не смели и надеяться, и когда я уезжал в Кайенну, то был вполне спокоен за его судьбу, так как его начальство уверило меня, что через короткое время он займет один из самых высоких постов в этом торговом доме. Казалось, все шло как нельзя лучше, ибо через восемь дней я получил уведомление о двойной новости: что Шарль только что назначен уполномоченным фирмы Тренкара и К° и что он женился на сестре главного кассира Эрнеста Дютэйля.

Можешь себе представить мою радость, ведь я обожал этого ребенка, который был на двенадцать лет моложе меня и которого я, можно сказать, воспитал.

Мой отец потерял все свое состояние из-за недостойного злоупотребления его доверием, когда Шарль был еще совсем маленьким; я был тогда в школе изящных искусств, и мне оставался один год до получения во второй раз первой, большой Римской премии, а в этом году я был уверен в ее получении, но мне пришлось бросить свои кисти, чтобы зарабатывать себе на жизнь и поддержать своих родных. Вот почему, отчаявшись, я принял место в бригаде полиции безопасности и смог благодаря экономии, которую соблюдал, отдать Шарля в гимназию — это обязательное преддверие всех мест и должностей.

Я попросил отпуск, чтобы быть на свадьбе своего брата, но мне отказали. Турнье был тогда еще жив, а его ненависть ко мне не ослабла, тем более что он ничего не мог сделать против де Марсэ; так-то всегда слабые платят за сильных. Уж, должно быть, судьба была такая; мне думается, что я тогда предугадывал положение вещей и что еще было время предотвратить те ужасные события, которые должны были разыграться спустя два года.

Тренкар уже более десяти лет спекулировал на сносе старых зданий в Париже вместе со своим другом, герцогом де Жерси, президентом Законодательного Корпуса; они вдвоем сколотили состояние, оцениваемое не менее чем в сорок миллионов франков. Герцог де Жерси благодаря своему положению всегда знал все тайны и предупреждал своего соучастника о тех операциях, какие решались в Совете работ. Поэтому, когда приступали к отчуждению, всегда оказывалось, что Тренкар месяц тому назад уже скупил большую часть недвижимости, которая должна была быть уничтожена. Банкирская контора служила им лишь для отвода глаз, чтобы прикрыть свои спекуляции. Да! Я это увидел бы ясно, если бы приехал во Францию… Но, увы! Так было решено судьбой, и ничего изменить было нельзя, как нельзя заставить реку течь вспять. То, что мне остается рассказать тебе, мой старый друг, превосходит все ужасное, что только может изобрести человеческая жестокость.

Я был почти счастлив в Кайенне, мечтая о благополучии своих близких, и почти без нетерпения ждал часа своего возвращения, лишь одно меня беспокоило. Со времени своего отъезда из Франции я только один раз получил известие от де Марсэ. Забыл ли он меня в водовороте парижской жизни? Или, может быть, его назначение советником Апелляционного суда установило такое различие в положении между полицейским и представителем судебного ведомства, что последний решил порвать наши отношения, чтобы они не могли восстановиться при моем возвращении? Я в самом деле не знал, что и подумать, и, уязвленный в своем самолюбии, последовал его примеру!

Однажды прибыла партия арестантов. Начальник транспорта должен был передать их в мое распоряжение; перед высадкой этих несчастных на берег, руководствуясь правилами, один из старшин передал мне их список и тотчас вернулся обратно. Я взглянул на список, чтобы узнать число присланных к нам каторжников… Два имени словно сверкнули перед моими глазами… лист выпал из моих рук, и я потерял сознание. Но это продолжалось недолго, можно сказать, что при всей слабости, овладевшей мной, я все-таки сохранил понимание важности энергии, которую должен был проявить в этом ужасном положении… Я поспешил открыть глаза и, с усилием поднявшись, взял упавший лист и снова взглянул, смутно надеясь, что ошибся… Увы! Надежды не было никакой… в начале списка ясно стояли два имени: Шарль Лефевр, уполномоченный фирмы «Тренкар и К°», и Эрнест Дютэйль, главный кассир «Тренкар и К°». В графе наказаний значилось для каждого из них: «Двадцать лет каторжных работ, десять лет лишения прав и на пять лет под надзор полиции». В графе совершенных преступлений стояло: «Подделка ценных бумаг, кражи со взломом». Можешь судить о моем отчаянии, Гертлю, когда я читал эти строки, не оставляющие ни малейшего сомнения в личности осужденных и их виновности.

Я ни минуты не сомневался, что Шарль, честные взгляды которого я хорошо знал, был завлечен своим шурином. Я тотчас же подумал о наших престарелых родителях, которые не выдержали бы такого удара. Во всяком случае, что же делать? Как мне вести себя с ними? Должен ли я их принять, как самых обыкновенных преступников, которых я вовсе не знал?

Пока я пытался собраться с мыслями, я заметил, что какой-то матрос ходит взад и вперед мимо двери моего дома, бросая украдкой взгляды в глубь сада и не смея войти. Я понял, что он хочет поговорить со мной, может, он был послан арестантами. Поднявшись, я подал ему знак войти, что он и поспешил сделать. Я провел его в свой кабинет, где мы могли не бояться, что нам кто-нибудь помешает; там он вытащил из своей войлочной шапки объемистый сверток и передал его мне. Сердце мое страшно билось; чтения содержимого свертка хватило бы на несколько часов. Несомненно, я ответил бы несколькими строчками или длинным письмом, смотря по тому впечатлению, какое произвело бы на меня это чтение, но в данный момент я не мог знать, к какому приду решению.

— Не беспокойтесь, — сказал матрос, — я получил разрешение на целый день пойти к своему брату, который построил себе ферму здесь, в лесу, и могу, возвращаясь на судно, зайти вечерком к вам.

На мое счастье, некоторые затруднения по расквартированию арестантов заставили отложить их высадку до следующего дня, и я мог спокойно читать письма, которые мне написали мой отец, мать, несчастный Шарль, его адвокат и несколько друзей нашей семьи.

Это был один сплошной вопль о невиновности обоих несчастных; во всем Парижском суде не нашлось ни одного представителя обвинения, который согласился бы взяться за это дело. Познакомившись с документами, представлявшими собой один сплошной подлог, специально составленный с целью обвинения, главный прокурор, друг герцога де Жерси, вынужден был сам вести это дело. Вопрос шел о том, чтобы спасти Тренкара от злостного банкротства, а вместе с ним и президента Законодательного Корпуса, который был сильно скомпрометирован несчастьем своего друга. За последние пять-шесть лет они потерпели громадные убытки на бирже вследствие своей безумной игры, платя иногда или получая на одной разнице в курсе от восьми до десяти миллионов. Когда они заметили, что почва уже колеблется под их ногами, то, вместо того, чтобы остановиться, вздумали вернуть свои потери новыми, еще более безумными спекуляциями. Но неудачи продолжали их преследовать, и вскоре они должны были прибегнуть к показанию фиктивной наличности и снимать деньги уже со своих депозитов. Короче говоря, они дошли до того, что им оставалось либо симулировать хищение пяти-шести миллионов, продолжавшееся в течение восьми или десяти лет их служащими, либо допустить, чтобы Тренкар шел под суд, что было равносильно бесчестью для целой группы родственных и наиболее влиятельных фамилий, так же как и для представителя Законодательного Корпуса. Они остановились на первом решении, и, конечно, должности, которые занимали Шарль и несчастный Дютэйль, немедленно определили для негодяев лиц, которые должны были подвергнуться обвинению.

Они велели тайком переделать свои книги, и друзья, преданные душой и телом герцогу, так подвели баланс, что в кассе по документам стало числиться четырнадцать миллионов семьсот девяносто две тысячи шестьсот семьдесят пять франков тридцать пять сантимов, между тем как в действительности там было лишь около четырех миллионов.

Десять миллионов недостачи — факт невозможный, хотя бы и для десятилетнего промежутка времени, для таких примерных служащих, какими были мой брат и Дютэйль. За ними не водилось никаких пороков, они жили в доброй семейной обстановке и в довольстве, добытом исключительно своим трудом. Их обвинили в игре на бирже и, так как Шарль в качестве уполномоченного фирмы «Тренкар и К°» вел там дела своего торгового дома, а Дютэйль тоже вел там дела от имени герцога, то этого было достаточно, чтобы предъявить им обвинение в том, что они не проводили по исправленным книгам в продолжение десяти лет ни одной из крупных операций, сделанных Шарлем для торгового дома, а Дютэйлем — от имени герцога как одного из клиентов банка, — и игра была выиграна! Отсутствие всяких следов в книгах об операциях указывало, что последние были сделаны обоими молодыми людьми на их личный счет… и они погибли.

Однако, как я тебе уже говорил, все это прошло не так гладко. Эксперт из Французского банка, приглашенный сверить книги, констатировав в них подлог и неправильности, заявил, что по чести и по совести он должен сказать, что простой осмотр книг, судя по чернилам и почерку, каким делались в них записи, внушает ему сильное подозрение в подлинности этих документов, что они производят впечатление, будто все это сфабриковано совсем недавно. Несмотря на злобу, которой он имел основание опасаться, этот честный человек твердо держался раз высказанного мнения.

Впрочем, обвинение так и не было обеспечено; сотни раз видели, как Шарль, бывавший на бирже со своим патроном, производил самые грандиозные операции на глазах и с одобрения последнего. Но во что бы то ни стало обвинения нужно было добиться, и это было достигнуто тем, что передали все дело в другую сессию суда, где был соответственно подобран состав суда присяжных. Когда читали приговор, присуждавший несчастных молодых людей к двадцатилетней каторге, в зале суда поднялся целый скандал. Судьи и присяжные были освистаны, а известный банкир Р., присутствующий на этом процессе, написал на другой день осужденным письмо, которое он сообщил во все газеты, так что его могла читать вся Франция. «Милостивые государи! — писал он. — Я следил за вашим процессом с вниманием, которого он заслуживает. Помните, что когда вам удастся уйти из Кайенны при поддержке всех честных людей, в вашем распоряжении всегда два места главных кассиров — без всяких залогов — в наших банках в Лондоне и Вене. В ожидании имею честь уведомить вас, что мною будет выдан чек на какую бы то ни было сумму при первом вашем требовании в зачет жалованья, так как я считаю вас, начиная с сегодняшнего дня, состоящими у нас на службе и пользующимися неограниченным отпуском, с сохранением полного содержания».

Можешь судить о том впечатлении, какое произвело подобное письмо, написанное одним из величайших финансистов нашего времени. Теперь ты догадываешься, кто имел такое, несколько странное, мужество быть председателем суда в этом весьма печальном деле?

— Признаюсь…

— Де Марсэ.

— Это невозможно!

— Да, я тоже, как и ты, говорил, что это невозможно, тем не менее это так. Но этого еще мало; когда присяжные, и в новом составе поколебленные непоследовательностью обвинения и многочисленными доказательствами в пользу невиновности обвиняемых, пребывали в нерешительности относительно того мнения, которое они должны были высказать, де Марсэ в дьявольски ловко составленной речи, когда прения сторон уже закончились и защита не имела возможности более отвечать, разобрал один за другим все доводы в пользу обвинения и прямо-таки силой заставил вынести обвинительный вердикт по двум вопросам — о подделке коммерческих документов и затем о воровстве.

Теперь ты уже знаешь, кто был старшиной присяжных в этом ужасном деле! Это был Пети-Ледрю, нотариус герцога де Жерси…

— Тот самый, который был зарезан в эту ночь?

— Да, тот, который уплатил в эту ночь свой старый долг!

— Ты сказал: уплатил долг?

— Как, ты не понимаешь?

— Признаюсь, нет!

— Так вот, прими во внимание эти странные совпадения и объясни их себе, если сможешь. Фроле, о котором я тебе еще не говорил, велел арестовать Шарля и Эрнеста Дютэйля по жалобе Тренкара, хотя хорошо знал об их невиновности и мог бы дать им возможность скрыться; сегодня ночью он убит при помощи кинжала, на клинке которого выгравировано слово «вендетта», то есть месть; это — раз… Тренкар — главный виновник их судебного преследования — и он погиб в эту ночь точно таким же образом; на кинжале то же слово «вендетта»; это — два!.. Нотариус Пети-Ледрю, склонивший колеблющихся присяжных в пользу обвинения, — и он подвергся той же участи, все с помощью того же кинжала, опять с тем же словом «вендетта»; это — три!..

Де Марсэ два раза председательствует в суде, выказывает возмутительное пристрастие, хотя никто так не был убежден в невиновности молодых людей, как он, и если ему удалось пока избежать удара такого же кинжала, то, может быть, только потому, что ему предоставили выбор или убить Фроле, или быть самому четвертой жертвой; и у него исчез сын при таких обстоятельствах, что, можно думать, он его никогда больше не увидит. Но, как я уже говорил тебе, это еще не все; я боюсь, как бы очередь не дошла до присяжных и всех, кто был замешан в этом несчастном деле! Но кому принадлежит эта карающая рука? Кто указывает ей жертвы? Это дело нашей чести, Гертлю, открыть ее, и я ужасно боюсь, что в один прекрасный день мы окажемся лицом к лицу с моим братом и Эрнестом Дютэйлем. И тогда что нам делать, мой старый друг? Нам, представителям общественного правосудия, хотя и одностороннего и всегда готового склониться перед сильными мира сего… когда мы столкнемся с судом совести, представители которого потребуют в свою очередь ответа за свой позор у тех негодяев, которые уничтожили их благосостояние, семью и честное имя? Ведь я тебе забыл сказать об ужасных последствиях приговора суда. Мой отец и мать умерли с горя…

Здесь голос Люса дрогнул, и громкие рыдания показали Гертлю, до какой степени сильны были страдания этого сурового полицейского при воспоминании об этих печальных событиях.

После некоторого перерыва Люс продолжал:

— Бедный Шарль! Мы так любили его… однако, как ни тяжело вспоминать прошедшее, нужно, чтобы ты знал все, мой старый друг, и мог поддержать меня, что-то посоветовать, ибо я сам в эти несколько часов вижу все время лишь одно — месть, вендетта! вендетта!.. Это слово огненными буквами сверкает перед моими глазами, и я двадцать раз готов был уйти из префектуры и сделаться разбойником, чтобы мстить за своих родных. Знаешь ли ты, что после отъезда моего бедного брата в Кайенну, Фанни, его жену, уже никто больше не видел? Что сталось с ней и ее маленькой Шарлоттой, дочерью, которой тогда было лет шесть-семь?.. Она осталась без всяких средств, так как правосудие отняло у нее все, что она имела, — маленький капитал, — для того чтобы выплатить судебные издержки и вернуть деньги потерпевшему, как того требовал приговор над ее мужем…

Она была чересчур честна, чтобы пасть, и не могла просить милостыню. Боже мой, Боже мой! Что-то с ней сталось? Может быть, она в смерти искала покоя и забвения!

— Все это ужасно, — сказал бравый Гертлю, которого с некоторых пор одолевали слезы, — но вы мне еще не сказали, что же стало с вашим братом и Дютэйлем!

— Почему ты не говоришь мне, как прежде, «ты»? Мое новое назначение ничего ведь не изменило в моих чувствах… Я не могу ответить на твой вопрос, ведь я и сам не знаю, что с ними стало. Когда я кончил читать письма, которые принес матрос, и убедился в невиновности обоих несчастных, то понял: для того чтобы быть им полезным, нельзя допустить, чтобы кто-нибудь мог подозревать в Кайенне о той связи, что существовала между нами. Я написал длинное письмо, имевшее двойной смысл, которое, я знал, будет правильно понято Шарлем, и отдал его тому же самому славному матросу, который взялся передать его по назначению. А на другой день я сказался больным, чтобы не принимать партии, так как первое свидание на глазах посторонних было бы чересчур тяжело.

Не стоит рассказывать тебе про нашу жизнь в Кайенне: время идет, и нам нужно принять решение еще до наступления дня. Де Вержен ждет нас, и мы не можем больше откладывать это свидание с ним. Я остановлюсь только на одном интересном для тебя обстоятельстве — на бегстве Шарля и его шурина.

— Как! Им удалось бежать?

— Менее чем через год после их приезда в Кайенну, благодаря покровителю-банкиру, который поклялся освободить их от ужасной жизни в остроге, им удалось вступить в сношения со всем персоналом, на который было возложено наблюдение за каторжниками… Ах! С деньгами все возможно! Банкир Р. написал своему поверенному в Кайенне, который скупал для его фирмы золото в слитках и серебро с приисков, чтобы тот ничего не жалел, лишь бы выручить арестантов из их тяжелого положения. Что касается способов и средств на это, то банкир предоставил ему в этом отношении полнейшую свободу действий, открыв безграничный кредит. Шарль и его товарищ скоро почувствовали действие этого высокого покровительства: через своих сторожей они получали все, что только хотели, и даже сам начальник острога старался облегчить их положение. Еще не прошло и шести месяцев, как с них велено было снять кандалы и отправить на работу на плантации. С этого момента их бегство стало только вопросом времени.

Однажды вечером они получили уведомление, что должны прийти в ту же ночь на берег, чуть ниже острова Привета, где их ждала паровая шлюпка, которая отвезла их на небольшой пароход, зафрахтованный в Нью-Йорке специально для них, капитану которого было дано приказание высадить их, где они захотят. В случае, если бы они не возвратились в Европу, капитан судна должен был передать им чек на сто тысяч франков, оплачиваемый по предъявлении в любом банке мира.

Спустя некоторое время я узнал от одного купца в Кайенне, что они направились в Австралию, и с тех пор больше я о них уже не слышал. Это было двенадцать лет назад. Сам я через некоторое время вернулся в Париж. Это долгое молчание заставило меня в конце концов думать, что мой брат умер, ибо Шарль слишком сильно любил меня, чтобы оставить в полной неизвестности о своей судьбе; к тому же он мог, совершенно не подвергаясь опасности, писать мне в Париж. Но вот это тройное убийство в одну ночь и исчезновение Поля де Марсэ, в которых мне не трудно было признать соучастие брата, показывают, что за эти десять лет у них все было подготовлено для мщения! И час мести пробил! Теперь я понимаю молчание Шарля; взяв на себя роль мстителя, он и его шурин вступали в борьбу с обществом, которое будет, конечно, защищаться, и он не хотел навлечь на меня то ужасное преследование, которому они могли бы подвергнуться, если бы были пойманы. Они поставили на карту свою жизнь, но Шарль вовсе не хотел рисковать моей…

Вот, мой старый друг, та ужасная тайна, которая тяготила меня и которую мне нужно было поверить тебе; теперь мне, надеюсь, будет легче, так как я могу уже свободно говорить с тобой об этом. Ты видишь, в каком ужасном положении я нахожусь. Что делать и как примирить требования, вытекающие из моего служебного положения, с одной стороны, и привязанности — с другой? Словом, могу ли я оставаться начальником полиции общественной безопасности, когда знаю виновников трех убийств, или, по крайней мере, думаю, что знаю, и когда долг требует, чтобы я их предал в руки правосудия?

— Какого? — спросил старый Гертлю. — Не ты ли сам доказал мне минуту назад, что есть два правосудия: то, которое всегда к услугам герцога де Жерси, Тренкара и других власть имущих негодяев, которые ни во что не ставят честь и жизнь других людей, когда дело идет о том, чтобы прикрыть собственные злоупотребления и воровство; и правосудие, порождаемое возмущенной совестью всех честных людей, которые в конце концов сами отправляют функции суда, раз они не могут легальным путем сделать это по отношению к подобным подлецам!.. Что касается меня, Люс, то мой выбор уже сделан: я стою за честных людей и должен тебе сказать, что употреблю все силы, которыми я располагаю, благодаря своему новому назначению, на то, чтобы защитить твоего брата и его товарища от последствий их собственных неосторожностей. А чтобы тебе не нужно было вмешиваться в это дело, я сам буду сбивать наших агентов со всякого следа, по которому можно было бы дойти и до Шарля Лефевра, и до Эрнеста Дютэйля.

— Как! Ты так рассуждаешь и сделаешь это? — вскричал Люс, растроганный до слез таким доказательством преданности старого полицейского.

— А почему бы и нет, Люс? — отвечал Гертлю. — Мы — старые служаки, видавшие всякие виды, и зря болтать нам уже не след. Что касается меня, то я здесь вижу только невинно осужденных, твоих отца и мать, умерших с горя, твою невестку, пропавшую вместе с дочерью и оставшуюся без хлеба и без пристанища. И я в этом случае не на стороне правосудия, раболепствующего перед сильными, перед герцогами де Жерси и Тренкарами, а я стою за правосудие независимое и справедливое, то, которое всецело на стороне твоей семьи и многочисленных жертв, принесенных этими негодяями в угоду своему честолюбию и желанию скрыть свои собственные преступления… Итак, решено — мы составим контрполицию и будем выслеживать наших собственных агентов.

— Для этого нужно преодолеть немало затруднений. В высших сферах будут возмущены этим рядом преступлений, совершенных в одну ночь, и при отрицательном результате розысков может случиться, что де Вержен будет смещен с должности в сорок восемь часов, а это чрезвычайно осложнит дело.

— Каким это образом?

— Это тайна, которую он не мог мне доверить, но, судя по тем намекам, которые он высказал, я понял, что он находится, хотя и по другим мотивам, в положении весьма близком к нашему, так как старается свести на нет расследование, предпринятое по приказанию главного прокурора, и результаты которого могут повести за собой позор для одной из самых древних фамилий нашего аристократического предместья.

— Вот было бы ловко, если бы это дело имело связь с нашим!

— Я, как и ты, предчувствую это… Последние двадцать четыре часа мы живем в атмосфере каких-то тайн, которые совершенно сбили нас с пути; нам же нужно лишь спасти моего брата и Дютэйля, поставивших себя в ужасное положение — ведь что бы мы там ни говорили, но мы все-таки живем в правильно организованном обществе, которое не допускает мести, и если эти двое попадутся, то эшафота им не избежать. И нужно спасти также де Вержена, который дал мне понять, что вопрос о продолжении его службы в префектуре — это для него почти что вопрос жизни и смерти.

— А эти три преступления настолько важны как по социальному положению жертв, так и по той обстановке, в которой они совершены, что, если мы не примемся за розыски, то это сделают другие раньше нас; если мы не найдем преступников — другие их найдут. Раз дело будет направлено к расследованию, — а это случится сегодня, даже раньше полудня, — то они минуют нас; судебный следователь будет поступать, как ему вздумается, возьмет помощников, с которыми он обычно работает и к которым питает доверие, и если он обратится не к нам, то мы не будем в состоянии изменить хода следствия… Если, — продолжал размышлять Гертлю, — тождественность оружия во всех трех случаях и это проклятое слово «вендетта», повторяющееся на каждом клинке, помогут понять прокурорскому надзору, как и нам, что удар нанесен одной и той же рукой, то все три дела могут быть переданы одному судебному следователю, а это представляет собой обстоятельство исключительной важности. Не будь этой тождественности, все три дела были бы переданы разным следователям, что помогло бы запутать всю эту историю, и нам не стоило бы почти никакого труда сделать так, чтобы в ней совершенно невозможно было разобраться.

— Будем молиться Богу, чтобы дело не попало в руки судебного следователя Гильоме! У этого есть чутье, верный взгляд, расстраивающий все наши расчеты; часто, благодаря его гениальной способности все предугадывать, его ожидал успех там, где всякий другой несомненно проиграл бы дело.

— Нужно прежде всего найти твоего брата и заставить его покинуть Францию сейчас же, вместе с его шурином. Беглые каторжники, явившиеся с целью убить своих обвинителей и судей, — дело их слишком ясно… Обезопасив себя с этой стороны, мы могли бы тогда действовать более свободно, так, чтобы подозрения следователя не могли пасть на них.

Во время этого разговора Люс, уже несколько минут перелистывавший машинально бумаги, которые Фроле собрал по делу Поля де Марсэ, вдруг неожиданно вскрикнул:

— Вне всяких сомнений, это он!

— О ком ты говоришь? — спросил Гертлю.

— Слушай, — ответил Люс и стал читать:

Копия записки, адресованной мной господину де Марсэ-отцу.

Вы понимаете всю важность этого дела: подлог коммерческих документов — это пахнет судом для вашего сына. Вы видите, что я сжигаю свои корабли и не боюсь поставить точки над «и». Влияние герцога де Жерси легко может доставить пост члена Государственного Совета, Сегодня вечером, ровно в полночь, последняя отсрочка; жду вас в своем кабинете в префектуре, с готовым назначением… готовым!

Фроле

— Что бы это могло значить?

— Не перебивай, слушай конец! — И Люс продолжал читать:

Милостивый государь! Это называется не иначе как «пристать с ножом к горлу». Сегодня ночью, ровно в полночь, я буду в вашем кабинете в префектуре; благоволите удалить ваших людей, дабы никто не мог подозревать о той постыдной сделке, на которую вы заставляете меня пойти. Вы видите, что и я также не боюсь слов в своем ответе к вам; но не вздумайте дурачить меня и оставить ваше оружие при себе: чтобы все было готово, как вы сами сказали, — доведенный до крайности, я не остановлюсь ни перед каким скандалом.

Де Марсэ

— Понимаешь теперь, — сказал Люс, окончив чтение, — как эти два письма освещают все положение? Поль де Марсэ — молодой человек с чрезвычайно широкими требованиями в расходах, он стоит своему отцу от ста пятидесяти до двухсот тысяч франков в год, но и этого ему мало, и он очутился в тисках своих кредиторов. Легко можешь себе представить тот эффект, который произвел бы иск в суде, возбужденный против заместителя главного прокурора. Поэтому, наверное, у него и явилась мысль сделать небольшой подлог. Жалоба на Поля де Марсэ было подана Фроле, как это часто делают люди, которые не знают, в какое судебное учреждение следует обращаться в подобной ситуации, а этот последний, обрадовавшись случаю, велел передать ему документы, чтобы заставить отца заплатить за него. Извещенный об этом отец, всегда выручавший своего сына из неприятных положений, отдал и на этот раз все, что у него было, и вот начало этой драмы. Фроле, естественно, принял деньги, ибо, очевидно, он возвратил истцу либо вексель, либо деньги, но заявил де Марсэ, что тот получит документы только в обмен на приказ о своем назначении членом Государственного Совета, составленный в надлежащей форме на его имя. Вчера утром, во время доклада, бедный Фроле сказал мне, потирая руки: «На этот раз дело в шляпе, и если у тебя есть протекция, чтобы пустить ее в ход и занять мое место, теперь самое время».

Так вот, надо полагать, что или герцогу де Жерси надоело все это, или его могущество оказалось не настолько велико, чтобы предоставить полицейскому кресло члена Государственного Совета, но, во всяком случае, де Марсэ явился на свидание, не имея в своем кармане бумаги о назначении. Что произошло затем? Я вижу эту сцену, как будто там присутствовал. Старый советник, готовый отдать жизнь за своего беспутного сына, просил, умолял Фроле, но тот оставался непоколебим: он вбил себе в голову, что наденет на себя расшитый фрак члена Совета, и ни за что на свете не согласился бы упустить этот случай. Но вот, устав просить и стоять чуть ли не на коленях перед полицейским, старик принимает уже другой тон: он пришел к Фроле тоже с определенным решением — он начал в свою очередь грозить. Хорошо, пусть подадут в суд на его сына, говорит он, но и у него есть письмо начальника полиции безопасности, по которому последний будет арестован за шантаж, для чего стоит только де Марсэ пойти к де Вержену, своему зятю. Я легко представляю себе, как при этих словах Фроле заметил ему насмешливо: «Ну что ж, идите, мой дорогой, не смею вас больше задерживать!»

И этими словами он подписал себе смертный приговор.

Старик поднялся, мрачный, решительный… и всадил в полицейского кинжал. Он сделался убийцей, отстаивая честь, потом, завладев векселем, стал вором ради своего сына!

— Знаешь, Люс, — сказал Гертлю, с восторгом глядя на него, — ты мог бы быть хорошим адвокатом! Ты произнес всю эту тираду, как заправский адвокат.

— Спасибо за комплимент, старина… Ты видишь, что настоящий убийца Фроле в наших руках; имея эти письма и показания относительно бриллианта, даже самые упрямые присяжные, думаю, не поколебались бы осудить его. Но тут еще одно обстоятельство, которое я не могу понять: это детальное сходство кинжала, которым он действовал, с теми, которыми были в эту ночь убиты и другие жертвы!

— Может быть, случай?

— Нет, при случае не может быть такого полного сходства: тот же клинок, та же ручка, то же выгравированное слово «вендетта» и особенно эта бороздка, в которой я обнаружил присутствие кураре, этого ужасного тропического яда. Если принимать во внимание сходство оружия и обстоятельства, сопровождавшие совершенные преступления, то здесь легко угадать месть со стороны некоторой группы лиц, а уж жертвы заставляют меня немедленно вспомнить о своем брате и Эрнесте Дютэйле. Но чего я не могу понять, это то, что де Марсэ причастен к этой компании, что у него оказывается кинжал, который, несомненно, сделан во Франции. Возможно, когда мы узнаем, как говорится, тайну этого преступления, то увидим в этом обстоятельстве косвенное влияние Шарля и его шурина, но сейчас никакие рассуждения не помогут нам обнаружить истину.

— Несомненно, де Марсэ — убийца Фроле; в случае, если нам понадобится нанести решительный удар, чтобы выручить твоего брата, если тот будет арестован, несмотря на все мои усилия разогнать тучи, собирающиеся над его головой, мы можем воспользоваться этими документами, и, в свою очередь, скажем господину де Марсэ: приготовьтесь…

— Нет, мой верный Гертлю, остановимся лучше на том наблюдении, которое мы собираемся организовать. Ты, в твои-то годы, еще питаешь иллюзии! Что такое, в сущности, агенты полиции? Простое орудие. Нас заставят передать документы в руки следствия, и они исчезнут, а игра будет проиграна.

— Ты думаешь, он осмелится обойти нас подобным образом?

— Давай только предположим, что он побывает у главного прокурора, женатого на второй его дочери, потом снова придет к де Вержену, мужу его старшей дочери… и все будет так, как я только что говорил.

— Почему же он не действовал подобным образом и по отношению к Фроле?

— Ну, наивный ты человек, ведь это вовсе не одно и то же. Прежде дело шло о его сыне, а не о нем самом, что вовсе не одно и то же как для одного, так и для другого его зятя; а затем, ни тот, ни другой из них не осмелился бы припрятать вексель. Кроме Фроле, который кричал бы об этом, как сумасшедший, если бы его арестовали, здесь пришлось бы считаться еще с владельцем этого фальшивого документа, которого нельзя было бы заставить молчать, как первого. Легко потушить дело среди чиновников, но когда в нем замешан буржуа, это уже дело совсем иного рода. Поверь мне, Гертлю! Поэтому будем наблюдать за моим братом и его родственником и охранять их, ибо у них нет никого, кроме нас, кто бы помешал им сложить свои головы на Рокетской площади.

— Постой, Люс, одна мысль!

— Слушаю.

— Что ты по возвращении скажешь своему патрону?

— Господину де Вержену?

— Да! Ведь мы все в том же положении, как и были при выходе из префектуры. То, что мы узнали, невозможно доверить ему!

— Ты прав; то, что мы знаем, существует только для нас, но я поклялся господину де Вержену, что он не уйдет со службы в префектуре, и должен сдержать свое слово.

— Есть ли еще какие причины, угрожающие его служебному положению?

— Нет, но и этого более чем достаточно! Ты знаешь нашу прессу и знаешь, как легко воспламеняется общественное мнение, патрон не ошибся на этот счет! Ты увидишь, какой эффект произведет сообщение о трех убийствах, совершенных в эту ночь, из которых одно даже в здании префектуры, и об исчезновении одного из судей, когда полиция должна будет признаться, что не смогла задержать ни одного из преступников. Прибавь еще к этому разглагольствования репортеров и нападки со стороны газет на Парижскую безопасность:[2]«Уже давно мы стараемся с той воздержанностью, в которой нам нельзя отказать, обратить внимание правительства на то скверное положение, которое сложилось в различных службах полицейской префектуры; события последних дней еще раз показывают, что мы были правы…» — и так далее, ты знаешь продолжение. Это будет один общий крик всего Парижа, и ты хочешь, чтобы полицейский префект устоял? Если к восьми часам утра нельзя будет послать во все газеты обобщение под заголовком «Убийцы в тюрьме», то министр внутренних дел, чтобы спасти свое собственное положение, даст отставку де Вержену, сказав ему: «То, что я теперь делаю, мой дорогой друг, не имеет никакого здравого смысла, но необходимо удовлетворить требование общественного мнения», — а новый префект, в свою очередь, не замедлит назначить нового начальника полиции безопасности, чтобы про него могли сказать: «Вот, наконец, настоящий префект; такой и нужен во главе полиции». Все это будет ужасно глупо и не подвинет дела розыска виновных, но это успокоит Жака Бонома,[3] который, ложась вечером спать, скажет своей жене: «Если эту полицию не почистить до поры до времени…»

— В таком случае, дело де Вержена проиграно?

— Да, если мы не придем к нему на помощь.

— Что же ты думаешь делать?

— Не знаю… Мы назначили свидание в половине восьмого утра, чтобы дать мне время поразмыслить, но, признаюсь, я не вижу никакого выхода из положения.

— Но ведь ты заявил, что у тебя появилась какая-то мысль?

— Или, вернее сказать, средство найти эту мысль!

— Что, если мы пойдем посоветоваться с человеком, который в продолжение двадцати пяти лет был настоящим министром полиции во Франции, от которого ничто не могло скрыться: ни заговоры, ни преступления, ни убийцы, к нашему старому патрону Жаку Лорану, под начальством которого мы и начали свою службу?

— Ты прав, тысячу раз прав! — воскликнул Люс. — Только он может вывести нас из этого положения! Как это я раньше не подумал об этом… Мы здесь потеряли понапрасну дорогое время.

— Утешься, пожалуйста; прежде всего, было бы недурно, если бы ты ввел меня раньше в курс всего этого дела, чтобы я не очутился в ложном положении при нем, а затем, хоть он и в отставке сохранил свою привычку вставать рано, но не можем же мы прийти к нему ночью.

— Который теперь час?

— Четыре утра!

— У нас в распоряжении еще три с половиной часа; этого вполне достаточно, чтобы найти средство защиты в нашем положении, если только это вообще возможно… Идем на улицу Лепик.

Несколько минут спустя оба полицейских, дрожа от холода, направились к высотам Монмартра. Там со своей старой экономкой одиноко жил бывший начальник полиции безопасности Жак Лоран, уже восьмидесятилетний старик, два поколения удивлявший всю Европу своими подвигами и служивший при четырех правлениях: Реставрации, Июльской монархии, Республике и Империи. Про него ходили разные легенды, и его мемуары, если бы он только захотел их написать, осветили бы всю закулисную историю первой половины текущего[4] столетия. Однажды австрийское посольство в Париже получило от своего правительства уведомление, что четыре преступника составили заговор против жизни императора Франца и скрываются во французской столице. Полиция была тотчас же предупреждена, и четыре дня спустя Жак Лоран писал в Австрийское посольство уведомление следующего содержания: «Четыре лица, о которых идет речь, никогда не уезжали из Вены; они скрываются привратниками третьего дома с левой стороны по улице Иосифа в погребе и должны будут стрелять в императора, когда он отправится в кафедральный собор в день памяти императрицы Марии Терезии». На поверку оказалось, что все сведения абсолютно точны, и четыре заговорщика были схвачены в тот момент, когда они снаряжали свою адскую машину, которая должна была стрелять в императорский экипаж через отдушину в подвале. В другой раз какой-то чиновник английского банка украл, как предполагали, гравировальную доску для печатания банковских билетов в сто фунтов стерлингов и различные печати для накладывания подписей. Правда, он мог их держать у себя лишь с субботы до утра понедельника. Но этого времени ему было достаточно, чтобы сделать настолько совершенные билеты, что подделку заметили лишь через несколько лет потому, что эта доска была изъята советом банка, и все отпечатанные на ней билеты, поступавшие в банк, больше в обращение не пускались.

Через некоторое время с удивлением заметили, что билетов этой серии поступило в четыре раза больше, нежели их было пущено в обращение. Это удивление еще более возросло, когда пришлось сознаться, что невозможно отличить фальшивые билеты от настоящих. Стали, и не без основания, подозревать честность одного из высших чиновников; однако даже после самых тщательных розысков найти виновного оказалось невозможным. Отчаявшись и не надеясь более на успех английской полиции, банк обратился в префектуру Парижа с просьбой произвести, в свою очередь, расследование, так как существовало предположение, что преступники скрылись во Франции. Жак Лоран поехал в Лондон инкогнито и условился с советом банка о тех мерах, которые следовало предпринять. Дело до этого велось секретно; Лоран посоветовал, наоборот, сообщить номер билета во все меняльные лавки через газеты, возбудить как можно больше шуму по поводу этого дела, а затем сделать так, чтобы все подумали, что им совсем перестали заниматься. За несколько дней до этого один старый еврей в восточном костюме открыл лавку на одной из улиц предместья, пользовавшихся самой худой славой. Вывеска на этой лавке гласила: «Размен всякого рода денег. Покупка золота и серебра в слитках. Всевозможные старинные и редкие вещи».

Пять здоровых молодцов, из коих один был агент лондонской полиции, проводили там все время и занимались только тем, что курили и пили в комнате при лавке, к которой примыкало что-то вроде погреба, запиравшегося солидной дверью. Хозяином лавки был Жак Лоран, устроивший эту ловушку. В первый день какой-то господин пришел предложить старинную столовую серебряную посуду; старый еврей позвал его в комнату за лавкой будто бы для того, чтобы ему заплатить, и там по его знаку пять человек обыскали вошедшего и заперли в погреб; это был номер первый.

В ожидании своей настоящей добычи, Жак Лоран забавлялся тем, что очищал Лондон от самых опасных злодеев. Следующие дни тоже дали ему небольшой улов… Наконец не прошло и недели, как какой-то иностранец, с осанкой аристократа, вышел из кареты, чтобы купить пару турецких туфель за два шиллинга.

«Не так уж ты ловок, приятель, — подумал Жак Лоран, — сейчас ты мне заплатишь билетом!»

Этот удивительный полицейский «почуял», как он выражался, что вновь прибывший был, что называется, «его прихода». В самом деле, иностранец вытащил свой бумажник, полный банковских билетов, и взял один из них в сто фунтов стерлингов, то есть в две тысячи пятьсот франков, для того, чтобы заплатить два с половиной франка. При взгляде, который бросил на него Лоран, иностранец — это и был разыскиваемый преступник — хотел бежать, но дверь изнутри имела секрет, и, не зная его, невозможно было выйти из комнаты. Тогда он с кинжалом в руке бросился на своего противника, но в одну минуту был обезоружен и смят Жаком Лораном и присоединен к тем пятнадцати редким птицам, которые уже сидели в клетке. Агенту английской полиции оставалось только оформить аресты. За восемь дней начальник полиции безопасности Парижа поймал пятнадцать самых опасных преступников Лондона, убийц и рецидивистов, которые уже много лет издевались над английской полицией, и знаменитого изготовителя фальшивых билетов, который оказался бывшим контролером в отделении банка по печатанию билетов.

Совет банка выдал Жаку Лорану в виде награды сто тысяч франков, которые он все и разделил между своими агентами, не оставив себе ни одного сантима.

Этот знаменитый полицейский придерживался того принципа, что полиция никогда не должна ничего скрывать; самая широкая огласка всегда послужит ей на пользу. Так, в деле банка, огласка имела тот результат, что все отказывались от билета с известным номером, и, естественно, преступник стал искать какого-нибудь старьевщика, менялу низкой пробы, чтобы попытаться спустить ему свои билеты. Но так как в Лондоне тысячи такого сорта лавок, открываемых подозрительными субъектами, то Жак Лоран переоделся старым евреем, грязным и отвратительным; он был уверен, что, затрудняясь в выборе, преступник обратится скорее всего к нему, так как в качестве восточного еврея он должен был показаться благодаря создавшейся у этого сорта людей репутации более подходящим для подобных темных дел, чем всякий другой.

События показали, что он был прав. Высокого роста, из тех людей, про которых говорят, что он неладно скроен, да крепко сшит, обладая геркулесовой силой, которая позволяла ему одному справляться с четырьмя и даже с пятью преступниками, Жак Лоран к тому же обладал еще глубоким знанием человеческого сердца и всегда избирал самые простые и естественные средства при своих расследованиях. «Это так и должно было быть!» — часто говорили его противники. О, да! Конечно, так и должно быть, но, как и в случае с Колумбовым яйцом, нужно было найти главное, добиться успеха, а Жаку Лорану всегда все удавалось.

Таков был старый начальник полиции безопасности, к которому, оказавшись в ужасном и безвыходном положении, шли за советом два наших героя.

Дойдя до конца улицы Лепик, Люс позвонил у двери отдельного домика, где жил старик.

— Кто там? — спросила экономка через щелку в двери.

Люс назвал имена и звания.

— А, входите же! — послышался радостный голос хозяина квартиры, который только что встал. — Какой попутный ветер занес вас так рано к монмартрскому отшельнику?

— Он в хорошем расположении духа, — быстро сказал Люс Гертлю. — Есть надежда! Он нас выручит… Но прежде всего сделаем вид, что мы пришли просто навестить его, — я знаю его слабые струнки… ни одного слова, пока он сам нас не спросит!

— Понял!

В это время дверь отворилась настежь, и Жак Лоран, прямой и крепкий, как дуб, несмотря на свои восемьдесят лет, с лицом, озаренным доброй улыбкой, протянул к ним обе руки, приглашая войти.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Странное общество

В ЭТОТ ДЕНЬ ДОН ФЕРНАНДО Д'АЛЬПУХАРА, португальский посланник, устраивал у себя небольшой интимный вечер с участием десятка видных представителей высшего парижского общества. Там был герцог Даминар Конти, большой знаток скотоводства, два брата де Тремню, предки которых участвовали еще в битве Тридцати в степи Сен-Ка, большие любители поохотиться, поиграть, выпить, страшные драчуны, как и все бретонцы старинных фамилий; Гумберт де Ла Вильянтруа, капитан парохода; дон Альварес де Кастро, знатный португалец, мультимиллионер и близкий друг посланника; его младший брат Мануэль де Кастро, лучше всех в Париже дравшийся на шпагах; Поль де Марсэ, элегантный заместитель главного прокурора; Андрэ де Ла Сольн, неутомимый путешественник, начертавший свой герб железным наконечником альпенштока на самой вершине Гималайских ледников. Мы ограничимся лишь этим перечислением лиц, наиболее известных.

Поль де Марсэ в первый раз был на одном из этих еженедельных собраний у посланника, которые так ценились в светском Париже, потому что на этих вечерах присутствовали всегда лишь двадцать человек, считая в том числе и хозяина дома, и туда приглашались только те, кто мог представить доказательства своего аристократического происхождения по крайней мере со времен крестовых походов. Сыновья торговцев лекарствами или слабительным шоколадом, подрядчиков, разбогатевших на договорах по сносу старых зданий, испробовали все средства отворить перед собой эти двери, но последние оставались для них плотно закрытыми, так что приглашение к д'Альпухаре было равносильно признанию за приглашенным старинного и чисто аристократического происхождения. Поль де Марсэ получил приглашение через Мануэля де Кастро, своего близкого друга, но сделать это было не так легко, потому что в Португалии настоящее аристократическое происхождение признается не только со стороны отца, но еще и матери, а мать Поля, госпожа де Марсэ, была урожденной Тренкар — имя, которое, кроме своего вульгарного происхождения, было несколько скомпрометировано в финансовом мире после печальной, известной нам истории; но Мануэль де Кастро настойчиво хотел, чтобы его друг был приглашен, приводил в доказательство салический закон так осторожно и ловко, что д'Альпухара, не хотевший решать сам, передал вопрос на обсуждение своих близких знакомых, и Мануэлю удалось добиться общего согласия всех десяти присутствующих, за исключением хозяина дома, воздержавшегося от голосования.

Эти десять человек составляли, так сказать, ядро собраний — они были постоянными посетителями. Новых посетителей приглашалось только по двое на каждую неделю.

Поль де Марсэ, понятно, и не подозревал о той своего рода баллотировке, которой подвергалось приглашение человека с его именем, и был страшно горд, получив приглашение от аристократа-посланника. Это являлось посвящением его в аристократы, пренебрегать чем он мог еще меньше, чем любой другой, так как, несмотря на все уловки салического закона, Сен-Жерменское предместье[5] не могло простить его отцу, что он ввел в семью старинной фамилии де Марсэ какую-то госпожу Тренкар; была еще надежда, что Поль женится и несколько поочистит свой герб новой связью с одной из наиболее старинных фамилий аристократического предместья; однако он не торопился, выжидая исполнения своих честолюбивых замыслов, доходивших до надежды занять важный пост министра юстиции, о чем усиленно хлопотал герцог де Жерси. От природы этот молодой человек обладал чрезвычайно чувствительным сердцем и вовсе не злым характером, но примеры Тренкара-отца и наставления скептика де Жерси, который никогда не скрывал от него, что этот Тренкар являлся отцом лишь номинально, немало способствовали тому, чтобы уничтожить эти качества; зато в жизни Поля был элемент чисто идиллического характера, который, подобно оазису в пустыне, освежал его душу и ум среди той лихорадочной и развратной жизни, которая из среды придворных распространилась и на весь Париж.

Как-то раз, лет за шесть до описываемых событий, желание выкурить хорошую сигару после обеда и предаться в уединении своим мечтам привело его в местечко Лила. Было воскресенье и к тому же местный праздник. Наступала ночь. Со всех сторон неслись веселые песни и бесконечный смех; у пресыщенного молодого человека явилось желание смешаться с этой толпой, которая не знала его, и посмотреть, почему это им так весело, что возбуждает даже его зависть. Он отослал своего кучера и грума, сказав им, что вернется пешком или на извозчике, и направился в беседку при ресторане, ярко освещенном и отличавшемся царившим там особым весельем.

Пять или шесть семейств рабочих — отцов, матерей и детей — сидели за столами, и все усиленно работали своими челюстями; дело подходило уже к десерту, и дешевенькое вино, смешанное с сельтерской водой, лилось рекой; мужчины вполголоса напевали что-то вроде прелюдии к имеющему быть концерту, но где каждый тянул кто во что горазд; женщины с раскрасневшимися лицами хохотали во все горло, откинувшись на спинки стульев, между тем как дети, привыкшие за неделю к скудной пище и черствому хлебу, с жадностью набрасывались на остатки предоставленного в их распоряжение гуся и в то же время набивали себе рты кремом, миндальным тортом и бисквитами.

Это народное веселье и пиршество, которые скромные труженики могут себе позволить лишь изредка, возбуждая сначала улыбку, вызывают затем и слезы у всякого человека, не совсем бессердечного, когда он подумает, что эти несчастные и обездоленные, если они хотят честно зарабатывать свой хлеб и поддерживать свою семью, могут пользоваться несколькими такими минутами беззаботности и отдыха лишь два-три раза в году.

Поль де Марсэ огляделся кругом, ища себе свободный утолок, где он мог бы поместиться; все было занято, и он хотел уже было повернуть назад, как чей-то грубый голос вскричал:

— Ну-ка, детки, потеснитесь немного и дайте местечко этому господину.

Поль де Марсэ обернулся на шум отодвигаемых тарелок, поблагодарил, грациозно раскланявшись, и, заняв только что предложенное ему место в конце стола, попросил все необходимое, чтобы приготовить чашку чая, что он непременно хотел сделать сам. Хозяин ресторана, увидев вошедшего молодого человека, аристократа, изящно одетого, поспешил тотчас же сам, чтобы ему услужить; что касается присутствующих, особенно женщин, то все смотрели на него с тем наивным любопытством, которое простой народ выказывает в подобных случаях к людям, превосходство которых он инстинктивно чувствует.

Поль де Марсэ действительно был один из самых красивых и элегантных молодых людей Парижа; стройный, немного выше среднего роста, полный здоровья и сил, он унаследовал от матери редкую красоту, которая не переставала привлекать внимание женщин. Поль знал об этом, но это нисколько не возбуждало его тщеславие, так как, в сущности, он не был пустым человеком или фатом, хотя благодаря своему воспитанию и не отличался устойчивостью своих принципов.

Присутствие его внесло сначала если не замешательство, то, во всяком случае, некоторую натянутость, которая на несколько мгновений спугнула общее веселье, так его привлекавшее. Но когда увидели, что он ласкает детей, позвал пирожника, у которого забрал всю его походную лавку, чтобы угостить ребятишек, то все решили, что это вполне порядочный молодой человек; когда же он бросил торговцу двадцатифранковую монету и отказался от сдачи, то заслужил всеобщую похвалу, которая, хоть и была высказана негромко, но все-таки дошла до него — лед растаял.

Некоторые предположили, что это должен быть, по крайней мере, клерк у нотариуса, если только не начальник одного из отделений большого магазина Лувр. Поль де Марсэ не мог удержаться от улыбки, услышав эти забавные предположения, но, как тактичный человек, не стал выводить из заблуждения этих простодушных людей. Впрочем, подобное предположение служило на пользу тем еще неопределенным проектам, которые он обдумывал уже несколько минут, и потому он не стал никого разубеждать.

Почти против него сидела прелестная молодая девушка лет шестнадцати, чистая девственная красота которой при входе сразу привлекла его внимание.

Великолепные пепельные волосы, вьющиеся от природы и красивым овалом обрамлявшие ее лицо, тонкий и прямой нос с розовыми и вздрагивающими ноздрями, нежный, как цветок яблони, ротик, позволяющий видеть ее белые, словно перламутровые зубки, черные, как агат, глаза с черными же ресницами и бровями, что редко встречается у блондинок и придавало ей своеобразную прелесть, розовые щечки, на которых при малейшей улыбке появлялись две прелестные ямочки, — вот ее дивный портрет, достойный резца скульптора.

Тонкий знаток, де Марсэ с первого взгляда оценил этот прелестный цветок, казалось, затерявшийся среди окружающих его грубых и простых кустарников; чувствуя, что на нее смотрят, молодая девушка покраснела, и эта краска, залившая ее красивое лицо, еще больше увеличила ее прелесть.

Пение и смех возобновились с новой силой, и благодаря общему одушевлению своих собеседников молодой человек мог сколько угодно любоваться своей прекрасной соседкой, не привлекая внимания остальных присутствующих. Толстая женщина, одна из самых веселых, сидевшая на другом конце стола, возле своего мужа, позвала молодую девушку и таким образом раскрыла имя прелестного создания поклоннику.

— Шарлотта, — сказала она ей, — взгляни на своих маленьких братьев, они слишком много едят, так что могут заболеть.

— Они не хотят ничего слушать, мама, — отвечала девушка, — и хотели бы пить вино без воды, как их дядя, солдат из казарм в Нуази.

Общий смех покрыл этот ответ, и все стали пить за здоровье маленьких солдат, которые, гордясь всеобщим вниманием и чокнувшись со своими родителями, захотели чокнуться и с этим господином.

Поль де Марсэ с удовольствием согласился на это и взял стакан вина, который ему предложили, но с условием, чтобы ему позволили ответить тем же; это было настолько в обычаях среди рабочих, что отказать ему было невозможно, и он немедленно заказал четыре бутылки шампанского. По знаку, который он сделал хозяину ресторана, красное вино и простые стаканы исчезли как по волшебству, уступив место красивым объемистым бутылкам с золотистой головкой и широким хрустальным бокалам. После первых бутылок без перерыва последовали и другие. Поль де Марсэ велел поставить их в лед, чтобы остудить, и это предательское вино не замедлило отуманить головы присутствующих.

Молодой человек придвинул свой стул к соседке и следил, чтобы ее бокал не оставался пустым… Начали петь патриотические песни, какие только сохранились в народной памяти.

Подобные народные гулянья производят на присутствующих чрезвычайно цельное и трогательное впечатление; первоначально можно бы думать, что там услышишь одни пьяные разговоры и шансонетки. Ничего подобного; слава своей родины, надежда на будущее благополучие — вот что составляет содержание этих собраний, где все сердца бьются в унисон, полные одних и тех же чувств.

Поль де Марсэ воспользовался общим воодушевлением, вызванным выпитым шампанским и пением патриотических песен, чтобы поговорить с Шарлоттой и вызвать в ее беззащитном и девственном сердце первые проблески чувства. Что он ей говорил? Увы, было не так трудно смутить наивную простоту ее первых мечтаний! Разве не всякая женщина в шестнадцать лет желает, чтобы ее любили и говорили ей об этом? Он рассказал ей, что уже давно заметил ее, но не осмелился подойти к ней, чтобы высказать свои чувства; наконец сегодня вечером, не будучи в состоянии больше справиться с собой, он решился сделать последнюю попытку узнать свою судьбу; его намерения были вполне чисты, а его общественное положение вовсе не выше ее. Что такое, в сущности, клерк нотариуса? Простой канцелярский служитель, зарабатывающий свой хлеб услугами другим людям; никакой разницы в их положениях нет. Одно ее слово сделает его навек счастливым или несчастным… Он почти склонился к ней, молодой, красивый, обольстительный, вливая с адским искусством смертельный яд в ее юное сердечко… А родители в это время продолжали петь и ничего не видели… То, что должно было случится, случилось! Молодая девушка доверчиво отдалась тем новым чувствам, которые ловкий обольститель сумел зародить в ней, и в тот же вечер они обменялись клятвами вечной любви.

Поль де Марсэ, может, был не так уж виноват, как можно бы думать; он сам потерял голову вблизи этого чудного и чистого ребенка и сам влюбился с такой горячностью, которой еще не знал до сих пор, а сила и искренность его собственного увлечения сделали его только еще более опасным для неопытного и беззащитного сердца. Легко предугадать, каковы были последствия этой первой встречи молодых людей.

Три месяца спустя бедная Шарлотта, совершенно не умевшая защищаться, как и большая часть жертв обольщения, сделалась любовницей Поля де Марсэ, и в один прекрасный день, испугавшись последствий, которые уже были заметны, кончила тем, что уступила настояниям своего возлюбленного и не возвратилась более под родительский кров.

Поль де Марсэ, продолжавший выдавать себя за клерка у нотариуса, имея поддержку от своих родных, поместил молодую девушку в маленькой, хорошенькой вилле в окрестностях Палезо, по дороге в Со, будучи уверен, что в этом уединенном месте никто не будет нарушать спокойствия его тайной для всех любви.

Шарлотта произвела на свет одного мальчика и трех девочек, и Поль, любовь которого все росла, — обстоятельство чрезвычайно редкое среди мужчин его круга, — продолжал посвящать ей все свободное время и окружал ее трогательными заботами и знаками своей любви.

Молодая мать жила среди скромной роскоши, тихо и уединенно; кухарка, горничная и нянька для детей составляли штат ее прислуги, и она не удивлялась этому довольству, так как Поль Сеген — это было имя, которым назвался де Марсэ, — сказал ей, что он зарабатывает у своего нотариуса много денег, и это было вполне достаточно для Шарлотты, слепо верившей каждому его слову. Молодая женщина была вполне спокойна за будущее; задержка в свадьбе была приписана его старой матери, имевшей совсем другие виды для своего сына, которую Поль не хотел огорчать. Но все это должно было устроиться как нельзя лучше, и Шарлотта была бы вполне счастлива, если бы время от времени ее мысли не переносились в домик в местечке Лила, куда она больше уже не появлялась.

Что-то с ними сталось за эти пять лет, с ее отцом, матерью, маленькими братьями? Слезы навертывались тогда у нее на глазах, но Поль старался осушить их своими поцелуями. Неужели ее не простят когда-нибудь? Как бы тогда все были счастливы! И Шарлотта легко позволяла убедить себя в этом, продолжая жить в надежде на этот столь желанный день.

Однажды утром, когда де Марсэ должен был обедать у д'Альпухары, ею овладело какое-то страшно печальное предчувствие; накануне какие-то подозрительные люди все ходили вокруг ее дома, и ее охватил непонятный ужас при мысли, что де Марсэ не вернется на следующую ночь: этот последний уходил под предлогом путешествия со своей матерью. Хотя она и привыкла к его частым отлучкам, так как молодой человек не думал забывать ради нее ни обязанностей по службе, ни общества, ни своих удовольствий, но все-таки очень хотела, чтобы он не уходил в тот вечер.

Поль отвечал только смехом на эту, как он говорил, нервную впечатлительность; но и он весь день был сумрачен и беспокоен. Ему казалось, что какое-то несчастье, которого он не мог предвидеть, готово обрушиться на него, и вечером, когда он пришел к португальскому посланнику, эти черные мысли еще не совсем покинули его. Однако веселость собеседников и роскошь обеда, а также великолепие вин Бургундии и Рейна, привели его в конце концов в более или менее благодушное настроение.

Его расстроенный вид не ускользнул от его друга, Мануэля де Кастро. Когда гости проходили в курительную комнату, знатный португалец, дружески взяв молодого человека под руку, увлек его в уголок комнаты и спросил с участием:

— Что такое с вами, Поль, было сегодня вечером, когда вы только что приехали? Вы мне показались мрачным и озабоченным!

— Абсолютно ничего, дорогой Мануэль, — отвечал де Марсэ, — или, вернее сказать, почти ничего, пустяки, некоторые затруднения, совершенно не важные, касающиеся моих семейных дел; это совсем не заслуживает вашего внимания!

— Я очень рад, что ошибся, — возразил португалец, бросая на де Марсэ испытующий и пристальный взгляд. — Я думал — что-нибудь более серьезное. Знаете, Поль, если вам когда-нибудь понадобится услуга…

— Спасибо за участие, мой дорогой; я об этом буду вспоминать не затем, чтобы воспользоваться вашим обещанием, а чтобы еще больше любить вас за это!

— Это мы увидим, — пробормотал про себя португалец, и его черные, мрачные, холодные, как сталь, глаза снова остановились на собеседнике; в них видно было скорее выражение непримиримой ненависти, чем испытанной дружбы.

В это время голос графа д'Альпухара, приглашающего своих гостей, положил конец их разговору. Слуги только что установили стол для игры в баккара, и каждого из гостей приглашали, принять в ней участие.

Игра у португальского посланника велась чрезвычайно крупная, и партии, составлявшиеся у него, были известны всему Парижу.

В одну из таких ночей Даминар Конти и турецкий посланник сели вдвоем играть в экарте; ставка равнялась одному миллиону. Турку не повезло, и он проиграл. Но на следующую ночь Халилбею удалось отыграться и даже выиграть, кроме того, пятьсот тысяч франков у своего партнера. В другой раз рассерженный хвастливостью турка Сольн побился об заклад, что тот не примет той партии, которую предложит ему Сольн. Турок, напротив, согласился. Когда противники уже обменялись честным словом, то Сольн предложил ему сыграть партию на жизнь: проигравший должен пустить себе пулю в лоб. Предложение было принято турецким посланником, и два безумца, положив возле себя револьверы, хладнокровно принялись за игру. Однако вмешались присутствующие и прекратили эту безумную партию.

Этих двух примеров достаточно, чтобы показать, до какой степени салон графа д'Альпухары должен был занимать общественное внимание в Париже. Де Марсэ в игре был страшно невоздержан. Сначала ему «не везло», что называется, потом счастье улыбнулось ему, и к трем часам утра он был в выигрыше на двести тысяч франков, проигранных герцогом Даминаром Конти.

Большая часть игроков, не встававших со своих мест с десяти часов вечера, выказывала уже явные признаки усталости. На свое несчастье, де Марсэ предложил герцогу отыграться в экарте, на что последний согласился, по-видимому, почти безучастно, как и всегда, впрочем, в подобных случаях. Это был самый хладнокровный игрок, какого только можно себе представить. Нося одно из самых громких имен во Франции и обладая таким состоянием, которого не могли истощить все его безумства, герцог всегда бывал весел, всегда улыбался и готов был к услугам тех, кто хотел бы выиграть у него сотню тысяч франков. Говорили, что он пользуется десятью миллионами годового дохода, но и эта цифра была ниже действительной. Де Марсэ, чувствовавший себя в ударе, хотел попробовать выиграть у него малую толику, чтобы собрать пятьсот тысяч франков: ему хотелось положить по сто тысяч франков на каждого из своих детей и на имя их матери, чтобы иметь возможность в подходящий момент жениться, не испытывая угрызений совести за то, что оставил их без помощи. Это вовсе не значило, что он собирался их бросить навсегда: де Марсэ вполне мог жениться, не мешая Полю Сегену по-прежнему сохранить за собой свое гнездышко в Палезо. Но тогда, возможно, он не будет в состоянии выделять из своих домашних расходов те двадцать пять тысяч франков, которые ему ежегодно стоило содержание Шарлотты с детьми. А он ни за что на свете не хотел бы в чем-нибудь лишить их тех удобств, к которым приучил сам.

Случай казался ему весьма удобным, чтобы устранить свои опасения за будущее; он чувствовал себя в ударе, как говорят игроки, и решил этим воспользоваться. Глаза Мануэля де Кастро, все время не упускавшего его из виду, радостно блеснули, когда он заметил, что де Марсэ предложил герцогу продолжать игру в экарте; Он незаметно обменялся с герцогом каким-то знаком, значение которого было понятно лишь им двоим. Слуги принесли знаменитый маленький столик, тот самый, на котором началась безумная партия, привлекшая внимание всего Парижа, переменили свечи, положили для каждого игрока карты, — и игра началась.

Ставка была назначена в триста тысяч франков — как раз та сумма, в которой нуждался де Марсэ, — разделенных на две партии. Первая же партия, в сто тысяч франков, была выиграна графом де Марсэ. Надеясь выиграть и вторую, он удвоил ставку и проиграл; это раззадорило его еще больше, он «зарвался», как говорят игроки, и, уже не соображая, продолжал удваивать ставки, а счастье все отворачивалось от него. Еще партия — и он проиграл ровно миллион франков!

— Не хотите ли продолжать? — по-прежнему хладнокровно спросил его счастливый игрок. — Я поверю вам и еще «на запись»!

— Нет, довольно! — отвечал несчастный заместитель прокурора, вставая из-за стола. — К двенадцати часам дня вам будет уплачено, герцог! — И он ушел, шатаясь как пьяный.

Мануэль и Даминар обменялись торжествующим взглядом.

— Один есть! — пробормотал де Кастро.

Поль еще не успел сделать и десятка шагов по улице, держа шляпу в руках, чтобы освежить пылающую голову, как почувствовал, что кто-то фамильярно схватил его за руку. Он быстро обернулся: это был Мануэль де Кастро.

— Нехорошо, мой дорогой Поль, — проговорил последний с дружеской улыбкой, — нехорошо забывать о своих друзьях в минуту страданий!

— Это правда, я страдаю! — отвечал де Марсэ, в душе которого блеснул луч надежды, когда он вспомнил те предложения своих услуг, о которых несколько часов тому назад говорил ему Мануэль.

— Вот именно, когда человек страдает, тогда-то он и должен питать доверие к тем, кто его любит. Ну, успокойтесь, я понимаю ваше положение. Вы не хотели бы просить у ваших родных сразу такую большую сумму, не так ли? Так вот, идите к себе домой, велите себе сделать ванну, отдохните, затем приходите ко мне в десять часов, и я вам одолжу эту сумму на какое угодно время.

— Ах, мой дорогой! — отвечал молодой человек, с чувством пожимая ему руки. — Вы спасаете мне жизнь; мне достаточно будет нескольких месяцев, чтобы вернуть вам все. Спасибо! За несколько часов мне было бы невозможно достать целый миллион!

— Так решено, в десять часов, — повторил португалец своим мягким и звучным голосом, повернувшись к дому д'Альпухары.

Обрадованный де Марсэ сел в проезжавший мимо фиакр и велел везти себя домой. Ровно в десять часов он явился в отель де Кастро.

— Ах! Какое несчастье, господин, — сказал ему привратник. — Господин де Кастро, пробуя сегодня утром револьвер, нечаянно выстрелил и сильно поранил себе правую руку. К счастью, напротив живет доктор, который и поспешил перевязать ему рану, а то бы я не знаю, чем это все кончилось, ведь он мог потерять много крови. Господин де Кастро лежит теперь в постели и не велел никого пускать к нему, за исключением вас!

Во время этого разговора, в продолжение которого несчастный де Марсэ чувствовал, что им попеременно овладевает то ужас, то вновь надежда, подошел спустившийся на звонок негр, настоящий Геркулес, пользовавшийся полным доверием Мануэля, и сделал де Марсэ знак — так как он был немой, — что его господин ждет гостя. Де Марсэ вздохнул свободно.

Мануэль де Кастро полулежал, откинувшись на подушки, в постели с забинтованной правой рукой; протянув гостю левую руку, он сказал:

— Это пустяки, мой друг; доктор сказал, что у меня останется лишь едва заметный шрам на руке. Но могло быть и хуже: пуля снесла у меня с головы шляпу; на один дюйм пониже — и она раздробила бы мне череп.

— Ну, слава Богу, — сказал, весь бледный, де Марсэ, — я думал, что рана гораздо опаснее!

— Как я рад вас видеть! — продолжал Мануэль. — Мне уже стало скучно лежать одному в постели. Кстати, я сейчас избавлю вас от тех хлопот, которые так занимают теперь вашу голову. Этот проклятый инцидент не дает мне возможности писать, но вы это сделаете за меня. Возьмите, пожалуйста, мою чековую книжку, которая лежит вот на этой этажерке.

— Вот она! — ответил довольный де Марсэ, передавая ему книжку.

— Нет, возьмите ее сами. Садитесь за этот маленький столик, на котором имеются все принадлежности для письма.

Де Марсэ машинально исполнял все, что ему приказывали.

— Так, — продолжал португалец, — хорошо! Какую же мы сумму проставим?

— Только один миллион, так как двести тысяч франков у меня есть.

— Нет, это вас не устраивает. Ну, будьте откровенны: по вашей манере играть я понял, что вы нуждаетесь в деньгах.

— Уверяю вас…

— Вы не доверяете мне?

— Ну хорошо, да! Мне нужно было пятьсот тысяч франков, но без них я вполне могу обойтись.

— А если я не хочу, чтобы вы лишали себя чего-нибудь?! Ну, пишите: «Выдать Полю де Марсэ один миллион пятьсот тысяч франков…» Готово?

— Право, я не решусь писать.

— Пишите, я хочу этого!

— Ну, если это так необходимо!

— Хорошо! Передайте мне бумагу, и я попробую подписать левой рукой… Невозможно… Вот никогда не думал, что так трудно писать левой рукой, не привыкнув к этому. Будьте добры, подпишите чек за меня.

— За вас? Но это же будет подлог!

— Как подлог? С моего согласия это не будет подлог, мой дорогой: это мое право.

— Разве ваш брат не мог бы подписать?

— Нет, я бы хотел, чтобы это дело осталось между нами… Уверяю вас, я не понимаю вашей щепетильности. К тому же вы еще поставите мою печать, что я всегда делаю при более значительных суммах. А чтобы вас окончательно успокоить на этот счет, в документе, который мы составим после завтрака, так как вы вернетесь составить мне для этого компанию — без вас я не сяду за стол, — мы напишем, что чек подписан вами по моей просьбе.

Таким образом все устраивалось — и де Марсэ уступил.

Мануэль показал ему свою подпись на одной из книг своей библиотеки, и заместитель прокурора вывел такую же внизу чека, вовсе не стараясь скопировать ее в точности; затем была приложена и печать. Чек был готов. Мануэль позвонил.

— Вели заложить карету, — сказал он вошедшему негру, — и проведи господина де Марсэ к Эусебио Миранда, нашему банкиру; затем ты поедешь куда он тебе прикажет, а потом проводишь сюда к завтраку.

— Меня ждет внизу карета! — сказал де Марсэ.

— Отошлите ее; вы сегодня мой пленник до вечера: можете немножко и поскучать со мной, черт возьми!

— О! Можете ли вы думать…

— Поезжайте скорее; несмотря на рану, я уже чувствую волчий аппетит.

В половине первого, как назначил Мануэль де Кастро, Поль де Марсэ уже вернулся; его лицо сияло счастьем, и он принялся горячо благодарить своего друга не только за услугу, но и за ту чисто рыцарскую манеру, с какой она была оказана.

— Не говорите больше об этом, если не хотите меня рассердить, — отвечал благородный португалец. — А теперь пусть нам подадут завтрак; очевидно, ничто так не возбуждает голод, как выстрел из револьвера в свою собственную руку!

Когда уже в конце завтрака Поль заговорил со своим другом о том документе, который они должны были составить, де Кастро ответил ему:

— Но мы хорошенько не подумали об этом, мой дорогой; ведь мы будем абсолютно в том же самом положении.

— Как так?

— А разве вам не придется еще раз подписаться за меня, что вовсе не достигло бы нашей цели?

— Вы правы!

— Подождем до моего выздоровления, которое не заставит нас долго ждать.

— От всей души желаю вам скорейшего выздоровления. Однако, по народному выражению, «никто не знает, кто живет, кто умирает»,[6] и я хотел бы дать вам расписку на ту солидную сумму, которую получил от вас.

— Как хотите, мой друг!

— Теперь, когда этот документ может послужить нам гарантией, мы могли бы пригласить нотариуса, который выслушал бы ваши объяснения перед свидетелями, и тогда вам не нужно бы было и подписываться.

— Вы забываете, дорогой друг, что тогда пришлось бы посвятить нотариуса в это дело, а я вам уже говорил, что хотел бы, чтобы оно осталось между нами. Мы все это устроим, повторяю, после моего выздоровления.

Де Марсэ вынужден был уступить и с восторгом думал о великодушии и щедрости своего друга; в тот же вечер он отправился в Палезо и, счастливый, снова вернуться в круг маленькой семьи Шарлотты и ее детей. Однако он не был бы так спокоен, если бы увидел сцену, которая произошла тотчас же по его отъезде в отеле де Кастро!

Не успел он еще выйти за дверь, как Мануэль вскочил с кровати, далеко отбросил бинты и повязки, которыми была обернута верным негром его правая рука, и принялся одеваться. В это время вошел его брат.

— Ну? — сказал вошедший. — Как все сошло? Он ни о чем не подозревает?

— Абсолютно ни о чем! Он у нас в руках, как и его негодяй-папаша, — отвечал Мануэль.

Тогда старший брат с блестевшими ненавистью глазами загадочно произнес:

— Месть стоит дорого, но она дает наслаждение…

На другой день начальник полиции безопасности Фроле был конфиденциально приглашен к Эусебио Миранда и К°, банкирам с улицы Кастильон, с целью сообщить ему дело чрезвычайной важности. Фроле поспешил на приглашение и там узнал от директора банка, что накануне утром была уплачена Полю де Марсэ сумма в миллион пятьсот тысяч франков по предъявлении чека, снабженного подложной подписью Мануэля де Кастро. Начальника полиции безопасности просили взять на себя миссию секретно заставить семью уплатить эту сумму под угрозой, в случае отказа, принести жалобу на упомянутого де Марсэ в суд или даже главному прокурору по обвинению в подлоге.

Фроле с радостью взялся за это дело и тотчас же отправился к старому советнику Кассационного суда, отцу обвиняемого, которому и сообщил без дальнейших предисловий о том проступке, в котором обвиняется его сын, не преминув довести до его сведения и последствия, какие имел бы для Поля де Марсэ отказ семьи уплатить эту сумму в миллион пятьсот тысяч франков банкирам, владельцам этого чека; их клиент, Мануэль де Кастро, отказался принять на свой счет указанную сумму ввиду подложности подписи, имеющейся на бланке чека.

Прежде чем предъявить эту претензию, банк Эусебио Миранда и К° подверг документ экспертизе, которая, признав грубую подделку подписи де Кастро на бланке чека, тем самым устанавливала небрежность кассира, уплатившего всю сумму, и ответственность банка перед его клиентом, Мануэлем де Кастро.

Узнав об этом, де Марсэ-отец думал сначала, что его мистифицируют, но Фроле показал ему чек и так уверенно говорил о деталях этого дела, что несчастный отец должен был поверить и просил только отсрочки на один месяц, чтобы рассчитаться. Но, несмотря на все его просьбы, ему удалось добиться отсрочки лишь на сорок восемь часов.

Тогда он экстренно вызвал своего сына, который был в суде, и по окончании заседания тот поспешил на зов отца.

— Ах, несчастный, что ты наделал?! — вскричал бедный отец, увидев его.

— Объясните, ради Бога! Вы меня путаете, отец!

— Разве ты не получил вчера утром миллион пятьсот тысяч франков по чеку у португальского банкира Эусебио Миранда?

— Как, вы знаете?!

— Отвечай!

— Да, отец, карточный долг! Я совсем потерял голову и увлекся игрой.

— До того, чтобы сделать подлог, несчастный!

— Подлог! Что вы говорите? Да ведь сам Мануэль де Кастро предложил мне необходимую сумму, которую я действительно получил у Эусебио Миранда по его чеку.

— Ты клянешься мне?

— Я, отец, не лучше, чем три четверти мужчин нашего круга, которые готовы пожертвовать всем ради своих удовольствий, но я никогда ничем не запятнал своей чести и не лгал!

— Уф! Гора с плеч! Надо думать, что это Фроле преувеличил важность этого дела для того, чтобы…

— При чем тут Фроле, отец? — прервал молодой человек.

— А при том, что он приходил сюда сказать, что против тебя будет подана жалоба по обвинению в подлоге, если миллион пятьсот тысяч франков не будет уплачено Эусебио Миранда в продолжение сорока восьми часов.

При этих словах Поль де Марсэ побледнел, однако он еще не понимал всего ужаса страшной действительности.

— Подлог! Он совершил подлог! Это невозможно! О-о! Де Марсэ… и подлог! — И старик разразился нервным смехом. — Негодяй, — продолжал он, — хотел одурачить нас. Но я пойду к де Вержену, и его тотчас же уволят… Ну, мой сын, расскажи-ка, как все это произошло!

— А очень просто, отец…

Но вместо того, чтобы продолжать, молодой человек вскрикнул и закрыл лицо руками. Теперь он начал осознавать весь ужас ситуации.

— Нет! Нет! — вскричал он. — Мануэль не способен на подобное злоупотребление доверием, это было бы чудовищно!

— Что ты хочешь сказать? — спросил отец. — Умоляю тебя, не оставляй меня в этом ужасном состоянии неизвестности!

Поль немного успокоился и откровенно рассказал отцу все, что произошло, начиная с его прибытия в особняк д'Альпухары и до сцены на другой день у Мануэля де Кастро.

Пока его сын рассказывал, старый советник понемногу овладевал собой, и по мере того, как рассказ продвигался вперед, ему становилось ясно, что необходимо собрать всю свою энергию, чтобы отпарировать тот ужасный удар, который хотели нанести его сыну.

— Поль, — уверенно сказал он, когда сын его окончил рассказ, — боюсь, что ты сделался жертвой гнусного заговора!

— О! Я уже об этом подумал, отец; но смотрите, как мало логики во всем этом, если мы допустим подобное предположение. Для того чтобы мстить подобным образом, нужно иметь весьма веские причины для ненависти против кого-нибудь. Ничего подобного между мной и Мануэлем де Кастро нет; напротив, у нас имеются лишь доказательства дружеских отношений. Подобный образ действий мог бы быть понятен только при желании делать зло просто из любви к нему; но в наш век так не делается, отец.

— Я в самом деле не вижу причины, почему эти португальцы стараются тебя погубить; однако должен тебе сообщить нечто важное… настолько важное, что заставляет меня содрогнуться, так как, если не ошибаюсь, это служит очевидным доказательством, что тебя завлекли в западню.

— А это нечто, отец? О, как вы мучаете меня своим молчанием!

— Ну хорошо: это присутствие вчера вечером твоего друга Мануэля де Кастро в опере.

— Вас обманули, отец, он не мог встать с постели из-за своей раны!

— Я говорю вовсе не с чужих слов: я сам его видел.

— В таком случае он был с перевязанной рукой!

— Ничуть не бывало!

— Здесь кроется какая-то ошибка, это невозможно! Мало зная их, вы приняли старшего брата за Мануэля…

— Это еще возможно; но есть средство решить этот вопрос — это отправиться в особняк де Кастро.

— Я хотел предложить это вам, отец; моя карета уже готова.

Несколько минут спустя они с удивлением узнали, что оба португальца отправились в путешествие на несколько месяцев.

— Как! Несмотря на рану Мануэля де Кастро? — спросил Поль де Марсэ.

— Вы ошибаетесь, — отвечал слуга, принявший их, — господин Мануэль де Кастро совершенно здоров, как вы и я, и никакой раны у него нет!

Несчастный заместитель прокурора не знал, что и подумать, слыша все это.

— Нет раны! — повторил он машинально. — Но тогда…

— Тогда, мой дорогой сын, — с достоинством проговорил старый советник, — ты стал жертвой аферы международных авантюристов, которые теперь подло скрылись, чтобы у них нельзя было потребовать отчета в их действиях. Когда приходится иметь дело с подобными людьми, то им только платят, не вступая в пререкания… Подожди, мой сын… завтра эти люди получат деньги.

— Милостивый государь, — сказал в это время человек, который их принимал, — не разрешите ли вы мне сказать вам пару слов по секрету?

— Слуга этих…

— Я вовсе не слуга их.

— Так кто же вы?

Старый советник вдруг заметил, что из-за своего нервного состояния он не разглядел, что незнакомец выглядел весьма солидным и изящным господином.

— Я — первый секретарь при португальском консульстве.

Старик раскланялся и прошел в маленький кабинет, который указал ему собеседник. Когда он вышел, то был страшно бледен и держал спрятанный под сюртуком какой-то предмет, которого его сын не мог видеть.

— Что с вами, отец? — спросил молодой человек, энергия которого еще не ослабла благодаря клокотавшему в нем бешенству.

— Ничего, сын мой! Я только убедился, что эти люди способны на все… Не заботься ни о чем, я беру на себя заботу найти необходимую для уплаты сумму!

— Я должен герцогу Даминару лишь один миллион, отец; у меня оставалось пятьсот тысяч франков, которые я предназначал для других надобностей и которых не трогал. Я вам их пришлю!

— Хорошо, мой сын, остальное будет еще легче достать. Теперь я должен тебя просить кое о чем: мне нужно кое-куда съездить… одному.

— И вы хотите, чтобы я вам предоставил свою карету?

Старик сделал утвердительный знак.

— В котором часу я вас увижу, отец?

— Приходи не раньше завтрашнего утра; я думаю, что смогу тогда сообщить тебе приятную новость, что ты уже вне опасности очутиться в лапах этих господ.

Старик помчался скорей домой; он спешил узнать, что заключал в себе маленький пакет, который ему передал секретарь посольства.

Едва он вскрыл его, как тотчас же с глухим стоном выпустил из рук.

— А! — вскричал он. — Это месть!

Затем, придя в себя, добавил тихим голосом:

— Нет, это пробил час суда!..

Пакет заключал в себе обыкновенную визитную карточку, большого формата, как следовало по моде, на ней было два имени и следующая надпись:

Шарль Лефевр

Эрнест Дютэйль

Помни!

Остров Привета (Кайенна).

— О! Мне не нужно было этих слов, чтобы напомнить об этом, — продолжал старик, — ибо это воспоминание душит меня. За свою жизнь я совершил только один этот бесчестный поступок. Нужно было спасти свою семью от позора… и я не устоял… Теперь мстят моему сыну. Но я его буду защищать. Он не виноват; прежде всего, Тренкар должен дать миллион, который мне нужен. Разве не для него я забыл свой долг, не его спас, добившись осуждения двух его ни в чем не повинных служащих? Так пусть же он мне поможет теперь спасти сына, а иначе! — И старик угрожающе тряхнул головой, взял карточку, выпавшую из его рук, и тщательно уложил ее в свой бумажник.

В тот же день еще до четырех часов дня де Марсэ передал в банк Эусебио Миранда, под расписку за надлежащими подписями, один миллион пятьсот тысяч франков. Немедленно ему было дано письмо на имя Фроле, предлагающее начальнику полиции безопасности передать де Марсэ-отцу, советнику Кассационного суда, чек, который был передан Фроле лишь на хранение.

Старик отправился в префектуру во время присутствия и, прося не беспокоить ради него его зятя, прямо прошел в кабинет начальника полиции безопасности. Предупрежденный об этом Фроле принял его снисходительно, но несколько уклончиво, и извинился за ту ужасную миссию, которую ему пришлось выполнить по отношению к господину де Марсэ единственно ради того, чтобы избежать в этом деле огласки, а это неминуемо случилось бы, если бы дело было передано кому-нибудь другому. Что же касается чека, то, если он не передает его господину де Марсэ тотчас же, то только потому, что он не хотел оставлять его в префектуре, в руках первого встречного. Требования службы не позволяют ему немедленно идти за ним к себе домой, но если советник согласился бы еще раз придти вечером часов в одиннадцать, то документ был бы к его услугам.

Де Марсэ нашел извинение достаточным, ибо не хотел обнаруживать тех чувств, какие ему внушало поведение Фроле, до того времени, пока компрометирующий честь его сына чек не будет в его руках, а затем можно уже было вывести начальника полиции безопасности на чистую воду и попросить его отставки.

Фроле, у которого тоже были свои планы, назначил такой поздний час для того, чтобы можно было свободно переговорить с де Марсэ, так как тогда уже все служащие, за редким исключением, уходили из префектуры.

Советник был пунктуален: ровно в одиннадцать часов он тихонько постучал в дверь кабинета Фроле, выходящую в коридор, ведущий в канцелярию префекта.

Таким образом он избежал прохода через переднюю, где находилась часть полицейской бригады. Фроле тотчас же предложил ему кресло около себя. В это время он забавлялся великолепным малайским кинжалом, который показал и де Марсэ.

— Я большой любитель оружия, — сказал он, — и у меня имеется неплохая коллекция. Не хватало только малайского кинжала с клинком в форме пламени, снабженного желобком, с кураре, и мне вот только что сегодня подарили этот самый кинжал!

Начальник полиции безопасности поостерегся сказать, что этот подарок он получил в особняке де Кастро, куда он сегодня ходил около полудня, и что оба португальца просили его сделать все возможное, чтобы удержать у себя чек еще на сорок восемь часов, так как эта отсрочка нужна для их дальнейших планов. Фроле, со своей стороны, хотел воспользоваться этим удобным случаем, который ему больше никогда, несомненно, не представится, и променять свою полицейскую службу на более обеспеченное положение члена Государственного Совета. И вот, чтобы не терять времени, он с редким бесстыдством сразу поставил вопрос ребром.

— Мне очень жаль, — сказал он старому советнику, — но я должен сообщить вам об одном досадном обстоятельстве, которого, однако, вы, как судья, должны бы ожидать!

— Я вас совершенно не понимаю, будьте добры объяснить! — отвечал де Марсэ, глядя с неподдельным изумлением на своего собеседника.

— Это очень просто, однако. Вам известно, что делопроизводство по жалобе не прекращается, если даже причиненные убытки возмещены или жалоба, поданная на обвиняемого, взята обратно. Поэтому один лишь главный прокурор во всем государстве может прекратить дело вашего сына. Я прежде всего раб долга, который говорит мне, что я должен передать в суд подложный чек и жалобу, которая была мне подана Эусебио Миранда.

— Вы серьезно это говорите? — спросил де Марсэ, отчеканивая каждое слово и меряя с головы до ног Фроле взглядом, полным презрения.

— Совершенно серьезно, — отвечал Фроле, просматривая бумаги и что-то напевая себе под нос, как бы с целью дать понять де Марсэ, что последнему остается лишь уйти.

— Ну, так вы — негодяй! — отвечал де Марсэ.

— Милостивый государь!

— Низкий негодяй и наглец, которого я сейчас же заставлю выгнать из префектуры.

— При помощи вашего зятя, чтобы спасти вашего сына! Сделайте одолжение, дорогой мой, ни негодяй, ни наглец, а папаша изготовителя подложных документов, сделайте одолжение — хоть посмеемся. Увидите, как все оппозиционные газеты завтра будут рассказывать, что префект уволил начальника полиции безопасности, потому что его шурин совершил подлог за безделицу — всего миллион пятьсот тысяч франков. А упомянутый начальник полиции, получив жалобу, отказался положить ее под сукно, считая, что равенство всех перед законом не должно быть пустым звуком и что сильный точно так же должен быть наказуем, как и слабый, раз он совершил то же самое преступление. Эге! Какая каша тут заварится: декларация прав человека, нравственные начала все выйдет на сцену, и под давлением общественного мнения и прессы, сопротивляться которому будет бесполезно, правительство вынуждено будет освободить префекта от должности и передать этот пост начальнику полиции безопасности. Ну-с, господин де Марсэ, идите предупредить господина де Вержена, который теперь в театре. Придется чересчур долго ждать его возвращения, чтобы избавиться от такого негодяя, как я!

— Это правда, негодяй держит нас в руках, — пробормотал уничтоженный де Марсэ, затем, озаренный какой-то внезапной мыслью, он встал и проговорил: — Ладно, пусть будет так! Исполняйте свой долг! — И он направился к двери.

— Постойте! — вскричал Фроле, когда уже судья готов был выйти.

— Что вы еще от меня хотите? — с достоинством ответил последний.

— Вы слишком спешите и не даете вздохнуть людям! Вернитесь, черт возьми! Можно ведь сговориться!

— Сколько же? — спросил презрительным тоном старик.

— О, не говорите о взятках! — возразил полицейский. — Ах! Простите мое выражение.

— К чему извиняться? Так принято в вашем кругу!

— Довольно! Дело не в словах. Вы прекрасно понимаете, что я не буду у вас требовать денег…

— А что же еще другое можно вам, Фроле, дать?

— Можно, ибо я богат!

— Доказательство, что вам их часто предлагали… и что же…

— Я удовольствуюсь назначением членом Государственного Совета!

— И ничем больше?!

— Бог мой, ну да! У меня честолюбие скромное!

Судья подошел. Внезапно у него явилась какая-то мысль и так овладела им, что он не мог уже ей противиться.

— Если бы я даже согласился на вашу сделку, то вы должны понять, что у меня нет с собой в кармане бумаги о назначении членом Государственного Совета и что мне нужно время для того, чтобы пустить в ход связи своих друзей… А это невозможно потому, что чек моего сына нужен мне сегодня вечером — завтра требования возрастут. Мои страдания доставляют вам удовольствие, но ведь мое терпение имеет границы… Я завтра отправляюсь в сопровождении де Жерси во дворец, расскажу все откровенно, буду просить на коленях, и вы увидите, удастся ли мне заткнуть вам рот и спасти моего сына… Итак, если я получу чек сегодня вечером, то сделаю все возможное, чтобы удовлетворить вас; или же позвольте мне уйти!

Фроле понимал, что найденный господином де Марсэ способ непременно удастся, раз деньги были уплачены. Кроме того, произвели бы расследование и узнали, что черный слуга португальца сопровождал молодого заместителя к банкирам и к Даминару Конти, о чем Поль еще не имел времени сообщить своему отцу, и тогда обвинение показалось бы сомнительным; затем увидели бы, что подпись была сделана почерком сына де Марсэ без всяких изменений, и показалось бы странным, что банк Миранда сразу уплатил такую сумму по какой-то подозрительной подписи. Благодаря всему этому дело могло принять совсем другой оборот, и потому предпочтительнее было бы пользоваться тем, что есть. Серьезное обещание де Марсэ являлось лишним к тому мотивом и было достаточно основательным, чтобы на нем можно было уже остановиться. Таким образом, решение Фроле было быстро принято.

— А кто вам сказал, что вам не возвратят чека сегодня вечером?

— Вы возвратите?

— Да, за простое обещание с вашей стороны.

— Господин Фроле, я забуду все, если вы способны таким образом поправить то зло, которое вы мне причинили, и дам вам слово…

— О, погодите одну минутку! Мне нужно письменное обещание. Я не так наивен… Теперь вы говорите: и мой дорогой Фроле, и то, и другое, а после — Фроле! Что это такое… Ничего не знаю!

— О! Негодяй! Негодяй! — пробормотал про себя старик. — Нет в нем ни капли сердца, ничего человеческого, кроме оболочки…

И своей судорожно сжимающейся рукой он схватился за грудь. Еще несколько минут — и он не в состоянии будет владеть собой… Зверь, в известные периоды просыпающийся в человеке, готов был совершенно овладеть им. Берегись, Фроле, бывают минуты, когда укротитель не может справиться со своими львами!

Но Фроле ничего не видел!

— Посмотрим это обещание, — с ужасающим спокойствием проговорил де Марсэ, подходя к нему мелкими шагами.

— Это очень просто! — отвечал Фроле. — Вы заявите, что, с целью приостановить ход дела по жалобе, пустить которую вполне в моей власти и которая была принесена на вашего сына по обвинению его в подлоге, вы берете на себя труд исхлопотать мне назначение членом Государственного Совета в срок до пятнадцати дней.

— И это все?

— Ах, Боже мой, ну да! — отвечал саркастически Фроле. — Я удовольствуюсь этим; если слово не будет сдержано, то мы пустим в ход документик.

— Ну, пишите! — отвечал старик таким спокойным тоном, что становилось страшно. — Я подпишу!

— В добрый час! Нет ничего лучше, как хорошенько сговориться! — И Фроле, взяв предусмотрительно приготовленный лист гербовой бумаги, принялся писать только что высказанное обязательство.

Де Марсэ так близко подошел к нему, что Фроле подумал, будто тот хочет посмотреть, что он пишет. Советник был мертвенно бледен, а его рука медленно приближалась к малайскому кинжалу, лежавшему все на том же месте, на конце стола… Вскоре он уже коснулся его, схватил правой рукой и быстро поднял его вверх.

— Вот, готово! — проговорил Фроле, громко читая написанное: «Я, нижеподписавшийся советник Кассационного суда, чтобы избежать судебного преследования, которое могло бы иметь место для моего сына, обвиняемого в подлоге…»

— Так умри же, негодяй! — вскричал в этот момент де Марсэ сдавленным голосом!

В то же время кинжал целиком погрузился в спину Фроле. Удар был нанесен пониже плеча, так что задето было легкое, и Фроле упал как подкошенный, не успев даже вскрикнуть. Убийца, не теряя времени, завладел чеком и обязательством, только что написанным Фроле, и бросился к двери, противоположной той, которая вела в переднюю, где находились люди полицейской бригады, открыл ее с быстротой молнии и пробежал в коридор, ведущий в канцелярию. Но быстрые шаги слышны в кабинете убитого; если бежать в этот громадный коридор, то его заметят и будут преследовать. Де Марсэ чувствовал себя погибшим и угрюмо остановился, не зная, что делать. Еще две секунды — и дверь будет открыта… Но, о счастье! Он заметил наружную задвижку, которую де Вержен приказал приделать, чтобы воспрепятствовать людям полицейской бригады проходить в коридор, ведущий в его квартиру, и которую де Марсэ отодвинул несколько минут назад, когда шел к Фроле. Он быстро протянул руку и задвинул засов — как раз вовремя, так как сейчас же ручка у двери повернулась, и чей-то громкий голос крикнул из кабинета:

— Он запер на задвижку! Скорей, идите кругом по главной лестнице.

Не торопясь, так как ему нужно было меньше времени для своего пути, чем преследующим, де Марсэ направился к квартире своего зятя. Да и кто посмел бы его подозревать, если бы даже и встретил? Но он все-таки пошел в сторону, противоположную той, куда должны были придти бросившиеся преследовать убийцу люди полицейской бригады.

Подойдя к квартире зятя, он позвонил с таким хладнокровием, которое удивило его самого. Открывшая ему дверь горничная радостно вскрикнула, ибо старика очень любили все в доме:

— Ах! Это вы, господин де Марсэ! Все сегодня в опере!

— Я знаю это, милая, но подожду дочь; представление должно сейчас кончиться! — И де Марсэ направился в гостиную, заперев за собой дверь. При помощи лампы он осмотрелся: ни одной капли крови на нем; кинжал остался в ране и помешал кровоизлиянию… Пока ему нечего бояться… Он спасен.

Но силы его истощились, и он, дрожа всем телом, упал на диван. Он задыхался.

— Убийца! Я — убийца, — бормотал он.

Но сейчас же ему снова пришлось собрать все свои силы: послышался шум голосов из передней; это вернулись госпожа де Вержен и ее дочь…

Почти в тот же час, когда Поль де Марсэ исчез так странно при проезде через Кожевенную набережную, что мы знаем по рассказам его кучера и старшего агента бригады, совершавшего свой обычный ночной обход, два каких-то человека подъехали в карете к вилле Палезо и выразили желание спешно поговорить с госпожой Шарлоттой Сеген по поручению ее мужа — Поль и молодая женщина в этом маленьком местечке считались мужем и женой.

Слуги сначала отказались будить свою госпожу, но Шарлотта, услышав шум, поспешно оделась и сошла вниз. Оба посетителя были великолепно одеты и выглядели чрезвычайно солидно, так что Шарлотта ни на минуту ни в чем не засомневалась, но она и не заметила, что один из незнакомцев смотрел на нее с особенным волнением, которое он с большим трудом сдерживал. Как только посетители прошли в гостиную, старший из них, не дав времени Шарлотте спросить у них о причине их визита в подобное время, сам поспешил объяснить ей цель их прихода.

— Мы действительно посланы вашим супругом, — сказал он, раскланиваясь, — с поручением проводить вас к нему. Сегодня утром он уехал в Лондон, посланный туда нашим патроном — мы работаем вместе с ним в одной и той же конторе — по одному весьма важному делу о наследстве одного из наших клиентов, и у него не было ни одной минуты, чтобы предупредить вас об этом. Придя сегодня утром в контору и едва получив необходимые инструкции, он должен был сразу сесть в фиакр и ехать на Северный вокзал, чтобы сесть на поезд в Кале. Мы назначены ему в помощники в трудном деле, возложенном на него, но нам нет необходимости быть всем сразу в Лондоне. Достаточно и одного для предъявления документов и установления их давности перед английским судом. Ваш супруг должен был вам написать из Лондона, куда он прибыл сегодня вечером. Несомненно, ему показалось скучным оставаться без вас на неопределенное долгое время, так как сегодня вечером в 10 часов мы получили от него следующую телеграмму: «Лондон, 7 часов 35 минут пополудни. Прошу моих друзей Серве и Робера, — это мы, сударыня, — взять на себя заботу привезти завтра с собой госпожу Сеген. Дело очень важное и запутанное; должен остаться дольше, чем предполагал. Поль Сеген».

Чтобы поехать с нами, вам следует отправиться с первым утренним поездом, и мы, как видите, не имели времени ждать более подходящего часа для нашего визита к вам.

Эта речь была произнесена самым естественным тоном, и у Шарлотты не было причин думать, что ее обманывают. К тому же Поль де Марсэ, чтобы иметь в своем распоряжении свободное время, часто объяснял свое отсутствие необходимостью заниматься в конторе, так что Шарлотта, вне себя от радости, ни минуты не сомневалась в действительности того поручения, которое приняли на себя оба посетителя. Сердечно поблагодарив их за те хлопоты, которые она им причинила, она предложила им свое гостеприимство до следующего дня, когда обещала быть готовой к указанному часу.

На вилле было несколько комнат для гостей. Но прежде чем отправиться в одну из них, которую молодая женщина предоставила в их распоряжение, один из посетителей, назвавшийся Серве, попросил разрешения взглянуть на детей своего друга. И Шарлотта, счастливая, как всякая мать, от этой просьбы, провела незнакомцев в комнату, где спали ее четыре крошки. Долго, неподвижно стоял Серве около детских кроваток, пристально смотря на эти маленькие прелестные существа, спавшие со сложенным в кулачки ручонками; вдруг слезы хлынули из его глаз, и, наклонившись к детям, он стал горячо обнимать их.

— Вы очень любите детей, — сказала растроганная молодая мать, — может быть, вы потеряли кого-нибудь из своих детей?

— О да, сударыня, я их ужасно люблю, а мое горе есть следствие именно потери дочери, которая теперь была бы приблизительно ваших лет и которую, как и вас, звали Шарлоттой!

— Давно это было?

— Да, сударыня, очень давно!

— О, как это ужасно, должно быть, смерть ребенка! Мне кажется, тогда отрывается часть сердца матери!..

— Моя дочь не умерла; ее отняли у меня, когда она была еще совсем ребенком, и я уже с тех пор никогда не видел ее.

— Как вы страдали, должно быть, — сказала молодая женщина с трогательным участием, делавшим ее еще более привлекательной. И Серве впился в нее глазами, полными слез. С трудом он пришел в себя.

— Вы — такая добрая и выказываете столько участия. Простите, если я беру на себя смелость обратиться к вам с просьбой, которая, однако, не должна вам показаться оскорбительной. Вы видите, у меня почти седые волосы, и я мог бы быть дедом этих прелестных малюток, так, надеюсь, вы примете мое извинение…

— Говорите, я уверена, что мне не придется вам отказать!

— Вы так мне напоминаете ту, которую я потерял, что я был бы счастлив, если б мог запечатлеть на вас тот отеческий поцелуй, которого я не мог дать своей дочери вот уже пятнадцать лет…

Вся покраснев, молодая женщина минуту колебалась; но Серве стоял в такой печальной и почтительной позе с влажными от слез глазами; его возраст и мотивы его желания так громко говорили в его пользу, что вместо всякого ответа она грациозно склонила к нему свою прекрасную головку. Незнакомец, сильно взволнованный, крепко поцеловал ее в лоб и, не будучи в состоянии сдержать свой сердечный порыв, обнял и горячо прижал ее к своей груди, приговаривая:

— Дочь моя, моя Шарлотта дорогая, если бы ты только знала, что выстрадал твой бедный отец!

Ничуть не рассердившись за этот порыв нежности, предназначавшийся, по ее мнению, другой, молодая женщина была этим тронута до слез. И она вспомнила о своем отце и своей матери, которых покинула когда-то с тем, чтобы их уже больше не видеть; и Шарлотта расплакалась.

— Я оскорбил вас, сударыня? — печально спросил Серве. — Простите меня; вы мне дали несколько редких в моей жизни минут счастья: мне на несколько мгновений показалось, что я прижимаю к своей груди дочь…

— Я так рада за вас, и ваша отеческая ласка не могла мне причинить никакой неприятности, когда я поняла ее значение!

В это время один из детей пошевелился в своей колыбели, как будто собираясь проснуться; свет свечи мог смутить его покойный сон; это послужило сигналом к тому, чтобы выйти из комнаты.

— Еще одно слово, — сказал Серве молодой женщине. — Я забыл сообщить, что ваш супруг предоставляет вам свободу в желании везти или нет с собой детей. Он понимает, что вы не можете долго обойтись без них, да и сам был бы счастлив, если б не был лишен их детских ласк.

— Как он добр! — сказала Шарлотта в порыве нежности. — Спасибо, что меня сейчас предупредили; было бы немножко поздно начинать приготовления к отъезду лишь по пробуждении детей!

— Само собой разумеется, что слуги тоже должны ехать, так как они нужны для детей; предупредите их, сударыня, чтобы они были вовремя готовы.

Серве и его друг низко раскланялись перед Шарлоттой — еще с большим почтением — и удалились в свою комнату.

Едва было десять часов, когда все уже выехали из Палезо. По приезде в Париж сели в элегантную вместительную карету, которая менее чем через двадцать минут остановилась у Северного вокзала.

По телеграфу Серве заказал на пароходе отдельный маленький салон для того, чтобы молодая мать могла остаться одна со своими детьми, хотя переезд от Кале до Дувра продолжался едва полтора часа; Шарлотта с радостью села на океанский пароход, довольная, что скоро будет в объятиях своего горячо любимого Поля. Ни малейшее подозрение о действительной миссии, которую выполняли два незнакомца, не смутило ее душу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Каторжники

КОГДА ЛЮС И ГЕРТЛЮ В СОПРОВОЖДЕНИИ старого полицейского прошли в кабинет Жака Лорана, последний взял большое письмо, лежавшее открыто на столе, положил его обратно в конверт и закрыл в портфеле на ключ, лежавший в одном из ящиков шкафа.

— Вы хотите знать, что там такое? — спросил, улыбаясь, старик.

— Ничуть, уважаемый патрон! — отвечал Люс. — Ваши дела нас не касаются, и…

— Ба-а! — усмехнулся Жак Лоран. — Это между нами-то такая церемония. Вы так же хорошо, как и я, мой дорогой Люс, знаете слабости человеческой натуры и не станете отрицать, что я не мог бы вам поверить. Бьюсь об заклад, что если перед глазами кого бы то ни было медленно складывают письмо, телеграмму или что-нибудь другое в этом роде, то у всякого, независимо от его воли, volens-nolens, как говорят юристы, появляется следующая мысль: «Я очень хотел бы знать, что там такое в этой бумажке, которую так тщательно складывают при мне…» Эта первая мысль рождается у всех людей, каковы бы ни были их характеры и воспитание. А далее, идя в том же направлении, вы можете встретить целый ряд вариаций соответственно тем путям, которые будут избраны каждым человеком, сообразно его темпераменту, образованию и общественному положению: столько различных комбинаций, сколько и людей. В пояснение я скажу вам, что каждый из вас сейчас подумал. При этом я использую то, что знаю о вас, о ваших понятиях, о ваших наклонностях и кое-что еще, что отличает вас друг от друга и составляет вашу индивидуальность. Я только хочу, чтобы вы ответили мне вполне откровенно.

— О, уважаемый патрон! — ответили оба полицейских, чувствовавшие себя, как на угольях, думая о времени, которое напрасно терял старик. Но они хорошо знали своего бывшего начальника: нужно было потворствовать его причудам, раз они чего-нибудь хотели добиться от него.

— Вы, Люс, — невозмутимо продолжал Жак Лоран, — испытав общее для всех людей, как я сказал, чувство любопытства, задали себе вопрос: почему это я спрятал письмо в вашем присутствии. Из боязни, что вы украдкой прочтете несколько строк? И вы сочли оскорбительным для себя, что я не подождал вашего ухода, чтобы спрятать письмо, лежавшее здесь, должно быть, со времени вечерней разноски почты и убрать которое я не нашел нужным до вашего прихода. Не правда ли?

— Честное слово, уважаемый патрон, вы — просто дьявол в человеческом образе!

— Что касается тебя, Гертлю, то хотя ты и не был в течение тридцати слишком лет моим помощником, но я знаю тебя не хуже себя самого: любопытство у тебя проявилось лишь в слабой степени, ибо ты прежде всего человек порядка и дисциплины; ты сказал себе: «Как наш патрон сильно изменился с тех пор, как перестал быть у дела: он может оставлять письма открытыми на своем столе». И ты сделал из этого вывод, может быть и не отдавая себе ясного отчета при этом, что, должно быть, это письмо не представляет особой ценности, между тем, как Люс, наоборот, предполагал, что оно чрезвычайной важности. Ну, я ошибся?

Оба полицейских переглянулись с изумлением и отвечали почти одновременно:

— Это невероятно, патрон!

— Можно бы подумать, что вы читаете наши мысли, — продолжал Люс.

— И надо сознаться, что покой не притупил ваши способности! — воскликнул с восторгом Гертлю.

— В сущности, — снова заговорил бывший начальник полиции безопасности, — вы, может быть, принимаете все это за пустую болтовню, так как я знаю, что вы спешите со мной переговорить. Но ведь именно на изучение мелочей и, по-видимому, ничтожных пустяков обращали свое внимание все гениальные сыщики, так как весьма часто ничтожные факты приобретают вдруг громадное значение. Так вот, предположите, что между другими важными сообщениями, — заметьте себе, что это только мое предположение! — в этом письме имеется следующая фраза: «Сообщаю вам, что сегодня в ночь, между одиннадцатью и двенадцатью часами, Фроле будет убит кинжалом в своем кабинете, в полицейской префектуре».

Оба полицейских, бледные, взволнованные, при этих словах вскочили, вскрикнув от удивления, к которому примешивался даже ужас.

— Что с вами такое? — спросил Жак Лоран с удивлением. — Можно подумать, что вы сговорились не слушать меня спокойно! Я продолжаю: имя убийцы не известно, но про него, — опять-таки все это только мое предположение, — много пишется в этом письме, которое, будучи оставлено на моем столе, было бы прочитано одним из вас. Кем? Я этого не знаю, но, вынужденный высказаться по этому поводу, не поколебался бы допустить, мой дорогой Люс, что у вас любопытство полицейского оказалось бы сильнее чувства сдержанности и дисциплины, между тем как у Гертлю — наоборот, и я уверен, что не ошибаюсь! Используйте подобный метод анализа и вывода из него следствий при расследовании преступления, и вы почти всегда получите удовлетворительные результаты. Теперь, друзья, я не буду вас больше мучить: должен сказать, что, действительно, письмо, о котором я только что говорил, сообщало мне не только об убийстве Фроле, но и об убийстве в ту же ночь Тренкара и нотариуса Пети-Ледрю. Много ли правды во всем этом? Мне чрезвычайно интересно это знать.

— Вас не обманули, уважаемый патрон, — отвечал Люс. — Все, что вам сообщали, так и случилось, точь-в-точь, с теми же подробностями. Мы пришли сказать вам об этом и еще о том, что молодой заместитель главного прокурора приблизительно в тот же час был схвачен какими-то оставшимися неизвестными людьми на Кожевенной набережной.

— Совершенно верно. Это тоже составляет часть сведений, полученных мною!

— Кто же мог вам дать знать о событиях, еще не случившихся?

— Люди, которые, по-видимому, управляют событиями, пока они еще не совершились. Вы их узнаете позднее!

— Уж очень напоминают мне эти самые люди, — произнес Люс, — тех, по чьему приказанию совершились события этой ночи или которые сами непосредственно выполнили их!

— Вы забегаете вперед, друг! Недаром я горжусь своим старым учеником! Но чего вы еще не знаете, мой дорогой Люс, и не можете знать, это то, чем заканчивается таинственное письмо. Так слушайте же! — И Жак Лоран, вынув письмо из своего портфеля, стал громко читать: «Когда совершится этот акт правосудия, мы бы очень просили вас, дорогой Жак Лоран, сделать все возможное, чтобы высокоуважаемому де Вержену, префекту полиции, и Люсу, который, несомненно, будет назначен начальником полиции безопасности, не пришлось нести последствия неуспеха их розысков преступников, которых они никогда не откроют…»

— Ваш неизвестный корреспондент немножко поторопился! — вставил Люс.

— Вы гораздо худшего мнения о его дальновидности, чем он о вашей; подождите конца: «…которых они никогда не откроют официально…» Это значит, как мне кажется, что, если даже вы их и будете знать, то не сможете арестовать по той или другой причине! «…Господин де Вержен в настоящее время… — слушайте хорошенько, это последняя часть письма, — не может уйти со службы в Полицейской префектуре: он получил секретное поручение от самого короля употребить все возможные средства, чтобы спасти от эшафота герцога де Вержи Куаслена, пэра Франции, арестованного по приказанию министра юстиции шесть недель тому назад и над головой которого тяготеет обвинение в убийстве; сделайте все, что только в человеческих силах, чтобы не только поддержать де Вержена в этом деле, ибо мы никогда не забудем того, что было сделано для нас герцогом в памятных для нас обстоятельствах, но и дать возможность герцогу бежать. Не жалейте ни труда, ни золота… особенно золота, открывающего все двери. Месть и признательность — вот тот девиз, который принят нами».

Понимаете теперь, почему, давая вам с помощью этого письма урок психологии применительно к полицейской службе, — а надо вам напомнить, что это мой конек, так как я считаю, что полиция должна работать головой, а не ногами, и я, сидя в своем кабинете, арестовал людей гораздо больше, чем все начальники полиции безопасности, рыскающие по всему Парижу, — так, говорю я, понимаете, почему мы не потеряли это время. Я знаю, что вы хотели мне рассказать, а вы знаете, что я вам мог ответить: значит нам остается только действовать. Чтобы пояснить, скажу вам в двух словах, что ваш брат, мой дорогой Люс, и Эрнест Дютэйль, много лет назад бежавшие из Гвианы, вернулись в качестве представителей правосудия, с целью отомстить тем негодяям, которые осудили их и которым они резонно приписывают печальную кончину ваших родителей, не перенесших горя и нищеты, так же, как и смерть сестры Дютэйля, жены вашего брата.

— А моя племянница Шарлотта?

— Она не умерла; я в конце концов нашел ее, и теперь она, должно быть, в объятиях своего отца.

— Да благословит вас Господь, Жак Лоран!

— Спасибо, это никогда не мешает… Я один из тех, кто все-таки верит в божественное правосудие. Ваш брат Шарль и его родственник возбуждали во мне живейшее участие; никогда, если бы только я был еще начальником полиции безопасности, они не были бы осуждены. Фроле же поступил в этом деле как подлец, и я должен вам объяснить его смерть! Этот негодяй, после того как эксперт Французского банка заключил, что книги, которые он проверял, производили впечатление совершенно новых, что прямо било в глаза, получил секретное поручение внезапно произвести обыск в помещении банка Тренкара, у него на квартире и везде, где он найдет нужным сделать этот обыск в интересах выяснения истины. У этого мерзавца был нюх, и он направился прямо в Шуази, замок герцога де Жерси. Герцога не было дома; испуганные слуги не протестовали против обысков полиции, и настоящие книги господина Тренкара, послужившие материалом для составления новых, которые могли бы ясно, как день, доказать невиновность обвиняемых, были найдены в какой-то старой бочке, у которой Фроле приказал выбить дно. Негодяй понял важность этой находки и заставил уплатить за свое молчание сто тысяч франков. Как вы находите, заслужил он свою участь?

— Я не знал этого факта, — отвечал бледный от негодования Люс, — и поистине его смерть была слишком легка для такого преступления!

— Вы знаете, кем он был убит?

— Да, де Марсэ, чтобы спасти своего сына. Я думаю, что мой брат тут ровно ни при чем!

— Пожалуй, да! Но устроил все это я!

— Возможно ли?

— А все — знание человеческого сердца, дорогой. Во мне вы видите директора банка Эусебио Миранда. Я знал, что Фроле способен на все, чтобы только заседать в Государственном Совете, а де Марсэ пойдет даже на преступление, чтобы защитить своего сына. Столкновение этих двух характеров и должно было привести к ужасной развязке. Вот тогда-то Поль де Марсэ и был приглашен к графу д'Альпухаре, близкому другу вашего брата, мой дорогой Люс!

— Вы шутите! Португальский посланник — и друг беглого каторжника!

— Ничуть, Люс, я говорю вполне серьезно! Впрочем, сам Шарль сообщит вам еще более удивительные вещи! Герцог Даминар Конти, которому хорошо известны всевозможные приемы снимания и игры в карты, выигрывает у Поля де Марсэ баснословную сумму, которую молодой человек уплачивает по чеку своего друга Мануэля де Кастро, состоящего клиентом банка Эусебио Миранда, основанного, кстати, специально на этот случай. И вот оказалось, что чек с физической, так сказать, стороны, был подложный, хотя, по существу, настоящий, так как Мануэль действительно одолжил эту сумму своему другу. Но так как он был ранен в правую руку, как о том говорил, то и заставил подписать свое собственное имя на упомянутом чеке молодого де Марсэ, на имя которого был написан чек. С официальной точки зрения подлог остался по-прежнему неоспорим. Тогда я вывел на сцену Фроле, подав ему жалобу, которой он так ловко воспользовался, что де Марсэ, доведенный до крайности, кончил тем, что стал орудием нашей мести. Остальное вы знаете… Я не думал, что все так хорошо удастся, но уже говорил вам: изучайте характер людей и вы будете играть ими, как марионетками… Я сказал уже, что чувствовал к Шарлю и его родственнику самую искреннюю симпатию, и после их осуждения не переставал интересоваться ими. Чтобы устроить их побег, я стал посредником между богатым банкиром Р. и герцогом де Вержи Куасленом, с одной стороны, и американскими судовладельцами — с другой; последние снарядили судно, принявшее их на свой борт после бегства из Кайенны. Для этого мне пришлось экстренно съездить в Нью-Йорк. С тех пор мы не переставали переписываться, а когда они вернулись во Францию, чтобы восстановить правосудие и свершить акт мести, которой они посвятили свою жизнь, то я помогал им своими советами и своим опытом. Мы взяли бумаги, относящиеся к их делу, и под председательством графа д'Альпухары, в присутствии обоих де Кастро, в качестве членов суда, произвели ревизию всего процесса. Я был и главным прокурором, и защитником обвиняемых. Фроле, Тренкар и Пети-Ледрю были приговорены к смерти. Я советовал их казнить в одну и ту же ночь, а когда все приготовления были закончены…

— Приготовления?

— Конечно, нужно было, чтобы ни один из нас не рисковал даже одним волосом… Оба дома, где жили Тренкар и нотариус, были куплены; в то время, пока эти господа были на морских купаньях, там были сделаны все необходимые приготовления: средняя часть потолка в спальнях вращалась таким образом, что образовался проход для выполняющего приговор; ждали только, чтобы наладилось дело Фроле — де Марсэ и последнего их свидания, когда можно было назначить день исполнения приговора… Что касается молодого де Марсэ, который обвиняется кое в чем другом, то менее чем через двое суток ему будет дана возможность исправить свою ошибку.

— Удивительный вы человек, дорогой Лоран, — воскликнул Люс, — можно думать, что слышишь сказку из «Тысячи и одной ночи»! Если бы мы не знали вас столько лет, то не поверили бы!

— Все это делается лишь полицейским любителем… Ну, наконец я вижу по вашим сообщениям, что все до сих пор удавалось как нельзя лучше; остается только еще одно дело, которое я взял лично на себя и о котором еще не получил никаких сведений…

В это время, как бы в ответ на последние слова, раздался резкий стук в дверь кабинета. Жак Лоран побежал открывать, и через минуту в комнату вошел человек высокого роста, в мягкой фетровой шляпе, надвинутой на глаза, и в широком плаще, покрывавшем всю его фигуру.

— Слава Богу, герцог, вы спасены! — сказал бывший начальник полиции.

— Все идет так, как только можно пожелать! — отвечал вновь прибывший. — Труп, посланный из клиники, был при помощи подкупленных сторожей спрятан в матраце, который мне разрешили принести из моей квартиры, а носильщики при входе попросили записать в канцелярии три имени для того, чтобы такое же число людей могло потом выйти. Труп, одетый в мое платье, был повешен на перекладинах, имеющихся в окне тюрьмы; благодаря предосторожности, принятой в канцелярии, я мог выйти без всяких затруднений, и вот я здесь.

— Сегодня же, герцог, вам нужно ехать в Англию с присутствующими здесь моими друзьями!

— С нами?! — переспросил Люс с удивлением.

— Да, с вами! Иначе герцог не может сесть на пароход: его бегство днем уже будет замечено, если это еще не случилось теперь, и все выходы будут охраняться так же, как и вся граница! Между тем как, отправляясь с начальником полиции безопасности и его помощником, он абсолютно ничем не рискует.

— Но каким же способом мы можем отправиться в Англию?

— Это очень просто! С официальным поручением де Вержена — преследовать похитителей де Марсэ.

— Никогда мы не получим его, ведь в эту ночь было совершено три убийства, виновников которых придется все-таки разыскивать!

— Не стоит беспокоиться по этому поводу, я все предвидел. В беседке моего сада находятся три бесшабашных удальца, которыми я пользуюсь во всех щекотливых случаях. Я их достаточно выдрессировал, и они готовы играть несколько дней роль трех убийц… Вы поведете их с цепями на шее и руках и войдете в здание префектуры по секретной лестнице, а пока Люс проведет к де Вержену убийц Тренкара и нотариуса Пети-Ледрю, Гертлю поднимет тревогу, сбегутся агенты, и убийца Фроле будет найден в ящике для дров, куда вы его посадите при входе в дом. Все трое заявят, что составляют часть шайки, которая называется «Каторжники-мстители» и цель которой — мстить своим судьям и полиции. Пройдут целые месяцы в розысках их соучастников, и в один прекрасный день, когда общественное мнение уже успокоится, мы, в свою очередь, дадим возможность и им бежать. Вы думаете, что де Вержен вам откажет после того, как вы ему предъявите убийц, в поручении идти по следам похитителей его шурина до самого Лондона?

— Конечно, нет!

— В таком случае все пойдет превосходно. Вы велите написать на предписании: «Начальник полиции безопасности, его помощник и один агент», и благодаря этой записи получите места на пароходе без всяких затруднений.

— Какой гениальной изобретательностью одарила вас природа! — ответил Люс. — В восемьдесят лет вы более молоды и ловки, чем мы все!

— Вы знаете мой секрет, и вам остается только приложить его к делу… А теперь, господа, не теряйте времени. Нужно, чтобы вы успели сегодня вечером сесть на пароход, отправляющийся в Дувр… Идемте, я вам доставлю ваших пленников; они просят только одного: чтобы их занесли в список предварительно заключенных, имеющих право курить, и передавали через канцелярию по пять франков в сутки, с которыми они заживут на славу. Вы видите, что они очень умеренны. Впрочем, они будут вести себя так, что не придется лишать их привилегий… Кстати, в случае расследования они сумеют так запутать дело, что самый ловкий следователь ровно ничего не разберет; после побега они уедут за границу, решительно все равно куда, без права возвращения во Францию в продолжение десяти лет, за это я даю им средства к жизни — по тысяче восемьсот франков в год каждому.

— Вы прямо швыряете золотом, патрон! — задумчиво сказал Гертлю. — Бедный полицейский после тридцати лет службы мечтает иметь на старости лет подобную сумму, он никогда не может позволить себе истратить лишний сантим.

— Придет и твоя очередь, старина, — отвечал Жак Лоран, понявший его мысль. — Если простым, так сказать, рабочим платят подобным образом, то можешь представить, что получат те, кто оказывают, как ты, более серьезную услугу.

С этими словами он открыл маленькую дверь, ведущую в коридор, потом другую, в конце его, и сказал добродушным тоном, никогда не покидавшим его:

— Ну, мои овечки, бесполезно вам дольше прятаться! Ваше преступление открыто, дайте добровольно вас арестовать. — И три верных помощника Жака Лорана вышли из беседки, где они ждали подходящего момента выступить на сцену, и спокойно дали надеть себе на руки цепи, так как следовало предвидеть случайную встречу с городской полицией, делавшей обход.

Два часа спустя Люс со своим компаньоном вернулся в дом Жака Лорана, снабженный предписанием на поездку в Англию, в котором, как и хотел старый полицейский, было сказано: «Начальник полиции безопасности и его помощник в сопровождении одного агента». Герцог де Вержи Куаслен был спасен. Вне себя от радости, узнав об удивительной поимке своими подчиненными преступников, де Вержен не мог им ни в чем отказать.

— Вы спасаете меня, господа, — сказал он, — и можете быть уверены, что я этого никогда не забуду!

Во все газеты была отправлена заметка, сообщавшая о тройном убийстве и одновременно об аресте убийц. Большая часть газет выпустили второе утреннее издание, где не скупились на похвалы префекту полиции и его подчиненным. В один голос парижская публика восхваляла также бдительность и ловкость и агентов полиции безопасности. Сам Жак Лоран говорил, что это — одно из самых удачных дел, которые он выполнил за всю свою жизнь.

Бегство герцога оставалось неизвестным; высшие власти воспользовались хитростью, которая была употреблена, чтобы показать, что герцог повесился в тюрьме, и этим был положен конец всякому волнению в обществе.

К четырем часам Люс и Гертлю пришли за герцогом, который был уже соответственно переодет. Следуя указаниям Жака Лорана, они должны были пообедать где-нибудь поблизости от Северного вокзала и потом сесть на шестичасовой поезд, расписание которого было согласовано с расписанием почтового парохода.

Бывший начальник полиции передал Люсу запечатанный конверт, который следовало вскрыть лишь в Лондоне в отеле «Черинг-Кросс», где он рекомендовал Люсу остановиться. Эта бумага заключала в себе дальнейшие распоряжения, которые Люс обещал выполнить.

Едва оба полицейских и их компаньон скрылись за утлом улицы Лепик, как Жак Лоран сказал самому себе с неопределенной улыбкой:

— Ну, в Париже все идет хорошо! Посмотрим, пройдет ли все так же хорошо в Лондоне.

И он направился в туалетную комнату, расставил на мраморном столике всевозможные флакончики, различные составы, примочки, которые были необходимы ему для гримировки, когда того требовали его планы, и менее чем через час никто не мог бы узнать восьмидесятилетнего старика в том человеке лет пятидесяти, не более, который вышел из дома бывшего начальника полиции с легоньким чемоданчиком в руках. Жак Лоран придал своим совершенно седым волосам и бороде красивый золотистый цвет, тот цвет, который так любили великие художники шестнадцатого столетия, и который так шел к яркому цвету лица венецианцев. Своему цвету лица он придал слегка бронзовый оттенок, а подбрив немного подбородок и разделив бороду на две части, получил великолепные бакенбарды на английский манер, придававшие ему весьма солидный вид. Он походил на генерала, который по приезде из Индии собирается провести сезон в Англии. Интересно, что бывший полицейский по прибытии на вокзал сел не только в тот же поезд, но и в то же купе, что и Люс со своими спутниками. Завязав с ними разговор на французском языке с удивительным иностранным выговором, он никем из них не был узнан. По прибытии в отель «Черинг-Кросс» он приказал проводить себя в семьдесят пятый номер, заказанный им по телеграфу еще накануне; не прошло и пяти минут, как он услышал стук в дверь.

— Войдите! — сказал он своим естественным голосом.

Дверь открылась, и перед ним предстал Люс со своими двумя спутниками, с удивлением узнавший своего попутчика.

— Извините, генерал, — пробормотал Люс, — мы, должно быть, ошиблись комнатой.

В письме, которое он только что распечатал, было несколько слов: «Порядок вашей дальнейшей деятельности будет вам указан другом в комнате номер семьдесят пять того отеля, где вы остановитесь». Уже давно привыкнув к образу действий бывшего начальника полиции, Люс не был удивлен этой краткостью сообщения и спокойно направился в указанное место.

— Нет, вы не ошиблись, мой дорогой Люс, — отвечал со смехом Жак Лоран. — Надо думать, что я чрезвычайно помолодел со вчерашнего дня, что вы не узнаете меня!

Все трое были совсем уничтожены таким ловким превращением.

— Никогда уже больше полиции не видать такого человека, как вы! — сказал Люс, покачав головой. — Я удивляюсь, что вам дали отставку вот уже более двадцати лет назад!

— Дорогой мой, это — урок, который вы должны учесть! Я становился более сильным, чем префект и даже сам министр внутренних дел: оба они, вопреки моему желанию, чувствовали на себе мое влияние и в конце концов предложили мне уйти в отставку. Я понял и подал в отставку… Однако я заболтался, а у нас времени мало, так как уже ровно одиннадцать часов, а завтрак назначен на двенадцать. Не спрашивайте меня, я не буду больше отвечать! Идите и займитесь вашим туалетом, наденьте фрак, белый галстук и зайдите за мной; за это время и я приоденусь!

— Ну, — сказал Люс, — нам преподносят сюрприз за сюрпризом, тайну за тайной! Остается только повиноваться!

В половине двенадцатого все четверо сели в карету, заказанную Жаком Лораном, и подъехали к частному дому с великолепным входом. У подъезда толпились до полудюжины лакеев и дворецкий, весь расшитый галунами.

Человек средних лет поспешил к ним навстречу и с чувством пожал руку Жаку Лорану.

— Ждали только вас! — сказал он ему.

— Как все произошло? — отвечал последний.

— Ничего пока нельзя сказать: молодые люди еще не виделись!

— Это будет интересно.

— Идемте скорее!

— Позвольте вас представить моим друзьям. Господа, граф Фернандо д'Альпухара, португальский посланник в Париже! А теперь мы идем за вами!

Вновь прибывшие были проведены в обширный зал в нижнем этаже, отделанный с безумной роскошью, какую только можно себе представить.

— Что бы вы ни увидели, ни услышали — молчите! — предупредил Жак Лоран своих друзей. — Это необходимо!

Вокруг большого стола в стиле Людовика XV стояли в торжественных одеяниях господа д'Альпухара, Альварес и Мануэль де Кастро, Даминар, оба Трэвена и капитан парохода де Ла Вильянтруа. Возле них находился городской мэр.

— Введите жениха и невесту! — приказал д'Альпухара.

Открылись две двери, и с двух противоположных сторон раздался в одно и то же время крик:

— Шарлотта!

— Поль!

Вся дрожа, молодая женщина выступила вперед…

— Вы здесь, Шарлотта! Что это за комедия? — вскричал Поль де Марсэ — (это был он), — потом, заметив мэра, которого он узнал по костюму, он продолжал: — А-а! Вот и судья! — и, обращаясь к нему, проговорил: — Милостивый государь, я приношу вам жалобу на присутствующих здесь людей! Насильно схваченный и задержанный со вчерашнего дня.

— Подождите! Именем закона! — прервал его мэр. — Все по порядку! Я через минуту приму вашу жалобу. Но прежде я должен вам сообщить, что против вас имеется жалоба в совращении малолетней, поданная графом Альваресом де Кастро, который обвиняет вас в похищении его дочери, девицы Шарлотты де Кастро; она была разлучена со своей семьей в младенчестве и сейчас наконец найдена своими родителями.

— Что вы мне говорите?! — отвечал несчастный, сбитый с толку этим объявлением. — Если это комедия, то пусть она кончится скорее!

— Нет, Поль, — отвечала Шарлотта, подбегая к нему, — это не сон, не комедия; вот, читай документы! Я — дочь графа Серве Альвареса де Кастро. Разве ты оттолкнешь меня, своих детей теперь, когда я стала богата и знатна?

Молодой человек в сильном волнении обнял молодую женщину и прижал к своей груди.

— У вас только одно средство, — продолжал мэр, — уничтожить жалобу, поданную на вас: поправить вашу ошибку браком!

— Он согласен, господа, согласен! — вскричала Шарлотта вся в слезах и, подбежав, взяла руку своего отца и вложила ее в руку Поля де Марсэ.

Мужчины минуту поколебались, потом бросились в объятия друг друга и в эту минуту счастья и радости совершенно забыли все бывшее с ними. Через четверть часа Шарлотта де Кастро стала графиней де Марсэ.

По окончании церемонии Альварес де Кастро подошел к Люсу и фамильярно обратился к нему:

— Ну, братец, — сказал он, — нам с тобой есть о чем поговорить!

— Шарль! — вскричал полицейский, готовый упасть в обморок.

— Тс-с, брат! — отвечал Альварес. — Шарль умер, перед тобой граф де Кастро, знатный португалец, владелец двух провинций и золотых приисков в Перу!