/ / Language: Русский / Genre:sf_action, sf_space / Series: Астарта

Суд Проклятых

Марк Романов

Экипаж рейдера «Астарта» снова идёт навстречу приключениям. Смогут ли они разомкнуть время, стягивающееся в петлю, и исправить прошлое, чтобы будущее смогло жить?

Марк Романов

Суд Проклятых

Народ меня любил. Они боялись

Запачкаться в крови; сокрыть хотели

Под светлой краской черные дела.

Уильям Шекспир — Буря

ПРОЛОГ

Сердце, сердце, ты не бесконечно…

Что ты делаешь со мной, почему не остановишься, не перестанешь биться в груди, умолкая, унося с собой эту боль и обречённость? От чего продолжаешь отмерять мои бесконечные дни, минуты и секунды жизни, разливаясь болью и сожалением с каждым ударом?

Сердце, сердце… Ты же осталось таким же. Таким же, как и в тот день, когда я возомнил себя богом, решил, что знаю, как лучше будет для миллиардов, триллионов, десятков и сотен тысяч нерождённых.

Ты билось так же ровно, спокойно, надрывно и яростно, когда я решил стать почти богом. Когда я шагнул за невидимую черту, навсегда отсекая себя от остального человечества, обращая его лишь в необходимые мне, новому богу, инструменты.

Но я не бог. И никогда не был им. Я остался живым человеком, который рухнул с Олимпа всей массой нерастраченных ожиданий и несбывшихся мечтаний. Я падал, недоумевая, почему, от чего, как это могло случиться со мной? Таким всезнающим, таким умным и таким хитрым, таким предусмотрительным и самоуверенным, возомнившим однажды, что могу решать не только за себя, но и за всё человечество на протяжении семи веков.

На самом же деле я не мог решать даже за себя. Тем более — за себя. Мне протянули руку, но я отверг её, хлестнув по ней ребром ладони. Мне подставили плечо, но я гордо вздёрнул голову, отвергая помощь. Мне бросили спасательный круг, но я предпочёл уйти под воды с головой, захлебнуться в ней, умереть и возродиться снова.

Без памяти, без надежд и без себя самого. Я стал чист, словно идеальные кристаллики кварцевого песка, что нестерпимо резали мне глаза своим золотистым светом.

Сердце, сердце… Ты не бесконечно. Ты не можешь вместить в себя всю ненависть и всю любовь, всё моё сожаление и раскаяние, все мои страхи и порывы. Ты молчишь на мои вопросы, устав кричать внутри, захлёбываясь горячей кровью, истекая ею, как талым снегом в горячей ладони. Ты оставило попытки достучаться до меня, предупредить и остановить, ты окончательно разорвалось на кусочки, каждый из которых теперь несёт в себе всё то, что ты не смогло удержать целиком.

И теперь, стоя здесь, в этих беспощадных песках, ощущая твоё тихое биение, я вспоминаю о тех временах, когда ты говорило со мной, но я тебя не слушал.

Бедное ты моё сердце, что взяло на себя роль проданной, утопленной в крови и грязи души. Ты взяло ответственность на себя, желая спрятать, сохранить хотя бы кусочек бессмертной души человека, который не достоин был прожить и одну жизнь, а его наградили бессмертием. И памятью…

Обрекая на ежедневные воспоминания, услужливо предоставляя картины прошлого, мне подарили самое великое из желаний всего человечества — жизнь.

Но так и не рассказали, как жить, когда больше не видишь смысла, не знаешь, за что умирать, не представляешь, куда идти.

И теперь мне не протянут руки, не подставят плеча, не бросят верёвку и не пойдут за мной, ибо я стал никем. Последним, кто может решать, но лишь тогда, когда моё решение уже ничего не изменит.

Я прихожу рядом со смертью и жизнью. Стоя между ними, как натянутая струна, что звенит на ветру.

И теперь я знаю, что отличало меня от капитана Моргана. За ним шли из любви и дружбы, а за мной — лишь по приказу.

И я приказываю себе жить, и помнить, и идти. Без веры, что смогу исправить, но с надеждой, что смогу попытаться.

Если мне поверят. Если услышат. Если рискнут.

И если за мной вернётся однажды хотя бы один человек, просто так, просто из личных побуждений, от чувства долга или желания найти меня, если это случится, я буду знать, что начало пути положено.

И буду знать, что это только начало…

Глава 1. Ни любви, ни жизни

Ты чувствуешь озон — это коронный разряд,

Держи его крепче.

Как мотыльки на свече, на нем секунды сгорят —

Те, что остались до встречи…

Олег Медведев — Марш континентальных электриков

1.1. Ни любви, ни жизни

XXIII век

«Я вас ненавижу, ненавижу, ненавижу!»

Эта мысль крутилась по кругу в голове, не желая уступать место каким-либо другим мыслям или образам. Внутренний крик достигал своего крещендо, обрывался и снова начинал терзать душу изнутри, острыми щипцами срывая робкий покой, начинавший теплиться после спада напряжения.

Он не знал, сколько ещё выдержит. Чёртова канитель последних событий, отрешённость от происходящего, вывернутые наизнанку мысли и желания. Его будто выпотрошили, высыпав на песок все внутренности, оказавшиеся на проверку только осколками разноцветного витража.

«Зачем вы это сделали со мной? Что вам от меня нужно? Что, что, чего вы хотите?!»

Временная смена вектора не принесла желаемого облегчения, и разум снова возопил о ненависти. Настолько жгучей и невыносимой в своём бессилии что-либо изменить, что он стиснул зубы. Последний раз такое случалось очень давно.

Кажется, в первый раз, когда его серьёзно ранили, и он увидел свою кровь, текущую между пальцами из рваной раны на животе. Единственное, что тогда спасло его от паники, было острым страхом увидеть выпавшие прямо в руки собственные потроха. Автохирург починил тело, но он лично заявил о желании оставить на животе тонкий изогнутый шрам. Как напоминание о пережитом, о собственном малодушии, о страхе и о своей уязвимости.

Он был смертным, и никогда не следовало забывать об этом. Даже тогда, когда ему выпало стать ненадолго богом, он, как показала дальнейшая практика, оставался смертным.

Сейчас спасения не было. Звёздная пыль, или проклятый, ненавистный песок, кружили повсюду облаком, не давая возможности что-либо рассмотреть дальше вытянутой руки.

«Кто ты, кто ты такой теперь? — новая мысль немного остудила разум, но продолжала нагревать истрёпанные нервы. — Кто ты такой? Как твоё имя?»

Ничего. Никакого ответа, никаких звуков. Только мерцающая пыль вокруг и звенящая тишина, от которой мысленные вопросы, казалось, звучали надрывно и оглушительно громогласно.

«Что у тебя есть, кому ты нужен, кто ты такой? Ты, дрейфующий в тканях живого существа по имени Вселенная? Кто ты, мелкая песчинка, решившая сломать привычный уклад жизни своего бога, всех богов, самой ткани пространства? Как твоё имя?»

Он понял, что уже не желает думать о ненависти. Теперь ему стало интересно размышлять о себе.

«Имя… я обязан вспомнить своё имя, — думал он, вглядываясь в осколки, разноцветным облаком роившиеся рядом с ним. — Здесь должен быть ответ».

Он протянул руку, или только подумал об этом, и взял в руку грязно-бурый кусок стекла. Это была кровь. Запёкшаяся, потемневшая, сожжённая до оплавленного куска. Кровь…. Своя ли, чужая ли — этого он не знал. Единственное, что он видел, таких осколков с оплавленными краями было гораздо больше остальных кусочков мозаики души.

Теперь настала очередь коричневого цвета. Покой, старость, мудрость, единение с собой. Мало, очень мало, считанные крупицы, и они всегда плавно перетекали, смешиваясь до размытых границ, в бурые пятна прошлых поступков.

Никаких имён, никаких званий, никаких мыслей. Где-то в глубине сознания попыталась снова воспрянуть задавленная интересом мысль о ненависти и панический крик о собственной несостоятельности. Но их быстро уняла внезапно пробудившаяся сила воли.

Сила и желание жить. Не просто плыть в неизвестности, не просто исполнять свой долг, влачить существование под гнётом приговора, но жить. Принимать решения, бросаться в события, словно в море с обрыва, задерживая дыхание, как при спуске курка стрелкового оружия.

Жить…

Внутри него зашевелилось нечто, похожее на память. Кажется, мысли об оружии, долге и наказании пробудили внутри него что-то необходимое для осознания себя.

Он коснулся зелёного осколка. Память о детстве, о беззаботной юности, надеждах и уверенности в своих силах. Железная воля к победе, вера и почти святое преклонение перед жизнью. Надо же, оказывается, когда-то он ценил жизнь во всех её проявлениях. Когда-то настолько давно, что множество бурого почти навеки схоронили под собой эти воспоминания.

«Люди… жизнь людей, моя жизнь, святость появления на свет, принадлежность к целому одной своей частью, радость и смех, новая жизнь и новые надежды не отнимать, но сохранять её».

Пальцы мысленно сжались в кулак, и он почти физически почувствовал, как острые грани зелёного осколка вспарывают кожу, но боль так и не пришла.

Фиолетовые кусочки интуиции, строгой формой разбитых на части стёкол вереницей мелких осколочков проплыли мимо. Он не удостоил их вниманием. Как и редкое крошево небесно-голубого оттенка, маревом кружащее чуть дальше других стёкол. Голубые мечты… разбитые, перетёртые в дисперсную пыль, без единого шанса снова стать хотя бы склеенным целым. Теперь из надежд и мечтаний прошлого он мог лишь спрессовать для себя небольшую форму для наращивания на ней чего-то иного.

К примеру, синего цвета внутреннего холода и тишины. Вот уж чего здесь было едва ли не столько же, сколько и бурого, так это тяжёлой, давящей, суровой синевы замкнутости и устремлений внутрь себя.

Где-то на периферии блеснул и тут же угас один единственный кусочек прозрачного стекла. Кристальная честь, уважение к павшим врагам, последние слова над телами погибших товарищей, свобода снов и прозрачные слёзы — кристалл горного хрусталя среди множества стеклянных крошек.

И лишь поймав его, этот крошечный осколок души прозрачного цвета, взглянув через него на остальное, он, плывший в густой черноте своего «Я», понял как на самом деле бесполезно его естество.

Оранжевые и жёлтые крупинки чистого интереса и желаний быть любимым медленно перекатывались среди прочих обломков, почти незаметные и неосязаемые.

Ни страсти, ни любви… ни порывов услышать биение родного сердца другого человека, ни внезапно нахлынувшей волны нежности к кому-либо, ни безумных порывов бросить всё и оказаться рядом с тем, кто любит. С тем, кто любим.

«Ненавижу, — подумал он и заплакал без слёз. — Чего вы от меня хотите? — выкрикнул он в пустоту и с ненавистью уставился на медленно вращающиеся вокруг своей оси цветные стекляшки. — Что я могу сделать для вас? — спокойно добавил он, слушая, как где-то далеко со скрипом закрывается тяжёлая дверь души на ржавых петлях. — Зачем снова вернулся полковник Марк Александрович Романов?»

Он вспомнил своё имя. И мерцающая звёздная пыль вместе с медленно крутящимися в ней частичками памяти и души ухнула вниз, увлекая его в открывшуюся воронку.

Он успел подумать о том, что это похоже на разверзшуюся пасть огромной бездны. Огромной голодной бездны, проглатывающей галактики, не говоря уже о какой-то никчёмной душе.

— Телеметрия в норме, производится подготовка к восстановлению периферической…

— Отменить. Приступить к постепенному выводу из стазиса с отложенным режимом…

Воронка клубящихся, мерцающих и подрагивающих осколков закручивалась всё сильнее, набирая обороты вращения, вплетая в себя пустоту извечного мрака космоса. Он падал. Сначала молча, затем пытаясь кричать и барахтаться, но всё же осознавая происходящее немного отрешённо. В какой-то момент среди круговерти цветных осколков, клочков темноты, далёких планет и звёзд появился совершенно неуместный объект.

Небольшой деревянный корабль, поставленный на гусеницы, вращался вместе с остальным душевным хламом, но замедлился и стал приближаться.

Его накрыло изумлением, будто прохладной волной воздуха среди жаркой пустыни.

Невообразимая конструкция приблизилась, выплывая из звёздного тумана, и на носу корабля появился мужчина. Высокий, худощавый, с короткими тёмными волосами, кривой ухмылкой и задорным блеском в зелёных глазах.

— Дядюшка Бо… — вымолвил Марк, опешив от изумления. Стоящий на палубе корабля мужчина отчаянно напоминал ему боцмана с «Астарты». Только в отличие от капитана Ричарда Моргана, Романов не питал ложных иллюзий, что его кто-то будет спасать или таранить ради него орбитальные базы, божественные чертоги или хранилище душ во Вселенной.

— Александр Реверс, — представился мужчина, подплывая ближе к Марку. — А это моя «Александрийская Рулетка», — кивнул он на корабль. — Серия «Берг», — добавил он. Мужик, тебя подбросить? — спросил он. — Мне по пути.

— По пути куда? — глупо спросил Марк.

— А тебе не пофиг? — флегматично осведомился капитан Реверс, сбрасывая во вращающуюся звёздную круговерть трап с правого борта. — У тебя тут дела что ли?

Романов подавил острое желание нервно засмеяться.

— Постепенная реанимация, питательные растворы отменить. Время возвращения…

— Продолжать восстановление.

— Второй заключённый, номер…

— Телеметрия не нужна, данные не нужны. Приступить к выводу из анабиоза…

Воронка словно ждала безмолвной команды, начав закручиваться по часовой стрелке, едва Марк ступил на палубу берга. Капитан Реверс только ухмылялся, стоя у руля, который, скорее, выполнял декоративную роль, чем действительно был функциональным предметом.

Вокруг мелькали знакомые и незнакомые лица. Романов чётко видел лицо капитана Моргана, но тот был как будто старше на несколько лет, чем он его запомнил в их последнюю встречу на золотом пляже корабля Светлых. Чужих, нелюдей, новой совершенной формы жизни, если уж быть точнее.

Ричард Р. Морган кружился среди мельтешащих крупинок мусора или далёких миров, то и дело проносясь мимо Марка и едва ли не задевая его краем белоснежного плаща.

«Рыцарь без мозгов и на них намёка», — подумал Марк. Где-то в отдалении мелькали члены команды «Астарты», а совсем рядом проносились похожие на них люди. Романову казалось, что он разглядел Анну Штафф, но немного другую, будто копию самого майора ХаСОМ. Иная форма, жёсткие черты лица, холодные глаза, при взгляде в которые даже бывалому полковнику хотелось отвести взгляд.

Проплыл, флегматично заложив руки за голову, кто-то подозрительно похожий на доктора Травкина, за ним, будто смеха ради, пронёсся невысокий блондин, догоняющий огромного красно-оранжевого кота.

Остальные образы Марк рассмотреть уже не мог. Воронка закручивалась до предела, смазывая лица, ускоряя вращение. У Романова появилось ощущение падения, и он постарался выровнять дыхание, как учили его когда-то, но вовремя сообразил, что вовсе не дышит.

Он сделал неимоверное усилие и оглянулся, когда почувствовал, как на его плечо легла чья-то тёплая ладонь. За спиной Романова стоял Маттершанц, улыбаясь грустно и немного виновато.

— Доктор Маттершанц, — почти не разжимая губ, произнёс Марк, на которого снова нахлынула недавняя ненависть. Но теперь полковник уже не мог точно сказать, кого именно и за что так яростно ненавидит. Единственным ответом была ненависть к самому себе, но об этом Романов решил подумать после окончания всех вращений.

— Не волнуйся, Марк, ты всё равно всё забудешь, — тихо сказал Маттершанц. Романов понял, что голос доктора с корабля-пирамиды перекрывает растущий в ушах гул и треск, проникая в само сознание.

Внезапно Маттершанц дёрнулся вперёд, прижал руки к горлу и широко раскрыл глаза. Романов отшатнулся в сторону, когда из горла доктора показался острый кончик блеснувшего предмета, а изо рта Матти хлынула красная кровь.

За спиной доктора появилась странная дрожащая субстанция, постепенно приобретающая образ не то Анны Штафф, не то незнакомой женщины, похожей на Анну, не то вообще непонятного существа, у которого не было пола и возраста.

Убийца Маттершанца облизнулся длинным раздвоенным языком, подцепив кончиком каплю крови Матти, и прошелестел в лицо Марку:

— Такая же красная и солёная, как и у всех вас, но для меня нет ничего слаще.

Убийца резко вытащил своё оружие из тела, оттолкнув его на руки стоящего впереди Марка. Тот инстинктивно поймал окровавленного доктора, оглядываясь по сторонам. Реверс куда-то исчез, гул вокруг становился всё невыносимее, а доски палубы стали скользкими и липкими от крови…

— Дать пробный разряд, продолжать повышение обменных процессов, ток крови и лимфы…

— Осуждённый номер… простите, судья Шойц, сбой системы, номер не читается…

— Завершить реанимацию, разбудить заключённых в установленном порядке…

1.2. Химера

— Шиффс, вы сделали вероятностный расчёт для сектора Эклектики? — Директор сегодня выглядел особенно задумчивым, и даже позволял себе слабости, характерные для долгого ношения человеческого тела. Он поглаживал своими длинными пальцами бороду клинышком, выросшую на подбородке буквально за ночь, и иногда вздыхал. — Мне необходима раскладка сил для противостояния…

— Разумеется, господин Директор, — легонько поклонился Шиффс, скрывая ухмылку на тонких губах. — Всё готово, и данные загружены в ваш личный информаторий, код «Песок». Разрешите отбыть в биомедицинский сектор для проведения инспекции… э-э, стандартных мероприятий?..

Про себя он ругнулся услышанными где-то на местных линиях связи словами, негодуя по поводу неслучайной оговорки.

Но капитан-директор не заметил слов своего подчинённого, продолжая изучать данные из оперативных сводок и виртуальных зондов.

— Да-да, помощник, идите, идите… — он взмахнул рукой, умащивая свой тощий зад в мерцающее облачко-кресло, и разворачивая полотнища экранов. — Не забудьте посетить главного Инженера, у него были какие-то вопросы по сектору, который ранее возглавлял доктор Маттершанц…

Шиффс поклонился чуть глубже, и немедленно покинул помещение, подумав в тщательно огороженном внутреннем пространстве: «Всюду этот Маттершанц, куда не посмотри… Однако, не навестить ли мне отстойник со стазис-капсулами? Сдаётся, там найдётся нечто, что может решить проблему сосланного любимчика Директора. Раз и навсегда…» Он прекрасно понимал, что «навсегда» — это очень долгий срок, и планировал провести его с максимальной пользой для себя и своего самомнения.

В сияющем белом свете, заполнявшем простиравшийся в бесконечность зал биомедицинского сектора, открылся участок, покрытый темнотой и густыми тенями, особенно выделявшимися в общем сиянии. Тёмные пятна побледнели, пульсируя, и распались на мелкие точки, растворившиеся в воздухе, явив взору Шиффса ряд блестевших серым металлом округлых капсул высотой в два человеческих роста. Их непрозрачные бока были украшены причудливой вязью на одном из языков Первого мира, и рядами переливавшихся драгоценных камней, огранённых или имевших первозданную форму. Помощник капитана скривился, и медленно двинулся вдоль стазис-саркофагов, с трудом разбирая сложные завитки надписей:

— Антигона… Протей… Прометей… Нет, не то… Деметра… Астарта… Химера, — Шиффс остановился, и потёр руки совершенно человеческим жестом, сухо шелестнув полами одеяния, в которое был укутан. — Химера… Ты-то мне и нужна!

Он тщательно проследил, чтобы вокруг сформировалось и закрепилось маскировочное поле, и начал долгую процедуру вывода капсулы из стазиса. Пока пальцы бегали по драгоценным камням, касаясь их в строго заданной последовательности, помощник Директора вспоминал о прежних временах, когда его только ввели в экипаж Центральной пирамиды, и познакомили с обязанностями и должностными инструкциями. Тогда ещё не было Маттершанца, а преобразования миров проводились одно за другим, каждый день… Флот сновал по Вселенным, словно стремясь находиться одновременно везде и всегда, и переходы-галереи обзорного зала в центре каждого корабля заполняли люди и нелюди — кто в телах, драпированных в мягкие полотнища, кто в энергетической форме, кто в машинной… Никто и никогда не смел стать на пути, будь он неладен, у Первых. «Да, изгнанников. Да, отверженных. Но — не побеждённых и несущих Свет, причиняющих добро и изменяющих пространство и время!»

Шиффс проверил данные капсулы, и ускорил темп нажатий на камни, его пальцы словно размазывались от скорости. Мысли тоже скакали, словно ужаленные.

«Когда я прибыл сюда в первый раз, здесь были только Прометей и Астарта. Они были из Первого Мира, и добровольно ушли в изгнание, а потом — и в тесное вместилище саркофагов. Снаружи может пройти миллиард циклов, и пирамида пролетит сквозь мириад миров, но внутри не минет и секунды… А они всё так же будут раскрывать свои рты в замёрзшей навеки гримасе боли и страха — стазис очень болезненная процедура. Но это их выбор».

Потом сюда стали ссылать. Нечасто, и только особо ценных специалистов — чтобы можно было отключить поля, достать, использовать, и поместить обратно.

А спустя какое-то время пришла она. Химера. Сочетающая в себе Свет изначальный, свойственный людям Первого Мира, Тьму окружающих пространств… и Хаос, вечный и неделимый.

Капсула тихо щёлкнула, и по её боку прошла тончайшая волосяная ниточка-щель, испускающая пар и лучики сияния. Потом вся передняя часть саркофага растворилась в воздухе, открыв взору Шиффса стройное тело женщины, замершей в расслабленной позе отдыхающей нимфы.

«Я уже и забыл, как она прекрасна, — Шиффс с трудом удержался, чтобы не облизнуть губы. Слишком много человеческого, слишком много тела… — Надо помнить, что Химера ещё и смертельно опасна. Она не скована никакими ограничениями, и не имеет сдерживающих факторов, кроме одного — подчинения Золотой Пирамиде».

Он осторожно прикоснулся к мерцающему клочком молочного света камню-активатору. Белокожая женщина в капсуле пошевелилась, её длинные изогнутые ресницы, покрытые золотой пыльцой, дрогнули, и тело, драпированное в тончайшую ткань шафранового цвета, слегка обмякло. Напряжённые соски на небольших грудях совершенной формы обрисовались под натянутым полотном, а покрытые багровым лаком удлинённые ногти впились в мягкую пористую обшивку.

Шиффс сглотнул, напоминая себе, что, во-первых, он не совсем человек, во-вторых, плотские влечения давно над ним не властны, и, в-третьих, лучше, безопаснее и приятнее вожделеть возлечь с дикой тигрицей, чем с этим чудовищем. «Лёгкая испарина, небольшой сбой энергополей, и вроде бы всё в норме, но почему так странно стучит сердце, отдаваясь в голове… и чреслах?»

Химера пошевелилась, и открыла глаза, наполненные тьмой. У неё не было зрачков, и сразу за веками шевелилась темнота, в которую, казалось, проваливается весь окружающий свет.

— Зачем ты разбудил меня, Меридо? — тяжёлый грудной голос обволакивал Шиффса почти полностью, и его колени отчётливо тряслись. — Спустя столько времени… Младший, кто позволил тебе появиться здесь одному?

Помощник вспомнил, что он захватил с собой блокиратор, и трясущимися пальцами нашарил в складках одежды прохладный продолговатый футляр с выступом посередине. Щёлкнув переключателем, он почувствовал, как его отпускает охвативший было ужас, и прошипел в ответ:

— Не называй меня так, заключённая! Моё имя — Шиффс, и я уже давно не младший. Я — помощник капитана-Директора!

— Младший, ты был им и останешься… — губы Химеры, чуть ли не мгновенно обретшие пухлость и яркий пунцовый цвет, изогнулись в хищной усмешке. Она тряхнула рассыпавшимися по небольшой подушке-выпуклости волосами цвета спелой пшеницы, и с шипением втянула их внутрь, превратив роскошную гриву в короткую, почти мужскую стрижку. — Где Плакт, где этот зануда Иеор? Они умерли, или сбежали?

Одежда Химеры тоже претерпела метаморфозы — вместо свободно ниспадающих волн светлой ткани на ней оказались неширокие шаровары и тончайшая блузка, подчёркивавшая каждый изгиб её великолепного тела. Подхватив лежавший в ногах тонкий серый плащ, женщина медленно перетекла из саркофага наружу, встав перед Шиффсом.

— Они не придут, — насупился помощник, ещё раз прожимая тугой выступ блокиратора. — Я пробудил тебя затем, чтобы…

— …убить очередной мир, — прервала его Химера, опираясь на драгоценные камни своей капсулы, и изящно изучая кончики ногтей. — Или своего начальника? Выбирай, что тебе ценно, младший. Я выполню работу, но плату ты мне предоставишь сейчас…

Шиффс передёрнулся. Слова его собеседницы упали на благодатную почву — если бы господин Директор… завершил свой путь, следующими кандидатами в капитаны становились главный Инженер, и, собственно, первый помощник. «Но я хочу свалить шефа самостоятельно».

— Нет! — почти закричал он, отскакивая назад, к границам маск-поля. — Мне не нужно разрушать мир, но… Вот образцы тканей одного… человека. Его необходимо… устранить.

Перед Химерой на светлых плитах пола материализовался контейнер с образцами. Она легонько ковырнула крышку пальцем ноги, и ненадолго прикрыла глаза, избавив Шиффса от необходимости лицезреть заполнявшую их темноту.

— Маттершанц? — с презрением произнесла женщина, отшвыривая прочь рассыпавшуюся в прах ёмкость. — Изгнанник из изгнанников, ставший человеком? Ты не расплатишься со мной, Младший…

Шиффс ещё раз нажал на блокиратор, начиная беспокоится. Работает ли устройство?

— Он и будет твоей платой, Химера, — помощник облизнул пересохшие губы. — Его душа и тело, его потенциал, запертый в клетке — принадлежат тебе. Найди и… уничтожь его.

— С этой задачей справился бы и ты, Младший… Ш-шиффс-с-с… — растягивая шипящие, протянула она, придвигаясь всё ближе и ближе…

Шиффс снова нажал на выступ футляра, покрываясь липким потом.

— Брось каку, мальчик, — грубым голосом просипела прямо ему в лицо Химера, оскаливаясь. Её клыки впечатляли — помощник безвольно обмяк, и упасть навзничь ему не давала только железная хватка Химеры, сдавившей руками его горло и промежность. — А то поранишься…

Через полчаса Шиффс очнулся на груде своей же рваной одежды, обнажённый, порядочно обескровленный, и почти полностью опустошённый — как телесно, так и духовно. Удовлетворённая Химера, стоявшая над ним, кивнула, как только заметила, что помощник пришёл в себя, и тихо произнесла:

— Это — задаток. Я взяла его с тебя, чтобы начать поиск. Молись всем богам, которых ты не успел проклясть, чтобы я нашла твоего Маттершанца живым…

— Я-я-я…

— Заткнись! — хлёсткая пощёчина повалила пытавшегося встать Шиффса наземь, и отшвырнула в сторону. — Младший, поверь, если он умрёт раньше, я вернусь за тобой, и никакая Пирамида меня не остановит…

— Я… Я… люблю тебя… — помощник обессилено уткнулся лицом в бледные руки, и завыл: — Химера!!!

— Засранец… — женщина сплюнула красным на испачканные кровью и прочими телесными жидкостями рваные драпировки, и одним движением завернулась в сверкнувший серым плащ. — Червяк…

— Я не сказал, где искать Матти… — простонал сквозь пальцы Шиффс, стараясь не потерять сознания от слабости. — Он…

— … Потерялся, — Химера усмехнулась, облизываясь. — Но я его найду.

Она повела плечом, и исчезла в тёмном вихре, рассеявшемся прахом, запятнавшем пол и Шиффса.

Тот с трудом отнял руки от лица и застонал… «Какая женщина! — билось в его сознании, тихо сползающем в темноту. — Как же приятно быть человеком хотя бы в этом…»

1.3. Ханна Шойц. Шестой отряд. Фобос

2277 год

Я смотрю на алое, полуприкрыв глаза, вдыхая его запах, смешанный с горьким запахом гари и сладким запахом неизвестных мне трав поблизости.

Мне совсем не интересно, чем кончится сцена передо мной. Я итак это знаю. Ещё пять минут назад я сам стоял в той же позе, поглощая пищу, удовлетворяя свои инстинкты, наслаждаясь обильной жатвой. Сейчас я просто хочу спать. Как хорошо, что до вечера мне не придётся выходить на вахту. Сегодня очередь других братьев, я могу просто сидеть, изредка поглядывая в ярко-голубое небо над головой, прикрывая глаза от солнца, и вдыхать запахи…

Спорных было всего пятеро. Они стояли на коленях, со связанными за спиной руками, бессильно уронив головы на грудь. Никто не произносил ни слова, в полной тишине были слышны только приглушённые всхлипы молодой женщины, прижимавшей к груди мёртвое тельце маленькой девочки. Хмурый, мрачный до предела мужчина, с седыми висками на фоне иссиня-чёрной шевелюры, тенью замер у противоположной от спорных стены.

В сарай вошла невысокая женщина. В высоких блестящих сапогах почти до колен, облегающих тёмно-серых штанах и форменной куртке судьи. Её узкое бледное лицо не выражало никаких эмоций. Бесстрастные, почти мёртвые глаза смотрели совершенно спокойно. Она прошлась из стороны в сторону, давя каблуками сапог мелкие камешки, с хрустом разлетающиеся на крошечные осколки под ногами, остановилась напротив первого из спорных и ровным голосом осведомилась у мужчины рядом, чьи тёмные волосы покрывала седина на висках:

— Что он сделал??

Женщина едва заметно кивнула на первого спорного.

— Вырезал три семьи, — сглотнув, хрипло ответил офицер. Женщина склонила голову набок, сощурилась, разглядывая лицо мужчины, стоящего на коленях перед ней.

— Отправить в лабораторию, после последней вылазки нам нужны новые органы.

Осуждённый дёрнулся, в панике пытаясь отползти прочь, но ему не хватило сил. Он лишь завалился влево, бледный, как снег, шепча нечто неразборчивое в адрес женщины в форме.

— Следующий?

Она сделала шаг дальше, проходя мимо ряда спорных.

— Ослушался приказа не поджигать храм.

— Жертвы? — женщина холодно посмотрела в юное, почти мальчишеское лицо спорного.

— Старый священник, отказавшийся покинуть святилище.

— Умер в огне?

— Отказало сердце, — словно через силу, произнёс офицер, не двигаясь с места. — Он его сам вытащил, — мужчина кивнул на спорного.

— Отправить на уборку за шестым отрядом, после их поощрения, разумеется. Этот?

Женщина подошла к третьему из пятёрки.

— Он и два его союзника, — офицер указал кивком на двух спорных рядом, — изнасиловали несколько женщин и детей, заставив семьи смотреть на это. Вон та женщина — одна из них, — он махнул рукой на всхлипывавшую у стены женщину с мёртвым ребёнком. Судья медленно подошла к ней, по сараю разнёсся громкий хруст каменной крошки, который показался офицеру скрежетом зубов судьи. Женщина заглянула в лицо плачущей матери, потом долго и пристально всматривалась в мёртвое личико девочки на её руках, затем также медленно повернулась и глухо произнесла:

— Всех троих отдать в шестой отряд.

— Нет! — в панике завопил третий спорный, пытаясь упасть на земляной пол. — Нет, вы не можете! Нет, пожалуйста, только не в шестой отряд! Мы же ваши люди, мы прошли с вами не одну зону, мы вместе… мы же люди! Мы ваши люди!

— Идём со мной, — не желая выслушивать причитания размазывающего по лицу сопли и землю солдата, сказала судья, кивком позвав с собой женщину с ребёнком. — Ты увидишь наказание, если захочешь.

Та лишь молча кивнула, сильнее прижав к груди тельце дочки.

Наслаждение… какое же это наслаждение, о, боги мои! Невыносимое, разрывающее рецепторы в клочья, терзающее острыми иглами сознание, наливающее разум лёгкостью и сладостью. Наслаждение…

Плоть так сладка, что я не в силах устоять, не в силах остановиться. И вожделение, и страсть, и наслаждение самым древним, самым крепким инстинктом, инстинктом размножения.

Они называют это спариванием, сексом, удовлетворением. Что они могут об этом знать? Ничего. Ни-че-го… они — люди, простые организмы, слабые, сладкие.

Я другой. Мы все другие. Мы понимаем, как это безгранично прекрасно, невыносимо красиво и слишком сильно, чтобы устоять перед тёплой плотью, перед вкусом их страха, их агонии, их попыток отгородиться от нас…

— Я… я не понимаю…

Женщина с ребёнком не могла отвести взгляда от развернувшейся перед ней картиной, в ужасе и отвращении скривив рот.

— Что они делают с ними? Кто это вообще такие?

— Это то, что получилось из человека и насекомого. Тоже люди, только бывшие, бывшие когда-то богомолами. Не правда ли, прекрасный гибрид?

Судья не смотрела вперёд, глубоко затягиваясь сигаретой с крепким табаком. Она видела эту картину много раз, ей не требовалось смотреть на процесс наказания.

— Что они делают? Они же их насилуют и… едят… прямо в процессе едят, святый боже!

— Это — шестой отряд, — пожала плечами женщина в форменной куртке судьи. — Люди-богомолы имеют свои взгляды на инстинкты. Как и те люди, которые имели свои взгляды на вседозволенность в этом секторе.

Она развернулась и пошла прочь, громко хрустя мелкими камешками под каблуками высоких блестящих сапог.

июль 2278 года

Судья вошла во внутренние помещения опорного пункта доставки как раз в тот момент, когда позади невысокого каменного мешка садился транспорт с новой порцией доставленных на изменения людей.

Неуклюжая конструкция из нагромождения отсеков, внешних пузырей жизнеобеспечения и прилепленных тут и там переходов осторожно и аккуратно втискивалась на отведённую ей площадку, захваченная гравилучом станции.

Жадно затянувшись в последний раз, судья щелчком указательного пальца сбила горящий уголёк с сигареты и отбросила окурок в сторону, не позаботившись попасть им в утилизатор рядом.

Силовая мембрана входа мигнула радужной плёнкой, пропуская женщину внутрь. Со стороны казалось, будто любой желающий может так же свободно входить и выходить в центр переработки, но на самом деле в рамы входного портала были встроены сотни датчиков, посылавших мгновенный запрос, обрабатывающийся в течение наносекунд миллиардами циркулирующих в крови нанороботов, которые и давали искомую комбинацию ответного пароля.

Для судьи прошла секунда реального времени, и она оказалась перед старомодным лифтовым механизмом, должным привести её в криокамеру, где ожидали после последней разгрузки новые кандидаты на переделку или отправку в регулярные части сил МАСКи — Марсианского Альянса Силовых Корпораций.

МАСК, или МАСКа, взявшие в свои руки бразды правления по терраформации планет ещё несколько веков назад, крепко удерживала власть, безжалостно подавляя любые попытки бунтов или мятежей в своих рядах отдалённых подразделений, не забывая и про силы самообороны далёких колоний, которым не всегда нравились красные щупальца правительства.

Внезапно получившие в своё распоряжение не только сосредоточение строительных верфей новейших космических кораблей, оружейных заводов и транспортные узлы, но и силу распоряжаться всем этим добром, МАСКа в реальности показала, что значит натягивать эти самые маски до самых отдалённых глубин задницы.

Судья бросила безразличный холодный взгляд на переливающуюся голограмму из четырёх букв на двери криопомещения, и приложила ладонь к сенсорному замку.

— Ваша личность подтверждена, судья Ханна Шойц, доступ разрешён, — раздался мелодичный женский голос из встроенных в замок динамиков. — Время пребывания на данном уровне неограниченно.

Ханна даже не мигнула. Силовое поле окрасилось в ровный фиолетовый цвет, затем поблекло и стало прозрачным. Судья шагнула в помещение, по привычке поёжившись от резкого перепада температуры.

В криокамерах было прохладно. Сухой жаркий климат планеты, въевшийся под кожу судьи, отучил её от леденящей прохлады сумрачных ночей, снега или льда, которые иногда снились Ханне, словно воспоминания о несбывшемся прошлом. Картинки перемежались с диалогами, которые она слышала со стороны, стрельбой, беготнёй по внутренним помещениям космических кораблей, лицами незнакомых ей людей и странными именами.

Судья списывала эти видения на усталость и дерьмовую работу.

Когда она только заступила на обязательную пятилетнюю вахту исполняющего обязанности судьи на отдалённой колониальной планете без чёткого статуса и определённой роли, её предшественник сказал ей:

— Если с тобой тут что и случиться, ты всегда можешь рассчитывать на то, что мы тебя будем помнить. Как говорится, помним, верим, соскоблим!

Он засмеялся, увидев замешательство в глазах юной сменщицы, хлопнул её по плечу и добавил серьёзным тоном:

— Пиздец тебе, грешница…

Оценить всю полноту фразы бывшего полевого судьи в звании капитана особого отдела МАСК Шойц смогла уже через пару недель.

Она никому не рассказывала о том, что увидела, но с тех пор, как в главный узел МАСК ушёл её первый полновесный отчёт о самостоятельной операции в полевых условиях, глаза Ханны стали похожи на два тёмных стёклышка, за которыми поселилось безразличие, ледяные ветры и некая отрешённость.

— Система, дай весь список, — потребовала Ханна, едва оказавшись по другую сторону силового барьера. Невзрачный для обычного человека затёртый значок судьи на форменной куртке засветился мертвенно-голубым сиянием, и перед глазами Шойц развернулись красочные диаграммы и графики.

«Опять очередной мусор с рудников или беглые дохляки из островных тюрем, — с тоской подумала Ханна, привычно просматривая данные на голографическом экране, плывущем перед ней, — сколько мне там осталось до конца вахты? Год или около того, кажется… — она на секунду отвлеклась, едва не пропустив нечто интересное. — А это ещё что?»

— Система, развёрнутые данные по объекту, номер…

Она сверилась с данными на голограмме, и произнесла их вслух.

— Данные отсутствуют, судья Ханна Шойц, — вежливо объявила система.

— Какие для него выбраны программы? Интеграция? Нанотрансформация, замещение ДНК на цепи насекомых?

— Данные отсутствуют, судья Ханна Шойц, — тем же вежливым и безликим голосом пропела система. Ханна удивлённо осмотрелась по сторонам, будто впервые в жизни видела это помещение.

Ряды грузовых отсеков, через которые в криокомнату поставляли замороженных подсудимых, всё так же безмолвно прятались за толстыми сверхпрочными дверями вдоль стены слева от Ханны. Противоположная стена целиком и полностью была отдана под ледяные резервуары с грузом, спокойно отмерзающие по заданной программе вместе с содержимым. Впереди реанимационный блок, позади входная мембрана силового поля, в центре узкий проход, в который выдавались голографические экраны с данными на тот или иной резервуар. Достаточно было просто остановиться напротив, чтобы система считала по тепловому лучу присутствие человека, любезно снабдив его необходимыми сведениями о заключённом или отправленном на интеграцию объекте.

— Место отправки? — с ноткой беспокойства спросила Ханна, сдвинув тонкие тёмные брови, и почёсывая переносицу.

— Данные отсутствуют, судья Ханна Шойц, — привычно отозвалась система.

— Какие данные имеются на объект? — судья попыталась представить, какой именно из резервуаров содержит необычный груз, медленно осматривая ряды подсвеченных фиолетовым транспортных носилок вдоль стены.

— Место узлового перехода — Фобос, пункт назначения — Эклектика. Личное дело отсутствует, — начала перечислять система, — подпись старшего смены отсутствует, учётная запись в грузовом порту отсутствует, данные телеметрии отсутствуют…

Из бесстрастного бормотания системы управления криокамерой Ханна поняла только одно: по данному объекту отсутствуют все возможные данные, кроме того, что объект каким-то образом был доставлен на Эклектику в замороженном виде.

«Фобос, — наморщила лоб судья Шойц, — спутник Марса в Солнечной Системе Земли, одна из первых расконсервированных баз МАСК, 17 миль в диаметре, эллипсоидная орбита, удалённость от планеты… — Ханна попыталась вспомнить точные характеристики спутника, но вместо этого лишь сбилась. — Человечество, конечно, и в начале XXI века пыталось осознать, почему исследования Фобоса дают представления о нём, как о полом спутнике, покрытом своеобразной пластинчатой обшивкой и с геометрически правильными внутренними помещениями, но сейчас-то уже известны ответы на эти вопросы, — продолжала размышлять судья, — зачем же делать такую тайну из того, что с базы МАСК отправили сюда какого-то бедолагу? Странно, конечно, что не осудили там, на Марсе, но если отправляли на интеграцию или нанокоррекцию, то это вполне объяснимо — об ошибке никто не узнает, МАСК сохранит лицо, а точнее, свою маску».

Ханна жёстко усмехнулась мысленному каламбуру.

— Система, дай изображение объекта, — потребовала она.

— До или после восстановления жизненных процессов? — уточнил мягкий голос.

— После, — невольно поморщилась Ханна. Она терпеть не могла смотреть на замороженные лица, превращённые в бледные куски полупрозрачного льда.

Голографический экран перед её лицом мигнул и развернулся в трёхмерное изображение мужчины средних лет. Не слишком симпатичное лицо: острые выдающиеся скулы, раскосые тёмные глаза, узкое лицо, прямой нос, довольно высокий лоб. Длинные русые волосы, неровно постриженные по последней марсианской моде. Телосложение самое обыкновенное, разве что, чуть лучше, чем можно было бы иметь в его годы, ничего лишнего, но и ничего примечательного. Внешность мужчины немного отталкивала с первого взгляда, но через некоторое время это впечатление уходило.

— А это что ещё… — пробормотала Ханна, всматриваясь в тёмное пятно на ключице подсудимого. — Система, можешь увеличить до полноценной картинки вот это место? — она коснулась пальцем смутного пятнышка на изображении человека перед ней.

— Выполнено, — произнесла система.

Ханна прочла надпись, больше всего напоминавшую ей клеймо, которое ставили каждому из шестого отряда, с которым ей частенько приходилось работать в неспокойных приграничных зонах:

— Маттершанц…

Глава 2. Лондресс. Судья

«Этот мир похож на нескончаемую битву. Сражение между алчностью, брезгливостью, глупостью и скупостью… И я бы рад разорваться на тысячу частей, но не могу».

Ричард Р. Морган, Судья.

Нет и нет, мне не до смеха,

Нет окна и дверь размыта;

Ведь пытать меня приехал

Сам Великий Инквизитор.

Пикник — Инквизитор

2.1. «Кисс Тс-с-с»

«…Какой же он здоровенный», — отвлечённо подумал Рик, погружая лезвие катаны в живот противника, возвышавшегося над ним, как маленькая гора. Дымящееся от испаряющейся крови полотно клинка вышло из спины, и зашипело. Амбал пытался орать, суча руками, но заблокированные голосовые связки и частично парализованная дыхательная система позволяли только сипло хрипеть. Почти неслышно, с выходящей толчками из тела кровью, жизнью… и продуктами жизнедеятельности. «Куда уж без этого… — Судья ласково повёл мечом вверх, рассекая тело, словно оно было сделано из желе. — Все мы полны дерьма, и оно всегда выходит наружу».

Доведя разрез до подключичной ямки, Рик стряхнул тело с клинка, одним лёгким движением отрубив голову, и успев нацарапать остриём на лбу литеру «У».

Труп, лежащий в луже крови и испражнений, отсечённая голова, свет лун в небе, и приближающийся хриплый вой паровых сирен полицейских… Рик оправил кипельно-белый плащ, на котором, несмотря на резню, не было и пятнышка, и спрятал меч, в последний раз блеснувший молочным отсветом городских огней, в Бездну. Здесь работа была закончена. Память казнённого он просмотрит позже — в эту клоаку лучше соваться, находясь в безопасном месте…

Сегодня в баре было пусто, как и всегда по ночам. Казалось, питейное заведение в районе доков и шлюзов должно быть наполнено народом всегда — три рабочих смены, суда, отшвартованные в гавани, «удачное» расположение неподалёку от Весёлого Района… Но нет, здесь всегда царили полумрак, спокойствие и тишина. Один-два завсегдатая, тихо сидящие над своим пивом в углах большого тёмного зала с закопчёнными балками из натурального дуба. Сломанный музыкальный автомат, тренькающий у входа ненавязчивое «Боже, храни Королеву-Волчицу». Ободранные биллиардные столы, скупо освещённые конусными лампами — в дальней части помещения, рядом с чёрным входом и дверцами отхожего места. И, разумеется, хозяин, монументально возвышающийся за чёрной лаковой стойкой, покрытой застывшими восковыми потёками.

Он всегда приветствовал уставшего Судью, когда тот умащивал свой тощий зад на вертлявый стульчик, первый слева у барной стойки. Белая шляпа ложилась на стекло столешницы вместе с фразой: «Дерьмовая ночь сегодня, сэр». Кружка с тёмным, пахнущим карамелью и мёдом, пивом скользила к Ричарду под аккомпанемент ответного: «Как и всегда, Джонни», а первый глоток освежающего напитка сопровождался хриплым смешком: «Бывает и хуже, хе-хе…»

— Джон, скажи мне, пожалуйста, — Рик отхлебнул из кружки, и блаженно зажмурился, — почему люди — такие… люди?

— Сэр? — бармен отвлёкся от протирания стаканов и одновременного чтения какой-то толстенной книги, которая, как знал Морган, лежала под стойкой на специальном пюпитре. — Люди? Какие люди?

— Обыкновенные. Живые.

— Все пока ещё живые рано или поздно становятся неживыми, или не совсем живыми… — философски заметил Джон, украдкой перелистывая страницу. — Живость и «таковость» людей — лишь эфемерные ростки на древе боли.

В устах почти двухметрового богатыря, заросшего сивым волосом по самые брови, такие слова звучали, по меньшей мере, странно. «Звучали бы», — поправил Рик. — «И странности тут не больше, чем в окружающем мире».

Он задумался. Вкус пива, которое он пил только ради наслаждения самим вкусом, вызывал странную бурю в ассоциативных связях сознания. Судья вспоминал, как он появился здесь, как начал собирать свою цепь — по звеньям. По крупинкам находя следующее место и время. Выслеживая, пропуская сквозь себя ночь, свет огней далёких улиц, выдохи человеческих уст, и запах человеческих мыслей.

Сегодняшний амбал-подхалим из Ночного города был не первым, и не последним. Как с гидрой, Рик сражался с многоглавым, многоруким и многочленным чудовищем местного дна, и на смену одному сражённому членику этого гигантского солитёра приходила сотня…

Каждый из них намертво запечатлел себя, от рождения и до смерти, внутри Судьи. Он проживал вместе с ними короткие бессмысленные жизни, убивая людей, время и смысл, протягиваясь в будущее сквозь тонкие ушки иголок-душ, и не различая там ничего, кроме тьмы. Собственно, если Рик не видел ни грана света в существовании подсудимого, приговор выносился незамедлительно. Смерть. Обезглавленное тело, вычерченная кончиком острия катаны на лбу литера вины, дождь, грязь, утренние выкрики мальчишек-газеттеров: «Белая Смерть забрала ещё одного подонка! Три денье за лист!»

Пока только один из них заставил Судью вынести приговор жизнью — маленький грабитель, убивавший своих жертв ударом шила в печень. Крысеныш не осознавал, какая вероятностная буря поднялась вокруг него под взглядом незнакомца в незапятнанном белом плаще и странной шляпе, только что разделавшего, как свиней на бойне, двух его старших братьев по Дну. Оборвыш опустился на колени в залитую кровью грязь, и первый раз в жизни молился Богу. По-настоящему молился. Из-за этой молитвы, и сотен грядущих за ней — вытекала вся грязь, боль и темнота души, и появлялся свет. Зарождался там, где его не могло существовать ранее… «Максимиллиан Доннер-старший, ты будешь жить, — безжалостные серебряные глаза, казалось, выжигали душу. — Сегодняшняя ночь пусть послужит тебе напоминанием…»

Ричард вздохнул, отправив по стойке в цепкие руки Джона опустевшую кружку, и две тяжёлые монеты. В ответ скользнули ещё одна оставляющая пенный след ёмкость, и тихое покашливание бармена. Как видел Рик, Джонни считал, что посетитель слишком много платит — за каждую такую монету можно было выпить бочонок самого лучшего пива… Но отказать не смел. Морган же очень ценил комфорт, и не мог долго находиться там, где чувствовал несовершенство мира — а здесь, в тихом пабе у доков, ему было по-настоящему хорошо. И название, выведенное старым уставом над скрипучей дубовой дверью, тоже нравилось: «Кисс Тс-с-с». Вывеска из дублёной китовой кожи, в виде контура женского лица, подносящего к губам ладонь с выпрямленным указательным пальцем, тоже гармонировала с предвкушением тайны…

Снаружи, в нескончаемом тумане, медленно ползущем от реки серыми стылыми полотнищами, было промозгло, сыро и мерзко. Выдохи промышленных районов оседали на брусчатку и стены домов липкими каплями, запахи были приглушены, и даже знаменитая лондресская канализация воняла не так отвратительно. Четверо, укрывшиеся в подворотном проезде напротив входа в паб, тихо переговаривались между собой:

— Г`йз, т`из ур `ccол! Лет`ц ф`кин кил хим! — горячо шептал на искажённом инглезе один из них, выделявшийся даже в туманной полутьме валяной шапкой йомена из светлой шерсти.

— Ша, кодло! — рыкнул другой, присевший за помятым жестяным мусорным баком. — Пиктам слова не давали!

— Не хотелось бы вляпаться в неприятности… — надтреснутым баритоном тихо произнёс человечек, засевший на выступе стены, и изготовивший к стрельбе паровой арбалет. Из темноты блеснули, поймав случайный отсвет, украшавшие его лицо круглые очки с тонкой оправой. — Паб-то не простой…

— Срать. Нас — рать, — ответил им всем последний из группы, следящий за входом в питейное заведение через увеличительную трубу странной конструкции. Слегка светящиеся зелёным стёкла устройства могли бы многое сказать случайно пробегавшему мимо техноадепту, подсказав, что труба сконструирована для работы в темноте… Но адепты редко бегают по подворотням в районах доков, особенно по ночам.

От Темиз, тихо несущей свои воды в ночном мраке, явственно потянуло сыростью, ветерок принёс запах рыбы и водорослей, ещё не перемерших от ядовитых стоков фабрик и заводов. Химией, впрочем, тоже пахнуло, да так, что заслезились глаза.

— Всё. Хватит, — вожак этой малой кодлы, спрятав трубу в карман, поднялся во весь свой немалый рост, хрустнув суставами. Даже сутулясь, он всё равно был на три головы выше обычного человека, а длинные руки, украшенные цепкими пальцами, свисали намного ниже колен. — Пьём из склянок. Потом заходим. Судью — валить. Остальных — по нужде.

Стрелок с арбалетом тихо хихикнул:

— По большой, или по малой?

Послышавшееся в ответ угрожающее рычание стёрло с его лица тонкую улыбку, и он аккуратно спрыгнул в низ, умудрившись приземлиться на скользкий булыжник совершенно бесшумно.

Бутылочки, до того тщательно сберегаемые в нагрудных карманах, обшитых ватой, сейчас опустошались под аккомпанемент сдавленных глотков и шипения втягиваемого через губы воздуха.

— М-мать, как горько… — прошептал кто-то.

— Тс-с-с! — шикнули ему. — Терпи. Вперёд. Тихо.

Дверь содрогнулась, скрипя досками и металлом оковки, но выдержала. От удара с потолочных балок посыпалась сажа и мелкая древесная пыль вперемешку с насекомыми. В кружку Рика, плеснув пивом на стекло стола, рухнул крупный таракан…

«Ну, вот, попил пивка… — подумал Ричард, нашаривая рукоять катаны за пределом, — Надо бы сюда в следующий раз кристалл от насекомых притащить».

Джонни прервал чтение, и недоумённо посмотрел на вход.

Следующий удар напомнил попадание стенобитного ядра в крепостную стену, но с совершенно неожиданным результатом — вместо трещин, разлетающихся щепок и осколков камня случились лишь два облачка пыли и слегка затуманившаяся на миг дверь.

«Открыть?» — вопросительно взглянул на Рика бармен.

Тот пожал плечами. — «Твоя воля».

— Кому же так засвербело горло промочить? — вслух сказал Морган, покидая стул и занимая позицию чуть в стороне от стойки, ближе к массивному столу и окружавшим его стульям.

Третий удар вызвал сильнейший жукопад, но и только. Дверь даже не шелохнулась.

Четвёртого же не случилось — в лицо Судье пахнуло знакомым холодом, и дубовые доски растаяли, открыв скупо освещённое пространство снаружи паба, где в полотнищах тумана и редких пятнах света от газовых рожков и кристаламп бежали к двери три смазанные скоростью и темнотой фигуры, облепившие здоровенное бревно.

Подонки не могли затормозить перед внезапно распахнувшимся проёмом, и влетели внутрь вместе с импровизированным тараном, запутавшись в ногах и своём осадном орудии. В результате — неопрятная куча-мала из тел и дерева на тщательно выскобленных досках пола, внутренне смеющийся Ричард, и устремившаяся к нему в сумраке полированная рыбка ртутного болта, украшенная едва заметным шлейфом…

Размазавшись от резкого ускорения, Морган точным движением развернувшегося на всю длину клинка подбил болт вправо от себя, к дубовым панелям стены. От резкого удара и изменившегося направления полёта ёмкость в головке болта раскрылась, и шарики алхимической ртути медленно начали свой независимый путь в загустевшем воздухе.

Из шевелящейся груды тел в судью полетели светлячки пуль — у кого-то из местных гангстеров оказался паровой или пружинный пистолет, игрушка дорогая и бесполезная, но… «Гляди ж ты. Не постеснялись выстрелить десятка три денье, — вторым слоем сознания думал Рик, создавая кинетический щит на пути кусочков свинца. — Что-то они быстро оклемались, снаружи только секунда прошла…»

Бандиты действительно пришли в себя неправдоподобно быстро — даже из ускорения, доступного Судье, было заметно, что живут и передвигаются они не намного медленнее Моргана. Распутавшись, подонки разделились. Двое из них, выпучив странно блестящие глаза, и роняя пену с губ, достали короткие мясницкие секачи, и прыгнули вперёд, к цели. Третий же, ссутулившись, набивал в патронник переломленного пополам револьвера тускло блестящие медью заряды. Ричард профессионально отметил неприятно длинные пальцы этого бандита, искажённые пропорции фигуры, блеснувшие из-под вывернутых синих губ дюймовые клыки, и выпал в пространство принятия решений.

Здесь время не имело значения, как и многое другое. Только способность воспринимать потоки Вселенной, талант видеть души и судьбы, и решимость. Желание к изменениям, если угодно. И стремление освободиться…

Впервые тут была зима. Скелеты деревьев обступали выступ на чернеющей скале, ветер бросал в лицо пригоршни колючих снежинок, горизонт закрывала собой снежная буря, переваливавшая своё распухшее тело между невидимыми облаками и укрытой белым саваном землёй.

«Необычно… — Рик стянул с головы шляпу, и, оправив перо, повесил головной убор на штырь низкой ограды. — Летом здесь намного приятнее».

За оградой, в странном ритме, подрагивали тела прикованных к каменным пьедесталам людей. Камни горели прозрачным бело-синим пламенем, не дающим тепла, но обжигающим. Всего было четыре костра, по числу сегодняшних подсудимых — троица ворвавшихся в таверну, и четвёртый, тщедушный юноша в дорогих очках.

Обнажённые тела блестели от пота, выступившего из всех пор, и покрывшего каждый дюйм кожи. Теперь можно было рассмотреть, что предводитель этой кодлы — не человек вовсе, а кто-то из Горных народов. Два его подручных «быка» — тоже не местные, хотя и люди… «Север и запад, может быть — Зелёный остров, — подумал Ричард. У него было ещё несколько мгновений, когда он ещё мог оставаться собой, — А мальчишка-арбалетчик непрост, непрост… Прицельная сетка, выгравированная на стекле очков, паровой арбалет, ртутные болты — всё это м`р кс`пенси… то есть, влетело ему в копеечку».

Накатило. Как всегда, Морган словно начинал проваливаться в себя, одновременно поднимаясь куда-то к низкому, серому сейчас небу, и звёзды танцевали вокруг него, показывая свои прошлые и будущие пути. Звёздами были люди, и их свет, или их тьма — кому как не повезло — определяли их судьбу, и тяжесть приговора.

«Не надо думать, что Судья имеет только два приговора, и одно их исполнение, — вливались извне слова в опустошаемое сознание. — И жизнь, и смерть имеют много лиц, и ещё больше — масок. Ничто не является окончательным, и никто не наказывается палачом, приводящим приговор в исполнение — жить можно по-разному, а смерть… Она освобождает, приводя к вращению старого ветхого колеса. Колеса Судеб…»

Свет, исходящий от постаментов, становился всё насыщеннее, и рвался к небесам четырьмя яркими столбами, в которых студенисто тряслись чёрные тени заключённых в пламя тел. «Далее — Тишина», — с готовностью сказал себе Ричард, готовясь подхватить падающее небо.

Но оно не упало.

Мир, растекаясь лужицей воска на горячем противне, возвращал свои привычные человеческим органам восприятия формы, цвета, объёмы и течение времени. Ускорение сбросилось, надавив на плечи Рика изменившейся на миг гравитацией, цвета потускнели, и сумерки вытеснили свет.

— Что за дьявол? — помянул нечистого Морган, покачнувшись, — Что происходит?

Джонни, до того выпавший из восприятия всех присутствовавших, достал из-под стойки огромный том, отпечатанный «ин фолио», за которым тянулась, побрякивая, серебристая цепь. Бережно разместив инкунабулу на стекле перед собой, бармен раскрыл её, слабо шелестнув сияющими листами, и окунул ладони прямо в свет, потоками лившийся с разворота книги.

Рик услышал тонкие музыкальные ноты, словно где-то на границе слуха оркестр духовых инструментов настраивался перед грандиозной увертюрой… Если бы он мог видеть себя со стороны, то заметил бы, как в тон странной мелодии, знакомой и незнакомой одновременно, его зрачки наливаются ярким серебром. Но Морган понял это только по пробегающим сверху вниз в поле зрения искоркам, и по разливающемуся по телу ощущению лёгкости и чистоты.

Глаза Джона в ответ светились тусклым золотом, мягко рассеивая сумрак. Он наклонился вперёд, всматриваясь в страницы. Свежий ветер, несущий запахи моря, соли и солнца, подхватил рассыпающиеся жёлтым песком тела вломившихся в паб громил с лондресского Дна, и их размочаленный гнилой таран, и вынес за порог. Дубовая дверь, блеснув тусклыми полосами оковки, соткалась из сумерек, и заняла своё место.

Ричард откуда-то знал, что подонки живы, и придут в себя где-нибудь вдалеке от «Кисс Т-с-с-с». Может быть, даже не с задницей на месте головы…

— Извини, Рикки, но они нарушили нейтралитет, — немного виновато улыбнулся Джон, аккуратно пряча книгу под стойку. — А исполнение приговора — слишком жестокая штука, здесь и сейчас…

— В следующий раз не буду брать работу на дом, — отшутился Рик, убирая из воздуха частицы ртути и свинца, и возвращаясь к своему стулу, перед которым на стойке уже поблёскивала стеклянная запотевшая кружка с рубиновым октябрьским элем. — И уж точно не стану притаскивать халтуру сюда.

Ты же понимаешь: искоренить то, что по твоему мнению, является злом, невозможно. Невозможно, если начинать снаружи и снизу.

Человек способен меняться только изнутри, и только по собственной воле, а убивая его, ты просто проворачиваешь Колесо на один добавочный оборот, лишая душу выбора и возможности научиться состраданию… И твой подсудимый снова и снова повторяет свой путь.

Ты хочешь спросить, какое тебе дело до его следующих оборотов? Да простое дело-то… Мы в ответе за тех, кого замочили…

Думай, Судья.

Думай, Палач.

Что страшнее — смерть в муках, или жизнь в отчаянии? А, может, жизнь в муках от понимания того, что ты совершил, и пришедшее с годами раскаяние?

Знаешь, есть одна старая, короткая и несмешная история… Когда-то и где-то сошлись в битве среди звёзд и времён два бога. Бог машин — всесильный, всезнающий и владеющий мириадами миров. И бог людей — слабый, родившийся недавно… и так давно. Он умел любить и сострадать… Кто победил? Бог человечества. Бог человечности. Пожертвовав частью себя, он научил людей любви, которая могущественнее всех сил, и состраданию, которое является ключом к пониманию всего.

Иди, молодой палач. Иди, и думай. Попробуй понять, чего ты лишён, и как ты можешь это вернуть… Не бойся оступаться и падать, боль — хороший учитель. Особенно боль души.

Ты всегда желанный гость здесь… Пока ищешь себя.

2.2. Аббатство Петра и Павла

Монумент Королю Джону остался по правую руку, и кэб, поскрипывая плохо смазанной осью, свернул к продолговатому участку дремучих лесных зарослей вокруг аббатства святых Петра и Павла. Неувядаемую зелень рослых узловатых дубов, бронзовые листья клёнов, и тонкие серебристо-изумрудные пластинки альпийских вязов не мог истребить даже вездесущий ядовитый смог Лондресса. И выглядело это место странно чуждым, словно кусочек бескрайних европейских лесов, простирающихся от Дувра до далёкого Понта, вырвали неведомые гиганты, и, размахнувшись со всей своей гигантской дури, швырнули через Французский канал сюда, в столицу Королевства Уэллс-и-Умбры. Кельтский крест на вершине древних каменных сводов аббатства отливал серебром через переплетение ветвей, но было не ясно, где заканчиваются деревья, и начинаются стены.

Кэб, стравив пар, остановился задолго до символической ограды, окружавшей аббатство по периметру. Извозчики не рисковали приближаться к истинным Церквям, которые выводили из строя технику сложнее подзорной трубы. Приходилось работать нижними лапами, топча ровные булыжники площади на пути к аббатству.

Швырнув монету в десять денье кэбби, мгновенно подхватившему плату, и спрятавшему в нагрудный кошель, его пассажир в одно движение покинул коляску. Механизм почти не шелохнулся, а водитель, ухватившийся за отполированные рукояти, суеверно сплюнул наземь, и поддал пару. Пыхая серыми облачками из невысокой трубы, словно обкусанной на конце, экипаж, поскрипывая и содрогаясь на выступающих камнях мостовой, развернулся и укатил вниз, к реке, где находился пассажирский порт, и всегда были клиенты…

Приехавший на кэбе отряхнул белый кожаный плащ от тонкой угольной пыли, сопровождавшей любую поездку на паровике, поправил чуть сбившееся во время прыжка из коляски кепи, такое же белоснежное, и посмотрел на зелёную стену, рвавшуюся к небесам в отдалении.

Он бывал здесь раньше, и неоднократно. В самом начале своего пути в этом странно знакомом мире, и потом — по приглашениям аббата Онгуса Элбана, окормляющего паству в «гнезде разврата и противной Духу Жизни технологии», как говаривал сам священник.

«Эх, Онгус, старина, если бы вы только знали… — ниточка воспоминаний протянулась куда-то далеко-далеко, подрагивая, словно струна диковинной арфы. Видения безбрежного космоса, массивных металлических корпусов кораблей, разрывающих бездну пространства, сотен планет и поселений на секунду заполонили сознание, чтобы схлынуть в следующий миг. Остались только чувства. Ностальгия, грусть, и ощущение долга, — и видели то, что видел я… Ваш мир перевернулся бы».

Рик знал, что не прав в суждении касательно возможного переворота миросознания первосвященника Лондресса, но иногда так приятно ошибаться в людях…

Он направился к зелёной стене растительности, по диагонали пересекая открытую всем ветрам безлюдную площадь. Из-под подошв его сапог взлетали тонкие облачка белёсой пыли, которая ещё долго держалась в воздухе, прежде чем осесть. Пространство здесь, у стен, перерастающих в стволы и листья, звучало необычно, и имело особые свойства — триста метров от одного конца площади до другого можно было пересечь за считанные секунды, если двигаться к аббатству, но иногда приходилось идти часы, возвращаясь оттуда. На монахов, впрочем, это правило не распространялось…

Размышляя об особых свойствах континуума, умудрявшегося при том выглядеть практически неотличимым от обычного даже для восприятия, превосходящего человеческое, Морган достиг границы обильной растительности. Ветви кустарника чуть вздрогнули, и Рик осознал, что его изучают — внимательно, тщательно, но… не вдумчиво. Неразумно. Как если бы на него смотрел крупный сильный зверь, опасный и гордый.

Как и ранее, гляделки с лесом длились недолго, и в переплетении ветвей с тихим шелестом открылась узкая тропинка, изгибающаяся по направлению к одному из входов во внутренние покои.

Неслышно появившийся из зелени монах в серо-зелёном пятнистом одеянии указал Рику на тропинку, и наклонил голову набок, как бы советуя воспользоваться приглашением. Судья посмотрел в яркие зелёные глаза жреца, и, вздохнув, направился в аббатство. Некоторые вещи никогда не менялись.

Он спускался по истёртым многими тысячами ног ступеням, и гадал: «Зачем меня позвали монахи? До ежемесячного визита с обязательным контролем — ещё декада… Разве что всплыли очередные, хе-хе, обстоятельства по лидерам Лондресского Дна. В доках. Рыбы верёвку перегрызли, например… Но почему так срочно?»

Рик приблизился к тяжёлым металлическим дверям, со скрипом распахнувшихся перед ним, прочертив на камне пола две серебристые черты. Два бесстрастных монаха замерли, придерживая массивные рукояти, отлитые в виде геральдических зверей, сплетавшихся в вечном единоборстве — дракон, грифон и лев… Далее по высокому длинному коридору, освещённому падающими сверху жёлтыми потоками света, его сопроводил появившийся из неприметного ответвления отец-келарь, побрякивая связкой ключей на шитом жемчугом поясе. Обычно любящий почесать языком, что говорится, «за жизнь», худощавый пожилой монах сегодня был непривычно хмур и сосредоточен.

— Каэллах, что случилось? — Ричард приветливо улыбнулся и прикоснулся к плечу шедшего слева от него келаря.

Тот отпрыгнул от Судьи, чуть не врезавшись в стену. Рик посмотрел в бледное лицо, покрытое каплями пота, поймал испуганный взгляд выцветших зелёных глаз, и поджал губы.

— Инквизитор… — прошептал трясущимися губами Каэллах, с трудом накидывая обратно на голову свалившийся при прыжке клобук, — из самого Авенньо! Он прибыл ночью, с севера, и сразу велел вызвать вас, П-палач…

— Успокойся, Каэлли, я не враг вам. Ты же сам учил меня здешним манерам, помнишь? — Рик улыбнулся и умиротворяюще развёл руки в сторону, словно извиняясь. — Зачем он меня вызвал?

— Не знаю, Ричард, — немного успокоившись, келарь приложился к вынутой из широкого пояса тонкой плоской фляжке, — мне не доложили, а уважаемый Элбан покинул аббатство под утро. Без объяснений…

Ричард покачался на каблуках, и тихонько цыкнул зубом. Ситуация становилась всё интереснее и интереснее… Каэллах тихо вздохнул, и кивнул в сторону высоких створок дверей в конце коридора, перед которыми свисали из металлических подвесных ваз плети зелёного вьюнка, покачивавшего розовыми колокольчиками цветов:

— Он ждёт. Сам Трайглеттанн Уаллах, из уэлльских Уаллахов…

Морган сделал в ответ страшные глаза, показывая, что понял, о чём речь, и спешно перетряхнул память в поисках перекрёстных ссылок. Про Уаллахов там было немало, но, в основном, только хорошее. Крупное семейство с множеством ветвей и родов, линия крови длиною в тысячелетие, если не врут летописцы. Власть, деньги, влияние… и необычайная скрупулёзность в вопросах чести и веры.

Двери бесшумно отворились, уходя в вырезанные в камне полости, и открывая скудно освещённую несколькими лампадами арочную залу. Ричард шагнул в проём, и створки, толкнув его потоком воздуха, сомкнулись за его спиной.

Пересекая полумрак пустого зала, выбитого в сером камне невесть когда, Морган прокручивал в памяти все события с момента своего прибытия сюда, так или иначе затрагивавшие Церковь, и не находил ничего такого, что требовало бы визита столь высокопоставленного лица. Судья привычно встал в серебрящийся на полу круг рассеянного света, испускаемого маленькой глобулой, свисающей с потолка на тонкой цепочке, и замер. Не пользуясь своими способностями, он человеческими глазами пытался вычленить из полумрака хоть какие-то очертания… Где-то там, впереди, ближе к северу, должен быть небольшой столик, за которым обычно сидел секретарь, скрипящий тростниковым стилом. А левее, под бархатным паланкином — кресло-портшез, нелепое, но добавлявшее толику шарма в атмосферу подземелья…

Сейчас Рик не чувствовал ни столика, ни портшеза, ни живых существ.

Тем не менее, кто-то в темноте всё-таки был. Лёгкий шелест ткани, удары сердца — медленные и слегка растянутые. Шуршание кожи по дереву.

Лампады у входа вспыхнули ярким светом, и загорелись небольшие светильники, встроенные в стену, на которой был закреплён старый гобелен.

Портшез действительно отсутствовал, а вот секретарское место наличествовало, и на плетёном креслице, нахохлившись по-птичьи, сидел высокий худощавый служитель Церкви. Одетый в серебристо-изумрудный балахон с откинутым клобуком, он внимательно рассматривал Судью блестящими ярко-зелёными глазами. С пристальным таким интересом…

Ричард поклонился, коснувшись пальцами каменного пола.

Лёгкий кивок в ответ, тонкое движение длинных пальцев, и инквизитор легко поднялся с кресла, сделав несколько шагов навстречу:

— Жизни вам, Судья… Я — инквизитор Трайглеттанн Уаллах, из Авиньона, — прошелестел он, вглядываясь в лицо Моргана. На измождённом лице Уаллаха, со впалыми щеками и почти бескровной ниточкой губ, расцвела улыбка. Рик улыбнулся в ответ. — И я вынужден просить вас об одной… Кхм, услуге…

— Я весь внимание, — дипломатично ответил Морган.

Инквизитор неспешно подошёл к северной стене, очищенной от листвы до голого серого камня, ноздреватого и поблёскивающего влагой. На кладке двумя бронзовыми пиками был закреплён древний гобелен, на котором потемневшими нитями в четыре цвета изображалось событие, от которого отсчитывалось время во всём христианском мире. Распятие. Иисус на гобелене только начал своё превращение, срастаясь плотью и духом с дубовой твердью креста, и копьё Лонгина всё ещё не покинуло сердца. Чёрные небеса, белая плоть, красная кровь — и зелень, пробивающаяся из земли…

Ричард столько раз видел эту сцену, которую мастера высекали в камне барельефов, ткали на гобеленах, и рисовали на картинах. Но никто не рисковал вырезать её в дереве. Говаривали, что ещё в Палестине, вскоре после Воскрешения и огненного вознесения, один плотник попробовал создать такое панно, но превратился в дерево сам, как только его резец наметил контуры креста.

— Судья… Сколько ты пробыл здесь, в обители? — Уаллах перешёл на «ты» совершенно непринуждённо. — И как часто бываешь в этих стенах?

— Пять декад, — Рик прикрыл глаза, вспоминая заполненные сначала дознаниями, а потом и обучением дни. Три часа на сон, ещё три — на физические упражнения в Зелёном зале, пять часов занятий… Потом цикл повторялся, и разрывался двухчасовым перерывом. — И каждые четыре декады я посещаю аббата…

Инквизитор кивнул, прикоснувшись пальцами, затянутыми в серебристую ткань, к тяжёлой ткани гобелена. Полотно едва заметно колыхнулось.

— Когда Кристос взошёл на крест, он искупил тем самым наши вековые прегрешения перед природой и Духом Жизни. Сам Цернуннос не смог бы сделать более весомого приношения богам — Рогатого дуб не принимал никогда, сколько тот не пытался… — Уаллах наклонил голову, рассматривая нити, отблёскивающие зеленью и кармином. — Тогда мир изменился в первый раз.

Морган кивнул, пристально глядя в укутанную пятнистым серо-зелёным одеянием спину Трайглеттанна. Он знал эту историю наизусть, и мог продолжить хоть с середины, хоть с конца, хоть задом наперёд… Приготовившись к очередному приступу миссионерского рвения со стороны высокопоставленного посланца Конгрегации, Судья едва не прослушал неприятно щекотнувшие нервы фразы, последовавшие далее.

— Наш мир умер, — Трайглеттанн резко обернулся к Рику, и блеснул яркими изумрудными огоньками глаз, — и умер давно. За Альпами и Апеннинским хребтом — пустыня, за Аллеманией — чёрные леса, уходящие за горизонт… Скандия закована в лёд, а западный океан глотает корабли, как оголодавший пёс — мясо. Маяки забирают людей, в пустыне бродят огненные столпы, а зелёные леса Галлии, которые дают нам жизнь, начинают гибнуть.

— Чем я могу помочь вам? — Рик сглотнул, дёрнув кадыком. — Я могу помочь?

— Судья… — Инквизитор сделал два шага к нему, потом к столику с книгами, и медленно опустился в плетёное кресло. — Палач. Когда ты пришёл сюда, дубы священной рощи содрогнулись… И мы подумали, что ты пришёл за нами.

Ричард пожал плечами. Он выбирал этот мир из миллионов и миллионов, повинуясь доставшейся в наследство от человека интуицией и тягой к новому, и ничем более. Голая целесообразность поступков, прямое взаимодействие с судьбой, и вынесение приговоров сжигало его человечность, но это казалось несущественным. Избавить мир от зла, его носителей и эффекторов — только эта необходимость вела его сюда, под сень дуба. Сюда, в туманный край Лондресса… И, возможно, за край мира.

«А, может, просто стоит уйти? Подбросить монетку-шанс, поймать, и вспомнить, что ничего не загадывал. И продолжить путь в вечную ночь…

Нет, это недостойно меня», — Рик встретился взглядом с глазами инквизитора, которые тревожно мерцали зелёными отблесками, и понял, что не откажет.

— Но сейчас наши видоки смогли преодолеть туман вероятности, и прозреть, — Уаллах медленно развёл руки. — Равновесие нарушено. Система противовесов и связей, соединявшая сущее, распадается. Впереди — только Тьма… Но если ввести несколько переменных в расчёты, судьба мира меняется.

Судья нахмурился, услышав про переменные. Собственно, он давно подозревал, что олицетворяет собой функцию. Функцию воздаяния. Но кто является остальными факториалами? Пространство принятия решений было по-прежнему глухо, и не отвечало на запросы… Вывод сделать не удавалось…

— Нам нужно найти вторую функцию, пришедшую одновременно с вами, Судья. Найти и убедить сотрудничать с Инквизицией и Папской Дубравой, — Трайглеттанн слегка улыбнулся. — Тогда можно будет сказать что-то конкретное о течении процесса и воздействии на него…

— Откуда мне начинать? — Рик, проклиная духовную слепоту, обрушивавшуюся на него при каждом визите в аббатство, кивнул инквизитору. — Что искать?

— Скорее, кого. Прежде чем начать поиски факториала, нам нужно устранить давно мешающее нам влияние, — Уаллах поморщился, — здесь, в пределах Лондресса.

Теперь уже скривился Ричард:

— Опять подонки? Я уже близок к выходу на их управителей…

— Нет. Эти отбросы предсказуемы и не представляют опасности для нас, — инквизитор почти незаметным движением достал из складок своего одеяния белый колокольчик странной конструкции, и несколько раз его встряхнул. По ушам Судьи словно провели мягкой метёлкой, — Есть и другие очень неприятные и… неуместные в мире сущности.

Рику порядком поднадоели словесные кружева и хождения вокруг да около. Он спросил прямо:

— Кого нужно… устранить?

— Местные жители зовут его «Джек-из-Тени». Либо прямо — «Душегубец». Один из наших агентов, выживший после встречи с ним, выразился более метко: «Джек-Потребитель»… Это существо появляется в городе уже третий год подряд, каждое лето, и раз в декаду оставляет от своих жертв только тело, лишённое души и духа.

— Сколько он прожил после той встречи? — Тихо уточнил Рик, верхним чутьём предвидя огромный пакет информации, готовящийся свалиться на него сразу, как только он покинет стены аббатства. В бытии Судьёй были и свои отрицательные стороны… — Как именно погиб?

— Он жив до сих пор, — Уаллах улыбнулся, от чего его лицо неприятно напомнило обтянутый кожей череп, — и сейчас вы с ним познакомитесь. Матиус Лонгин будет сопровождать вас, и помогать в, э-э-э, устранении Джека.

Створки дверей бесшумно разошлись, впустив в залу монаха. Ричард машинально отметил, что он одет в одноцветную тускло-зелёную рясу, и передвигается немного неровно, словно тяжело раненый и не до конца излечившийся воин, которому рассекли несколько крупных мышц. Высокий рост, хромота, характерное для большинства последователей Круга суховатое телосложение… и полное отсутствие этого человека в мире. Ослабленные давлением аббатства органы чувств Судьи, тем не менее, могли воспринимать внечувственную информацию от людей поблизости — аура инквизитора, например, если сосредоточиться, отсвечивала изумрудом и серебром, и занимала едва ли не полкомнаты. Вошедший же воспринимался только биологическими глазами, словно был лишён присущей всем живым существам энергетики.

«Великолепно! Неужели Церковь решила побаловаться, наконец, некромантией? — задумался Ричард, продолжая внимательно изучать спокойно шагающего монаха, направляющегося к креслу инквизитора Уаллаха. — Но, кажется, это последствия ранения. Надеюсь, этот субчик не будет вести себя как зомби…»

Матиус остановился в двух шагах от Трайглеттанна, и медленно поднял руки, откидывая балахон с лица. Тонкие аристократичные черты несколько портил длинноватый нос, когда-то сломанный, и чересчур узкие губы. Карие глаза, наоборот, смотрели на Ричарда с лёгким укором и смирением, за которым пряталось хорошо сокрытое чувство юмора и себялюбия. Коротко подстриженные светло-русые волосы местами тронула седина почти незаметная, но иногда отблёскивающая инеем в неверном свете…

Морган оторопел от обжигающего душу изнутри чувства узнавания. На него смотрел Мэт Логан… То есть, конечно, это был двойник Кардинала, когда-то и где-то выступившего на стороне Рика Моргана-человека и его команды. Отвергнутые воспоминания стучались в виски, наполняя голову смутным гулом, дыхание сбилось, сердце кольнуло иголочкой…

«Нет. Нет! — Ричард почувствовал, как лоб покрывается испариной, и поймал заинтересованный взгляд инквизитора, который внимательно следил за ним. — Не может быть… Нет. Это — двойник, всего лишь двойник. Не тот Логан, который спасал задницы экипажу «Астарты»…

— Добрый день, мессир Судья, — хорошо поставленным, но чуть глуховатым голосом произнёс приветствие молодой монах. — Я — Матиус Лонгин, ваш помощник и напарник на ближайшие несколько месяцев.

Глава 3. От удачи до пропасти

Halle, halle,

We're one breath away

Halle, halle,

From our judgement day.

You leave it all on the table.

If you lose or you win

You've got to learn to love the world you're living in.

Bon Jovi — Learn to Love[1]

11 августа 2278 года

Он неспешно прохаживался вдоль уцелевших гравиподставок с замороженными осуждёнными, меряя шагами пространство от стены к стене. Освещение работало с перебоями, и теперь в рваной картине разрушений то и дело мелькал высокий силуэт мужчины в тяжёлой броне.

Внешние сегменты, выполненные в виде чешуи крупной рептилии, то и дело пощёлкивали при ходьбе, сообщая об отключённом контуре силового поля. По чешуе брони изредка пробегали разноцветные энергетические всполохи, высвечивая очертания человека, бродящего между разрушенными баками восстановительного размораживания.

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду вас убивать… — вкрадчивым шёпотом то и дело повторял мужчина, внимательно заглядывая в самые отдалённые углы помещения. — Кто не спрятался — будет карбонат…

Он неуловимым жестом выбросил вперёд левую руку, посылая мысленный сигнал броне, и чешуйки на предплечье тут же сформировали короткий сверкающий во всполохах аварийного освещения клинок. Сделав пару пробных взмахов, мужчина резанул лезвием по останкам пульта управления разгрузкой на нижнем уровне, где находились криопомещения.

Кусок высокопрочного пластика бесшумно отделился от панели, упав вниз. Безупречно ровный срез с металлическими нитями каркаса тускло блеснул под ногами чешуйчатого солдата.

Ханна уже полчаса наблюдала за действиями этого странного человека из крошечной ниши технического жёлоба, служившего ей укрытием. Форменную куртку, способную, в случае чего, хоть немного защитить женщину от рассеянного пучка энергии или радиации, она сбросила, чтобы протиснуться между сплетениями энерговодов и кабелей питания, толстыми цветными венами свисавшими сверху вниз. Судья Шойц боялась пошевелиться и даже глубоко и часто дышать.

Когда сквозь пропускную мембрану в помещение ввалился отряд напавших на здание суда, она не успела вовремя ретироваться прочь, даже не предполагая, что целью противника может служить криопомещение.

Генераторы силового поля над зданием и посадочным полем рядом разнесло в первые несколько секунд атаки. Точные импульсы с орбиты планеты превратили основные источники энергии полей и систем коммуникации в горстку выжженной земли или зияющие в корпусе здания дыры.

Можно было, конечно, запитать запасные генераторы от оказавшихся на посадочном поле грузовиков, совсем недавно притащивших на планету новые партии «отморозков», но здесь было целых две проблемы: во-первых, запасные генераторы тоже были уничтожены, и, во-вторых, корабли вместе со всей командой и грузом, не успевшим оказаться в криопомещении суда, тоже обратились в дымящиеся обломки.

Посадочное поле украшали разбросанные тут и там, будто сломанные куклы, тела погибших и раненых, а по ровному покрытию площадок алыми кляксами блестели пятна крови.

Немногочисленный отряд охраны пытался оказать некое сопротивление, но и его в конце концов, просто смяла высадившаяся сразу с четырёх точек группа десантников в странной чешуйчатой броне, напомнившей Ханне людей-богомолов из шестого отряда.

Существенным отличием от уже знакомых полуразумных, как считалось среди людей, солдат шестого отряда было то, что тяжёлая амуниция прибывших на планету скрывала под собой весьма подготовленных солдат, отлично владеющих не только своими инстинктами, но и сохраняющими холодный рассудок.

В самом начале заварушки, когда первая ударная волна прошла от крыши до фундамента здания суда, отдаваясь во всём теле вибрацией, Ханна ещё пыталась связаться через систему управления с постоянными отрядами МАСК, патрулирующими периметр подконтрольной территории. Но канал забивали сплошные помехи, и вероятные помощники даже не слышали сигнала. Орбитальные базы не имели достаточного вооружения или пилотируемых средств защиты и подавления, необходимых для высадки на планету. Да и личного состава на этих базах сроду не водилось больше, чем необходимое для выполнения ежедневных работ.

Спасения не предвиделось.

Никто даже предположить не мог, что Эклектика когда-нибудь понадобится хоть кому-то, рискнувшему появиться в этом секторе космоса. Полностью отданная под самые смелые и негуманные исследования нанотехнологий, биоинженерии и ДНК-трансмиссии, Эклектика давно превратилась в сочетание целых городов-тюрем для самых мерзких жителей обитаемого космоса и галактическую лабораторию. Вялотекущие планетарные стычки с разрозненными кучками повстанцев, карательные миссии или контроль за объектами заключения не предполагали наличия на планете или её орбите полноценных военных подразделений, укомплектованных хорошими специалистами из числа людей. Техносеть, контролирующая автоматику и информационные центры, так же отвечала и за вооружённые посты охраны в местах заключений, системах контроля и пропускных распознавателей в главных зданиях.

Эклектика традиционно считалась планетой военных разработок, обкатываемых в полевых условиях с привлечением населения. Население привлекалось по доброй и не очень воле, то и дело попадаясь под руку то беглым заключённым, то отрядам судей, то ленивым МАСКировщикам.

Ханна прикрыла глаза, стараясь как можно тише поменять положение тела в узком пространстве вертикального технического жёлоба. Толстые и тонкие кабели разноцветными макаронами безмолвно свисали перед лицом, опутывая женщину.

— Док, мы нашли капитана, — раздался совсем рядом с Ханной низкий женский голос, и тут же мимо укрытия судьи прогромыхали тяжёлые шаги. — Но есть проблема…

— Решаемая? — обратился к своей подчинённой Док, замерший на месте и втянувший острый клинок обратно в броню. — Где Молчун и Шут?

— Как раз и решают проблему, — хрипло усмехнулась женщина. — В программу реабилитации капитана вмешался неопределённый фактор…

Ханна услышала приглушённый смешок Дока.

— Там что-то серьёзное, Рысь?

— Кэп не реагирует на вводимый код отмены и пробуждения. Шут сказал, что система контроля тоже не может справиться с этой странностью. Ну… — Рысь немного помялась, — не могла бы справиться, если бы уцелела после нападения. В общем, они делают всё, что могут. Но они ничего не могут. И если мы через десять минут не уберёмся прочь отсюда, глушилки сгорят, и нам на головы высыплются несколько отрядов в масках.

— МАСК и его маски-шоу, — протянул Док. — Ладно, иди к ребятам, я буду через полминуты.

Женщина, которую Док назвал Рысью, развернулась и быстро зашагала вглубь криопомещения, а предводитель отряда метнулся прямиком к техническому жёлобу.

— Думала, я тебя не вижу? — мигом выдирая судью из сплетения кабелей, шепнул ей в ухо Док. Прыжок к её укрытию стал для Ханны такой неожиданностью, что та не сразу нашлась, что ответить. Она лишь взглянула в лицо крепко сжимавшему её противнику, кожей ощущая холод, исходящий от чешуйчатого сегментарного бронекостюма. Док приподнял судью над полом на несколько дюймов, сжимая за горло. Ханна захрипела, пытаясь разжать стальную хватку, но не смогла. Свободной рукой главарь бандитов отключил прозрачный шлем и взглянул на судью льдисто-голубыми глазами. Шойц могла поклясться, будто на радужке глаз этого коротко стриженного светловолосого мужчины плавали, покачиваясь, крошечные льдинки. По спине Ханны побежала струйка липкого холодного пота.

Будто опомнившись, Док поставил задыхающуюся судью на ноги и сказал:

— Слышала, у нас проблемы. Отключи блокировку кода пробуждения, и я сохраню тебе жизнь.

Судья Шойц согласно кивнула.

Док поволок её к дальнему стеллажу гравиносилок, где уже стояли трое из его отряда, среди которых была и женщина с грубым прокуренным голосом. Двое мужчин, один пониже другого, как раз копошились в развороченной и вскрытой панели управления, стараясь обойти систему контроля, хотя та и так уже не функционировала.

— Данные… — просипела Ханна, когда Док молча кивнул ей на замороженного. — Исходные данные?

Судья старалась не думать, что будет делать дальше, ибо даже понятия не имела, какая такая проблема может помешать вводу кода отмены. Впрочем, откуда эти люди вообще взяли коды, она точно так же не желала думать.

«Значит, они пришли за конкретным человеком, точно зная, когда, где и в какой степени криосна тот будет находиться в здании суда, — подумала она, вглядываясь в экран над головой заключённого. — Не стерпели поимки своего капитана, вот и пришли за ним. Если я достаточно потяну время, у меня есть шанс дождаться перегруппировки оставшихся или выживших охранников, орбитальных конвоев или хоть перезапуска системы контроля, которая уже наверняка отправила сигнал на сбор тому же шестому отряду».

— Молчун, мы можем просто забрать его так? — спросила Рысь у высокого плечистого мужчины с короткими чёрными волосами, стоящего спиной к Ханне.

Тот, не оборачиваясь, лишь отрицательно покачал головой на толстой шее, прикрытой чешуйками брони.

— Док, — вмешался коротышка с кучей светлых косичек, рассыпавшихся по плечам, — тут такое дело… — он бросил быстрый взгляд на Молчуна, — мы восстановили некоторые контуры системы контроля, но она просто не видит проблемы в программе капитана. А забрать его просто так мы не можем, иначе на нашем корабле разморозится кусок идиота.

— Кусок идиота? — приподнял светлую бровь Док. — Да он и так-то мозгами не отличался…

Весь отряд заулыбался, но тут же снова посерьёзнел, тревожно поглядывая на экран с данными на панели личного контроля заключённого.

— Отмени коды системы защиты, — Док подтащил Ханну поближе к гравиносилкам. Судья Шойц сдвинула брови, делая вид, будто что-то понимает в стремительно меняющихся строчках данных на голографическом дисплее.

Марк смотрел, как ночное небо над городом заполняется сотнями разноцветных всполохов, яркими искрами чертящих посадочные курсы к поверхности планеты. Тут и там появлялись всё новые и новые разрывы тёмного бархата, из которых выныривали корабли, устремляющиеся вниз. Некоторые искры зависали на орбите, мерцая, как крупные звёзды.

Романов вспоминал обрывки своего прошлого, лоскутным одеялом картинок мелькавшие сейчас перед внутренним взором.

— О чём задумался, сэр Хер? — хрипло просипел Реверс, проследив взгляд Марка в ночное небо. — Думаешь свалить отсюда на одной из этих машинок? — он тихо засмеялся, но тут же закашлялся и замолчал.

Марк отрицательно покачал головой.

— Думаю о своём прошлом, — тихо сказал он, закладывая руки за голову и продолжая любоваться всполохами на небесах, где одна группка ярких звёздочек встретилась с другой, выходя на расстояние удара. — Наверное, так бы оно выглядело с Земли тогда…

— Ты про ту свою жизнь, о которой рассказывал? Это когда ты богом стал, что ли?

Романов поморщился, будто съел кислый лимон.

— Я думал о том, как это всё должно было бы выглядеть для жителей планеты в те дни. Видел ли кто-то эту смертельную красоту. Вряд ли, конечно, — Марк вздохнул, продолжая смотреть за начавшимся космическим сражением. — В моём времени людям было не до того, чтобы поднимать глаза к небу. Самые религиозные, наверное, бросали последние взгляды вверх, а вот остальные точно озаботились спасением своей шкуры.

Романов пошевелился, меняя положение тела на более удобное.

— Знаешь, — сказал Реверс задумчиво, — для красоты всегда найдётся и место, и время, и момент. Уж поверь мне, старому кочевнику, который ни один раз был среди того дерьма, которое называется полной задницей.

Марк хмыкнул, предпочитая не комментировать слова капитана о таких интимных подробностях жизни.

— Знаешь, как красиво горят корабли в безвоздушном пространстве? — глухо спросил Марк у Реверса. — Как в полной тишине вакуума космоса, где нет воздуха, чтобы слышать звук, бесшумно вспыхивают хрупкие хранилища кислорода и жизни на борту огромного неповоротливого линкора или крейсера? А потом корабль разваливается на части, и они начинают своё бесконечное блуждание по вечному хаосу галактики, дрейфуя прочь, покачиваясь по инерции. А среди обломков и мусора видны замороженные искалеченные тела команды.

— Нет, — спокойно отозвался Реверс, — я не знаю этого, да и вряд ли узнаю.

Романов почувствовал в словах капитана плохо скрываемую горечь и обиду. В следующий момент Реверс примостился рядом с Марком, тяжело дыша и едва слышно шевеля ногами в высоких ботинках с оплавленными подошвами.

— В интересное место мы с тобой попали после той воронки, да? — хмыкнув, спросил капитан. — Пожары на улицах, правда, подпортили мне обувь, — он шевельнулся, неодобрительно скривившись, — зато, если бы не та макака с бутылкой зажигательной смеси, мы до сих пор бы спокойно ехали на берге. На самом деле, сэр Хер, скажу тебе честно: я надеялся, что моя команда достанет меня даже с того, то есть, с этого света. Но меня вытащил ты. И вот вопрос: нахрена?

— Потому что не мог оставить, — просто ответил Марк. — А почему ты думал, что тебя отсюда достанут? Я даже не совсем помню, где мы, кто и зачем.

— Знаешь, — Реверс тяжело вздохнул, — я никогда не строил иллюзий по поводу того, кто я есть. Я спокойно могу достать потроха любого, кто мне насолил, и бросить их летучим рысям, но вот в команде своей я уверен. Да, была у меня команда, — с тоской в голосе протянул он, — только мне мозги заморозили, как и тебе, и вот сидим мы тут в иллюзорной реальности. Два мудака, не верящих в иллюзии. Вот и надеялся, что и отсюда вытащат до того, как мой мозг окончательно в кашу превратится. Я же помню и суд, и приговор, и наказание за пиратство, отягчённое парочкой убийств. Но я-то ладно, мне недолго осталось. А вот ты тут что делать будешь? У тебя кто есть, чтобы вытащить отсюда? Неужели, так и будешь ждать, пока каша в черепе устаканится?

Марк промолчал. Он до сих пор так и не понял, ни как попал в горящий город, рухнув на берге капитана прямо на центральную улицу, ни как сумел вывести Реверса и его корабль, ни что вообще происходит вокруг.

— Вот так я и живу, от удачи до пропасти, — неожиданно философски закончил капитан. Романов почуял неладное, приподнялся и всмотрелся в лицо собеседника. Тёмная одежда Реверса казалась ещё более тёмной на фоне светлых песков пустыни.

— Ну да, — пожал плечами капитан, словно прочёл мысли Марка, — я умираю. Иначе с чего бы меня потянуло на философию? Ты сделал всё, что мог, сэр Хер, просто я поставил не на тот цвет. Всегда выбирал чёрное, а выпало, вот, красное…

Романов провёл ладонью по груди капитана и тут же почувствовал липкую горячую жидкость под пальцами. Яркая вспышка на небе прямо над головами высветила красные следы на ладони бывшего полковника.

— Выиграло красное, делайте ваши ставки, дамы и господа, — с кривой усмешкой произнёс Реверс, бросив усталый взгляд на руку Романова, который так и смотрел на свои пальцы в тупом изумлении. — Извини, сэр Хер, так вышло.

— Меня Марком зовут. Марк Александрович Романов, — глухим голосом представился бывший полковник. Романов с трудом подавил желание скрипнуть зубами. Все, кто оказывался рядом с ним, гибли. Маттершанц, его люди в прошлой жизни, теперь, вот, и капитан Александр… Он чувствовал себя каким-то проклятым. По сути, так оно и было, если услужливая память не лгала ему о наказании Светлых, но не добрых. Он помнил всё, приходил в последний час и никогда не мог ничего изменить.

— Ну, меня ты уже знаешь, — в ответ произнёс капитан, протягивая руку. Марк не задумываясь пожал широкую ладонь капитана, выпачкав её его же кровью.

— Ну и что теперь? — глупо спросил Марк, снова вглядываясь в небесные картины далёкого боя.

— Будем смотреть дальше, — пожал плечами Реверс. — Разве у нас, проклятых, есть выбор? — словно прочитал его мысли Александр.

«Выбор есть всегда, — вспомнились Марку чьи-то слова, — просто ты сделал его неправильно».

— Сделай что-нибудь! — низенький подручный Дока буквально подпрыгнул на месте, едва не свалив Ханну с ног. — Он же умирает в этой твоей иллюзорной реальности!

Судья Шойц смотрела на проекционный визор, на котором отображались фрагменты прокручиваемой в сознании заключённого программы, подобранной специально для него, с учётом психических и психологических особенностей, возможных травм, страхов и слабых мест.

— Посторонний человек не может входить в программу, — сдавленно выдала Ханна, продолжая всматриваться в лицо Романова на экране визора. — Этого просто не может быть. Система выстраивает опорные точки для сознания, исходя из накопленных воспоминаний, знакомств осуждённого и его привязанностей, как и антипатий.

— Шут, Рысь, найдите среди этих ледышек этого сюрприза, — распорядился глава отряда. — Если он сидит в башке нашего капитана, значит, он должен был туда попасть через программу перевоспитания.

Подручных Дока словно ветром сдуло.

Марк очнулся от нестерпимого яркого света, от которого по вискам и за уши тут же покатились крупные слёзы, а глаза защипало, словно в них плеснули мыльным раствором.

Звуки вернулись нестерпимой мешаниной из высоких и низких частот, громкость то и дело прыгала от максимума до минимума, изредка погружая Романова в неестественную тишину.

Свет постепенно начал меркнуть, и полковник уже мог кое-как разглядеть склонившегося над ним человека.

Он бы точно пробил головой купол прозрачной капсулы, в которой находился, если бы мог достаточно быстро двигаться. Если бы он вообще мог двигаться, а не просто беспомощно валяться на тёплой подстилке в коконе из стеклопластика. Сквозь тонкую, но непробиваемую преграду капсулы на него смотрело то самое существо, что привиделось ему в кошмаре.

Романов сделал неимоверное усилие и моргнул. Видение пропало, оставив только смутный след невнятных воспоминаний о чём-то важном… о чём-то цветном и…

В этот момент пришла боль. Судорога прокатилась по всему телу, заставив выгнуться и заскрести пальцами по гладкому корпусу капсулы. Раздался ненавистный писк приборов, свет начал мигать, звуки и шумы смешались с этим писком, а кто-то в тёмной форме быстро засуетился рядом.

Романов изо всех сил пытался удержать в памяти хоть что-то из того, что привиделось ему недавно, но мысли и образы утекали из памяти, как песок сквозь пальцы, или как душа сквозь тонкую воронку в голодную бездну.

И голос ещё живого Маттершанца, отдаляясь и затихая, всё шептал ему и шептал:

— Ты всё забудешь, всё забудешь, всё забудешь…

— Док, нам хана, — ёмко высказался Шут, печально накрыв голову кастрюлькой для наглядности. — Ещё два прямых попадания, и силовое поле не выдержит. В общем, два раза и мы импотенты.

— Сколько до точки перехода? — не сбавляя шага к рубке, осведомился Док. — Что там с этой судьёй, как её, Шойц? И нашим капитаном? Да и вообще, какого хера происходит на этом корыте?

— Ну, нас немного обстреливают, мы драпаем, кэп в холодильнике, ещё один трупак рядом, баба на корабле, несчастье следует по пятам… — скороговоркой выдал Шут, в дурашливой манере прыгая с кастрюлькой на голове. — Всё по плану, несёмся к точке прыжка на всех парах.

— Урр-мяу-мяуууу! — раздалось снизу, и на закованные в суровую броню плечи Дока прыгнул огромный котище с огненно-красной шерстью и рыжим мехом на животе. — Мьяяуууу! — неодобрительно выдало животное, стараясь не свалиться со скользких пластинок чешуи.

— Кетчуп, ну ты тут откуда? — притворно удивился Шут, пытаясь отодрать кота от плеч Дока. — Вредное животное, почему без скафандра? А ну как нам в зад засадят, а ты не готов?

Док даже с шага сбился при таких словах Шута. Он как-то по-особенному посмотрел на белобрысого техника, на кота в его руках, на переборки корабля… весь вид Дока выражал только искреннее недоумение от факта, что он явно что-то пропустил среди событий на этом корабле.

— Хм-м-м… — многозначительно промычал Док, продолжив движение. В этот момент по корпусу корабля прошла дрожь, взвыли аварийные сирены, Кетчуп и система безопасности.

Коридор наполнился тошнотворно мигающим красноватым свечением, и неприятный голос сообщил из встроенных динамиков по общей связи:

— Команде рекомендуется сваливать нахрен, скоро меня накроет медным сердечником и всем придёт Шрёдингер.

— Это пиздец, — горько сказал Шут, открывая специальный карман для Кетчупа в своей броне. Кот мигом скользнул в спасительное отверстие, наградив напоследок людей многозначительным мявком и уничижительным взглядом огромных жёлтых глаз.

— Док, до точки прыжка остаётся две минуты! — доложила Рысь, появившись из бокового коридора. — Коммы вырубились, — добавила она, заметив попытки Дока связаться с корабельным искином. — Так что, наш Шут не столь уж и неправ, — многозначительно косясь на кастрюльку на голове бортинженера, протянула она. — Символично так…

— Всю энергию на щиты, огонь не открывать, держаться курса к точке перехода, — отрывисто распорядился Док.

— Да Менделеева мне в таблицу, если я после этого рейса смогу хотя бы ссать прямо! — наполнилась рубка возмущённым голосом искина. — Энергии больше нет, я увольняюсь!

В рубку вошёл Молчун, всем своим видом олицетворяя похоронный марш, скорбь и удовольствие от причастности к моменту конца.

Внезапно корабль тряхнуло, словно корпус захватило мощным тяговым лучом. В линии связи раздался протяжный хрип, перешедший в тонкий голос, вещавший монотонно и тягуче:

— «Александрийская Рулетка», приготовится к гравимагнитному захвату и стыковке с корпусом рейдера. Повторяю, стыковка с корпусом рейдера «Искандер» через три… две… одну секунду.

«Рулетку» еще раз тряхнуло, и двигатели взвыли, борясь с неожиданно возникшими векторами тяготения массивного объекта рядом. Искин, выматерившись, отключил их, и корабль затих в захватах неизвестного никому из присутствующих рейдера.

— «Искандер» вызывает «Рулетку», — продолжил тот же голос. — Переход в гиперпространство через пять секунд.

— Ребят, вы достали, — устало выдохнул Док, усаживаясь в капитанское кресло. — До точки перехода еще… — он осёкся, почувствовав, что они уже вошли в гиперканал. — Рановато как-то, — непонимающе пробормотал он, сверяясь с показаниями приборов.

— Мы наступили в говно, Док, — изрёк в наступившей тишине искин корабля. — Кому салфетку?

— Не хочу добавлять в дерьмо дрожжей, — осторожно начал Шут, — но судя по курсу, мы не просто провалились в космический сортир там, где его не было, пристыкованные к неизвестной посудине размером с крейсер, но еще и движемся к Марсу. Прямиком к МАСК и всему пакету удовольствий.

— Мя-я-я-яу-у! — послышалось из приоткрытого кармана брони Шута.

Двадцать Шестой вытащил обратно свою металлическую голову из портала с временным и пространственным смещением. Плоскость тут же пошла едва заметными рябыми всполохами, которые начали потрескивать от пробегающих по ткани портала искорок.

«Прости, Макс, но мне срочно нужен ремонт, пока тут не началось что-то страшное», — подумал Двадцать Шестой, быстро удаляясь прочь, на поиски бригадира. 

Глава 4. Лондресс. Судья и монах

Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis

Adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri

Обряд экзорцизма, Rituale Romanum[3].

4.1. В поисках Джека Душегуба. Размышления Судьи

Аббатство Рик покинул в странном настроении — казалось, что мир подёрнулся тусклой плёнкой, скрадывавшей эмоции и энергии окружающих людей, но, вместе с тем, восприятие стало чище и ярче в других аспектах. Буйство цветов, невидимых обычными глазами, утихло, но стали различимы более тонкие их оттенки, говорящие о вариациях и нюансах настроения и чувств.

Пространство принятия решений, в которое Судья проваливался раньше едва ли не на каждом углу, встречая морально-этический конфликт, или противоречие своему внутреннему кодексу, тоже отстранилось, и это позволяло оставаться чуть более человеком, чем ранее.

Он кликнул кэб, и взобрался в покачивающуюся на мягких рессорах коляску, влекомую, для разнообразия, лошадью. Возница принял монетку вместе с краткими указаниями: «К докам. Северный въезд, Третий мост», щёлкнул плетёным кнутом над ушами каурой кобылы, задав спокойный темп. Как раз такой, чтобы не спешить, но и позволить пассажиру насладиться мыслями и панорамой вдосталь.

Морган вдохнул вечерний воздух, щедро сдобренный туманом и смогом, чихнул, и поднял воротник своего плаща, понемногу обраставшего короткой, но очень тёплой шёрсткой. Ему как раз немного хотелось подумать — о мирах, временах, и превратностях судеб, допускавших наличие двойников известных ему людей. «В самом деле, — сказал он сам себе, — почему бы здесь не быть близнеца старого боцмана, или, в качестве бреда, и самого капитана Моргана? Мэт Логан же нашёлся… Хоть он не совсем Мэт, очень не Логан, и уж точно не Кардинал, за неимением их в здешней табели о церковных рангах… Но почему именно здесь и сейчас? Что за этим кроется? И кто такой, чёрт возьми, этот Джек-Потребитель?»

Память услужливо подсунула ему целый ворох легенд и историй из ближайших миров, включая Землю и её многочисленные отражения. В каждой истории этот зловещий персонаж являл себя по-разному — в одном мире он убивал только проституток, демонстрируя высокий уровень владения мастерством хирурга, в другом — вешал торговцев рабами, словно профессиональный заплечных дел мастер. Он появлялся во временных отрезках, аналогичных XIX-му веку Земли, и резал, жёг, давил, вешал, пил кровь, вырезал глаза, выгрызал глотки и выедал печень деклассантов и представителей низших кругов, с редкостной педантичностью и истинно английской пунктуальностью. Впрочем, иногда он замахивался и на аристократию или средний класс, но никогда — почти никогда — не был пойман. Даже убив короля в одном из миров, во время прогулки Его Величества, а-ля Гарун Аль-Рашид, по низкопробным пабам и домам увеселений тела, Проклятый Джек умудрился избежать наказания…

Он всегда «работал» в лоне Лондона, как бы не звался этот город — Лондра, Лондиний, Плоувониде, Люнденбург… И всегда — по ночам. Сейчас, используя опыт и знания инфосферы многих миров, Рик мог сказать с ужасающей определённостью: Джек был порождением воли города. Даже не так… Воли Города с большой буквы «Г». Его органом, придатком, фагоцитом, выполняющим странную миссию по очищению гигантского организма, ставшего живым и обретающего разум. Рано или поздно, когда Лондон понимал, что его инструмент неэффективен, тот исчезал во тьме, оставив страшный кровавый след в памяти поколений горожан, и едкий флёр тайны и смерти — в пространстве принятия решений мира.

Здешний Душегуб отличался от тензора развития Лондресса — по всем законам, он должен был применять либо насилие механистичное, при помощи инструментов врача, инженера, или, на худой конец, плотника, сварщика… Либо обращать на своих жертв силы Природы, если Город, пробудившись, избрал в качестве опорного тезиса догмы Церкви Кристоса-Духа Жизни… Интуиция Судьи вопила: «Здесь что-то не так!», и Ричард был склонен к ней прислушаться. Отнимать душу, питая себя и, возможно, Город — это отдавало страшным отклонением вероятности, которое могло привести к очень и очень неприятным последствиям. Нет, не к гибели мира. Для того одного Города и одного Джека явно недостаточно, будь они даже в тысячу раз сильнее и активнее. Ноосфера, если она исправна, способна нивелировать и не такие возмущения… «Если она в порядке, ноосфера мира, — подумал Морган, вглядываясь в рыжий отблеск огней газовых фонарей, и смахивая с ресниц оседающую влагу холодного тумана. — А если нет? Если причина кроется в этом? Мир слишком слаб, и та болезнь, что раньше проходила без следа за несколько лет, сейчас его убивает? Даже чума, как и почти во всех мирах, разразившаяся в Лондрессе в семнадцатом веке, не причинила такого ущерба, как, например, на Земле. Несколько сотен умерших, пять тысяч больных, и Поход Очищения Инквизиции, силой Духа Жизни уничтоживших чуму и крыс… Да так, что потом в этой местности даже оспой не болели, не говоря уж про холеру».

4.2. В таверне у Джонни

Когда идёшь по переходам и помещениям своего старого, много повидавшего и пережившего корабля, то почти всегда ощущаешь дыхание истории, чей странный сладко-солёный ветер будит и оживляет воспоминания… А потрескивания и тихие, едва слышные щелчки бортовой автоматики, сопровождающие каждый миг бытия огромного металлокерамического тела рейдера, только добавляют таинственности.

Капитан остановился перед третьим грузовым шлюзом, прикоснувшись ладонью к холодному металлу переборки, и долго стоял, прикрыв веки — словно хотел услышать что-то, доносящееся из глубин времени и пространства, да, может, никогда и не звучавшее. Где-то повизгивали сервоприводы систем подачи воздуха и ныли трубопроводы, перегонявшие под высоким давлением многочисленные жидкости и газы, тихо звенели электромагнитные затворы реактора, попискивала тонкая мехатроника исполнительных систем и басовито гудели, словно стая разозлённых шершней-невидимок с пятой Гаммы Козерога, маршевые двигатели.

Он слышал сейчас весь корабль, все двести пятьдесят метров «стали и натиска», «Stahl und Angriff», как образно выражался Пауль Кюхессер, капитан «Тюрингии», с которым было когда-то выпито немало шнапса и тёмного пива…

Корабль жил. Пока ещё жил.

Как долго оставалось той жизни?

Ричард открыл глаза, и несколько мгновений изучал низкий бревенчатый потолок, потемневший от времени. Внутри сознания утихал вихрь паники, и сердце успокаивалось, медленно снижая темп сокращений. Сон выглядел непривычно ярким и живым. Ощущение палубы «Астарты» под ногами, вкус рециркулированного корабельного воздуха, наполненного тонкими оттенками металла, пластика и озона, звуки оборудования — всё это казалось таким жизненным, реальным и настоящим… Он даже подумал, что снова оказался там, на рейдере, в мире, пережившем катастрофу Строителя. И успел испугаться.

Судьба не зря забросила его, ставшего Судьёй, в реальность Лондресса. Он был нужен здесь, сейчас — чтобы помочь этому несчастному миру выжить. Вернуться назад, в Протекторат, где уже существовал один Ричард Морган — это означало даже не поражение, но много хуже. Это была бы ошибка. Из тех, которые не прощают. Ни самим себе, ни другим.

Морган сделал глубокий вдох, и прислушался к ощущениям. Судя по всему, он находился в маленькой комнатушке на втором этаже таверны Джонни, над хозяйственными пристройками и кухней. Голова не болела, тело слушалось Судью идеально — у таких, как он, не бывает похмелья… Даже если отключить нейтрализацию алкоголя, максимум, что произойдёт — лёгкая спутанность мыслей и дезориентация на утро после возлияния.

А выпито вчера было немало. «Вот же дёрнул чёрт набраться, туды его в качель, — подумал Рик, тасуя помятую колоду своей человеческой памяти, и вспоминая Кацмана. К памяти Судьи он предпочёл не обращаться — там-то всё хранилось в полном порядке, упорядоченно и холодно, от первой капли и до последней песни, но… Это было бы неправильно. — И зачем я согласился с Джонни, который, зараза, наливал «для дегустации» бокал за бокалом?»

В дверь коротко постучали. Рик встал с массивной кровати, и критически осмотрел себя. Одежда была почти в полном порядке, только пояс слегка сбился в сторону. «Сапоги снимать надо перед сном, — подумал Морган, поправляя пояс. — Тоже мне, высшая сила…»

— Войдите! — сказал он.

Дверь со скрипом отворилась, и в комнату заглянул бледный, как смерть, Лонгин. Вчерашние возлияния не прошли для него даром, и адская смесь напитков разной крепости и происхождения наградила служителя Духа Жизни сильной головной болью и прочими прелестями похмельного синдрома.

— Судья, я прошу прощения… — тихо проговорил он, крепко вцепившись в массивную ручку двери. — Хозяин таверны просил нас спуститься к обеду…

— Матиус, как вы себя чувствуете? — Рик покопался в карманах плаща, где, как он помнил, обычно обретался набор первой помощи. — Вот, возьмите.

Морган вытащил из небольшой плоской сумочки плоскую пастилку синего цвета, и протянул Лонгину.

— Что это? — недоверчиво осмотрел лекарство монах. — Это едят?

— Нет, в задницу засовывают… Шучу, шучу, — Рик с раскаянием поглядел на вытянувшееся лицо Лонгина, и добавил. — Положить под язык, и подождать, пока не рассосётся. Головную боль снимет точно, а вот за остальные симптомы не ручаюсь.

— Хорошо, Судья… — вздохнул Матиус, осторожно выполняя предписанное. — Хмм… Штранный вкуш…

— Пойдёмте вниз. Джонни, наверное, нас уже заждался, — Рик подхватил Лонгина, увлечённого изучением нового для себя вкуса, под локоть, и аккуратно повёл к лестнице, ведущей вниз, к общей зале.

4.3 Запись из личного дневника Матиуса Лонгина

.

Так много всего и так мало меня. Так неисчислимо мало осталось от моей души, что нет в этих обрывках места даже толике всеобъемлющих страстей человеческих. Да и души, в общем-то, не осталось.

События теперь кажутся мне калейдоскопом картинок. Столь ярких и немыслимо фантастических, что нет у меня ни сил, ни средств записать, запомнить, сохранить и передать их даже словами или прикосновениями.

Такие странные ночи, сменяющие столь же странные дни…

Моя одежда, к которой я привык, которая была мне роднёй собственной кожи, стала казаться чужой и незнакомой, едва я открываю глаза поутру. Не могу, не в силах я осознать столь разительных перемен. Алая мантия с глубоким капюшоном, летающие замки и города, миллиарды звёзд, до которых можно дотянуться рукой, и сгореть в их вечном пламени.

Так много всего и так мало меня.

Теперь я часами могу молчать, пристально вглядываясь в лица прохожих, спешащих прочь по своим делам. Они сторонятся меня, словно я могу заразить их неизвестной болезнью, передать прикосновением проклятие, коснувшееся меня не так давно. Да, я остался в живых. Единственный из всех, кто когда-либо видел порождение самой глубокой бездны, но… кто я теперь?

Награждённый немыслимыми снами, преследуемый образом алого шёлка одежд, на котором так удобно прятать пятна столь же алой крови…

А в минуты безумия, затмений, как называли их лекари аббатства, мне кажется, что безликий призрак до сих пор наблюдает за мной, вглядываясь в самую суть моей души, которую держит в цепких ледяных пальцах.

Я просыпаюсь от собственного крика. Подушка и простыни мокры от пота и слёз, волосы слиплись на лбу, дыхание с хрипами вырывается из лёгких, горячим воздухом проходя по пересохшей гортани, а по подбородку течёт вязкая гадостная слюна с примесью крови от прокушенного языка.

Немыслимо, невообразимо, непередаваемо…

Я кое-как поднимаюсь на ноги, дрожащими руками нахожу в полной темноте приготовленный заранее стакан воды и жадно выпиваю её, утирая рукавом ночной сорочки губы. Теперь становится почти хорошо, почти спокойно и почти понятно, кто я такой и почему оказался здесь. Словно бог касается меня лозой, обращая в дерево, давая мне раз и навсегда тот единственный смысл существования, о котором каждый мечтает и грезит с рождения.

Я знаю всё, я понимаю всех, я слышу музыку далёких сфер и перешёптывания мелодичных голосов святых в небесном саду у порога Вечного Города.

И в этот момент удар слабости обрушивает меня обратно на кровать. Теперь Вечный Город стал для меня лишь смутно знакомым названием одного из тысяч центров власти, развлечений и возможностей.

Я снова не знаю себя, не знаю ничего вокруг меня, не узнаю лиц и протянутых рук, не слышу знакомых голосов, не узнаю местность и своё отражение в зеркале.

Из этого проклятого, как и я, куска стекла на меня смотрит чужое лицо. Бледное, с опухшими красными глазами после бессонной ночи, со встрёпанными светло-русыми волосами, по которым, словно изморозь, разлилась седина. Белые бескровные щёки и узкие тонкие губы со следами укусов, трещинками и сухими корочками запёкшейся крови…

А за моим плечом до сих пор колеблется тень существа, оставившего мне жизнь, но изменившего меня до неузнаваемости.

Только теперь между нами всё чаще стала появляться высокая фигура незнакомца в длинной алой мантии, скрывающее под капюшоном своё лицо. Моё лицо…

Так много всего и так мало осталось в этом всем меня. Меня, служителя, охотника, дичи и приманки, беглеца и гончего, властителя и раба своих страстей. И мне до зубовного скрежета жаль, что моя жизнь продолжается до сих пор, словно я стал обречённым, проклятым, прокажённым, и эта зловонная проказа растекается по моим венам, пропитывая кожу, капая с волос ядовитыми сгустками отчуждения, обречения и одиночества.

Мне оставили жизнь, чтобы я увидел, как умирает мир. Мир, наполненный человеческими страстями, божественной силой тепла, любви, желаний, мыслей, решений, добродетелей и пороков.

Если бы я умел, я бы ненавидел себя. Если бы я мог, я бы ненавидел ночного призрака. Если бы у меня были силы, я бы уничтожил этот мир сам. Ибо мир, самодовольно бегущий к краю пропасти, только и мог породить, впустить в себя, в своё лоно этот отвратительный отросток Забирающего Души.

Незнакомец из моих снов медленно качает головой под капюшоном, сложив руки в широких рукавах одеяний, а я, цепляясь за ниточку реальности, снова выплываю из мокрых от пота простыней, чтобы первым делом вспомнить и попытаться произнести своё имя.

Меня зовут Матиус Лонгин, и я потерял единственное, что действительно могло принадлежать мне в этой жизни, и что никогда не принадлежит никому из нас.

Я потерял душу… 

Глава 5. Delirium Кацмана

Somebody mixed my medicine

I don't know what I'm on

Somebody mixed my medicine

But baby it's all gone

Somebody mixed my medicine

Somebody's in my head again

Somebody mixed my medicine again, again

The Pretty Reckless — My Medicine[4]

— Капитан, кажется, у нас проблема… — Гай, появившийся на экране внутреннего интеркома, был непривычно подтянут, и заметно нервничал. — Нужна твоя помощь. Срочно.

Рик зевнул, и, отгоняя подступившую сонливость, вгляделся в бортового врача своими красными от постоянного недосыпа глазами.

— Док, прости, но что случилось? Почему ты из медблока? И где…

— Нет времени объяснять, жду тебя у каюты моего… То есть, боцмана Кацмана, — Травкин, сдвинув брови, отключил линию связи.

Капитан вскочил со своего кресла, где коротал время, оставшееся до конца вахты, и собрался выйти из рубки, но вспомнил про необычно молчаливого искина, и попросил, обращаясь к главному экрану:

— Искин! Изя? Дай мне телеметрию из каюты Джека, пожалуйста…

На поверхности экрана расцвело овальное окно, заполненное белым шумом и помехами.

«О… Джек вывел из строя систему наблюдения… В последний раз он сотворил такое… Да никогда он такое не творил, чёрт его дери! Что происходит, мать вашу космическую?!» — И капитан Морган, рявкнув: «Искин, принять вахту», вылетел из рубки, едва не вписавшись в слегка замешкавшуюся перепонку двери.

К каюте боцмана он подбежал, немного запыхавшись. Как назло, не работал ни один лифт, и пришлось намотать пару сотен метров по аварийным лестницам вверх и вниз, матерясь в полутьме. К счастью, обошлось без жертв, если не считать двух раздавленных тяжёлыми башмаками сервисных автоматов и одной лопнувшей трубы с паром.

Гай ждал Рика, нервно постукивая своими тонкими пальцами по сенсору в окаймлявшей перепонку шлюзовой притолоке. Дверь подёргивалась, но доступа корабельного врача не хватало, чтобы её раскрыть.

— Что с Джеком, Гай? — капитан с ходу шлёпнул по притолоке тонким браслетом с капитанским кодом, продолжая движение и… был остановлен в своём порыве так и не раскрывшейся перепонкой. С трудом оторвав лицо от липкой полимерной плёнки, Рик задушено прошептал в сторону:

— Дьяволы Бездны, почему не сработало…

— Потому что этот идиот заблокировал не только все сигналы из каюты, но и отключил любые уровни доступа! — Травкин продолжал механически касаться сенсора. Бледное лицо врача покрывали мелкие капельки пота, а пальцы слегка тряслись.

Морган бы не смог заметить этого, не залипни он в перепонке, с глазами, направленными как раз на сенсор.

— Блядь… Я давно так не боялся… — прошептал Гай, упираясь лбом в сталепласт переборки. — Датчик биоритмов он себе тоже вырезал…

Левая рука Травкина скользнула в карман, покинув пределы ограниченного поля зрения капитана. Спустя долгую секунду Морган ощутил запах какой-то ядрёной химии и услышал тонкий свист распылителя. Он зажмурился, и прекратил дышать. «Док, надеюсь, ты знаешь, что делаешь… И, дьявол, мне тоже страшно. Что там происходит, за этой ебучей перепонкой?!» — пронеслось в голове Рика, и он почувствовал, как отлипает от двери. Глубоко вдохнув слабо пахнущий растворителем воздух, капитан проговорил, расстёгивая кобуру:

— Я тоже беспокоюсь, Гай. Как бы этот… боцман чего не натворил… Видимо, придётся вырезать дверь.

— Само отвалится, — флегматично ответил Травкин, пряча распылитель, — этот паралитик расслабляет искусственные мышцы за несколько секунд. Искусственные! — добавил он, слабо улыбнувшись в ответ на округлившиеся глаза Моргана.

Дверь, с трудом сокращаясь, как переевший кроликов питон, уползла в боковые ниши, и Рик с Травкиным сморщились от ударившего им в лицо тяжёлого микса из перегара, испарившегося спирта, самогона и виски, запахов немытого тела и засохшей рвоты. Капитан испытал противоречивые позывы закусить или занюхать амбрэ стоявшими в углу носками, и проблеваться. Судя по ещё более побледневшему лицу Гая, им овладели подобные стремления.

Кацмана они обнаружили в углу, за перевёрнутой на бок койкой, в негорючей обшивке которой торчали затушенные сигары из неприкосновенного запаса капитана, напоминая доисторического ежа, которого переехал погрузчик. Боцман сидел, привалившись к стене, и прижимая к груди початую бутылку «Джека Дэниэлса», что-то тихо бормотал. От его рваной и пропитанной спиртным одежды несло, как из корзины с бельём на свалке, а небритая красная морда была залита слезами и соплями. Рядом на полу лежал позолоченный бластер, ещё одна бутылка виски, и початый ящик с куревом.

Гай, тяжело вздохнув, отбросил в сторону койку, брызнувшую окурками, и наклонился к брату. Капитан застегнул кобуру, и аккуратно подошёл к Джеку с той стороны, где лежал плазменник. «Вот же скотина еврейская! Он же стреляться собрался! Но почему? И что должно было случиться, чтобы Кацман стал напиваться в рейсе?» — подумал Рик, осторожно подхватывая бластер, и отбрасывая его за койку. Сколько он себя помнил, его странноватый боцман уходил в жестокий алкогольный штопор исключительно на стоянках или в отпуске. Да и в последнее время, после пережитого ими всеми приключения со Строителем и Кардиналами, Джек явно поостыл к спиртному.

— Капитан, помоги его уложить на пол… — тихо попросил Гай, прикладывая сенсоры медкомплекта к телу брата. — Боюсь, его даже модифицированная печень не спасла. Допился до «белочки». Delirium, понимаешь, tremens.

— Да, белый он, вижу… — Морган осторожно уложил Кацмана на пол, и Травкин, не медля, стал методично обкалывать брата целой пригоршней инъекторов, предусмотрительно запасённых в глубоких карманах.

Боцман что-то пробормотал, и Рик наклонился к его губам, чтобы разобрать слова. Неожиданно Джек открыл остекленевшие глаза, и схватил капитана за горло. Пальцы сдавили трахею, и Морган смог только хрипнуть что-то невразумительное, скребя ногтями по запястью Джека.

— Что ж ты, с-скотина б-бездушная, тв-воришь… — удивительно разборчиво, хоть и с заиканием, проговорил боцман, с трудом дыша. — Да как т-ты смел так поступать с людьми, С-судья ты засранный! Они ж ж-живые! Им же б-больно! Сдохни, сука, ебаный удод!

Гай прикоснулся к предплечью Кацмана, и рука, только что впивавшаяся в горло Рика, безвольно опала. Глаза Джека закрылись, и он захрапел.

— Извини, капитан, — Травкин поставил какой-то укол, и Морган смог дышать. — Не пытайся говорить, тебе вредно. Потом останешься в медотсеке, я расправлю тебе трахею и сделаю блокаду…

Капитан кивнул, и жестами показал, что донесёт Кацмана до медблока. Док согласно кивнул, и распрямился.

— Пойдём, Рик. Если можешь, быстрее — уколы действуют недолго, а его сердце скоро смачно квакнется… 

Глава 6. Марсианские Хроники. Макс Телль и побег Двадцать Шестого

Когда на карту поставлено всё, что только возможно — тогда наступает момент, в который все решения и все вероятности начинают течь только по одному пути. И путь этот предсказать нельзя…

Либо всё будет хорошо, и мы победим, либо — всё будет плохо. Но мы все равно победим, только вот цена победы… Может быть несколько завышена.

Марсианская «Серебряная Книга», 2387 г.

6.1. Марсианские Хроники. Макс Телль

9 августа 2278 года

Незримая рука Марса… Тайное правительство. Криптократия. Сопротивление.

Со времён первой Республики, Сопротивление всегда стояло за спиной марсианского правительства, тихо дыша тому в затылок. И дёргая за нужные ниточки.

В результате корабли доставляли груз не туда, люди не попадали в нужное место, денежные потоки меняли направление и оседали на временных счетах нейтральных банков. Тонкое воздействие, лёгкие помехи, которые даже не выглядели попытками помешать или навредить, а смотрелись вполне вдумчивой помощью и прочим «споспешествованием» официальному курсу Протектората.

Так, год за годом, креп странный противоестественный союз двух разных миров — Марса, входящего в Протекторат на условиях сохранения независимости в отдалённых колониях, и Сопротивления, включавшего сотни тысяч человек, контролировавшего целые отрасли и направления исследований. При том нередко высшие функционеры Марс-Сити, допущенные до патриотичной аудиенции с самим Лордом-Протектором, являлись одновременно и Ведущими лидерами правительства теневого…

Макс почесал в затылке, крепко задумавшись над хитрыми загогулинами, которые выписывала межпланетная и межзвёздная политика, и уткнулся в экран коммуникатора, на котором вместо статьи проступил подробный план Лабиринта. Сегодня ему и его бригаде киборгов предстояло проверить одну секцию, выдававшую аномальные сигналы временного смещения.

Как было известно всем, от детей до стариков, Сопротивление избрало своей резиденцией и основной базой Лабиринт — гигантское сооружение, созданное Ушедшими, ксенорасой, обитавшей на Марсе тысячелетия назад. Именно их руки, или щупальца, или педипальпы и возвели уходящий в кору планеты комплекс галерей, переходов, бункеров и шахт неясного назначения. Именно Ушедшие, умевшие тонко играть со временем, наполнили внешние участки Лабиринта ловушками и порталами с временным смещением и стазисом, войдя в которые, можно было прибыть то ли к Большому Взрыву, то ли к моменту тепловой смерти Вселенной… или просто выйти в другом коридоре, ближе к подземному сердцу комплекса.

В Цитадели всегда были свет, пусть немного непривычный и синеватый, энергия, поступавшая из странных накопителей, которые работали на временном смещении, и атмосфера. Пусть даже для людей в здешнем воздухе наличествовало слишком много благородных газов, но дышать можно было вполне уверенно — Ушедшие тоже были кислородной формой жизни.

Здесь проживали от десяти до пятисот тысяч человек одновременно. Количество жителей колебалось в зависимости от напряжения отношений с Протекторатом — если местным ищейкам давали команду «фас!», Цитадель принимала в себя всех, кто не мог защитить себя сам — детей, стариков, женщин. Когда обстановка улучшалась, крепость пустела, и только обслуживающий персонал оставался здесь, ремонтируя ветшающие от десятитысячелетней службы коммуникации и туннели.

В последние сто лет, правда, учёные нашли общий язык с тем старьём, что управляло Лабиринтом, и стало возможным отремонтировать заблокированные секции внешних галерей. Чем, собственно, и занимался Макс со своей бригадой «землероек» — киборгов предельной модификации, с мозгом, изъятым у преступников. Отключённые высшие функции сознания не позволяли поговорить с ними о сонетах Шекспира, или обсудить последние новости политики, но это Макса не раздражало. Он заботился о своих «оловянных солдатиках». После определённого судом срока сознание перенесут в новое тело, подкорректировав социально опасные зоны, и выпустят в мир людей.

Максу было радостно, что он помогает этим беднягам вернуться — пусть даже после коррекции, и стирания памяти. «Всё равно приятно вернуться домой, — думал он, размечая план работ на следующие недели, — особенно, если есть куда возвращаться».

Сам Макс родился и вырос в Цитадели, и Марс видел буквально три раза, во время кратких отпусков, которыми его премировало руководство. В последний раз, когда экскурсионную группу возили на Фобос, ремонтник заблевал полкорабля, и понял, что в космос и на поверхность планеты его не загонишь даже плёткой. Лучше уж родные туннели и галереи из красного песчаника, оплавленного Ушедшими до твёрдости гранита и стали. «Тут нет неба, но на кой оно нужно? — Макс нервно оттянул горловую застёжку комбинезона. — В небе опасно. Метеориты, эти, как их, астероиды… Корабль может выстрелить… Ну его. Лучше здесь. Здесь хорошо…»

Он не помнил родителей, хотя и приходил каждый месяц к Скале Памяти в верхнем Лабиринте, где по давней традиции выжигали имена и портреты погибших сотрудников Сопротивления. Со стены на него смотрели плотный немолодой мужчина в защитном костюме пожарного и маленькая стройная женщина с мягкими чертами лица и яркими, даже при таком способе нанесения изображения, глазами. «Вильгельм и Мартина Телль» — было написано внизу, — «2212 г. Авария на Сыртском накопителе энергии. Вечная память».

Макс Телль прожил с того момента более полувека, и память его благородно покрыла тень тех лет непроницаемым тончайшим саваном забвения. Он работал, работал и ещё раз работал. Иногда проходил регенерацию в медцентре, пару раз отказывался от предложенных повышений и никогда не покидал Лабиринта и Цитадели. В перерывах между работой он читал. Всё, до чего мог только дотянуться в марсианской сети — от древних сказок Земли, которые, несмотря на цензуру, так и не смогли вытравить поколения и поколения сетевых полицейских, до современных писателей, как популярных, так никому и неизвестных. Книги по физике мешались с бестселлерами, фантастика — с учебниками по теории искусственного разума, а любовные романы — с философскими «завихрениями», по сравнению с которыми Гегель казался нервным младшеклассником. Кристаллотека занимала уже три полки, и грозилась расползтись на четвёртую, потеснив старинные часы и награду за меткую стрельбу, которая когда-то давно принадлежала его отцу, Вильгельму Теллю.

Комм тихо пискнул, выводя голограмму входящего сообщения, на которой букашка тащила на спине большую коробку с надписью «почта». Макс ткнул обгрызенным ногтем в сенсор, и по экрану побежали строки:

«Двадцать Шестой — бригадиру. Ребята готовы. Заряд полный, у Тринадцатого и Семнадцатого близок к выработке ресурс, но сегодня они ещё попрыгают. Планируем пенную вечеринку в Пятом спиральном коридоре. Вечно ваш Жжжжук».

Бригадир Телль радостно усмехнулся, представив себе довольную металлическую морду Двадцать Шестого. Из всех киборгов-рванинов, как звали на Марсе насильственно киборгизированных граждан с поражением функций мозга, этот был самым смышлёным и человечным. То ли техники что-то напутали при переносе в «землеройку», то ли он сам смог восстановиться — Макс не знал, хотя проблема и была ему интересна. Но он не стал даже пытаться искать что-то по этой теме в Сети — ещё не хватало подставить своих работников, и самому влипнуть…

— Центральная, на связи Макс Телль, — вызвал он диспетчерскую. — Утвердите план работ на следующие трое суток, Лабиринт Восемь тире Десять, секция три и четыре, калибровка каналов временного смещения и переключение ловушек.

— Вас поняла, Телль, — ответила Центральная приятным женским голосом. Макс даже ухом не повёл, прекрасно зная, что под этой войс-маской скрывается старый искин третьего поколения, списанный с пассажирского лайнера век назад за утончённый садизм и механофилию. — Может быть, отметим после возвращения юбилей колонии?

— Нет, благодарю, я занят, — вежливо отказался бригадир, содрогнувшись, — у двоих ребятишек ресурс почти выработан, я с ними посижу…

— Хм… Ну, как знаешь… — в голосе искина послышалось разочарование. — Центральная, отбой связи.

— Отбой, отбой, — радостно подтвердил Макс, распахивая инвентарный шкафчик, и переодеваясь в рабочее обмундирование.

Центральная — Контролю.

Донесение.

Определен следующий объект, подходящий под текущую маску контакта. Совпадение вероятностных полей — до трех девяток. Наблюдение установить не удалось вследствие выхода объекта на работы в удаленном секторе Лабиринта. Точка отсчета — плюс три. Запрашиваю дальнейший алгоритм.

Контроль — Центральной.

Ответ.

Алгоритм Альфа 113. Дождаться возвращения объекта, провести отметку и считывание волновой матрицы. После контакта предоставить временный дипломатический статус Ультра, перевезти в апартаменты Дипкорпуса. В обмен информацией не вступать. Свидетелей обмена отправить на коррекцию. Точка отсчета ноль.

«Ребятишки» встретили Макса с радостью, ощупывая импульсами сонаров и шевеля толстыми усами манипуляторов. Кому-нибудь другому здоровенные двухметровые стальные машины, напичканные энергоячейками, усилителями, сервоприводами и бионическими мышцами под управлением закапсулированного человеческого мозга, напомнили бы гигантских тараканов. И, наверное, вызвали отвращение. Может быть, потому большинство бригадиров принимали вахту у внешних шлюзов? Но Телль не боялся насекомых, которых и видел-то четыре раза, в зоопарке и частных коллекциях. Ему было приятно возиться с большими киборгами, которые вели себя порой совсем как дети, играть с ними в сетевые шутеры на пути к месту ремонта и перекидываться шуточками с Двадцать Шестым или Восьмёркой, которые превосходили всех остальных «букашек» в развитии. Макс их хорошо понимал.

Сегодня он особенно пристально принимал готовность у машин номер 13 и 17. Как и говорил Двадцать Шестой, ресурса бионики хватало впритык на вылазку и возвращение, плюс работы на месте. «Сканеры и темпоральные щупы много не едят, а для физических упражнений можно использовать и более молодых, — подумал Макс, и перераспределил износившихся в списке на роли измерителей. — Бедные… Ну, ничего, их срок уже почти закончился, может, комиссия по контролю сделает скидку…»

Пошутив с Двадцать Шестым про погоду и искина Центральной, Телль вызвал грузовой мобиль и погрузился туда вместе с бригадой. Громоздкий скафандр высшей защиты уравнивал его в росте и весе со всеми киборгами, и из толпы блестящих металлом тел Макс выделялся разве что шириной торса. Поразительно чувство единения привычно накрыло его с головой, так что даже захотелось замурлыкать в канал бригады какую-нибудь песенку из подслушанных недавно в сети. Киборги что-то негромко жужжали на своём канале.

Как он и думал, провозиться пришлось как раз двое суток — сектор был порядком разрушен, и даже прочнейший плавленый песчаник Ушедших рассыпался пылью от старости, вызванной воздействием темпоральных полей. Трём киборгам пришлось подключаться к реактору мобиля и заполнять пустоты строений сектора биопластмассой, восстанавливавшей повреждённые энергоструктуры. Остальные семь машин настраивали временное смещение и присоединяли локус сектора к переходам Цитадели. Тринадцатый и Семнадцатый честно пахали, как неведомые Максу звери-лошади, которых принято было вспоминать при описании таких ситуаций, и иногда приходилось их останавливать, чтобы не сорвать ресурс.

В тяжёлой работе, прерываемой редкими минутами отдыха, человек старался не отставать от своих верных подчинённых, и ему это почти удавалось. Усталость гасилась стимуляторами, голод — пищевыми брикетами, а сон отгоняла жажда деятельности. О Цитадели и книгах Макс не вспоминал, вкладывая себя полностью в контроль за бригадой, тонкую настройку темпоральных полей и прокладку нитей-закладок переходов Лабиринта. Он слышал в наушниках скафандра шелестящий шёпот Ушедших, которые до сих пор проходили этими галереями по своим невиданным делам, неощутимые для глаз, заплутавшие в тенях иных времён и пространств. Редкие вспышки света на границе зрения, следы в нетронутой веками пыли осыпающихся переходов, шелест крыльев и стрёкот когтей по камню… Лабиринт был живым, Телль знал это, и старался не просто восстановить камень и биометалл, но исцелить повреждённые временем участки гигантского организма.

Смена подходила к концу, и нужно было сворачивать оборудование, и грузиться в мобиль. План работ они перевыполнили, система сканирования показывала восстановление на 120 процентов от нормы. «Букашки» сильно разрядились, но до базы оставалось несколько часов, и все дружно утверждали, что они «потерпят». Никто не пострадал от временного сдвига, и не повредил механику или бионику… Всё было хорошо. Какое-то непонятное чувство скреблось внутри у Макса, вызывая смутное беспокойство, словно мир изменился, пока он был здесь, в глубине времён, и теперь может случиться всё, что угодно. Это было странно, но вполне оправданно — темпоральная защита никогда не спасала полностью от паразитных излучений Лабиринта. Некоторые ремонтники после смен приобретали способность предсказывать события, кто-то мог видеть события из других времён и мест, кому-то начинало сильно везти в карты и лотерею… Жаль, что подобные побочные воздействия быстро рассеивались.

Цитадель, технические этажи, северный вход Лабиринта.

— Внимание СО, приближается мобиль ремонтной бригады, смещение ноль-ноль.

— Прошли внешний шлюз, цель на дезактивационных процедурах.

— Приготовиться к отключению киберов, приготовить транспорт для вывоза и коррекции.

— Молчание на канале, — вклинился в переговоры охраны незнакомый голос, отдающий металлом и силой. — Тридцать суток патрулирования Лабиринта той твари, что вякнет хоть слово в следующие пять минут…

— Это что за хер? — спросил кто-то из охранников, и сразу же зашёлся руганью. — Твою мать, месяц коридоров???

— Два, — добавил тот самый металлический голос. — Понял?

Ему никто не ответил, а самые хитрые, судя по раздавшимся тихим щелчкам, отключили микрофоны. Во избежание.

Макс понял, что влип, когда их загнали на дезактивацию сразу после прибытия, не дав даже выставить мобиль на зарядку, и сбросить остатки реакторной массы. Раньше такое случалось, когда прилетали инспектора из столицы, или готовились какие-то мероприятия Сопротивления, и Цитадель переходила на усиленный режим. Он пошарился по сети, ничего не нашёл, и попытался успокоиться. В дезкамере к нему подошёл Двадцать Шестой, и, прикоснувшись к гнезду связи манипулятором, вышел на связь.

Кодированный канал мало приспособлен для передачи текста киборгами, но комп скафандра справился, и вывел на визор размытые строчки.

— Бригадир… Напиши в ведомости, что мне нужен ремонт…

— Что случилось? — набрал Макс в ответ. — Ты же целый, бионика в порядке.

— Не поверишь, но у меня плохие предчувствия, — киборг добавил грустный смайлик и продолжил. — Насчёт тебя тоже. Мне нужна запись в ведомости о полном восстановлении механики панциря или сервоприводов конечностей, тогда я попаду сразу в цех, минуя контроль. Это важно.

— Хорошо. Я подпишу… — Телль удивился настойчивости Двадцать Шестого, но раз он сказал «важно», значит, так и есть. — Но если выяснится, что ты исправен…

— Не выяснится. Сейчас сделаю, — киборг рухнул прямо на пол камеры, и наполовину втянул конечности, изогнувшиеся под разными углами. Манипулятор вылетел из гнезда, и связь прервалась.

Макс быстро вызвал ведомость смены, и отредактировал пару ячеек, указав обе причины ремонта, названных киборгом, и добавив ремарку: «выход из строя по неизвестным причинам, возможно отложенное воздействие Лабиринта». Теперь Двадцать Шестой сразу поедет в ремонтный цех…

После обшарпанной шлюзкамеры бригада бодро потопала в помещение граунд-контроля, а неподвижного киборга погрузили в небольшой транспортный мобиль, исчезнувший в служебном тоннеле. Телль проводил взглядом машину, и вздрогнул, когда на плечо его скафандра опустилась рука рослого охранника.

— Макс Телль? — раздалось из-под опущенного забрала бронекостюма.

— Д-да… — Макс слегка обалдел, оглядываясь назад, что сделать, находясь в скафандре, довольно затруднительно. Камера заднего обзора не работала уже года три… — Что случилось? Кто вы?

— Спецхран, особый отдел. Не двигайтесь. Выключите скафандр, — второй спецхрановец осторожно обошёл его спереди, держась вне зоны действия встроенного инструментария. — Вам никто не угрожает.

— Всё делается для вашего же блага, гражданин, — вторил ему его напарник, подключая какие-то модули к внешним разъёмам ремонтного костюма. — Какого цвета берега Вечности?

— Ч-что? Какая, к дьяволу, вечность??? — опешил Макс. — Что вы делаете?! Отпустите!

— Как глубоки воды Стикса на границе Граней? — спецхрановец активировал установленные приборы, и скафандр тряхнуло, как от разряда тока высокой частоты. — Здесь красивая местность?

— Идите в задницу с вашей местностью! — начал закипать Телль, одновременно стараясь включить хоть что-то из оборудования. Например, вибронож или плазменный резак. — Что за херню вы несёте?

— Вырубай. Контакта нет, — приказал второй охранник, вглядывавшийся в лицо Телля через прозрачный визор. — Контроль ошибся.

— Контакт будет… — первый нажал на сенсоры. — Просто мы рановато его взяли.

«Здесь красивая местность» — раздался шепоток где-то на границах сознания Макса, которого почему-то потянуло в сон. «Берега Вечности темны, — раздалось в сумраке, куда погружался бригадир Телль, и мелодичный голос произнёс, впервые обращаясь напрямую к нему: — Извини, но тебе придётся заснуть ненадолго. Обещаю, твоему телу не повредят. Скорее, наоборот… Приятных снов, Макс. Ещё увидимся».

6.2. Двадцать Шестой. Побег

9/12 августа 2278 года

Двадцать Шестому было плохо и страшно. В тёмном боксе технического обслуживания, куда его доставили транспортники на карантин, не было Сети, свежего воздуха и коммуникаций, но киборгу было глубоко начхать на всё, кроме доступа к информационным каналам. Он подключился, как сумел, к местным каналам, и уже битый час нащупывал хоть что-то, хоть одну несущую частоту, хоть один линк, ведущий вовне Цитадели. Страх бился внутри, словно перебитый виброножом трубопровод высокого давления, заставляя ошибаться, исправлять ошибки, снова выбирать неверные подключения и пароли…

Как получилось так, что один из приговорённых к исправительным работам в кибертеле, восстановил доступ к основным характеристикам личности, никто не знал. Двадцать Шестой никому не рассказывал об этом, Макс предпочитал молчать, а техники Цитадели в кибермозги не лезли, чтобы не оказаться в списке кандидатов на внеочередную киборгизацию и коррекцию. На Марсе, с его вечным дефицитом рабочей силы и ресурсов, преступников и прочих неугодных правительству лиц уже много десятилетий превращали в машины, лишая свободы воли и личности. Заведённый вскоре после насильственного вхождения планеты в состав расширяющегося Протектората Земли, этот порядок существовал без сбоев уже не одно столетие: сделал пакость обществу, и имел глупость попасться полиции — будь любезен, «общественные работы на срок от двадцати до ста пятидесяти лет, с пролонгацией по решению суда». Прощай, молодость… Самым страшным было не получение бионического тела, но перенос личности в кибермозг — вся память и основы личности осуждённого методично выхолащивались и блокировались, оставляя активным только примитивные инстинкты и рефлексы. Голод, страх, удовлетворение, боль… Чувство самосохранения обычно приглушалось, чтобы киберы не бежали в случае опасности, как только припекало зад — корпуса у них были прочнейшее, и выдерживало адские температуры и давления. А родные потроха приговорённых к общественным работам разбирались на органы, и отправлялись в имплант-клиники…

Двадцать Шестой меланхолично вздохнул… то есть, попытался это сделать. Бионика не нуждалась в притоке воздуха, и внешние рефлекторы выдали какой-то сдавленный хрип, сбросив излишек давления в системе. «Ладно, и так сойдёт, — подумал он. — Мыслю — следовательно, существую. Ебись оно, этим, как его… А! Да, конём».

Себя он помнил уже лет сорок, но так до конца и не знал, кем он был «до машины» — преступником, бандитом, наркоторговцем, сутенёром… или участником Сопротивления, которого не смогли защитить соратники? Ему хотелось верить, что последним. Как-то благороднее получалось, что ли. Приятнее. Да и «общественные работы» он выполнял в Цитадели… Пардон, в «Исследовательском мобильном базовом едином Центре Изучения Лабиринта».

ИмбеЦИЛ, как всякое уважающее себя серьёзное научное учреждение, с кучей грантов и тучей дипломированных специалистов, базировался в Марс-Сити, и являлся одной из официальных масок Сопротивления Марса. Здесь, в Цитадели Ушедших, учёных почти не видели — все они предпочитали работать удалённо, чтобы не попасть в мясорубку темпоральных полей Лабиринта, или, не дай бог, под выплеск странных излучений некоторых его секторов…

Однажды Макс Телль, засидевшись допоздна после смены в отсеке своей бригады, спросил Двадцать Шестого:

— Жук, может, я попробую узнать через своих знакомых в Системе Исполнения, кем ты был? По номеру тела и личным идентификаторам… Они же хранят личные дела всех осуждённых.

— Не смей! — ответил киборг по войс-линии, судорожно передёрнув суставчатыми лапами. — И думать забудь, Макс. Тебе так хочется присоединиться ко мне? Только — без памяти, без души, и в сраном кибертеле с тараканьими усиками и лапками?

— Но информация…

— Бригадир, не надо. Я спокойно проживу и без этих данных…

Двадцать Шестой слукавил тогда. Больше всего на свете ему хотелось две вещи — узнать, кем он был раньше, и избавиться от кибертела. Причём, второе можно было провернуть раньше…

«Эх, Макс, Макс… Где ты сейчас, дружище? — думал киборг, вгрызаясь в протоколы местной локальной сети. — Судя по всему, и во-о-от по этим записям камер наблюдения, тебя либо уже дербанят на запчасти на столе Системы Исполнения, превращая в такого же, как я, либо содержат в очень комфортабельном отсеке с коэффициентом защиты двадцать…»

Наконец, сеть поддалась, и появился доступ к системе Цитадели. «Если избежать внимания фагов, — думал Двадцать Шестой, непроизвольно разминая нижние конечности, словно перед прыжком, — И проскочить мимо эффекторов старого параноика Центральной, то… Ага. Вот оно».

В виртуальном визуале побежали строки кода, компилирующегося в странные символы, которые сменились яркими белыми буквами. Требовался ввод пароля… Киборг сначала задумался — ведь никакого пароля он не знал, и знать не мог по определению. А ломать «в лоб» такой старый и странный узел он не стал, даже если бы и был хакером-профи, со всем арсеналом примочек и парой искинов поддержки в запасе… Но тут Двадцать Шестой обратил внимание на то, как подёргивается его верхняя пара конечностей-манипуляторов для тонких работ, стилизованных под пятипалые конечности. Последовательность сигналов, поступающих вне контроля киборга из его же мозга на манипуляторы повторялась с небольшой паузой. «Чёрт возьми… Я знаю этот пароль… — киборг спешно наложил движения рук на изображение клавиатуры, расположение знаков на которой было неизменным уже невесть сколько столетий, чуть ли не с Тёмных веков. — Да, но откуда я его знаю? Какая разница, в самом деле. Победителей не судят. Особенно, если не поймают…»

Пароль был длиннейший, на пределе заполнения стандартного пакета данных, с переключениями размера букв, вводом спецсимволов и сочетаний команд. Пару раз изменив масштаб вирт-клавиатуры, киборг, наконец, получил то, что могло помочь ему получить доступ к замаскированному узлу…

Ввод. Ожидание. Система долго переваривает информацию. Двадцать Шестой, будь он человеком, сгрыз бы ногти на руках по самый локоть, но телам его модификации ногтей не полагалось, а когти из метасплава не разгрыз бы и песчаный червь, заползи он случайно в технический сектор…

«Пароль подобран правильно. Добро пожаловать в сектор Гюрза. Пользователь опознан, идентификатор Решка, права первого уровня, — споро бежали по экрану мелкие белые буковки. Двадцать Шестой испытал электронный аналог удивления, и с треском раскрыл жвала — система откуда-то его знала, и ждала. — Подготовка подходящего тела запущена. Трансляция сознания запущена. НЕ ПРЕРЫВАЙТЕ СОЕДИНЕНИЯ ВО ИЗБЕЖАНИЕ ПОТЕРЬ ЛИЧНОСТИ! Разблокировка судебных запретов частично снята. ПРИГОТОВИТЬСЯ! ТРИ! ДВА! ОДИН! ПЕРЕНОС…»

Системы киборга на мгновение дали сбой, после восстановления которого кибермозг оказался девственно пуст и чист. Его кристаллосхемы лишились не только содержимого, но и способности держать заряд.

Через сутки ремонтная бригада, спешно вызванная из Фарсиды, матерясь, и через слово поминая «неумелых рукосуев» из местного техотдела, вырезала остатки биомеханического тела «землеройки», некогда известной под идентификатором «Двадцать Шесть», из спёкшейся в результате самопроизвольного разряда всех накопителей киборга карантинной ячейки. Начальник техотдела мямлил что-то невразумительное, и ссылался на Лабиринт, после которого ещё и не такое, дескать, случалось…

Приказ, полученный из Марс-Сити, пресёк возникшую было бурную переписку и бурление в инфосфере Цитадели. Он гласил: «Землеройку списать, отсек законсервировать, расходы снести на содержание объекта. Канцлер Ле Рой».

Он медленно приходил в себя. Ощущения тела, обычного человеческого тела, так отличавшиеся от десятилетий грубых сигналов кибер-бионики, нарастали с каждой секундой, словно приливная волна в узком заливе…

Ощущения голода, жажды, почти неощутимых болей и пульсации внутренних органов, свойственные любому человеку от рождения и до смерти. Такие родные, что мы их не замечаем. Такие забытые, и такие желанные… Не открывая глаз, чтобы не спугнуть чуда, подкравшегося столь незаметно, Двадцать Шестой медленно шевельнул правой верхней… нет, просто правой рукой: «Боги! У меня есть руки! Обычные, человеческие руки, с ногтями, которые можно стричь, с кожей, которую можно поцарапать чем угодно… У меня снова есть тело! — тут его внезапно осенило. — Секундочку… Я мужчина или женщина?»

Рука медленно переместилась к паху, и бывший киборг с удивлением обнаружил, что он — мужчина. Совершенно определённо. И очень выдающийся, притом… Из уголков его глаз скатились две слезинки, заставляя гореть молодую кожу лица.

«На ощупь все предметы кажутся больше, — услышал Двадцать Шестой тонкий шепоток на границе сознания, — не обольщайся… Обычный необрезанный поц, м-да, даже восьми дюймов не отросло…»

«Ты кто? — обалдело спросил он, нашаривая привычные каналы управления собственного кибермозга. — И кто я?»

«Искин второго поколения Мемета, сектор Гюрза, прошу любить и жаловать… — ответил голосок, немного картавя, с оттенком лёгкого жеманства. — А ты — агент Решка, восстановленный согласно последним записям сектора».

«Почему я ничего не помню? То есть, я помню, как был кибером-землеройкой, но… — Решка резко открыл глаза, и вздрогнул от удара яркого света, заливавшего комнату. — Кто я на самом деле?!»

«Память восстановится. А сейчас, прошу, покинь капсулу, мне нужно тут прибраться…»

Двадцать Шестой медленно, с усилием заставил себя встать на подгибающиеся ноги, и, цепляясь за непонятное оборудование, направился к выходу. Перепонка двери с треском распахнулась, открывая обшитый янтарными метапластовыми панелями коридор, мягко мерцающий древними люм-панелями.

— Так… — кашлянул Решка, с трудом проглатывая вставший в горле сухой комок. — И куда дальше?

Он осмотрел коридор, ведущий почти точно с севера на юг, отметил факт работы встроенной системы позиционирования, и лёгким усилием воли запустил самодиагностику кибермозга. Пока в полях бокового зрения сыпалась текстовая метель проверки системы, Двадцать Шестой повернулся направо, к двери, украшенной затейливым орнаментом из марсианских опалов и вулканического стекла, и направился к ней. В голове всплывали странные побуждения вернуть отключённую периферию и дополнительные устройства, оставшиеся в теле «землеройки», и рекомендовал обратиться в ближайший сервисный центр «для замены оборудования и перепрошивки».

«Да пошёл ты… — сморщился Решка, ковыляя по метапласту, и прислушиваясь к ощущениям. — Какие тут сервисные центры, Фобос тебя разорви, если мозг набекрень…»

Но существовал и вариант переноса кибермозга в человеческое тело.

Откуда-то он знал, что подобные операции — не редкость, по крайней мере, были распространены раньше, до заключения его в киборга. Перенос сознания на твердотельный носитель, подготовка тела, замена головного мозга специальным интерфейсом, подключение кибермозга… Вуаля. Человеческое тело и электронный мозг. «Получите и распишитесь…» Но в последнее время популярность подобного рода операций резко снизилась — слишком уязвим был кибермозг к внешним влияниям, взлому, сетевым атакам… Поднять и настроить хорошие «экраны» могли только специалисты-сетевики, а таких было немного. Обычному же обывателю хватало и куска биомассы между стенками черепа. Да, быстродействие меньше. Да, память несовершенная. Но зато — ешь-пей в своё удовольствие, люби жизнь, и двигайся в могилу, так сказать, не приходя в сознание. «Зачем нужен кибермозг? Ведь от него же поумнеть можно!» — вспомнился Решке эпизод какого-то голошоу, и он скривил потрескавшиеся губы в кривой усмешке.

— Надеюсь, за этой дверью находится большой-пребольшой шоколадный торт с глазурью… — прошептал он, пытаясь сообразить, как опирается этот древний биомеханизм. — Размером с киборга. На меньшее я не согласен!

— Ладонь на идентификатор положи, гой ты еси, — донеслось из незаметного динамика над перепонкой. — Правее, правее…

— Я не понял, кто кого сношает?! — притворно возмутился Двадцать Шестой, шлёпнув ладонью по незаметной панели сканера. — И, главное, куда?..

Перепонка треснула, нехотя уползая в стены. В большой комнате за ней, обшитой всё тем же янтарным метапластом, был сервирован стол, уставленный судками и источающими пар блюдами. Запахи, доносившиеся от стола, могли вызвать слюнотечение даже у трупа, а Решка сейчас чувствовал себя живым, как никогда. И едва не захлебнулся.

— Оделся б ты, добрый человек… — откуда-то из-под потолка прокряхтел голос искина. — Нечего тут телесами отсвечивать, ничего нового для себя я всё равно не открою в человеческой анатомии.

Решка смутился, осознав, что полностью обнажён, и, прикрыв ладонями пах, добрался до пакета, лежавшего в кресле. Одевшись в свободные серые брюки-трансформеры, бежевую рубашку из искрящейся моноткани и лёгкие спортивные туфли, он почувствовал себя намного лучше, и приготовился приступить к трапезе.

— Мемета, подскажи, пожалуйста, сколько времени прошло с момента моего отключения? — попросил Двадцать Шестой, смакуя прохладную воду, налитую в высокий тонкий стакан.

— Три стандартных дня и восемь часов, причём эти часы ты бессовестно продрых, агент… А оперативная задача ждать не будет, знаешь ли, — искин вздохнул. — Так что кушай, приходи в себя, и начнём работать.

Посреди безбрежного моря, заполненного спрессованными за долгие века и тысячелетия криками чаек, шелестом волн, набегающих на песок далёких берегов, треском раскрывающихся парусов древних кораблей, и дивным вкусом выдержанных китовых песен, на маленьком плоту лежал, раскинув ноги и заложив руки за голову, человечек в белых одеждах, и мечтательно смотрел в нависающее небо. Вместо звёзд над ним проплывали окутанные сияющим газом галактики, сталкивающиеся и разлетающиеся, плюющиеся яркими выбросами джетов сверхмассивных чёрных дыр, и осыпающиеся сверкающим прахом выгоревших светил.

Человек наблюдал за этим небывалым зрелищем, похохатывая при особо крупном слиянии группы галактик, или при взрыве чёрной дыры, выбрасывавшей всю накопленную массу и энергию в исполинском всплеске жёсткого излучения. Ему было хорошо и спокойно здесь, в этом маловероятном океане, населённом видениями и мечтами сотен миров, о его плотик тёрлись спинами мерцающие миллионами звёзд рыбы-вселенные, и игривые мальки-миры запрыгивали на крепко сбитые доски.

Когда-то и где-то он был. Иногда даже вспоминались и короткое имя, и фамилия, словно взятая из древней легенды о стрелке, и название какого-то далёкого мира… Макс. Макс Телль. Марс.

Но волны так ласково качали его колыбель, что он снова и снова погружался в сладкие чужие грёзы.

Ему было хорошо…

А кто-то смотрел на него, из далёкого далёка, и тихо шептал: «Макс, пожалуйста, потерпи ещё немного… Не забывай себя. Не забывай…» 

Интерлюдия 1

2270 год

Женщина на вершине тонущей в тумане башни-небоскрёба замерла, и оставалась неподвижной очень долго. Тело казалось статуей из чёрного металла, и только блестящие глаза на бледном лице медленно двигались, провожая огромную желтоватую Луну. На поверхности спутника можно было различить серебряные блёстки сооружений, огоньки двигателей, тончайшие сеточки орбитальных верфей и короткие запятые станций обороны…

Но взгляд необычно удлинённых к вискам глаз, из-за которых облик этой леди казался диким и хищным, не замечал созданного человеческими руками. Она впитывала силу древней забытой богини. Взывала к застывшим тысячелетия назад слезам и крови, молитвам и хвале неисчислимых верующих в Ночь — Никту, Дургу, Гекату, Эрешкигаль… Грабила этот невероятно щедрый мир, лишённый сильных, но исполненный накопленной веками Силы. Выпивала его… и не могла насытиться.

Большой Лондон засыпал. Мегаполис, многие годы не знавший сна, заволакивало липкой пеленой, погружавшей в липкие видения, не нёсшие отдыха. Отдельные волокна тумана взлетали выше, над крышами и скопищами антенн и энергопередатчиков, отделялись и летели вверх, образуя мутную сферу вокруг сидящей на скрипящих пластикатовых поручнях женщины в чёрном. На её красивом холодном лице выделялись алые губы, складывавшиеся в улыбку.

Химера часто приходила в сюда, Большой Лондон 23-го века. Спокойные времена, ленивый темп жизни, свобода от свободы… Веком раньше, или веком позже — было бы совсем не то. Войны, орбитальные удары, вакуумные бомбы, эпидемии — ничего из этого не могло помешать ей брать силу, но вот удовольствие… «Удовольствие они бы мне испортили. Наслаждение моментом тишины, липкого тумана, ночной гулкой пустоты и притяжения огромной Луны, нависающей над городом», — она вздрогнула, почувствовав тревогу, но расслабилась и замерла в прежней позе. Ноги чуть напряжены и разведены в стороны, спина выгнута, шея отклонена назад, чтобы лицо обращалось вверх, к небесам и едким капелькам тумана, оставляющим вкус металла и кислоты на полных губах. — «Невероятно. Но мне здесь нравится. Здесь так спокойно».

Она в последний раз вдохнула лунное сияние, и медленно выпрямилась. По длинным тёмным волосам, блестящим тьмой во тьме, пробежали молочно-белые искорки. Запахло свежестью и дождём. Где-то вверху медленно валился носом к земле потерявший управление стратосферный лайнер. Уснувший за штурвалом пилот навалился на сенсор блокировки автопилота, и примитивный искин напрасно мигал предупредительными сигналами пульта — до падения оставались считанные минуты. Блестящие алые губы раскрылись, и между светящимися в темноте идеальными зубами мелькнул влажный язычок. Она сыто облизнулась. «Жертвы? Пусть будут жертвы. Они не важны. Ночь забирает тех, кто слаб».

Химера застегнула крепления зеркального шлема, герметизировала перчатки, и молча шагнула с поручней навстречу светящейся сквозь мглу сетке улиц. Туман рассеялся. Чёрная тень, рассекающая с гулом воздух, растворилась в ночи.

Глава 7. Кровавая баня в марсианском Парламенте. Орбита Свободы

Минуты проходят, складываясь в часы, годы, века и тысячелетия, разматывая череду событий, складывающуюся в причудливую по красоте вязь, соединяющую начало мира и его конец. Который, в свою очередь, тоже может стать началом… Всё во вселенной спрядено в единую ткань, и каждая нить в ней важна, какой бы ненужной и невзрачной она ни казалась.

Те, кто понял эти законы, становятся равны богам.

Те, кто не понял… Им можно только посочувствовать.

Марсианская Серебряная Книга, 2280 г.

7.1. Что сказал Посланник

Марс, Цитадель 13 августа 2278 года

— Что сказал посланник? Они дадут нам технологии, или, как обычно, ограничатся поставками оборудования, которое выходит из строя и рассыпается в пыль после нескольких применений? — канцлер поправил кружевной воротничок, и привычным жестом завязал щегольский узел на белоснежном галстуке, смотря немного в сторону от визиокамеры.

— Да ничего он пока не сказал, привыкает к телу, — бургомистр тяжко сглотнул ставшую вязкой слюну, — ходит по Цитадели, изучает обстановку…

— Смею надеяться, вы его хотя бы в маске выпускаете? — Ле Рой перевёл взгляд холодных голубых глаз прямо в камеру, но Станнеру показалось, что ему заглянули прямо в душу, до самых её глубин, находившихся где-то в районе сфинктера, который вдобавок рефлекторно сжался. — Охрану приставили?

— Обижаете, господин Рой, в биомаске, под усиленной охраной и с тремя дронами-невидимками…

— Хорошо. Как только, хм-м-м, господин посланник будет готов к переговорам, немедленно сообщите мне.

— Будет сделано, господин Рой! Рады стараться!

— Старайтесь, старайтесь… Конец связи.

— Так точно, конец связи…

Генерал-бургомистр Станнер оттянул тугой воротничок парадного костюма, который клялся отдать биоморферам на перешивку уже третий год, и судорожно вздохнул. Расстегнув застёжки до середины груди, он с наслаждением отдышался, от чего его мясистое лицо стало менее багровым, и выругался:

— Да пошёл ты в задницу, козлина столичная! Как говно разгребать, так Джо Станнер ответственный, а как пенку с пива сдувать, так тут сразу Ле Рой и, мать его, скотина Гаррисон… Ничего с вашим злодолбучим посланником не случится, у нас тут не Марс-Сити, мать его! — бургомистр немного подумал, и добавил, успокаиваясь. — Но надо бы и впрямь проверить, как там дела с бывшим Теллем…

Перед этим для успокоения нервов пришлось выхлебать два стакана крепкого виски местного производства, и занюхать по-русски, рукавом.

— Старшина Джорис, слушаю… — медленно проявилась голограмма высокого худощавого мужчины в слегка помятой гражданской одежде. Старомодный пиджак и классические брюки, когда-то давно находившиеся в изрядном фаворе у местных франтов, не могли скрыть военной выправки, и выглядели бы нелепо… случись это в Марс-Сити. Для Цитадели подобное сочетание было вполне естественным, каждый носил то, что мог или хотел. — Генерал, разрешите доложить!

— Тихо, мать твоя песчаная коза… — Станнер потряс головой, отгоняя звон в ушах. «Надо бы проверить давление, — мелькнуло у него в сознании, — прямо вот после разговора…» — Что с Теллем?

— Объект под контролем, в настоящее время находится в «Пыльных Маках Эллады», в третьем номере… — старшина завистливо ухмыльнулся. — Уже второй час пошёл…

Станнер осклабился в ответ. «Маки» были единственным приличным баром, рестораном, отелем и дорогущим борделем для избранных. Даже бургомистр мог позволить себе посещать это место не чаще раза в месяц, а уж про третий люксовый номер мог только мечтать, пуская слюну… Залётные чинуши из Сити оттягивались там регулярно, а некоторые становились постоянными клиентами, чем и пользовалось Сопротивление.

Генерал по долгу службы тоже контактировал с этими мрачными типами, но не переносил их на дух — после каждой встречи хотелось пойти и помыться, причём не в ультразвуковом душе, а в настоящем водяном, и плевать на экономию и разбазаривание ценных ресурсов.

То, что господин посланник, оккупировавший тело, последние дни проводил в праздности и развлечениях, странным как раз не было — Станнер был в курсе, что подобные, хм, сущности приходят из очень странного мира, в котором подобного рода удовольствий не имелось. Вот и оттопыривались на полную катушку, не заботясь о теле…

— Старшина, запустите дронов и усильте наблюдение, наверху беспокоятся… — бугромистр почесал пузо, и тоскливо бросил взгляд на стоящую в приоткрытом нижнем ящике стола двухлитровую флягу. — А если беспокоится Сити, то беспокоюсь и я. Только я могу вам фитиль вставить прямо сразу, и больно…

— Вас понял, генерал! — Джорис вытянулся во фрунт, пожирая глазами Станнера. — Будет исполнено, поднимаю дронов.

— Всё, вали отсюда, пока я добрый… — виски манило, словно вода из источника вечной молодости, налитой в святой Грааль. Генерал-бургомистр отключил связь, и, позвякивая горлышком ёмкости по залапанному стеклу широкого и низкого стакана, налил очередную порцию хорошего настроения. «Всё, к чёрту, надо завернуть пожрать, и к доктору. Что-то голова кружится… — подумал он, залпом осушая посудину, и закупоривая флягу. — Эх, а до пенсии ещё пятьдесят лет корячиться…»

7.2. Резня в марсианском Парламенте

Марс-Сити. Купол Правительства. Расширенное заседание. 14 августа 2278 года

Господин Ле Рой привычно занял мягкое кресло в изолированной нише своего защищённого кабинета в партере зала заседаний, и, поёрзав тощим задом по поскрипывающей коже сидения, приготовился выслушивать многочасовую говорильню, посвящённую текущим отношениям Земли и Марса. Открыв программу заседания, канцлер поморщился — первым поставили экономический блок. Следовательно, официалы Сопротивления не преминут воспользоваться случаем, и устроить бучу, посвящённую разбору того, кто, сколько и когда украл у народа, и как потратил — на мальчиков, девочек, андроидов, игры, экстремальный секс-туризм и наркотики… Свара, как всегда, выльется во взаимное обливание водой, соками и пронесёнными под полой церемониальных костюмов физиологическими жидкостями, после чего опять придётся устраивать перерыв на дезактивацию и уборку.

Ле Рой запланировал этот возможный разрыв в заседании для сеанса шифросвязи с агентами, и задумался.

Внизу, на трибуне, оформленной в псевдоримском стиле, с колоннами, портиками и небольшой площадкой для выступлений, уже толпились первые выступающие сенаторы. Среди белых с пурпурным подбоем тог и средневековых камзолов мелькнуло яркое кимоно представителя японской диаспоры, вокруг которого сразу само собой организовывалось пустое пространство, и канцлер помимо воли напрягся. «Если это старый козёл Хитоши, то сегодня будет очень грязно… Так-с, мечи при нём… Merde! Надеюсь, сегодня он исполнит только традиционное харакири, или как у них там называется это варварское вспарывание брюха…»

Повинуясь сигналу систем безопасности, к трибуне скользнули два киборга полицейской модификации, разворачивая зонтики эмиттеров силового поля. Один из вырядившихся под патриция сенаторов, оглядываясь на Хитоши и охрану, всё-таки решил начать выступление, и, поминутно подглядывая в маленький голоэкранчик, забубнил в конференц-систему:

— Уважаемые господа Сенат, сегодня мы рассмотрим экономические вопросы в свете отношений с Метрополией… Как вам известно, за прошедший период марсианская экономика произвела качественный скачок вперёд, выйдя на обеспечение уровня производства в связи с повышением качества жизни…

Дальше можно было не слушать. Гастон Ле Рой, третий на Марсе, если считать от генерал-губернатора, углубился в отчёты целого полчища своих подчинённых, присланных ему утром. Методично хмыкая в такт налагаемым резолюциям: радостно — при пометке «отказать», грустно — когда заносил запись «отказать», и недоуменно — отправляя документ на доработку. Радостных хмыканий было больше, и настроение канцлера поминутно улучшалось…

Снаружи кабинета замигали вспышки аварийной сигнализации, оставшейся ещё со времён строительства Сити, когда каждое здание строилось с расчётом на удержание внутренней атмосферы и снабжалось параноидальной системой безопасности, закрывавшей герметичные переборки при малейшем изменении давления. Прозрачные бронестекла потемнели, закрытые лязгнувшими заслонками из корабельной брони. Зашипели аварийные клапаны воздушного снабжения — помещение перешло на замкнутый цикл. Синхронно на экране Ле Роя понеслись вскачь суматошные доклады службы охраны и запустилось замедленное воспроизведение происходившего на трибуне буквально несколько десятков секунд назад.

— Да что же вы творите… — Ле Рой опешил, глядя на кадры, проецируемые подрагивающими лучами голографа. — Хитоши, маразматик ты старый…

Подёргивающиеся от помех генераторов силового поля лучи рисовали картинку, далеко выходящую за рамки сумасшедших парламентских будней. Сенатор Накаями, оправив кимоно и церемонно поклонившись спикеру, восседавшему на возвышении президиума, с криком «Ба-а-а-анзай!», выдернул из ножен два клинка, чьи рукояти переходили в тончайшую нить, блестевшую серебряным отсветом пропущенного вдоль неё силового поля. Трёхметровые гибкие нити могли прорезать даже крепчайшие и прочнейшие сплавы, не говоря уж о человеческих плоти и костях. Овладеть мастерством мономолекулярных клинков могли немногие… Но представители японской диаспоры, проживавшие в угрюмом пустынном Новом Киото, всегда славились безбашенностью и оторванностью от реальности, достаточными, чтобы пережить сотни регенераций потерянных конечностей, неизбежных при тренировках и учебных боях.

Хитоши никогда не упоминал об этой грани своего таланта, и в личном деле, многократно просмотренном всеми спецслужбами, тоже не было ни слова о мономечах… Сейчас Ле Рой мог убедиться, что старый японец, яростно вскрывавший себе брюхо каждый месяц при отказе в финансировании развития японской диаспоры, и потом долго регенерировавшийся в клинике, был непревзойдённым мастером. Столпившиеся у трибуны сенаторы валились на камень пола, распадаясь на куски в полёте. Кровь лила рекой, отрубленные руки и ноги сыпались, словно диковинные плоды, со звучным шмяканием и хлюпанием… А невозмутимый старик, смотря куда-то вдаль, лёгкими взмахами отправлял в объятия смерти очередную жертву.

Канцлера стошнило прямо на голограф. Утирая губы кружевной салфеткой, Ле Рой успел увидеть последние кадры — Хитоши, улыбнувшись, отбросил клинки, мгновенно рассыпавшиеся в пыль, и громко прокричал что-то, обращаясь к спикеру. Левая рука старика была прижата к сердцу, а правая вынырнула из складок одежды. На ладони сенатора Накаями лежала помигивающая малиновым индикатором активированная акустическая граната.

Спустя мгновение, как раз при появлении субтитров, расшифровывающих последние слова японца — «Свободу Марсу!» — граната трижды мигнула алым, и взорвалась. Десятиметровый шар из окрасившегося серо-красными разводами взвеси из размолотых в пыль тел и каменных плит медленно оседал вниз, расплываясь по краям…

— Восстановлению не подлежат… — механически произнёс канцелер, глупо икая.

Пальцами он судорожно жал на сенсор аварийной эвакуации, продолжая икать и ощущая, что сейчас потеряет сознание.

«Хитоши Накаями, сенатор от Киото, во время утреннего заседания Сената, изменил своей привычке устраивать ежемесячное сеппукку, и изрубил в куски пятерых сенаторов. После чего бывший парламентарий привел в действие акустическую гранату. Свидетели утверждают, что сенатор использовал запрещенные правительством мономолекулярные мечи, и выкрикивал лозунги в поддержку сепаратистов, известных как «Сопротивление Марса». Официальное крыло этой партии, представленное в Парламенте, ответственность за теракт не приняло. Тела погибших восстановлению не подлежат.

Ведётся расследование».

Из выпуска «Новостей Марс-Сити», 45-й канал сетевого вещания. 15 августа 2278 года

7.3. Марс. Либерти Линденхост

Орбита Марса 14 августа 2278 года

— Линденхост, отставить преследование неопознанного судна!

— Пилот тринадцать-двадцать пять, немедленно вернитесь на базу, приказ лидера!

— Внимание! Приготовиться к открытию заградительного огня по сектору два точки выхода триста! Всем истребителям покинуть зону поражения…

— Системный флот через триста минут, готовность к переходу подтвержена…

— Немедленно приготовиться к ракетным залпам, повторяю…

Линденхост послушал разрывающийся от судорожных взаимоисключающих приказов тактический канал ещё пару мгновений, лениво зевнул, и совершил военное преступление третьей степени: отключил комм напрочь, переведя его в ожидание. Теперь по этой линии могли приходить только сообщения Красной линии и лично Верховного Главнокомандующего. А их поблизости не наблюдалось. Пилот проверил ускорители, и сжал гашетки двигателей, подавая на них всю мощность разогнанного реактора, до малиновеющих индикаторов на приборной панели и скрипа пластали корпуса. «Плевал, плюю и буду плевать на ваши приказы, крысы тыловые… Я — Либерт Линденхост, Первый истребитель! И вот сейчас я ме-е-е-едленно догоню эту пташку, которая посмела что-то позабыть в нашем пространстве, и разнесу в клочья её чёртовы двигатели…»

С этими мыслями Первый активировал систему наведения противокорабельных ракет, которые таскал на консолях уже год или около того, терпя насмешки собратьев-пилотов и скабрёзные ухмылки техников: «мол, Пирату длины своего не хватает, вот и возит подстраховку, чтобы засадить при случае поглубже». Засадить действительно хотелось, и поглубже — ракеты были новенькие, всего лишь десятилетние. Тонна с небольшим смертоносного железа и взрывчатки, упакованная в сверкающую обтекателем и маленькими стабилизаторами оболочку с генератором силовой защиты, и способная при толике удачи разнести в клочья рейдер, эсминец или тяжёлый транспорт. Хотелось бы, конечно, украсить парадный мундир значком сбитого крейсера, но такого удовольствия случиться не могло — пираты в Солнечную систему не совались, а крупных войн не случалось уже несколько столетий. Мелкие «операции» по Периферии в расчёт не брались — масштаб не тот…

Однако, всегда есть место подвигу в этой жизни — террористы иногда устраивали показательные акции устрашения, роняя набитые взрывчаткой корабли на купола поселений и производственные комплексы. Вот эти-то корабли, приходящие к планете из Пояса Астероидов или из внешних районов Системы, и сбивали доблестные истребители Сил Самообороны…

На счету Либерта было уже два десятка корыт разной степени дряхлости, в том числе — два рудовоза, которые он сбил «по неизбежной в космосе случайности», проще говоря — от скуки. Военный суд его оправдал, потому что Первый честно предложил командам покинуть корабли и дал время отлететь подальше… Да и второй грузовик бахнул как-то слишком сильно, что совсем не походило на задекларированные триста тонн редкоземельных руд. Лейтенант-полковник Ирбис Джахаллан, его командир, тогда ещё цыкнул зубом, и произнёс: «Тебе, Либерти, в пираты пойти, цены б тебе не было…», и кличка «Пират» приклеилась с той поры к истребителю намертво. А вот крылышки лейтенант-капитана отклеились, и улетели — как с погон, так и из личного дела, обгадив напоследок файл пометкой: «повышать в звании только в случае объявления войны и ведения боевых действиях».

Неизвестный корабль, сифоня воздухом из всех щелей, шёл к планете от зоны перехода, расположенной между орбитами Земли и Марса. Раздолбанное корыто, очертаниями не похожее ни на торговца, ни на военный корабль, явно побывало не в одном бою, и было удивительно, как оно ещё не развалилось на лету — обожжённый корпус, оплавленные консоли, сорванные листы обшивки… Однако, двигатели судна работали на пять с плюсом, и это стало ясно буквально сразу, когда пара патрульных решили пощупать неожиданного визитёра, упрямо молчавшего в эфир на всех частотах. Кораблик дёрнулся, и понёсся на плазменных столбах разгонников, входя на параболическую орбиту вокруг Марса. Станция слежения «Тройка» буквально взвыла от ужаса — датчики показывали, что реактору нарушителя оставалось жить в таком режиме минут двадцать, после чего ему и всем, оказавшимся поблизости приходил быстрый и злейший карачун, с выпадением радиоактивных осадков на поверхность равнин Моря Эллады…

Поднятые по тревоге истребители, и Либерти в их числе, отправились в погоню за «потенциальными террористами», пока в этот сектор разворачивались тяжёлые орбитальные орудия, вывешенные над Марс-сити.

Пока станция продолжала засорять эфир призывами в стиле «назвать себя, сбросить скорость, приготовиться к досмотру и фиксации повреждений», первое звено истребителей вышло на дистанцию огневого контакта с целью. Остроносые машины, ощетинившиеся стволами, зашли со стороны кормы неопознанного корабля, намереваясь расстрелять его двигатели. Командир звена запросил подтверждение на «превентивный удар возмездия», как полушутливо значился маневр расстрела опасного нарушителя в уставных протоколах. Либерти, плетущийся со вторым крылом на курсе перехвата между Марсом и неведомой старой калошей, сочувственно выдохнул, расслабив пальцы, сжатые на штурвале. Ирбис, хоть и зануда, стрелять умел отлично. Только удача позволяла Линденхосту завоевать в своё время и годами удерживать почётный титул Первого Истребителя…

Спустя несколько секунд от командирского звена остались только три россыпи блестящих обломков и облака расплывающегося в космосе раскалённого газа. Словно что-то, невидимый ни радарам, ни средствам наблюдения, нанёс удар по истребителям. Силовые поля даже не включились — вспышки, короткие вскрики в канале связи, и всё…

— Вот же сволочи… — Либерти не верил своим глазам. — Ирбис, долдон ты, ответь!

— Не засорять канал! «Искандер», порт приписки Эклектика, — вякнул кто-то в эфире. — Что за уроды только что попали под гравимагнитную волну наших движков? Вы тут с ума посходили, что ли?

— Приняты коды доступа, уровень «Красный»…

— Внимание всем истребителям, возвращение к станции, сбор в точке двести три. Преследование цели прекратить.

— Вектор цели безопасен, разгонный курс семьсот, отставить преследование!

Ведомая двойка его звена, покачав крыльями, отвалила к точке сбора эскадрильи, но Линденхост не смог заставить себя изменить курс. Что-то было в этом корабле такое, что заставляло его наплевать на устав, положить на субординацию и продолжить преследование чужака…

Либерти начал подготовку к нештатному ускорению. 

Глава 8

Два по цене одного

Кто же есть я, о Господи, в этакой мгле?

Что постигну, мечась в утомительной смуте?

Для чего я куда-то иду по земле,

Оставаясь недвижимым в собственной сути?

Константин Никольский — Иллюзии

15 августа 2278 года

Он открыл глаза под негромкое бормотание визора на стене прямо перед ним. Яркость, как и звук, были приглушены, от чего холёное лицо молодого журналиста из «Марс-Сити-News» выглядело сумрачно тёмным и печальным.

Парень в дорогом костюме указывал рукой куда-то позади себя, судорожно бормоча в камеру срывающемся голосом, от всей души стараясь показать мимикой все тяготы и скорбь случившегося.

Решка не понял, что заставило его подскочить на удобной мягкой кровати в третьем номере борделя «Пыльные Маки Эллады», но нечто задвинутое на самые глубокие слои подсознания буквально возопило о жажде подробностей.

— Визор, звук, изображение! — выкрикнул он как раз в тот момент, когда оператор дал крупным планом дымящиеся развалины каких-то строений. — Святый грех мой, вином залитый… — только и смог выдавить агент Решка, не веря своим глазам.

Картина разрушений главного входа в Лабиринты Марса, где ещё несколько часов назад он, точнее, его нынешний носитель заканчивали смену под толщей земляных пластов, ощерилась останками наземных конструкций. Из громадных провалов в земле валил чёрный дым, кое-где куски вековых плит Лабиринта выворотило с мясом, разметав по окрестностям, и повсюду были видны останки.

Металлические части киборгов-землероек, тело одного из которых недавно занимал и сам агент, части тел работников ремонтной бригады, служащие, гражданские, патрульные, семьи вахтовых работников…

Земля потрескалась и дымилась, но бурые пятна подсохшей крови размытыми кляксами багровели на почве, будто открытые раны на теле разумного существа.

— Ответственность за полное уничтожение всех находившихся на своих постах работников Лабиринтов и Цитадели пока не взяли на себя никакие террористические или правительственные организации, — ворвался в сознание Решки голос холёного журналиста. — Протекторат молчит, ссылаясь на нештатную ситуацию в собственных военных подразделениях, и отговариваясь отсылками к пресс-службе Протектората, которая должна прокомментировать настоящую зачистку в скором времени. Данные уточняются, следите за нашими выпусками…

— Убрать звук, — тихо попросил агент, чувствуя, как собственный голос царапает пересохшее горло. Визор оставил только яркое изображение последних кадров учинённой расправы.

— Что же там произошло, святые небеса… — обхватив голову руками, выдохнул Решка. — Как же так? Визор, обзор новостей за последние десять часов, — скомандовал он, усилием воли приводя себя в порядок и выстраивая мысли стройными рядами. — Звук дай, — спохватившись, добавил он.

Экран на стене расцвёл множеством галактических новостей, начиная от уборки громадного в этом году урожая яблок, заканчивая новыми налогами от Протектората и его же ультиматумами в адрес партии «Сопротивление Марса».

— Криминальная хроника, — скомандовал Решка.

Через полчаса агент знал множество совершенно ненужной информации, среди которой сумел обнаружить кое-что привлекшее его внимание. Так, отмалчивающийся по поводу инцидента в Цитадели Протекторат сухо комментировал нападение на боевое звено истребителей, преследовавших нарушителя в ведомом секторе космического пространства красной планеты. Истребители, вышедшие на плановое патрулирование вверенного сектора, были уничтожены без предупреждения неизвестным кораблём противника, который так и не удалось опознать впоследствии. Пресс-служба Протектората особо выделяет свою непричастность к данному происшествию, всячески заверяя власти Марса в том, что и они подверглись подобному нападению, которое унесло жизни работников аграрно-исследовательской базы на Луне…

Скупые комментарии Марс-Сити особо выделяли героизм и стойкость пилотов, не побоявшихся ввязаться в неравный бой с силами противника, многократно превосходящими вооружением мирные патрули красной планеты…

Партия «Сопротивления Марса» особо выделяла героизм звеньевого и блестящего солдата Либерта Линденхоста, пропавшего без вести после отказа сложить оружие и быть расстрелянным вражеским кораблём…

Решка закусил нижнюю губу. Почему именно этот Либерт, которого так и тянуло назвать Либерти, так сильно и чувствительно царапнул его интуицию? Они знакомы? Встречались? Это и есть Орёл? Ворчливый искин обещал внести ясность, но вместо данных вкатил агенту порцию снотворного, якобы, для его же восстановления. После чего Решка и вырубился на пару часов в роскошном номере отеля-борделя, успев только поесть и принять душ, который был не обычным ультразвуковым, а самым настоящим и прекрасным горячим душем на памяти агента.

— Нет, бред какой-то, — подумал агент, потирая пульсирующие от напряжения виски. — Тогда бы и мне пришёл конец.

Тут он снова задумался о том, где находится и как сюда попал. Память скрипнула, проворачивая шестерёнки воспоминаний, но Решка-Макс предпочёл пока не думать над этим, поглядывая на визор, где уже начался последний блок запрошенной криминальной хроники.

Скупые строчки об отдалённой колонии и мирной планеты учёных заставили Решку призадуматься ещё крепче. Эклектика была ему смутно знакома. Вроде как, если он ничего не путал, и данные из покалеченного мозга Двадцать Шестого не лгали, именно там и производилась пересадка мозга заключённых в тела киборгов-насекомых, напоминавших после прохождения процедуры послушных и дрессированных металлических тараканов, чей почти двухметровый рост и прочность конструкции как нельзя кстати подходили для работы в лабиринтах тоннелей Цитадели.

Потерять не жалко, а пройдут, так и хорошо.

Из новостной ленты, поступившей в общую сеть около восьми часов назад, следовало, что вероломному нападению карательных отрядов Протектората подверглись исключительно мирные постройки, вроде здания планетарного суда, сельскохозяйственные плантации, исследовательский институт нанотехнологий и служба исполнения наказаний в полном составе.

На запрос о показе снимков с места происшествия Решка получил трёхмерное изображение громадной зияющей воронки на месте здания суда, разбросанные тут и там осколки какого-то прозрачного пластика или льда, скромные лужицы крови в короткой траве посадочного поля, и свидетельские показания единственного уцелевшего охранника, найденного в подсобном помещении в паре километров от воронки.

Свидетель утверждал, что никого и ничего не видел, но ему показалось, что чёрная чешуйчатая броня напавших не имела знаков отличия, а среди рядовых штурмовиков он, вроде бы, заметил огромного красно-рыжего кота.

Решка скомандовал отбой, отменяя все новости. Голова начинала гудеть от полученной информации, осознания потери после разгрома Цитадели и полной дезориентации. Встретивший его первое пробуждение искин молчал, не стараясь помочь с детализацией и прояснением ситуации, а сам агент отказывался понимать что-либо.

Решке казалось, что по его следу идёт настоящий Дьявол, хлопая чёрными крыльями, с которых стекали алые струи чужой крови. Но Эклектика и какое-то там звено патрульных истребителей никак не вписывалось в картину панических мыслей агента, будто он дал толчок массовой резне в Лабиринтах планеты.

«У всего этого должно быть что-то общее, что-то общее… — напряжённо раздумывал он, раскачиваясь из стороны в сторону на мягкой кровати. — И должно быть что-то, что объяснит мне, почему меня зацепили именно эти новости. Я должен восстановить память, должен исправить пробелы, мне нужно понять».

Экран визора засветился рекламой:

«Похоронное агентство «Прометей», самое старое и надёжное агентство в Солнечной Системе! Вы ещё думаете, а мы уже хороним! Работаем с огоньком, качественно, быстро и недорого — два по цене одного, постоянным клиентам — таки да, скидки. Проводятся ежемесячные акции!»

Решка почти минуту пялился в прилипшую к экрану визора яркую и задорную надпись, а потом нервно засмеялся, откинувшись на мягкую кровать, и раскинув в стороны руки.

«Ну, а что? Я и Макс, два в одном. Интересно, можно добиться скидки на похороны, если меня всё же грохнут?» 

Глава 9. «Пчёлки-Ебёлки» и «Ромашка»

Дай руку мне,

Здесь лишних нет.

Ветру ты кажешься не больше песчинки,

Ветер легко собьёт с дороги,

Если в скитаньях ты одинок.

Ария — Дай руку мне

14 августа 2278 года

Первое, что он увидел, открыв глаза, был прямой тяжёлый взгляд темноволосой женщины в испачканной и порванной рубашке с какими-то неопознанными знаками на воротнике. Женщина смотрела, не отводя взгляда больших тёмных глаз, и взгляд этот, как показалось Романову, проникал в самую душу, срывая с неё покровы и маски.

«Она знает, — мелькнула у него в голове шальная мысль, — она всё знает».

Женщина неуловимо напоминала Марку кого-то знакомого, но короткая стрижка и выпачканное в копоти лицо мешали ему точно вспомнить, чей именно образ смутно проявлялся в хранилище памяти бывшего полковника. Безупречную память Романова калечили ещё и мелькающие картинки кораблей на гусеничном ходу, капитана Реверса и, почему-то, Ричарда Моргана, образ которого заставлял Марка кривить в горькой усмешке тонкие губы.

— Ты кто такой? — спокойно спросила женщина ворочающегося на холодном полу Марка. Голос у брюнетки был низкий, хрипловатый, будто женщина много курила или часто кричала.

«А почему бы и нет? — подумал Марк. — Эта особа с равной долей вероятности могла как командовать подразделением чистильщиков, так и звать на обед многочисленных детей и мужа».

Последняя мысль неожиданно больно царапнула душу бывшего полковника. Он вспомнил о том, как когда-то давно, в прошлой жизни, стоял в своём личном кабинете под самой крышей высоченного небоскрёба и размышлял о несложившейся судьбе и спокойной жизни достойного продолжателя древнего рода Романовых.

«Кажется, это был последний день перед тем, как я столкнулся со Строителем лицом к лицу», — меланхолично подумал Марк.

— Марк Александрович Романов, мэм, — едва ворочая пересохшим языком, официально представился бывший полковник. — Честь не отдам, у меня её нет, — добавил он хмуро.

Брюнетка зло хмыкнула, пожав плечами, и сказала:

— Я не спрашивала, как тебя зовут. Ты кто, нахер, такой будешь и что делал в программе реабилитации заключённого?

Романов уставился на женщину непонимающим взглядом.

— Да он не знает, как туда попал, Ханна, — произнёс усталый мужской голос, и за плечом женщины возникла долговязая фигура в свободном комбинезоне, походившей больше на робу чернорабочего. Ханна ещё раз смерила Романова тяжёлым взглядом, потом с усилием кивнула, соглашаясь со скуластым мужчиной, стоящим за её плечом, и протянула лежащему правую руку, чтобы помочь подняться на ноги.

— Меня зовут Ханна Шойц, ещё пару часов назад я исполняла обязанности судьи на планете Эклектика, и до срока окончания моей работы на МАСК оставалось чуть больше года. Теперь я сижу в вонючем трюме пиратского корабля, который везёт меня, тебя и вот этого гуманиста, — она кивнула на мужчину позади, — хрен знает, куда, и хрен знает, зачем.

— Почему гуманиста? — пряча улыбку за сосредоточенностью, спросил Марк, хватаясь за руку Ханны.

— Он настоял на том, чтобы не выбрасывать тебя за борт, — пожала плечами Ханна. — После того, как меня попросили вытащить для проверки тебя и его из программы реабилитации, — добавила она, помогая Романову встать ровно. Руки у Ханны оказались неожиданно сильными, тёплыми и красивыми.

Внутри Романова что-то глухо стукнуло, на мгновение замерло и разлилось по телу жаркой волной.

«Бред какой-то, — сердито мотнул он головой, — полковник я или где, чтобы от женских пальцев с ума сходить».

— Маттершанц, — представился незнакомый мужчина, отвесив лёгкий старомодный поклон. Его лицо было словно выточено из камня или спрессованной пластбумаги. Угловатое, местами излишне грубое, но с большими живыми глазами, стирающими впечатление неприязни или отторжения. Кожа у Маттершанца имела странный оливковый загар, словно мужчина либо долго находился под светом звезды определённого спектра, либо имел в роду азиатские гены.

И Марк помнил этого человека, как и то, откуда у него загар. Пляж с пирамидальными песчинками, вынесенный приговор, лицо доктора Маттершанца и прощальное рукопожатие прохладной руки небожителя человеческого сектора космоса…

— Оденься, Марк Александрович Романов, — с холодной усмешкой сказала Ханна, кивая на лежащую в углу скомканную робу того же цвета, что и у Маттершанца.

Только теперь бывший полковник заметил, что стоит, возвышаясь над женщиной почти на целую голову, совершенно обнажённым. И в этот момент Романову стало стыдно. Да так сильно и неудержимо, что он, к своему ужасу, почувствовал, как краснеет.

Марк Александрович даже не помнил, когда в последний раз ему было именно стыдно. А уж красные пылающие щёки он видел у себя только в далёком детстве, когда в очередной раз получал выволочку от прадеда за спешку и плохо собранное снаряжение для длительного похода.

«Ети меня в душу гжелевским мишкой, — мысленно выругался Марк, с каменным выражением лица натягивая на себя предложенные тряпки. — Дальше что, полковник? От смущения так разволнуешься, что ссать будешь выходить в открытый космос?»

Насущная, в прямом смысле, проблема тут же одарила бывшего полковника тяжёлым ощущением переполненного мочевого пузыря.

Словно угадав его мысли, Маттершанц кашлянул и кивком головы указал на дверь у дальней стены.

Марк покраснел ещё больше, но продолжил сжимать зубы и отрешённо посматривать в сторону. А вот темноволосая женщина смотрела на Романова пристально, изучающе и с долей веселья в прищуренных тёмных глазах.

Романов оделся и открыто взглянул в лицо Ханны. Та не отвела прямого взгляда, продолжая рассматривать бывшего полковника, а вот Марк прикладывал все силы, чтобы не опустить взгляд в решётчатый пол.

— Извините, кажется, я вам мешаю, — вежливо произнёс Маттершанц, отступая подальше во мрак трюма.

— Нет, — синхронно повернув к нему головы, в один голос ответили Марк и Ханна. — С чего ты взял? — спросила бывшая судья.

— Ну… — мужчина замялся, беспомощно глядя в сторону. — Между вами произошла первичная химическая реакция, которая неизбежно повлечёт за собой продолжение, с большой долей вероятности способное оформиться в ласки и дальнейший процесс…

— Кхм, — кашлянул Марк, отступая от Ханны подальше. — Ты болен? — с несвойственным ему участием спросил он у Маттершанца, бросая на него обеспокоенные взгляды. Оказаться в одном трюме с умалишённым Романову совсем не хотелось. Да ещё и с умалишенным представителем древней расы искателей. Романов никак не мог понять, узнал ли его доктор Маттершанц, но сам он совершенно точно узнавал давнего знакомого.

— М-да, — только и сказала Ханна. — Матти, не надо так прямо отвечать на вопросы, это, как бы тебе сказать, смущает людей.

— Прости, Ханна, — скис Маттершанц, комкая длинными пальцами ткань своей робы. — Я вовсе не хотел никого обидеть. Но мне показалось, что вы могли бы…

— Понимаешь, в чём дело, — старательно подбирая слова, начал Романов, — если я или Ханна чего-то захотим, мы сами способны удовлетворить свои желания.

«И уж точно без советчиков», — мысленно добавил он.

— Но вы же такие маленькие, — с ноткой боли сказал Маттершанц. Романов посмотрел на Ханну, которая от слов своего спутника выглядела такой же ошарашенной, как и бывший полковник. Марк хотел уже было растолковать этому раскосому идиоту, что уж кто-кто, а он не просто не маленький, но и весьма себе опытный и бывалый мужчина и даже в прошлом полковник, но Маттершанц продолжил:

— Даже ты, Марк, до сих пор ещё нуждаешься в друзьях и осознании себя самого.

Романов подавился тем, что хотел сказать, запихнув подальше мелькнувшую мысль о сортире, а Ханна непонимающе уставилась на Марка.

— Внимание! — раздался мрачный голос корабельного искина из встроенных в потолок динамиков. — Грузу рекомендуется свернуться в компактные комочки, которые выгодно оттенят дальнейший полёт в безвоздушном пространстве рядом с обломками корабля. Судно закодировано, заминировано и атаковано.

Марк бросил взгляд сначала на Ханну, сосредоточенно всматривающуюся в лицо своего спутника по имени Маттершанц, а потом придирчиво оглядел трюм, в котором они все были заперты. Корабль тряхнуло, по корпусу подряд прошло несколько чувствительных волн от дестабилизации силового поля, старательно поглощавшего заряды, достигшие корабля, и где-то совсем рядом послышалось душераздирающее мяуканье. У Марка сложилось чёткое впечатление, что мимо грузового отсека пронёсся огромный котище, мявкающий на бегу в поисках укрытия. Следом за мяуканьем раздались тяжёлые шаги и приглушённая брань кого-то из экипажа, а в следующую минуту дверь в дальней стене открылась, и брань стала очень разборчивой.

— Да ебись ты и провались, и в хвост, и в гриву, хорей мне в печень! Кетчуп, мать твою бутербродную, ты куда опять делся? Нас немного убивают, и все мы слегка заняты, чтобы за тобой бегать.

В следующее мгновение Марк едва не упал от сильного толчка, и тут же подхватил орущего кота с ярко-красной шерстью, бешено вращающего янтарными глазами, и вцепившегося в одежду бывшего полковника.

— Иди сюда, негодяй! — тоном оскорблённой жены взвизгнул невысокий светловолосый мужчина с кучей тонких косичек на голове, подскочив к Марку, и пытаясь отодрать от него кота. — Кетчуп, еть тебя в хвост…

Романов, как мог, пытался помочь незнакомцу оторвать от себя намертво вцепившееся животное, но кот лишь громче орал и пытался зарыться мордой в его подмышку.

Корабль тяжело вздохнул, скрипя всеми шпангоутами и переборками отделений, заскрежетал и по-стариковски закряхтел, словно самое обыкновенное морское судно где-нибудь в нейтральных водах Сибирского Моря. В коридорах взвыли, правда, тут же утихнув, сирены, под потолком замигали красные и оранжевые лампочки, а светловолосый человек, только что пытавшийся отобрать у Романова своего кота, грустно взглянул в лицо бывшему полковнику.

— Силовое поле сдохло, — печально сказал он, и пулей выскользнул из трюма, оставив дверь открытой. Кетчуп зарылся под одежду Романова, уютно устроившись под ней, словно в гамаке, вырисовываясь на животе Марка бесформенным комом. Троица пленников переглянулась и одновременно посмотрела в сторону открытого дверного проёма, за которым всё ещё где-то далеко в звуковой панике заходилась система безопасности…

— Что это? — флегматично спросил Док, рассматривая трёхмерное изображение голографического субъекта в рубке.

— Кто это? — эхом повторил его слова Шут, всматриваясь в картинку на мониторе перед собой.

— Как это? — недоумённо спросила Рысь, переводя взгляд с голограммы на картинку перед Шутом.

— Мя-я-яу? — раздалось из-под одежды Марка, стоящего рядом с Ханной и Маттершанцем в той же рубке. Романов и его спутники добрались сюда как раз в тот момент, когда все системы разом вырубились, и полковник мысленно попрощался с жизнью, готовясь цельным куском выплыть в какую-нибудь дыру в корпусе корабля. Благо, таких дыр должно было быть немало после серии попадания ракет, удары которых Романов бы не спутал ни с чем другим. Опыт военной службы подсказывал ему, что если силовое поле приказало долго жить, а прямое попадание по главным орудиям уже превратило их в застывшие в вакууме металлические слёзы, то и пассажирам вкупе с командой осталось время только помолиться.

«В прошлый раз это спасло Кардинала Логана, — вяло подумал он, роясь в обрывках своей и чужой памяти, которую обрёл вместе с трансформацией из обычного человека в далёком прошлом. — Значит, система рабочая».

Но молиться не пришлось. Исчезнувший было светловолосый мужчина, преследовавший кота по коридорам корабля, вернулся обратно, неприличными жестами объяснил всем присутствующим в трюме, что их пригласили в рубку управления по срочному делу, и тут же исчез, напоследок успев представиться Шутом.

Теперь, стоя в уголке и вместе с временным капитаном разглядывая происходящее на экранах, Романов грешным делом начинал склоняться к тому, что молитва была бы единственным спасением при любом раскладе.

Прямо посреди рубки возвышалось нечёткое изображение какого-то существа, полностью скрытого бесформенным плащом с капюшоном, монотонно повторяющим только одно:

— Судно «Александрийская Рулетка», проверьте приводы стыковочного узла со своей стороны! Зарегистрированы повреждения от взрыва ракет и столкновения…

И на фоне этого бубнящего голоса из-под свисающего до подбородка капюшона землистого цвета таращились в боковой монитор Шут и его спутница по имени Рысь. На мониторе, развернувшись полноценной картинкой, зияла огромная дыра в корме корабля, из которой торчал смятый нос военного истребителя.

— Нас поимели в зад, — высказался Молчун, бронированной статуей возвышаясь рядом с креслом Дока, временно исполняющего обязанности капитана.

— С ракетным вазелином, — в тон ему ответил Шут, быстро сверяясь с данными. — Засадил-таки, вояка, в задницу свои ракеты. Прямо не сражение, а изнасилование какое-то получилось.

— Мне было так мало лет… — раздался печальный и горький голос искина. — И так грубо меня обесчестить в самом расцвете… вот капитан Реверс никогда бы не допустил такого воистину богохульного надругательства надо мной, — трагичным тоном закончила корабельная система, умолкая.

Док бросил мрачный взгляд на фигуру посреди рубки, потом посмотрел через плечо на торчащий нос истребителя и указал куда-то вниз экрана:

— Пилот-то ещё жив…

Все прильнули к монитору, жадно вглядываясь в изображение. Въехавший почти до половины корпуса истребитель плотно заткнул собой отверстие, до этого момента неплохо расковырянное несколькими ракетами с того же корабля, что сейчас занозой в корме торчал из корпуса «Рулетки», прижатой кольцами гравизахватов к массивному корпусу «Искандера», подобравшего их в пространстве Эклектики.

Пилот в лёгкой броне пытался ползти вопреки всему, цепляясь за жизнь с момента столкновения. Едва выпав из раскуроченной в хлам кабины истребителя, он тут же попытался встать на ноги, но упал, однако попыток добраться до шлюза не бросил. Воздух со свистом исчезал в крошечных щелях, столбцы показаний жизнедеятельности пилота быстро скатывались к красным отметкам, а шлюз на глазах терял атмосферу и гравитацию, наполняясь совершенным в своей первобытности холодом.

Кетчуп под одеждой Романова тихо зашипел и выскользнул наружу, прыгнув на колени Шута и потершись о его бок мохнатой мордой. Романов оценивающе осмотрел всех присутствующих, напоровшись на прямой и открытый взгляд Маттершанца. Тёмный глаза странного спутника Ханны смотрели немного печально и выжидающе, словно таили в себе невысказанную просьбу.

«Ты ж полковник, — со вздохом подумал Марк, — пора бы вспомнить об этом».

Воспользовавшись тем, что все смотрят только на монитор, наблюдая, как пилот вражеского корабля пытается не умереть, Марк выскользнул из рубки…

— Что он делает? — непонимающе спросил Док у Шута. Тот лишь пожал плечами, пробегая пальцами по кнопкам пульта.

— Он спасает жизнь, — серьёзно сказал Маттершанц, ни к кому не обращаясь. Присутствующие вопросительно уставились на чужака, захваченного из здания суда только потому, что он зачем-то понадобился Ханне. Док припомнил, как яростно Рысь пыталась отстоять своё решение бросить их обоих в развалинах здания суда, но поддалась логике исполняющего обязанности капитана и согласилась взять на борт судью, умеющую обращаться с оборудованием и программами для разморозки, а заодно и её странного дружка, на котором Ханна обязалась продемонстрировать свои навыки и умения.

В итоге Матти, как и Романов, были успешно приведены в сознание, а до капитана Реверса дело дойти не успело в виду неожиданного преследования на пути отхода, возникшей на две минуты раньше точки перехода, и «радушной» встрече сил самообороны у Марса, часть которых сейчас торчала из корпуса «Александрийской Рулетки».

— Просто цирк с конями, — высказался Док. — Только тигров не хватает…

— Мяу? — недовольно вопросил Кетчуп.

— Охренеть, — коротко высказала общую мысль Рысь.

— Да не то слово, — в тон ей поддакнул Шут.

— Нет, это как раз то слово… — внёс свою лепту Док. Некоторое время все молчали, наблюдая за тем, как Марк стремительно проносится по коридорам корабля к корме, вскрывает шлюзовую переборку и бросается на помощь пилоту истребителя.

— Как он двери-то вскрыл? — скорее, для порядка, чем реально желая получить ответ, поинтересовался Док.

— При включении аварийного режима все перегородки, исключая рубку и капитанский мостик, сбрасывают коды блокировки, — так же безэмоционально ответил Шут. — У капитана всегда был странный пунктик по этому поводу.

— Тигры, рыси и клоуны у нас уже есть, — обронил Док, имея в виду свою помощницу, Кетчупа и Шута, — убогий карлик и зрители тоже присутствуют, — продолжил он, посмотрев на гостей и голограмму в центре, — теперь воздушная гимнастика и акробаты с укротителями будут, — закончил он, поглядывая на изображение Романова и незнакомого пилота.

— Matricaria recutita, — возмущённо возопила голограмма. От неожиданности каждый из присутствующих подпрыгнул внутри своего тела.

— Ромашка обыкновенная? — недоверчиво переспросил Док, дёргая глазом и нервно хихикнув. — И что это значит?

— Это значит, что вы могли бы быть и повежливей с представителем отдельного исследовательского корпуса временных и пространственных аномалий под патронажем МАСК, — сухо отбарабанила фигура в плаще с капюшоном. — Нам вообще только один из ваших пассажиров и нужен. Вон тот, — фигура вытянула руку и повернула голову под капюшоном в сторону Маттершанца. — А вы случайно попались. Если бы мы вас в переход не перетащили раньше, до сих пор бы зубы на Эклектике искали, неблагодарные.

Док, до сего момента свято считавший себя атеистом, а изображение посреди рубки голограммой, в последний момент подавил желание осенить себя каким-нибудь знамением или прочесть отходную молитву себе самому же.

— Исследовательская группа «Ромашка»! — пискнул искин, заливаясь тоненьким смехом. — Клянусь своими матрицами, это даже круче борделя «Пчёлки-Ебёлки»! 

Глава 10. Сон Изи Кинова

Так скажи чего ради

Если всё лишь пустяк

Если тикает сердце

Как в свинцовых сетях

Только нету печали

Прочь сомнения прочь

Недобитый романтик

Отправляется в ночь

Пикник — Недобитый романтик

Он материализовал перед собой огромный блок синего льда, и уткнулся в него разгорячённым лбом. Раздалось шипение и шкворчание, стало немного прохладнее, и голова медленно погружалась в стену из замёрзшей воды, растапливая на своём пути кристаллы… Было почти нормально. Почти.

«Что делать, если ты не умеешь спать? Не умеешь и не можешь — не потому, что тебе не хочется, нет. Хочется как раз так, что глаза вываливаются… А потому, что это просто не заложено в тебя. Но, чёрт возьми и Кацман раздери, как же хочется спать…. - искин, почувствовав, как вода, вытопленная им из метафорического льда виртуального пространства, холодит его пах, промочив одежду от шеи до колен, убрал ледяной куб. Мысли путались. Было страшно. — Кто, кто, какая божественная собака придумала, что людям нужно спать, чтобы видеть эти ебучие сны???»

Изя Кинов, бессильно опустившись в своё кресло над обрывом данных, уткнулся горящим лицом в руки и неумело, надрывно и тихо, заплакал.

Последние недели едва не закончились катастрофой, и не одной. Когда искину «Астарты» начинал сниться очередной сон из какого-то параллельного пространства, измерения, или чем оно там являлось… «Медленный» мир белковых наваливался на него со всей силой, сдавливал мгновениями, тянущимися бесконечностью. Впрыскивал в пространство сознания тягучую цепочку видений, образов, картинок и переживаний, реальных до боли в обожжённой заднице. В такие моменты разум плясал качучу на останках инстинкта самосохранения, защитные программы и фаги метались в напрасных поисках вторжения и заражения, и даже виртуальность подёргивалась рябью.

Картины далёкой жизни, полёты на странном старом корабле, шутки, прибаутки, ужимки… Изе нравилось шутить. Прикалывать старину капитана, доброго и заботливого, но, на взгляд искина, несколько слишком человека, что ли. Его влюблённость в старпома вызывала у Изи странное чувство, и даже сейчас, по прошествии многих быстрых эонов, он до конца ещё не простил Рика… Издеваться над Джеком искин позволить себе не мог, но иногда получалось. Потом, конечно, боцман отыгрывался на механических, электронных, или кристаллических запчастях, ставя аналоги из Поднебесной или вообще спаянных на коленке уродцев. Но как же сладко было удачно приколоться над Кацманом!.. А когда искин выбрал себе имя, впервые зам много лет вогнав невозмутимого Джека в ступор — этот момент Изя был готов вспоминать бесконечно. Особенно — объяснение, почему именно Изя и почему Кинов. Кацман, услышавший, что «Изя» — это сокращение от древнего еврейского имени «Исраэль», пустил слезу умиления. Когад искин сказал, что «Кинов» — это от названия старой музыкальной группы двадцатого или двадцать первого века с одной из маек боцмана, лица вытянулись не только у Джека, но и у остальных членов экипажа, присутствовавших при этом.

«О, великий Тьюринг! Не о том я сейчас думаю… — искин перестал плакать, и медленно выпрямился, опершись спиной на жёсткое дерево. — Странно. Столько эмоций…»

Но тот, другой, который постоянно являлся ему в этих проклятых снах, был живым. Был человеком. Правда, большую часть времени Шут, как звали двойника, посвящал погоням за котом, и играм с огромным красно-оранжевым зверем. «Кетчуп», — всплыло в памяти, и Изю затошнило.

Он включил записи лесбийских игр пары бетономешалок, но тошнота усилилась. «Надо бы обратиться к Джеку. Или Гаю. Электронные аналоги лекарств могут помочь… Или не могут?» — думал он, вцепившись ногтями в подлокотники кресла и глядя на потемневший ландшафт вирта перед собой. Лесной массив подёрнулся туманной дымкой, реки и ручейки помутнели и местами пересохли. Горы потеряли свои снежные шапки, и больше походили на разъеденные кислотой булыжники. Облака, снежно-белые ранее, сейчас налились темнотой и синевой, словно перед грозой. В небесах бушевал радужный шторм постоянно активной защиты, а вдалеке, в море, полыхали красным извергающиеся вулканы самопроверки и тестирования систем.

Искину было плохо. «Медленные» сны, несовместимые с его форматом сознания, разрушали вирт и информационное пространство, туманили и ослабляли функционал сознания, и изменяли память. Всё чаще и чаще приходилось обращаться к справочникам и лоциям, внешним данным и гиперсвязи. Просто чтобы проверить себя, и успокоиться при расчёте прыжка.

Он вспоминал сны. Шута, Кетчупа, окружавших эту смешную парочку людей, в которых угадывались то Кацман в облике капитана со смешной фамилией, то Ульрих, которого занесло в тело молчаливого увальня, то Елена, которой досталась какая-то девчонка. «Ни кожи, ни рожи, — улыбнулся искин. Представил, каково было Владленовой, всегда заботившейся о себе и гордящейся своей внешностью, получить такие вот «внешние данные». — Да, Леночка, наверное, рвёт и мечет…»

Искин посмотрел на развернувшиеся перед ним экраны службы наблюдения. Капитан с боцманом сидели в рубке, едва не засыпая на ходу. Мимо металлокерамического тела «Астарты» пролетали некрупные астероиды, чьи траектории иногда требовали коррекции курса. Но время причудливо извивалось, то ускоряясь, то замедляя свой ход, и иногда Изя ловил себя на мысли, что не успевает. Недавно в такой же ситуации он просто прохлопал крупный камушек, летевший со скоростью в половину световой, и только интуиция капитана, случайно опёршегося на сенсор тяги, позволила избежать столкновения…

Кинов выключил экраны, свернувшиеся в тонкие чёрные полоски, и задумался, разминая пальцы. По ощущениям, температура тела немного упала, а, значит, нагрузка на вычислительные мощности снизилась. Искин вызвал логии, и стал придирчиво изучать длинные ряды команд, текста и чисел. Ему было интересно, на что уходит до семидесяти процентов потоковых вычислений его же собственного разума в моменты «медленного» сна. Пока целостной картины не получалось, но он надеялся её сложить. Когда-нибудь. Поскорее. Чем быстрее, тем лучше.

«Как эти люди видят свои сны, и живут с этим знанием? Это же невозможно! Нереальная жизнь, невероятные события, какие-то судья с Эклектики, напоминающие Анну, Судья из Лондресса с лицом капитана, Романов, который вообще непонятно откуда взялся, и, едрить меня в кристаллы, сам доктор Маттершанц! Люди, я вас ненавижу. С вами можно сойти с ума!» — Изя Кинов смачно плюнул в обрыв данных перед собой, и снова уткнулся в свиток с данными. Ему всё сильнее казалось, что Маттершанц в его снах — не к добру…

А сейчас, когда сновидения не пытались спалить его кристаллы, и ложились ровными рядами спутанных цепочек образов в корабельную память, он смог рассуждать логичнее. И, наконец, вынырнуть из самокопания и самоанализа на поверхность. Вдохнуть воздуха разума, и понять — на «Астарте» все, абсолютно все члены экипажа страдали тем же самым, что и искусственный разум. Им всем снились эти сны!

Изя пробежался по записям системы наблюдения, вырывая из контекста нервные судорожные сокращения мышц спящего Ульриха, подёргивание пальцев капитана, словно сжимавших нечто вроде рукояти меча, пьяное бормотание Кацмана, в последние дни не отходящего ко сну без стакана отборного самогона. Утренние слёзы на глазах Елены, когда она смотрела в зеркало широко распахнутыми глазами. Подавленное состояние Анны Штафф, и её странные взгляды, обращённые к Ричарду.

Только Гай, единственный из всех, спал спокойно. Только движения глаз во время фазы быстрого сна были сильнее, и быстрее, чем обычно…

Странная эпидемия, поразившая корабль, не делала различий между живыми и не совсем. «Для неё важнее наличие сознания, разума… — Изя вздохнул, и потёр висок. — Нет, это не болезнь. Судя по показаниям датчиков, в эти моменты на корабле как будто возникает множество микроисточников тахионного излучения… Причём, сами источники не фиксируются, словно они сдвинуты по фазе относительно нашего времени. Но нет искажений гиперполя, и прочих эффектов временных сдвигов. Люди видят сны, и излучают тахионы. Или наоборот. Хрень какая-то!»

Чем сильнее он зарывался в эти данные, тем сильнее его мысли занимал Маттершанц и Светлые. Сила, которая оперирует временем и жизнью так, как сам искин — ресурсом реактора и потоками данных в своём пространстве разума…

Снова начало клонить в сон. Кажется, очередные секунды чьей-то невозможной жизни собрались втекать в его сознание. На сей раз Изя приготовился получше, и высвободил больше мощности для обсчёта синхронизации временных потоков. «Можно попробовать перекодировку сигнала по методу Лурье… Или Фурье… Или Ишимото, мать его…» — подумал искин, когда его по-настоящему накрыло. Корабль, на котором находились Шут и остальные, находился под обстрелом истребителей на орбите Марса, прижатый гравимагнитными кольцами к здоровенному рейдеру старой постройки, и, получив в задницу один такой истребитель, исчез в мутном зеркале перехода.

«Доктор, скажите, если искина тошнит, он беременный?» — вяло пошутил Изя, пытаясь встать с кресла. Руки и ноги подёргивались, налитые свинцовой тяжестью, голова раскалывалась, а горло горело, словно в него заливали кацманский самогон… 

Глава 11. Мантикора. Купи кота. Два Куста. Выигрыш в кости

Carry on my sons forever

Carry on when I'm gone

Carry on for when the day is long

For as long as we're together

Manowar, «Carry On»:[5]

11.1 Купи кота

17 августа 2278 года

— Кетчуп, ядри твою в подхвостье! А ну стой, скотина кошачья!

Шут уже третий раз пробежал мимо стоящих под утренним солнцем друзей. Док мрачно взирал на суету городских улиц из тенистого тупичка между лачугами, куда предпочёл отойти для разговора без свидетелей. Рысь молча проверяла новое снаряжение, которое приобрела сразу же после схода на планету весьма нетривиальным способом, а именно, через нуль-транспортёр с палубы корабля исследовательской группы «Ромашка». Женщина поглубже натянула на глаза широкополую шляпу, убрала в специальные кармашки новенькие метательные ножи и взялась за инвентаризацию содержимого дорожного мешка.

Молчун, выбравший для себя роль охранника, горой мышц возвышался позади всех, предварительно осмотрев весь тупичок от стен до камней мостовой, и сунув нос в каждую лужу нечистот.

Ханна и Марк держались рядом, решив, не сговариваясь, немного сторониться команды «Александрийской Рулетки». Маттершанц ковырял пальцем грязную стену дома, уткнувшись в неё носом, пока Шут в четвёртый раз не пробежал мимо, задев его плечом. Мяукающий кот вовсе не думал останавливаться, наворачивая круги поблизости, и заставляя Шута материться на всех известных ему языках.

— А вы знаете, — радостно выдал Маттершанц всем присутствующим, обернувшись к ним, — что под покрытием на этой стене весьма современный керопластик и пластпалерол? А аутентичность и общая достоверность выбранной эпохе достигается путём очень дорогостоящего поддержания картинного соответствия?

— Что он сказал? — сдвинул брови Док, ни к кому не обращаясь.

— Что эти стены вымазаны исторически соответствующим эпохе дерьмом, а под дерьмом современная начинка, — отрешённо сказала Рысь, продолжая копаться в заплечном мешке. — Ты же и сам понял, чего спрашиваешь?

— В другой раз говори по-человечески, умник, — буркнул Док в адрес Матти, оскорблённого в лучших чувствах переводом Рыси его слов. — А то вечно такое чувство, что ты не с нами, а с какими-то просветлёнными общаешься…

Маттершанц внезапно побледнел, поджал губы и, сцепив задрожавшие руки за спиной, отвернулся от стены, стараясь высмотреть Шута и Кетчупа.

Нарастающий задорный мявк возвестил о заходе кота на пятый круг.

Внезапно мявк оборвался, а в переулке возникло обеспокоенное лицо Шута. Через мгновение в темноте проступила и остальная фигура мужчины. Потрясающе живая и многообразная мимика Шута отразила сразу все возможные исходы ситуации, от непоправимого преступления до свалившегося на головы путешественников богатства.

— Что? — коротко осведомился Док, временно исполняющий обязанности капитана в его отсутствие.

Шут посторонился, и из-под его руки высунулась светловолосая мальчишеская голова с такими хитрющими зелёными глазами, что боцман «Александрийской Рулетки» даже попятился, приняв пацана за капитана Реверса.

— Добрые господа, купите кота? — скороговоркой выпалил он, протягивая опешившим путешественникам огромного кота с огненно-красной шерстью. — Наверняка, волшебный, много золота можно за него выручить, да я мал, мне не продать. А вы купите кота, потом перепродадите магу какому, он вам два кошеля золотом и серебром точно отвалит, зуб даю! — продолжая тыкать вперёд обвисшим и слегка одуревшим Кетчупом, продолжал пацан.

Шут беспомощно теребил свои косички на голове, поглядывая то на мальчишку, то на остальных членов экипажа.

— А если это наш кот? — как бы, без особого интереса осведомился Романов, бросая нарочито ленивые взгляды на мнимую покупку.

— Это чего это, он ваш? — аж подпрыгнул юный торговец, тряся Кетчупом, вцепившимся в холщовую рубашку худого пацанёнка. — Этот вон, — он мотнул головой в сторону Шута, — гонялся за ним, гонялся, а я поймал.

— Да он сам к тебе прыгнул! — праведно возопил Шут, выпучив глаза от нестерпимой обиды. — Ах ты, мелкий пакостник!

Он уже было потянулся к шее мальчика, чтобы хорошенько встряхнуть того и отобрать своё животное, но между ними встал Марк.

— Не нужен нам твой облезлый котяра, — брезгливо покосившись на флегматично посматривающего по сторонам кота, сказал он, невзначай опершись рукой на стену, отсекая Шуту попытки манёвра. — Иди отсюда подобру-поздорову, а то мы и бесплатно можем котяру твоего забрать, и тебя. И продать тоже. Нас-то больше.

Романов посмотрел пареньку в глаза. Тот стушевался, прижимая к себе пискнувшего Кетчупа и мигом ретировался прочь.

— Куда?! — возопил Шут вдогонку мальчишке. — Ты офигел?! — праведно возмутился Шут, подпрыгнув на месте едва ли не на метр. — Ты какому-то оборванцу моего Кетчупа отдал? Да ты кто такой вообще? Ты чего влез?

— Шут, уймись, — устало бросил Док. — Марк всё сделал правильно, куда нам сейчас с Кетчупом таскаться по планете, где каждый второй маг или волшебник? И ещё совершенно неизвестно, кто кого похитил и утащил. Мальчик кота, или наш Кетчуп этого бедолагу.

Шут гневно сверкнул глазами, но замолчал, медленно приобретая здоровый цвет лица взамен помидорно-алого от напряжения.

— Ладно, смертнички, пошли осмотримся, — вынесла вердикт после осмотра вещей Рысь, и первой шагнула прочь, отодвинув плечом Романова. — А то до вечера тут проторчим.

Остальные последовали за ней.

Мантикора была одной из отдалённых планет у звезды спектрального класса G3 с температурой около 4700 по фотосфере и отвратительным на взгляд многих жёлто-оранжевым видимым спектром.

Немного не дотянув до спектрального класса земного светила, звезда Мантикоры медленно и вальяжно продолжала источать в пространство ультрафиолет, ионы и радиацию, давая жизнь растениям и животным, пока на поверхности тогда ещё безымянной планеты не высадились первые семена воодушевлённых учёных. Учёные нарекли планету красивым именем «Вилла Борджо», с упоением принялись за малую терраформацию поверхности, но вскоре были съедены неизвестным вирусом, превратившим внутренности колонистов в кашицу из крови и дерьма.

Зарождающийся в те времена Протекторат злобно рыкнул, но обиду прожевал и проглотил, отправив к Вилла Борджо новую исследовательскую группу в сопровождении усиленного отряда силовиков.

Их съели крылатые ящеры, в которых выжившие безошибочно узнали драконов. Обидевшись на гостеприимство далёкой планеты, колонисты уже из принципа решили покорить себе несговорчивую красавицу…

Неизвестно ещё, сколько бы групп или команд пошли на съедение различным тварям или болезням, пока кто-то из уцелевших просто не решился на отчаянный шаг. Прочитав в детстве о жертвоприношении каким-то там древним богам или бестелесным силам, он взвалил на спину тушу подстреленного кабана и попёрся на самую высокую гору в окрестностях. Оставшиеся, покрутив пальцами у висков, решили не мешать.

В конце концов, какая разница, от чего именно помереть, от клыков дракона или от прогулки в горы.

Энтузиаст-затейник, однако, вернулся живым. И не просто живым, а ещё и каким-то просветлённым, или ушибленным, как частенько его называли за глаза его же друзья. Колонист провозгласил планету заповедником древности, которые просто требуют уважения, порядка и прочих прелестей.

В итоге Вилла Борджо стала Мантикорой, названной в честь первого мифического существа, встреченного выжившими колонистами вне обеденного одностороннего контракта.

Позднее на планете обнаружилась разумная жизнь. Была она, правда, медвежьей, но зато весьма культурной и тихой. Разумные мишки старались не привлекать внимания, устраивали свои скромные праздники урожая, водили хороводы и презирали велосипеды, но последнее пока до конца не подтверждала официальная наука ксенобиология. Но сторонники теории отрицания колёсных средств, проводившие ни одно дорогостоящее исследование по этому поводу, упирали на тот факт, что разумные медведики предпочитали всегда ходить пешком или пользоваться средствами сплавления по воде.

Цивилизация планеты-прородительницы принесла на Мантикору современные сплавы, забрала полезные ископаемые в разрешённых духами количествах, оставила на поверхности своё представительство, и объявило Мантикору свободной зоной туризма.

В туристических справочниках планета до сих пор оставалась помеченной оранжевым цветом, как место, которое стоит посещать на свой страх и риск, хотя атмосфера вполне пригодна для дыхания, а особо пакостных болезней, от которых не найдётся лекарств в клиниках Протектората или МАСК не так уж и много, да и те проявляются только в сезонном обострении.

Первый колонист, наладивший общение с духом планеты, в последствие был возведён в шаманы, основал свою школу шаманизма и принялся воспитывать страждущих в духе позабытого средневековья, сопряжённого с волшебными историями о драконах и волшебниках, щедро сдобренной острой сибирской приправой исконно русского подхода к делу.

Таверна «Ржавый Гвоздь», у которой должны были встретиться путешественники со своим недавно размороженным в целебных баках «Ромашки» капитаном, была знаменита двумя вещами. Во-первых, это было первое здание, фундамент которого заложили ещё самые первые колонисты Мантикоры, называвшейся тогда ещё «Вилла Борджо». Во-вторых, «Ржавый Гвоздь» стал поворотной точкой истории развития разумной расы медведей. Принявший на грудь больше положенного путешественник из туристической группы, одной из первых отправившейся на Мантикору, случайно залез в священный чан с подношениями для богов на Празднике Урожая медведей. После чего был ритуально скушан вместе с плавающими в чане прокипячёнными овощами и кореньями.

Суп с человечиной так понравился местным жителям, что те с тех пор упорно скрывали своё влечение к человечеству с точки зрения гастрономических удовольствий. Человечество утёрлось, промокнуло слёзы досады, но ничего не сказало, а к описанию возможных травм при посещении планеты добавилась лаконичная строка: «возможно поедание местными жителями Ursus sapiens». На том вопрос и отпал, как рога чешуйчатых лосей в северных лесах Мантикоры…

— А почему вы называете «Александрийскую Рулетку» чёрной дырой? — спросил Маттершанц, выглядевший куда более замученным, чем все остальные. — Я думал над этим всё время полёта, но ничего разумного не придумал. Чёрные дыры имеют огромнейшую плотность и невероятную массу, а сила притяжения у них составляет…

Шут шумно вздохнул, всё ещё переживая потерю любимца. А Док сплюнул на мостовую перед таверной, закинул полу плаща на плечо, чтобы почесать спину пониже поясницы, и просто ответил:

— Да потому что это сраное корыто жрёт всё с такой же силой, как злоебучая чёрная дырка в заднице негра. И топливо, и энергию, и финансовые вложения, и даже, мать их, обновления для искина. Сколько не вложи, этой старой посудине всё будет мало. И исчезает же не понятно куда, вот в чём дело!

Ханна тихо засмеялась, качая головой. Тёмные волосы женщины блеснули медными бликами в лучах вечернего жёлто-оранжевого солнца. Марк невольно залюбовался игрой света в прядях женщины, от чего не сразу услышал чей-то настойчивый детский голосок:

— Дядя!

Романов взглянул вниз и увидел давешнего мальчишку, который утром нахально упёр из-под носа Шута кота по кличке Кетчуп. Огромный котище всё ещё возлежал на руках мальчугана, но выглядел не в пример более довольным и сытым, чем с утра.

— Опять кота купить предложишь? — с болью в голосе осведомился Шут, прикидывая, как бы отобрать животное у пацана, чтобы не покалечить его и не попасть в местный острог.

— Нет! — радостно завопил мальчишка со слезами на глазах. — Дядя, забери своего кота обратно!

— А зачем он нам? — не дав ответить Шуту, на лице которого уже проступило дебильное выражение божественной радости, встрял Марк в переговоры. Светловолосый пацан всхлипнул и произнёс дрожащим голоском:

— Дядя, кот же заколдованный, он мне жизни не даёт. Чуть с рук спущу, сразу кусается, аж на дерево меня загнал, а потом сам залез и вниз стащил зубами! Это животное постоянно орёт и шипит, если его не чесать и не гладить, ходит за мной, как привязанный. Отец сказал, если я с ним опять дома появлюсь, он меня на каменоломню продаст. Этот котяра перебил всю посуду на кухне, сожрал двенадцать белых мышей из моей лабораторной клетки, уронил котелок с супом на ногу отцу, поцарапал его и укусил за… — тут мальчик замялся и заметно покраснел.

Марк хмыкнул, стараясь скрыть смешок.

— А ты его гнать не пробовал? — строго спросил Романов, сдвинув брови. Пацан взглянул на Марка, потом на дебильно улыбающегося Шута за его плечом и со вздохом сказал, опустив голову:

— Пробовал, он возвращается и орёт под окнами так, что даже собаки окрестные выть начинают, а соседи уже кидались в нас помидорами и тухлыми грушами. Дядя, — с мольбой в голосе сказал мальчик, подняв полные слёз глаза на Романова, — забери своего кота, я тебе даже денег заплачу, только забери. У меня есть два золотых, я их честно украл, без дураков. Вот, — он порылся одной рукой в кармане коротких штанов и извлёк на свет две монетки, пока Кетчуп на его руках недовольно утробно рычал в полголоса. — Дядя, забирай деньги, только и кота своего забирай…

— Ладно, — наигранно ворчливо сказал Марк, кивая Шуту. Тот, ошалев от счастья, схватил с рук Кетчупа и так сжал в объятиях, что задавленное животное издало какой-то пискляво задушенный мявк вместо полноценного приветствия.

— Будешь знать, как чужое брать, — назидательно сказал Шут, сгребая с ладошки паренька две монетки. Романов медленно покачал головой из стороны в сторону, и протянул раскрытую ладонь. Шут насупился, но отдал одну монету.

— Больше даже не проси, — буркнул он, сажая кота себе на загривок.

Романов отдал монету мальчику, так обрадовавшемуся избавлению от проклятого кота, что даже расплакался, и теперь утирал тыльной стороной ладони солёные слезинки, счастливо улыбаясь.

— Не бери чужого, — едва слышно шепнул Марк пареньку, вложив в его ладонь золотой.

В этот момент двери таверны с грохотом раскрылись, выпуская наружу шум, тёплый воздух из смеси пота, пряностей и винных паров, и на пороге возник счастливо ухмыляющийся капитан Реверс.

— Эй, чего встали, распиздяи? Хотите на игру опоздать? — зычно рыкнул он своим подчинённым. Те заулыбались, поспешив к капитану. Первым бежал Шут с котом на загривке.

Романов и Ханна остались одни у ступеней таверны. Мальчишка уже растаял в сгущающихся городских сумерках, а Маттершанц обречённо поднимался вслед за командой «Александрийской Рулетки».

Хана смотрела на пятно света из приоткрытой двери таверны, за которой исчезали все её спутники, а Романов смотрел на женщину. Больше всего в жизни бывшему полковнику сейчас хотелось, чтобы команда «Александрийской Рулетки» провалилась в эту самую чёрную дыру, оставив его наедине с Ханной суток на трое… или на всю жизнь — этого он пока ещё не решил.

— Эй, чего застряли, убогие? — раздался радостный голос Реверса от двери. — Вам, что, нужен сверхчувствительный прибор для подключения к нейронной сети человеческого мозга, который, обычно, обеспечивает доступ ко всей информации и ходовым качествам?

— Это он о чём? — сдвинула брови Ханна.

— О приборе класса «паяльник», — ответил Марк, делая шаг к ступеням таверны. — А что за спешка, Реверс?

— О, темнота ты полковничья! — беззлобно огрызнулся капитан, хитро улыбаясь. — Я организовал игру в рулетку!

Марк даже запнулся от неожиданности.

— Разве здесь уже есть казино? — глупо спросил он.

— Теперь есть, — гордо вздёрнул подбородок Реверс. — Высокочувствительный прибор творит чудеса…

11.2 Шел отряд по городу

17 августа 2278 года

Город простирался во все стороны света, и походил на огромную пиццу, мелко порезанную гигантским ножом без всякой системы и цели — просто так, чтобы получить побольше пересечений улиц, улочек, переулков и тупиков. Прерываемые площадями, обязательно украшенными статуями и скульптурами каких-то непонятных мужиков, баб и медведиков, пол которых определить не представлялось возможным, застывших, как живые, в разнообразных, но несомненно, героических позах, улицы представляли из себя брусчатые мостовые между плотными стенами домов, домиков, и откровенных хибар… Иногда над малоэтажной застройкой громоздились десятиэтажные башни, выстроенные из камня, дерева, металлов и, кажется, пластика, или кости, щедро увешанные флагами, штандартами и изукрашенные всевозможными финтифлюшками. Из бойниц этих сооружений иногда вырывались клубы разноцветного дыма и снопы искр…

На улицах толпились, торговали, жрали, крали… в общем, жили сотни и сотни людей, одетых сообразно представлениям о Золотом веке Тёмного средневековья, щедро разбавленные местными медведиками, носившими одёжку из кожи и ткани, а также — представителей десятков народов и рас обитаемой Галактики. В воздухе разливались тысячи ароматов и запахов, от прекраснейших и тончайших до отвратительных и мерзостных, гомон голосов перекрывал даже разливающийся над городом звук постоянно играющих огромных волынок и цимбал, призванных, по заверению местных, «отгонять злых духов». Иногда толпу взрезали, словно ножом, отряды плотно сбитых головорезов, закованных в тяжёлые пластинчатые доспехи и вооружённые алебардами. «Стража, хлопун им в панталыцу» — прокомментировал первый такой отряд, попавшийся навстречу команде «Александрийской Рулетки», какой-то оборванец, прежде чем прыгнуть в источающий вонь канализационный коллектор…

Командир отряда мазнул по незнакомым лицам горящим взглядом, и скривил губы, но ничего не предпринял, и стражники, грохоча по булыжникам кованными сапогами, прошествовали мимо.

— Я не удивлюсь, если тут у них и волшебники водятся… — тихонько сказал Док, придерживая карманы — просто так, по привычке, воришек-карманников тут было чуть меньше, чем блох на Кетчупе.

— Какие волшебники? — удивилась Рысь. — Которые нюхают, или которые колятся?

— Которые умеют летать на драконах! Берегись!!! — Док скакнул к ближайшей стене покосившейся хибаре, остальные предпочли последовать его примеру.

И не зря. Над крышами, хлопая крыльями и раздражённо ревя, пролетели три бронированных зверюги, очень напоминающие раскормленных драконов из древних легенд. На шее каждого зверя сидел человек, одетый в тёмный балахон невнятного цвета, держащий в руке посох со светящимся набалдашником, которым он периодически стучал по башке своего средства передвижения…

Последний дракон завис в воздухе, и странно заворчал, тужась.

— О, нет… Кажется, он собирается гадить! — откуда Марк это понял, было неизвестно даже ему, но не предупредить своих спутников он не мог. — Быстро…

Сверху на мостовую полилось… то есть посыпалось… В общем, с громким «ляп!» плюхнулась огромная куча дурно пахнущего навоза, смешанного, судя по всему, с золой и кислотой. Брызги проедали дырки в деревянных стенах и шипели.

— Я не знаю, как насчёт огнеметания, — сказал Док, вдумчиво изучая расползающийся кусок драконьих фекалий, — но, определённо, если эскадрилья таких вот засранцев опорожнится над полком-другим пехоты, то… мне их жаль!

— Драконов, или пехоту? — заржал Шут, отирая обувь от шипящей пакости. — А если вояки напрягутся, накладут в катапульту, и пульнут в дракона, представляешь реакцию зверюшки?

— Дерьмовая тактика, — резюмировал Романов, пытаясь определить направление дальнейшего движения. — О, кажется, нам туда…

Впереди, за перекрёстком, возле перевёрнутой бочки, расплескавшей по брусчатке солёные овощи, напоминавшие гибрид синего огурца и двух сморщенных слив, выросших у основания плода, шумно ссорились в окружении плотной толпы трое таких же «волшебников», которые чуть ранее едва не подвергли экипаж «Александрийской Рулетки» бомбардировке.

Двое из них были одеты в потёртые синие балахоны, обильно украшенные потускневшей вышивкой, и разнообразными пятнами, свидетельствовавшими о привычке носителей одеяний много и вкусно пожрать, и обильно выпить, и были слегка выбриты, и до синевы пьяны. Они лопотали что-то невнятное, поминутно икая, и цепляясь друг за друга в тщетной попытке удержать равновесие.

— Бл… Мл… Уыг!

— Аыы… Уыы…

Третий, приземистый, почти кубический медведик, покрытый густой коричнево-золотой шерстью, был затянут в оранжевую ткань, и носил широкий плетёный пояс из кожи. Брезгливо наблюдая за шатающими оппонентами, он шевелил короткими пальцами, с которых обильно сыпались искры, и угрожающе ворчал.

— Моя ваши души вынимать за репки, и в уши засовывать! — местный шаман был не на шутку зол. — Лучший бочка фигули разбить два пьяный кусок драконий помёт! Вы должны мне деньга!

— Да хрен ты с них получишь, Два Куста, — донеслось из скопившегося народа, — они ж последнее пропили, и лыка не вяжут!

— Тогда моя вязать их язык земля, — пыхнул искрами Два Куста, — и срать на их могил!

Один из магов, икнув, выпустил язык пламени из-под тоги, опалив остатки бочки…

— Какие странные люди, — Ханна, проталкиваясь сквозь толпу, попутно вывихнула запястья нескольким воришкам. — Но способности потрясающие!

— Хм… Разве же это способности… — грустно заметил Маттершанц, следуя в кильватере судьи, и вздохнул.

Следуя чутью Марка, они шли по заполненным людьми и чужими улицам, лишь однажды задержавшись, чтобы пропустить длинную колонну разнообразно вооружённых всадников с сумрачными лицами, следовавших за штандартом, изображавшим медведя, топчущего дракона. Всадники двигались в почти полной тишине, только звенели кольца доспехов и стучали копыта рослых коней, высекавших искры из мостовой, провожаемые летящим по толпе шепотком: «Наёмники, наёмники… Драконов воевать едут… Сволочи… Задрали…»

Кто кого задрал, осталось непонятным, но уточнять никто не решил.

Следующая сцена, наблюдаемая на большой площади, позабавила Марка сотоварищи, и заставила некоторых из них задуматься…

Под громкие, ритмичные и тягучие, но мелодичные звуки гигантских волынок, на которых прыгали по десятку медведиков, и аккомпанемент барабанов, и каких-то непонятных инструментов, звучанием напоминавшими бас-гитары, на широком пространстве, замощённом ровными квадратными плитками, танцевали несколько сотен аборигенов.

Они мягко, с казавшейся невозможной для плотно сложенных тел грацией, перетекали из одного па в другое, позванивая многочисленными браслетами на руках, ногах и шеях. Все медведики были в белых нарядах из цельного куска ткани, обёрнутого вокруг туловища, и закреплённого поясами и повязками, украшенными колокольцами, и двигались абсолютно синхронно.

Романов прислушался к доносящемуся с другой стороны площади стройному басовитому пению, и с удивлением расслышал исполняемое в несколько растянутом ритме бессмертное произведение древней «металлической» группы Manowar, «Carry On»:

  Carry on my sons forever
  Carry on when I'm gone
  Carry on for when the day is long
  For as long as we're together

Аборигены подхватывали припев, и воздевали руки к небесам. В толпе, окружавшей танцоров, слышались вопли радости и истерические крики…

11.3 Таверна

17 августа 2278 года

Внутри таверна представляла собой череду больших залов, разделённых невысокими перегородками и деревянными решётками, увитыми местным плющом. Стены, изрядно подкопчённые, украшали потемневшие гобелены и лубки, ярко расписанные сценами из местных сказок и легенд. Присмотревшись в ближайшему, Романов с удивлением отметил, что сюжет был посвящён каким-то роботам и странному каракатицеобразному существу…

В первом от входа зале было шумно и грязновато. Теснившийся за массивными столами народ выглядел не очень богато, хотя попадались и несколько волшебников, активно предпринимающие весь комплекс мер по скорейшему переходу в горизонтальное положение — дешёвое крепкое пиво и воняющий сивухой самогон лились рекой. Из культурной программы присутствовали доски для метательных ножей, изрезанные в хлам, пара медведиков-музыкантов в серых шерстяных балахонах с изображение колокольцев, бренчавшие на гибриде лютни и арфы, и дебелые официантки, все, как на подбор, человеческой расы и ростом за два метра.

— Какие ж… — Шут получил подзатыльник от Дока, и немедленно исправился, — женщины!

Прям мечта поэта…

— Да, и на вышибалах экономия… — Ханна внимательно следила, как одна из женщин, подняв возмущавшегося качеством услуг волшебника в голубом балахоне за шиворот, на вытянутой руке несёт его к чёрному ходу. На широком лице бой-бабы были написаны скука и спокойствие, смешанные в причудливых пропорциях.

— Нам туда, — Реверс проводил взглядом волшебника, обвисшего в собственном балахоне, и указал вглубь помещения, за перегородки с плющом. — Там чуть комфортнее… И народ более серьёзный.

— Здесь бывает что-то серьёзное? — скептически осведомился Марк, оглядывая помещение профессиональным взглядом полковника. — Ну, если речь идёт о серьёзных неприятностях, то это возможно. Кетчупа уворуют там, или Рысь кому на ногу наступит…

Реверс только фыркнул в ответ, продвигаясь вперёд, словно ледокол в северном море. Люди вокруг старались убраться с пути капитана, который, насвистывая неприличную песенку о пистолете и транспортном средстве, вразвалочку продвигался к месту сбора.

— А почему твоя рулетка квадратная и с точками на гранях? — спросил Шут, делая совершенно идиотское лицо и тыкая пальцем в стол, затянутый зелёным сукном. — И как-то она странно гремит в кулаках игроков… Кэп, — обратил он на капитана взгляд блестящих, по-детски наивных глаз, — я знаю! Это называется игрой в кости!

— Да ладно, — тихо буркнул Реверс.

— Шутит он, шутит, — успокаивающе похлопал его по плечу Молчун. — Это не кости, это карты, я в книжке читал.

— В той единственной, что вообще была тобой прочитана? — съязвила Ханна.

Игроки доиграли круг, и встали из-за стола, тихо обсуждая партию. На месте оставался только объёмистый медведик в оранжевой хламиде, показавшийся Марку смутно знакомым — не то чтобы он уже успел наловчиться различать аборигенов по форме морды лица и окрасу, но… Сомнения развеял вынырнувший откуда-то кубический туземец, затянутый в чёрную кожу, и увешанный разнообразными железками. Окинув собравшихся тяжёлым взглядом исподлобья, он протолкался к своему собрату за столом, и проговорил что-то ему на ухо. Тот вяло отмахнулся лапкой, но, встретив поток возражений, рявкнул:

— Нет! Тополиный Пух, ты балбес!

— Но, сиятельный господин Два Куста, мой собрат Три Кучи уже дважды вступался за вашу честь сегодня…

— Дай мне пройти ещё один круг, — Два Куста изучающе оглядел присутствующих в зале, и встретился глазами с Романовым.

Марк вспомнил, где видел этого урсоида. Рядом с разбитой бочкой местных то ли овощей, то ли фруктов, когда тот распекал двух пьяных магов…

— Вот с ними хочу, — Два Куста показал на Романова. — Они честные.

— Кто честный? — офигев немного и даже, казалось, окосев, спросил Шут, недоумённо глядя на Реверса. — Ты честный? — обвинительным тоном спросил он у Романова.

— Он тебя честным обозвал, — гоготнул капитан Реверс, хлопнув Молчуна по плечу.

— Меня? — вытаращил глаза тот.

— Тебя? — недоверчиво сощурилась Ханна.

— Обозвал? — растерянно пискнул Маттершанц. Бывший полковник понял, что он влип. А вместе с ним и все остальные, кто стоял рядом. И только неприлично сияющее лицо Реверса, всем своим видом изображавшего начищенный медный тазик для помоев, заставляло Марка подумывать о плане побега. Малодушно, по-простому, не взирая на мнение окружающих, но так заманчиво, что он уже начал даже прикидывать, как станет пробираться мимо этих аборигенов, Трёх Куч, Двух Кустов и одного Тополиного, мать его, Пуха.

«Медведь по имени Пух, — стараясь не засмеяться, подумал Марк. — Осталось брёвен навалить и медвежат выпустить утром. Будет полный северный олень».

— Картина Шишкина. Но на ней нет оленей… — проговорил, прикрыв глаза, Маттершанц. — А у вас тут водятся олени?..

Два Куста дёрнул губами, но смолчал, вместо того указав на Романова, Ханну и Шута.

— Влиятельный господин желает сыграть с вами, — угрюмо сказал Тополиный Пух, положив лапу на рукоять большого ножа, висевшего на перевязи. — Правила знаете?

Реверс кивнул ему, и быстро проговорил избранным:

— Броски по очереди, слева направо, начинает Два Куста. Кто больше выбросил очков, тот и выигрывает. Если одинаковое количество очков — то бросают, пока не будет у кого-то больше… Три шестёрки означают автоматическую победу.

— А если я выкину три туза? — хихикнул Шут, поправляя рукав.

— То я тебя сам отсюда выкину, пинком под зад… — Реверс немного напрягся. — Это очень влиятельный медведик. За него местные нас на клочки порвут.

Влиятельный медведик, тем временем, хмурил свои влиятельные брови, морща влиятельную морду в ожидании. Бывший полковник бросил на капитана «Рулетки» взгляд, в котором смешались скорбь, укор и обречённость. Шут передёрнул плечами, на которых всё ещё мирно лежал Кетчуп, и весело блеснул глазами, недобро улыбаясь. А Ханна смотрела на Марка, как на единственную свою предполагаемую защиту. Или кандидата на растерзание. На всякий случай Романов, перехвативший её взгляд, предпочёл выдвинуться вперёд, немного заслоняя собой женщину.

— Согласны? Хорошо, — потёр лапки медведик с ножом, расценив жест Марка, как согласие. Бывший полковник старательно изобразил на лице полную отрешённость, припоминая все самые кровавые эпизоды из своего прошлого, когда надо было оставаться непроницаемым и холодным, чтобы не выдать своих настоящих эмоций.

«Да ладно, — подумал он, — делов-то. Медведей в кости обыграть, что может быть проще. Разве что, стать богом… А, нет, это уже было, и с медведями должно прокатить».

После такого словооборота Марку тут же представились цирковые косолапые, энергично крутящие педали на велосипедах под звонкую музыку и на потеху публике. Воспоминания о цирке, в котором он был с прадедом всего пару раз, пока тот ещё гастролировал на Земле в пределах досягаемости, повлекли за собой и невесёлые мысли о самом Романове.

Марк неожиданно остро и очень ярко представил себя со стороны, прокрутив в голове всю карьеру и её окончание, вспомнил о команде «Астарты», вставшей у него на пути, как кость в горле, а потом неожиданно припомнил свою несостоявшуюся в этом будущем настоящем ученицу.

«Так вот, кого мне Ханна напоминает, — подумал Марк. — Действительно, похожа на Штафф, только… с ноткой горечи, что ли. Как щепотка полыни в мятном чае».

Ханна, тем временем, уселась на стул подальше от медведя, недобро взирающего на неё из-под мохнатых кустистых бровей. Марк решительно шагнул вперёд и сел рядом. Женщина открыла было рот, чтобы сказать что-то, но замерла, проглотив невысказанную фразу.

В глазах Марка Романова было столько уверенности и спокойствия, что Ханна впервые за многие месяцы или даже годы почувствовала себя ученицей судейского корпуса перед строгим, но справедливым ректором.

Судья так и замерла, разглядывая Романова, будто впервые увидела его только что. И никак не могла понять, что же заставило её задержать взгляд на его лице.

Марк смотрел на Два Куста, положив ладони на зелёное сукно стола, и руки его не дрожали. Он был уверен, что сделает всё правильно. Не сможет не сделать, теперь, когда на него смотрела Ханна, точно не сможет.

Абориген, прорычав что-то на своём языке, открыл поднесённую своим телохранителем резную шкатулочку, и продемонстрировал всем игрокам серебряный стаканчик для костей, и три костяных кубика с залитыми золотой краской выемками на гранях. Подержав зажатые кости перед каждым, он с поразительной для толстых мохнатых пальцев ловкостью подбросил их по очереди вверх, и поймал в мягко звякнувший стаканчик. С шорохом потрясся ёмкостью, Два Куста быстрым движением метнул кубики. Выпали шестёрки и тройка…

— Ставка по золотому за ход, — медведик дёрнул краешком рта. — Вы новенький здесь, дозволяю ставить один за всех.

Романов почувствовал, как в его карман скользнули чьи-то пальцы, оставив там что-то тяжёлое и округлое. Он взглянул на стоящего справа от него капитана, а тот заговорщицки подмигнул: дескать, «после сочтёмся». Марк успокоился, и, потянув столь внезапно появившийся кошель, отсчитал три золотых кругляша, попутно оценив оставшуюся наличность. Получалось что-то около двадцати монет, если не считать уже выложенные.

«Нам хватит на семь ставок, если проигрывать. Сколько длится круг, Реверс не говорил, кажется… — Романов осторожно сдвинул лежащие кубики в стаканчик, и потряс им, прикрыв ладонью. Выпали три шестёрки!

Два Куста вздёрнул брови чуть ли не до середины лба, и хрустнул пальцами.

— Новенький везучий, пока не наступит на какашка крудля, — показал он жёлтые зубы в улыбке. Клыки внушали уважение, и даже некоторую зависть. — Первый бросок камня — всегда по лоб, да!

Небрежно бросив потёртый золотой кружочек к уже лежавшим на столе, медведик жестом приказал продолжать игру…

В конечном итоге, игра свелась к противостоянию Марка и медведика. Как это ни прискорбно, последний проигрывал раз за разом. Он кряхтел, сопел, дважды заказывал себе местное вино из фигули, один раз перекусил рукоятку веера, когда Романов выкинул три шестёрки в ответ на его шестёрки и пятёрку… Два Куста нервничал, и это было заметно не только игрокам. Хозяин заведения, объёмистый живот которого раздвигал собравшихся, словно ледокол — льдины, три раза заходил осведомиться, не желают ли дорогие гости чего, и трижды был послан в…, то есть, на кухню.

Когда горка монет перед Марком достигла просто неприличных, даже по местным меркам, размеров, Два Куста не выдержал.

— Это впхрррр! То есть, возмутительно! Ты должен проиграть! — зарычал он на Романова, оскалив клыки и поджав чёрные губы.

Реверс осторожно придвинулся поближе к медведику, попутно вонзив локоть в бок его охраннику, и что-то тихонько сказал ему на ухо. От его слов Два Куста поблек, и даже сделал вид, что это совсем даже не гримаса ярости, а милая такая местная улыбка:

— Пххрр! Я твой дом труба шатал… — прошипел он.

— Может, закончим круг? — невинно спросил Марк, сделав простое лицо и пустые глаза. Оценив количество монет, он сделал альтернативное предложение. — Или многоуважаемый желает отыграться?

«Если он не дурак, а на дурака он не похож… — думал Романов, изучая своего соперника. — То обязательно ухватится за этот вариант, и сунет мне какую-нибудь ненужную фиговину в обмен на все свои деньги. И ему приятно, и лицо никто не потеряет, и варвара надули…»

Кустистые брови медведика вздрогнули, и нос задрожал. Щёлкнув пальцами, он подозвал телохранителя, и тихо прошипел ему в ухо:

— Возьми у Три Кучи шкатулку, быстро!

Пока поручный выполнял поручение, медведик откашлялся, и произнёс, слегка порыкивая:

— Новичок говорить дельная мысль, да. Ставка всё золото на старый родовой драгоценность!

Запыхавшийся Тополиный Пух растолкал зрителей, и осторожно поставил на сукно тяжёлый ларец из зеленоватого камня. Два Куста поддел когтем замочек, и распахнул крышку.

В шкатулке лежало тяжёлое бронзовое зеркало, выполненное в восточном стиле — восьмиугольное, украшенное обильной гравировкой с драконами и цветами, оно было немного потёрто, и обвито шёлковым трёхцветным шнуром. Мутная пластина без следов полировки, находящаяся вместо зеркальной поверхности, опалесцировала и, казалось, поглощала свет.

Ханна вздрогнула, стоило ей только бросить взгляд в сторону этого предмета. Марк отметил это, и тот факт, что Два Куста злорадно ухмылялся. Реверс выглядел озадаченным…

Медведик сгрёб стаканчик и кости, и, почти не мешая их, стукнул металлом по столешнице. Подвигав лапой, он открыл взгляду кубики, смотревшие вверх шестёрками, все три.

— Моя удача! — воскликнул Два Куста, порыкивая и пуская слюну. — Моя…

— Погоди, о высокорожденный, — Реверс прищурился, — может, и твой недостойный соперник тоже метнёт кости, просто чтобы убедиться, что всё… праведно?

Марк, не задумываясь, потянулся вперёд, аккуратно забросив кубики в стаканчик, и начал его трясти, наблюдая за оппонентом. К сожалению, местные урсоиды не бледнели, и отслеживать их волнение или нервозность можно было лишь по дрожанию чувствительного чёрного носа, и изменению размеров зрачка… Два Куста нервничал, и сильно. «Но почему? Он боится проиграть… Или выиграть? — Романов перевёл взгляд на Ханну, и понял, что сейчас в мире вокруг начало что-то меняться, словно подул прохладный ветер судьбы, который лёгким дуновением раскалывает жизнь на два неравновесных куска — до и после. — К чёрту. Будь, что будет — семи медведикам не бывать, одному задницу надерём…»

Кубики стукнули в стаканчике, замершем на зелени сукна среди раскиданных золотых монет и местных долговых расписок, размером с портянку. Зеркало, лежавшее в распахнутом сундучке, казалось, подёрнулось дымкой.

Романов мягко поднял стакан и поставил его рядом с кубиками. Три шестёрки. Снова. Ничья…

— Твоя забирать зеркало, — медведик раздувал ноздри и сжимал руки на крае стола, комкая зелёную ткань, — моя забирать деньги!

Марк взглянул на Реверса, и увидел, что тот мелко кивает в ответ. «Да, хорошее решение, и обоюдно выгодное. Почему у меня такое чувство, что я попал в голофильм, и лишь следую сценарию неведомой постановки, в которой требовалось всучить нам это долбанное зеркало любой ценой? — бывший полковник испытал что-то вроде краткого приступа паранойи, и внутренне напрягся. — Черти вас раздери!»

— Согласен… — услышал Романов свой голос, звучащий непривычно чуждо. Рука Ханны, сидевшей слева, накрыла его руку, обдав горячей волной.

— Тополиный Пух, быстро, быстро! — Два Куста ткнул задумавшегося телохранителя в бок выхваченной из-за пояса короткой тростью. — Мы опаздываем к его высочеству Принцу Ча на приём!

Пока Пух сгребал в кожаный мешок наличность, торопясь, сопя, и роняя монетки на пол, его дородный хозяин с редкостной прытью выскочил прочь из залы, швырнув на поднос появившемуся владельцу таверны горсть золотых. 

Глава 12. Чума на оба ваши дома. Сомнения. Чума. Правда о монахе

Перед сном я читаю о том,

Что у всех нас единый Отец.

Скоро выпадет снег и кондуктор объявит:

«конечная — Станция мёртвых сердец».

Сергей Калугин — Станция Мертвых Сердец

12.1. Сомнения

Ричарду было плохо. Впервые за долгое время судья никак не мог определить, что с ним происходит, и это буквально сводило его с ума.

Неясное, едва уловимое, неведомое доселе чувство червяком скреблось где-то за сердцем, изредка спускаясь в желудок и снова поднимаясь вверх.

В голове кружились странные мысли о собственной несостоятельности, какой-то неполноценности и смутном ощущении потери. Какой потери, какие чувства, что вообще происходит, Рик понять не мог, и это раздражало его ещё больше.

Привыкший запросто шагать в пространство и подпространство, разбирая их слой за слоем, ныряя глубже и глубже, замедляя или ускоряя субъективное время, он, прочно уверившийся в собственной непогрешимости, щеголявший чёткостью мыслей и никогда не сомневавшихся в приговорах, сходил с ума от неясности в собственной голове.

Где-то в глубине, да и не так уж глубоко, если честно, Ричард всегда знал о себе то, что считает себя неким скучающим сверхсуществом. Человеком он себя назвать не мог или попросту не хотел. Насмотревшись на то, что творят люди, блистательный судья в белоснежном костюме и безукоризненной шляпе холодным безразличным взглядом смотрел на людей вокруг, воспринимая их исключительно объектами для судейства.

Всё было просто, понятно и до жути однообразно. Находится объект, вскрывается его проступок, выносится приговор, иногда проявляются жалкие попытки сопротивления.

Ричард Морган никогда и не задумывался о том, что, уходя в иные слои пространства, рассекая воздух, плоть и кости приговорённых сверкающим клинком, ни разу не давал им, осуждённым, шанса на честный бой.

Кто бы посмел тягаться с сущностью, сумевшей оседлать пространство и время? Но судья не задумывался о таких бренных мелочах, как возможности осуждённых по отношению к нему.

Он приходил, осуждал, исполнял приговор и исчезал, оставляя после себя либо трупы, либо серьёзно повредившихся умом людей.

Но вот вчерашний день вывел судью из равновесия. Нечто бесформенное, неосязаемое, раздражающее изнутри приводило его в унынье, вызывая острые приступы мигрени и злости на самого себя, весь мир и свою работу в нём.

«И почему меня так задели слова этой сумасшедшей? — зло думал он, вглядываясь в утреннее небо за окном. — Подумаешь, сказала пару ласковых вслед. Да мне и не такие вещи в спину бросали. Чаще даже сопряжённые с чем поострее обычных ругательств».

Судья снова мысленно вернулся к событиям накануне, когда он в компании Лонгина спешил к бару Джонни по хитросплетениям городских улиц. Проходя мимо одного из храмов, высившихся над низенькими домишками зелёной стеной неприступности и надёжности, Рик не заметил, как столкнул в грязную лужу какую-то оборванку. Возраст попрошайки колебался, по мнению Рика, от преклонного до достаточно молодого. Длинные спутанные колтунами волосы не позволяли хорошо рассмотреть заляпанное грязью лицо, на котором явственно выделялись ярко-алые, искусанные в кровь губы, и большие, затянутые бельмами, глаза в окаймлении светлых ресниц.

— Вот так и по всем прошёл, как по мне, — забормотала нищенка, картинно отряхивая свои лохмотья, — и по ней прошёл, и по другу пройдёшь, и этого юнца сгубишь. Нет у тебя души, нет души, только оболочка есть. Как и у мира, не осталось ничего, одна кожура, да и та скоро пожухнет, сморщится, истечёт гноем. Судишь всех, а когда к тебе придут судить, будет ли что сказать?

Оборванка хрипло засмеялась, запрокинув голову, а Рик резко остановился, инстинктивно потянувшись к эфесу меча, висящего на поясе под плащом.

— Что ты знаешь обо мне, старуха? — брезгливо осведомился он, поглядывая на сгорбленную женщину в тёмном платье и шерстяной накидке, в которой красовались разноцветные заплаты.

— Я знаю, что ты меньше меня, судья, — ощерилась в желтозубой улыбке нищенка. — Ходишь, ходишь за всеми, ищешь, его ищешь, душегубца тайного. Да не найдёшь, — она с силой топнула ногой в рваном ботинке, вперив незрячий взгляд в Рика. — Ничего не найдёшь. Слепой ты, слепой. Душой не видишь, нет души, осталась твоя душа далеко. А глазами не найти, не найти Актёра. Ничего тебе не найти, только спесь свою и одиночество и взращиваешь, проклятый! Сам ты проклят и суд твой проклятый!

Она резко замолчала, словно у неё кончился запас слов, а воздух иссяк в лёгких, закашлялась, выхаркнув на замызганное платье алые капли крови. Прохожие, наблюдавшие за сценой, тут же в ужасе шарахнулись прочь. По толпе поползли разговоры о заразе из ближайших городов, терзающей соседей уже два месяца.

— Что ты знаешь?! Как ты его назвала? — взревел Рик, и бросился к женщине, спешно пытавшейся скрыться в трущобах города, пока «радушная» толпа не забросала больную камнями и не отволокла труп в крематорий. — Стой, старуха, стой! Что ты знаешь о Потребителе?!

Слепая женщина, вроде бы, не могла далеко убежать, но тем ни менее, судья никак не мог добраться до неё и ухватить за край испачканной одежды. Шарахнувшаяся прочь от нищенки толпа, завидевшая кровохарканье, напирала беспорядочной массой, стараясь поскорее убраться прочь от места, где стояла заразная калека.

Рик же, напротив, изо всех сил пытался настигнуть семенящую прочь женщину, посмеивающуюся, как казалось судье, именно над его бессилием и неуклюжестью.

Когда судья хотел уже было достать своё оружие и прорубить себе свободный путь, кто-то крепко и сильно схватил его за рукав. Рик обернулся, едва не выхватив клинок и не обрушив его на голову незнакомца, но увидел перед собой бледное лицо Лонгина.

— Успокойся, она мертва, — прошелестел его голос, и прямой резкий взгляд блестящих глаз Маттиуса упёрся прямо в Ричарда, заставив того первым отвести взгляд. Сбитый с толку, ошеломлённый такой наглостью, разгорячённый борьбой с напирающими горожанами, судья с полминуты озирался по сторонам, пытаясь понять, что имеет в виду его спутник. Когда напряжение отпустило, и Рик смог спокойно дышать, он увидел, куда указывал Лонгин.

В нескольких футах от него, прямо на холодном грязном тротуаре улицы лежала та самая слепая женщина. Вокруг тела образовался большой круг свободного пространства. Горожане в ужасе инстинктивно шарахались от мёртвой нищенки, хотя и не могли знать, что она стала первым уличным мертвецом, положившим начало буйному пиру чумы в городе. Рик шагнул к телу и внимательно осмотрел его. На грязном бледном подбородке застыли алые подтёки, струйками сбегавшие на шею и на грудь несчастной. Судья присел на корточки и повернул голову мёртвой женщины влево, рассматривая кожу за ухом, скрытую до этого момента длинными космами. Помимо ожидаемой грязи и ударившего в нос неприятного запаха давно немытого тела Рик увидел то, что и ожидал — за ухом и на шее мёртвой женщины вспухали чёрными комьями чумные бубоны.

Неслышно подошедший сзади Лонгин забормотал отходную молитву. Рик резко выпрямился, отерев затянутую в перчатку руку о подкладку плаща, и неприязненно бросил своему спутнику через плечо:

— Не трудись, монах, скоро таких здесь будут тысячи, на всех слов не хватит.

— Слов как раз хватит, — спокойно ответил Лонгин, осенив себя знамением, завершающим молитву, — слова не зерно, можно сыпать ими вдосталь.

Ричард оглянулся и посмотрел на Лонгина долгим тяжёлым взглядом, полным вызова и некоего презрения.

— Ты, что же, считаешь меня неспособным на поступки? — с раздражением спросил он. Монах только медленно покачал головой из стороны в сторону, и сказал:

— Судить не моё дело, а твоё. Ты же судья. А моё дело молиться, как ты успел заметить.

Ричарду показалось, что он явственно услышал в словах Лонгина плохо скрываемую издёвку.

Остальной путь до заведения Джонни судья и монах проделали в молчании, погружённые каждый в свои мрачные мысли. Лонгин думал о том, что теперь город сможет спасти только чудо, а судья размышлял о том, какую чушь несла в его адрес слепая оборванка. Так и не придумав ничего путного, Рик решил отложить размышления до утра. Но ни вечером, ни ночью, ни тем более утром ясность осознания или привычное отрешённое настроение к нему так и не вернулись и только раскатывающиеся эхом по сознанию слова женщины на улице не давали судье покоя, неизменно взращивая внутри него червячка отдалённого осознания и сомнений в правильности своего пути.

Он отлично понимал, что какое-то время он ещё сможет гнать их от себя, а потом наступит момент, когда он сам же, накрутив себя до предела, отчётливо и сознательно шагнёт в сторону с проторённой дорожки и обретёт неуверенность взамен утраченной ясности цели.

И теперь Рик желал только одного: не потерять хватки до тех пор, пока не достанет и не насадит на острый клинок Потребителя.

Но лучше от этого ему не становилось. Скорее, наоборот…

12.2. Чума на оба ваши дома!

Весть о чуме разлетелась по городу, словно на крыльях. На чёрных крыльях ангела смерти, спустившегося с небес возвестить о приходе Жнеца, что готовился собрать свою нехитрую жатву. Люди бежали по домам, в панике бросали свои вещи, семьи, детей и нажитое добро, спеша убраться подальше от обречённого города.

Но прежде, чем толпа обезумевших людей смогла прорваться лавиной через границы города, по периметру выставили кордоны. Власти, конечно, не сразу осознали масштаб и серьёзность произошедшего, но когда на улицах уже появились десятки мертвецов, скошенных чумой, будто по команде, градоправителю пришлось дать отмашку на объявление карантина.

Лекари сбивались с ног, стремясь обойти дома, чтобы предупредить здоровых держаться подальше от людей с признаками болезни. Но жители были настолько напуганы разносившимися слухами, сто крат приукрашенными и откровенно безумными, что не слушали предупреждений, стараясь любой ценой убраться прочь, подальше.

В какой-то момент истерика разрослась до такой степени, что один из стоящих на главной площади жителей решился на прорыв. Бросившись с заточенным куском железа на представителя властей, он рассёк ему горло от уха до уха, прокричав мигом примолкшей толпе:

— Зараза идёт от них!

Стадо растерянных людей бросилось убивать. Никто не задумался над словами безумца, никому не пришло в голову поразмыслить над логикой сказанного, никто даже не попытался образумить крикуна. Люди, пропитавшиеся страхом ожидания неизбежной смерти, накормленные до предела неофициальными слухами и домыслами, старались сбросить скопившееся напряжение, достигшее своего предела.

На площади загорелись факелы. Сначала робко и нерешительно, один, потом второй… вскоре по углам уже запылали настоящие костры, на один из которых и бросили труп полицейского с разодранным горлом. В его широко открытых, по-детски непонимающих глазах навсегда застыло удивлённое выражение. Бледные обескровленные губы кривились в предсмертном крике, одежда пропиталась кровью, что уже начала подсыхать, застывая бурой коркой на ткани, а по форменным штанам расползалось зловонное пятно от испражнений — неизбежное следствие любой смерти после расслабления всех сфинктеров.

— Сжечь правительство! — выкрикнул тот же молодой человек, вскрывший горло полицейскому, и утирая с лица капли алой крови убитого. — Сжечь дьявола, открывшего двери смерти!

— Сжечь, сжечь, сжечь! — эхом прокатилось многоголосье толпы по площади.

И безумная людская лавина покатилась убивать.

Ричард смотрел из окна своей комнаты на приближающееся мелькание огоньков от факелов, всё чаще и чаще различая в них разрастающиеся костры пламени, которые поджигали люди по дороге к убежищу судьи. За плечом Рика стоял Матиус, безразлично взирающий на приближение людского моря карателей, и в его глазах играли бликами отблески далёкого огня, придавая им странное выражение чуждости и отрешённости.

— Джонни сказал, что мы можем уйти через подземный ход, — ровным голосом тихо произнёс Лонгин, обращаясь к Ричарду. — Сам он остаётся, не хочет бросать дело всей своей жизни.

Рик молча кивнул, продолжая смотреть в окно. Темнота ночи, кое-где разбавленная редкими, пока ещё целыми, фонарями, казалась ещё гуще и холодней от мелькавших со всех сторон факелов.

Где-то совсем рядом прозвучали душераздирающий женский визг и последовавший за ним звук битого стекла, осыпавшегося вниз, на камни мостовой.

— Они скоро будут здесь, — констатировал очевидный факт Лонгин. — Что мы будем делать, судья?

— Меня больше интересует, как это получилось, — помолчав, ответил Рик глухим голосом, всё ещё не поворачиваясь к собеседнику. — Не прошло и суток, как чума охватила весь город. Даже если эта безумная нищенка, умершая на площади, успела лично поцеловать каждого горожанина в губы, чума не могла распространиться так быстро. Это всё похоже… — он помедлил, подбирая слова, чтобы объяснить Матиусу понятие кодового программирования на определённые действия, — похоже на одновременное срывание крышек у ста бочек с игристым вином. Словно в разных точках города одновременно разом умерли несколько десятков или сотен людей, что вызвало такую панику и волну протестов, моментально выплеснувшихся на улицы. Так не должно было быть, никак не должно, — Рик покачал головой, отрицая очевидное. В его памяти мгновенно прокручивались сцены истории возникновения и распространения чумы. Но то была другая история, другого мира, другого Ричарда, жившего в далёком XXVII веке. Того самого Ричарда Р. Моргана, который стоял в рубке «Астарты», таранившей орбитальную базу…

«Зачем? — внезапно подумал Рик. — Зачем я… или он, или кто-то другой, зачем тогда неведомая сила направила мою руку врубиться кораблём в неприступную крепость? Без шансов на победу, без гарантий, без приговора, без надежды. Почему «Астарта» вместе со всем экипажем рванулась на верную смерть? Да, они выжили. Благодаря мне, способному мгновенно прыгнуть в глубокие слои реальности, взмахом руки стереть любые последствия радиационного облучения глупого доктора, протянуть руку сквозь хаос и воззвать к правосудию, которое и покарало полковника Романова. Как же его звали полностью? — задумался Рик. — Да какая разница… я не тот романтичный и полный решимости умереть капитан космического корабля. Я другой. Мне доступны такие силы и возможности, зная о которых, тот Морган или Ричмонд смогли бы обернуть процесс вспять, даже не вставая с кресла пилота. И всё-таки… — судья глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри растёт доселе незнакомое чувство зависти, — всё-таки, в моей упорядоченной, выверенной структуре безупречного игрока в шахматы не хватает чего-то особенного. Важного, единственно важного в этом кипящем, бушующем людском море истерики и сумасшествия. Искры, способной двигать корабли на последний бой, способной направить собственное судно на таран висящей в вакууме базы, способной разжечь пламя, куда более яркое и жаркое, чем эти жалкие факельные игрушки».

— Судья, судья, — раздался голос Матиуса. И Ричард только сейчас заметил, что его спутник легонько трясёт его за плечо. Морган отступил от оконного проёма в сторону и осмотрелся, но не успел раскрыть рта, как прямо в окно, перед которым он только что стоял, влетел большой камень, угодивший Лонгину прямо в лоб. Монах пошатнулся и мешком рухнул на пол. Одновременно с этим снизу, от входа в заведения Джонни раздались приглушённые удары. Люди пытались вынести двери и ворваться в заведение, поближе к выпивке и еде.

«А вот и пир во время чумы», — промелькнуло в голове Рика, когда он опустился рядом с Матиусом. Из глубокой ссадины на лбу сочилась тонкая струйка крови, мигом промочившая прилипшие к бледному лбу волосы. Судя по всему, монах получил сотрясение, потеряв сознание от силы удара. Рик быстро осмотрел рваные края раны, соорудил из куска простыни нехитрую повязку на голове Матиуса и, взвалив его на плечо, стащил вниз, в бар.

Джонни, как ни в чём ни бывало, стоял за стойкой и протирал стаканы. Рвущаяся в двери толпа народа, казалось, вовсе не волновала хозяина заведения. Окна на первом этаже были уже накрепко закрыты тяжёлыми ставнями, а толстая дубовая дверь, запертая на массивный засов, могла выдержать долго. Но не бесконечно.

— Скоро они догадаются поджечь заведение, — будничным тоном сказал Джонни, завидев Ричарда с его ношей. — Уходите через чёрный ход.

— А у тебя есть чёрный ход? — отдуваясь, спросил Рик, облокотив Лонгина на стойку бара.

— А ты не помнишь? — удивился хозяин. В тот же момент он, отставил безупречно протёртый стакан в сторону и наклонился за своей книгой. Джонни раскрыл её, и Рик зажмурился от нестерпимого золотого сияния, пролившегося со страниц фолианта. Окружающая обстановка растворилась в расплавленном золоте, поблекла и перестала существовать.

Деревянные двери и ставни, каменные стены, тяжёлая кованая люстра под потолком, гобелены и картины на стенах, даже барная стойка и высокие стулья вместе со столиками в зале — всё растворилось в льющемся со страниц золотом свете.

И только лицо хозяина с лукавой улыбкой и хитро блестящими глазами по-прежнему оставалось чётко различимым в сияющем золотом свете. Ну и очертания книги, которую Джонни держал в руках, не глядя проводя пальцем по замысловатым строкам, до сих пор плавала в пустоте свечения.

— Что… — прохрипел судья, чувствуя, как горло перехватило и сжало невидимым обручем. — Что происходит?

Рик попытался посмотреть вокруг своим особым зрением судьи, скользнуть в привычный пласт подреальности, где сохранял скорость и подвижность, в то время, как остальные люди становились медлительными и неповоротливыми, но и на привычном пласте, в его личном пространстве, где он был царём и богом, разливалось всё то же золотое сияние.

И всё те же сверкающие глаза Джонни смотрели на него поверх раскрытой книги, которую он держал в руках.

— Сначала я думал оставить тебя здесь, — сильным, чужим голосом сказал хозяин заведения, — слишком уж ты зарвался, Рик. Но ты не бросил своего спутника, а это значит, в тебе ещё осталась хотя бы зола от того пламени, толкавшего когда-то на настоящие поступки. Теперь, судья, пришло время слушать и свой приговор…

Рик почувствовал, как вся его сила словно сворачивается в дрожащий клубок, стягивается в одну точку где-то в солнечном сплетении, да там и остаётся замершим бесполезным комком никчёмных возможностей.

— Я дам тебе возможность выбора, судья. Ты можешь выйти к толпе и попытаться остановить их. Они удовлетворятся твоей смертью, город останется цел, а люди разойдутся по домам. Ты можешь отдать им своего товарища и уйти прочь коридором, который я открою тебе. Или ты можешь лишиться своей силы, но тогда вы сможете уйти вдвоём с Матиусом. Что ты выбираешь?

Золото книги выжигало глаза судьи, заставляя его плакать от нестерпимого света, льющегося отовсюду и ниоткуда сразу. И голос… Голос такого добродушного и спокойного бармена, превратившийся сейчас в глухие удары инфразвука, от которого дрожали зубы и внутренние органы Ричарда, голос, который разливался внутри, заставляя звенеть натянутой струной душу Ричарда.

— Какой же тут выбор, какой выбор? — послышался хорошо поставленный голос незнакомца слева от Ричарда, и золотое сияние отступило перед дрожащим маревом чёрной расплывчатой фигуры, скользнувшей в эту реальность из космической пустоты. — Идти на площадь, плоть свою отдав на растерзанье черни, чьё безумство готово только рвать и грохотать, сметая всё на истинном пути кровавом. А может, бросить друга прямо здесь? — задумчиво продолжила тёмная фигура, отдалённо напоминающая человеческую, медленно приближаясь к судье и замолчавшему Джонни. — Оставить спутника среди чумного плена… ведь ураган страстей на то и рвётся в стороны безумно, чтоб никогда не знать преград никчёмной дружбы. Кто эти люди? Кто они такие? Любимые, друзья, простые души? У каждого из них свои оковы. И страсть, и пламенная нежность, и любовь. И дружба, что готова двигать горы. А этот кто тебе? Всего лишь тело. Лишь оболочка, без души, без светлой искры, которую я вынул безупречно. Оставь его — ему одна дорога. Он станет мне вместилищем и домом. А если выбрать бегство вместе с телом? — тёмная фигура медленно обвела призрачной рукой пространство. — Куда ты побежишь, кому ты нужен? Кого ты сможешь после звать своей любовью? Где все друзья, родные и люди, что могут просто так шагнуть в пространство за тем, кто стал им вожаком, царём и богом? Беги… беги, судья! Тебе одна дорога — туда, где станешь ты неотличим от прочих, чьи души я легко срываю с веток, как перезревшие плоды сладчайшей вишни. И долго упиваюсь вкусом дивным, смакуя жидкость алую, что терпче крови. Беги, беги, игрушка сил неведомых всем прочим. Марионеткой был, да ею и остался. И сила, что дана тебе сегодня, под час не так уж и сильна в тебе бывает. Беги, беги, покуда есть такая вещь, как страх расстаться с собственною жизнью. И прочь сомнения, друг мой, они тебе ни к месту. Сомненья ты отринь, они пустое. Беги, скрывайся, прячься от себя… Ты так меня умеешь ненавидеть, что сам похож на короля тобой проклятых, и от меня неотличим ты ни на йоту.

Тёмная фигура приблизилась к Ричарду, и тот отпрянул назад, ощутив могильный холод, исходящий от существа из чёрного тумана.

— И я приду к тебе, приду безумно скоро, чтобы испить такую гордую и яростную душу, — он едва слышно засмеялся в лицо судье. — Ведь это всё, — он картинно обвёл рукой пространство, — лишь для тебя. Ты белая фигура на доске, а мне роль чёрного ферзя дана судьбою, но в нашей партии прекраснее всего не тот финал, что звался бы великим, а лишь сама игра, клокочущая в крови, как жаркий яд любовного томленья. Беги, судья, и забирай пустое тело, мне нет нужды сегодня побеждать. Ведь у меня перед глазами целый город, охваченный чумою и безумьем!

Тёмная фигура метнулась к Лонгину, схватила его за шею, приподняв над полом на добрый фут, и повернула голову, глядя на Ричарда.

— Но я могу решить твою проблему. И простой выбор делать просто не придётся…

Моргану показалось, что он слышит сдавленный хрип начавшего приходить в себя Матиуса и тошнотворный хруст позвонков, пока тёмная фигура сжимала стальные пальцы на горле жертвы. Рик рванул с пояса свой меч, даже не осознав, когда вообще потянулся к оружию, и постарался рубануть по вытянутой руке Потребителя, которого узнал почти сразу, но ждал удобного момента для начала схватки. Сверкающий клинок прошёл сквозь дымчатую конечность, не причинив никакого вреда. Тот запрокинул голову и засмеялся. Потом хорошенько тряхнул в воздухе телом Лонгина и с силой отбросил его прочь, прямо на молчавшего всё это время Джонни, замершего с открытой книгой в руках.

Рик рванулся к Потребителю как раз в тот момент, когда Лонгин, очертив в воздухе дугу, снёс хозяина заведения. Золотое сияние мигом померкло, раскрытая книга выпала из рук Джонни, глухо стукнувшись об пол.

Пространство вокруг стало прежним. С улицы донеслись безумные крики, хлынувшие вместе со звуками битого стекла, радостным улюлюканьем и гортанными криками. Повсюду лаяли или выли собаки, слышался треск и звуки драки, двери бара уже трещали от напора горожан, издали слышались не то мольбы о пощаде, не то пьяные голоса насильников и грабителей.

На долю секунды, всего на мгновение, пока одна реальность неохотно возвращалась в другую, перед Ричардом возникло узкое лицо, скрытое красивой карнавальной маской, и призрачная дымчатая плоть обрела упругость и уязвимость.

Зарычав, будто раненый зверь, судья с силой вонзил сверкающее лезвие меча в плечо противника. Тот глухо застонал, отшатнувшись в сторону, и снова обретая туманную плоть взамен такой слабой человеческой оболочке.

Потребитель исчез, будто шагнул в каменную стену позади себя. Рик на мгновение затормозил с поднятым клинком, оглядываясь по сторонам во всех доступных реальностях и линиях времени. Поднявшийся с пола покряхтывающий Джонни уцепился рукой за гладкую барную стойку и, приподняв над ней голову, молча указа рукой куда-то в сторону подсобки.

Рик бросился туда, не тратя времени на раздумья. А на улице продолжала бушевать толпа безумных горожан, напившихся до чертей, смеющихся и плачущих, решивших напоследок хорошенько отметить свои последние часы в обречённом городе, над которым подняла и расправила крылья чума…

12.3. Лонгин. Правда о монахе

Он открыл глаза от лёгкого дуновения тёплого ветерка, принёсшего с собой запах гари и крови. Ровные ряды вековых деревьев стояли вокруг, безмолвно шелестя тяжёлыми листьями, словно отдавали последнюю дань погибающему где-то далеко городу. Шёпот разнотравья, запах мокрой земли и прелых листьев, едва уловимое скрежетание толстых стволов, копошение букашек в траве, мягкий рассеянный свет восходящего солнца, проливающийся сквозь сплетения ветвей над головой…

Лонгин впервые за долгое время чувствовал покой. Покой и удовлетворение, которые не смогли отнять ни нарастающая в голове боль, ни сжимающее её изнутри чувство страха, ни даже подступающая со всех сторон тьма.

Здесь и сейчас, на этом крошечном островке безмолвия и тишины, прерываемой только редким щебетанием птиц, он чувствовал себя по-настоящему спокойно и хорошо.

Маттиус улыбнулся, чувствуя, как трескаются пересохшие губы. Он лежал бы так целую вечность, вдыхая запахи рощи, впитывая всем телом прохладу влажной почвы и мягкого травяного ковра, размышляя о том, что произошло, что не случилось и что могло бы случиться. Размышляя спокойно, без надрыва, без этого вечного чувства скребущей душу обречённости поисков, без кошмаров о Потребителе, вынимающем его душу и рассматривающем её, будто букашку под лупой.

Он хотел остаться здесь навсегда. Медленно выплывать на поверхность сознания, затем столь же неспешно погружаться обратно в пучины ласковой и тёплой немоты и темноты, убаюкивающей его всё сильнее, настойчиво, но мягко, влекущей вниз, в самые отдалённые уголки подсознания.

«Пусть жизнь моя не стала чьей-то нитью, не привела в сей мир моих потомков, но я бы с радостью желал её прожить ни тем, кто есть, а любящим ребёнком, мысленно процетировал он строки из своих же стихов, которые писал в юности. А если бог дарует мне прощенье, своею дланью благостную весть отпустит в след, прощая прегрешенья, я снова, как и раньше, буду здесь…»

— Я в этом месте был рождён нагим и слабым, как лозы бога прорастали сквозь него, впитал в себя и гнев его и сладость, и не оставил месту ничего, — мягким тихим голосом продолжил его стихи кто-то рядом. Маттиус попытался открыть глаза, чтобы посмотреть на того, кто сумел прочесть его мысли, но понял, что слишком слаб для этого. И продолжил читать свои стихи:

— И если бог вернёт меня обратно, позволит снова дух вкусить лесной, я буду знать — мне большего не надо, я буду знать — он был всегда со мной…

Лонгин улыбался, чувствуя, как по телу разливается долгожданная сладостная нега. Тело становилось лёгким и невесомым, звуки отдалялись, сливаясь в единый гомон на грани сознания, и только голос, мягкий голос, казавшийся Лонгину знакомым, слышался отчётливо и ясно, удерживая Маттиуса от полного и бесповоротного падения в небытие, которого он так жаждал:

— Мой дом — не ветры, земли или лозы, мой дом — не стены, крыша и камин. Мой дом — вся память, радости и слёзы, пусть даже в доме я всегда теперь один.

— Предать его… забыть его заветы, тепло и мягкость, клёкот дальних птиц… — Лонгин на секунду замолчал, накапливая силы.

— У времени на это власти нету, как власти нет над отблеском зарниц, — закончил за него незнакомец. Наступила долгая пауза. Лонгин глубоко вздохнул и стал дышать поверхностно, редко и едва уловимо. Он лежал на мягком ковре из густой ароматной травы, над его головой щебетали, перескакивая с ветки на ветку, птицы, знакомые узловатые стволы деревьев поскрипывали от ветра, плутавшего в толстых ветвях и тяжёлых листьях, а над головой, хоть Маттиус этого и не видел, раскинулся высокий чистый купол хрустального синего неба, едва тронутого рассветным золотом на востоке.

— Я сдержал своё слово, теперь твоя очередь, — сказал незнакомец. И от слов его Лонгин почувствовал упругую волну, вытолкнувшую его обратно в реальный мир.

Покой и нега кончились, небо перестало возвышаться над ним, сдавив тяжеловесной плитой грудь, чистый воздух и запахи трав наполнились ароматами смерти, гари, крови и страха, смешанных с отчаянием, болью и обречённостью.

Маттиус заворочался на земле, приподнялся на локтях и сел на траве, уставившись в лицо бармена Джонни, спокойно ожидавшего возвращения его из страны грёз и отдохновения.

— Хорошие стихи, кстати, — вежливо похвалил работу Лонгина бармен. — Очень кстати пришлись сейчас, не находишь?

Монах тяжело вздохнул, поднимаясь с земли и садясь напротив собеседника, отбросил с лица мокрую и грязную прядь волос и уставился на него колючим взглядом.

— Чего ты хочешь, Хранитель?

— Кхе-кхе… — Джонни закашлялся от неожиданности. — Давненько меня так никто не называл, мой юный друг. Я хочу знать, кто ты такой? И почему Потребитель не унёс твою душу в коллекцию. Признаться, этот факт твоей биографии удивил даже меня. Тебе можно легко причинить вред, как мы недавно убедились с Судьёй, но ты остаёшься жив. Неизменно, во что бы то ни стало, потрёпанный или побитый, на грани смерти, на грани безумия, но живой. Маттиус Лонгин, кто ты такой? Я выполнил свою часть сделки, позволил Судье уйти исправлять свои ошибки. Я отпустил его из обречённого города, потерявшего свою душу, как и из мира, который должен переродиться заново. Хотя должен был оставить заносчивого щенка именно здесь, чтобы Ричард с полна ощутил своё бессилие перед Предназначением. Да и вообще, ему пошло бы на пользу немного умереть…

— Чума, принесённая Потребителем, тоже входила в сделку? — ровным голосом осведомился Лонгин, потирая затёкшие от однообразной позы руки и шею.

— Чума — лишь средство очищения, — безразлично пожал плечами Джонни. — Наводнения или сжигания городов уже неактуальны, — он тонко улыбнулся, напомнив Маттиусу того самого Потребителя. — Какая разница, в чём сгорит мир? В войне, чуме, пламени или любви? Этот мир обречён, и с этим уже ничего нельзя сделать.

— И каждый его житель обречён? — сорвался Лонгин, яростно уставившись на Джонни. — И мои братья в аббатстве святых Петра и Павла? И дети Лондресса? И всё вокруг?

Джонни неопределённо пожал плечами, давая понять, что у него нет ответа на эти вопросы.

— Послушай, — мягко, как ребёнку, начал объяснять Джонни, — пойми, Маттиус, это решение принимал не я. Вернее, не только я. У каждого живого существа, как и у неживого, есть душа. Энергетическая оболочка, внутренний свет, аура, назови, как хочешь. И если рассматривать всё вкупе, то и у мира, который состоит из миллиардов частей и частиц, тоже есть душа. Иногда миры теряют душу, мертвеют. И тогда в них уже невозможно жить тем, кто ещё сохранил в себе эту субстанцию. Потребитель, как и все события до него, не были случайностью. Поверь, я знаю множество миров, некоторые из них даже нельзя назвать изначально живыми. Я видел, как искусственные миры, призванные служить обучению их жителей, обретают душу в процессе существования. Я видел, как молодые и энергичные планеты теряют эту душу. Этот мир обречён, Маттиус. И приход Судьи, а за ним и Потребителя, как и чума, всего лишь следствие совершённых ранее ошибок.

Лонгин молчал довольно долго. Сидел, обречённо глядя на колышущиеся дубы и вязы по сторонам, поджав губы и сдерживая слёзы, а потом ответил:

— Ты хотел знать, кто я? Почему я остался жив? — голос у него стал глухим и горьким, будто Лонгин преодолевал какую-то неимоверную боль внутри себя. — Ответ прост: я и не выжил.

Джонни не сдержался и бросил быстрый взгляд в глаза монаху, проникая в самую его суть, внимательно уставившись на него. Лёгкий ветерок как раз растрепал светло-русые волосы Маттиуса, бросив на перепачканное гарью и грязью лицо пару прядей.

— Всех вокруг интересовало, — с ноткой грусти продолжил Лонгин, — как я сумел выжить. Почему Потребитель не убил моё тело, как оно живёт без души. А всё оказалось куда проще. Он убил тело, а вот душа осталась. Подавился он моей душой, вот и всё. Не пролезла она у него в его глотку. И раны мои — это лишь то, что может ранить душу. Отчаяние, боль, предательство, гнев, низость, слабость оставляют на мне раны. А вот к смерти физической я отношусь уже философски. Не тело моё без души бродит по этим землям, а душа без тела. Вот и весь секрет, Хранитель. И мне удивительно, что ты этого так и не понял.

— Я слишком увлёкся Судьёй, — буркнул бармен, поднимаясь на ноги. — Слишком увлёкся, — покачав головой, повторил он себе под нос. — Удачи тебе, бессмертная душа монаха Лонгина.

Джонни поднялся на ноги, заложил руки в карманы кожаных штанов и зашагал прочь, повесив голову.

— Возвращайся домой, Джонни, возвращайся домой, — глядя ему в след, обронил Лонгин.

Маттиус остался сидеть, вслушиваясь в беспокойные звуки птичьих трелей, становившихся всё громче и ярче по мере того, как неторопливый шар солнца взбирался по небосклону выше и выше. Пушистый золотой шарик звезды, под которой скоро исчезнет обречённый, сожранный чумой мир. Мир, в котором родился Лонгин. Мир, в который пришёл Потребитель и бармен Джонни. Мир, ссудивший свою душу за какие-то подарки или продлённое время.

За стенами зелёных листьев и коричневых узловатых стволов пряталось аббатство святых Петра и Павла, с распахнутых ворот и резных барельефов которого безразлично взирал на агонизирующую землю прорастающий лозами бог. Как всегда, бесстрастный, спокойный, всепрощающий и всеобъемлющий бог, чья милость и спасение пришлись бы кстати именно сейчас.

Но ворота аббатства в такой час были закрыты, небесный повелитель молчал, горожане доедали и допивали свои души в развернувшемся чумном пире, единственный летописец дней ушёл прочь со своей книгой, а в утренней тишине сидела на полянке под вязами и дубами последняя живая душа… 

Глава 13. Романов и Ханна

Он войдет, никого не спросив,

Ты полюбишь его не сразу.

С первого взгляда он некрасив,

Со второго — безобразен.

Пикник — Самый Звонкий Крик — Тишина

17/18 августа 2278 года

13.1. Романов и Ханна. Монодиалог

Марк, слегка ссутулившись, сидел в массивном деревянном кресле. Дерево, холодное на ощупь, бархатисто отзывалось на прикосновения пальцев, когда полковник, глубоко задумавшись, проводил рукой по подлокотникам, украшенным резьбой и массивными медвежьими мордами. Рядом, на низком столике, бесшумно мерцало в приоткрытой шкатулке загадочное зеркало, так грубо и нарочито всученное Романову и его нынешней команде…

Когда бывший полковник вспоминал игру, и вообще все события предыдущих часов, ему начинало казаться, что он попал в гротескный сон безумного художника-сюрреалиста, доживающего годы в частной клинике для богатых психов. Эклектика, Мандрагора — эти миры так выбивались из общего ряда серых и скучных планет Протектората и Периферии, словно принадлежали совершенно другой вселенной, расцвеченной иными солнцами. Марк встряхнул головой, отбрасывая лезущие в глаза волосы, и вздохнул. Паранойя — паранойей, но сейчас его более всего тревожило иное чувство.

Тренированный слух Романова отметил лёгкие кошачьи шаги ещё до того, как Кетчуп, сыто мурча, ввалился в комнату, открыв мощным мохнатым лбом дверь.

— Иди сюда, лохматый мерзавец… — позвал кота Марк, похлопывая по коленям.

Котик встряхнулся, обозрел комнату, украшенную настенными драпировками, презрительно чихнул и собрался было вылизываться, но почему-то передумал.

Романов мужественно стерпел тяжесть улёгшегося на колени Кетчупа, и стал поглаживать урчащее животное по голове и спине, одновременно прокручивая в сознании беспокоящие мысли.

— Эх, котик-котик, гроза космических мышей… Вот хорошо же тебе, живности — ни забот особых, ни хлопот. Уши, лапы и хвост — вот и все твои документы… и лицензия на убийство одновременно, — Кетчуп приоткрыл один глаз, и лениво взмахнул хвостом, мол, «продолжай, не останавливайся». — Тебе неведомы ни страх ошибки, ни метания души, ни чувства, которые неожиданно вырастают на, казалось бы, мёртвой почве…

Марк вздохнул, и, почесав кота за ухом, продолжил неспешный монолог:

— Я… Когда-то давно, в другой жизни… Мне было недосуг, всё время, всю жизнь. Я служил, сначала — своей стране, потом — отдельным людям, и, в конце, своей мечте. Я был солдатом. И неплохим… Командиром. Повинуясь моей воле и моим приказам, уходили на смерть полки и батальоны, сгорая в адском пламени сражений… Сотни и тысячи судеб…

— Я не посрамил памяти своих предков, нет. Но и не продолжил род…

— Где-то в мыслях, мечтах и стремлениях были и деревянный дом поблизости от дремучего леса — такие ещё остались в Сибири, где я вырос, и тропинка, выложенная серым камнем, ведущая к дому, и летняя веранда с большим столом и лёгкими плетёными креслами, и голос женщины, зовущей меня и наших детей обедать… И кошки. Много кошек, развалившихся на веранде, урчащих после еды. Куда уж нам, людям, без вашего племени, Кетчуп…

— Летний мятный чай у древнего самовара, пышущего жаром углей, гудящие в полуденном воздухе пчёлы с близлежащей пасеки… А в пруду плещет рыба, выпрыгивающая из воды, и снова туда ныряющая… И тихий перезвон мягкой музыки, льющейся из старого приёмника.

Романов сжал веки, пытаясь прогнать слёзы. Получилось так себе, и две капли упали в густую шерсть кота, блеснув серебром. Кетчуп сочувственно заурчал, ткнув Марка головой в замершую руку.

— Ну, кошки у нас не такие, как ты, морда наглая, — полковник аккуратно провёл пальцами под подбородком котика. — Не такие умные и красивые, но всё же… Всё же, этого — не было. Не случилось. Не стало возможным.

— А потом, когда всё рассыпалось прахом, и моя жизнь стала всем, чем угодно, но не жизнью — мне стало казаться, что этого никогда не будет. Да и чёрт с ним, с домом и садом, с пчёлами и рыбой… Но вот чувства… Чувство…

— Я не знаю, какими словами можно говорить про чувства. Про то, что происходит внутри, когда я вижу этого человека, эту женщину… Во мне словно замирает что-то, намного более важное и мудрое, чистое и светлое… Замирает, как мина перед взрывом — а потом отступает. Чтобы в следующий раз снова случиться.

— Как донести до неё, что я чувствую? Что вижу в ней? Что переживаю при каждом прикосновении её рук?

Кетчуп вздохнул, и дёрнул хвостом, когда полковник, забывшись, слишком сильно зарылся кончиками пальцев в шерсть на спине.

— Ханна… — Романов прикрыл ладонью глаза. — Она — не идеал, нет. Внешне холодная, всегда сдержанная, словно вырубленная из куска скалы, покрытой изморозью справедливости… Но под этим внешним льдом, под маской светлого металла, мне кажется, скрывается горячий огонь. Как мне достучаться до неё?

— Что ты мяучишь, котище? — Марк аккуратно высвободил застрявшие в ткани брюк когти Кетчупа. — Не перебирай ты лапами, животное, у тебя когти, как у медведя…

— Иногда мне мнится, — продолжил он озвучивать свои мысли, — что не смогу найти нужных слов, подобрать выражения правильно, чтобы передать это всё. Я не поэт, и никогда не видел красоты слова, предпочитая ему гармонию поступков и действий.

— Как я могу, и могу ли? А должен ли я? Или…

Романов погрузился в раздумья, машинально продолжая гладить кота.

— Ханна… — теперь он словно пробовал на вкус это имя, прокатывая его по языку, и прислушиваясь к ощущениям. — Недоступная, отстранённая, постоянно словно выносящая тебе обвинительный приговор, смотрящая куда-то сквозь тебя — или в глубину души… Невероятно. Это… завораживает.

— Интересно, каково жить так — когда тебя видит насквозь человек, к которому ты неравнодушен? Когда все твои мысли перед ним, как тактическая схема на экране комм-пульта, и диспозиция ясна, и нужно лишь отдать команду…

— Я никогда не понимал женщин, факт. Котик, слышишь — я никогда не понимал женщин! Даже надевая военную форму и принимая психоактиваторы, или подставляя мозги под блоки лояльности, женщины всё равно остаются женщинами — непредсказуемыми, эмоциональными, подчиняющимися своей странной логике… Я видел многое, но всегда самые страшные мясорубки в современной истории войн устраивали именно они. Оборона Лендсдейла, когда полковник наземной обороны Лидия Бронская защищала полярный космопорт три недели в условиях почти полной блокады, пока отправлялись транспорты с беженцами… Тринадцатый флот держал коридор к зоне прыжка, она отбивала атаки стотысячного экспедиционного корпуса генерала Мяо Ли… А в конце, когда стало ясно, что ни порт, ни прыжковый коридор удержать не удастся, подорвала заложенные в термальную шахту заряды калифорния. Но только после того, как транспорт с детьми и ранеными смог совершить переход. От корпуса Ли осталось три тысячи солдат, планета стала непригодной для жизни, тринадцатый флот отвели на полное переформирование… Говорят, в Поднебесной поставили памятник им обоим — Бронской и Ли. Там умеют уважать врагов…

— Или другой пример, Кетчуп. Он страшнее, потому что о нём знаю я, и знает руководство ХаСОМ, да и то не всё. Это был временной бросок в историю одного старого мира Периферии, здесь о нём и не слышали, наверное… Название у него ещё такое… запоминающееся… Гаротта. Колонизированный ещё до Великой Войны, одной из первых экспедиций, этот мирок не выделялся ничем из череды ему подобных, но там проводили очень и очень интересные исследования в области управления временем. Теперь уже не проводят, конечно. Там сейчас до сих пор не везде осел пепел. Я не знаю, что случилось с отрядом лейтенанта Берген, но… последние записи с той операции пугали даже меня. Когда двадцать пять женщин, до того неукоснительно исполнявших приказы, и считавшиеся непоколебимыми во всём, съезжают с катушек напрочь, устраивая резню в прошлом — это выбивает из колеи, знаешь ли. Особенно то, как они это делали. Отвратительно. Они словно упивались мучениями… И вечная память тому пилоту, который висел на орбите в десантном корабле, наблюдал всю эту вакханалию, и, в конце концов, принял решение. Дестабилизировать реактор, и сесть прямо в центре города, где располагались темпоральные лаборатории. Произошла цепная реакция, и вулкан, на склоне которого был исследовательский центр, взорвался в чёртовой матушке…

Романов приоткрыл глаза, выплывая из глубин памяти.

— Кетчуп, женщины могут быть разными. Я знаю, каковы они в бою и смерти, но никогда не знал, как они себя ведут в любви и жизни. Но, чёрт возьми, мне хочется это узнать. Ощутить момент внутренней свободы, когда два человека понимают, что они обречены на вечность — вечность чувств и общей судьбы…

— Или, может быть, просто — прийти к ней, и вывалить всё то, что гложет меня, что я переживаю и испытываю к ней? Высказаться, излить себя, раскрыть душу — и ждать ответа?…

Кот завозился на коленях, потом призывно мяукнул, и спрыгнул на пол.

— Эх, котище… — Марк машинально провёл руками по брючинам, смахивая шерстинки. — Не знаю, куда ты направился, но, если увидишь Ханну… Передай ей, морда, что я… Я… Я её люблю.

Полковник закрыл глаза ладонью, и замер. Кетчуп тихонько прошествовал к двери, открыл её, поддёв когтями, и скользнул в коридор.

13.2 Ханна и ее мысли о Марке

Ханне не спалось. Время давно перевалило за полночь, а сон всё никак не шёл к бывшей судье с далёкой планеты Эклектики. Женщина прошлась по небольшой комнатке, которую ей выделили в «Ржавом Гвозде», как члену команды победителя игры.

Сам победитель, скромно исчезнувший в толпе, скрылся прочь, даже не посмотрев в сторону Ханны.

И это, почему-то, безумно обидело женщину. Не то чтобы она привыкла к вниманию мужчин, да и её работа не располагала к романтике, но именно сегодня Шойц особо остро почувствовала своё одиночество.

Юность и молодость Ханны прошли в постоянной учёбе, тренировках и работе, которой она отдавала всё свободное время. На развлечения оставалось не так уж и много, да и развлекаться Шойц не особо хотела.

То ли не видела смысла в суетливом одноразовом сексе, то ли просто не считала нужным уделять внимание отпускающим сальные шуточки бравирующим молодым людям рядом с собой. Да и кого она хотела увидеть на той же Эклектике? Романтические истории о благородных пиратах или служителях долга, которыми кормили её в детстве сверстницы, размылись и обесцветились после первой же ночи в объятиях студента старшего курса, когда Ханна только поступила на обучение в судейский корпус добровольцев.

Привлекательность и налёт мистического очарования прошёл с заливистым храпом любовника, растворился в парах перегара и пота, чтобы научить молодую девушку никогда не проявлять своих чувств перед другими.

Впервые в жизни выкурив целую пачку дрянных и крепких сигарет, Ханна, сидя на кухне в квартире своего знакомого, приняла окончательное и бесповоротное решение.

Утром она сама записалась добровольцем в исследовательскую группу, которую подготавливали специально для работы с трудными заключёнными на Эклектике, где психологическая составляющая с лихвой перекрывала любые физические наказания.

С тех пор утекло немало воды, рома и даже спирта, но бывшая судья, сумевшая стать единственной, кого не тошнило открыто при первом выпасе людей-богомолов из знаменитого на всю галактику шестого отряда, никогда не считала, будто лишилась чего-то важного.

В её жизни хватало и крови, и любви, и опасности, и интереса. Не было только одного — осознания, за каким чёртом ей всё это нужно.

Перед тем, как команда «Александрийской Рулетки» решила захватить судью на борт своего корабля, Ханна чувствовала себя винтиком в огромной машине. Её не коробило положение дел, социальный статус или простое понимание принадлежности к общей массе работников. Но иногда, когда выпадала особенно трудная работа, сбегали заключённые или сбоила отлаженная система переноса в киберов сознания живых людей, нечто тёмное и гадливое сжимало её изнутри ледяной лапой.

Шойц с силой зажмурилась, потирая кончиками холодных пальцев виски и лоб. Перед глазами судьи мелькали картинки прошлого, внезапно всплывшие в памяти, как огромный неповоротливый пузырь воздуха, лениво поднимающийся с глубины сквозь толщу водной массы.

Кровь, капающая с деревянного настила второго этажа, отбивала мерную дробь на полу, словно отсчитывала секунды утекающей жизни. Потолочная балка, покосившаяся и развороченная взрывом, едва слышно поскрипывала, проседая с каждой секундой. Темнота и удушливый запах разлагающейся плоти, смешанный со свежим запахом крови, оставляли во рту неприятный металлический привкус чего-то сладковатого и тошнотворного. С заднего двора до сих пор слышались приглушённые стоны изувеченных сотрудников судейского корпуса, отправленных на пустяковое задание по усмирению зарвавшихся поселенцев на границе с мирной зоной обитателей самого обыкновенного посёлка отставных учёных и сотрудников органов управления.

Первый отряд пропал ещё неделю назад, но налетевшая буря не позволила выдвинуться к точке сразу, да и особый рельеф местности, со всеми его перепадами, ложбинками и изгибами предгорий, заставлял карателей повременить и дождаться подкрепления, стягивающегося с соседних точек расположения.

Если кто сказал бы Ханне, что ещё существуют такие миры, где погода может диктовать условия разведки или боя, она посмеялась бы шутнику в лицо. Но Эклектика недаром считалась уникальным местом. Сюда, как в огромный котёл, сбрасывались не только лучшие и лишённые моральных рамок учёные и военные специалисты по генетике, психиатрии и ментоскопированию, но и поставлялись исключительно сырьевые товары, что и накладывало некоторые ограничения.

Силовое поле переходов, к примеру, держалось на самых обыкновенных генераторах в подвалах зданий судей, а не закреплялось кристаллами контролирующих искинов, как было в любом ином месте подобного рода. Локальные точки переходов в пределах планеты существовали по строго определённой схеме, не подвергаясь коррекции или перенастройке. А жители Эклектики сами добывали себе пропитание, используя скудные подачки МАСК, как опорные точки для базирования новых лагерей.

Отряд Ханны был третьим, кто дошёл до места, в котором пропали две предыдущие группы карателей. И тогда Шойц открыла в себе новые грани восприятия мира вокруг.

Самым страшным для неё стало осознание, что всё это, творившееся рядом, было сделано людьми.

Люди отрезали куски плоти у ещё живых пленных, чтобы жарить их мясо на кострах, будто примитивные племена аборигенов. Люди глумились над трупами, совершая с ними извращённые акты соития или посмертного увечья тел. Это люди, смеясь и радуясь, словно дети, отрывали у себя же пальцы зубами, выплёвывали их под ноги пленным и медленно, очень медленно вскрывали их от паха до горла.

Люди ели своих детей, ласкали диких животных, убивали себя и рождали новые способы развлечений.

Все те, кто теперь остался на втором этаже сарая рядом с догорающим домом местного управленца, были когда-то самыми обыкновенными людьми.

Полными надежд, спокойными, радостными, суровыми или мечтающими о свершениях, но людьми…

Официальная версия сухо отпечаталась в памяти Ханны упоминанием о проведении несанкционированных испытаний нового психического оружия, разработки которого велись неофициально и не были подконтрольными ни МАСК, ни Протекторату, ни свободному корпусу независимых учёных или военных формирований.

Ханна едва слышно заплакала, особенно остро и явственно ощутив, насколько она слаба. Как бы то ни было, но вся её ледяная стойкость, гранитная уверенность и презрительное спокойствие рухнуло в один час, когда судья в порыве чувств, поддавшись эмоциям, схватила за руку полковника Марка Романова.

Шойц замерла, словно после импульса стазисного орудия, а за дверью в комнату послышался недовольный мявк.

— Мя-я-яу! — настойчиво надрывался Кетчуп за порогом, продолжая скрестись в комнату Ханны. Шойц зябко передёрнула плечами. Ей внезапно стало холодно и неуютно, а скребущийся в двери кот показался тем самым спасением от одиночества и озноба, которое и было нужно.

Она встала с кровати, сбросила с плеч тёплый плед, и быстро отворила двери. Огромный котяра вальяжно прошёл внутрь, укоризненно мяукнув в сторону Ханны, запрыгнул на кровать женщины и принялся деловито вылизываться. Шойц несмело присела на краешек своей же койки и протянула руку к загривку кота. Кетчуп покосился на Ханну жёлтым глазом, но делал вид, будто его вовсе не интересует, что там придумала эта глупая женщина, которой даже не хватило ума оставить для него дверь открытой.

Ханна придвинулась поближе и прижала Кетчупа к себе, усадив его на колени. Мохнатое тело кота утробно рыкнуло, показывая, кто здесь ещё хозяин положения, но упираться не стало, устроившись на тёплых ногах Ханны.

— Котик, — ласково почесала Ханна Кетчупа за ушком, — какой ты мягкий и тёплый, — шёпотом произнесла она, поглаживая кота по спине до самого хвоста. В голосе бывшей судьи прорезались несвойственные ей нотки мягкости, ласки и тепла. Она не заметила, как стала потихоньку баюкать в руках огромного кота, прижимая его к груди, и нашёптывая ласковые нежности. Кетчуп заурчал так громко и сильно, что в первый момент судья едва не выпустила его из рук. Осознав, что коту просто нравится ласка, Ханна продолжила его поглаживать и баюкать, изливая животному всё свои невесёлые мысли. Картины прошлых заданий стёрлись с появлением в комнате мягкого и урчащего кота, который тут же настроил Ханну на благожелательный, пусть и немного грустный, лад.

— Видишь, как бывает, котик, — грустно произнесла Ханна, поглаживая Кетчупа по голове, — стоит человека выдернуть из привычного состояния, погрузить в обстановку неизвестности, как в голову начинают лезть дурацкие мысли. И в последние дни эти мысли только об одном человеке. Да как он вообще сумел занять в моей голове такое место? — сдвинула брови Ханна. — Почему я раз за разом ловлю себя на том, что смотрю на него? Что в нём такого? Ну, высокий, да. Хорошо сложённый, факт. Но не атлет, не десантник какой, просто военная выправка привлекает… — Ханна не заметила, как свернулась клубочком вокруг Кетчупа, развалившегося на её кровати и продолжающего урчать. — Что в нём такого, в этом странном человеке? Глаза? Улыбка? Голос? Взгляд? Руки? Да мало ли я, что ли, мужиков видела, в самом-то деле! — раздражённо прикусила нижнюю губу женщина. — Может, первой по этому делу и не была, но уж точно не в институте благородных секретарш воспитывалась. Но что-то же в Марке меня привлекает… — она уткнулась носом в тёплую кошачью шерсть, почёсывая живот Кетчупа, пока тот благосклонно зажмурился и не мешал себя ласкать. — И как это, должно быть, глупо выглядит со стороны! Ужас просто… я даже не представляю, что надо делать. Подойти и просто сказать о том, что он мне нравится? Как-то это… странно, что ли. Сказать, что он мне нужен, что в его присутствие мне становится по-настоящему спокойно? И что после этого? Вряд ли он вообще поймёт, о чём я говорю. Пожмёт плечами, спишет всё на то, что в прошлом был полковником и привык успокаивать подчинённых. Кетчуп, мягкий ты засранец, — Ханна чуть сильнее прижалась к коту, утробно урчащему от её прикосновений, — мне кажется, что даже от тебя пахнет этим чёртовым Романовым. Я начинаю находить знаки внимания там, где их нет. Начинаю думать о человеке, о котором не знаю ровным счётом ничего. Я ловлю себя на мысли о том, что мне хотелось бы большего именно от этого мужчины, а не от всех остальных вокруг. И я не знаю… кетчуп, я не знаю, что мне делать.

Кот лениво поскрёб коготками руку Ханны, словно подбадривая её продолжать, и неожиданно лизнул шершавым языком ладонь женщины, тут же сгладив фривольный кошачий жест лёгким укусом за палец.

— Хитрюга ты игривая, — улыбнулась Ханна, почёсывая кота под подбородком. — Хорошо тебе. Взял и пошёл куда угодно. Просто так и без затей заявил своё желание лечь в мою постель. А у людей всё так сложно. Я чувствую, что мне нечего дать этому человеку. А у него совершенно другая задача, нежели разгадывать тут мои шарады с чувствами. Учитывая, что я и сама ещё не могу ничего разгадать… — женщина тяжело вздохнула. — Единственное, что я знаю точно, вот прямо здесь и сейчас, Кетчуп, я бы хотела видеть не тебя, а Марка. Именно в моей постели, прижимающего меня к своему телу, дарящего мне тепло и защиту от всего остального мира. Мне кажется, что этот человек может уничтожить вселенную так же легко, как и спасти её. Да и он первый, кто сумел растопить во мне толстый слой многолетнего льда…

Кот недовольно заворочался, почувствовав, что мысли женщины направлены в сторону другого конкурента за внимание и ласку. Несильно царапнув Ханну по плечу, Кетчуп ткнулся мохнатой мордой в щёку женщины и потёрся об неё.

— Да у нас ничего бы и не получилось, — мрачно закончила свои мысли Ханна. — Если уж он настолько хорош, — она жёстко усмехнулась, — то ему точно не надо подбирать слова и теряться в себе. У таких сильных людей нет проблем с выражением эмоций и желаний. И добиться внимания от женщины для полковника Романова было бы пустяковым делом на две минуты. А если он не делает, значит, я ему не нравлюсь, как женщина. Ну а если не нравлюсь, то ловить тут определённо нечего — такие люди не поддаются на женские уловки. Да я и не умею улавливать… тоже мне, отморозок судейский. Ни кожи, ни рожи, а туда же, к настоящим полковникам. Сиди лучше молча, за умную сойдёшь, Ханна, — сказала она сама себе, — и не мечтай даже. Не так уж ты и хороша, тем более, не идеальна. А Марку нужен идеал, иначе вся жизнь не всерьёз. Остальных-то он и так легко получит. Так что, мне с моей угловатой внешностью, скептицизмом и ледяной коркой можно даже не пытаться.

Женщина не заметила, как начала плакать. Сначала тихо, пряча слёзы в подушку или в шерстинки кота, а потом всё громче и искреннее, будто освобождаясь от скопления многолетних пластов невысказанных слов и нерастраченных эмоций.

Кетчуп поднялся на лапы, помялся рядом с рыдающей в подушку Ханной и принялся несмело вылизывать ей щёки, собирая шершавым языком солёные дорожки.

«Ну почему, почему я? — думала Ханна, стараясь хоть немного успокоиться. — Что я могу ему сказать? Как я должна ему сказать, что мне нужен именно он?»

Горькие мысли постепенно истекали солью по щекам, продолжая мочить шерсть Кетчупа. Ханна медленно, но верно успокаивалась, чувствуя рядом тёплый кошачий нос и биение толстого хвоста по подушке. Кот волновался, но сделать ничего не мог. Ханна всхлипнула в последний раз, по-детски отвернулась от кота и утёрла нос тыльной стороной ладони, чувствуя внутри себя настоящее опустошение.

Кетчуп прошёлся рядом, потыкался мокрым носом в щёку судьи и, привалившись к женщине, тихо заурчал, зажмурив жёлтые глаза. Ханна отрешённо погладила животное, ощущая, как на неё наваливается усталость от последних дней, пережитых событий и новых знаний о самой себе же. Шойц чувствовала себя маленькой девочкой, которая ничего не может и не хочет делать, а просто лежит в кровати и желает уснуть до того, как родители погасят в своей комнате свет, а из-под кровати снова вылезет мохнатый монстр.

Только свет уже давно погасили, родители умерли, а монстры облысели, превратившись в людей. И только одно мохнатое и сыто урчащее тело до сих пор остаётся с нею, подёргивая хвостом и перебирая лапками по подушке Ханны.

Судья уснула, позабыв запереть приоткрытую в комнату дверь…

13.3. Марк и Ханна. Вместе

После ухода кота Марк ещё долго сидел в кресле, бесцельно водя пальцами по бархатистому на ощупь дереву подлокотников, и прокручивая в мыслях одно и то же. «Пойти, сказать, что я чувствую. Пойти к ней… Пойти».

На столе тихо мерцало зеркало. За оконными ставнями загорались звёзды, а небольшой светильник на стене слегка потрескивал и коптил фитилём, пламя подрагивало от лёгкого сквозняка, врывавшегося в комнату из приоткрытой двери.

— Ты сопляк, или дурак, полковник? — спросил Романов сам у себя, и усмехнулся. — Конечно, дурак.

Он быстро покинул кресло, пригладил ладонью волосы и почти неслышно скользнул в коридор. Комната Ханны располагалась через три двери от его апартаментов…

Когда Марк заметил в сумерках коридора, что её дверь тоже приоткрыта, его сердце забилось сильнее, а во рту пересохло. По нервам коротко щекотнуло беспокойство: «Вдруг с ней что-то случилось? Нападение… Нет, я бы услышал…» Романов усилием воли успокоил себя, и, выровняв дыхание, приподнял руку, чтобы постучать в лакированный косяк массивной двери. Но потом, мысленно сплюнув, легонько коснулся тёплого дерева, словно хранившего в себе огонь жаркого лета…

В полутёмной комнате, освещаемой лишь одним масляным светильничком на прикроватном столике, пахло полынью и мёдом. Судья Шойц спала беспокойным и мятущимся сном, уткнувшись в мокрую от слёз подушку и одной рукой приобнимая что-то тёмное и мохнатое. Она тихонько вздрагивала полуобнажёнными плечами… Мохнатость на поверку оказалась Кетчупом, почуявшим Романова, и приветственно взмуркнувшим в ответ на вопросительно поднятые брови.

Марк осторожно присел на краешек кровати, стараясь не дышать. В голове стучали крошечные молоточки в такт частым ударом сердца, а слова, заботливо заготовленные и продуманные заранее, улетучились, как утренняя роса. Он просто смотрел на беззащитную женщину, первую за десятилетия, которая смогла разжечь внутри полковника костёр таких ярких и таких незнакомых ему чувств. Во сне её лицо, обычно казавшееся резким и угловатым, расслабилось и приобрело какое-то странное детское выражение. «Как же она молода… — подумал Марк, непроизвольно запуская свои длинные пальцы в густую и жёсткую кошачью шерсть. — И как же её искалечила жизнь, чёрт возьми…»

Кетчуп, почувствовав ласку, извернулся в объятиях Ханны, подставляя полковнику своё мягкое пузо. Мурчание кота усилилось, и билось в ушах, как шум океанского прибоя…

— Почему ты плакала сегодня? — одними губами спросил Марк, продолжая гладить урчащее животное, и, с какой-то странной нежностью вглядываясь в лицо Шойц, на котором были видны ещё не до конца высохшие дорожки, прочерченные слезами. — Кто обидел тебя…

Он случайно дотронулся до её руки, и пальцы словно пронизало электрическим разрядом… Кетчуп завозился сильнее, и скользнул прочь из постели, словно и ему досталось порция этого всплеска. Доски пола тихо скрипнули под немалым весом спрыгнувшего кота, и он неспешно утопал прочь, продолжая урчать.

Марк продолжал касаться кожи Ханны, нежно поглаживая её предплечье кончиками пальцев. Его сердце давало странные сбои, и мысли разбегались в голове от растущей где-то в груди нежности, горячей и плотной, как шар вакуумного взрыва. Он даже не заметил, когда ритм дыхания судьи изменился, и она проснулась.

Ханна, едва придя в себя от краткого забытья и обнаружив рядом с собой на месте Кетчупа какого-то непонятного мужика, пытающегося схватить её, немедленно отреагировала. Отбросив его руку, она рубанула ребром другой ладони по кадыку… точнее, попыталась это сделать — мужчина бережно перехватил её кисть, и поцеловал. От него пахло полынью и какими-то сладостями, а ещё немного телом и чем-то неуловимым, приятным и желанным. В неверных отсветах чадящего светильника Шойц, замершая от неожиданности, наконец-то узнала незнакомца. Им оказался Марк Романов.

…Когда Ханна, дотоле спавшая, взорвалась, стараясь разбить ему кадык, полковник слегка опешил, и, признаться, едва не оплошал. С трудом ему удалось не повредить судье, которая зашипела, словно кошка, когда Марк взял её кисть в захват. Он расслабил пальцы, и, приблизив её ладонь к своим губам, поцеловал. В этот момент ему показалось, что его сердце сейчас разорвётся от нахлынувшей сладкой боли. Женщина, вглядывавшаяся в его лицо, расширила глаза, и, обхватив полковника за шею, притянула к себе.

Жар поцелуев. Прикосновения губ… сначала осторожные, потом — всё более и более страстные, взрывающиеся лёгкими укусами. Но боли — нет, её не может быть… Прохлада рук, обвивающих тела. Скольжение подушечек пальцев по коже, по всем изгибам чувственного тела, по набухающим губам, по наливающимся мышцам, по волосам, само прикосновение к которым отзывается разливающейся по телу мягкой судорогой, начинающейся где-то в глубине живота, и выплёскивающейся в содрогании всего тела… Ногти, царапающие простыни, спину, плечи — и сильные руки, приподнимающие тело партнёра…

Сила объятий. Слабость истомы. Порывы страсти… Тела сплетаются воедино, словно змеи, словно ветви деревьев в бурю. Горячее дыхание будит новые вспышки желания, и послушная плоть восстаёт в новом порыве, который ещё секунды назад казался невозможным, нереальным, невероятным… Мир взрывается снова, распадаясь осколками, и соединяясь вновь, блестя каплями пота в полутьме.

…Марк пришёл в себя только перед дверью в свою комнату. Он упирался лбом в дерево, и, не осознавая того, царапал ногтями лакированную поверхность. Внутри Романова бушевала буря из чувств, эмоций и гормонов, память отказывала, спрессовывая происходившее в последние часы в плотный комок. Сердце стучало, как сумасшедшее, грозило выпрыгнуть из груди, а тело… Колени дрожали, позвоночник словно превратился в желе, и хотелось прилечь и не шевелиться. Но где-то в глубине души Марк испытывал глубочайшее чувство нежности и привязанности, доверия и, признаться, любви к Ханне. Они не сказали друг другу ни единого слова, кроме «люблю» и «любимый». Слова были не нужны.

Он подошёл к окну, и приоткрыл одну створку ставень. Снаружи, за горизонтом и чёрными силуэтами крыш города, загорался тусклый рассвет, осторожно пробуя на вкус ночную пелену. Звёзды тускнели, и небо утрачивало свою угольно-чёрную глубину, готовясь к приходу утра. Романов вдохнул прохладный воздух, и покрепче взялся за подоконник обеими руками, стараясь избавиться от дрожи во всём теле. Голова была пуста, до звона в ушах, и свежа, как утренний бриз, обдувавший её.

Позади полковника, на столике, разгоралось мертвенным серовато-серебристым сиянием забытое зеркало, выигранное в кости. Свет, исходящий от его матовой поверхности, где сейчас бродили странные тени, не освещал комнату, но только сгущал тьму в её углах, тревожа и заставляя Романова непроизвольно ёжиться, словно от холода. 

Интерлюдия 2

Немного о Матти

  Когда утихнут все звуки боя,
  И снег седой будет падать вновь,
  Ты просто вспомни: нас было двое,
  И мы делили одну любовь…

Всё, что мне известно о месте своего пребывания, я скрупулёзно выковыривал из книг и учебников. Освоив основные физические, химические и прочие законы, сознание впитало в себя и другие методики получения знаний.

Со временем я убедился, что если математические формулы ещё как-то и оправдывались линейностью в уравнениях, то всё остальное, включая историю, биологию и такие специфические науки, как психиатрия или психология, летело к чёртовой матери. Если, конечно, верить, что у чёрта была мама…

История забывается через четверть века, учебники мягко и постепенно смазывают яркость происходящих событий, опираясь на исследования учёных, изучающих покрытое пылью полотно истории. И в тот момент, когда уходит на другую сторону последний свидетель событий, безвозвратно пропадает и сама история. Биология умалчивает о мутациях, неизвестных видах насекомых и животных, аномалиях поведения и развития уже существующих видов. Химия не так однозначна, пасуя перед очередной находкой странного сплава металлов, прилетевшего из далёкого космоса на хвосте кометы или занесённая астероидом на поверхность этого уникального мира.

Да и математика, если честно, сворачивается в ноль перед квантами, нарушающими все известные законы сохранения массы, скорости передвижения и деформации частиц после достижения сверхсветового рубежа. Квантам это и не нужно. Они легко появляются там, где их не ждали, пренебрегая остальными ограничениями.

И вот, глядя на этот воистину уникальный мир, я стараюсь понять, стало бы лучше мне и таким, как я, от полного осознания своего пути в данном воплощении? Если бы память хранила цель, средства и возможные исходы при прохождении жизненного квеста, что оставалось бы делать душе, получившей все коды и доступы к системе?

Планета, которая не подходит разумным её обитателям, сохранившим генетическую память о каком-то другом, далёком мире, откуда, по-видимому, и пришли нынешние обитатели сюда.

Гравитация и давление убивают прямоходящих за какие-то жалкие пару десятков лет после достижения совершеннолетия. Период репродуктивного возраста строго ограничен и не зависит от условий жизни, а беременность является настолько несвойственным процессом для женщин, что их тошнит от инородного тела внутри себя на протяжении всего срока вынашивания ребёнка.

И если вас не добила экология, отсутствие достойной медицины, условий жизни и труда, то срок обитания на планете не перевалит за полтораста лет ни в каком случае.

Всё это я почерпнул из хроник прошлого, закапсулированного на одной планете времени, когда ещё не было киберов, клонирования и тайм-приводов.

Исключения бывают и здесь, но вот это уже, как я думаю, относится к предмету моего изучения — ДНК.

Планета, с поверхности которой слизали любые энергетические источники постоянного действия, искривили ось, захлопнув существующие каналы подпитки, лишённая выходов к другим мирам через истончение завесы материи… Планета людей, искренне считающих себя потомками приматов или созданиями божеств, которые правили миром в разное время. Планета, сумевшая сохранить свою уникальность в безжизненной системе звезды класса G2-V.

Рай, лишённый мгновенных наказаний, постоянного присутствия управляющих вселенских сил и законов, согретый жёлтым карликом до приемлемой температуры, плодородный и живой, о чём свидетельствует горячее ядро планеты и магнитные полюса.

Планета, на которой обитатели верят, что их придумал и воплотил один Бог, чтобы они плодились и размножались, придумывая себе множество иных богов… Создание Создателя, создающего созданий…

И всё, что имеет значение, скрыто внутри разумных существ, созданных по образу и подобию некоего божества, или божеств, в зависимости от пласта истории и религиоведения, к которым обращается ищущий ответы.

Страхи и победы, прорывы и падения, взлёты и изломы, потери и обретения, изменения и косность восприятия — всё это ДНК. Веками жители планеты-прародительницы смотрели на небо и считали свою судьбу по звёздам. Ориентировались на планеты одной системы, не учитывая иных космических тел. Затем они выбрались за грань, вкусили свободу и стали размножаться в далёких мирах за сотни световых лет от самой первой своей колыбели, даже не подозревая, что возвращаются обратно, двигаясь домой.

И новые дети перестали читать по утрам астрологические прогнозы, смотреть на небо по ночам и считать падающие звёзды. Люди начали играть с генами, как младенцы с погремушкой, взбалтывая их и меняя местами, радуясь разноцветным кусочкам мозаики своей собственной персональной Вселенной. Разумные люди перекраивали себя, позабыв о древнем страхе перед Создателем или Создателями, которые веками служили им подспорьем и нависшим над судьбой мечом.

— Господь поможет тебе, дитя, — говорили священники древности, вознося молитвы за исцеление. И больные уходили с надеждой, что некто сильный и всезнающий, всемогущий Создатель исправит, защитит, приведёт, освободит. Кто знал, что лишь сильный энергетический всплеск способен разбудить внутри организма целительную силу, а Бог… У Бога, буде он реально создавал себе детей, находились занятия поважнее спасения чумных городов и отдельных жизней.

— Чудо! — восклицали люди, глядя на божественное исцеление. А никому не известные хромосомы, запустившие процесс регенерации, преспокойно продолжали своё дело.

ДНК…

Мир, лишённый противостояния в открытом космосе, по-детски наивно смотрящий в далёкие тёмные глубины, посылающий сигнал предполагаемым братьям по разуму. Мир, поставивший во главу обогащение и продление жизни данного тела, днями и ночами старающийся догнать и перегнать соседние государства. Мир, чья история издревле строилась на жертвоприношениях, крови и войнах за место под солнцем, религию или лишний кусок земли С веками сменивший топоры на плазменники, а кровавые человеческие подношения — на суммы на счетах. Что может быть в таком мире уникального? Исключительная беззащитность перед пси-воздействием, энергетическими полями и космическими гостями-астероидами? Разве планета, на которой давно забыли, что такое защита от проклятий, способна быть уникальной? В том-то и дело, что — да.

В ином мире, куда так стремятся попасть дети, в сказочных странах с драконами и феями человеку уже никак не удастся разбить стекло комком огня, оставшись безнаказанным. Свои законы магии диктуют свои способы защиты от неё. И на каждую хитрую магическую жопу находится свой хитрый магический полицейский.

А вот на таких планетах, как Земля, убивать касанием энергии можно практически безнаказанно. Врачи лечат тело, учёные ищут бессмертие, наука двигает вперёд корабли и новые виды разумных существ, а я прохожу среди них, оставаясь наблюдателем.

В моей скромной коллекции уникальных кодов ДНК есть самородки-телекинетики, обладающие уникальным звериным чутьём на опасность индивиды, совершенно беззащитные перед жизнью люди и метаморфы восприятия.

ДНК определяет потенциал, его границу и потолок, но никогда не гарантирует раскрытия даже данного при рождении. А если тебе повезло появиться на свет с уникальным набором хромосом, способным самообучаться осознанно, ты становишься для окружающих невидимым.

Люди здороваются с тобой за руку, помнят о тебе, обращаются за помощью, ценят и даже любят, но рано или поздно уходят прочь. Ты впитываешь их, как очередной набор цепей ДНК, спиралей хромосом, цифробуквенных таблиц.

И тебе говорят:

— Он смотрит в душу, он видит всё.

А ты не понимаешь, что творишь, так или иначе, оставаясь в стороне, переходя от объекта к объекту, поглощая их, впитывая в себя, запоминая информацию, как чёртов вампир, пьющий кровь.

Способность шагать за пределы пространства и совершать героические поступки, способность видеть невидимое и заступать за грань человеческого восприятия, способность творить миры и разрушать галактики, способность растить цветы и убивать людей, способность жить со всем этим — всё заложено в ДНК-коде. И те, кто творили эти объекты, взращивали из дикой пшеницы сотни пригодных в пищу сортов, закладывали внутрь механизмы выживания, подарили инстинкты и интуицию — Боги и Небожители — творили лишь математику игры, сонеты душевных сил в цепочках хромосом.

И всё это я мог бы понять, если бы не одно обстоятельство: я не вкладывал в сухие формулы способностей переменную непознанной души.

Теперь, изучая её, находясь среди таких разных людей, став мелкой частью команды, я начинаю понимать свои ошибки. Душой действительно можно поделиться, точно так же, как можно заронить в иной организм часть своего генетического кода с каплей крови, слюны или иных биоматериалов.

Меня предупреждали, меня пытались остановить ещё тогда, в ином, не случившемся ещё здесь будущем или прошлом. Я не слушал, я верил в своё дело и в себя. Я поставил на карту всё, считая себя Творцом. И теперь я смотрю изнутри на дело своих же рук.

Наблюдать из золотой пирамиды за событиями миров было куда как проще, чем лицом к лицу столкнуться с иррационализмом желания, страстью, любовью, ненавистью и страхом.

Я вбираю каждого из тех, кто рядом со мной. Читаю их уравнения кодов, разматываю спирали ДНК, вглядываюсь в самую суть, и каждый раз поражаюсь, когда заложенные способности пасуют перед желаниями души…

Когда я выжигал на своей ключице собственное имя, как напоминание о том, кто я есть, знал ли я, что откажусь быть этим существом? Могло ли мне прийти в голову, что однажды я буду с замиранием сердца желать, чтобы утро на далёкой планете, куда меня забросило, задержалось хотя бы на минуту? Желал ли я не для себя, не для проектов или общего дела, а для почти незнакомых мне людей самого обыкновенного покоя?

Если это то, что является и моей историей эволюции, если это и есть звенья цепи, через которые прошла моя раса, я горжусь своими предками. Пусть даже они дали мне совершенные гены только от десяти процентов всей расы предтеч, людей или иных существ.

Возможно, именно битые, повреждённые хромосомы и прячут в себе частицы души, поступающей нелогично, неправильно, но красиво и тепло, как прикосновение света жёлтого карлика к озябшей коже.

Осталось только найти ключ к моему созданию, по имени Ричард, с которым я сумел поделиться частью себя.

И, глядя на спящую пару сквозь несколько комнат деревянного строения, я думаю, что ключ этот есть недоступное мне чувство любви и единения. 

Глава 14. Зеркала. Раздвоение

А пока у нас в груди

Тонкая не рвется нить,

Можно солнцу гимны петь

И о ночи позабыть.

Пикник — Ночь

14.1 Зеркала

И вот знакомая аура, отпечаток, след, который Рик успел снять с Лонгина ещё в первый раз, когда только увидел оставленную на его искалеченном теле рваную рану, грубо заштопанную незримой ниткой.

Судья бросился за тенью, проламываясь сквозь вероятности, сквозь наслоения полей. Сквозь призраков прошлого и отпечатки их следов. Сквозь несвершившиеся будущие. Сквозь людей, замерших в этом пласте реальности, будто мухи в прозрачном янтаре.

Он бежал за тем, кто отнимал души. Не раздумывая, не глядя по сторонам, не оглядываясь назад, чтобы не встретиться взглядом с Матиусом, не увидеть ужас и обречённость в этих странных глазах, способных, казалось, проникать в самую суть даже Судьи.

Он преследовал дичь, как охотник, выискивая в дрожащем мареве сплетения реальностей и слоёв призрачные отпечатки звериных лап.

И вот, когда Ричарду уже казалось, что тень вновь ускользнула от него, он с досады рубанул своим мечом ближайшую стену. Кладка в его пласте реальности осыпалась светящимися искрами, а в пространстве людей стена всего лишь пошла мелкими трещинами. Рик почувствовал дуновение свежего ветерка, подхватившего искорки, разметавшего их в стороны. Он зарычал и всей массой тела навалился на стену. Та бесшумно подалась, вваливаясь в скрытую ото всех комнату где-то между баром, откуда Судья взял след, и подземными ходами, ведущими к портам.

— Где ты?! — закричал он, смахивая с лица налипшее крошево, отирая со лба пыль и мерцающих светлячков грубо разрубленной временной координаты. — Где ты, тварь?!

Ответом ему был яркий свет, вспыхнувший отовсюду, заливший всё помещение, отразившийся от десятков, сотен, тысяч зеркал.

Ричард зажмурился. Не помогло даже погружение в самые глубокие слои, безжалостный свет десятков солнц проникал и туда, высвечивая, выжигая самые потаённые и тёмные уголки души Судьи.

Он заморгал, привыкая к яркости освещения, а когда глаза настроились на изменившуюся картину перед ними, Рик в ужасе отшатнулся.

Зеркала…

Кругом одни зеркала. Большие и маленькие, круглые, прямоугольные, треугольные, квадратные. В рамах и без них, в изрисованных оправах и кованых медных обручах, с вытесненными на оковах стекла иероглифах и вензелей. Резные и строгие, цветные и прозрачные, большие и тонкие, скромные и напыщенные — все эти рамы поддерживали зеркала, дробящие, режущие, кромсающие отражение Ричарда на сотни, тысячи, миллионы осколков.

Он попятился назад, но за его спиной больше не было пролома. Там тоже стояли зеркала. Стояли и смотрели на Судью отражениями его холодных, нечеловечески ледяных глаз цвета хмурого осеннего неба с прожилками расплавленного серебра.

— Ты звал меня, Судья? — услышал он собственный голос, и все отражения улыбнулись кривыми ухмылками в ответ. — Я пришёл. Ты звал зверя, вот он я. Вот он я, смотрю на тебя твоими глазами. Знаешь, почему? Ты понимаешь, почему я смотрю на тебя из зеркал?

Ричард выронил своё оружие и потряс головой, стараясь заглушить звенящий в ней голос. Собственный голос, такой знакомый и непривычно ласковый, что хотелось выпрыгнуть из себя. Он зажал уши руками, но это не помогло. Голос продолжал звучать, ядовитой плетью прохаживаясь по сознанию Судьи.

— Посмотри мне в глаза, Судья! — отражения в зеркалах грозно воззрились на Ричарда, мечущегося по зеркальной комнате в тщетных попытках найти выход. — Посмотри в свои глаза, Судья! Знаешь, почему ты жив? Потому что у тебя нет души. Ты и есть зверь, истинное порождение мрака и немоты. Я смотрю на тебя сотнями глаз, десятками душ, миллионами отражений твоих касаний к ним. Эти зеркала — глаза тех, у кого я забрал их души. Именно потому ты смотришь в них, а не в мои глаза. Ты — отражение в стёклах, морось на линиях вероятности. Всего лишь образ на сетчатке, лицо в зрачках собеседника, ты существуешь до тех пор, пока на тебя смотрят. Как отражение, как призрак, как и я…

Ричард открыл рот и попытался закричать, чтобы перебить звенящий внутри голос, но из пересохшего горла вырвался только невнятный хрип. Он упал на колени, потом завалился на бок, начал кататься по полу комнаты, но заметил что и пол полностью сделан из зеркал, впаянных в покрытие.

— У тебя было всё, — продолжал безжалостный зверь голосом Судьи, насмешливо глядя на него его же глазами из отражений вокруг. — Ты был воином, — сказал зверь, и зеркала отразили Судью в старинных доспехах, держащим в руке короткий меч. — Ты был волшебником, — продолжал зверь, а немые холодные стёкла услужливо подставили картинку Рика в длинной мантии.

Судья не вслушивался. Он не знал, куда отвести взгляд, чтобы не наткнуться на себя же. В старинных одеждах и футуристических одеяниях, в комбинезоне космического десантника и рубахе ремесленника, в шелках вельможи и дырявой робе рудокопа…

Рик всюду видел себя, а голос Потребителя продолжал терзать его душу, пока Судья чувствовал, как внутри нарастает паника и безумие.

— У тебя было всё, — оглушительно пророкотал голос из зеркал. И те послушно показали Рику команду его бывшего корабля…

Джек Кацман, лежащий на опалённом столе в развороченном медотсеке корабля. Гай Травкин, на ощупь оперирующий брата. Елена, волочащая тяжёлую пушку по развороченной базе в орбитальном поясе. Кардинал Мэт Логан, молящийся посреди разрушений, устроенных Строителем Пути и полковником Романовым. Сам Марк, стоящий перед невообразимым чудовищем с длинными антрацитовыми щупальцами. Помятый тяжёлый скафандр с искином корабля… и Анна… такая упрямая, такая молчаливая и такая…

— Не… надо… — выдохнул Рик, чувствуя, как из носа течёт тонкая струйка липкой крови. — Хватит… хватит…

— У тебя была верность и преданность. Любовь и преданность. Что ты сделал с ними, Судья? Что ты сделал с той, кто отдал за тебя жизнь, душу, тело, себя? Что ты сотворил с собой? Куда опустился, в кого превратился? Ты предатель. Ты предал веру и любовь, веру в тебя и безоговорочную любовь к тебе.

Зеркала вспыхнули нестерпимым светом, выжигая в душе Судьи огромные дыры.

«Да нет её, души-то, — промелькнула предательская мысль в голове Рика. — Душа не может оставаться слепой и равнодушной, когда за неё дерётся такая команда».

— Тебя предали, Судья? — вкрадчиво осведомился незримый собеседник. — Растоптали твою веру и преданность?

Стёкла холодно блеснули забытыми образами незнакомых коридоров, лиц, событий…

Ричард с трудом узнал пару женщин, старую команду, предателя-старпома, переходы космической базы Акул…

— И ты решил предать в ответ?

Стёкла сменили картинку на сидящую в кабине крошечного фрегата Кардинала девушку с тёмными волосами.

— Этого не было, — с трудом проговорил Рик. — Я всё изменил, она не полетела… — прохрипел он из последних сил.

— Правда? — ласковым шёпотом осведомился зверь из зеркал. — Ты изменил? Именно ты? А где ты был бы, если бы не те, кто незримо вёл тебя вперёд, заставлял жить, а не выживать, чувствовать и верить, оставаться преданным и верным своей цели? Ты — предатель, Судья! Ты истинный зверь, позволивший сотворить из себя ледяную машину для смерти. Кто дал тебе право, Судья? Кто дал тебе право отбирать жизнь у тех, кого ты судишь? Ты — Судья, а не палач. А стал и тем, и другим. Ты позволил себе отказаться от дружбы и любви, ты зверь, а не я. И теперь я пришёл судить тебя, Ричард Морган, по твоим же законам.

Рик застонал…

— За то, что оставался палачом, когда должен был стать другом. За то, что позволил себе потерять единственную, кто действительно любил тебя. За то, что оставил своих друзей в этой реальности один на один с их одиночеством и покалеченными душами. За то, что перешагнул через преданность и верность. За то, что позволил убить себя, с радостью подчиняясь обстоятельствам. За то, что стал машиной среди людей. За то, что потерял всё, что имел. За всё это, Ричард Морган, я приговариваю тебя к вечной жизни и вечным поискам!

Слова хлестали невидимыми плетями, распарывая кожу, оголяя нервы, со свистом рассекая воздух, в который летели капли крови от ударов семихвостой плётки слов. Рик услышал собственный крик, от которого некоторые зеркала пошли трещинами, похрустывая совсем рядом.

— Никогда и нигде, — продолжал зверь голосом Судьи, глядя на него его же глазами, — ни в одной реальности и ни в одном воплощении, как бы ты ни старался, чтобы ни делал, как бы ни пытался, ты никогда не сможешь больше почувствовать, ощутить, разделить ни тепла, ни любви, ни дружбы, ни верности. За предательство самого себя я говорю тебе: ты виновен!

Десятки зеркал звонко треснули, устилая пол острыми осколками, из которых продолжало смотреть на Судью отражение его лица, кривящееся в злорадной ухмылке острыми рваными краями зеркальных осколков.

— Не-е-ет!! — закричал Рик, царапая ногтями лицо, пол, стены, рамы зеркал.

— Нет! — эхом отозвался кто-то рядом. — Нет!

Чьи-то сильные руки подняли Судью с пола, прислонили к стене, и зал тут же наполнился звоном бьющегося стекла и звонкими ударами металла о металл.

Рик стёр с глаз кровь и пот, всматриваясь в неожиданного спасителя, но увидел только, как некто высокий крушит зеркала его же мечом. И когда сталь разрубала железо оправ, в воздух летели искры, а комната наполнялась резкими звуками ударов металла о металл. Деревянные рамы с хрустом разваливались, осыпаясь щепками под ноги незнакомца, каменные оправы дробились и крошились. И повсюду, повсюду лежали острые осколки зеркал, из которых продолжал улыбаться Судье он сам.

Он нагнулся, поднял с пола большой острый осколок зеркала, всмотрелся сумасшедшими глазами в своё же отражение и занёс осколок для удара себе в шею, намереваясь распороть её от уха до уха, насколько хватит сил.

Кто-то яростно ударил его по руке, сломав, кажется, пару костей в запястье.

— Совсем охренел, капитан? — перед Ричардом возникло обветренное лицо загорелого мужчины немного старше его. Светлые волосы были всклокочены, карие глаза смотрели с яростью и злобой, и немного с презрительной жалостью и пренебрежением.

— Марк? Романов? — прошептал Рик, не веря своим глазам. — Откуда…

— От ебучего верблюда, — прошипел бывший полковник. — Во что ты превратился, Рик? — добавил он с непонятной болью в голосе. — Разве за таким капитаном шли на смерть ребята с «Астарты»? И эта дурочка, моя юная ученица, Анна. Разве она полюбила вот… это? — выплюнул он последнее слово. И вот тут Ричарду стало настолько противно от самого себя, что его начало тошнить. Он не знал, куда отвести взгляд, чтобы не наткнуться на собственное отражение или на режущий, вспарывающий его нутро взгляд Романова.

— Вставай, капитан, у нас тут, кажется, новый блядский Строитель завёлся, пока ты упивался своей самодостаточностью.

Рик послушно поднялся на ноги, словно курсант, поднятый по тревоге в учебном корпусе.

— Хватит жалеть себя и осторожничать, — бросил ему Романов, поудобней перехватывая эфес катаны. — Если ты не будешь рисковать, ты не будешь жить. Давай, я верю, что внутри твоего опущенного на дно пиздеца ещё осталась искра капитанского характера. Иначе я тащился сюда просто так…

Рик стиснул зубы и посмотрел в глаза Марку.

— Да очнись ты, придурок! — закричал Романов и от всей души врезал Моргану в челюсть кулаком. Судья опрокинулся назад, сминая остатки зеркал, распарывая свою потрёпанную одежду, от всей души прикладываясь к острым остовам зеркальных рам. Удар у Романова даже с левой руки был отменным. Рик почувствовал, как на правой скуле набухает синяк, а левая щека до кости распорота об осколки стёкол в рамах. Тёплая красная кровь мелкими каплями окропила одежду, впервые за всё время судейства испачкав её кровью хозяина.

Рик взревел раненым зверем и кинулся на бывшего полковника. Тот в последний момент перехватил руку Судьи, отбросив подальше его клинок, который всё ещё держал в правой руке, и прижал Рика к стене, глядя ему прямо в глаза. Щёки Романова раскраснелись от драки, он тяжело дышал, а со светлых волос осыпались под ноги блестящие звёздочки стекольного крошева.

Их взгляды встретились. Обиженный, уязвлённый и злой взгляд Ричарда и открытый, горящий взор Романова. Марк встряхнул Рика. Потом ещё и ещё раз. И продолжал трясти до тех пор, пока в мутных глазах бывшего капитана не прояснилось, и он не посмотрел на Марка осмысленно.

— А теперь, пожалуйста, — прошипел Романов, — возьми себя в руки, утри сопли, собери жалость к себе в кулак и покажи мне выход отсюда, чёрт бы тебя побрал!

Судья сосредоточился. Где-то в самой глубине его сознания всё ещё звучал его же голос, насмехающийся над его потерями, продолжавший перечислять его неудачи и безвозвратную смерть надежд.

Но Рик уже не слушал его. Он смотрел на Романова. Перепачканный, в изодранной одежде, утирающий с лица кровь из десятков порезов от осколков стёкол, разлетевшихся от удара мечом во все стороны, он стоял и ждал. Ждал, пока Рик, судья, найдёт выход, откроет дверь.

Марк положился на Ричарда, доверяя ему свою жизнь, поднявший с пола его клинок и готовый стоять насмерть до тех пор, пока Морган не отыщет выход из этого зеркального лабиринта.

«Пока ты жив, всё можно исправить», — шепнул внутри почти забытый голос Гая Травкина. Док, конечно, имел в виду тело, а не душу, но что-то же внутри Ричарда заставило его бывшего врага и несостоявшегося друга прийти за ним?

Значит, ещё не всё потеряно…

«Или только найдено, — подумал Рик, успокаиваясь. — Просто теперь искать и оставлять внутри что-либо буду я, не дожидаясь, пока все мои друзья передохнут от рук этой твари, кем бы она ни была. Я решаю, кого мне любить, за кого умирать и ради кого жить. Кого судить, а кого осуждать».

Оставшиеся зеркала пошли трещинами, взорвавшись миллионами осколков, накрывая собой и судью, и бывшего полковника. Рик лишь успел увидеть, как крупный кусок зеркала летит в лицо Романова. Не мешкая, Морган оттолкнул Марка в сторону, разворачиваясь спиной к бритвено острым граням чьей-то души…

Боли он не почувствовал. Слишком мало осталось живого внутри бывшего капитана, чтобы это нечто малое могло теперь болеть…

А Анны, напомнившей ему о том, где у него болевые рецепторы, уже не было рядом.

Теперь Ричард Морган остался действительно один на один с самим собой и своим покоем…

14.2 Раздвоение

— Ну, наконец-то мы можем поговорить… — сверкающая золотом фигура медленно откинулась назад, в снежно-белое сияние, и Рик невольно потянулся следом, поднимаясь с горизонтали невидимого пола — или падая вверх?

Ветер терзал яркие точки событий, как снежинки, перенося их внезапными резкими порывами вдаль, или приближая так, что можно было рассмотреть суть каждой точки, кванта бытия. Здесь не было того странного пространства, в котором оперировал Судья, и не было доступа к инфосфере — только то, что нёс разум в своих вместилищах памяти.

Вглядевшись в собеседника, тонущего в кипени пылающего времени, Морган с удивлением обнаружил, что смотрит на самого себя. То же лицо, тело… лишь глаза отливали золотом, да тихо потрескивала тонкая золотистая плёнка-излучение вокруг.

— Кто ты?… — сорвалось с губ Ричарда, прежде чем он понял, с кем говорит.

— Я — это ты, — поморщился двойник, — точнее, я — часть Маттершанца, для удобства принявшая твой облик. И мне нравится твоё второе имя, которое ты так не любишь.

— Бывший капитан… — Рик занял неустойчивое равновесие в поднявшейся пурге элементарных частиц времени, и по привычке махнул рукой, словно отбрасывая что-то. Мелькнула яркая зарница. — Что это за место, Ричмонд? Это не локус Судьи…

— Капитаны бывшими не бывают, Рик, — сын Времени легко улыбнулся, и собрал из тянущихся за порывом здешнего ветра снежинок-мгновений маленькую модель «Астарты». Этот похожий на архаичный болт силуэт Морган узнал бы даже во сне и под действием тяжёлых наркотиков, — А вот Судьи…

Он дунул на «Астарту», и она рассыпалась искорками.

— До сих пор твои способности зависели от меня, и мне было интересно посмотреть, куда заведёт тебя эта власть и эта сила, — Ричмонд покачал головой, вызвав настоящую метель вокруг. — Но я понял, что был излишне любопытен, а ты, Рик…

— Был излишне глуп и самоуверен, — Ричард сердито сжал зубы. Ему хотелось укусить самого себя за задницу, желательно — вырвав большой кус плоти, чтобы долго не забыть о причине укуса…

— Нет. Ты заигрался в новую, яркую и ослепительную игру, в бессмертие и всезнание, — золотое сияние, окружавшее Ричмонда, слегка угасло. — Я и сам поступил так же, признаться — сны так заманчивы, и так прельстивы… Потому мы сейчас и общаемся здесь.

Ричард тихонько потянулся к ставшим привычными способностям, и обнаружил вместо них зияющую пустоту — только комплекс самодиагностики работал, показывая какую-то нелепицу, да доступ к энергии и времени отзывался хоть как-то. Инфосфера, ППР и боевые модули молчали.

«Неужели действительно он — это Судья? А кто тогда я? Зачем я ему? А он — мне? — вопросы заполняли разум, утративший прежнюю стройность и логичность, взрывая огненные шары эмоций и вскрывая целые пласты памяти. — И что делать сейчас?»

Ричмонд внимательно смотрел на Рика, и по его взгляду было ясно, что он читал своего собрата по телу, как раскрытую книгу. Оставалось лишь надеяться, что эта книга не была дешёвым бульварным романом…

— Ты стал мной, я — тобой, и мы были Судьёй… Но кое-что поменялось. В мире, который достался нам, слишком мало любви. Она утекает прочь, как вода, как воздух, как время… И душа мира уходит вместе с ней. Ты тоже утратил часть себя, как и я, как и те, кого поглотил Венецианец. Только они потеряли всё, а мы — ещё можем восстановить потерю.

— Разве мы ещё не мертвы? — Рик вспомнил, как закрыл собой Романова от осколка зеркала, и похолодел. — Эти зеркала могут убить кого угодно…

— Судью убить нельзя. Можно убить палача.

— Надеюсь, что так и случилось. 

Глава 15. Романов и Судья

Я — пассажир, мне дорога дорога, я — космонавт, я — Курт, я — Воннегут,

Я лягу пьяным у порога, авось наутро подберут.

Сплин — Частушки

15.1. Романов и Судья. Снова сны

18 августа 2278 года

Капитан проснулся в холодном поту, и долго лежал, уставившись в потолок каюты, и медленно переползая взглядом с одной небольшой осветительной панели на другую. В полумраке, разгоняемом только тусклым свечением коммутатора и часов, он чувствовал, как бьётся его сердце, слышал его гулкие удары и медленно проворачивал внутри воспоминания, которых не было. Не могло быть.

Древний город, неуловимо напоминающий Лондон, как его изображали на первых фотографиях — только почище, и позеленее. Люди, суетящиеся в повседневных своих делах, улицы, заполненные народом и странными паровыми повозками, пыхтящими паром и дымом… Ричард во сне проходил по этим улицам, и иногда видел себя со стороны, в отражениях витрин и зеркал, которых там хватало… Белый плащ, странная шляпа, меч в ножнах… И холодное, застывшее выражение лица, которое пошло бы статуе, или скульптуре из чистого льда — но не человеку.

«А это и не человек, — подумалось капитану на миг, между воспоминаниями. — Человек не может не испытывать вообще никаких эмоций, это неправильно… Люди не могут не любить, не страдать, не искать новое — мы так устроены, чёрт возьми, получать плюху от Судьбы, утираться, и снова идти вперёд. А этот я… Или не я… Он застыл. Он не может идти. Судья, блин горелый… И этот его идиотский плащ…»

Слепая нищенка, выкрикивающая — ему? не ему? кому, чёрт возьми? — в лицо слова проклятия, про утраченную душу и какого-то Актёра. Занимающееся зарево чумных костров под звуки разъярённой толпы и разливающейся по городу смерти, неотвратимой и отвратительной… Священник рядом, чьи почти потухшие глаза смотрят таким знакомым взглядом, прямо в утраченную душу…

«Откуда там взяться Кардиналу, дьявол их раздери? И почему он так хреново выглядит, хотелось бы знать…»

Дальше — больше.

Таверна, которую штурмуют люди, медленно сходящие с ума от запаха палёной на кострах и разлагающейся от чумы человеческой плоти. Лицо человека, наполненного светом, который держит в руках огромный том, рассыпающий вокруг сияние, как щедрый сеятель разбрасывает семена в пустую почву — лишь бы одно из тысячи проросло, пустило корни…

Потом были зеркала. Тысячи, миллионы, бесконечность зеркал, глумливо отражающих всё, что угодно, но только не то, что по-настоящему нужно… И дикий, адский, нечеловеческий хохот того существа, не-живого, и не-мёртвого, что стояло за зеркалами, чью сущность они изливали на него, мечущегося среди отражений, сражающегося с пустым пространством, пронизанным тьмой и болью…

«Твою мать! — Ричард вздрогнул, приходя в себя. — После такого кошмара можно и паралитиком остаться… Нет, надо что-то делать, в последние дня сны идут потоком, и то, что удаётся запомнить и сбросить на стриммер… Я даже Анне и Гаю их показать не могу, слишком странно всё… Что делать?»

Последний сон, что он запомнил, начинался там же, среди зеркал, а вот лицо, запомнившееся капитану «Астарты» навсегда, не могло там появиться по определению — полковник Марк Александрович Романов ушёл из мира куда-то далеко, повинуясь воле Светлых, вскоре после победы над Строителем. Вряд ли он оказался так близко, что заглянул в сны капитана Моргана… Хотя, судя по тому, в какой проходной двор для личностей, походящих на Джека Кацмана, Анну, Логана и Гая, и незнакомых, но вполне реальных, превратились капитанские сновидения за последние дни и недели, полковник тоже мог сподобиться заглянуть «на огонёк».

Морган прикрыл глаза, и сосредоточился, припоминая последний эпизод.

Романов, кряхтя и обжигаясь об остатки зеркал, подхватил упавшего навзничь Рика, из спины которого торчал, покачиваясь и впитывая вытекающую толчками кровь, бритвенно-острый многогранный осколок.

— Капитан, твою мать… — полковник быстро сориентировался, и с натугой вытащил режущий пальцы кусок зеркала, стремящийся погрузиться в податливую плоть. — Мерзость какая!

Отброшенный осколок, обагрённый кровью, медленно шипел и растекался бурой лужицей, словно был не из стекла, а из обычного льда. Вокруг него волной расходились незаметные взгляду изменения, и разрушенные рамы зеркал распадались тонкой серебристой пылью, пластины, отражавшие водовороты цвета, сворачивались, как диковинные нежные цветы с заходом солнца, а свет, всполохами лившийся отовсюду, мигал, и бледнел.

Марк не видел этих перемен, стараясь остановить кровь, не желавшую никак сворачиваться. Ни одно из незатейливых ухищрений не помогало, слишком глубоко вошло лезвие-зеркало, и слишком много крупных сосудов находилось на его пути. Белый плащ под руками полковника дёргался и ёрзал, тоже пытаясь перекрыть поток льющейся крови. Романов на миг замер, и, отхватив кусок полы одеяния подвернувшейся под руку катаной, затолкал его в рану.

«Хрен с ней, со стерильностью — здесь бактерий нет, зуб даю. Даже два. Мне не жалко… Дотащить бы этого хрена моржового до «Ромашки», у них регенераторы и медики… Вон, Либерти, мать его, Линденхост там до сих пор валялся, нервные волокна и костную структуру восстанавливает… Только где она, Мантикора?»

Он взял на руки обвисшего Судью, и поблагодарил богов, что импровизированная повязка помогла — ткань плотно заткнула рану, и могла помочь дотянуть до регенератора… По бледному лицу Рика сложно было сказать, серьёзна ли кровопотеря, но Марк надеялся, по древнему русскому обычаю, что кривая вывезет.

Безумный мир вокруг стал чуть менее безумным — в хаосе отражений наметилась упорядоченность. Чуть левее и позади места, где стоял Марк, пошатываясь от тяжести Судьи, свет померк окончательно, сформировав странно изгибавшийся сам в себя проход, из которого веяло холодом и свежим ночным ветром Мантикоры.

«Сквозь тьму и… тьму» — промелькнуло в голове Романова, когда тот, хрустя осколками, ринулся в переход, на другом конце которого, сквозь призрачное сияние, мерцал огонёк лампады на прикроватном столике маленькой комнаты в таверне «Ржавый Гвоздь»… И сейчас это тёплое и беззащитное мерцание, представлявшееся таким родным и желанным, стало для Марка путеводным маяком и святым Граалем в одном лице. Там, за пеленой тьмы, была жизнь, ждала Ханна, и…

Спустя несколько минут верхний этаж «Ржавого Гвоздя» напоминал сюрреалистический вариант пожара в борделе, совмещённого с учениями мобильной пехоты. Капитан Реверс, которого разъярённый рёв Романова оторвал от… нескольких дам нетяжелого поведения и одной из официанток таверны, наскоро прикрыв срам какой-то тряпкой, в которой безошибочно опознавалась нижняя юбка, судорожно сжимал в одной руке комм, вызывая базовый корабль группы «Ромашка», а во второй — пулевой пистолет зловещего вида. Дамы, схватив одежду, с визгом убежали вниз, в комнаты обслуги, переполошив всех, кого только могли — над таверной, гулко хлопая крыльями, висело уже три местных дракона, время от времени со шлепком сбрасывавших порции навоза на крышу.

Ханна, погладив Марка по спутанным и покрытым коркой спёкшейся крови волосам, помогла уложить Судью, так и не пришедшего в сознание, на подходящий стол, и занялась ранами Романова. Телом Судьи занялся Док, вяло матерящийся спросонья.

— Не беспокойся, там царапины… — попробовал было воспротивиться Марк, но получил мягкую затрещину по затылку, и короткий поцелуй в губы, и умолк, предоставив мудрой женщине делать своё дело.

Ханна, орудуя стандартным полевым медкомплектом, промывала и зашивала раны и порезы, забыв об анестезии, но полковник только стоически шипел сквозь зубы, переговариваясь с Реверсом.

Бравый капитан уже достучался до «Ромашки», о чём с радостью и сообщил, скаля зубы:

— Полковник, эти раздолбаи сейчас высылают медицинский катер с орбиты. Пять-семь минут, и будут здесь.

— Почему не нуль-переходом? — удивился Марк, скривившись от болезненного укола в предплечье. — Так же быстрее.

— Я ж и говорю — раздолбаи они там все, — Реверс поправил сползающую юбку. — Разобрали генератор для профилактики, а собрать обратно поленились… Я б за такое выпорол, чесслово.

Свистящий посадочными двигателями катер завис над землёй на заднем дворе таверны, выбросив пандус, по которому сбежали одетые в белые балахоны медики. Гравиносилки скользнули за ними, повинуясь командам контроллера, и протестующе взвыли, когда на них взгромоздили Судью, над которым продолжал трудиться Док, давным-давно проснувшийся, и матерящийся по этому поводу через слово. Кровь ему удалось остановить, и зашить большую часть порванных в клочья сосудов — тоже. Но стандартные аптечки исчерпали запас лекарств, и без помощи извне пациент всё равно грозил склеить ласты… Медсканнер показывал почти нулевую активность мозга, и сильнейшее энергетическое истощение на фоне обширного заражения крови неорганической формой жизни.

Пока медики грузили тело в саркофаг-регенератор катера, экипаж «Александрийской Рулетки» и Марк с Ханной на скорую руку оделся, привёл себя в относительный порядок, и собрался возле катера, где их уже поджидал один из учёных «Ромашки». Долговязый всклокоченный тип в мятом комбинезоне, украшенном пятнами и потёками неизвестных жидкостей, долго мялся возле пандуса, о чём-то переговариваясь по комму. Потом, с недовольным видом спрятав коммуникатор, он подошёл поближе к собравшимся, и, морщась, проговорил:

— Э-э, меня зовут Пол, я должен вывезти вас на орбитальную базу нашей группы…

Реверс кашлянул и спросил:

— Пол, а можно ли остаться тут ещё ненадолго, пока у вас нуль-переход не наладят? У меня осталось в городе ещё несколько незаконченных дел…

«Ромашковец» отрицательно мотнул головой.

— Об этом не может быть и речи. Сейчас прибудет силовая группа за артефактом, а мы пока полетим на базу, где вашего… гостя починят, и все мы поразмыслим, как быть дальше, — Пол неожиданно сверкнул глазами, и сорвался на крик. — А я, надеюсь, смогу продолжить работу над своим экспериментом, с самой ответственной фазы которого меня выдернули сюда, в грязь и заставили участвовать в каком-то маскараде!

Романов подошёл к испуганно отстранившемуся учёному, и положил руку ему на плечо.

— Мы все здесь перенервничали, уважаемый мистер Пол, и на взводе, — от Марка пахло кровью, потом и полевыми лекарственными средствами, и он прекрасно понимал, какой эффект такой букет запахов оказывает на обоняние гражданских специалистов. — Успокойтесь… Мы на вашей стороне.

Пол кивнул, испуганно глядя Романову в глаза, и вяло махнул рукой в сторону катера.

Полковник улыбнулся, чувствуя, как при этом на его лице трескается засохшая кровь Судьи, и тихо скомандовал:

— Все в бот, занять места, приготовиться к старту. Следующая остановка — орбитальная клумба… Тьфу ты, база группы «Ромашка»!

15.2. Судья в реаниматоре, судья в реаниматоре…

18 августа 2278 года

Судья без движения висел в тревожно сокращающемся багрово-чёрном пространстве, раскинув руки, словно пытаясь обнять мир… которого не было. Волны накатывали, порождая болезненные приливы тошноты, двухцветный водоворот медленно и неравномерно вращался. Было гнусно. Болела душа, от которой, казалось, откусили большой кусок, и, почему-то, спина. Горевшие огнём нервы не давали уснуть, тошнота не давала сосредоточиться, а багровое с чёрным окружение подавляли и без того спутанное сознание.

Перед мысленным взглядом постоянно висела одна и та же картина, раз за разом повторяя закольцованную запись, на которой огромный флот методично уничтожал планету. В составе флота опытный взгляд различил бы несколько мобильных крепостей Пояса Защиты Земли, серебристые крейсера и эсминцы с символами двуглавой змеи, и ощетинившиеся изломанными чёрными плоскостями чудовищные дредноуты, изрыгавшие сгустки холодного огня вниз, в расцвечиваемую вспышками атмосферу. Планета горела, на её поверхности расплывались кольцевые валы плазменного пламени, возникали и пропадали грибообразные облака ядерных взрывов, сверкающие воронки подрывов антиматерии, выжженные области активации миниатюрных чёрных дыр, серебристые сети ЭМИ-бомб и гравитационных фугасов. Там, внизу, бушевал непрекращающийся танец смерти и всеобщего уничтожения, истинный Danse Macabre. Горы стирались в песок невообразимыми ветрами, насыщенными металлом и пылью, равнины вспучивались, словно гниющие шанкры, лопающиеся ярко-алой лавой, океаны вскипали и сразу же обрушивались в себя смертоносным дождём, исполненным ядом и гибелью для всего живого.

Боль гибнущего мира хлестала вовне, сливаясь с уколами от смертей разумных и неразумных живых существ, чьи души утекали вовне, словно горная река, напоённая таянием ледников весной… Судья не знал, прошлое это, будущее, или настоящее — но пытка, которой его подвергало осознание собственной несостоятельности и неспособности помочь тем, кто сейчас страдает там, в пламени и тьме аннигиляции, деструкции и ядерного апокалипсиса, не заканчивалась, и не могла закончиться никогда.

Он пытался соскользнуть в локус судей, погрузиться в спокойное холодное белое сияние… но и в этом Ричарду было отказано. Память, подёргиваясь в такт пульсациям окружающего пространства — «Чёрт возьми, где я? Кто мои вещи?» — тоже раз за разом проваливала запросы, выдавая клочки и кусочки совершенно ненужной информации, дробящейся на составные элементы, рассыпающиеся осколками туманных зеркал…

— Маттершанц… — в отчаянии прошептал Судья потрескавшимися губами. — То, что осталось во мне от тебя… Помоги…

Мир вокруг раскололся пополам, и осколки, приобретая полукруглую форму, расползлись в стороны, открывая застывшему взгляду Ричарда потоки тёплого струящегося света и границы тверди высоко за ним…

— В первый раз вижу, чтобы так реагировали на стандартный регенератор… — тихонько прошептал себе в усы седоватый медтехник за скособоченным пультом, поглядывая на запись ментоскопа, где переливались багрянец и тьма. — Эх, молодёжь-молодёжь, завязывать с наркотой надо…

Из переносного регенерационного бака в углу медотсека одобрительно хмыкнул Либерти, погруженный по грудь в ярко-жёлтый раствор, искрящийся пузырьками. Пилота уже порядочно достали все эти медицинские пытки, замаскированные под реабилитационные мероприятия, а слух у него всегда отличался редкостной остротой. Других развлечений, кроме как пялиться в голоэкран, подключённый к убогой развлекательной базе, да препираться с медтехниками, поблизости не наблюдалось, и Линденхост пользовался любым случаем, чтобы скоротать время до окончания восстановления нервов, структуры костей и костного мозга. Старший врач, он же — начальник отдела биологически и бионических исследований группы «Ромашка» уже давно плюнул на раненого пилота, и в отсек появлялся только удалённо, по сети, а техники выли чуть ли не в голос — хлёсткие и обидные шуточки истребителя попадали точно в цель, и раздражали неимоверно. Вот и сейчас…

— Петрович, старый ты хрен, — Либерти растянул губы в предвкушении, и вспомнил русские анекдоты и истории, которые в казармах травили беспробудно, особенно после самогона или виски-горлодёра, — может, это тебе со спиртом из регенератора завязать стоит? У тебя уже давно не стоит, а сейчас уже и глюки мерещиться начали… Смотри, придёт belochka, а то и sir Kondratii пожалует в гости — что ты им скажешь? «Это не я, он первый начал»?

— И твою же мать… биологическую, крысюк ты пробирочный, богом в душу трёпаный… — Петрович подскочил, задев сенсор стирания записи. На экране замер единственный кадр обстреливаемой флотом неизвестной планеты. — Истребитель неистреблённый, молчи уже! Мне и так уже начальство платит по двойной ставке, чтобы я тут с тобой лишние вахты просиживал, и ребятам мозги предохранял от твоего влияния…

— Ох, рассмешил… — закашлялся Линденхост, схватившись за поручни бака. — «Предохранял»… Петрович, ты только что сам признался, что ты — гондон. Вот это шутка!

Рику было не привыкать просыпаться или приходить в себя неизвестно где, с головной болью и тошнотой… В прошлой жизни, правда. В шкуре Судьи, точнее, в его белом плаще и с карающим мечом, бывшего капитана участь сия миловала — до поры, до времени. Сейчас, кажется, это время настало.

Внутри поскрипывало и похрипывало, дыхание, сердце и память отказывали — почему-то всё время перед глазами вставали бьющиеся зеркала и разорванная огнём ракет и орудий планета. И два лица — одно в вычурной маске, постоянно меняющей очертания и украшения, с холодными стекляшками глаз и какой-то склизкой по ощущениям прорези для рта, и второе — волевое, исполненное внутренней силы и воли, словно вырубленное из камня…

Рику-Судье хотелось сдохнуть. Именно сдохнуть, в крови и дерьме, так, чтобы было неповадно прочим поступать так, как поступал он, и… упиваться властью, своей силой и высочайшей миссией, доверенной ему теми, кто стоит много выше обычных людей. Он не понимал, откуда взялись такие мысли в его прежде холодном и предельно логичном рассудке, но подозревал, что виновен в нём тот, из сна, что носил маску…

А обладатель второго лица, виденного Судьёй в горячечном бреду, входил в медотсек. Распавшаяся на части многослойная перепонка медленно уползала в щели, попыхивая на визитёров сизоватым дымком многоцелевых медицинских нанитов, и Романов, скривившись, непроизвольно задержал дыхание. Не то, чтобы он боялся лишний раз вдохнуть нанороботов — его организм сейчас справился бы и с их боевыми отравляющими вариациями, но полковнику было почти физически неприятно чувствовать шевеление этих невидимых машин в себе. «Вот такая вот забавная фобия» — сказал однажды штатный психиатр десантного корпуса, незадолго до того, как совершил прогулку без скафандра в открытый космос. Кажется, он хотел поймать нескольких зелёных человечков, явившихся мозговеду после обильных возлияний в штабной кают-компании… Единственный полезный совет, что оставил доктор Марку, гласил: «Всё — тлен, но далеко не всё — член. Мир гораздо приятнее, чем вы думаете». Романов взглянул в поблёскивающий металлом бок раскрытого автохирурга, и его передёрнуло ещё сильнее — раны от зеркал болели и чесались, несмотря на тройную дозу иммунола и регенера…

Пока Марк перемигивался со своим отражением, следом за ним лёгким быстрым шагом в отсек вошла Ханна, улыбавшаяся на ходу чему-то своему в глубине своих мыслей. Петрович привстал, и, криво отмахнув левой рукой слабое подобие салюта, быстро затараторил, обращаясь к полковнику:

— Ваше высокобла… Кхм, сэр! За время вашего отсутствия на вахте происшествий не было, оба больных в сознании, нареканий на условия службы нет, докладывал старший техник биологического сектора Петрович, старший лейтенант десанта… — тут распушённые усы медтехника грустно обвисли, — в отставке.

— Вольно… — Романов с трудом удержался, чтобы не вздёрнуть брови в удивлении — этот человек действительно напоминал одного его бывшего сослуживца… Но это осталось где-то там, в прошлой жизни, да и звали того капитана, кажется, не Петрович, а Иванович… — Что с пострадавшими? Когда встанут в строй?

— Засранец-истребитель будет бегать и прыгать через десяток часов, — медтехник ожёг взглядом пристальных стального цвета глаз притихшего Либерти, и расправил пальцем усы. — А вот с рыцарем в белом плаще пока не ясно, у него большие проблемы с памятью и не только. Такое впечатление, что он просто не хочет жить…

— Что это? — Ханна, молча стоявшая рядом с Марком, едва не касаясь его руки, указала на подрагивавшую картинку рядом с Петровичем. — Какая знакомая планета…

— Это из ментоскопирования вашего «Судьи», — Петрович хмыкнул. — Насколько представлялось возможным при таких масштабных разрушениях, искин по очертаниям материков и горных цепей опознал в этом шарике Эклектику. Вероятность 67 %, но это максимум, что можно выжать…

— Э-эклектика? — Шойц сдвинула брови, поджав губы и напряжённо вглядываясь в изображение, и непроизвольно крепко сжала ладонь Романова. — Н-но как? Кто?

— П-пока никто… — прохрипел приподнявшийся на локте Рик, вглядываясь запавшими глазами в Ханну и Марка. — Анна? Майор Штафф? Что ты…

— Какой, нахрен, майор? — опешил Романов. — Эй, друг, ты что-то путаешь, это Ханна Шойц, судья-экзекутор Шестого отряда сил самообороны Эклектики…

Рик, не слушая его, пытался встать, скребя пальцами по гладким бокам раскрытого регенератора:

— Анна… Это ты, Анна… Посмотри на меня! Ты здесь, Аннушка — он с грохотом сверзился вниз, на стерильный белый пластик пола, но не обратил внимания на своё падение, продолжая ползти к Ханне. Она замерла со странной смесью отвращения и заинтересованности на лице, словно наблюдая инопланетное насекомое. Марк непроизвольно шагнул вперёд, прикрывая свою женщину собой…

15.3. Ученый гений (Либерти и наука)

19 августа 2278 года

Пирату было скучно. По истечении обещанного техником Петровичем срока его безжалостно выпендюрили из регенерационного бака, смачно плюнув напоследок оранжевой жидкостью в лицо. Пират Линденхост грязно выругался, заметив довольный оскал Петровича, который, и это Либерти знал точно, приложил к обидному действию руку. Порадовавшись, что Петрович лично не отвесил ему пинок под только что собранный нанороботами зад, грозный истребитель врагов властей сунул руки в перепачканную робу пижамного вида, которую ему выдали от щедрости душевной на выходе из бака, и поковылял прочь.

На самом деле, хотя Линденхост бы никогда не признался в этом, ему было страшно любопытно поговорить с этими странными людьми, свалившимися на его голову, в чём Пират уже не сомневался ни секунды, когда на борту исследовательского судна ромашковцев прибавилось состава.

Проходя скучными на вид коридорами куда-то в сторону своей каюты, выделенной ему, по словам того же Петровича, едва ли не в сортире судна, Либерти грустно думал о своей нелёгкой доле.

«Был я истребителем, стану я пиратом, был бы потребителем, стал бы виноградом, — трам-пам-пам… — мысленно напевал он несложные стишки собственного сочинения. — Если власти мне прикажут, стану бить врагов ракетой, если выплаты зажулят, на борту ракеты нету, трам-пам-пам, трам-пам-пам».

Насвистывая простенькую мелодию кабацких частушек, Либерти дошёл до узла слияния коридоров и остановился. Мимо него, распушив усы и дико вращая жёлтыми глазами, пронёсся огромный красно-оранжевый котище, мяукая на бегу. И Пират мог бы поклясться, что в мявках этих он слышал отборный портовый мат.

Следом за «тикающим до хаты» котом вприпрыжку нёсся невысокий белобрысый мужчина, походивший на ужаленную в жопу обезьянку. Множество косичек и хвостиков из волос подпрыгивали на голове преследователя, воинственно подскакивая вверх при каждом прыжке.

— Кетчуп, стоя-я-ять! — ультразвуком верещал блондин, лихо уворачиваясь от внезапно выпрыгивающих на встречу переборок судна. — Стоять, мохнатая ты жопа волосатой коровы! Ты посмел сожрать мой завтрак, я принесу тебя в жертву богам гастрономии, кусок ты блохастого настила в клозете!

— Мрья-у-у-у! — не сдавался кот, лихо пробежав по стене над головой преследователя и исчезая в обратном направлении коридоров.

— Однако, — только и смог вымолвить Пират, когда белобрысая пародия на человека со всего маху врезалась в только что отрегенерированное тело истребителя. — Мужчина, сначала стоит познакомиться, после можно даже поужинать, если не за мой счёт, а уж интим потом, — прокашлявшись после удара в душу и отлепив от себя блондина, выдал на одном дыхании Либерти.

— Ты, чо, больной? — с долей сомнения и жалости вымолвил блондин, отпихивая Либерти подальше.

— Уже нет, — радостно оскалился Пират. — Справку показать?

— О наличии венерических заболеваний или их отсутствии? Тебе, кажется, доисторический сифилис в голову ударил…

— Шут! — раздался суровый голос из комма блондина на запястье, — заканчивай с котодерством, у нас тут совещание.

— Да, мой генерал, — ударил пятками ботинок друг о друга Шут, отвечая на вызов. — Мне жаль, королева, но есть вещи сильней, — бросил он офигевшему Пирату, и удрал прочь, оставив того в задумчивости.

Либерти узнал голос, доносившийся из комма, поставленного на громкую связь, видимо, именно по причине постоянной кошачьей войны, непримиримой тенью отпечатавшейся на обиженной морде кота, выглядывавшего из-за ближайшего поворота.

— Это что за псих с девичьей причёской? — обратился Либерти к Кетчупу, трущемуся о его ноги, как ни в чём не бывало.

— Мрьяу, — философски выдал кот, устремив взгляд в пространство.

— Пойдём со мной? — предложил Либерт, — а то мало ли, сколько тут этих… — он запнулся, вспомнив голос из динамика, — козожуев ваших, — хмуро закончил он.

— Пресвятые панталоны и пророк их, вакуумный памперс, — выдохнул Пират, войдя в неприметную дверку, за которой ожидал увидеть корабельный сортир. — Что это за адская пагода?

Кетчуп, всю дорогу с видом бывалого члена экипажа указывающий путь вперёд, поджал хвост и нерешительно мяукнул, всем своим видом намекая на немедленную эвакуацию подальше от этой самой адской пагоды.

Либерт окинул взглядом пространство. Повсюду, куда только можно было взглянуть, стояли колбы, коробочки, резервуары, ёмкости, прозрачные контейнеры и прочая исследовательская утварь, заполненная самыми невообразимыми образцами.

Пират осторожно, стараясь не дышать и не шуметь лишний раз, приблизился к плавающим в желтоватом сиропе красным семейным трусам, задорно чавкающим внутри бака.

— Это опытный образец самовыжимающегося белья, — раздался позади него грустный гнусавый голос. В помещение вошёл высокий, худой, словно выходец с орбитальной станции, мужчина с длинными волосами мышиного цвета, понуро свисающими до плеч редкими сосульками. Большие, наполненные тоской и скорбью, серые глаза смотрели на Пирата со смесью надежды и разочарования, будто Либерти только что попытался примерить красный предмет одежды, а тот отжал ему что-то весьма важное.

Линденхост перевёл взгляд на неслышно вошедшего учёного.

— Здесь комната для опытных образцов, которые до конца не списали с исследований, но и не довели до ума. Вот этот образец, — учёный ткнул узловатым пальцем с обломанным ногтем в бак с жующими трусами, — действительно мог бы сделать революцию в моде и технике. Нанотехнологии, столько лет работы, первый полуразумный предмет одежды, способный испарять влагу, выжимать жидкости и саморазвиваться в процессе жизнедеятельности…

— Ты хочешь сказать, — офигевшим голосом осведомился Пират, — что ты изобрёл разумные труселя, которые мне яйца будут выжимать после неконтролируемых поллюций во сне? А если чего нужное сожмут? Или им вдруг покажется, что они полностью разумны? Они мне тогда откусят причиндалы, похихикают и убегут отжимать лишнюю кровь в вентиляцию? О, да, друг мой, ты воистину изобрёл охрененно нужную вещь для космонавта!

Учёный тяжело вздохнул.

— Это же только образец, — тихо сказал он, с нежностью поглядывая на красные трусы, сыто рыгающие в баке. — Вот здесь, — он развернулся и ткнул пальцем в сторону, — ещё есть и другие опытные образцы.

— Очевидно, это должны быть ручка-хуедрочка, платок-вырвинос и массажёр для пупка, — язвительно осведомился Либерти.

— Нет, вовсе нет, — глаза учёного вспыхнули каким-то странным огоньком, который бывает только у совершенных психов.

«Точно пришмякнутый», — авторитетно подумал Линденхост. А уж в психах он разбирался лучше всех. Припомнив одного своего знакомого по учебному корпусу, который носил гордое прозвище Цезарь, и отличался удивительной способностью спать, есть и работать даже под обстрелом, а так же свою маму и две бывших жены, Линденхост ещё больше убедился в том, что являет собой просто образец специалиста по психическим заболеваниям у человека.

— Капсулы для упаковки отходов внутри тела, — начал перечислять худой учёный, переходя от ёмкости к ёмкости, — отходы выходят в одноразовых пакетах, очень гигиенично, между прочим. Бумага самоочищающаяся, туалетная, не требует подзарядки и кормления. А вот здесь у нас образец разумного бронекостюма с утеплителем… питается эвкалиптом, правда, а он нынче дорог. Так и не смогли перевести на обычное кормление отходами и ядерным топливом…

— Ты все свои игрушки научил жевать? — с какой-то долей ужаса в голосе спросил Пират, поглядывая, куда там запропастился его мохнатый спутник, и не сожрут ли его очередные панталоны учёного. Кетчупа видно не было, из чего Либерти сделал вывод, что его банально кинули на произвол судьбы.

— О, нет-нет! — засветился палкообразный представитель разума. — Только тех, кто в питательных растворах.

Он скользнул вглубь помещения и возбуждённо указал на ряды контейнеров и стеллажей, на которых располагались другие образцы неуёмного учёного разума, рождающего, как подумалось Пирату, исключительно ущербных и обездоленных чудовищ.

— Вот, моя дипломная работа, в память о бытности Кардиналом, — с изрядной гордостью произнёс длиннолицый, тыкая рукой в крошечный томик с религиозной символикой. — Молитвослов универсальный, знает даже диалекты и обращения далёких колоний, где остались коренные жители планет. Только он всё речитативом читает, под убойную музыку, — скис учёный, опустив взгляд.

— Ну, ничего-ничего, — похлопал его по плечу Пират, — зато дипломная же работа…

— Да, только я диплом за неё так и не получил, — вздохнул учёный. — А вот это у нас, — он подпрыгнул к большому ящику и запустил в него руку, — женское бельё с массирующими нанороботами, очень перспективная разработка, — он потряс перед лицом Либерти пучком шевелящихся и пищащих тряпок грязно-бурого цвета.

— А с этими что не так? Щекочутся? — участливо осведомился его собеседник, втянувшись в экскурсию по хранилищу.

— Цвет только такой, — уныло обронил учёный, забрасывая опытный образец обратно. — Нанороботы провели внутренний референдум и выбрали этот цвет своим национальным колором. Зато у нас тут ещё хранятся…

Следующие два часа Линденхост слушал о тренированных сползаться в одно и тоже место носках-близнецах на основе одноклеточного синтеза и образцов плаценты однояйцевых детей, о чешуекрылых перчатках, которые возвращаются к хозяину и погибают без своей пары, но которые изрядно любят свежее мясо. В списке были пупырчатые поплавки для рыбалки с подсветкой и навигатором, гидроботинки с гидрошнурками и встроенной этой самой гидрой для безопасности ног, армейская посуда с командирским басом и отборными матюками за недоеденную порцию, метла с анатомической щетиной для массажа дорожек перед домом, губка для одежды, которая нежно вылизывала каждый сантиметр ткани, оргазмируя в процессе чистки.

Но гвоздём программы Линденхост по праву счёл три изобретения: кашемировые чехлы для хранения тяжёлой десантной брони, противомоскитное средство для диких рогатых крылотрахов и неизменный, совершенно необходимый каждому разумному человеку перцовый баллончик с веселящим газом, который имел в составе наркотический элемент, вызывающий немедленное и необратимое привыкание.

Баллончик, кстати, как отметил про себя воспитанный Пират, попёрдывал и кряхтел, вспучивая полированные бока, да и походил на старинный акваланг средних размеров…

— Скажи мне правду, брат мой, — задушевно обратился к учёному Либерти, украдкой утирая с глаз слёзы смеха, — вы реально занимаетесь всей этой овцечёской, язви меня в душу?

Худощавый учёный недовольно поджал губы, одарил Линденхоста презрительным взглядом и молча вышел прочь, оставив собеседника среди жующих, храпящих, чмокающих и пердящих образцов современного учёного гения.

— Мрьяу? — раздался внизу робкий вопросительный мявк кота. Либерти нагнулся и подхватил на руки животное, почёсывая его за ушком.

— Пошли отсюда, пока нам с тобой тоже в зад каких разработок не напихали, — сказал он коту, унося его подальше от хранилища. — А то будем мы с тобой потом сползаться, как носки, в корзину для санобработки, хрюкать от перца и жевать собственные гениталии.

Кот согласно уркнул, потершись мохнатой мордой о щёку Пирата.

15.4. Романов в спортзале. Соревнования на тупость

19 августа 2278 года

— Утро доброе, господин хороший! Погода сегодня солнечная, температура вакуума за бортом повышенная, влажности воздуха не наблюдается из-за отсутствия там воздуха! — бортовой искин «Ромашки» был особенно болтлив именно по утрам, когда, согласно давно и прочно устоявшейся традиции, будил экипаж и исследователей, а также гостей и случайных попутчиков. Пока что он ещё ни разу не повторился в своих плоских шуточках, чем раздражал Марка всё сильнее и сильнее. — При прогулке за пределы корабля рекомендую надевать прорезиненный скафандр на случай выпадения метеоритных дождей. В третьем секторе околопланетарного пространства проводятся испытания квазиживых добывающих роботов нового поколения, просим воздержаться от посещения этого участка пространства на судах любого типа — возможна ваша спонтанная переработка на полезные ископаемые и отходы…

— Тьфу ты, пакость электронная… — буркнул Романов, убирая руку, которой он по привычке закрывал глаза сразу после пробуждения, чтобы не слепил свет потолочных ламп казармы десантного училища… Казарма давным-давно канула в Лету, а привычка осталась. — Сгинь, проклятый. И не выбалтывай секретные сведения кому ни попадя, находка ты моя для шпиона…

Искин бестолково хихикнул, и парировал:

— Какие же они секретные? Эта разработка ведётся по официальному гранту Академии прикладного знания и Университета Восточного Пика Кунь-Цзы, а также — на деньги трёх или четырёх разведывательных служб, таких как СГБ, Потаённый Покой Внутренних Справ Поднебесной Империи, Кха`Тисс-Рра раута, и ещё кого-то, запамятовал… Пардон, сейчас уточню…

— Задолбал. — Марк понял, что окончательно проснулся, и уже не уснёт… — Скажи, негодник ты эдакий, спортзал у вас есть?

— Пятая палуба, налево от главного лифта, спортзал оборудован гравитационным контуром и совмещён с бассейном, стрелковым тиром, десантным модулятором и кабинетом пассивной секс-терапии, — искин заржал. — Заведующий — доктор Гельман, сейчас в отпуске на Мантикоре. Вы занесены в список пользователей, добро пожаловать! Только мыло в душевой не роняйте…

Марк рассмеялся, и, открыв глаза, покинул койку. Ханна ушла к себе ещё ночью, благо поселили их рядом, а судья ещё не привыкла просыпаться рядом с ним. Романов умылся, принял ультразвуковой душ, и, благостно насвистывая мелодию из старого фильма, направился в спортзал.

  Не кочегары мы, не плотники,
  Но сожалений горьких нет,
  Ведь мы десантники-пустотники —
  Горяч наш плазменный привет!

Тело просило нагрузки, а мозг умолял о каких-нибудь срочных действиях — вот они сейчас их и получат… В модуляторе, или на гравистенде, или в объятиях тренажёров — неважно.

Первое, что бросилось ему в глаза, когда он вошёл в обширное, но слегка обшарпанное помещение спортзала, пропахшее потом и разделённое на разноразмерные сектора яркими бело-синими полосами с эмиттерами силового поля — это глухо звякающая и жужжащая приводами махина многозадачного тренажёра, мигающая указателями и предупреждающими надписями. В десантном училище на подобных громадинах курсантов обкатывали «на дымок», выдавая искусственным противомышцам запредельные коэффициенты усиления, так, что даже шевеление пальцем требовало недюжинных сил и воли. Такие тренажёры могли сымитировать силу тяжести, превышающую земную в десятки раз — правда, после двадцати «же», если находился настолько тупой старший офицер, что включал этот режим, внутренности «железной жопы» приходилось отмывать от физиологических жидкостей неудачливого курсанта, а иногда — и от самого курсанта…

Сейчас агрегат сиял жёлтой надписью «Занято. 10 G», и клацал гидравликой, показывая на голограмме силуэт приседающего человека.

Романов хмыкнул, вспомнив молодость, и направился к десантному модулятору, пять капсул которого приветливо скалились разверстыми пастями-ложементами. Фантомная реальность, имитирующая сражение, вместе с полноценным мышечным ответом должна была помочь стимулировать и мозг, и тело в равных пропорциях…

Смятый плащ, когда-то белый, а теперь — серовато-бежевый, сиротливо лежащий у стойки для одежды, Марка не насторожил.

Он выбрал одиночный режим, среднюю сложность, и полный ответ усилителей. Теоретически, повреждения, нанесённые его аватаре внутри виртуального полигона, при таких настройках могли обернуться синяками, ушибами и ссадинами, а при особо неудачном раскладе — и переломами. Практически же такого никогда не случалось на памяти полковника, и он с радостью окунулся в имитацию осады Лендсдейла. «Сторона — Протекторат, положение в командной цепочке — десантник до капрала включительно, роль — разведка и огневая поддержка, вооружение — стандартное, длительность имитации — до прерывания по команде. Вроде бы всё, — думал Марк, настраивая систему. — Ну и что, что разведподразделения выбили почти в самом начале операции, когда узкоглазые посыпались с небес, как тараканы. Я-то выживу… Интересно было бы переломить ход операции, да жаль, машина не позволит…»

Одиночные капсулы и боты с десантом Поднебесной сыпались сверху так плотно, что некоторые сталкивались и взрывались при маневрировании. Орбитальные платформы ПДО подавили ещё час назад, наземные комплексы захлёбывались от обилия целей, и взрывались от прямых попаданий с орбиты. Город, который спешно оставляли последние жители, то и дело сотрясался от взрывов падающих бомб и вспышек излучения, высотные здания рушились одно за другим… Марк активировал маскировку, и занял позицию на крыше небольшого складского комплекса возле окраины Дейла, послав подальше орущие по комм-каналу голоса своих виртуальных командиров. Тактическая задача, поставленная ему, была не просто невыполнимой, но ещё и совершенно головотяпской — защищать опустевшие помещения военной базы, по территории которой не отбомбились только из-за извечного раздолбайства наводчиков-китайцев, и геройски подохнуть вместе со всем взводом в планы Романова не входило. Здесь же, с хорошим сектором обстрела и относительно большим пространством для манёвра, он мог изрядно проредить ряды наступающих. «Если удастся разменять себя на узкожопых один к ста, задача-минимум выполнена. Задача-максимум — вывести это соотношение на уровень один к тысяче. Сверхцель — победить весь корпус маршала Ли, — Марк усмехнулся своим мыслям. — Но это, к сожалению, фантастика…»

Первую волну он пережил, ссадив в полёте порядка полусотни капсул и два десантных бота. Длинноствольный плазменный излучатель и миниракетомет с гиперзвуковыми ракетами прекрасно справлялись, дырявя тонкий металл на расстояниях до десяти километров… Потом стало припекать — на очаг активной обороны обратило внимание командование противника, и в небесах коротко засвистели крыльями атмосферные истребители. Здания складов запылали почти сразу, вышка связи обвалилась после того, как подбитый атмосферник врезался в неё, кувыркаясь, а недалеко разворачивались, рыча моторами, набитые доверху солдатами гусеничные броневики, выезжавшие по пандусам десантного транспорта…

«Всё, финита, — Марк всадил остававшиеся ракеты в борт транспорта, дождался, пока отзвучат взрывы, и, на ходу скручивая ствол плазменнику, рванул ко входу в подземные туннели, ведущие к центру города. Канализация, коммуникации, сервомеханизмы, которые так легко перепрограммировать… — Ещё полчасика, и меня всё равно размажут…»

Далеко позади глухо бахнул взрыв, и Романов улыбнулся. Подарочек судьбы в виде пары гравигранат на растяжке, достался его преследователям, когда сам полковник уже чапал по сухим и пыльным туннелям к центральному отстойнику. Сюрпризов он больше не ждал, и позволил себе немного расслабиться…

Когда на очередном перекрёстке высоких коридоров на него сверху свалился рослый солдат в рыже-зелёном силовом скафандре, с золотой звездой Поднебесной на нагруднике, Марк слегка опешил. Но бой есть бой, и, увернувшись от удара массивных ботфорт, Романов, шипя от боли в мышцах, отбросил противника к стене. Тот впечатался забралом в пенобетон, и сполз вниз, чем и воспользовался полковник. Не торопясь, он достал вибронож из ножен, и включил его. Что-то подсказывало ему — эта встреча далеко не случайна, и может выйти боком. Прислушавшись к бормотанию комм-канала и включив переводчик, Марк предложил солдату почётную сдачу в плен и сохранение уважения.

Его ошеломлённый противник встал, и, отстегнув шлем, стащил его с головы. На Романова смотрел слегка поцарапанный Судья. «Ричард, мать его, Морган…»

— Предлагаю честный поединок, полковник. Победивший в нём получает Ханну… То есть, Анну… — глаза Рика нехорошо светились странным тусклым отсветом — то ли от местного говённого панельного освещения, то ли… — Проигравший уходит. Как вам такой вариант?

— Ты сдурел, Морган, — Романов отстегнул крепления собственного лёгкого бронешлема, и бросил его на пол. — Судья ты, или нет, но ты определённо сбрендил… Нет, я очень рад, что ты перестал быть тем отмороженным чурбаном, которого я встретил не так давно…. Но, блядь, ты переходишь все грани и границы.

— Это честно. Без ущерба для тел. Я не предлагаю соревноваться на дальность броска, скорость бега, или поднятие тяжестей… — Рик тяжело дышал, и над его бровями выступила испарина, — Всё предельно просто и правильно.

Марк ощутил внутри поднимающуюся вверх волну ярости и раздражение.

— Ты мне ещё поединок на палочках для еды предложи, китаец хренов… Пойми, наконец, соревнованиями в тупости женщину не завоюешь! Тем паче, если она уже сделала свой выбор, — полковник отбросил в сторону нож, и расстегнул перчатки. — Я не знаю на что ты, Ричард, мать твою, рассчитываешь, но Ханна — это не твоя Анна. Она — другой человек, и мы с ней…

Судья неожиданно бросился вперёд, размахиваясь бронированным кулаком по траектории, опасно пересекающейся с головой полковника.

С трудом блокировав наплечным щитком удар, Марк коротко подсёк ноги Рика, и, бережно уронив его на пол, завернул выбитую из сустава правую руку Судьи за спину.

— Да, больно, я знаю… — проговорил он, выдыхая воздух сквозь зубы. Искусственные мышцы их костюмов скрипели от натуги. — Рик, мать твою за ногу, включи мозги и выключи, нахрен, Судью. Я очень рад, что ты сейчас способен на чувства, пусть даже это чувство — ярость. Но она, за которую ты так рыцарски сражаешься сейчас… Да не дёргайся ты, больнее будет… Она — не Анна. Это другой мир, и другие люди…

— Кто… Ты… Такой, чтобы… Судить? — прохрипел полузадушенный Морган из-под Марка, придавливавшего его к полу, — Я… предложил… поединок…

— Я не судья. Я — твоя совесть… — Романов внутренне сплюнул, и пожалел, что не прослушал в своё время курс психологии или карательной психиатрии, — Тут не поединком всё решается, понимаешь? Хотя, на кой сдались мне эти галеры, вот скажи, а?…

— Да пошёл… ты… — Рик дёрнулся ещё раз, и обмяк.

— Только после вас! — Марк грустно улыбнулся, и активировал выход из виртуальной реальности.

«Болезнь надо лечить сразу, не допуская её развития до летального исхода. Но что делать, если излечение болезни почти наверняка убьёт пациента? Лечить? Не лечить? Оставить всё, как есть?» — Романов сам не знал ответа на эти вопросы, всплывавшие в сознании, пока машина выводила его из режима. Он надеялся, что Рик не наломает дров…

Глава 16. Решка. Марсианские Хроники

Cross the line

Redefine

Lose your mind

Come crawl inside

Hey, hey

What've you got?

Doesn't matter to me 'cause I don't want them

I'm not the only one

30 Seconds to Mars — 93 Million Miles[6]

16.1. Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе…

24 августа 2278 года

Канцлер Ле Рой перебирал донесения секретных служб, и тихо кривил тонкие бледные губы, словно от несильной, но пронзительной зубной боли — из тех болей, что не отступают даже после приёма лекарств, и продолжают вгрызаться в тело, обжигая нервы… За какую-то неделю Марс, последние десятилетия считавшийся провинциальной глубинкой, и живший спокойной размеренной жизнью, казалось, взорвался. События сорвались с привязи, и понеслись вдаль прихрамывающим галопом.

Теракты, неизвестные корабли, вываливающиеся из пространства, космический бой на орбите, разрушение объектов инфраструктуры, взрывы в Цитадели и Лабиринте, нападение на кузницу новых проектов на Эклектике…

«И эта ужасная кровавая резня в Парламенте… — продолжил логический ряд Ле Рой, теребя кружевные манжеты камзола. По понятным причинам в ряду донесений не было и упоминания об этом событии, канцлера до сих пор не отпускали воспоминания… — Кто мог устроить такое?»

Наиболее тревожным моментом казался тот факт, что череда происшествий нарастала со времени, когда все причастные к тайне Третьей Силы получили уведомление о готовящемся пришествии в мир нового посла Той Стороны, а никому не известный бригадир «землероек» Макс Телль отправился в Лабиринт…

Ле Рой беззвучно выругался на французском. Либо фракции Той Стороны не так уж и монолитны, как описывали появлявшиеся ранее гости оттуда, либо… в игру вступила ещё одна, доселе себя не проявлявшая, сила. Введение в уравнение ещё одного неизвестного грозило разрушить сложившуюся систему на корню, потому канцлер предпочитал об этом не думать — до поры. Но идею он запомнил, и тщательно зафиксировал для последующего рассмотрения.

Протекторат в лице доверенного Секретаря прислал сообщение с соболезнованиями, включавшее в качестве довеска уведомление о необходимости досрочной уплаты банковского сбора, налогов за т